Тайны инквизиции. Средневековые процессы о ведьмах и колдовстве

Heinrich Kramer, Jacob Sprenger

MALLEUS MALEFICARUM

Rafael Sabatini

TORQUEMADA AND THE SPANISH INQUISITION

A History

«Молот ведьм» печатается по изданию:

Крамер Г., Шпренгер Я. Молот ведьм. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2022. 384 с.

Перевод с латинского Николая Цветкова («Молот ведьм»)

Перевод с английского Оксаны Постниковой («Торквемада и испанская инквизиция»)

© Постникова О. Г., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2023 КоЛибри®

Генрих Крамер, Якоб Шпренгер

Молот ведьм

Часть I

О трех силах, составляющих колдовство, а именно: о дьяволе, о колдуне и о Божьем попущении

Первый вопрос. Существует ли колдовство?

Является ли утверждение о существовании ведьм настолько католически правоверным, что упорное отрицание его должно считаться определенно еретичным?

1. Доказывают, что подобное утверждение не является католически правоверным. Канон «Episcopi»[1] говорит: «Кто верит в возможность изменения какого-либо существа в лучшее или худшее состояние или превращения его в другой вид или в возможность придания ему другого облика без вмешательства Создателя, тот хуже язычников и неверующих». Если же говорят, что подобные превращения производятся ведьмами, то это не может быть католически правоверным и представляется еретичным.

2. Далее. На земле не существует колдовских действий. Доказательство: «Если бы таковые существовали, то это было бы делом рук дьявола. Утверждать же, что бесы могут производить телесные превращения или им препятствовать, не является правоверным, так как в таком случае они могли бы разрушить весь мир».

3. Далее. Всякое изменение тела, будь то болезнь или здоровье, сводится к перемещению веществ в пространстве. Это явствует из «Физики»[2]. Сюда относится прежде всего движение светил небесных, но демоны не могут произвести этого движения (см. Послание Дионисия к Поликарпу), так как это доступно только Богу. Отсюда ясно, что демоны не могут произвести никакого, по крайней мере фактического, телесного изменения и что в силу этого подобные превращения должны быть приписаны какой-либо тайной причине.

4. Далее. Как дело Божье, так и власть Бога значительнее, чем дело и власть дьявола. Если бы на свете существовало колдовство, то это было бы делом рук дьявола в борьбе против власти Бога. Как неправильно думать, что предположенная власть дьявола воздействует на творения Бога, так и невозможно верить, что творения и дела Бога могут быть изменены руками дьявола, как в отношении людей, так и животных.

5. Далее. Что подчинено телесным законам, то не обладает силой воздействия на телесные существа. Бесы подчинены силам воздействий. Это явствует из того, что некоторые заклинатели при вызывании бесов обращают внимание на определенное положение звезд. Отсюда следует, что бесы бессильны воздействовать на телесные существа. Еще меньше имеют эту возможность ведьмы.

6. Далее. Нам известно, что бесы действуют лишь через посредство искусственных мероприятий, а ими нельзя изменить действительного облика. Поэтому в главе «De mineris» и говорится: «Мастера алхимии знают о невозможности изменения обликов». Вот почему и бесы, которые работают искусственными средствами, не создают действительных свойств здоровья или болезни. Если же изменение здоровья имеет место, то это зависит от каких-либо других, скрытых причин, находящихся вне воздействия бесов и ведьм.

Однако Decret.[3] XXXIII, вопр. 1 гласит: «Если с помощью волхвований и чародейств, отчасти с Божьего попущения и при посредстве Сатаны» и т. д. Здесь дело идет о помехе, чинимой ведьмами супругам при выполнении ими своих супружеских обязанностей. Для этого необходимы следующие три силы: ведьма, дьявол и Божье попущение.

7. Далее, более сильное может воздействовать на менее сильное. А сила бесов больше, чем всякая телесная сила. По этому поводу в Книге Иова (гл. 41) говорится: «Нет на земле подобного ему; он сотворен бесстрашным».

Ответ. Здесь надо опровергнуть три еретических лжеучения. После их опровержения истина будет ясна. Следуя учению святого Фомы, где он говорил о вредительстве ведьм, некоторые пытались утверждать, что чародейства на свете не существует и что оно живет лишь в воображении людей, приписывающих махинациям ведьм естественные явления, причина которых скрыта. Другие признают существование ведьм, но полагают, что они своим колдовством действуют лишь на воображение и фантазию. Третьи утверждают, что чародейство – вообще фантазия, хотя бы дьявол и помогал ведьме.

Эти лжеучения будут в нижеследующем выявлены и опровергнуты. Что касается первого из них, то ученые, в особенности святой Фома, признают его защитников еретиками в полном смысле этого слова. Фома Аквинат говорит в указанном месте о противоречии этого лжеучения основным учениям святых и о том, что оно коренится в неверии. Ведь Священное Писание говорит, что бесы имеют власть над телесным миром и над воображением людей, если на то будет Божье попущение. Это явствует из многих мест Священного Писания. Защитники указанного лжеучения утверждают не существование в мире колдовского действа, а признают лишь игру воображения в человеке. Они не верят в существование демонов, кроме как в воображении масс, которые и приписывают собственные лжеучения дьяволу. Разные облики, рисующиеся уму, возникают как плод сильного воображения. Человеку лишь кажется, что он видит бесов или ведьм. Все это противоречит истинной вере, утверждающей, что ангелы, низринутые с неба, превратились в бесов, что поэтому они, обладая большей силой, чем мы, могут также и достигнуть большего и что те, которые им помогают в их делах, называются колдунами. Так там сказано. Так как неверие крещеного называется ересью, то таковой считается еретиком.

Два других лжеучения не отрицают бесов и их природной силы, но они не согласны между собою относительно чародейства и сущности ведьм. Одно из них признает необходимость участия ведьмы для колдовства, но отрицает реальность результатов этого последнего. Другое же лжеучение утверждает реальность порчи, но полагает, что участие в этом ведьмы только кажущееся. Оба этих лжеучения берут своей исходной точкой два места канона «Episcopi» (XXVI, 5), где порицаются женщины, верящие в свои ночные скачки с Дианой или Иродиадой[4]. Вследствие того что подобное происходит часто только в воображении, защитники этого лжеучения ошибочно думают, что так бывает со всеми другими действами.

В том же каноне читаем следующее. Кто верит или учит, что какое-либо существо может быть превращено в лучшее или худшее состояние или его облик может быть изменен помимо Творца Вселенной, тот должен считаться неверующим и хуже язычника. Основываясь на том, что в каноне буквально написано: «или превращено в худшее состояние», защитники лжеучения и говорят об игре воображения, а не о действительности при околдовании.

Что эти лжеучения еретичны и противоречат здравому смыслу канона, будет доказано на основании Божественного церковного и гражданского права, – это вообще, а в частности – из толкования слов канона. Божественное право предписывает во многих местах не только избегать ведьм, но и умерщвлять их. Оно не предписывало бы таких наказаний, если бы ведьмы не были пособницами демонов при совершении действительных колдовских проступков. Ведь умерщвление тела обусловлено лишь телесным тяжким грехом, тогда как смерть духа может происходить вследствие наваждения или через искушение. Это мнение святого Фомы по вопросу о том, считать ли грехом пользование услугами демонов. Второзаконие (гл. 18) предписывает умерщвлять всех колдунов и заклинателей; Левит (гл. 19) говорит: «Чья душа склоняется к магам и кудесникам и с ними блудит, против того хочу я поднять лик свой и низринуть из стада народа своего». То же и в гл. 20 говорится: «Тот мужчина или та женщина, в которых пребывал пифонический или прорицательский дух, должны быть умерщвлены» (пифонами, как известно, называются те, через которых демон производит изумительные явления).

Вследствие этого греха погибли отступники Охозия и Саул (см. 2 Цар., 1 и 1 Пар., 10). Разве комментаторы Божественного слова в своих сочинениях говорят что-либо иное по поводу власти дьявола и чародейства? Посмотрим произведения каждого из ученых. В «Сентенциях»[5] мы найдем, что чародеи и ведьмы через посредство демонов с Божьего попущения могут, несомненно, производить действительные, невоображаемые чародейства. Я не говорю уже о многих других местах, где святой Фома подробно говорит о подобных явлениях. Пусть посмотрят также авторов постилл[6] и глоссаторов о чародеях фараона. Исход (гл. 7), слова Августина в его «Граде Божьем», а также в его «Христианской доктрине». В таком же духе говорят и другие ученые, противоречить которым нелепо и еретично. Ведь недаром в каноническом праве еретиком называется тот, кто ложно толкует Священное Писание: «И кто об этом другого мнения касательно веры, преподанной Церковью…»

Противоречие этих лжеучений здравому смыслу канона явствует из церковного права. Так же и ученые-канонисты в своих толкованиях главы «Si per sortiarias et maleflcas artes 24, qu. I», а равно и «De frigidis et maleflciatis» не хотят ничего другого, как объяснить препятствия к исполнению супружеских обязанностей, чинимые ведьмами и разрушающие уже заключенный или лишь заключаемый брак. Они говорят, как и святой Фома, что если в брак проникает колдовская порча еще до плотского соития, то она в случае длительности мешает заключенному браку и даже его разрушает. Само собою ясно, что подобное мнение канонистов не могло бы иметь места, если бы речь шла только о воображаемых воздействиях ведьм.

Следует сравнить Гостиенсиса в его «Summa copiosa», а также и Гоффреда, и Раймунда. Они нигде не ставили под сомнение вопрос о реальности чародейства и принимали его как нечто самой собой разумеющееся. А на вопрос, когда надо считать препятствия к исполнению супружеских обязанностей продолжительными, они указывают на трехгодовой срок. Они также не сомневаются в том, что эти препятствия в действительности причиняются или властью дьявола в результате заключения с ним ведьмой договора, или просто дьяволом без посредства ведьмы, хотя последнее весьма редко случается среди верующих, где таинство брака относится к заслугам. Это происходит чаще всего среди неверующих, так как дьявол замечает, что они по праву принадлежат ему. Так, Петр Палуданус в комментарии на 4-ю книгу «Сентенций» сообщает об одном мужчине, женившемся на идоле и желавшем, несмотря на это, иметь сношения с молоденькой девушкой, но не могшем этого совершить вследствие того, что всякий раз дьявол принимал на себя облик человеческого тела и ложился между ними. Среди верующих дьявол пользуется в таких случаях по преимуществу услугами ведьм для уловления душ. Как он это проводит и какими средствами, об этом будет речь ниже, именно там, где дело будет идти о семи приемах нанесения вреда человеку. То же самое вытекает также из других вопросов, затрагиваемых богословами и канонистами, когда они, например, говорят о том, каким образом чары могут быть устранены, или о том, позволительно ли прибегать к таким чародействам, которые парализуют действие уже насланной порчи, а равным образом и о том, как поступать, когда ведьма, наславшая порчу, уже умерла. Об этом говорит Гоффред в своей «Summa», о чем мы расскажем в третьей части этой книги.

Наконец, зачем нужно было канонистам столь рьяно предлагать различные наказания за чародейства, если бы последние были нереальны? Зачем также они различают между скрытым и явным грехом колдунов или, вернее говоря, кудесников (так как эти вредные учения имеют различные виды) и предписывают в случае его явности отлучение от причащения, а в случае скрытности – сорокадневное покаяние, в случае волхвования священника – его заточение в монастырь, а в случае проступков мирянина – его отлучение, лишение их гражданских прав и возможности судебной защиты?

Это явствует также из гражданского права Ацо[7] (в своей сумме о 9-й книге «Кодекса», отдел о ведьмах 2 post 1. Cornelia de sicar et homicid): «Надо знать, что все те, которые называются в народе колдунами, а также и те, которые занимаются кудесничеством, заслужили смертную казнь». Такое же указано наказание в I culpa I nullus. Эти законы гласят так: «Никому не разрешено заниматься кудесничеством, иначе свершит над ним смертную казнь мстящий меч». Далее там указывается: «Имеются и такие, которые вредят жизни набожных чародействами и совращают сердца женщин ко греховным утехам. Такие преступники бросаются на растерзание диким зверям». Законы предписывают далее, чтобы каждый допускался к возбуждению обвинения этих преступников, как это и находим в каноне «с. in favorem fidei, lid 6 de haeresi». Там говорится: «К подобному обвинению допускается всякий, как и при обвинении в оскорблении величества». Ведь эти преступники оскорбляют до известной степени Божеское величество. Они также должны пройти через предварительное следствие. Никакое положение и сан не могут защитить от этого. Чье преступление доказано, но кто, несмотря на это, отрицает свою вину, тот предается пыткам. Его тело разворачивается железными пыточными когтями, и он терпит, таким образом, соответствующее наказание за свои проступки.

Прежде такие преступники предавались двоякому наказанию: смертной казни и разрыванию тела пыточными когтями или выбрасыванию на пожирание диким зверям. Теперь же они сжигаются, потому что эти преступники – женщины.

Всякое содействие им запрещено. В законе говорится: «Эти преступники не должны переступать порога чужого дома: кто их впустит, тому грозит сожжение имущества. Никто не имеет права их принимать и давать им советы. Виновные в этом ссылаются, и их имущество конфискуется». Здесь наказанием за помощь ведьмам служат изгнание и конфискация имущества. Когда проповедники оповещают народы и властителей земли об этих наказаниях, ими делается против ведьм больше, чем всякими другими ссылками на писания.

Кроме того, законы благоприятствуют тем, кто работает против ведьм. Смотри сочинения вышеуказанных канонистов: «Те же, которые защищают труд людей от уничтожения бурей и градом (насланными ведьмами), заслуживают не наказания, а вознаграждения». Каким образом можно воспрепятствовать этому вредительству, об этом мы скажем после. Нельзя отрицать все здесь сказанное или легкомысленно противоречить сему, не возбудив против себя обвинения в ереси. Пусть каждый решит, извиняет ли его незнание. Какое же незнание служит основанием для извинения, об этом мы сейчас и поговорим.

Из всех предпосылок следует заключить, что католично и правоверно утверждение, что существуют ведьмы, которые с помощью дьявола в силу заключенного с ним договора и с Божьего попущения могут совершать чародейства, что не исключает, однако, и того, что они способны морочить народ разными иллюзиями и обманом чувств. Вследствие того что настоящий труд затрагивает реальные чародейства, значительно отличающиеся от воображаемых, то говорить о последних мы не будем. Ибо показывающие эти последние искусства называются вернее кудесниками и волхвами, а не ведьмами.

Как первое, так и два других раньше указанных лжеучения ищут свое основание в словах канона. Первое из них подрывает свою правильность уже тем, что противоречит словам Священного Писания. Выявим же здравый смысл канона и начнем с разбора лжеучения, гласящего, что средство, которым пользуются ведьмы, – фантастично, а внешний эффект – реален.

Здесь надо заметить, что существует 14 главных видов суеверия, привести которые нам время не позволяет. Они подробно указаны у Исидора Севильского и у Фомы. Мы о них упомянем ниже, когда будет речь о значении этой ереси и именно при разборе последнего вопроса этой первой части.

Тот вид, к которому надо причислить вышеуказанных женщин, называется пифонами[8]; через их посредство дьявол говорит или совершает чудодейства. Часто этот вид ставится на первое место. Ведьмы же относятся к виду колдунов (maliflci). Они весьма различны, и нет необходимости тех, которые относятся к одному виду, причислять также и к другому виду. Канон говорит только о вышеуказанных женщинах, а не о ведьмах. Кто распространяет сказанное там на все виды суеверия, тот неверно понимает канон. Если эти именно женщины действуют только в воображении, то это не значит, что все ведьмы действуют таким же образом. Еще более искажается смысл канона теми, которые делают выводы, будто только в воображении они могут обворожить и наслать порчу или болезнь.

Эти лжеучители заслуживают тем большего порицания, что они признают внешнее действие, а именно действующего демона и действительную болезнь, но отрицают посредствующее орудие в лице ведьмы, тогда как средство всегда имеет свою долю участия в действии.

Здесь не помогает также утверждение, что фантазия является чем-то реальным. Ведь фантазия как таковая ничего не может достигнуть и при махинации демона не может быть использована. Даже при заключении договора с дьяволом, в каковом договоре ведьма отдается и обязывается на служение полностью и искренно и в действительности, фантазия и воображение не играют значительной роли. Для исполнения договора ведьме необходимо телесно сотрудничать с дьяволом, а не в воображении. Ведьма и колдун употребляют при порче реальные, а не воображаемые средства: злой глаз, заклинания, завороженные предметы, подкладываемые под порог дома, и т. д.

Кроме того, если внимательно просмотреть текст канона, то можно найти там многое, что проповедники и священники должны энергично проповедовать в своих церквах народу. Во-первых, никто не должен верить, что, кроме Бога, есть еще другое высшее и Божественное существо. Во-вторых, скакать верхом с Дианой или с Иродиадой означает не что иное, как скакать вместе с дьяволом, который лишь принял другой облик. В-третьих, такая езда – плод игры воображения, когда дьявол настолько овладел умом поддавшегося ему человека, что он принимает фантазию за действительность. В-четвертых, поддавшиеся ему люди должны ему во всем подчиняться. Поэтому нелепо распространять вышеуказанные слова канона на поступки ведьм вообще, так как существуют различные виды чародейства.

Вопрос о том, могут ли колдуны переноситься по воздуху действительно или только в воображении, как пифоны, будет рассмотрен в третьей главе второй части. Там будет указано, что они могут совершать и то и другое. Таким образом будет устранено и второе лжеучение в разборе его оснований с точки зрения здравого понимания канона.

Также и третье лжеучение, основывающееся на словах канона и утверждающее, что чары ведьм лишь плод фантазии, отрицается действительным толкованием слов того же канона. Если там говорится: «Кто верит в возможность превращения какого-либо существа в лучшее или худшее состояние или изменения его облика, кроме как самим Создателем, тот стоит ниже язычников и неверующих», то эти три пункта, взятые сами по себе, идут вразрез со Священным Писанием и с определениями ученых. Чтобы убедиться в том, что ведьмы способны создавать несовершенных тварей, надо только посмотреть в каноне «Nec mirum», а также в каноне «Episcopi» и в толковании Августина о кудесниках фараона, превративших свои посохи в змей. См. также глоссу к Исходу (гл. 7): «Фараон призвал мудрецов…», далее – глоссу Страбона о том, что демоны несутся по свету, как только ведьмы заклинаниями пожелают достичь чего-нибудь через них и начинают собирать различные семена, через употребление которых могут возникнуть разные твари. Смотри также Альберта Великого «О животных», далее святого Фому. Для краткости мы опускаем их рассуждения. Надо лишь заметить, что у них под глаголом «fieri» (быть) подразумевается «быть созданным» (procreari). Кроме того, надо принять во внимание, что единственно только Бог в силу своей власти может превратить что-нибудь в лучшее или худшее состояние, и именно для исправления человека или в наказание ему. Это случается, однако, часто и через посредство демонов. О первом случае говорится так: «Бог милует и наказует», а также: «Я умерщвлю, и Я оживлю». Относительно же второго случая говорится: «Послание через злых ангелов». В указанном каноне «Nec mirum» обрати внимание на слова Августина, где ведьмам и их чарам приписывается не только насылание болезней, но и смерти.

В-третьих, не мешает принять во внимание следующее обстоятельство: нынешние ведьмы, опираясь на власть демонов, зачастую оборачиваются волками и другими зверями. К тому же и канон говорит о действительном превращении, а не о воображаемом, что также часто имеет место, о чем сообщает нам подробно Августин, как, например, об известной волшебнице Цирцее, о сотоварищах Диомеда и об отце Престанции. На эту тему будет говориться в некоторых главах второй части, а также и о том, присутствуют ли или отсутствуют при этом ведьмы, принимает ли дьявол на себя их облик и представляется ли человек самому себе в этом новом облике.

Еретично ли признавать колдунов?

Так как вторая половина вопроса, стоящего в начале этой части книги, утверждает еретичность упорного отрицания существования ведьм, то можно спросить, считать ли этих отрицателей открыто пойманными в еретичестве или только стоящими под сильным подозрением еретичества? Нам кажется, что первое будет вернее. Ведь Бернард в своей «Glossa ordinaria»[9] (in cap. ad abolendam, § praesenti u vers, deprehensi) говорит, что изобличение в ереси происходит трояко, а именно: 1) с поличным, если обвиняемый открыто проповедует ересь; 2) через законное доказательство свидетелей и, наконец, 3) при собственном признании вины. Вследствие того что подобные люди открыто проповедуют или открыто протестуют против всего вышесказанного, утверждая несуществование ведьм или их полную безвредность для людей, то их поэтому можно причислить к еретикам. В том же смысле говорит Бернард в глоссе к главе «Excommunicamus» касательно слов «deprehensi publice». Точно так же решает вопрос канон «Cuibusdam extra de ver. sig». Пусть читатель посмотрит сам главу, и он увидит, что мы правы.

Однако наказание, диктуемое в таком случае каноном «Ad abolendam, § in praesenti extra de haer.» и состоящее в лишении священнического сана для духовного лица и передаче мирянина светской власти (для смертной казни), представляется слишком строгим, принимая во внимание незнание и большое количество тех, которые будут изобличены в этом лжеучении. Из-за этого большого количества надобно смягчить строгость суда, следуя указанию dist. 40 ut constitueretur.

Ответ. Мы намереваемся скорее найти проповедникам оправдание в таком пороке и такой ереси, чем их обвинять, как это и говорится в «Extra de praesum. с. eitteras, § quodcirca mandamus». К тому же мы не хотим, чтобы такой проповедник, несмотря даже на сильнейшее подозрение, был осужден за столь тяжкое преступление. Против такого столь сильно подозреваемого может быть начат процесс. Но он не должен быть непременно осужден. Так как мы не можем пренебрегать подозрением и именно вследствие их легкомысленных утверждений против истинной веры, то надобно исследовать степень подозрительности проповедника. Подозрение бывает троякое: слабое, тяжкое и очень тяжкое. См. по этому поводу главу «Accusatus» и главу «Sum Contumacia, lib VI, de haeret», а также примечания Архидиакона[10] и Иоанна Андреаса о главе «Accusatus» и о слове «vehemens». О подозрении – глава «Litteras». Об очень сильном подозрении говорится в каноне dist. 24 quorundam. Поэтому надо исследовать, под какое подозрение подпадает такой проповедник. Проповедники, высказывающие еретичные утверждения, не могут быть взяты под одну мерку. Одни из них говорят по своему незнанию Божественного права, другие, достаточно просвещенные, колеблются, нерешительны и не хотят полностью согласиться. Ошибочность мнения еще не делает еретиком, если к нему не присоединяется закоснелость воли. Поэтому нельзя говорить об одинаковой степени подозрения в преступлении ереси. Если подозреваемые полагают, что они вследствие своего незнания могут отделаться от суда, то они должны все-таки признать, сколь тяжек грех тех, которые провинились ради этого незнания. Ведь как бы незнание ни было многообразно, однако оно не может считаться у духовных пастырей непреодолимым незнанием. Оно не может быть названо и частичным незнанием (как говорят философы), которое у богословов и юристов носит название «ignorantia facti»[11]. Их незнание того из Божественного Закона, знание которого обязательно для каждого из них. См. dist. 43 папы Николая: «Сеяние небесного семени дано нам; горе нам, если мы его не сеем; горе, если мы молчим». Они ведь должны знать Священное Писание и об опеке душ паствы. Пусть даже и не требуется от них громадных познаний, как говорят Раймунд, Гостиенсис и Фома. Но требуются достаточные знания, необходимые для исполнения своих обязанностей.

Можно прибавить для их некоторого утешения следующее: если они только станут в будущем распространять верное учение вместо прежнего ошибочного, то их незнание правовых вопросов, будь оно с умыслом или без такового, все же может быть названо незлостным. Собственно говоря, первый из названных видов незнания не оправдывает, а осуждает. Ведь псалмопевец говорит: «Не хочет он вразумиться, чтобы делать добро». Второй же вид смягчает грех, так как он происходит тогда, когда человеку указывается знать что-либо, но он не знает, что это ему указывается. Так было, например, с апостолом Павлом. Об этом сказано в Первом послании к Тимофею: «Мне было оказано милосердие, потому что я поступал по неведению в неверии». Вследствие того что данное лицо по деловой обремененности не заботится о приобретении необходимых познаний, несмотря на предупреждения, и приобретать их не хочет, то это его только частично извиняет. Сравни Амвросия Медиоланского в его толковании текста Послания к римлянам: «Не знаешь ли ты, что благость Бога ведет тебя к раскаянию?» Амвросий там говорит: «Ты тяжко грешишь, если ты очень много не знаешь. Поэтому теперь, в особенности в наше время, мы хотим, приходя в момент опасности на помощь душам, рассеять незнание и иметь всегда перед глазами суровейший суд, который нам предстоит для того, чтобы гордое незнание не взяло над нами верх». В своих «Flores regularum moralium», правило второе, Канцеллярий[12] говорит, что подлежащее наказанию незнание Божественного права не ставится в вину тому, кто сделал все от него зависящее для избежания этого незнания. Это происходит потому, что Святой Дух готов преподать такому человеку прямой, истинный путь спасения.

Относительно первого аргумента здравый смысл канона дает ясный ответ.

Относительно второго аргумента Петр Тарантасийский говорит следующее: «Из-за великой своей зависти, в своей борьбе с человеком, дьявол уничтожил бы все, если бы было Божье попущение». Но Бог ему одно позволяет совершать, другое – не позволяет. Это причиняет дьяволу большой позор и недовольство, так как Бог во всем пользуется им для откровения своей славы против воли дьявола.

Относительно третьего аргумента можно сказать, что болезненному изменению тела или другой какой-либо порче предшествует некоторое перемещение в пространстве. Ведь демон, побужденный ведьмой, собирает известные активные свойства, могущие вредить, и их комбинирует с пассивными, чтобы возбудить боль, порчу или другие мерзости. На вопрос о том, происходит ли это перемещение в пространстве в зависимости от течения небесных светил, надо ответить отрицательно, так как это перемещение приводится в движение не природною силою, но природным послушанием демону, имеющему власть над телами. Его же власть над ними лежит в его природе. Это не значит, что он может придавать материи существенные или случайные изменения без помощи другой естественной причины. Но он может с Божьего попущения производить перемещения вещей и через их соединение причинять боль или производить иные подобные изменения свойств. Поэтому колдовство зависит от небесных движений столь же мало, как и сам демон, хотя бы он и имел власть над указанными вещами и орудиями.

К четвертому аргументу надо сказать следующее. Творения Бога могут пострадать от козней дьявола, как, например, при чародействе. Но это возможно лишь с Божьего попущения. Поэтому дьявол не сильнее Бога. К тому же он не может действовать насилием, иначе он мог бы все разрушить.

В-пятых. Известно всем и каждому, что небесные светила не обладают властью воздействия на демонов. Но эти последние все же вызываются кудесниками при известном положении звезд. Это происходит по двум причинам. С одной стороны, колдуны знают, что определенное расположение звезд благоприятствует действиям, которые они намереваются произвести. С другой стороны, они вопрошают светила, чтобы совратить людей к почитанию звезд как к чему-то Божественному. Из этого почитания возникло некогда идолопоклонство.

Наконец, в-шестых, относительно значения аргумента о золоте алхимиков надо сказать, согласно учению святого Фомы, следующее. Если даже некоторые субстанциальные формы могут быть искусственно созданы с помощью естественного двигательного начала, то это не имеет общего распространения, так как не всегда возможно соединять активные начала с пассивными. Это искусство может создавать только нечто сходное. И алхимики производят нечто похожее на золото, нечто обладающее его внешними свойствами. Но они не производят настоящего золота. Ведь субстанциальная форма золота происходит не от жара огня, употребляемого алхимиками, а от жара солнца на определенном месте, где действует сила минерала. Так же обстоит дело и с другими подобными действиями алхимиков.

К существу. Демоны пускают в ход чародейное искусство и не могут поэтому без помощи действующего начала создать субстанциальную или акцидентную форму. Этим, однако, мы не хотим сказать, что колдовство вообще не может происходить без помощи другого действующего начала. И с этой помощью действующего начала им становится возможно вызывать действительные болезни и порчи. Что же необходимо для совершения такого чародейства и должны ли здесь участвовать демоны, станет ясно из нижеследующего.

Второй вопрос. Действует ли дьявол совместно с колдуном?

Правоверно ли утверждать, что для чародейства дьявол должен всегда действовать совместно с колдуном, или один независимо от другого (например, дьявол без колдуна, или наоборот) может произвести подобное действие?

1. Августин утверждает следующее относительно действий дьявола без посредства колдуна. Все, что совершается зримо, может совершаться также через посредство низших сил воздуха. Но телесные порчи не бывают незримы; они ощутимы. Поэтому они могут причиняться и демонами.

2. Кроме того, вред, нанесенный, согласно Библии, Иову (и огонь, упавший с неба, и рабы, уничтоженные вместе со стадами овец в одно мгновение, и ураган, разрушивший дом и убивший детей), был делом рук дьявола без помощи ведьмы, но с Божьего попущения. Так же обстояло дело и с семью мужьями девственницы Сарры, умерщвленными демоном.

3. Далее. Все то, что возможно совершить более высокой силе, достигается ею без помощи какой-либо иной силы. Более высокая сила не нуждается в низшей силе. Низшая сила может сама по себе производить град и возбуждать болезни. Ведь Альберт Великий в своем сочинении «О свойстве вещей» говорит, что сгнивший шалфей, положенный особенным образом в колодец, вызывает удивительные бури в воздухе.

4. Далее. Если говорят, что демон практикует чародейство не из потребности, но для погибели тех, кого он ищет, то это противоречит Аристотелю. В своей «Этике» Аристотель говорит, что злые поступки совершаются добровольно. Это он доказывает тем, что никто добровольно не делает несправедливостей, если он не имеет желания сделать несправедливость. И никто не занимается развратом, если он не стремится к невоздержанности. Поэтому-то законодатели и наказывают злых. Ведь эти последние, собственно говоря, делают злое добровольно. Если же дьявол с помощью ведьмы делает что-либо дурное, то он поступает с ней как со своим орудием. И так как орудие зависит от воли работающего им мастера и не имеет самостоятельной воли при такой совместной работе, то и действия его нельзя приписывать ему и, следовательно, наказывать его за это.

Возражая против этого, скажем следующее. Дьявол ничего не может предпринять без ведьмы. Вначале укажем общее основание. Каждое действие происходит через прикосновение. Так как демон к телам вовсе не прикасается, не имея с ними ничего общего, то он нуждается здесь в орудии, которому он передает вредительскую силу через свое прикосновение. Что чародейства возможны и без помощи дьявола, это доказывается глоссами и текстом Послания к галатам (гл. 3): «О неосмысленные галаты! Кто околдовал вас, чтобы вы не слушались правды?» Глосса дает объяснение, что некоторые могут сглазить ближних, и главным образом детей. На эту же тему говорит Авиценна («О природе», кн. VI): «Часто душа влияет на чужое тело так же, как и на свое собственное, как, например, при воздействии дурным глазом». Так же думает Алгацель («Физика», кн. 5, гл. 10).

Авиценна полагает, что сила воображения может и без посредства дурного глаза воздействовать на чужие тела, причем он дает понятию воображения слишком расширенный смысл. Мы понимаем под ним не особую силу, отличную от разума, представления и суждения, а такую силу, которая охватывает все эти внутренние способности. Не подлежит сомнению, что сила воображения может воздействовать на тело. Возьмем хотя бы следующий случай: человек легко может пройти, не падая, по балке, лежащей на дороге. Если же эту балку положить над глубокой водой, то человек не так легко решится пройти по ней, так как его душа будет находиться под сильным впечатлением возможности падения, что парализует его тело и его силу. Здесь имеется точка соприкосновения с дурным глазом, поскольку происходит особое воздействие на тело. В данном же случае воздействие происходит на свое собственное тело.

Неверно утверждение, что подобное воздействие исходит только от живого тела, и именно из души на чужое тело. Ведь в присутствии убийцы кровь начинает течь из ран убитого. Тела могут, значит, и без посредства души производить удивительные явления. С другой стороны, человек, проходящий около убитого, не может удержаться от содрогания, даже если он мертвеца и не видит.

Естественные явления имеют также особые, от человека скрытые силы, как, например, притяжение железа магнитом и прочее подобное, приводимое Августином в его «О граде Божьем».

Также и женщины могут с помощью определенных приемов воздействовать на чужие тела и производить изменения их без участия дьявола, что для нашего разума не совсем понятно. Но это непонимание не должно заставлять нас приписывать подобные воздействия дьяволу, как бы говорящему из женщин.

Кроме того, ведьмы пользуются изображениями и орудиями, подкладываемыми под пороги входных дверей или в определенных местах, куда заходят животные или люди, которые таким образом околдовываются и, случается, умирают. Доказательством тому, что здесь мы имеем дело с околдованием в связи с течением светил, служит следующее. Как естественные, так и искусственные тела находятся под влиянием тел небесных. И естественные, и искусственные тела могут получать от последних скрытые свойства. Отсюда ясно, что эти свойства могут быть здесь использованы дьяволом.

Далее. Если истинные чудеса возможны через посредство естественных свойств лиц, действующих в этой области, то и сила природы может производить чудесные и изумительные явления. Об этом говорил Григорий Великий («Диалоги») следующее: «Святые совершают чудеса частью молитвой, частью своей силой». В доказательство он приводит случай с апостолом Петром, молитвой пробудившим от смерти усопшую Тавифу и проклятием, а не молитвой вызвавшим смерть солгавших Анании и Сапфиры[13]. Значит, человек может силою своей души преобразовывать состояние материи или вызывать появление болезни у здоровых, или наоборот.

Далее. Человеческое тело – совершеннее всякого другого тела. Под влиянием впечатлений человеческой души человеческое тело изменяется и становится то холодным, то горячим, как это замечается у гневливых, а также боязливых людей. Эти изменения могут даже привести к болезням и смерти. Душа же и сама по себе, без посредства внешних впечатлений, может воздействовать своей силой на материю.

Но могут возразить, что субстанция духа не дает возможности создания другого облика, если не участвует другое действующее начало, как это и было указано выше. Поэтому Августин в вышеприведенном месте и говорит: «Нельзя верить, что материя видимых предметов легко повинуется падшим ангелам; она повинуется только Богу». Тем менее способен человек из самого себя совершить колдовские действия.

Ответ. Нет недостатка в людях, извиняющих ведьм и обвиняющих только демонов или объясняющих их деяния естественными превращениями. Ошибочность этой точки зрения будет в нижеследующем доказана. Прежде всего коснемся ведьм. Исидор Севильский («Этимология», VIII) говорит, что название ведьм происходит от их тяжких преступлений. Они производят смешение элементов с помощью демонов и этим вызывают град и бурю. Они же приводят в замешательство дух человеческий, то есть наводят на людей сумасшествие, ненависть и туманящую разум любовь. Они же, даже без помощи яда, но силой своего заклинания, уничтожают душу. Об этом трактуют: 26, вопр. 5, глава «Necmirum», а также Августин в своем «О граде Божьем». Там говорится, что маги, называемые в просторечии колдунами, смущают элементы, вызывают сумасшествие у маловерующих и силой заклинаний уничтожают людей. Поэтому Лукан говорит:

«Лишь чрез песню заклятий, но не чрез жгучие яды

Гибнет душа».

Вызвав на помощь дьявола, они решаются действовать и своим искусством уничтожают врагов. Отсюда ясно, что в таких действиях демоны и ведьмы сотрудничают вместе.

Во-вторых: мы можем различать 4 вида проступков: 1) служащих кому-либо на пользу; 2) вредящих; 3) колдовских и 4) естественных. Первый вид проступков – это такие, которые совершаются с помощью добрых ангелов. Второй вид производится с помощью злых ангелов. Моисей поразил египтян десятью казнями, опираясь на силу добрых ангелов, а египетские маги соперничали с ним с помощью злых духов в девяти казнях. Трехдневная чума из-за греха Давида по случаю переписи народа и гибель 72 000 убитых ночью войсками Санхериба были делом рук ангелов Господних, почитающих Создателя и знающих Его. Напасти же на иудейский народ в пустыне были делом рук злых духов. Колдовскими проступками называются такие, которые совершаются дьяволом через посредство ведьм и колдунов. Естественные же проступки зависят от влияния светил небесных, и именно от менее значительных из них. Это влияние выражается в смертности, неурожайности полей, градобитии и т. п.

Эти четыре вида проступков надо строго различать. Например, дух-вредитель излил на Иова несчастия, и поступок этого демона нельзя назвать колдовским, а только вредительским. Кто же упорно продолжает защищать ведьм, критиковать указанное подразделение, придираться к словам, сыпать ударами по воздуху, отказываться подойти к корню вещей и решает ставить вопрос, почему Иов был поражен демоном-вредителем, а не колдуном, тому можно на это ответить, что Иов пострадал исключительно от дьявола без посредства колдуна или ведьмы. Ведь в то время ведьм еще не знали. А Божественное провидение хотело, чтобы сила дьявола была известна миру, чтобы люди научились противиться ей и чтобы они знали о невозможности для него делать что-либо без Божьего попущения.

О том времени, когда стал известен первый вид суеверия (а именно вызывание дьявола), Викентий в «Зерцале истории», опираясь на многих ученых, говорит, что первым магом и астрологом был Зороастр, который, по всей вероятности, был сыном Хама и внуком Ноя. По словам Августина («О граде Божьем»), Зороастр был единственным человеком, который при рождении смеялся. Этим смехом он мог быть обязан только дьяволу. Став королем, Зороастр был побежден Нином, сыном Бела, выстроившим Ниневию, или, вернее говоря, положившим основу Ассирийскому государству. Это было во времена Авраама.

Этот Нин по смерти своего отца поставил из особой любви к нему памятник в виде колонны. Всякий преступник, который искал около нее убежища, освобождался от заслуженного наказания. С того времени люди стали почитать изображения, как будто это были боги. Это случилось после первого периода (истории). Ведь в те времена идолопоклонства еще не было из-за свежести воспоминания о Сотворении мира. Это явствует из слов святого Фомы. Может быть, это был Нимрод, который заставил людей поклоняться огню. Так началось во втором периоде идолопоклонство как первый вид суеверия.

Прорицания образуют второй вид этих суеверий. Третий их вид – это наблюдение примет. Практика ведьм основывается на втором виде суеверий, производится через непременное вызывание демонов и подразделяется на некромантию, астрологию и прорицание посредством толкования снов.

Я говорил об этом здесь для того, чтобы читатель уяснил постепенность распространения и видоизменения вредительского искусства и чтобы он понял основательность утверждения о несуществовании ведьм во времена Иова. Как с течением времени распространялись весть и познания о святых (см. «Мораль» Григория Великого), так разрасталась с годами и вредительская практика злых духов. Как земля в то время была исполнена познания Божества (см. у Исаии), так она теперь, клонясь к своей гибели, переполнена всяческой злобой демонов. Ведь греховность людей растет, а любовь меркнет.

Так как сам Зороастр усердно интересовался предсказаниями, и именно с помощью астрологии, то он и был сожжен чертом (см. у Григория, там же).

Относительно начала совместных чародейств бесов и ведьм сказано уже выше. Об этом говорится в Исходе (гл. 7) – именно о колдунах фараона, которые творили многие знамения при казнях египетских, опираясь на помощь демонов, тогда как Моисей совершал знамения с помощью добрых ангелов.

Отсюда вытекает католическая истина о том, что для свершения колдовских, а не только вредительских деяний колдун всегда должен работать совместно с дьяволом.

Отсюда вытекают также ответы на аргументы. Что касается первого из них, то не отрицается, что порча, воочию наблюдаемая на людях, животных и полевых злаках и производимая также по положению небесных светил, тоже причиняется демонами с Божьего попущения. Ведь Августин («О граде Божьем») говорит: «Демонам подвластны огонь и воздух, поскольку это им разрешает Бог». Это видно и из глоссы о несчастьях, насланных злыми ангелами: «Бог наказывает через злых ангелов».

Отсюда вытекает ответ на второй аргумент касательно Иова, а также и из тех соображений, что выше были высказаны о началах магии.

Относительно третьего пункта, а именно о бросании сгнившего шалфея и т. д., возражают, что, конечно, порча может произойти без помощи дьявола, но не без влияния планет. Мы говорим о чародействе. Поэтому это сюда, собственно говоря, и не относится.

Что касается четвертого пункта, то признается бесовское использование ведьм для их погибели, но в то же время указывается на неосновательность их судебного преследования, так как они являются лишь орудием дьявола, действующим не по своей воле, а по воле действующего через них врага человеческого рода. На это надо возразить следующее. Ведьмы – это одушевленные, по собственному свободному решению действующие орудия, хотя бы они по нарочито заключенному с дьяволом договору и отказались от власти над самими собой. Ведь мы знаем из признаний ведьм – здесь я говорю о сожженных женщинах – о том, что они действительно принуждаются к участию в чародействах под страхом быть высеченными бесами, но они остаются связанными своим первым свободным обещанием, которым они отдают себя демонам.

Касательно других аргументов, служащих доказательством тому, что чародейства могут быть совершаемы и старухами без всякой помощи демонов, надо сказать следующее. Противоречит разуму делать заключение от частного к целому. В Священном Писании, кроме одного места, ничего не говорится о чародействе или о дурном глазе старух. Поэтому нельзя делать заключения о том, что так дело всегда происходит. К тому же глосса не совсем ясна относительно того, возможно ли такое чародейство без помощи демона. Ведь глосса различает три вида чародейства. Во-первых, оно обозначает обман чувств в результате кудесничества, возможно также и с участием дьявола, если на то будет Божье попущение. Во-вторых, колдовство можно назвать и ненавистью, как это и говорится апостолом: «Кто вас так околдовал?» – то есть преследовал с такой ненавистью. В-третьих, эта ненависть причиняет болезненные явления в телах тех, на кого падет глаз такого ненавидящего. О всех этих видах чародейства мнение ученых одинаково, как это и указано Авиценной и Алгацелем. Также и святой Фома разбирает это чародейство. Это он делает следующим образом. Он полагает, что вследствие сильного душевного напряжения происходят изменение и перемещение в элементах тела. Это изменение происходит главным образом в глазах, и из них происходит излучение. Таким образом, глаза заражают воздух на определенное значительное расстояние. Отсюда – новые и чистые зеркала становятся тусклыми при смотрении в них женщин во время месячных очищений, как это и указывается Аристотелем (о сне и бодрствовании). Если душа неудержимо клонится ко злу, как это бывает в особенности у женщин, то это происходит, как нами ранее указано. Их взгляд ядовит и несет порчу. Главным образом он вредит детям, обладающим нежным телосложением и впечатлительностью. Святой Фома при этом добавляет, что с Божьего попущения или по какой-либо другой скрытой причине злоба дьявола принимает здесь участие, если женщины заключили с ним договор.

Для лучшего понимания всего этого мы тут рассеем некоторые сомнения, чтобы еще более осветить правду. На первый взгляд, возникает как бы противоречие вышесказанному, если примем положение о невозможности превращения духовных субстанций тела в физические без посредства какой-либо другой действующей силы. Значит, душевное напряжение, будь оно даже в высшей степени сильным, никакого действия не окажет. Сверх того, существует положение, осужденное большинством университетов, и особенно Парижским, гласящее, что заклинатель может одним взглядом сбросить верблюда в ров вследствие того, что его высшее разумение господствует над низшим. Так же и более разумная душа воздействует и ставит под свое начало более слабую, чувствительную душу.

Рассмотрим ближе эти пункты. Исходя из естественной силы своей души, человек не может излучать из глаз такой силы (не производя при этом изменения своего собственного и постороннего тела), которая могла бы причинить порчу лицу, бросившему на него взгляд, и придать ему другую форму. Поэтому совершенно не соответствует истине утверждение, будто бы ведьмы из самих себя все это могут произвести.

О том, каким образом это воздействие все же происходит, мы говорили выше. Здесь мы сделаем соответствующие добавления. Может случиться, что мужчина или женщина, бросив взгляд на тело мальчика, производят в нем некоторые изменения с помощью дурного глаза, воображения или чувственной страсти. Чувственная страсть соединена с известным изменением тела. Глаза же легко воспринимают впечатления. Поэтому часто случается, что внутреннее дурное возбуждение дает им дурной отпечаток. Сила воображения легко отражается в глазах вследствие их чувствительности и близости центра воображения от органов чувств. Если глаза полны вредительских свойств, то может случиться, что они придают окружающему воздуху дурные качества. По воздуху они достигают до глаз мальчика, на которого смотрят, и достигают через них до внутренних его органов. В результате он лишается возможности переваривать пищу, телесно развиваться и расти. Опыт позволяет в этом воочию убедиться. Мы видим, что страдающий болезнью глаз человек может временами своим взглядом навести порчу на того, кто на него посмотрит. Это происходит потому, что глаза, полные злых свойств, заражают окружающий воздух, через который заражаются и здоровые глаза того, кто на них посмотрит. Заражение передается по прямой линии в глаза тем, которые посмотрят на больные глаза. При этом воображение того, кто полагает, что может заразиться, имеет тут большое значение.

Можно было бы привести много других наглядных примеров. Но мы их опускаем, чтобы быть более краткими.

Псалмопевец сказал: «Кто тебя боится, тот увидит меня». Глосса к этому месту говорит приблизительно следующее: «Большая сила лежит в глазах, если мы обратим свое внимание на то, что происходит в природе. Видя первым, волк не воет. Василиск убивает, если он видит первым. Он умирает сам, когда его первого увидят. Причина тому, что василиск своим взглядом убивает человека, заключается в том, что взгляд и воображение возбуждают в нем ядовитые вещества, которые из его глаз передаются окружающему воздуху, а оттуда проникают через дыхание в человека. От этого он околдовывается и умирает. Если же человек первым увидит василиска и пожелает его убить, то для этого должен предварительно обвеситься зеркалами. Как только василиск посмотрит в них, то зараженный им воздух отразится от них и вернется на него, отчего он и умирает. Неизвестно, почему человек, убивающий василиска, сам не умирает. Здесь мы имеем дело со скрытой причиной».

Все это сказано здесь без предубеждения и без всякой страсти к спору. Лишь держась слов святых, можем мы выявить действительную, католически правоверную истину относительно того, что ведьмы всегда действуют совместно с демонами и что один без другого ничего не может достигнуть.

К аргументам. Относительно первого – ответ о колдовстве ясен.

Относительно второго приведем мысль Викентия («Зерцало природы»), что рана, зараженная духом убийцы, притягивает к себе зараженный воздух. Если убийца проходит мимо, то кровь вытекает, так как в присутствии убийцы попавший в рану воздух начинает колебаться и производить кровотечение. Другие ученые приводят еще другие основания и говорят, что это кровотечение указывает на крик убитого из земли, и именно вследствие проклятия, тяготеющего на первом убийце – Каине.

Что касается содрогания, происходящего у того человека, который находится у трупа убитого, если даже он этого трупа и не видит, то это производится через душевное свойство, воспринимающее даже наималейшее впечатление и передающее его душе. Это не является возражением против чародейств ведьм. Ведь это все происходит в естественном порядке.

В-третьих, как это было выше сказано, деяния ведьм подводятся под второй вид суеверий, называемых прорицаниями (divinatio). А использование некоторых предметов при определенных наблюдениях примет относится к третьему виду этих суеверий. Поэтому возражение не попадает в цель. К тому же верования эти охватывают не любой вид колдовства, а только такой, который производится с нарочитым призыванием нечистой силы. Здесь также имеется ряд подвидов: некромантия, геомантия, гидромантия и т. д. Сравни: святой Фома. Колдовство ведунов занимает видное место среди всех видов суеверий и подлежит особому суду. Возражения против нашей точки зрения могут здесь сводиться к следующему. При использовании колдунами естественных сил для достижения естественных результатов их действия нельзя назвать недозволенными. При использовании же ими непонятных слов для восстановления здоровья, дружбы или для достижения другой пользы, но не для нанесения вреда дело может происходить если и без нарочитого призывания демона, то, во всяком случае, не без молчаливого призывания его. И этого нельзя разрешать.

Эти проступки и подобные им относятся к третьему виду суеверия, а именно к наблюдению разных примет, и не относятся поэтому к вопросу о ереси ведьм. Неправильно приписывать этому третьему виду четырех подвидов второй группы на том основании, что ведьмы пользуются указанным наблюдением примет для приобретения познания о предстоящей судьбе, о способе обхождения предписаний Священного Писания и восстановлении здоровья. Ведь святой Фома, говоря о допустимости наблюдения этих примет, прибавляет, что дело лишь о вопросах здоровья, а не о чем-либо другом злом, присущем колдованию. Поэтому общие наблюдения примет и их исполнение колдунами надо подвести под второй вид суеверий, а не под третий.

Отвечая на четвертое возражение, мы скажем: наблюдение примет имеет два вида, а именно: некромантический и астрономический. При некромантических наблюдениях всегда производятся призывания злых духов вследствие нарочито заключенного с ними договора (смотри наш ответ на второе возражение). При астрономических же наблюдениях имеются только молчаливые договоры. Призывания не бывает, если не считать также молчаливого призывания при начертании фигур и проставлении значков на них. Не оставим без внимания того факта, что некоторые некромантические изображения пишутся при определенных констелляциях светил небесных. К ним прикладываются определенные фигуры и значки на кольцах, камнях и других предметах. Другие же подобные изображения пишутся без соблюдения указанных констелляций. Эти последние изображения служат чародейским целям. К ним не прилагаются указанные значки. Они подкладываются в определенные места. Об этих изображениях с помещенными там значками идет здесь речь, а не о других. Поэтому возражение против нашего положения отпадает.

Нельзя отрицать значения чародейских рисунков при колдовстве. Святой Фома говорит: «Никогда не позволено пользоваться подобными рисунками, хотя они и используются ведьмами без соответствия с их значением. Они подкладываются ведьмами лишь по велению демонов для усиления действия чар и служат для оскорбления Творца. Они стараются производить это в дни святых праздников».

К пятому возражению скажем, что Григорий Великий понимал в своем утверждении власть благодати Божьей, а не власть природы. Поэтому он прибавляет: неудивительно, если сыны Божьи, стоящие в Его власти, творят знамения Его властью, как говорил Иоанн.

К шестому возражению скажем, что подобие не играет никакой роли. Ведь воздействие душ на собственное тело разнится от воздействия на постороннее тело. Душа образует со своим телом нечто целое, а чувствования являются актом органов тела. Поэтому чувствования при воздействии души могут колебаться между жаром и холодом и даже привести к смерти. Но для достижения изменения в состоянии постороннего тела воздействия души недостаточно, если не будет иного воздействия. Ведьмы не могут поэтому пользоваться только своей силой. Для свершения чародейств они должны с помощью демонов пользоваться разными предметами, как, например, шипами, костями, волосами, деревом, железом и т. п.

Следуя внутреннему содержанию папской буллы, разберемся теперь в происхождении колдунов и в их деяниях. Заметим прежде всего, что для колдовских результатов необходимы следующие силы: дьявол, ведьма и Божье попущение. Также и Августин говорит, что вследствие гибельного общения людей и демонов возникло это суеверное безумие. В этом общении лежат происхождение и увеличение этой ереси.

Эта колдовская ересь отличается от других ересей тем, что она не только через нарочитые, но и через просто заключенные договоры стремится вредить Творцу и Его созданиям, тогда как все другие простые ереси не основаны на подобных договорах с нечистой силой, хотя и здесь не обходится без содействия со стороны сеятеля зависти лжеучений из-за трудности понимания того, во что надо верить. Сверх того, эта ересь отличается и тем, что из всех видов кудесничества она обладает наибольшей степенью злобы. Ведь даже ее латинское наименование – maleflcium происходит от «maleflcere», то есть male de fide sentire (по-русски – дурно относиться к вере).

Для распространения своей ереси ведьмы предпринимают многое; они оскорбительно отрицают католическую веру, продают самих себя с телом и душой, передают дьяволу еще не крещенных детей и имеют плотские сношения с инкубами и суккубами.

О, если бы все это можно было назвать выдуманным и не соответствующим истине! О, если бы, по крайней мере, Церковь осталась не затронутой этим ужасным осквернением! Но к несчастию, по свидетельству папской буллы, дело обстоит иначе. Тому же учит нас опыт, приобретенный на основании признаний ведьм касательно их позорных деяний. Мы не должны прекратить инквизиции, если не хотим подвергнуть опасности спасение своих собственных душ.

Будем же говорить о происхождении и о распространении этой ереси. Это тяжелая работа. Мы будем с величайшим старанием производить исследование, объединяя все то, что согласно с разумом и что не противоречит Священному Писанию и преданию. Распространению ереси больше всего способствуют два явления: действия инкубов и суккубов и позорное посвящение детей дьяволу. Поэтому мы подробнее остановимся на этих пунктах и вначале скажем о демонах, потом о ведьмах и, наконец, о Божьем попущении. Демоны действуют с помощью рассудка и воли. Их действия зависят от определенного расположения звезд в силу того, что семя не при всяком расположении звезд достаточно зрело для зарождения. Поэтому мы исследуем эти констелляции светил небесных. Таким образом, получаются в основном три вопроса для обсуждения: 1) могла ли эта ересь развиться вследствие плотского смешения с инкубами и суккубами; 2) не благоприятствовали ли констелляции ее развитию и 3) не углубилась ли ересь из-за позорного посвящения детей дьяволу. Между вторым и третьим вопросом мы разберем вопрос о влиянии на ересь движения светил. Это будет подходящим продолжением рассмотрения деяний ведьм. В первом пункте мы сталкиваемся с тремя трудностями. Одна из них общего характера об инкубах, вторая – специальная – о тех демонах, которые совершают подобные поступки, и третья – самая специальная – относительно ведьм, отдающих себя нечистому.

Третий вопрос. Могут ли быть порождены люди инкубами и суккубами?

С первого взгляда представляется неправомерным утверждать возможность порождения людей через посредство инкубов и суккубов. Порождение людей было установлено Богом перед грехопадением так, что Он образовал в помощь мужу жену из ребра и сказал: «Плодитесь и размножайтесь» (Бытие, 1), а Адам сказал в воодушевлении: «Двое будут в плоть едину» (Бытие, 2). Ною тоже было сказано: «Плодитесь и размножайтесь» (Бытие, 9). В Новом Завете такое соединение было подтверждено Христом (Мф., 19): «Не читали ли вы, что сотворивший вначале мужчину и женщину сотворил их?» Поэтому все иные виды порождения людей недопустимы.

Если говорится, что демоны пользуются не естественным, а искусственным, недопустимым способом оплодотворения, когда они рьяно участвуют при естественном оплодотворении людей, принимая семя и перенося его, то это надобно отвергнуть, потому что дьявол мог бы это производить у людей всякого положения – находящихся в браке или стоящих вне его. В первом случае это было бы невозможно, ибо тогда дьявол оказался бы сильнее Творца, уничтожая то единство, которое между супругами установлено Всевышним. Во втором случае это было бы столь же невозможно, ибо ничего не говорится в Священном Писании о том, что звероподобное зарождение может происходить в одном положении (скажем, внебрачном), а не в другом.

Кроме того, зачатие относится к функции живого тела. Демоны же, принимающие на себя телесную личину, живого тела не имеют, потому что зачатие исходит от души, действующей тут посредством физического органа. Поэтому демоны не в состоянии с личиной тела совершать подобных действий.

Если говорится, что демоны принимают личину тела не для того, чтобы творить жизнь, а для того, чтобы воспринять естественное семя и опять отдать его, то на это возражают: подобно тому как нет ничего излишнего в поступках добрых и злых ангелов, точно так же обстоит дело с творениями природы. Если же демон с помощью своей естественной силы, превосходящей силу человеческого тела, незримо мог бы собрать семя и опять отдать его, то это может служить основанием для утверждения, что такое нельзя было делать незримо. Если он это может, то другое является излишним. Это основание может быть еще более усилено. В «Книге о причинах»[14] говорится, что сила рассудка неограниченна книзу, но ограниченна кверху. Все тела стоят ниже рассудка. Поэтому рассудок, в силу своей неограниченности, может изменять тела, как он хочет. Но силы рассудка – это ангелы, добрые и злые. Поэтому они могут, независимо от принятия на себя телесного облика, производить изменения в семени.

Кроме того, действие взятия семени от одного и отдачи его другому было бы связано с перемещением в пространстве, а демоны не могут производить перемещения в пространстве. Доказательство: душа – духовная субстанция, как и демон. Душа не может перемещать тело в пространстве, если оно не оживлено. Поэтому члены человеческого тела неподвижны, когда они отмирают. Поэтому и демон может перемещать тела лишь в том случае, если они оживлены им. Известно, что демоны не могут оживить тела. Поэтому они не могут перемещать в пространстве семя.

Всякое действие происходит через прикосновение, как это указывается в «I. De generatione». Нельзя себе представить, чтобы демон имел какое-либо подобное прикосновение, так как у него с телом нет ничего общего. Изливать семя и перемещать его – значит иметь отношение к прикосновению. Из этого вытекает, что демоны никак не могут принимать участия в оплодотворении.

Далее, демоны не могут также двигать тела, по природе ближе к ним стоящие, как, например, небесные светила, как же они могут двигать такие тела, которые им менее близки? Согласно «Физике», движимое и движущееся принадлежат друг другу. Если бы демоны могли двигать небесные светила, они были бы на небе, что, однако, ни у нас, ни у платоников не считается истиной.

Возражение против этих аргументов: Августин («О Троице») говорит: «Демоны собирают семя, употребляемое ими для телесных действий». Это не могло бы иметь места без перемещения в пространстве. Значит, демоны могут передать собранное семя другим. В том же смысле высказывается глосса Валлафрида Страбона к Исходу (гл. 7): «Фараон призвал мудрецов» и т. д. В глоссе этой говорится, что демоны рыщут по свету и собирают различное семя и от его применения могут происходить различные твари. Смотри также глоссу к словам: «Фараон призвал», а также глоссу к Бытию (гл. 6), к словам: «Сыны Божьи увидели дочерей человеческих» и т. д. Глосса делает двоякое утверждение: 1) что под сыновьями Божьими разумеются сыновья Сифа, а под дочерьми человеческими – дочери Каина; 2) что не представляется невероятным видеть в указанных в Библии гигантах детей демонов и земных женщин. В Священном Писании сказано далее: «Гиганты были на земле, потому что также и после потопа тела не только мужчин, но и женщин были еще прекрасны».

Ответ. Необходимость быть более краткими не позволяет нам распространяться о власти и делах дьявола касательно чародейств ведьм. Если благочестивый читатель захочет подробнее узнать об этом, пусть он прочтет Доктора Сентенций, где подробности досконально и верно описаны. Там читатель увидит, что демоны совершают свои поступки на основании рассудка и воли. По словам Дионисия («О Божественных членах»), они не могут использовать эти способности для добрых дел. Их ум трояко силен: своей глубиной, долголетним опытом и помощью вышестоящих духов. Набожный читатель найдет там также, каким образом демоны узнают по небесным светилам, кто из людей больше способен к колдовству и хочет обратиться к ним за содействием.

Что же касается воли демонов, то читатель почерпнет из указанных сочинений сведения о постоянной склонности демонов к злому, об их грехах заносчивости, ненависти и высшего неудовольствия тем, что Бог пользуется ими против их воли для своего прославления. Читатель узнает, как дьявол благодаря рассудку и воле совершает изумительные действия, не сравнимые ни с какими силами земли. Иов говорит: «Нет на земле подобного ему; он создан бесстрашным». А глосса прибавляет: «Если он никого и ничего не боится, то все же покоряется заслугам святых».

Читатель найдет там, каким образом дьявол узнает мысли людей, превращает тела людей из одного состояния в другое с помощью особого действующего начала, перемещает тела в пространстве, изменяет внутренние и внешние чувства и влияет, хоть и не прямым воздействием, на ум и волю человека.

Богословы считают их нечистыми духами, хотя и не нечистоплотными по своей природе. По словам Дионисия, им присущи: неистовство, безудержная алчность, безграничная фантазия в гордости, зависти и злобе. Поэтому они – враги рода человеческого. Они духом разумны, легко понимают, опытны в бесполезных делах, алчны до вредительства, всегда готовы на новые обманы. Они извращают чувства, исследуют потребности, мешают бодрствующим, вспугивают спящих в сновидениях, приносят болезни, вызывают бури, превращают себя в ангелов света, всем несут ад, требуют от ведьм божеского почитания, с их помощью совершаются чародейства. Они хотят господствовать над добрыми и теснить их по мере сил. Избранным Бога они посылаются для испытания. Они всегда ищут путей сократить жизнь человека. Пусть дьявол знает тысячи способов вредить людям, пусть он старается со дня своего падения разрушать единство Церкви, оскорблять любовь, забрасывать желчью зависти деяния святых и всячески уничтожать род человеческий. Однако его сила заключается лишь в чреслах и в пупе. Смотри предпоследнюю главу Книги Иова. Это происходит потому, что дьявол лишь через излишество плоти господствует над людьми. У мужчин центр этих излишеств лежит в чреслах, так как оттуда выделяется семя. У женщин же семя выделяется из пупа.

После этих предварительных сведений об инкубах и суккубах можно с полным правом сказать следующее: утверждение о возможности зачатия людей с помощью инкубов и суккубов столь католично, что утверждение противного противоречит не только изречениям святых, но и смыслу Священного Писания. Уже Августин поднимает в одном из своих сочинений вопрос относительно действительных поступков демонов и их описаний поэтами и оставляет этот вопрос якобы неразрешенным, но дает затем объяснения в духе Священного Писания. В своем «О граде Божьем» он говорит: «Оставим без ответа вопрос о том, могла ли Венера от соединения с Анхизом родить Энея. Ведь подобный вопрос ставится и в Священном Писании, именно о том, породили ли падшие ангелы и дочери человеческие гигантов, то есть чрезвычайно больших и сильных людей, которыми была полна земля». А в кн. 5, гл. 23, «О граде Божьем» он решает вопрос следующим образом: «Часто говорилось и многими утверждается из личного восприятия и из свидетельств других очевидцев, в достоверности которых не может быть сомнения, что лешие и фавны, которые в народе называются инкубами, обуянные страстью к женщинам, добивались плотского соития с ними и его с ними совершали и что некоторые демоны (называемые у галлов дузами) усердно пытались творить подобные скверны и часто их совершали. Было бы наглостью отрицать это ввиду достоверности людей, утверждающих подобное». Вот слова Августина.

В дальнейшем он решает там же и второй вопрос, говоря о следующем месте Бытия: «Сыновья Божьи, то есть Сифа, увидели дочерей человеческих, то есть Каина», – и утверждает, что здесь речь идет не только об инкубах. Об этом сообщает уже ранее упомянутая глосса следующее: «Не является недостоверным, что не о людях говорится в Писании, а об ангелах или неких демонах, восхотевших женщин и породивших гигантов». О том же говорится в глоссе к Исаии, где пророк предсказывает запустение Вавилонского царства и говорит, что там будут жить чудища. Вот его слова: «И страусы поселятся (там), и будут там скакать полевые духи». Под этими духами надо понимать демонов. Поэтому глосса продолжает: «Полевые духи – это лешие с жесткими волосами, являющиеся особой разновидностью демонов и называющиеся инкубами или сатирами». Глосса к Исаии, высказывающаяся об опустошении страны идумеян, притеснявших евреев, толкует: «Эта страна будет обиталищем драконов и пастбищем страусов, и демоны будут там встречаться». Подстрочная глосса разъясняет, что там будут встречаться чудовища демонов. Глосса же Григория Великого говорит: «Именуемые лешими являются теми, которые известны у греков под названием “Пан”, а у римлян “инкуба”». Исидор Севильский утверждает тождественность полевых духов с греческими «Панами» и с римскими «инкубами», название которых произошло от «incubare», то есть заниматься блудом. Он говорит об их погоне за женщинами и об их плотском соитии с ними, а также и о том, что существа, просто называемые инкубами, носят у римлян название блудливых фавнов. О них говорит Гораций: «О фавн, любитель убегающих нимф, ты легко ступаешь по межам полей и по бархату солнечных пашен».

Апостол Павел (1 Кор., 11) изрекает: «Женщина должна носить покрывало на голове для ангелов». Многие католики толкуют это место в том смысле, что здесь надо под ангелами понимать инкубов. Беда («История Англии»), Вильгельм («О Вселенной», в последней части, трактат 6) и святой Фома того же мнения.

Причина превращения демонов в инкубов и суккубов лежит не в чувстве наслаждения. Как духи, они не имеют ни мяса, ни костей. Причина лежит в том, что они через порок сладострастия портят и человеческую душу, и тело и этим делают их восприимчивее ко всем порокам. Не подлежит никакому сомнению, что им известно о росте семени при известных небесных констелляциях. Люди, зачатые под этими констелляциями, с легкостью портятся с помощью чар.

Перечисляя многие пороки, от которых Всевышний хотел бы уберечь свой народ и в которые были погружены неверные, Бог сказал (Левит, 18): «Не оскверняйте себя ничем этим, ибо всем этим осквернили себя народы, которых Я прогоняю от вас». Глосса о слове «народы» толкует: «Демоны, вследствие их большого количества, называются народами; они радуются каждому греху и в особенности волшебству и идолопоклонству, так как при этом оскверняется и тело, и душа, и весь человек, называемый „землей“. Ведь все грехи, совершаемые человеком, не зависят от тела, кроме блуда. Кто блудит, тот грешит против своего тела». Пусть желающие просмотреть сведения об инкубах и суккубах возьмут, как указано выше, Беду («История Англии»), Вильгельма и Фому из Брабанта («О пчелах»).

Разберем возражения.

Во-первых. Касательно естественного, Богом установленного размножения, для которого необходимо участие мужчины и женщины, надо сказать, что как таинство брака может пострадать с Божьего попущения и через посредство дьявола, так по этой же причине может пострадать каждый любовный акт между мужчиной и женщиной.

На вопрос о том, почему же непременно при любовном акте дьяволу позволено пускать в ход чары, а не при иных действиях человека, надо ответить так: ученые приводят к этому много оснований, но о них мы поговорим ниже, когда будет речь о Божьем попущении! Пока достаточно указать на уже упомянутое основание о центре силы демонов в чреслах людей. Ведь среди всех видов борьбы борьба со своей похотью тяжелее всех. С ней вечно кипит борьба, и победа редка. Если из этого делать заключение о том, что это обнаруживает большую силу дьявола по сравнению с силой Творца в области супружеских действий, установленных Богом, но имеющих препятствия своего свершения со стороны дьявола, то это неверно. Ведь демон преступает это Божье установление не силою. Совсем напротив. Он ничего не может сделать без Божьего попущения. Это скорее указывает на его слабость.

Во-вторых. Совершенно верно, что зачатие человека является действием живого тела. Если же утверждается, что демоны не могут дать жизни, так как она изливается из души, то это тоже совершенно правильно, но только потому, что жизнь изливается материально из семени, и демон, как инкуб, может с Божьего попущения ввести его с помощью совокупления. Но не свое семя вводит он, а семя, специально взятое для этого от какого-либо человека, как и указано святым Фомой. У мужчины дьявол берет семя, принимая вид суккуба; вводя семя в женщину, превращается в инкуба. Для зачатий других творений демоны таким же образом пользуются и не человеческим семенем, как это явствует из сочинения Августина «О Троице».

Когда спросят, чьим же сыном является тот, кто зачат таким образом, то ясно, что это не сын демона, а сын того мужчины, от семени которого женщина зачала. Демон может незаметно принять и впустить семя. Но он охотнее производит это как суккуб и как инкуб, чтобы этой мерзостью осквернить и тело и душу как мужчины, так и женщины.

Кроме того, демоны могут незримо производить и многое другое, но всего им не разрешается, если бы они этого и хотели. Но совершать многое они все же могут, а именно: для искушения добрых и исправления злых. Может случиться, что вместо суккуба семя принимается инкубом и им же передается женщине. Может случиться также, что демон, направленный в виде мужчины к женщине, принимает перед тем семя от другого демона, посланного тоже под личиной мужчины к мужчине. Но при этом демонам придается особый помощник, потому что действие настолько скверно, что, будучи один, дьявол может отпрянуть. Может также произойти, что демон, помещаясь между телами, принимает семя. Что это он может сделать, мы уже видели в случае с юношей, женившимся на идоле.

В-третьих. Если говорится, что сила ангелов неограниченна по сравнению с более высоким началом, то это значит, что его сила не может быть постигнута низшим началом. Сила высшего начала превосходит силу низшего, так как высшие существа имеют больше всего универсальной силы. Но это не значит, что сила более высокого начала может совершить каждый поступок. В таком случае она была бы неограниченной – как книзу, так и кверху. Наконец, так как соответствие должно быть между активным и пассивным началом и не может быть общего между чисто умственной и телесной сущностью, то тогда и демоны не были бы способны ни к какому поступку, кроме такого, который покоится на посредстве другого активного начала. Отсюда вытекает, что демоны пользуются семенем, чтобы добиться известных результатов (см. Августин «О Троице», гл. 3). Таким образом, мы можем заключить, что если демоны, кроме того что они могут принимать телесные облики, имеют еще возможность производить изменения семени, то это ни в коем случае не может служить отрицанием того, что нами утверждалось об инкубах и суккубах, действия которых демоны могут выполнять, лишь принимая на себя облик тела, о чем говорилось выше.

В-четвертых. Выше приводилось возражение со следующей аргументацией: демоны не могут перемещать тела в пространстве. И душа, и демон суть духовные субстанции. Душа не может двигать тело, если оно ею не оживлено. Поэтому и демоны могли бы перемещать тела только в случае, если бы эти ими оживлялись. Но нам известно, что демоны не способны оживить тело. На эти возражения надо ответить: духовная субстанция ангела или демона отлична от субстанции души. Душа занимает низшую ступень среди духовных субстанций. Душа поэтому не может перемещать тело, если оно ею не оживлено. Не так у демонов, у которых даже физической силы гораздо больше, чем у человека.

В-пятых. Прикосновение демона к семени или к какому-либо другому телесному предмету не является прикосновением телесным, а прикосновением виртуальным, то есть таким, которое имеет силу действия в потенции. Тело, перемещаемое в пространстве, не превосходит соразмерности сил демона. Но не так обстоит дело с движением небесных тел, с землей и со стихиями Вселенной. Вопрос, почему это невозможно, разрешается святым Фомой в «Вопросах о зле».

Кто-нибудь мог бы на это возразить, что является одинаковым, перемещать ли часть предмета или весь предмет, и что если демоны имеют возможность переместить часть земли, то они смогут переместить и всю землю. Но это неверно. Собрать же семя и употребить его для определенных целей – это не превышает сил нечистого, если на то имеется Божье попущение.

Делая общее заключение, мы скажем следующее: несмотря на убеждения некоторых о том, что демоны, принимая на себя личину тел, никоим образом не могут производить зачатия и что под сыновьями Божьими надо понимать сыновей Сифа, а не инкубов, а также и под дочерьми человеческими надо понимать дочерей из рода Каина, мы должны быть другого мнения и именно быть с большинством (см. «Этику» Аристотеля, гл. 7, и «О сне и бодрствовании», конец главы). И в наши дни имеются очевидцы поступков и слов ведьм, которые действительно совершали то, о чем здесь у нас была речь. Поэтому мы утверждаем: 1. Демоны творят скверные плотские действия не из наслаждения, но из желания запятнать душу и тело тех, кому они служат инкубами и суккубами. 2. В результате этих действий женщины в действительности зачинают и рождают в том случае, если демонам удается подать человеческое семя в соответствующее место женского тела, где до этого уже имелась подходящая для зачатия масса. Демоны собирают также семя животных для своих скверных целей. 3. При подобном зачатии демонам дана возможность лишь местного перемещения семени, а не самого оплодотворения. Это последнее стоит вне власти демона или принятой им на себя личины тела. Оплодотворяющая сила исходит от того, у кого демон взял семя. Отсюда вытекает, что рожденное дитя не является ребенком демона, а ребенком человека.

Отсюда вытекает также и то утверждение, что демоны не могут породить по двум основаниям:

1. Потому что зачатие происходит через образующую силу, переходящую на семя того тела, из которого оно взято. Таким телом не может служить принятая демоном телесная личина.

2. Высказывается мнение о том, что семя сохраняет способность к зачатию постольку, поскольку в нем сохраняется тепло, полученное им от души. Семя же охлаждается вследствие дальнего перенесения с одного места на другое. Ответ на этот вопрос следующий: демоны могут, конечно, где-нибудь сохранять семя свежим без потери им жизненного тепла. Или же ответ гласит, что демоны столь быстро передвигаются, что семя не успевает охладеть.

Четвертый вопрос. Какими демонами совершается инкубат и суккубат?

Правоверно ли утверждать, что поступки инкубов и суккубов в равной степени свойственны всем нечистым духам? Некоторыми дается положительный ответ на этот вопрос, так как в противном случае пришлось бы признать у них известный порядок. Доказательства:

1. Как с понятием добра связано понятие меры и порядка, так и с понятием зла связано представление о беспорядке (см. Августин, «О природе добра»). У добрых ангелов нет никакого беспорядка. Следовательно, у злых духов не может быть порядка.

2. Отсюда и слово Священного Писания: «В страну, где нет порядка, но есть вечный ужас, и именно ужас бедствий и тьмы»[15] (Иов., 10).

3. Если не все демоны без различия совершают подобные действия, то это происходит или вследствие природы демонов, или вследствие греха, или вследствие наказания. Но не по природе, так как все они без исключения могут грешить. Ведь по своей природе они нечистые духи, если и не нечистоплотные. Они большие распутники, алчные до вредительства, напыщенные от гордости и т. д. Поэтому здесь может иметь значение лишь или грех, или наказание. В таком случае дело обстоит так: где грех больше, там и наказание больше. Вышестоящие ангелы согрешили больше, поэтому они обязаны в наказание чаще и больше свершать подобные скверны. Если это основание не подходит, то можно найти другое основание, почему они не все без различия совершают подобные поступки.

4. Там, где нет покорности и послушания, все поступают одинаково. У демонов мы не наблюдаем этих качеств. Ведь у них нет согласия, без которого эти качества невозможны (см. Притч., 13: «Между гордыми всегда спор»).

5. Все они будут брошены в Судный день в ад, а перед тем они держатся в темном воздухе для вытворения своих чар. Мы нигде не нашли, что между ними существует неравенство относительно их конечной судьбы, поэтому нет у них и неравенства относительно обязанностей и искушений.

Против этих взглядов возразим глоссой из Первого послания к коринфянам (гл. 15): «Сколь долго будет стоять мир, один ангел будет стоять выше другого, один человек выше себе подобного». В Книге Иова (гл. 11) говорится о чешуе Левиафана, под которой подразумеваются члены дьявола, что одна чешуя держится за другую. Поэтому у них имеется различие в порядке и образе действий.

Ежели утверждается кем-либо, что демоны через посредство ведьм совершают много отвратительных поступков или вследствие того, что им не препятствуют добрые духи, или вследствие того, что эти добрые духи несколько беспечны, то на это надо ответить: с Божьего попущения могут совершаться некоторые злые дела нечистою силою или людьми. Если это злое дело приводит к хорошим последствиям, то духи света не полностью препятствуют демонам или злым людям заниматься вредительской деятельностью.

Ответ. Совершенно правоверно утверждать, что у демонов существует известный стройный порядок действий. Поэтому некоторые скверны творятся низшими демонами, тогда как демоны, стоящие выше, вследствие своего более благородного мышления от этих поступков освобождены. Это находит свое оправдание в их природных свойствах, в Божественной мудрости и в степени их собственной греховности.

Что касается оправдания этого порядка с точки зрения природных свойств демонов, то надо сказать следующее: не подлежит сомнению, что с начала создания мира одни ангелы по своей природе стояли выше, а другие – ниже. Нет даже двух ангелов, стоящих на совершенно одинаковом уровне. Следуя указаниям Дионисия («О небесной иерархии», гл. 10), надо различать прежде всего три группы ангелов: высшие, средние и низшие. См. также слова святого Фомы. Грех не изменяет природных свойств, и демоны после своего падения не потеряли своих естественных дарований. Их поступки совершаются ими в зависимости от их природных свойств. Отсюда такое большое разнообразие в их поступках и в их свойствах.

Это находит подтверждение в Божественной премудрости, ничего не создающей в беспорядке. В Послании к римлянам (гл. 13) читаем: «Что от Бога, то приведено в порядок». Раз демоны посланы Богом для исправления злых и для наказания осужденных, то их поступки по необходимости не беспорядочны.

Наша точка зрения оправдывается и степенью греховности демонов. Ведь они полагают причинить человеку больше зла при своих согласованных выступлениях. Поэтому чем демоны сквернее, тем их проступки согласованнее.

Было уже сказано, что поступки обусловлены природными свойствами. Отсюда вытекает, что те демоны, чьи природные свойства стоят ниже, и в поступках своих подчиняются более высокостоящим демонам. Так обстоит дело и в телесном мире. Тела низшего порядка (на земле) подчиняются телам высшего порядка (светилам небесным) во всех своих проявлениях. Демоны, различные друг от друга в силу своих естественных свойств, различаются друг от друга и в своих действиях, внешних и внутренних, в особенности относительно практики указанной скверны инкубов и суккубов.

Отсюда вытекает, что эта скверна совершается главным образом демонами низшего порядка, так как и среди людских поступков подобные мерзости считались бы самыми низкими и отвратительными.

Не является неуместным утверждать, что те демоны, которые пали до самого крайнего предела, и те, которые могут считаться последними среди них, посылаются несколько вышестоящими на эту скверну, которой они, как известно, занимаются с величайшим увлечением.

Надо обратить внимание и на то, что если в Священном Писании и говорится об инкубах и суккубах и о всевозможных неестественных пороках, не говоря уже о содомском грехе и всяком другом половом акте вне сосуда, предназначенного к этому, то нигде не говорится о согласии демонов с более высокими природными свойствами принимать участие в инкубате и суккубате. Это показывает всю греховную плодотворность этой скверны, от которой отшатываются вышестоящие демоны.

Некоторые говорят (и этому действительно верят), что никто, творящий усердно неестественный плотский грех по прошествии срока телесной жизни Христа, а именно после 33 лет жизни, не может получить отпущения этого греха, кроме как по особой милости Спасителя.

О существовании иерархического порядка между демонами говорят и их имена. Бесами, часто упоминаемыми в Священном Писании, управляет один главный дьявол. Слово «дьявол» (diabolus) происходит от «dia» (то есть duo, два) и «bolus» (то есть morsellus, укус, смерть), так как он несет двойную смерть, а именно телу и душе. В переводе с греческого слово это обозначает «замкнутый в темницу». Это тоже верно, то есть ему не разрешается вредительствовать столько, сколько он хочет. Слово «дьявол» равнозначит слову «deflu-ens» (растекающийся), так как он растекся и разбился в буквальном и в переносном смысле. Он называется также «демон», то есть пахнущий кровью или, вернее, пахнущий грехами, которых он столь жаждет. При их совершении он опирается на свои естественные качества, на многолетний опыт и на попущения добрых духов. Он носит также имя Belial, что значит «безъяремный», «без хозяина», так как он по мере сил противодействует тому, под чьим началом он должен состоять. Также и Beelsebub (Вельзевул) называется он, что в переводе значит – «муж мух». Ведь он муж грешных душ, покинувших своего действительного жениха – Христа. Ему дается также имя Satanas (Сатана) и Behemoth, то есть зверь, так как он дает людям звериные наклонности. Действительный же демон блуда и князь инкубата и суккубата называется Asmodeus (Асмодей), а в переводе – «носитель суда». Из-за блуда ведь разразился ужасный суд над Содомом и Гоморрой и над другими городами. Демон заносчивости называется Lewiathan (Левиафан), то есть «добавление», так как черт при искушении Адама и Евы обещался добавить им богоподобие. Демон скупости и богатства носит название Mammon (Маммон), о котором говорил Христос (Мф., 6).

К возражениям: во-первых, добро может существовать без зла, но зло никогда не может существовать без добра. Ведь создания Божии сами по себе хороши. Поэтому демоны, поскольку у них хорошие естественные свойства, распределяются по степеням этих свойств и своих поступков.

Во-вторых, к указанному месту из Книги Иова (гл. 10) можно прибавить, что демоны, отосланные на греховные дела, находятся не в аду, а здесь, в пределах нашего темного земного воздуха. Поэтому-то они и имеют здесь иерархию, которая будет отсутствовать в аду. Можно также сказать, что если они выпали даже из этой иерархии, то у них не имеется больше никакой надежды на достижение блаженства. До известной степени даже и в аду будет у них известная иерархия и порядок в несении наказаний. Ведь одни из них будут отправлены на душевные мучения, а другие – нет. Эта иерархия наказаний будет устанавливаться скорее Богом, чем ими самими.

В-третьих, некоторые думают, что вышестоящие демоны, которые больше согрешили, должны были бы строже наказываться и больше принуждаться ко скверне инкубов и суккубов. Это неверно. Наказание соответствует преступлению, но не естественным свойствам. Вот почему более высокостоящие демоны избегают подобной скверны, а не потому, что им даются совершенно другие наказания. Хотя все они – нечистые духи и стремятся к вредительству, но степени их различны в зависимости от природных свойств.

В-четвертых, между демонами царит единодушие, но не дружба. Злобой обуяны они к человеку и стремлением противодействовать Божьей справедливости. Единодушие, подобное дьявольскому, мы находим у неверующих, объединяющихся и повинующихся друг другу для своих злых целей.

В-пятых, хотя рабская цепь уготована в аду для всех демонов, но их природным свойствам не соответствуют одинаковые наказания. Наоборот. Чем выше их природные свойства, чем выше стоят они по иерархической лестнице, тем тяжелее их наказания. Поэтому в книге премудростей Соломона (гл. 6) говорится: «Сильные сильно будут истязаны».

Что касается вопроса о влиянии светил небесных, то лжеучения, связанные с ним, будут разобраны в нижеследующем, пятом вопросе.

Пятый вопрос. Откуда берет начало приумножение чародейств?

Католично ли во всех отношениях приписывать происхождение и рост чародейств либо влиянию светил небесных, либо размножению злобы людской, но не влиянию скверны инкубов и суккубов? Не представляется ли наиболее верным приписывать здесь злобе людской главное значение? Августин видит причину испорченности людей в их воле вне зависимости от того, испорчена ли она посторонним влиянием или самим человеком. Колдун портится грехом. Посему следует видеть причину этой испорченности не в черте, а в человеческой воле. В книге «О свободе воли» Августин снова утверждает, что причина злобы человека коренится в нем самом. Ведь грех человека зависит от его свободной воли. Черт не может изменить решения свободной воли человека, так как это противоречило бы свободе того. Значит, черт не может быть здесь виноват. Кроме того, в книге «О церковных догматах» говорится: «Не все наши злые помыслы исходят от черта. Они часто рождаются из движений нашей собственной воли».

Утверждается также, что чародейства возникают из влияния светил небесных и не идут от демонов. Как множество исходит из единства, так и многообразное – из однообразного. Многообразны также поступки людей как с точки зрения пороков, так и с точки зрения добродетелей. Поэтому не представляется возможным свести их к каким-то основным принципам. Лучше всего свести их к влиянию однообразных движений светил небесных.

Далее, ежели эти светила не влияли бы на поступки человека с их добродетелями и пороками, то астрологи не предсказывали бы столь верно действительный исход войн и других событий человеческой жизни. Поэтому светила небесные могут до известной степени считаться причиной этих событий.

Кроме того, эти светила, по мнению всех богословов и философов, приводятся в движение духовными субстанциями, духами. Эти духи превосходят силы нашей души в той же степени, как светила превосходят наши тела. Поэтому как духовные субстанции светил, так и их тела воздействуют на душу и тело человека, а значит – и на его поступки.

Далее, светила небесные могут так повлиять на демонов, что они, а тем более люди становятся способны к совершению различных чародейств. Так, например, люди, называемые лунатиками, мучаются демонами в известные промежутки времени больше, чем в другие. Этого демоны не могли бы делать, если бы они сами, в зависимости от фаз луны, не были к этому предрасположены. А некроманты производят свои заклинания демонов, выбирая перед этим благоприятные небесные констелляции. Они не делали бы этого, если бы не знали, что демоны подчиняются влиянию небесных светил.

По словам Августина («О граде Божьем»), демоны вызываются с помощью известных низших тел, как, например, трав, камней, животных, а также с помощью известных звуков, слов и знаков. Так как тела небесные имеют большую силу, чем низшие тела, то отсюда ясно, что демоны, не говоря уж о ведьмах, в еще большей степени находятся под влиянием светил. Значит, поступки ведьм находятся в большей зависимости от светил, чем от помощи нечистой силы. Это учение находит себе опору в одном месте Первой книги Царств (гл. 16), где говорится, что Саул, мучимый демоном, находил облегчение лишь тогда, когда Давид играл ему на арфе, отчего злой дух покидал свою жертву.

На эти пункты надо возразить следующее: невозможно говорить о поступке, не затрагивая его причины. Деяния же колдунов таковы, что они не могут совершаться без помощи демонов. Это явствует из описания чародейств у Исидора Севильского («Этимология», VIII): «Колдунами они называются из-за значительности их проступков: они нарушают порядок элементов, помрачают дух человека и уничтожают, не применяя и капли яду, исключительно с помощью заклятий, души человеческие» и т. д. Такие дела не могут быть совершаемы человеком.

Кроме того, Аристотель в своей «Этике» говорит: «Трудно сказать, что является в душе принципом деятельности». Он полагает, что этот принцип должен быть чем-то внешним. Ведь все, что происходит, имеет определенную причину. Человек начинает действовать потому, что он этого хочет. Он начинает хотеть потому, что он перед тем рассуждает. Если же он перед тем рассуждает о каком-либо предыдущем рассуждении, то надо или вести эту цепь причин ad infinitum (до бесконечности), или найти какой-либо внешний принцип, первоначально толкающий людей к рассуждению, если не считать возможным утверждать, что все это совершается по установлению судьбы. Этот последний путь совершенно не обоснован. Ведь тогда надо было бы сказать, что все деяния человеческие – фатальны. Значит, он хочет сказать: причина к добру у доброго человека – это Бог, который не является причиной греха. У злого же человека, если он начнет действовать, хотеть и думать о греховных делах, причину надо искать во внешнем принципе. Кроме черта, никакой другой причины быть не может. А светила небесные влияния оказывать не могут.

Кроме того, какой силе повинуется мотив поступка, такой же силе подчиняется и движение, так как оно зависит от мотива. Мотивом хотения служит нечто, воспринимаемое чувствами или рассудком, а чувства и рассудок находятся в подчинении власти демона. Ведь Августин говорит: «Это зло (то есть черт) проникает через все пути чувств, рисуется в изображениях, приноравливается к цветам, льнет к тонам, лежит скрытым в гневе и в обманчивой речи, скрывается в запахах, проникает с испарениями и наполняет туманом все входы к рассудку». Отсюда ясно, что черт может воздействовать на волю, являющуюся непосредственной причиной греха.

Далее, все то, что к чему-либо склоняется, требует соответствующего толчка для своего окончательного определения. Свободная воля человека склоняется и к добру, и ко злу. Значит, чтобы пойти по пути злых дел, человек должен быть побужден к этому каким-либо началом. Злая воля черта кажется нам причиной злой воли человека, в особенности у ведьм. Как добрый ангел направляет нас к добру, так и злой ангел – ко злу. Добрый – ведет людей к добру, а злой – ко злу.

Ответ. Так как вопрос о происхождении чародейств зависит от учения о влиянии светил небесных, то мы опровергнем три лжеучения, разделяющие эту точку зрения, а именно: учения планетариев, генетлиаков и фаталистов. Прежде всего, когда спрашивают, произошел ли порок чародеяния вследствие влияния светил небесных, надобно, принимая во внимание различные нравы и не нарушая при этом единую правду веры, решать вопрос следующим образом. Изменение нравов людей под влиянием звезд можно представить себе двояко: или это изменение происходит по необходимости и охватывает всю совокупность нравов, или оно происходит частично и случайно. Первая точка зрения не только не верна, но и еретична, так как в таком случае и правда религии не существовала бы самостоятельно. Заслуги добрых дел свелись бы на нет, милость Божья должна была бы лишиться своего основания, вина грешника пала бы на звезды, безудержное колдовство должно было бы быть допущено без всякого порицания, а человек был бы принужден молиться на звезды.

Ежели говорится, что нравы только частично зависят от влияния светил, то это более соответствует правде, так как это не противоречит ни вере, ни разуму. Очевидно, что различные состояния тела имеют большое значение при изменении аффектов души. Ведь душа часто следует требованиям и предрасположениям тела. Поэтому холерики вспыльчивы, сангвиники любезны, меланхолики завистливы, а флегматики ленивы. Но так обстоит дело не в силу необходимости. Ведь душа господствует над телом. Это происходит в особенности тогда, когда ей помогает милость Создателя: многие холерики любезны, а многие меланхолики добродушны. Когда, следовательно, сила светил оказывает свое влияние на изменения состояния тела, то это до известной степени отражается на нравах. Но это не прямое воздействие, а косвенное. На нравах же сильнее отражается влияние более низкой природы, чем влияние светил. Поэтому-то Августин в своем «Граде Божьем» при решении одного вопроса о двух одновременно заболевших и выздоровевших братьях советовал искать причину не у астронома, а у Гиппократа. Что касается чародеяния, то надо сказать, что влияния созвездий до известной степени располагают к этому, если у ведьмы к этой скверне имеется уже склонность.

Если Аристотель в своем сочинении «О свойствах элементов» и говорит, что при констелляции Юпитера и Сатурна государства гибнут и страны вымирают, то это не противоречит нашей точке зрения. Ведь Аристотель не говорит, что люди при этой констелляции не могли противостоять междоусобицам, но он говорит, что они не хотели им противостоять. Ведь и Птолемей в «Альмагесте» говорит, что мудрый человек позволяет звездам руководить собою. Сатурн приносит меланхолию и злобу, а Юпитер – добро. Их констелляция может возбудить междоусобицу. Но люди могут на основании своей свободной воли противостоять этому влиянию, и именно с помощью милости Бога.

Нижеприводимое место из Иоанна Дамаскина также не противоречит нашей точке зрения. Он говорит: «Часто появляются кометы и знамения, приводящие к смерти царей». Здесь ничего не говорится о необходимости воздействия на человеческие деяния. Дамаскин не полагает, что комета возникает естественным образом, что она причисляется к звездам, стоящим на небосводе, и что ее влияние естественно. Он говорит, что кометы не принадлежат к звездам, созданным с самого начала, а возникают в свое время по Божьему приказанию и затем рассыпаются. Их возникновение и распадение совершаются с помощью ангелов.

И мнение философов нам не противоречит. Они утверждают, что комета – это горячее сухое тело, возникающее в верхней части воздуха, вблизи огня, из темного и сухого пара последнего. Ядро этого пара образует как бы тело звезды, части же пара, находящиеся вокруг ядра, являются подобием волос (comae). В зависимости от этого положения комета причиняет смертность не сама по себе, а своими привходящими свойствами, влекущими за собой горячие и сухие болезни. А так как богачи (цари и князья) питаются горячим и сухим, то многие из них в это время умирают. Это учение не противоречит и Дамаскину. Комета, возвестившая смерть святого Фомы, была образована с помощью ангела и рассеяна им же по миновании надобности.

Из всего вышесказанного видно, что светила ни в какой мере не господствуют над свободной волей, а следовательно, и не над злобой и нравами людей.

Надо обратить внимание на то, что астрономы верно предсказывают события для одной определенной местности или для одного определенного народа. Ведь они черпают эти свои данные из звезд, которые больше влияют на главные поступки массы народной, чем на поступки отдельных личностей. К тому же большинство народа больше следуют естественным аффектам своего тела, чем единичный человек. Поэтому и влияние светил на народ в целом значительнее.

Что касается опровержения лжеучения генетлиаков и астрологов, почитающих богиню Фортуну, то об этом говорит Исидор Севильский («Этика»). Генетлиаками они называются потому, что наблюдают звезды, под которыми родился человек. Обыкновенно же их называют астрологами. По его мнению (там же), слово «Фортуна» происходит от «fortnitum» (случай). Эта богиня как бы высмеивает деяния и стремления людей превратностями и случайностями судьбы. Поэтому она называется также слепой. Она бросается к каждому без учета его заслуг. Это мнение Исидора. Верить в подобную богиню – идолопоклонство. Противоречат также вере и учению философов утверждения, будто порча ведьмами тела людей и созданий Божьих вообще происходит от богини Фортуны и будто ведьмы созданы для того, чтобы заниматься колдовством. Кто хочет, путь посмотрит сочинение святого Фомы «Сумма против язычников», где говорится об этом подробнее.

Тем, у кого этой книги не имеется под рукой, мы напомним из нее следующее: человек находится под влиянием трех причин, нисходящих с Неба. Эти причины приводят в действие волю, рассудок и тело. Деятельность воли зависит непосредственно от Бога, деятельность рассудка руководствуется ангелом, а деятельность тела – светилами небесными. Выбор и хотение добра зависят от Бога, как это и говорится в Притчах (гл. 21): «Сердце царя (здесь идет речь о царе, потому что он может с большей силой противодействовать, чем другие люди) находится в руке Господа, и Он направляет его куда хочет».

Наша познавательная способность управляется Богом через ангела. То, что исходит от тела, будь то внешнее или внутреннее действие, служащее человеку на потребу, управляется Богом с помощью ангелов и через посредство светил небесных. Ведь святой Дионисий («О Божественных именах») говорит, что светила являются причинами того, что совершается на земле, но эти причины не есть непреоборимая сила. Так как человек телесно стоит под влиянием небесных тел, по рассудку он подчинен ангелам, а по хотению зависит непосредственно от Бога, то может случиться, что человек, не слушая Божьего внушения и увещания добрых ангелов и находясь под влиянием телесного аффекта, склоняется к тому, к чему влекут его светила. Это приводит к тому, что и воля, и рассудок попадают в тенета злобы и заблуждений.

Однако представляется невозможным попасть через посредство светил небесных в такие тенета заблуждений, в каких находятся ведьмы, хотя бы влияния этих светил приводили даже к кровопролитию, воровству, грабежу и к еще более отвратительным проступкам. В своем сочинении «О Вселенной» Вильгельм говорит (и это подтверждается опытом): «Если общественная блудница посадит оливковое дерево, оно останется бесплодным. Если же его посадит добродетельная женщина, оно принесет плоды. Врач при врачевании, крестьянин при сеянии, солдат при атаке производят под влиянием соответствующих светил то, чего иные, производящие ту же работу, не могут совершить».

Что касается опровержения «случайности в событиях», то надо заметить, что существование судьбы (fatum) может быть понято только так, как этому учит католическая церковь. Всякое иное толкование – еретично. Если понимать судьбу так, как язычники и некоторые астрологи, считающие, что изменение констелляций созвездий производит строго определенное изменение в нравах народных и что тот или иной становится колдуном, а другой – героем нравственности в полной зависимости от созвездий, под которыми он родился или был зачат, то это учение не только не верно, но и еретично и заслуживает проклятия. Ведь это учение уничтожает заслугу добрых дел и сводит на нет милость Божью, а также ведет к великому заблуждению, будто бы Бог является причиной наших несчастий и т. п. Поэтому судьбу в этом смысле надо отрицать как несуществующую. Ведь и Григорий Великий (в «Поучениях») сказал: «Да будет чуждо сердцам верующих приписывать судьбе какое-либо значение».

Несмотря на сходство между только что указанным учением и учением планетариев, и именно вследствие несообразностей, вытекающих из них обоих, эти учения все же различны, так как влияние звезд и общее влияние семи планет отличаются друг от друга.

Если считать, что судьба имеет известное влияние на вторичные, а не на первичные причины и способствует событиям, предначертанным Богом, то в этом случае судьба – действительность. Здесь она представляется соединительным звеном между Божьим провидением и Его действием. Конечно, это относится к таким явлениям, где эти вторичные причины имеют место, но не там, где они отсутствуют, как, например, создание душ, прославление и умножение благодати, хотя ангелы и могут принимать некоторое участие в излитии благодати, просвещая и приуготовляя разум и волю. Таким образом, известная направляющая сила над действиями называется и Промыслом, и судьбой. Если эта направляющая сила лежит в Боге, то она – Промысл, если она влияет через посредство вторичных причин, то это – судьба. Так понимает это различие Боэций в своем «Утешении философии», где он говорит о судьбе следующее: «Судьба – это присущее движущимся предметам установление, посредством которого Промысл все приводит в правильный порядок».

Несмотря на это, святые учители Церкви не хотели пользоваться словом «судьба», потому что они относили ее к влиянию светил небесных. Августин («О граде Божьем») говорит: «Ежели кто-нибудь захочет приводить в зависимость от судьбы дела человеческие из-за того, что он называет судьбою Божью волю или силу, то пусть он удержит свое мнение при себе и прикусит язык».

Из сказанного вытекает сам собою ответ на вопрос, все ли стоит под властью судьбы и не стоят ли под ее властью также чародеяния ведьм. Ведь если судьбою называется направляющая сила, действующая через посредство вторичных причин для достижения предначертанных Богом деяний, то эти вторичные причины действуют в соответствии с Божьим предначертанием. А то, что Бог творит непосредственно, как, например, создание мира, прославление духовного начала и т. п., не является подвластным судьбе. В этом смысле и выражается Боэций в указанном месте, а именно: то, что высшему Божеству стоит ближе всего, не затрагивается судьбою. Поэтому чародейства ведьм, стоящие вне влияния вторичных причин, так как чародейства идут вразрез с порядком в природе, подвластны в своем происхождении не судьбе, а другим причинам.

Чародеяния не совершаются движущим началом небесных миров. Отсюда вытекает, что подобные чародеяния не могут произойти от влияния светил небесных, как это ошибочно полагали Авиценна и его приверженцы, утверждавшие, что субстанции светил и движущие силы небесных миров и тел принадлежат к другому, более совершенному роду силы и что под влиянием колебаний души, в силу восприятия внешних впечатлений, собственное (иногда и постороннее) тело изменяет свое состояние. Например, кто-либо, идущий по высоко лежащему бревну, легко упадет вниз, чувствуя страх перед падением. Но он не упадет, если пойдет по бревну, положенному на гладкую землю. Далее, вследствие простого восприятия души тело может разгореться, как это случается у злобных и у алчных, или оно может застыть, как это бывает у боязливых. Оно может измениться, достигая степени болезни, как, например, лихорадки или сыпи, вследствие живого представления о подобных болезнях. Эти изменения могут происходить как на своем собственном, так и на постороннем теле, как в смысле заболевания, так и в смысле выздоровления. На этом основывает Авиценна свое учение о чародействах. Значит, по его мнению, поступки ведьм должны быть приписаны влиянию движущих сил миров (если и не прямо светилам небесным). Мы хотим к нашему ранее высказанному опровержению этой точки зрения прибавить, что движущие силы миров – духовные сущности и по своей природе и хотению принадлежат к доброму началу, что вытекает из их пользы для Вселенной. Но творения, с помощью которых совершаются чародейства, если бы они по своей природе и имели в себе доброе начало, не могут в силу своего хотения быть добрыми. Поэтому эти обе сущности нельзя поставить на один уровень.

Что эти создания не могут быть добрыми в своей воле, вытекает из того, что они, споспешествуя началу, направленному против добродетели, не показывают признаков добронастроенного рассудка, как, например, мы это видим у колдуна. Как будет показано во второй части этой книги, колдунами совершаются: блуд, умерщвления детей и скота и многие другие преступления. Поэтому они называются malefici (зло творящими, то есть колдунами), от слова «maleficere» (творить зло, колдовать). Что касается разумности таких натур, с помощью которых совершаются чары, то у них добродетели отсутствуют. Далее, нельзя считать признаком хорошо настроенного разума близость к преступникам и оказывание содействия им, а не добродетельным людям. Преступления колдунов используются преступными людьми, что видно по плодам их.

С помощью субстанций, приводящих в движение Вселенную, всякое создание склоняется к добру, хотя бы привходящие явления и портили его. Поэтому эти субстанции не могут быть первоначальной причиной деятельности ведьм.

Кроме того, признаком добронастроенного разума служит то, что он ведет человека к собственному добру, то есть к добру разума. А отвлечь его от этого пути и толкать его на наименее ценное добро – признак подлого рассудка. Этим последним путем люди не приобретают никаких ценных указаний в области знания и добродетелей, а только указания касательно обманов, грабежей и тысячи других подобных вредительств. Поэтому происхождение чар не может лежать в вышеуказанных сущностях, но зависит от какой-то другой недобродетельной силы.

Далее, не соответствует требованию действительного разума оказывать кому-либо помощь, прибегая для этого к преступлениям, как это имеет место у колдунов. Они отступают от веры и убивают невинных детей. Двигательное же начало миров небесных по своей доброте не может толкать их на это. Чары должны по необходимости исходить от силы, присущей какому-либо существу со злой волей. Такими существами являются демоны. Против этого утверждения выступает легкомысленное учение о том, что вследствие человеческой злобы и с помощью заклятий ведьмы, подкладывая в определенные места значки и опираясь на известную силу звезд, совершают гнусные преступления чародейства. Таким образом, значит, когда чародей подложит какое-либо изображение или значок и скажет: «Я делаю тебя слепым и хромым», то человек, на которого наводится эта порча, поражается этим недугом. В таком случае подобный чародей в силу звезд и в силу своего рождения под известными созвездиями получает несравнимое преимущество в силе перед другими людьми. Значит, если другие и научатся заклятиям и чародейному искусству, они все равно не достигнут никакого успеха. Все это надо хорошо рассмотреть по пунктам.

Во-первых, утверждается, что подобные чародеяния возможны не вследствие человеческой злобы, хотя бы она была и вдвое больше существующей. Пусть злоба людская превратится в привычку вследствие постоянного и сознательного упражнения. Пусть она будет случайной, которую называют грехом против Святого Духа. Ни в первом, ни во втором случае она не может привести сама по себе к превращению элементов из одних в другие, к ранениям тел человеческих и звериных и т. д. Ведь то, чего человек без злобы (значит, при наличии ничем не преуменьшенной своей естественной силы) не может свершить, тем более не может им быть достигнуто в злобе, когда вследствие этой злобы естественная сила его уменьшилась. Человек становится слабее в своих добрых, естественных силах вследствие содеянных им в злобе грехов. Ведь Дионисий («О Божественных именах») говорит: «Зло есть естественный поступок привычки». И он говорит о зле греха. Поэтому никто не совершает злых поступков сознательно. Если же он все-таки так поступает, то это происходит вследствие какого-либо недостатка. Вот этому обоснование: как добро благодати относится к скверне природы, так относится и скверна греха к добру природы. Но через благодать Божью скверна природы уничтожается, как сгорает фитиль свечи от огня. Значит, через грех уменьшается добро природы. Этому не противоречит существование чародеяний через посредство дурного глаза, ведущего к околдованию ребенка нежного сложения, или через посредство других приемов, вызывающих изменение состояния тел у людей и животных, переход одних элементов в другие, влекущих градобитие и т. п. Подробнее об этом у святого Фомы в его вопросах о зле, о том, может ли грех уничтожить добро природы, и т. д.

Скажем о деяниях ведьм. Узнав их действия, мы приблизимся к пониманию причин, их вызвавших. Все, что совершается по неизвестным нам полностью причинам, считается нами чудесным. Не зная причины чар ведьм, мы можем и их назвать чудесными. Ведь человеческими силами этих чар не произвести. Еще Августин сказал, что с помощью чародейств совершаются чудеса, подобные чудесам служителей Божьих. И он прибавляет: «Колдуны совершают чудеса в силу частных договоров; добрые христиане – в силу общественной справедливости; дурные христиане – под знаком общественной справедливости». Это надо понимать следующим образом: Божественная справедливость изливается на Вселенную, как общественный закон на государство. Сила отдельного лица относится к Вселенной как сила какой-либо частной личности к государству. Поэтому говорится: чудеса Божественной справедливости выражаются у добрых христиан в чудесах общественной справедливости. Чародей же действует через договор, заключенный с дьяволом, который вследствие своей природной силы может кое-что совершить вне порядка созданной и нам понятной природы. Нам кажется это чудом, но это не есть чудо как таковое. Ведь, в сущности, только Бог может совершать действительные чудеса, как это и сказано в Писании: «Ты – Бог, который один совершает великие чудеса». Дурные же христиане совершают чудеса знаками общественной справедливости, то есть призыванием имени Христа или исполнением некоторых таинств. (См. у святого Фомы «Вопросы».)

Ни заклинаниями, ни словами, произнесенными при соответствующих констелляциях, невозможно произвести чар.

Заклинания, произнесенные над известными фигурками или значками в благоприятное по констелляции время, не могут привести к действительному чародеянию. Рассудок человека устроен так, что его познание происходит из впечатлений со стороны действительных или только воображаемых предметов, но своими словами он никаких предметов создавать не может. Он также не может словами изменять тела. Если бы такие люди существовали, они были бы людьми только по имени.

Если говорится, что чары производятся словами с помощью благоприятных констелляций при рождении этих чародеев, то здесь надо возразить, пользуясь теми же аргументами, какие были изложены при опровержении лжеучений планетариев, генетлиаков и фаталистов.

Слова выражают познание духа. Ни тела небесные, ни их движущее начало не могут воздействовать на ум. Слова могут лишь просвещать ум, но без всякого влияния светил. Это может случиться только для добрых дел, так как для злых дел требуется не просвещение ума, а его затемнение. Это последнее не может входить в обязанности добрых духов, а совершается злыми духами, слова которых влияют не в силу констелляции, а в силу какого-то разумного начала. Если бы оно и было по своей природе добрым, оно не могло бы быть добрым в силу своей злой воли, так как оно всегда стремится ко злу. Этим началом может быть только демон, как и было сказано выше.

Фигурки и изображения, употребляемые ведьмами, сами по себе не производят вредного действия, хотя бы они и были испещрены еще большим количеством знаков. Ведь они – дело рук человека. Светила производят естественные действия. Таковыми нельзя назвать деяния колдунов, так как они ведут к нарушению заведенного в природе порядка. Значит, и эти изображения не оказывают влияния на чары.

Кроме того, выше было указано, что изображения бывают двух родов: астрологические и магические. Первые из них употребляются для достижения личных преимуществ, но не для наведения порчи. Вторые же, употребляемые колдунами, служат для нанесения вреда живым существам и подкладываются в определенные места по требованию демонов, чтобы проходящие по ним или спящие на них потерпели известный ущерб. Это признается самими ведьмами. Значит, они вредительствуют через демонов, а не через посредство созвездий.

К возражениям.

Во-первых, слова Августина надо понимать так, что причина ухудшения человека вытекает из воли его, происходящей с Божьего попущения, и вследствие напущения нечистого духа. Ведь Августин сказал в «Энхиридионе»: «Черт предрасполагает человека советами, он убеждает внутренне и побуждает также внешним образом. Он приказывает тем, которые полностью ему предались, как, например, ведьмам».

Во-вторых, каждый человек является причиной своей злобы. Если понятию свободной воли противоречит подчинение приказанию, то это противоречие отпадает, если речь идет о предрасположении человека внушением.

В-третьих, предрасположение к добродетели и к порокам может происходить под влиянием констелляций. Чары же колдунов, переходящие за пределы естественного порядка, не могут подчиняться этому влиянию.

В-четвертых, не подлежит сомнению, что человеческие поступки находятся в зависимости от небесных тел. Но поступки ведьм не могут быть признаны человеческими поступками.

В-пятых, движущее начало миров небесных оказывает влияние на души двояким путем: прямым и косвенным. Прямым – они воздействуют для просвещения в добре, а не для затемнения чародейными поступками. Косвенным – они действуют наподобие светил и предрасполагают к тому или иному поступку.

В-шестых, демоны беспокоят людей при росте луны вследствие того, что: 1) они хотят опозорить Божье творение, и именно луну, как сказано у Иеронима и Златоуста, и 2) они не могут действовать без посредства естественных сил. Так как мозг, согласно учению Аристотеля, является наиболее важной частью тела, то он больше всего подчинен влиянию луны, обладающей особенностью производить движение жидкости. В мозгу же совершенствуются силы души.

Вот почему при увеличении луны демоны волнуют воображение человека. Ведь они видят, что его мозг хорошо предрасположен к этому.

Относительно того, что демоны являются, когда их вызывают при соответствующих констелляциях, надо сказать, что это они делают по двум причинам: 1) чтобы привить людям заблуждение, будто звездам присуща сила богов, и 2) потому, что они видят большее предрасположение телесной материи к тем или иным чародейным поступкам в зависимости от известных констелляций.

По словам Августина («О граде Божьем»), демоны привлекаются различного рода камнями, травами, деревьями и животными, а также изречениями и музыкальными инструментами. Они устремляются на это не так, как звери на съедобное, но как духи, падкие до знаков глубокого почитания. Некоторые возражают, говоря, что травы и музыкальные гармонии мешают демонам вредить людям, как это и случилось с Саулом, излеченным от беса мелодией арфы, и что с помощью особых трав и проникновения в скрытые причины можно и без посредства демона, но при благоприятных констелляциях произвести чародеяния. Ответим на это, что травы и гармонии по своей естественной силе не полностью могут предотвратить раздражения, если на то не будет Божьего или ангельского соизволения. Черт может возбудить человека сильнее, если в последнем имеется предрасположение.

Для некоторых не подлежит сомнению, что травы и гармонии могут оказать сильное влияние на предрасположение тела. Относительно гармонии Аристотель сказал («Политика»), что различные гармонии могут вызывать в человеке различные страдания. Того же мнения Боэций в своей «Музыке».

Я же не вижу, каким образом травы и гармонии могут вызывать различные предрасположения, если на то не будет Божьего попущения. Естественным путем этого предрасположения вызвать нельзя. Однако случается, что черту разрешается беспокоить человека исключительно лишь таким мелким раздражением, которое было бы полностью устранено через посредство какого-либо сильного предрасположения. При этом травы или гармонии могут так предрасположить к этому человека, что указанное беспокойство полностью устраняется. Например, черт может подобным беспокойством навести некоторую тоску и грусть на человека, которую легко уничтожить травами или гармонией.

Когда Августин («О христианском учении») предает проклятию лигатуры и тому подобные предметы, то это происходит потому, что их естественная сила без волшебства не производит действия.

Что же касается Саула, чувствовавшего облегчение от демона, когда Давид играл на арфе, то это происходило вследствие естественной силы гармонии, утешавшей уныние Саула постольку, поскольку эта гармония до некоторой степени удерживала его от его злых помыслов. А злой дух отступал от него в силу крестного знамения, что достаточно ясно видно из следующей глоссы: «Давид был опытен в мелодичном пении, знал различные гаммы и был сведущ в музыкальной игре. Давид сдерживал злого духа не вследствие того, что арфе присуща большая сила, а из-за знамения креста (распятого), которое получалось на дереве арфы вместе с натянутыми на него струнами, то есть жилами. Уже в то время это прогоняло беса».

Шестой вопрос. О ведьмах, предающихся демонам

Относительно ведьм, отдающих себя во власть демонам, возникает ряд трудноразрешимых вопросов, сводящихся к тому, как приступает демон к этой скверне. Наметим тут следующее: 1. О демонах и о составных частях телесного облика, принимаемого ими. 2. О половом акте и о том, всегда ли он сопровождается извержением семени, взятого от постороннего лица. 3. О времени и о месте этого акта и о том, нет ли у демона определенного времени для этого. 4. Видим ли он при этом окружающими? Посещаются ли те из ведьм демоном, которые произошли от подобного непотребства, или те из них, которые были переданы дьяволу повивальными бабками в момент рождения? Чувствуют ли они любовное наслаждение от полового акта с демоном?

На эти вопросы мы дадим исчерпывающие ответы во второй части книги. А теперь остановимся на вопросе, почему у немощного пола этот род скверны более распространен, чем среди мужчин. Прежде всего рассмотрим главные свойства женщины. Это будет первый пункт. Второй пункт коснется того, какие женщины чаще всего склоняются к суеверию и к колдовству. В третьем будет говориться о повивальных бабках, превосходящих всех женщин по части злобы.

Почему женщины более склонны к колдовству?

Относительно первого пункта, а именно: почему среди немощного пола так много ведьм, у нас есть, кроме свидетельств Священного Писания и людей, заслуживающих доверия, еще житейский опыт. Мы хотим сказать, не подвергая презрению всего немощного пола (через который Бог всегда творил великое, чтобы привести в смятение сильный пол), что в суждении о женщинах мнения, в сущности, не расходятся. Поэтому для увещевания женщин и для проповедей им эта тема весьма подходяща. Они с любопытством послушают об этом, если только проповедь протечет в скромном тоне.

Некоторые ученые говорят: имеются на свете три существа, которые как в добре, так и во зле не могут держать золотой середины, – это язык, священник и женщина. Если они перейдут границы, то достигают вершин и высших степеней в добре и зле. Если над ними господствует добро, то от них можно ожидать наилучших деяний. Если же они попали под власть зла, то ими совершаются наисквернейшие поступки. О языке известно, что с его помощью большинство государств приняло христианство. Поэтому Святой Дух и явился апостолам в виде огненного языка. А основатель и отец ордена проповедников (доминиканцев) изображался в виде лающей собаки, несущей в пасти зажженный факел, чтобы он и до сегодняшнего дня прогонял своим лаем еретических волков от стад овец Христа.

Из житейского опыта мы знаем, что язык одного умного человека может предотвратить смерть бесчисленного количества людей. С полным правом Соломон в своих Притчах (гл. 10) говорит: «В устах разумного находится мудрость». И далее: «Уста праведника поучают многих; а глупые умирают от недостатка разума». Причина этому приведена там же (гл. 16): «Дело человека подготовить дух, а Бог будет управлять языком».

Относительно духовенства (под ним надо понимать клириков и монахов обоего пола) вспомним слова Иоанна Златоуста. В глоссе к евангельскому тексту об изгнании торгашей из храма он говорит: «Как все хорошее, так и все дурное идет от пастырства». А Иероним (Послание к Непоциану) изрекает: «Избегай, как чумы, духовного ростовщика, ставшего из бедняка богачом и из неизвестного ставшего известным». Святой Бернар Клервоский («Собеседование»), ведя речь о духовных лицах, говорит: «Если явный еретик восстает, то он выталкивается и погибает. Если дикий враг делает то же, то от него, пожалуй, и добрые станут скрываться. Теперь же (когда на добрых нападают духовные лица) как их изгнать? Как от них спрятаться? Все – друзья и в то же время враги; все – свои люди, но не миролюбцы; все – наши ближние, но каждый ищет своего». А в другом месте: «Наши прелаты стали Пилатами, хранители душ стали хранителями своего золота». Бернар говорит также о настоятелях монахов, налагающих на своих подчиненных тяжелый труд, но не желающих помогать им ни в чем. Григорий Великий (в своем «Пастыре») утверждает: «Никто в церкви не вредит так много, как тот, который, имея священный сан, поступает неправильно. Никто не решается бросить ему обвинение. Проступок становится еще больше, если грешника продолжают почитать из уважения перед его саном».

Что касается злости женщин, то в Книге сына Сирахова (гл. 25) говорится: «Нет ничего хуже злобы женщины. Соглашусь лучше жить со львом и драконом, нежели жить со злой женой». В дополнение к этому там же говорится: «Всякая злость мала по сравнению со злостью женщины». Поэтому-то Иоанн Златоуст в поучении на Евангелие от Матфея (гл. 10) увещевает: «Жениться не подобает. Разве женщина что-либо иное, как враг дружбы, неизбежное наказание, необходимое зло, естественное искушение, вожделенное несчастье, домашняя опасность, приятная поруха, изъян природы, подмалеванный красивой краской? Если отпустить ее является грехом и приходится оставить ее при себе, то по необходимости надо ожидать муку. Ведь отпуская ее, мы начинаем прелюбодеять, а оставляя ее, имеем ежедневные столкновения с нею». А Туллий (в своей «Риторике») утверждает: «Мужчины влекутся к позорным деяниям многими страстями, а женщин же ко всем злодеяниям влечет одна страсть: ведь основа всех женских пороков – это жадность». А Сенека в своих трагедиях произносит: «Женщина или любит, или ненавидит. Третьей возможности у нее нет. Когда женщина плачет – это обман. У женщин два рода слез. Один из них – из-за действительной боли; другой – из-за коварства. Если женщина думает в одиночестве, то она думает о злом».

О хороших же женщинах идет большая, хорошая слава. Они делают мужчин счастливыми и спасают народы, страны и города. Всем известны высокие поступки Юдифи, Деворы и Есфири. Поэтому апостол в Первом послании к коринфянам (гл. 7) и говорит: «Если женщина имеет мужа, и он хочет с ней жить, то она не должна уйти от него. Неверующий муж освящается верующей женою». В Книге сына Сирахова (гл. 25) читаем: «Блажен муж хорошей жены, и число дней его – сугубое». Много похвального говорит он там на протяжении всей главы о хороших женщинах. А в Притчах Соломона о таковых женщинах говорится в последней главе.

В Новом Завете их хвалят не менее, упоминая о девственницах и о других святых женщинах, привлекших языческие народы и государства к свету христианской религии. Прочти Викентия «Зерцало истории», о Венгерском государстве и о великой христианке Гилии, а также о Франкском государстве и о девственнице Клотильде, обрученной с Хлодвигом. Много чудесного найдешь ты там.

Когда женщину хулят, то это происходит главным образом из-за ее ненасытной страсти к плотским наслаждениям. Поэтому в Писании и сказано: «Я нашел женщину горче смерти, и даже хорошая женщина предалась страсти к плотским наслаждениям».

Мыслители приводят и другие основания тому, почему женщины более, чем мужчины, склонны к суеверию. Они говорят о трех основаниях: 1. Они легковерны. Демон жаждет главным образом испортить веру человека. Этого легче всего достигнуть у женщин. 2. Они скорее подвержены воздействию со стороны духов вследствие естественной влажности своего сложения. 3. Их язык болтлив. Все, что они узнают с помощью чар, они передают подругам. Так как их силы невелики, то они жаждут отмщения за обиды с помощью колдовства.

Некоторые мыслители приводят еще другие основания, о которых проповедники должны говорить с осторожностью. Хотя в Ветхом Завете о женщинах и говорится больше нехорошего, чем хорошего, из-за первой грешницы Евы и ее подражательниц, однако вследствие позднейшего изменения слова «Ева» в «Ave» (радуйся) в Новом Завете из-за благодати Марии – надо проповедовать и говорить много похвального о женщинах, как и говорит Иероним: «Все, что грех Евы принес злого, то благо Марии подвергло уничтожению». Несмотря на это, из-за скверны колдовства, распространяющейся в последнее время более среди женщин, нежели среди мужчин, мы должны сказать после точной проверки материала, что женщины имеют недостатки как в душе, так и в теле и что нет ничего удивительного в том, что они совершают больше позорных деяний. Они рассуждают и иначе понимают духовное, чем мужчины. Здесь мы сошлемся на авторитеты. Теренций говорит: «У женщины рассудок легок, почти как у мальчиков». Лактанций («Институции») утверждает: «Ни одна женщина, кроме Теместы, никогда не понимала философии». В Притчах Соломона (гл. 11) приводится как бы описание женщины: «Красивая и беспутная женщина подобна золотому кольцу в носу у свиньи». Ведь женщина более алчет плотских наслаждений, чем мужчина, что видно из всей той плотской скверны, которой женщины предаются. Уже при сотворении первой женщины эти ее недостатки были указаны тем, что она была взята из кривого ребра, а именно из грудного ребра, которое как бы отклоняется от мужчины. Из этого недостатка вытекает и то, что женщина всегда обманывает, так как она лишь несовершенное животное. Ведь Катон сказал: «Если женщина плачет, то она, конечно, готовит козни». Также говорится: «Если она плачет, то она хочет ввести мужа в заблуждение». Это видно по жене Самсона, которая разными способами досаждала мужу, пока не узнала его тайны и не покинула его, передав этот секрет своим единомышленникам. По примеру первой женщины видно, что женщины маловерны. Ведь на вопрос змеи, почему Адам и Ева не вкушают от плодов всех деревьев рая, Ева ответила: «Мы едим плоды от всех деревьев, кроме» и т. д., «чтобы мы, что может случиться, не умерли». Этим она показала, что у нее не было веры в слова Бога. Это явствует и из этимологии слова «Femina» (женщина), происходящего от «Fe» (Fides – вера) и «minus» (менее). Таким образом, слово «Femina» значит – имеющая меньше веры. Ведь у нее всегда меньше веры. Это зависит от ее естественной склонности к легковерию, хотя вследствие Божьей благодати и природы у высокоблагословенной девственницы Марии вера никогда не колебалась, чего нельзя сказать о всех мужчинах времени страстей Христовых.

Итак, женщина скверна по своей природе, так как она скорее сомневается и скорее отрицает веру, а это образует основу для занятий чародейством.

Что касается другой силы души – воли, то скажем о женщине следующее: когда она ненавидит того, кого перед тем любила, то она бесится от гнева и нетерпимости. Такая женщина похожа на бушующее море. Разные авторитеты говорят об этом. Вот Екклесиаст (гл. 25): «Нет гнева большего гнева женщины». Сенека: «Ни мощи огня, ни силы бури, ни удара молнии не надо столь бояться, как горящего и полного ненависти дикого гнева покинутой супруги». Вспомним здесь и гнев женщины, которая возвела на Иосифа ложное обвинение и заставила бросить его в темницу вследствие того, что он не хотел впасть с нею в грех прелюбодеяний (Быт., 30). Немаловажное значение для увеличения количества ведьм надо приписать жалким раздорам между замужними и незамужними женщинами и мужчинами. Так обстоит дело даже среди женщин, посвятивших себя Богу. А среди других женщин? В Книге Бытия ты увидишь всю нетерпимость и зависть Сары к Агари (Быт.), Рахили к Лии (Быт., 21), Анны к Феннане (Цар.), Мариами к Моисею (Числ., 12), Марфы к Магдалине (Лк., 10), которая сидела, когда Марфа прислуживала.

Понятно поэтому, почему Фороней, греческий король, в день своей смерти сказал своему брату Леонтию: «Мне ничего недоставало бы до высшего счастья, если бы отсутствовала женщина». На это Леонтий: «Как может женщина мешать счастью?» Король ответил: «Все женатые мужчины знают это». Когда Сократа спросили совета – жениться или не жениться, он сказал: «Если ты не женишься, то тебя приютит одиночество мыслителя. Твой род исчезнет. Чужой наследник возьмет твое состояние. Если же ты женишься, то у тебя будут вечные раздражения, жалобы и споры, укоры о приданом, злые морщины на челах родственников, болтливый язык тещи, наследники от чужого брака, сомнительные виды на будущее для своих собственных детей». Это он вынес из собственного опыта. Иероним («Против Иовиниана») рассказывает об этом следующее: «У Сократа было две жены, характер которых он выносил с величайшим терпением, но все же не мог освободиться от их окриков, укоров и злоречия. Однажды, когда они снова на него напали, он вышел, чтобы избежать раздоров, и сел перед домом. Видя это, женщины вылили на него грязную воду. На это философ, не раздражаясь, сказал: “Я знал, что после грома следует дождь”». О другом муже рассказывают следующее: его жена утонула в реке. Ища ее труп, чтобы извлечь его из воды, он шел вдоль берега, против течения. Спрошенный, почему он ищет вверх, а не вниз по течению, он ответил: «При жизни жена всегда все делала наперекор. Может быть, она и после своей смерти будет поступать так же».

Как из недостатка разума женщины скорее, чем мужчины, отступаются от веры, так и из своих необычайных аффектов и страстей они более рьяно ищут, выдумывают и выполняют свою месть с помощью чар или иными способами. Нет поэтому ничего удивительного в том, что среди женщин так много ведьм.

В их натуре – никому не подчиняться, следовать своим собственным внушениям. Поэтому Теофраст говорит: «Если ты предоставишь к ее услугам целый дом, а за собой оставишь лишь какое-либо право голоса, то она будет думать, что ей не доверяют. Она начнет вступать в споры. А если ты не поторопишься ей уступить, она приготовит яд и будет искать помощи у кудесников и ясновидцев». Отсюда – чародеяния.

Как выглядит господство женщины, смотри у Туллия («Парадоксы»): «Тот ли свободен, кому жена приказывает, диктует законы, разрешает, запрещает по своему усмотрению и не дает права возразить? Я думаю, что такого мужа можно назвать рабом, заслуживающим сожаления, хотя бы он и был из уважаемой семьи». Поэтому и Сенека в лице неистовой Медеи говорит следующее: «Чего ты колеблешься? Следуй счастливому натиску. Сколь велика месть, в которой ты находишь свою радость» и т. д. При этом Сенека показывает, что женщина не позволяет руководить собою, а хочет действовать по своему собственному усмотрению. Они сами накладывают на себя руки, если они могут отомстить. О подобной женщине Лаодикее Иероним рассказывает в своей книге о Данииле. Эта Лаодикея, жена короля Антиоха из Сирии, ревнуя его к Веренике, другой его жене, умерщвляет сначала соперницу и ее сына от Антиоха, а потом отравляется и сама.

Почти все государства были разрушены из-за женщин. Троя погибла из-за похищения Елены. Многие тысячи греков нашли там смерть. Иудейское государство претерпело много невзгод и разрушений из-за скверной царицы Иезавели и ее дочери Гофолии, царицы в Иудее, которая умертвила своих внуков, чтобы царствовать после смерти сына. Обе эти женщины были в свою очередь умерщвлены. Много напастей испытало Римское государство из-за Клеопатры, египетской царицы. Поэтому нет ничего удивительного в том, что мир и теперь страдает из-за женской злобы.

Из-за ненасытности женщин к плотским наслаждениям человеческая жизнь подвержена неисчислимому вреду. Поэтому мы можем с полным правом утверждать вместе с Катоном: «Если бы мир мог существовать без женщин, мы общались бы с богами». И действительно, мир был бы освобожден от различнейших опасностей, если бы не было женской злобы, не говоря уже о ведьмах. Валерий писал Руфину: «Ты не знаешь, что женщина – это химера, но ты должен знать, что это чудовище украшено превосходным ликом льва, обезображено телом вонючей козы и вооружено ядовитым хвостом гадюки. Это значит: ее вид красив, прикосновение противно, сношение с ней приносит смерть».

Ее другое свойство – это голос. По природе женщина лжива. Она лжива и в разговоре. Она жалит и ласкает в одно и то же время. Поэтому ее голос сравнивается с голосом сирен, привлекающих путников своими сладкими мелодиями и затем убивающих их. Они убивают, так как опустошают денежные мешки, крадут силу и заставляют презирать Всевышнего. Еще раз Валерий к Руфину: «Цветок любви – роза. Ведь под ее пурпуром скрываются шипы». Книга притчей Соломоновых: «Мед источают уста чужой жены, и мягче елея речь ее. Но последствия от нее горьки, как полынь, остры, как меч обоюдоострый».

А как она ходит и себя держит? Это – суета сует. Не найдется ни одного мужчины, который так старался бы угодить Господу, как старается женщина – будь она не совсем уродом – понравиться мужчине. Примером тому может служить Пелагея, ходившая разряженной по Антиохии. Когда ее увидел святой отец по имени Ноний, он начал плакать и сказал своим спутникам, что он за всю свою жизнь не выказывал такого усердия служить Богу, какое показывает Пелагея, чтобы понравиться мужчинам. Святому старцу в конце концов удалось обратить эту отвратительную грешницу на истинный путь.

Такова женщина, на которую горько жалуется Церковь и о которой Екклесиаст (гл. 7) говорит следующее: «Я нашел, что женщина горче смерти, она – петля охотника. Ее сердце – тенета, а ее руки – оковы. Кто угождает Богу, тот ее избегает. Грешник же будет ею уловлен». Она горче смерти, то есть дьявола.

Она горче смерти, так как смерть естественна и уничтожает только тело. Грех же, начатый женщиной, умерщвляет душу через лишение благодати Божьей, а также и тело в наказание за грех.

Она горче смерти, так как смерть тела – явный, ужасный враг. Женщина же – скрытый, льстивый враг. Их сердце – тенета, то есть неизмерима злоба, господствующая в их сердце. Их руки – оковы. Когда они участвуют в наведении порчи на живые существа, они достигают того, к чему стремятся с помощью дьявола.

Подведем итоги: все совершается у них из ненасытности к плотским наслаждениям. Книга притчей Соломоновых говорит (предпосл. гл.): «Троякое ненасытимо…» и т. д., «…а четвертое – это то, что никогда не говорит: “Довольно”, и именно – отверстие влагалища». Вот они и прибегают к помощи дьявола, чтобы утешить свои страсти. Можно было бы рассказать об этом подробнее. Но для разумного человека и сказанного довольно, чтобы понять, почему колдовство более распространено среди женщин, чем среди мужчин. Поэтому правильнее называть эту ересь не ересью колдунов, а ересью по преимуществу ведьм, чтобы название получилось от сильнейшего. Да будет прославлен Всевышний, по сие время охранивший мужской род от такой скверны. Ведь в мужском роде Он хотел для нас родиться и страдать. Поэтому Он и отдал нам такое предпочтение.

Какие женщины главным образом предаются колдовству?

Относительно того, какие женщины преимущественно занимаются колдовством, надо сказать следующее. Среди скверных женщин господствуют три главных порока, а именно: неверие, честолюбие и алчность к плотским наслаждениям. Эти-то женщины и предаются чародеяниям. Последний из указанных пороков особенно распространен среди подобных женщин. Согласно Екклесиасту, он ненасытен. Поэтому чем более честолюбивые и иные женщины одержимы страстью к плотским наслаждениям, тем безудержнее склонятся они к чародеяниям. Таковыми являются прелюбодейки, блудницы и наложницы вельмож. Их колдовство имеет семь видов, как говорится в булле «Summis desiderantes», и касается поражения чарами способности любовного соития и зачатия во чреве матери. Вот эти виды: 1) они воспламеняют сердца людей к чрезвычайно сильной любви; 2) они препятствуют способности к деторождению; 3) они удаляют органы, необходимые для этого акта; 4) с помощью волшебства они превращают людей в подобия животных; 5) они делают женщин бесплодными; 6) они производят преждевременные роды; 7) они посвящают детей демонам, не говоря уже о других многочисленных порчах, наводимых ими как на животных, так и на полевые злаки. Об этом мы поговорим после. Теперь же мы приведем основания, которыми руководствуются ведьмы при своих чародеяниях. Прежде всего – о возбуждении чрезвычайно сильной любви или ненависти. Говоря о кознях ведьм, святой Фома приводит эти основания и указывает, почему Бог предоставил черту больше власти в области полового соития, чем в других областях человеческих действий. Вот его рассуждение: первое греховное падение человека, приведшее его под ярмо черта, произошло из-за полового акта. Хотя брак и был впоследствии освящен Богом, все же временами он разрушается чертом. Это, правда, не происходит путем дьявольского насилия: в противном случае дьявола надо было бы считать существом более сильным, чем Бог. Это влияние силы нечистого происходит с Божьего попущения и распространяется на временные или постоянные препятствия к совершению супружеского акта.

Опыт показывает, что ведьмы производят бесчисленное множество любовных чар среди людей различнейших состояний, возбуждая любовь, доводя ее до любовного исступления и мешая им слушать доводы разума. Это грозит уничтожением веры и усугубляется тем, что эти ослепленные препятствуют возбуждению процессов против ведьм. А отсюда – ежедневный рост и распространение сей скверны. О, если бы опыт совсем не учил нас этому! Однако мы знаем, что ведьмами возбуждается в таинстве брака такая неприязнь между супругами и такое охлаждение в области полового соития, что они не в состоянии заботиться о потомстве через исполнение своих супружеских обязанностей.

Седьмой вопрос. Могут ли ведьмы возбуждать в сердцах людей любовь или ненависть?

Спрашивается, могут ли демоны через посредство ведьм воспламенять в сердцах людей глубокую любовь или ненависть? На основании вышесказанного на этот вопрос дается отрицательный ответ.

1. У человека имеются воля, рассудок и тело. Волей руководит сам Бог, так как сказано: «Сердце царево в руке Божией». Рассудок просвещается Его ангелом, а тело находится под влиянием светил небесных.

2. Демоны не могут, преобразуя тело, находиться внутри их, а тем паче в душе и возбуждать там любовь и ненависть. Ведь у них по природе больше власти над телом, чем над духом. Уже выше было доказано, что они не способны преобразовывать тела, если нет другого действующего начала. Об этом говорится в каноне «Episcopi» (XXVI, 5): «Кто верит, что какое-либо существо может перейти из одного состояния в другое, кроме как с помощью Творца Вселенной, тот хуже язычника и неверного».

3. Каждое действующее начало узнает свое действие из образа мыслей изменяемого создания. Значит, если бы черт мог возбудить к любви или к ненависти сердца людей, он мог бы узнать мысли души, что, однако, идет вразрез с указанием книги «О церковных догматах», гласящим определенно: «Черт не может видеть мыслей». Там же читаем: «Не все наши злые мысли возбуждаются чертом; они время от времени подымаются из движений нашей свободной воли».

4. Любовь и ненависть вытекают из нашей воли, коренящейся в душе. Поэтому никаким искусством черт их вызвать не может. Проникнуть в душу, как говорит Августин, может лишь тот, кто ее создал.

5. Если говорится, что черт может воздействовать на внутренние чувства человека и таким образом оказывать влияние на душу, то это рассуждение неверно. Чувствования имеют большее значение, чем силы, питающие и создающие тело. Черт не в состоянии создать мяса и костей. Значит, он не в состоянии воздействовать и на чувствования.

Против этого могут возразить: черт должен искушать людей не только зримо, но и незримо. Было бы неверно, если бы он не мог оказывать влияния на чувствования. К тому же Иоанн Дамаскин в своих «Сентенциях» говорит: «Вся злость и скверна выдуманы чертом». А Дионисий («О Божественных именах») утверждает: «Сонмища демонов причинили зло и самим себе, и другим».

На это надо ответить исследованием: 1) понятия причинности и 2) возможности воздействия на чувствования.

Что касается первого пункта, то причины могут быть прямыми и косвенными. Косвенными, когда какое-нибудь действующее начало оказывает влияние на действие. Таким образом, мы можем сказать, что человек, пилящий дрова, является косвенной причиной, то есть дает повод к их сжиганию. Также мы можем сказать, что черт – причина всех наших грехов. Ведь он побудил первого человека ко греху, что привело весь род человеческий к известной склонности творить грехи. Вот в каком смысле надо понимать слова Дамаскина и Дионисия.

Прямой причиной мы называем такую, которая оказывает непосредственное действие. В этом случае нельзя черта рассматривать как причину каждого нашего греха. Ведь не все грехи совершаются по наущению черта. Некоторые из них проистекают из свободной воли и плотской испорченности. Правильно говорит Ориген: «Если бы черта и не было, люди имели бы стремление к пище, любовным наслаждениям и т. п. Злоупотребления этим весьма часты главным образом из-за испорченности природы человеческой, если нет препонов ей в разуме». Обуздание этих страстей зависит от свободной воли человека, над которой у черта мало власти.

Различение прямых и косвенных причин не объясняет нам, каким образом возбуждается пагубная любовь или любовное исступление. Черт не может добиться этого прямым воздействием, приневоливая здесь человека. Но он может искушать и убеждать его. Это происходит двумя способами: зримо и незримо. Зримо – когда он является ведьмам в человеческом облике, говорит с ними по-человечьи и убеждает совершить грех, как искушал он прародителей в раю и Христа в пустыне. Незримо – когда он действует внутренним увещеванием и внушением, подобно добрым ангелам, влияя на ум, на чувствования или на внешние чувства и предрасполагая к совершению того или иного поступка. Если ангел освещает действительное положение вещей, показывает правду и предостерегает от обмана, дьявол как раз хочет обмануть человека, скрывая от него правду и действуя внушением. Это внушение происходит через посредство присущей духам силы перемещать материю и изменять ее свойства. С помощью этой силы демоны через жрецов фараона превратили жезлы в действительных змей. Этим же перемещением материи объясняются явления в области воображения человека и внутренних чувствований, которые производят разные представления и побуждают даже к самым резким поступкам. Сюда же относится появление разных образов в сновидениях: когда человек спит, кровь спускается к главному центру чувств; вместе с ней спускаются и впечатления о свершенных действиях тела, уплотняются там в ином порядке и образуют то хранилище образов, из которых черпается содержание сновидений при приведении его в движение духами.

По словам Авиценны («О душе»), человек имеет пять внутренних чувств: общее чувство, фантазию, воображение, суждение и память. Святой Фома насчитывает только 4 таких чувства, ибо он считает воображение и фантазию за одно. Говорят, что фантазия – хранилище образов. Может показаться, что это память. Но надо указать на то, что фантазия – хранилище воспринятых форм. Память же – хранилище суждений, не воспринимаемых внешними чувствами. Кто видит волка, тот спасается от него не вследствие его отвратительной формы или его цвета, воспринимаемых внешними чувствами и сохраняемых в фантазии, а вследствие того, что волк – враг его природы. Это происходит из-за способности суждения, определяющей волка как врага, а собаку как друга. Хранилище этой способности суждения находится в памяти.

Как сновидения, так и видения в бодрствующем состоянии обусловлены появлением различных образов из области памяти, вследствие определенного движения крови и соков под влиянием действия духов. Когда эти духи – демоны, то появляющиеся образы можно назвать внутренним искушением.

Отсюда явствует происхождение любовной пагубы, возбуждаемой образами, подымающимися из хранилища человеческих восприятий. Демоны действуют тут двояко: или они не затемняют рассудка, или затемняют его. К этому можно привести примеры из опытов над пьяницами и над людьми, страдающими мозговыми заболеваниями. Затемнение рассудка происходит или без посредства ведьм и колдовства, или через это посредство.

Мы знаем одну старуху, которая наводила последовательно подобное любовное исступление на трех аббатов одного монастыря, о чем свидетельствуют все монахи этого монастыря. Она не только навела на них эти чары, но и убила их. Четвертого она свела с ума, в чем она и призналась, причем объявила: «Я это действительно совершила и буду так поступать и впредь. Они будут продолжать любить меня, ибо они много съели моих испражнений». И, протянув руку, показала при этом количество. Я признаюсь, что у нас не хватило власти наказать ее. Поэтому она все еще жива.

Дьявол может вводить людей в искушение, пользуясь также их предрасположениями. Ведь тело, предрасположенное к похоти или к гневу, легче поддается внушениям, связанным с этими страстями.

Нелегко проповедовать народу на вышеуказанные темы. Надо тут давать объяснения общепонятным языком.

Прежде всего пусть проповедник изложит народу, католично ли утверждать, что ведьмы могут возбуждать любовь мужчин к чужим женам до такой степени, что их не отвратить от этой пагубной страсти ни ударами, ни словами, что они чувствуют даже ненависть к своим законным женам, что они не в состоянии исполнять свои супружеские обязанности для увеличения потомства и что они темной ночью по пустынным дорогам бегут иногда к своим возлюбленным.

Надо затем говорить о любовном исступлении, а потом о наведении порчи на зачатие при половом соитии.

Во-первых, хотя демон как таковой и не может воздействовать на человека вопреки его рассудку и воле, с Божьего попущения, однако это представляется возможным. Пусть проповедник сошлется на Книгу Иова, где Бог говорит демону: «Вот в твоей руке Иов», но прибавляет: «Его же души не тронь». Основание: Бог дал демону власть над всеми из тела происходящими силами, над пятью внешними и четырьмя внутренними чувствами.

Демон может воздействовать не только на наши восприятия, но и на наш рассудок, затемняя его. Он может также воздействовать на нашу волю и произвести гибельные изменения в ее аффектах. Это демон может свершить или с помощью ведьм, или без оных. Приведем примеры: в Послании Иакова (гл. 1) говорится: «Каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь своей похотью. Похоть же, зачавши, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть». Когда Сихем увидел Дину, вышедшую посмотреть на женщин страны, то влюбился в нее, похитил ее и спал с ней, и «его душа прилепилась к ней». Глосса прибавляет: «Со слабой душой происходит то же, если она, как и Дина, забывая о своих делах, начинает заботиться о делах посторонних; она обольщается обхождением и мыслит одинаково с обольщенными».

Во-вторых, вот пример искушения демонами без помощи ведьм: Амнон полюбил свою прекрасную сестру Фамарь до такой степени, что даже заболел (2 Цар., 13). Кто может так низко пасть, кроме совершенно испорченного и тяжко дьяволом искушаемого человека? Поэтому глосса и говорит: «Это да послужит нам уроком. Бог попустил это для того, чтобы мы поступали осторожно, чтобы в нас не господствовал порок и чтобы князь греха нас не убил врасплох».

Об этом втором виде любви, внушенной дьяволом без помощи ведьм, много говорится в житиях Святых Отцов. Сии Отцы, отстранившиеся от всяческой плотской радости, часто искушались вожделением к женщине. Поэтому апостол в своем Втором послании к коринфянам (гл. 12) и говорит: «Дано мне жало в плоть, ангел Сатаны, удручать меня». А глосса прибавляет: «Он мне дан для искушения чрез вожделение». Отраженные же искушения не являются грехом, а особого рода испытанием добродетели. Это относится к искушению врагом, но не к искушению через плоть. В этом случае всегда лежит по меньшей мере простительный грех, хотя бы это искушение и было преодолено.

В-третьих, любовные исступления не могут быть делом рук только ведь без вмешательства дьявола в следующих случаях: 1) когда жена искушаемого красива и уважаема, а его возлюбленная обладает противоположными качествами; 2) когда несчастного нельзя отвратить от его греховной любви ни побоями, ни словами увещевания; 3) когда, не обращая внимания на трудности пути и на позднее время и не имея силы себя сдержать, влюбленный бежит к предмету своей гибельной страсти.

Восьмой вопрос. Могут ли ведьмы препятствовать способности к деторождению или любовному наслаждению, о каковом колдовстве идет речь в булле?

Тому, что прелюбодеяние, распутство и прочее распространены больше среди женщин, чем среди мужчин, доказательством может служить околдование способности к деторождению. Вначале мы приведем возражение против этого утверждения, заключающееся в следующем: если бы подобное чародеяние было возможно, то оно должно было бы коснуться и супругов. Если признать это, то дело рук дьявола было бы сильнее Бога, так как брак установлен Богом, а чародеяние исходит от дьявола. Если же признать, что эти чародеяния распространяются только на блудников и блудниц, а не на людей, состоящих в браке, то это открывает путь старому учению о том, что колдовство не является действительностью, а фантазией и измышлением людей, что опровергает обоснованное нами в разобранном вопросе. При разборе вопроса о том, почему колдовство действует на одних и не действует на других, выяснится, что нет другого основания, кроме того, что брак установлен Богом. Однако это основание не может быть правильным, как это следует из «De impedimento maleficiali». Таким образом, остается только один аргумент, что дело рук дьявола сильнее дела рук Божьих. Так как это утверждение ни в коем случае недопустимо, то недопустимо и утверждение, что с помощью колдовства возможно препятствовать способности к деторождению.

Далее, черт не может препятствовать действию других естественных потребностей, как, например, принятию пищи, хождению, вставанию и т. д. Это кажется тем более неправдоподобным, что демоны в таком случае могли бы уничтожить весь мир.

Далее, если плотское соитие протекает со всеми женщинами одинаково, то оно, если ему оказывается помеха, будет иметь такие же препоны при соитии с каждой женщиной. Но это, конечно, неверно. Поэтому неверно и первое утверждение. К тому же опыт показывает нам, что те, которые утверждают, что они околдованы для соития с какой-либо определенной женщиной, с другими женщинами могут производить соитие без всякого затруднения. Ведь если человек не хочет соития, то он его и совершить не может.

Этим неправильным рассуждениям мы противопоставляем канон «Si per sortiarias», а также учение всех богословов и канонистов, которые говорят о препятствиях, чинимых ведьмами при брачном соитии.

Неверно и утверждение, будто бы власть демона представляется большей, чем власть Бога, если демон может помешать соитию. Ведь известны травы и средства, препятствующие естественным путем акту соития. Дьявол, хорошо знающий эти средства, может тем более достичь того же действия.

Ответ. Во-первых, доказано, что колдовство – не только игра воображения. Оно – действительность, и оно совершается бесчисленное количество раз с Божьего попущения. Было уже показано, что Бог часто допускает препятствование плотскому соитию ради сильной испорченности нравов в половой области. Относительно способов препятствования соитию надо сказать, что эти препятствия оказывают влияние не только на половое соитие, но и на воображение или на способность представления. Петр Палуданус перечисляет пять способов препятствовать соитию: во-первых, демон, будучи духом, имеет власть перемещать материю телесных созданий. Поэтому он может препятствовать их сближению. Для этого он временами принимает облик тела и ложится между теми, которые намереваются произвести соитие. Так поступал демон с одним молодым человеком, который, уже женившись на идоле, заключил другой брак с одной девушкой и из-за указанного вмешательства демона никак не мог ее познать. Во-вторых, демон может пускать в ход различные травы, мешающие соитию. В-третьих, он притупляет чувствительность и воображение, придавая женщине вид, действующий отталкивающим образом на мужчину. В-четвертых, он поражает вялостью орган, служащий для оплодотворения. В-пятых, он препятствует извержению семени и т. д. и т. п.

Указанный мыслитель прибавляет: «С Божьего попущения больше всего наводится порчи именно на плотское соитие, через которое распространился первый грех». Затем он присовокупляет: «Так же обстоит дело с женщиной. Демон может так воздействовать на ее воображение, что мужчина будет ей противен и она ни за что на свете не допустит его познать себя». Этот мыслитель указывает далее и основание, почему порча чаще наводится на мужчин, чем на женщин. По его мнению, это зависит от того, что легче всего вызвать вялость мужского полового органа.

Сверх того, он говорит, что Бог позволяет наводить порчу скорее на грешников, чем на праведных. Поэтому-то и сказал ангел Товии: «Демон приобретает власть над теми, которые преданы невоздержанию».

Если спрашивают, почему способность к соитию невозможна с какой-либо одной определенной женщиной, а с другой возможна, то, по словам Бонавентуры, ответ должен гласить: или это происходит потому, что колдун указал дьяволу именно на данную женщину как на такую, которая должна произвести отталкивающее впечатление на мужчину, или же это происходит потому, что Бог не допускает дьяволу воспрепятствовать соитию данной пары. Пути Господни неисповедимы. Бонавентура добавляет: «Если спрашивается, как это производится дьяволом, то на это надо ответить, что он препятствует способности к акту оплодотворения не через внутренние препятствия или через ранение органа, но внешним путем, вследствие невозможного использования органа. Так как это препятствие является не естественным, а искусственным, то оно может выявиться при попытке соития с одной какой-либо женщиной и отпасть во всех других случаях. Это препятствие может выражаться или в отсутствии стремления к соитию с данной женщиной, или быть последствием принятия известных трав, или, наконец, появиться в результате действия оккультных сил».

Случается, что неспособность к соитию является следствием естественной холодности человека. Как можно в таком случае узнать, какая неспособность естественна и какая произошла от колдовства? Гостиенсис в своей «Сумме» дает объяснение, которое, однако, не следует разглашать в проповедях. Вот оно: если орган постоянно вял и муж поэтому никогда не может познать свою жену, то это признак естественной холодности. Если же орган приходит в движение и становится твердым, но муж не может довести акта до конца, то это признак колдовства.

Колдовство заключается не только в том, что акт не доходит до конца, но и в том, что женщина не зачинает или у нее наступают преждевременные роды. При этом надо обратить внимание на то, что, согласно каноническим правилам, тот, кто из чувства мести или из ненависти к мужу или жене лишает их способности к деторождению или к зачатию, считается за убийцу.

Канон упоминает и о тех беспутных любовниках, которые дают своим возлюбленным известное питье для предотвращения зачатия, безо всякой помощи демонов. Такие преступления причисляются к убийству, хотя бы преступники и принесли раскаяние. Ведьмы же, которые готовят подобные зелья, подлежат по законам самым суровым наказаниям.

Колдовские препятствия к деторождению возможны как между состоящими в браке, так и вне брака, как указывается богословами и канонистами, и в особенности в каноне «Extra de frigidis et maleficiatis», а также и в 4-й книге «Сентенций», раздел 34.

Бесполезно искать естественного объяснения деяний дьяволов. Ведь когда человек, одержимый нечистым духом, начнет говорить на непонятном языке, то нельзя считать это естественным явлением. Нельзя объяснить этого и искусством некромантов. Надо искать здесь причину в особых существах со злой волей. Этими существами могут быть только демоны. Католические ученые различают постоянное и временное половое бессилие, причиняемое чарами. Временное – когда супруги в продолжение трех лет могут быть излечены или таинствами Церкви, или другими врачеваниями. Постоянное – когда никакие средства не помогают. Если оно предшествует заключению брака, то оно приводит к тому, что брак считается недействительным. Если же оно происходит после заключения и завершения брака, то оно не разрушает супружеских уз.

Девятый вопрос. Придают ли ведьмы людям облики животных?

Ведьмы могут превращать людей в животных.

Вот следующая картина, которую мы здесь разберем. Как это происходит? Опираясь на авторитет канона «Episcopi» (XXVI, 5), некоторыми утверждается, что это невозможно. Канон этот гласит: «Кто верит, что возможно кому-нибудь, кроме Создателя Вселенной, обращать какое-либо существо в лучшее или худшее состояние или придавать ему другой облик, тот, без сомнения, неверующий и хуже язычника».

Развивая в определенном направлении указанную мысль, можно сказать следующее: чтобы иметь восприятие какого-либо облика, необходимо наличие этого облика. Иначе восприятие невозможно.

Поэтому раз данного звериного облика не существует, то и видеть его нельзя, и никаким образом облика его не вызовешь.

Если говорят, что подобный облик бывает в окружающем воздухе, то это неверно, потому что воздух невосприимчив к таким обликам или образам вследствие своей подвижности; если даже подобное превращение и бывает всеми видимо, то оно недействительно, потому что демоны не могут обмануть по крайней мере зрения святых.

К тому же зрение – это пассивная сила, а объект зрения – активная сила. Пассивная же сила может действовать тогда, когда на нее оказывает влияние активная сила. Если объекта нет, то и субъект, то есть пассивное начало, ничего воспринять не может.

Когда демон приводит в движение познавательную силу, то он или выявляет самого себя этой силе, или изменяет ее. Но он не выявляет ей самого себя, так как для этого он должен был бы облечься в тело. Имея же два тела, свое собственное и то, в которое он облекся, он не может достичь органов восприятия, так как два тела не могут находиться в одно и то же время в одном и том же месте. Он не может также привести в движение познавательную силу наваждения обманом чувств, так как наваждение – качественное явление, а демон лишен всякого качества. Он также не может этого сделать путем превращения людей в другие существа. Он мог бы превращать, придавая им полностью или частично другой облик. Однако ни того ни другого он сделать не может. В первом случае он не может этого потому, что у него не имеется необходимых для этого активных свойств. Во втором случае потому, что 1) эти изменения не могут быть производимы без чувства боли и 2) демон мог бы показать человеку только то, что этот последний уже знает. А ведь Августин говорит, что демон показывает человеку и известное, и неизвестное ему. Поэтому высказывается мнение о том, что демоны никоим образом не могут обмануть воображение и чувства человека.

Это, однако, находится в противоречии с утверждением Августина («О граде Божьем»), что обращение людей в животных, производимое демонами, совершается не в действительности, а лишь в воображении. А это мыслимо только в том случае, если бы демоны могли производить изменения в человеческих чувствах.

Ответ. Если читатель хочет подробнее узнать о превращениях, он найдет многое во второй части этого труда, глава 6. Теперь же мы хотим рассуждать по схоластическому методу и привести мнение трех ученых, согласных с тем, что черт может обмануть восприятия человека до такой степени, что человеку представляется подлинный зверь. Из этих трех ученых наиболее авторитетен святой Фома, об утверждениях которого мы скажем в конце. Начнем с рассуждения Антония[16].

Антоний говорит, что черт время от времени воздействует на воображение человека и особенно на его чувства, чтобы обмануть его. Он объясняет это, опираясь на авторитет канона и на большой опыт.

Во-первых, тела человеческие, при своем перемещении в пространстве, подчинены ангелам. Если злые ангелы и потеряли милость Божью, то они все же сохранили прирожденную силу. Воображение зависит от телесных органов, на которые, очевидно, могут воздействовать как добрые, так и злые ангелы. Последние пользуются этой способностью для того, что превращать людей для видимости в животных, вызывая те или иные представления с помощью изменения течения соков к центру чувств.

Антоний прибавляет: «Это явствует из канона „Episcopi“ XXVI, 5, где говорится: „Нельзя обойти молчанием того, что некоторые преступные женщины, совращенные Сатаной и попутанные дьявольским обманом и наваждением, верят и признаются, что они ездят ночью верхом на известных животных с Дианой, языческой богиней, или с Иродиадой и бесчисленным множеством женщин и будто они проносятся в ночном безмолвии через необозримые пространства“». И далее: «Поэтому священники должны проповедовать Божьему люду, что все это совершенно неверно и что подобные призраки распространяются в умах верующих не от Божьего, а от злого духа, ибо сам Сатана принимает на себя личины различных людей и сбивает с истинного пути плененного им человека, обманывая его сновидениями».

Смысл этого канона был истолкован нами в первом вопросе настоящей книги. Что эти женщины не в состоянии при желании рыскать верхом и не находят при этом препятствия в силе Божьей, это не является истинным смыслом указанного места. Ведь весьма часто люди, не будучи колдунами, против воли переносятся телесно на большие расстояния. Так переноситься можно и в действительности, и в воображении, как явствует из указанного сочинения Антония и из главы «Nec mirum».

Августин рассказывает, что в языческих книгах сообщается о волшебнице Цирцее, превратившей спутников Одиссея в животных. Это, скорее всего, произошло в результате обмана чувств, а не в действительности, как это видно из многих примеров. Так, мы читаем в житиях святых следующее: жила одна девственница, которая не соглашалась вступить в греховную связь с одним юношей. Раздраженный этим сопротивлением, он околдовал ее с помощью одного еврея, после чего девственница превратилась в кобылу. Это превращение не было действительным, а только кажущимся. Это было наваждение, произведенное дьяволом, изменившим восприятие девственницы и окружающих так, что она представлялась всем кобылой, хотя она и продолжала оставаться тем, кем она была и раньше. Она предстала пред святым Макарием. Демон не смог обмануть этого праведника, который тотчас же увидел, кто она. Его праведной молитвой она была освобождена от этого наваждения. Она призналась, что наваждение это произошло вследствие ее малой заботы о Божественных предметах и непосещения ею святых таинств. Вот почему дьявол получил власть над нею – хотя она и была добродетельной. Значит, черт может воздействовать на человека через изменение движения духовных сил и соков его.

Но черт ничего сделать не может, если на то не будет Божьего попущения. Бог часто подавляет злобу дьявола, стремящегося обмануть нас и вредить нам. Поэтому Августин, повествуя о ведьмах, говорит: «Они – те самые, которые с Божьего попущения приводят элементы в беспорядок и смущают нравы людей, мало надеющихся на Бога».

Через их чары случается, что муж не может познать своей жены. Это происходит из-за воздействия на восприятие, рисующее женщину уродливой и отвратительной. Черт показывает также бодрствующим и спящим греховные картины, чтобы совратить этих людей. Но так как грех лежит не в представлении, но в воле, то человек не грешит от этих дьявольских представлений скверны и от различных возбуждений, если только он не пойдет на грех по своей воле.

Относительно второго мнения о дьявольских наваждениях мы ссылаемся на сказанное в девятом вопросе.

Третье мнение – мнение святого Фомы. Оно дает ответ на вопрос о том, где находится тот облик звериный, в который облекается околдованный человек. Находится ли облик этот в нашем чувстве, в действительности или в окружающем воздухе? Этот облик считается тут зарождающимся лишь в нашем внутреннем чувстве и переходит вследствие сильного воображения на наши внешние чувства. Это производится демонами в двоякой форме: 1) заключенные в хранилище воображения и направляемые демонами представления обликов звериных, достигая внешних чувств, а именно зрения, рисуются нам как действительность; так происходит и в сновидениях; 2) измененные внутренние органы влияют на внешние чувства. Так, например, испорченный вкус заставляет даже сладкое считать горьким. Эти изменения могут производить и люди с помощью определенных естественных составов.

Текст указанного канона часто приводился и неверно толковался. Не подлежит сомнению, что упомянутое там превращение в другое существо возможно и с помощью обмана чувств, но неверно высказанное там же утверждение, будто власть демона не может произвести каких-либо созданий. Под этим мы не понимаем первичного творения. Мы здесь хотим сказать, что дьявол может, используя естественные способы, произвести некоторые несовершенные организмы. Как это происходит – об этом говорит святой Фома в указанном месте. Ведь он утверждает, что все превращения телесных предметов, происходящие с помощью естественных сил и требующие наличия семени (и именно находящиеся в земле и в воде, как, например, змеи и лягушки, откладывающие там свои семена), могут совершаться и демонами, если они используют подобные семена.

Те же превращения в телесном мире, которые происходят не с помощью сил природы, в действительности ни в каком случае не могут быть совершены демонами. Так, например, невозможно превратить человеческое тело в звериное или разбудить мертвеца. Если же кажется, что это произошло, то это только обман зрения. Если дьявол появляется людям, то только облаченным в призрак тела.

Для подтверждения правоты высказанной мысли сошлемся на Альберта Великого («О животных»). Он отвечает утвердительно на вопрос о том, могут ли демоны или, прибавим, колдуны произвести с Божьего попущения мелкие несовершенные существа. Но они этого не могут совершить в одно мгновение, как Бог. Им требуется для этого известное, хотя и незначительное время. Смотри Исход (гл. 7): «Фараон призвал мудрецов…» и т. д. Альберт Великий говорит об этой главе Священного Писания следующее: «Демоны носятся по миру и собирают различные семена. С помощью их могут произойти различные существа». А глосса прибавляет: «Ежели колдуны хотят достичь чего-нибудь, призывая демонов, то эти последние носятся по миру и мгновенно собирают семя того, о ком идет речь. Так получаются ими новые виды с Божьего попущения».

Некоторые поступки демонов можно назвать даже чудесами. Несмотря на это, чудеса эти не служат для осознания правды. Также и чудеса Антихриста можно назвать ложью, потому что они совершаются для искушения людей.

Ясно также и решение вопроса об облике. Облик зверя не находится ни в воздухе, ни в действительности, но в чувствах людей, как это и было указано святым Фомой.

Мы признаем, в свою очередь, то, что пассивный принцип приводится в действие активным и что тот облик, который рисуется человеку, не может быть тем, который идет непосредственно извне. Но мы утверждаем, что облик этот, попав предварительно извне в область внутренних чувств и сохраненный там, подымаясь до чувств внешних, и главным образом зрения, воспроизводит действительный облик, заложенный туда демоном.

Не подлежит сомнению и то, что дьявол может производить частичные обманы чувств с помощью соков и соответствующих духовных субстанций.

Ежели на это возражают, что в таком случае демон в принятом облике ничего нового человеку представить не может, то следует ответить, что под новым понимается двоякое: 1) совершенно новое как само по себе, так и в своем принципе. Тут, следовательно, демон не способен произвести что-либо. Ведь он не может сделать так, чтобы слепорожденный мог представлять себе цвета, а глухой от рождения – слышать звуки; 2) новое с точки зрения целого. Так, например, если мы говорим, что кто-нибудь рисует себе золотые горы, которых он никогда не видел, хотя он и имеет представление о золоте и о горах, то мы можем говорить, что он рисует себе что-то новое. Это-то новое и возможно дьяволу создавать в представлении людей.

Десятый вопрос. Что надо думать о волках, которые крадут и пожирают как взрослых людей, так и мальчиков? Происходит ли это тоже через посредство ведьм и наваждения?

Здесь мы разберем вопрос о волках, которые время от времени с большой хитростью и ловкостью крадут из домов взрослых и детей и их пожирают. Это происходит как естественным образом, так и с помощью наваждения через посредство ведьм. О первом роде случаев говорит Альберт Великий («О животных») и приводит несколько причин: 1) голод волков, заставляющих их приближаться к людским поселениям и там искать добычи; 2) их необузданность и свирепость, главным образом в холодных странах; 3) необходимость прокормить подрастающих волчат и т. д.

Но подобное происходит также через обман чувств с помощью демонов, если Бог хочет наказать народ за грехи. В Книге Левит (гл. 16) говорится: «Если вы (то есть народные массы) не исполняете Моих заповедей, то Я нашлю на вас полевых зверей, которые будут пожирать вас и ваши стада».

Каким же образом это происходит? Настоящие ли это волки или демоны, принявшие на себя личину волков? Говорят, что это настоящие волки, одержимые демонами или побуждаемые к своим поступкам демонами же, что это происходит также и без посредства ведьм, как, например, при растерзании 42 мальчиков двумя медведями за их насмешки над пророком Елисеем. Так же обстояло дело при растерзании одного пророка львом за непослушание Божьему велению (1 Цар., 13). Вспомним также историю одного венского епископа, назначившего перед Вознесением Господним день покаяния ради того, что волки врывались в город и разрывали на улицах людей.

Подобные нападения волков также считаются бесовским наваждением. Так, Вильгельм (в указанном месте) рассказывает об одном человеке, который время от времени утверждал, что он оборачивается волком, и поэтому скрывался на это время в берлогах. Когда он там спокойно сидел, ему казалось, что он превращается в волка, который рыскал по окрестностям и разрывал детей. Его утверждение было ошибочным. Он не был оборотнем. Причина лежала в дьяволе, который вселился в волка. Этот человек так и остался помешанным. Однажды его нашли мертвым в лесу. При этих явлениях веселится демон, потому что ему удается вновь освежить заблуждения язычников, верящих в преобразование мужчин и старых женщин в зверей.

Ввиду того что подобные волки, нападающие на людей и терзающие их, остаются безнаказанными, не попадают в западни и не подвергаются ранениям, можно с уверенностью сказать, что их нападения происходят с Божьего попущения при участии демонов. Так, Викентий («Зерцало истории») рассказывает: «Еще до воплощения Христа и до Пунической войны в Галлии один волк украл меч из ножен во время вигилий».

Одиннадцатый вопрос. О повивальных бабках-ведьмах, предупреждающих различными способами зачатие во чреве матери, производящих аборты и посвящающих новорожденных демонам

Вышеуказанные ужасающие преступления женщин еще раз доказывают, что женщины гораздо больше мужчин склонны к чародеяниям и к сотрудничеству с дьяволом.

Канонисты утверждают, говоря о помехах к продолжению рода, наведенных ведьмами, что колдовство влияет тут не только на половое бессилие мужчин, но и на неспособность женщины произвести потомство либо по причине отсутствия способности к зачатию из-за преждевременных родов. Мы к этому прибавим, что ведьмы, сверх того, пожирают младенцев или посвящают их дьяволу.

Как половое бессилие мужчин, так и неспособность женщин к деторождению могут, конечно, происходить от естественных причин, вследствие принятия известных трав или других снадобий.

Мы же будем здесь говорить о неоспоримых данных пожирания ведьмами младенцев, чего даже и звери, за исключением волков, не делают. Инквизитор из Комо рассказывал нам, что он был раз приглашен жителями графства Барби для инквизиции вследствие следующего события. Некто, узнав о таинственном похищении своего ребенка из колыбели, стал искать преступников и напал ночью на собрание женщин, на котором он увидел, как убили мальчика и как присутствующие пили его кровь и пожирали его тело. Поэтому указанный инквизитор в прошедшем году предал костру 41 ведьму. Некоторым из них удалось скрыться в пределах земель Сигизмунда, эрцгерцога Австрии. Около десяти ведьм оставлены в живых. Иоганн Нидер также приводит подобные данные в своем «Муравейнике» – эта книга, как и он сам, свежа еще в нашей памяти. Все это не может быть невероятным. Это не может быть невероятным и потому, что повивальные бабки подобными деяниями приносят величайший вред, столь приятный их сердцу. Кающиеся ведьмы часто признавались нам и другим инквизиторам в этом и говорили: «Никто не вредит католической вере больше, нежели повивальные бабки. Ведь если они тотчас же не умерщвляют детей, то выносят их под каким-либо предлогом из родильной комнаты и, подымая их вверх на руках, посвящают демонам». Об этих ужасающих поступках мы скажем в седьмой главе второй части этой книги.

Двенадцатый вопрос. Необходимо ли Божье попущение при колдовстве?

Этот вопрос распадается на четыре вопроса, а именно: 1) необходимо ли Божье попущение для совершения колдовских деяний; 2) справедливо ли, что греховные по своей природе создания совершают чародеяния и другие ужасные преступления; 3) превышают ли позорные дела ведьм все то, что Богом попускается; 4) как надо проповедовать об этом народу. При разборе вопроса о Божьем попущении надо исследовать: представляется ли признание Божьего попущения в этих деяниях ведьм настолько католичным, что отрицание его до́лжно считать еретичным? Некоторые не считают такое отрицание еретичным и признают совершенно католичным, что черту не дано власти вредить человеку. Доказательством этому служит следующее: утверждение противного способно как бы посрамить Творца. Ведь в таком случае выходит, что не все подчиняется Божьему провидению. Каждый мудрый провидец старается устранить недостатки и зло. Если же то, что творится ведьмами, разрешено Создателем и Им терпится, то Бог представляется, таким образом, не мудрым провидцем и не все подчинено Его провидению. Этого быть не может, а поэтому и не может быть тут Божьего попущения.

Далее. Предположим следующее: с Божьего попущения совершается то или иное злодеяние. Возникают две возможности. Или Бог мог бы предупредить его, если бы хотел, или Бог не может предупредить его даже при желании. Ни та ни другая возможность не могут быть совместимы с понятием о Божестве. Первая отпадает потому, что Бог в таком случае должен был бы быть назван завистливым к благу человека. Вторая же отпадает потому, что подобного Бога надо признать бессильным. Следовательно, не подобает говорить, что чародеяния совершаются с Божьего попущения.

Далее. Каждый, предоставленный самому себе, не подлежит опеке со стороны иных лиц. Согласно Притчам Соломона (гл. 15), Бог создал человека самостоятельным в своих решениях. О злых говорится там, что Бог и им дал известную свободу. Поэтому нельзя приписывать всю окружающую злобу Божьему попущению.

К тому же Августин в «Энхиридионе» и Аристотель в «Метафизике» говорят, что лучше ничего не знать, чем знать малоценное. Все же, что есть лучшего, надо воздавать Богу. Из этого мы можем заключить, что Бог не заботится об этих низменных чародеяниях, попускает ли он их или нет. Апостол в своем Втором послании к коринфянам (гл. 9) утверждает: «Бог не заботится о волах (и следовательно, и о других неразумных животных)». Поэтому Бог не заботится о том, занимаются ли колдовством или нет. Это не подлежит Его попущению, так как оно вытекает из Его провидения.

Далее. То, что вытекает из необходимости, не нуждается в попущении и в благоразумии. Это видно из слов Аристотеля («Этика»): «Благоразумие – это правильное рассудительное поведение в повседневных делах, где приходится советовать и выбирать». Некоторые же чародеяния происходят по необходимости, например болезни, происходящие под влиянием светил небесных. Собственно говоря, здесь нельзя и говорить о чародеяниях, раз все это протекает в силу необходимости.

Далее. Если люди околдовываются с Божьего попущения, то возникает вопрос: почему одни околдовываются больше других? Если утверждать, что это зависит от величины греха, то это представляется ошибочным. Ведь в таком случае чем больше греховность, тем больше и колдовская порча. А наблюдается скорее обратное. Ведь невинные дети и другие праведники подвержены большему околдованию.

Против этих утверждений надо возразить следующее: Бог позволяет совершаться злому, хотя бы Он этого и не хотел. Это происходит вследствие совершенства Вселенной. Дионисий («О Божественных именах») говорит: «Зло будет у всех. Оно будет способствовать совершенству Вселенной». А Августин («Энхиридион») утверждает: «Из совокупности добра и зла состоит удивительная красота Вселенной. Даже и то, что называется скверным, находится в известном порядке, стоит на своем месте и помогает лучше выделяться добру. Добро больше нравится и представляется более похвальным, если его можно сравнить со злом».

А святой Фома высказывается против мнения тех, которые говорят: «Если Бог и не хочет зла (ведь никакое существо не стремится ко злу), то Он все же хочет, чтобы зло было или совершалось». Фома утверждает неправильность этой точки зрения, потому что Бог не хочет ни того, чтобы происходило зло, ни того, чтобы зло не происходило. Он хочет лишь позволять злу быть, так как это необходимо для совершенствования. Поэтому неверно утверждение, что Бог хочет, чтобы зло было или творилось для совершенствования Вселенной. Он прибавляет, что ничто нельзя считать добром, что не является добром само по себе. А зло не становится добром само по себе, но лишь благодаря случайным обстоятельствам, когда из зла, совершенного кем-либо, получается благое действие. Так случалось с поступками колдунов и тиранов при их преследовании праведников, которых укрепляло терпение мучеников.

Ответ. Сколь велика польза от проповедования на тему о ведьмах, столь же велика трудность понимания. Среди возражений, высказываемых как учеными, так и простыми мирянами, главное место занимает утверждение, что столь ужасные чародеяния, как вышеперечисленные, не могут совершаться с Божьего попущения. Но этим возражателям неизвестны основания этого Божьего попущения. Вследствие этого же незнания рождается у людей представление, что ведьмы, недостаточно преследуемые инквизицией, приведут в запустение весь христианский мир. Займемся поэтому разбором этих трудностей и докажем следующее: 1) мир подчинен Божьему провидению так, что Бог непосредственно все провидит; 2) Бог с полным правом попускает совершение всех зол, будь то зло преступления, наказания и вреда вследствие двух первых попущений: при падении ангелов и при падении прародителей.

При доказательстве правильности первого нашего пункта мы разберем прежде всего ошибочность точки зрения противников. Относительно слов Книги Иова (гл. 22): «Облака – завеса Его, а ходит только по небесному кругу и не смотрит на наши дела» – некоторые думали, что лишь то, что не подвержено порче, подлежит Божьему провидению, а именно: отдельные субстанции, тела небесные и подобное, а также и более низкие вещества, тогда как индивидуумы, как подлежащие порче, этому провидению не подчинены. Поэтому защитники этого учения и говорят: провидению подчинено все низшее, но только в общем, а не в частном. А так как представляется неподходящим считать заботу Бога о людях меньшей, чем о низших созданиях, то поэтому рабби Моисей и утверждал: все то, что подвержено порче, как, например, отдельные создания, не подчинено Божьему руководству. Этому руководству подчинено только общее. Человека Он подчинил этому руководству из-за превосходства его разума, что делает его причастным миру отдельных субстанций. Делая логический вывод из этого заключения, мы можем сказать, что все чародеяния, которым подвержен человек, происходят с Божьего попущения, тогда как околдование животных и полевых злаков не совершается с Божьего попущения.

Хотя это учение и стоит ближе к истине, чем то, которое вообще отвергает Божье провидение и считает мир созданным случайно, как это мы наблюдаем в построениях Демокрита и эпикурейцев, однако оно не свободно от большого заблуждения касательно границ действия Божьего попущения. Ведь все подчинено Божьему промыслу не только в общем, но и в частном, и не только наведение чар на людей, но и на животных и злаки происходит с Божьего попущения. Ведь промысл Бога распространяется на все, что находится под властью причинности. Божий закон причинности распространяется на все существующее, как на общее, так и на частное, как на подверженное порче, так и на не подверженное ей. Он предвидел все, то есть Он все установил с известной целью. Так говорит апостол в Послании к римлянам (гл. 13): «Все установлено от Бога». Этим он хотел сказать: все идет от Бога и подчинено Его промыслу, ибо под промыслом Божьим надо понимать нечто другое, как правильное соотношение, то есть причину порядка вещей по отношению к цели. Значит, все существующее подчинено Божьему промыслу.

Значит, Бог знает все не только в общем, но и общее, не только в частном, но и частное.

Но это еще не объясняет того, почему Бог с полным правом разрешает существование зла и колдовства в мире, хотя бы мы и знали, что все подчинено Его промыслу. Ведь Он желает добра и спасения людям и должен был бы устранять от них все зло. Как же случается, что Бог попускает зло? Провидец-человек, видя зло, стремится тотчас же уничтожить его, так как он не может превратить зло в добро. Бог же, провидец Вселенной, может из зла извлечь добро. Ведь преследованиями тиранов укреплялось терпение мучеников, а чародеяниями ведьм происходило совершенствование веры праведников. Поэтому Богу не нужно предупреждать все зло. Иначе Вселенная была бы лишена многого хорошего. Поэтому Августин в своем «Энхиридионе» говорит: «Бог настолько сострадателен, что Он не допустил бы зла в своих творениях, если бы Он не был столь всемогущим и добрым, чтобы превращать зло в добро».

Примеры этому мы находим и в явлениях природы. Зло, случающееся с отдельными особями (например, повешение вора или закалывание какого-нибудь животного для человеческого питания), не совершается в ущерб совокупности особей, а помогает людям сохранить жизнь и пребывать в благоприятных условиях жизни. Таким образом, и для Вселенной происходит отсюда добро. Для того чтобы виды сохранились на земле, уничтожение отдельных особей является подчас необходимым. Так, например, смерть тех или иных животных сохраняет жизнь львам.

Объяснение, почему Божий промысел не сотворил безгрешной природу созданий

Выше было высказано положение, что Бог с полным правом попускает совершение зла. Прежде всего надо предпослать и доказать два утверждения: 1) невозможно допустить, чтобы создания, как человек или ангелы, имели дар не грешить по существу своей природы; 2) Бог с полным правом позволяет человеку грешить или подвергаться искушениям. Если оба этих утверждения будут доказаны, то отсюда получится вывод, что Бог не может не допустить колдовства через посредство демонов.

Первое из этих двух утверждений доказывается святым Фомой: если бы можно было вложить в какое-нибудь создание дар безгрешности, то Бог это, во всяком случае, сделал бы, ибо все другие возможные для сообщения созданиям совершенства сообщены Им, как, например, личное единение двух природ во Христе, личное единение материнства и девственности в Марии, благодатное единение у паломников, блаженное единение у избранных и т. д. Если нигде не говорится, что совершенство безгрешия не дано никакому созданию – ни человеку, ни ангелам, то отсюда явствует, что Бог и не может сделать человека по природе его безгрешным, хотя по благодати человек и может стать таковым.

Если бы было возможно одарить природу человека безгрешием, что, однако, не исполнено, то Вселенная не была бы совершенной. А совершенство ее заключается в том, что все возможные блага созданий даны Им.

Неправильно приводить следующее возражение. Всемогущий Бог, создавший людей и ангелов по своему образу и подобию, мог одарить их совершенством безгрешия по природе. Этот аргумент потому неправилен, что, хотя Бог и всемогущ и всеблаг, Он не может, однако, сообщить совершенство безгрешности. Это происходит не из-за несовершенства Его власти, а из несовершенства созданий. Несовершенство это выявляется тем, что ни человек, ни ангел не могут и не могли получить дар безгрешности. Основание этому заключается в следующем: так как человек – создание Божие, то его бытие зависит от Творца. Если человек будет предоставлен самому себе, он распадается. Если же он будет находиться под действием создавшей его причины, он сохранится. Возьмем, к примеру, свечу, которая светит столько времени, на сколько хватает воска. Создав человека, Бог оставил его в руке Его совета (Притч., 15) и дал ему свободную волю. Ему свойственно по желанию приступить к работе и оставлять ее, бояться падения или не бояться. Так как иметь возможность грешить – значит иметь возможность по своему желанию отдаляться от Бога, то поэтому ни человек, ни ангел не могут приобрести по своей природе совершенство безгрешности. Бог не мог этого им дать вместе со свободой воли. Свободу воли и безгрешность по своей природе столь же трудно совместить человеку в его несовершенстве, как указать что-нибудь, что было бы и мертво и живо в одно и то же время.

Неправилен и следующий аргумент: Бог должен был бы повести к тому, чтобы та ступень благодати, которая укрепляет в добре, являлась существенной частью природы ангелов и людей и помогала им пребывать без греха. Неправильность этой точки зрения вытекает из того, что создания не грешили бы не вследствие какого-либо привходящего явления или особой благодати, а вследствие совершенства их природы, что равняло бы их с Богом. А это было бы абсурдно. Вообще же люди могут получить от Бога благодать укрепления в добре, благодаря чему они становятся сынами Божьими и до известной степени участниками Божественной природы.

Тринадцатый вопрос. Разъяснение вопроса об обоих попущениях Бога, по всей справедливости совершенных Им, а именно: дьявол, виновник всякого зла, впал в грех, прародители тоже впали, вследствие чего чародеяния ведьм с полным правом допускаются Богом

Справедливо ли то, что некоторые создания с Божьего попущения согрешили, тогда как другие были Им, по благодати, удержаны от этого, а именно: от явного искушения? Человека же Он попустил искушать и согрешить.

По Божьему провидению, каждое существо сохраняет полноту своего естества и может беспрепятственно совершать свои поступки. Ведь Дионисий («О Божественных именах») говорит: «Провидение – не искажение естества, а его сохранение». Если мы это сочтем правильным, то нужно обратить внимание и на то, что если бы совершению греха была поставлена непреодолимая преграда, то этим были бы уничтожены многие степени совершенства. Ведь этим была бы уничтожена разница между грешащими и не-грешащими, и все были бы в этом смысле равны.

Если при каждом поползновении к греху появлялось бы укрепление в добре, то оставалось бы скрытым то, в какой мере мы обязаны в добре Богу, что смогла бы произвести власть греха над нами и многое другое. Все это, вместе взятое, лишило бы Вселенную многого.

Черт согрешил без всякого внешнего воздействия. Повод к греху он взял из самого себя, так как он хотел быть равным Богу, и исключительно из честолюбивых замыслов. В этом утверждении мы опираемся на авторитет пророка Исаии (гл. 14), вкладывающего в уста Сатаны следующие слова: «Взойду на небо и буду подобен Всевышнему». Но, обладая ограниченным и заблуждающимся рассудком, Сатана не мог стремиться к тому, что для него было невозможно. Ведь он понимал, что он – создание Божие и что у него не было никакой возможности стать равным Богу. Сатана не хотел также изменять порядка в природе. Видя, что от Бога исходят блаженство и доброта на все творения, Сатана, который сознавал свое высокое положение, стоя выше всех творений, стремился к тому, чтобы не от Бога, а от него изливались на Вселенную блаженство и доброта, и именно из его собственных природных сил. Он согласен был остаться во власти Бога, если бы только он мог получить от Него указанную силу.

Когда он сообщил свои намерения другим ангелам, то и у них появилось то же стремление. Но грех Сатаны был значительнее, чем грех других ангелов. В Апокалипсисе (гл. 12) говорится: «Дракон, упавший с неба, увлек за собою третью часть звезд». Сатана представлен в виде Левиафана. Он царь над всеми сыновьями заносчивости, а царем философ Аристотель («Метафизика») называет голову, поскольку она своей волей и своим господством руководит теми, кто ей подчиняется. Так грех Сатаны был поводом для греха других. Не будучи сам искушаем, он искушал других.

Если Бог попустил грех честолюбия у благороднейших созданий, со сколь большим правом Он может пропускать чародеяния ведьм вследствие их больших грехов. Нельзя отрицать того, что проступки ведьм превосходят во многих отношениях грех Сатаны, а также и прародителей, как это будет показано во второй части.

Почему Божье провидение по справедливости допустило искушение и грехопадение первого человека, может в достаточной степени быть понято из того, что сказано о падших ангелах. Ведь и Сатана, и человек были созданы со свободной волей для того, чтобы они получили блаженство не без заслуг. Но как Сатана перед падением своим не был предупрежден о том, что власть греха, с одной стороны, и власть благодати – с другой преобразуются во славу Вселенной, так и человек не знал об этом.

Святой Фома говорит: «То, благодаря чему Бог представляется заслуживающим славословия, не должно ни в коем случае быть умалено». Также и в грехах Бог заслуживает славословия, так как Он из сострадания щадит и наказывает по справедливости. Поэтому не надо препятствовать греху. Сделаем вкратце заключение вышесказанному о грехе. Божье провидение допускает грех по многим основаниям: 1. Чтобы выявилась власть Бога, единого непреходящего. Каждое же творение преходяще. 2. Чтобы проявилась мудрость Всевышнего, могущая из злого извлечь добро. Это не случилось бы, если бы люди не грешили. 3. Чтобы видна была благодать Божия. Ради этой благодати Христос своей смертью освободил погибшего человека. 4. Чтобы Бог мог показать свою справедливость, выражающуюся не только в вознаграждении добрых, но и в наказании злых. 5. Чтобы человек не был в более плохих условиях, чем другие создания, которыми Бог руководит, позволяя им поступать по своим собственным побуждениям. Поэтому Он должен был предоставить человеку свободную волю. 6. Это хвала человеку, а именно хвала праведному человеку, который мог преступить закон, но его все же не преступил. 7. Это украшение Вселенной. Имеется троякое зло: преступление, наказание и вредительство, а в противовес ему – троякое добро: нравственность, радость и польза. Через преступление повышается нравственность, через наказание – наслаждение, а через вредительство – высшая польза.

Выводы из аргументов

1. Когда говорят, что еретично утверждать наличие власти у черта вредить людям, то скорее правильно обратное. Как еретично утверждение, что Бог не допускает, чтобы человек грешил по свободной воле, если он этого хочет, так ошибочно и утверждение, что Бог оставляет грехи неотмщенными.

Неверен аргумент о мудром провидце, пресекающем, елико возможно, зло. Несоизмерима разница между провидцем Вселенной и им. Ведь Бог может превратить зло в добро, а провидец-человек этого не может.

2. Власть, благость и справедливость Бога приобретают больший ореол славы вследствие попущения Им грехов, Бог не может желать зла. Он не хочет свершения злых поступков. Он не хочет, чтобы зло не свершалось, но хочет только попустить его свершение для большего совершенствования Вселенной.

3. Августин и Аристотель говорят о человеческом житейском познании, для которого по двум основаниям было бы лучше не углубляться в вопросы о зле. Во-первых, потому, что мы не всегда в состоянии познать его, а во-вторых, потому, что житейские, мирские разговоры о зле обращают волю человеческую ко злу.

4. Апостол хочет, чтобы Бог не заботился о волах, по следующим соображениям: разумное создание имеет власть над своими поступками через свободу воли. Бог может поставить ему в заслугу или в вину тот или иной поступок и вознаградить или наказать его в зависимости от этого. Поэтому здесь необходимо особое провидение. А неразумные твари не подчинены провидению.

5. Человек не является устроителем природы. Он лишь пользуется ее силами. Поэтому человеческое провидение не распространяется на необходимые явления природы. Но даже природные недостатки и ошибки подчинены Божьему провидению.

Наконец, хотя все наказания за грехи определяются Богом, однако те люди, которые подвергаются околдованию, не всегда являются самыми большими грешниками. Это происходит или потому, что черт не хочет, чтобы Бог наказывал тех, которых нечистый считает по полному праву своими, или чтобы они не прибегли к Богу за помощью.

Четырнадцатый вопрос. Рассматривается ужас колдовства

Весь материал заслуживает того, чтобы им пользовались в проповедях

Спрашивается: не превосходят ли мерзости ведьм все то зло, что Бог попускал с Сотворения мира до наших дней, как в смысле преступления, так и в смысле наказания и нанесенного вреда? На этот вопрос некоторые хотят ответить отрицательно, и главным образом относительно вины. Ведь совершаемый кем-либо грех, которого он может легко избежать, превосходит грех, совершаемый другим, которого он не может легко избежать. Это явствует из слов Августина («О граде Божьем»): «Велико неравенство в согрешении, тогда как столь велика легкость в несогрешении». Но Адам и многие другие, которые согрешили, находясь в известном состоянии совершенства, могли бы, вследствие поддержки благодати Божьей, избежать согрешения, и в особенности Адам, созданный в состоянии благодати. Ему было легче избежать греха, чем ведьмам, которые не имели подобных даров от Бога. Значит, грехи ведьм надо почитать меньшими, чем грехи Адама и иных.

За бо́льшую вину налагается и большее наказание. Грех Адама был тягчайшим образом наказан тем, что, как известно, его наказание вместе с виной передавалось через первородный грех на все поколения. Поэтому его грех тяжелее, чем все другие грехи.

Августин говорит относительно вреда следующее: «То или иное надо считать злым потому, что оно устраняет добро». Значит, там, где устраняется добро, совершается и большее преступление. Грех прародителей нанес много вреда как в видимой природе, так и в дарах Божьей благодати, так как лишил нас чистоты и бессмертия, чего нельзя сказать ни о каком другом последующем грехе. Значит, и вред, пришедший в мир через Адама, больше, чем вред, наносимый ведьмами.

Против этого надо возразить следующее: то, что содержит больше видов зла, надо считать более значительным злом. Таковы грехи ведьм. Ведь они могут с Божьего попущения причинить всяческое зло как благам природы, так и человеческому счастью. Это видно из папской буллы.

Адам согрешил только тем, что совершил запрещенное. Но он не был скверным сам по себе. А колдуны и другие грешники грешат, совершая то, что во всех отношениях скверно. Поэтому их грехи тяжелее других грехов.

Грех, вытекающий из определенной злобы, тяжелее, чем вытекающий из незнания. Ведьмы презирают из злобы веру и таинства веры, как это и было многими из них признано на процессах.

Ответ. Что зло, совершаемое ныне ведьмами, превосходит все зло, которое Бог допускал когда-либо, это может быть доказано трояким образом: 1) общим сравнением их деяний с другими пороками в мире; 2) частным сравнением отдельных видов их деяний с другими суевериями, связанными с заключением договора с дьяволом; 3) сравнением их деяний с грехами злых ангелов и прародителей.

Зло трояко и состоит из вины, наказания и вреда. Этому троякому злу противопоставляется троякое добро: нравственность, радость и польза. Вине противопоставляется нравственность, наказанию – радость, вреду – польза. Что вина ведьм превосходит всякий другой грех, видно из следующего: по словам святого Фомы, при грехе многое взвешивается, вследствие чего можно узнать степень его тяжести. Отсюда вытекает, что один и тот же грех у одного надо считать более легким, а у другого – более тяжким. Так, юноша, ведущий непотребный образ жизни, может быть назван грешащим, старик, совершающий то же, – сумасшедшим. Хотя грех Адама относительно некоторых обстоятельств и тяжелее всех других грехов, так как он пал из-за незначительного внутреннего искушения и мог бы оказать ему большее сопротивление вследствие той Божьей благодати, с которой он был создан, однако относительно вида и величины, а также отягчающих обстоятельств после Адама было совершено много великих грехов, превосходящих грех Адама. Среди этих грехов особенно выделяются грехи колдунов. Это ясно из следующего: один грех может быть больше другого или по последствиям, как грех Люцифера, или по всеобщности, как грех Адама, или по гнусности, как грех Иуды, или по трудности прощения, как грех против Святого Духа, или по опасности, как грех незнания, или по страстности, как плотский грех, или по оскорблению Божьего величия, как грех языческого богослужения и неверия, или по трудности преодоления, как грех гордости, или по духовной слепоте, как грех гнева. После греха Люцифера грехи ведьм превосходят все иные грехи. Они гнусны, ибо ведьмы отвергают распятого. Они полны плотских вожделений, так как ведьмы творят плотскую скверну с бесами. Они полны духовной слепоты, так как ведьмы бросаются в дикой радости и злобе на каждое вредительство человеку и животным.

Грех тем тяжелее, чем больше грешащий отдаляется от Бога. Человек отдаляется дальше всего от Бога из-за неверия. Поэтому и колдовство сопровождается большим неверием, чем все другие грехи. Это объясняется и словом «ересь», обозначающим отпадение от веры и пребывание всю жизнь во грехе.

Грех неверия заключается в противлении вере. Это может происходить двояким образом: или противлением еще не принятой вере, или противлением уже принятой вере. В первом случае – это неверие язычников. Во втором случае мы имеем две возможности: противление вере, принятой лишь внешне, или противление вере, принятой внутренне. Евреи, принимающие христианство внешне, относятся к первой группе, а еретики – ко второй. Отсюда ясно, что ересь ведьм среди трех видов неверия является самой тяжкой. Это доказывается авторитетом святого Фомы, утверждающего следующее: «Им было бы лучше не знать пути правды, чем опять отпасть после познания ее». К тому же кто не исполняет обещанного, грешит тяжелее, чем тот, кто не исполняет того, чего он не обещал. Тяжел грех еретиков потому, что они, исповедуя христианскую веру, все же противятся ей и уничтожают ее хуже евреев и язычников.

Ведьмы называются также отпавшими (апостатами). По словам святого Фомы, апостазия заключается в отпадении от Бога и от религии. Это отпадение может происходить различными путями: через веру, через религию или через духовный сан. Раймунд и Гостиенсис говорят, что отпадение – это неразумное выступление из состояния веры, послушания или религии. Выступление из первого состояния неминуемо влечет за собой выступление и из второго. Но не наоборот. Поэтому выступление из первого состояния греховнее, чем оба других.

Отпадение ведьм является тем более тяжким грехом, что они нарочно заключают договор с дьяволом. Мы, инквизиторы, находили таких женщин, которые отвергали весь Символ веры, другие же отвергали только часть его. Но все отвергали таинство исповеди.

Возникает вопрос: как смотреть на грех тех ведьм, которые, сохраняя в сердце своем веру в Бога, приносят черту внешние признаки почитания и повинуются ему? На это надо ответить следующим образом. Отступничество может быть двояким: 1) в форме внешних действий неверия без заключения договора с дьяволом. Так поступает христианин, проживающий в магометанских странах и принимающий обряды ислама; 2) в форме внешних действий неверия с заключением договора с дьяволом. Так поступают ведьмы. Первую группу нельзя назвать отступниками или еретиками, но их проступок нельзя не назвать смертным грехом. Так Соломон поклонялся богам своих жен. Поклоняться дьяволу из страха не служит оправданием. Ведь, по словам Августина, лучше умереть от голода, чем поесть жертвенного мяса. Но как бы ведьмы ни сохраняли в сердце своем веру, а на языке ее отрицали, они все сочтутся отступницами вследствие заключения договора с дьяволом и союза с адом. Альберт Великий («О животных») утверждает: «У колдунов всегда можно установить отступничество и словом, и делом. Когда они произносят свои заклинания, они заключают открытый договор с демоном. Это отступничество на словах. Если же это происходит через посредство простого деяния, то здесь мы имеем отступничество на деле. А так как при этом всегда позорится вера вследствие того, что от демона ожидают того, что надобно ожидать от Бога, то поэтому договор с дьяволом требуется считать отступничеством».

Значит, ученые признают двойное отступничество, но молчаливо признают и третий его вид, а именно отступничество в сердце. Если этого последнего вида и нет налицо, то и тогда ведьмы должны почитаться апостатами и нести наказания, предназначенные еретикам и апостатам.

Еще одна пагубная сторона свойственна преступлениям ведьм. Вследствие оказанного ими почитания дьявола – если только они не получили отпущения этого греха – все их поступки, будь то хорошие или дурные, надо считать греховными. Таково мнение святого Фомы и Августина («О граде Божьем»), сказавшего: «Вся жизнь неверующих – грех».

Ведьмы заслуживают наказаний, превышающих все существующие наказания

Позорные дела ведьм превосходят все другие преступления. Они подлежат наказанию вдвойне: как еретики и как апостаты. Согласно Раймунду, еретики наказываются четырьмя способами: отлучением, отрешением от должности, конфискацией имущества и телесной смертью.

Тяжкие наказания полагаются также сообщникам ведьм: укрывателям, пособникам и защитникам. Сверх отлучения еретики с их споспешниками, до второго колена по отцовской линии и до первого колена по материнской линии, лишаются права пользования церковными бенефициями замещения церковных должностей. Если еретик, после раскрытия, тотчас же не отречется от своего заблуждения, то он, будучи мирянином, должен быть тотчас сожжен. Ведь фальшивомонетчики тотчас же умерщвляются. А во сколько раз преступнее этих последних людей фальшивящие веру! Если еретиком оказалось лицо духовного сана, то оно торжественно лишается сана и передается светской власти для казни. Если же еретик отречется от своих заблуждений, то он бросается в тюрьму на пожизненное заточение. Наказание им смягчается, если они клятвенно отрекутся от ереси. О различных видах судебной процедуры смотри третью часть настоящей книги.

Нельзя считать достаточными эти наказания для ведьм. Ведь они не простые еретики, а отступницы, которые не только отрекаются от веры, но отдаются и телом, и душою демонам, а также присягают ему на верность. Поэтому, если даже они раскаются и обратятся к вере, они не заточаются в пожизненную тюрьму, а предаются смерти.

Не меньше вина тех, кто обучает запрещенному и обучается ему. Законы назначают таким преступникам в наказание конфискацию имущества и лишение гражданских прав. Кто с помощью волхвования склонит женщину к блуду, тот бросается на съедение зверям.

Пятнадцатый вопрос. Объясняется, что ведьмы околдовывают как невинных, так и грешников

С Божьего попущения многие невинные околдовываются за чужие грехи, а именно за грехи ведьм. Это не представляется удивительным. Святой Фома указывает, что Бог совершенно справедливо допускает это. При этом Фома говорит о трех родах наказаний:

1. Наказания одних по вине других, так как один человек является как бы вещью другого. Сыновья представляются до известной степени вещами своих отцов, а рабы и скот представляются вещами своего хозяина. Так, сыновья временами наказываются за вину своих отцов. Сын Давида, рожденный от прелюбодеяния, умер рано.

2. Грех одного переходит на другого (а соответственно с этим и наказание). Это происходит: а) через подражание; так, сыновья подражают грехам отцов, а рабы – грехам господ и за это претерпевают наказания; б) через грехи народа, то есть когда грехи подчиненных приводят к тому, что у них скверные, грешные начальники. В Книге Иова читаем: «Он позволяет лицемерам господствовать за грехи народа». Грех передается также другим (а с ним вместе и наказание) путем сокрытия чужих грехов. Этот случай имеет место, когда начальники не наказывают виноватых подчиненных. Вот, например, один из нас, инквизиторов, нашел селение, которое, вследствие высокой смертности среди населения, почти вымерло. Там ходила молва, что одна похороненная женщина постепенно проглатывала свой саван в гробу и что чума до тех пор не прекратится, пока женщина эта полностью не проглотит савана. После совещания местных властей могила женщины была разрыта. Присутствующие увидели, что уже почти половина савана была проглочена трупом. Когда староста это увидел, он вытащил в возбуждении меч, отрубил трупу голову и выбросил ее из могилы, после чего чума тотчас же прекратилась. При последовавшем инквизиционном процессе обнаружилось, что женщина эта в продолжение долгого времени была кудесницей и чародейкой. Власти не преследовали ее. Значит, с Божьего попущения грехи этой женщины пали на невинных, которые и понесли за нее наказание.

3. Бог попускает околдование невиновных также и для того, чтобы возбуждалась этим взаимопомощь в человеческом обществе и чтобы его члены больше заботились об уменьшении греха в своей среде. Примером этому – грех Ахана (Книга Иисуса Навина, гл. 7).

Мы можем прибавить к этому еще два вида наказаний, когда искупают вину добрые за скверных или же скверные за скверных. У Грациана читаем: «Случается, что Бог наказывает скверных через тех, которые имеют законную власть исполнить это по Его приказанию. Это происходит двояким образом: временами на пользу наказывающих (вспомним, как Он наказал через свой народ хананеян), а временами без этой пользы, но чтобы наказать и наказывающих (надо вспомнить, как Бог наказал род Веньямина и уничтожил его почти полностью). Случается Ему наказывать и свои народы, не желающие повиноваться Ему, но стремящиеся следовать своим вожделениям и вредящие сами себе, как это происходит в данное время с Его народом, страдающим под властью турок».

Каково бы ни было основание Божьего наказания, наказуемый должен терпеливо выдержать его. Иначе оно становится бичом не для удовлетворения, но для мести, то есть для дальнейшего наказания. Во Второзаконии (гл. 32) читаем: «Огонь (то есть светское наказание) зажжен в Моей ярости (то есть в наказании, ибо иной ярости в Боге нет), и он будет гореть до последнего предела преисподней» (то есть месть начнется там и будет гореть до последнего осуждения). Толкование это принадлежит Августину. Если же человек вытерпел искус до конца, то он заслужил искупления, хотя бы он и был наказан судьею за чародеяния или как колдун, и именно в зависимости от своего раскаяния и рода преступления. Естественная смерть, служа, правда, крайним устрашением, не является достаточной для полного искупления, так как она предназначена природой для наказания за первородный грех, хотя Скотт и утверждает, что она искупает грех, если встречена с покорностью. Однако насильственная смерть, является ли она заслуженной или незаслуженной, всегда искупляет грех, если она встречена в терпении и с благодарностью. Здесь мы говорили о наказаниях, налагаемых за грехи других людей.

За собственные грехи Бог бичует и в земной жизни, и главным образом – попущением околдований. В Книге Товита (гл. 7) говорится: «Над теми, которые преданы похоти, дьявол взял власть». Околдование происходит тут в первую очередь в виде наведения полового бессилия.

Народу надо объяснить, что такое суд на Небе: Бог наказывает двумя наказаниями – духовным и земным. Первое никогда не налагается без вины. Второе же налагается временами и без вины, но не без основания. Духовное наказание трояко: 1) лишение благодати; 2) лишение прославления; 3) муки адского огня.

Земное наказание налагается Богом вследствие следующих проступков: 1) за вину другого; 2) без чужой и собственной вины, но не без основания. Основания наложения Богом наказаний указаны у Петра Ломбардского (4-я книга «Сентенций») и заключаются в следующем:

1) чтобы Бог был прославлен. Это происходит, когда чудесным образом наказание или бич устраняются. Пример: излечение слепорожденного (Иоан., 9);

2) чтобы увеличить заслуги через упражнение в терпении. Примеры: Книга Иова (гл. 1) и Книга Товита (гл. 2);

3) чтобы охранить добродетель через принижение бича. Пример: Павел, говорящий о себе самом следующее (2 Кор., 12): «Чтобы я не превозносился чрезвычайностью откровений, дано мне жало в плоть, ангел Сатаны». По мнению Ремигия, это была известная телесная слабость. Вот основания для наказания без вины;

4) чтобы вечное осуждение началось уже здесь и чтобы было показано, что нас ожидает в аду. Примеры: Ирод (Деян., 12) и Антиох (2 Мак., 9);

5) чтобы человек очистился или через изгнание вины (пример: Мариам, пораженная проказой, Числ., 12), или для искупления наказания (пример: Давид, лишенный престола после совершенного прелюбодеяния, 2 Цар.).

Можно также сказать, что все наказания налагаются на нас за нашу вину, по крайней мере унаследованную, с которой мы родились.

Если же говорить о третьем наказании, а именно о наказании вечного осуждения, в котором будут находиться ведьмы, то пусть никто не сомневается в том, что ведьмы будут мучимы больше всех других осужденных и проклятых. Ведь во Второзаконии (гл. 25) говорится: «По размеру греха будет и род наказания».

Шестнадцатый вопрос. Объясняется высказанная истина сравнением чародеяний с другими видами суеверий

Высказанная истина относительно гнусности преступлений при колдовстве должна быть доказана сравнением их с другими деяниями колдунов и кудесников. Имеется 14 видов суеверий согласно троякому роду прорицаний. Первый из них происходит путем явного призывания демонов. Второй – путем молчаливого созерцания положения или движения предметов, как, например, звезд, дней, часов и т. д. Третий – путем созерцания поступков человека для выявления чего-нибудь сокровенного. Это носит название: «жребий».

Виды первого рода прорицаний, происходящие путем явного призывания демонов, суть следующие: волшебство, гадание по снам, некромантия, пифонические пророчества, геомантия, гидромантия, аэромантия, пиромантия и почитание пернатых.

Ко второму роду прорицаний принадлежат: генетлиаки, гаруспики, авгуры, хироманты и спатуламанты.

Различны виды третьего рода прорицаний, все относящиеся к так называемым жребиям, имеющим целью гадание по точкам, палочкам и фигуркам, вылитым из олова. Об этом говорит святой Фома.

Позорные поступки ведьм превосходят все эти преступления, что видно из вышеприведенного перечня их. О других, еще более мелких видах суеверий и говорить не стоит.

Видами первого рода предсказаний волшебники морочат человека разными обманами чувств. Так, тело представляется органам зрения и осязания иным, чем оно есть в действительности. Однако ведьмам недостаточно устранить половые органы путем обмана чувств, и они наводят на них половое бессилие, так что женщина не может зачать, а мужчина не способен произвести полового соития, хотя бы половой орган и не был у него удален ведьмами. Не прибегая к обману чувств, ведьмы производят также выкидыши, если зачатия не удалось им предотвратить. Они же наводят бесчисленное множество других зол и часто появляются в различных обликах зверей, как это и было показано выше.

Второй род предсказаний называется также некромантией, имеющей целью вызывание умерших и беседу с ними. Согласно «Этимологии» Исидора Севильского (гл. 3), слово «некромантия» происходит от греческого necros, что обозначает «смерть», и от niantera, то есть «предсказание». Некроманты предсказывают будущее по крови человека или животного, наблюдая, как она скатывается или свертывается. Они знают, что демоны любят кровь, то есть ее пролитие. Когда некроманты вызывают усопших, то демоны появляются вместо них и отвечают вместо них на вопросы. Некромантией занималась и та волшебница, которая по настоянию Саула якобы вызвала призрак Самуила (1 Цар., 28). Но пусть никто не думает, что это допустимо, если об этом рассказано в Священном Писании. Ведь в Послании к Симплициану Августин говорит: «Рассудку не противоречит утверждение, что с Божьего разрешения, оставшегося сокрытым от волшебницы и от Саула, но без всякого вмешательства колдовской силы, дух праведника предстал пред очи царя, чтобы сообщить ему решение Бога. Но дух Самуила не был потревожен в гробу. Предстал чуждый призрак, и был бесовский обман чувств. Этот призрак и назван в Писании Самуилом».

В третьем роде предсказаний, называемом также предсказаниями по снам, надо различать двоякое: 1) использование снов для раскрытия тайн с помощью злых духов, с которыми гадальщики по снам заключают нарочитые договоры; 2) угадывание по снам будущего при толковании их как Божьего наития или при объяснении их из внутренних или внешних естественных причин. Такой род гаданий не является недозволенным. См. у святого Фомы (там же).

Чтобы слушатели могли это лучше понять, проповеднику надобно начинать свое объяснение с ангелов и разъяснить, что ангелы, обладая ограниченной силой, могут раскрыть будущее лучше всего тем, которые обладают особым предрасположением к такого рода сообщениям. Предрасположение же сильнее всего ночью, когда покоятся внутренние и внешние движения, когда прекращаются испарения и когда пищеварение совершилось. Это происходит на заре. Более же совершенные люди способны внимать голосу ангела во всякое время дня и ночи, как в бодрствующем состоянии, так и во сне.

Вещие сны также зависят от естественных причин, как утверждает Аристотель («О сне и бодрствовании»). Во сне природа показывает душе различные предрасположения тела к тем или иным заболеваниям. Так, например, если кто грезит об огне, то это признак того, что в нем преобладает холерический темперамент. Если кому снится нечто летающее по воздуху, как, например, мухи, то это указывает на развитие сангвинических свойств. Сновидения о воде или о водянистых жидкостях – признак флегмы, а сновидения о земле – признак меланхолии. Поэтому и врачи часто расспрашивают о снах, чтобы узнать, что происходит с телом, как это и указывается Аристотелем.

Иначе пользуются сновидениями ведьмы. Когда они не хотят телесно участвовать в полетах, то они, желая узнать, что происходит с их улетевшими единомышленниками, ложатся спать на левый бок, призывая при этом своего черта и всех демонов. Тогда им в видении представляется все. Когда они хотят через демонов узнать что-нибудь сокровенное о людях, то для этого они пользуются снами же. Этого они достигают с помощью заключения нарочитого договора с дьяволом, отдавая ему себя и телом и душой, принося полное отречение от веры своим богохульственным языком и жертвуя своих или чужих детей демонам.

Есть еще другой способ предсказаний, идущий со времен Аполлона (Тианского), согласно утверждению Исидора Севильского. Здесь вещания производятся не толкованием снов и не вызыванием усопших, а получаются из уст бесноватых, каковой была та служанка, которая, как утверждают Деяния (гл. 16), ходя за апостолом Павлом и за другими апостолами в продолжение многих дней, утверждала, что эти люди возвещают путь спасения, после чего Павел, вознегодовав, повелел духу выйти из нее. Излишне проводить здесь сравнение с ведьмами.

Не стоит подробно описывать все другие, более мелкие виды суеверий. Из сказанного ясно, что даже наиболее значительные между ними уступают чародеяниям ведьм. Если же проповеднику захочется говорить о других видах предсказаний, то пусть укажет на геомантию, то есть предсказания по земным телам, на гидромантию, то есть предсказания по воде или льду, на аэромантию, то есть предсказания по воздуху, на пиромантию, то есть предсказания по огню, и т. д. С молчаливым призванием демонов и с молчаливым заключением договора с ними производят свои действия: 1) генетлиаки, или астрологи, предсказывающие судьбу по расположению звезд при рождении человека; 2) гаруспики, предрекающие судьбу по разным признакам дней и часов; 3) авгуры, вещающие события по полету и крику птиц; 4) толкователи будущего по словам людей; 5) хироманты, пророчествующие по линиям руки или по лопатке животных. Об этом и о многом другом интересующиеся прочтут у Нидера («Книга наставлений»), где они найдут также указание, что разрешено и что не разрешено. Но чародеяния ведьм никогда не разрешаются.

Семнадцатый вопрос объясняет пятнадцатый путем сравнения тяжести преступления ведьм с любым грехом демонов

Преступность деяний ведьм превышает даже грехи и падение злых ангелов. Если их вина столь велика, то не меньше и предуготованное им в аду наказание. Тяжесть их вины явствует из следующих оснований.

1. Грех злых ангелов непростителен. Но тяжесть их преступления не столь велика, как у ведьм, которые, вступая в состояние благодати через Святое крещение, самовольно покидают это состояние и отрицают веру.

2. Непростительность греха Сатаны Августин выводит из того соображения, что Сатану никто не искушал. Чем выше сознание, тем тяжелее сознательно совершенный грех. Раскаяние недоступно ему. Поэтому он не может получить и прощения. Все существо его отвращено от Бога. Такого состояния у человека не бывает. У него тело всегда сопротивляется духу. Но грех Сатаны во многих отношениях меньше греха ведьм. По словам Ансельма Кентерберийского, Сатана согрешил из-за гордости, не имея перед тем никакого представления о наказании за какой-либо проступок. А ведьмы знают о наказаниях, постигших за чародеяния уже многих. Они знают также преступления Сатаны и его наказание. Несмотря на это, они продолжают совершать по глубочайшей злобе их сердца свои позорные дела, к тому же Сатана пал только из состояния невинности и более не мог в него возвратиться. Ведьма же, получившая благодаря таинству святого крещения состояние непорочности и снова покидающая его, тем самым грешит несравненно больше, чем Сатана.

3. Сатана согрешил против Творца, мы же, и прежде всего ведьмы, согрешаем против Творца и против Спасителя.

4. Сатана отстранился от Бога, который допустил его согрешить и не опекал его при этом с любовью. Мы же, и прежде всего ведьмы, отстраняемся через наши грехи от Бога с Его попущения, хотя Он и опекает нас любовью, и осыпает нас доказательствами своей милости.

5. Сатана пребывает в своей злобе, так как Бог отверг его и не дарит ему своей милости. Мы же, презренные, бросаемся к скверне чародеяний, хотя Бог неустанно зовет нас обратно.

6. Сатана пребывает непреклонным против Бога, наказывающего его, но и желающего ему добра. И Сатана, и грешники борются одинаково против Создателя. Но тогда как Сатана борется против того, кто его ищет, мы боремся против Того, кто за нас умирает, которого главным образом и позорят, и поносят ведьмы.

Разбор возражений выясняет также правду путем сравнения.

1. В начале настоящего вопроса мы показали, почему один грех должен считаться тяжелее другого и почему грехи ведьм превосходят своей тяжестью все другие грехи. Относительно наказания надо сказать, что как вина Адама, так и его наказание должны быть рассмотрены двояко: или в отношении его личности, или в отношении его потомства. После Адама много гораздо более тяжких грехов было содеяно людьми. Он же согрешил лишь тем, что сделал нехороший поступок, каковой был нехорошим не сам по себе, а вследствие того, что он был запрещен. Блуд же, прелюбодеяние и убийство во всех отношениях плохи сами по себе и запрещены. Поэтому и наказания здесь должны быть тяжелее.

2. Хотя за первым грехом и последовало величайшее наказание, но это произошло не прямо, а косвенно. Ведь через Адама все его потомство получило первородный грех. И лишь единородный Сын Божий искупил его. Сам же Адам принес покаяние и был спасен Христом. Здесь и сравнения быть не может со скверной ведьм, которым недостаточно своих личных грехов и которые постоянно привлекают к своей скверне бесчисленное множество других людей.

3. Случай виноват в том, что грех Адама повлек за собой столь много вреда. Ведь природа в его время была неиспорченной, и ему пришлось, против своей воли, передать ей свой неискупленный грех из поколения в поколение. Из этого не следует, что его грех сам по себе тяжелее других грехов.

Восемнадцатый вопрос. Указание, как надо проповедовать против пяти возражений мирян, которые пытаются доказать, что Бог не дает дьяволу и ведьмам власти производить подобные чародеяния

Проповедник должен отнестись осторожно к некоторым возражениям противников из мирян, а также и нескольких ученых, отрицающих существование ведьм и хотя и признающих за демоном власть совершать подобные скверны, но не считающих возможным, чтобы это свершалось с Божьего попущения. Они не хотят верить, чтобы Бог допускал столь ужасные поступки. Хотя эти возражения несостоятельны и сбивчивы, мы все же постараемся их выявить. Начнем разбор с возражения, будто Бог не позволяет черту свирепствовать с такой силой против людей.

Необходимо ли Божье попущение при каждом совершении чародеяния демоном с помощью ведьмы? Возражатели пользуются тут пятью аргументами, из которых якобы должно явствовать, что Бог подобного не допускает. Затем делается заключение, что колдовство не имеет никакого значения на земле. Первый аргумент касается Бога, второй – черта, третий – ведьмы, четвертый – болезни, пятый касается проповедников и судей, ратующих против ведьм и произносящих приговоры против них. Вот эти аргументы:

1. Бог может наказывать человека за грехи; Он наказывает мечом, голодом, смертностью и многими болезнями, которым подвержена человеческая природа. Бог довольствуется этими наказаниями.

Прибавлять еще другие наказания (и именно через колдовство) Он не разрешает.

2. Если бы то, что проповедуется о черте, было правдой, а именно что он наводит половое бессилие, препятствует зачатию, производит преждевременные роды, умерщвляет новорожденных и т. д., то он мог бы уничтожить весь мир. В таком случае черт сильнее Бога, и именно сильнее таинства брака, установленного Создателем.

3. Говорят, что околдование происходит в наказание за грехи. Однако это неверно. Часто страдают от так называемого колдования не грешники, а праведники. Так, например, невинные дети больше от этого страдают, чем взрослые.

4. Если кто-нибудь может препятствовать злу, но ему все же не препятствует, а допускает, то можно сказать, что это зло совершается по воле этого лица. Бог всеблагий; Он не может желать зла. Поэтому Он и не может допускать совершения зла, которое Он может предотвращать. То же и в отношении болезни. Болезни, будто бы являющиеся следствием колдовства, подобны естественным болезням, то есть таким, которые происходят по естественным причинам. Если кто-нибудь охромеет, ослепнет, помешается или умрет, то это легко может произойти по естественным причинам. Поэтому нельзя без дальнейшего приписывать это ведьмам.

5. Никто из судей и проповедников не может быть уверенным в своей собственной безопасности ввиду их нападок против так называемых ведьм и колдунов.

Возражения против этих аргументов мы найдем в первом и третьем вопросе первой части настоящей книги. Здесь мы лишь кратко коснемся их.

Во-первых, если говорят, что Бог достаточно наказывает естественными болезнями, а именно: смертью, мечом и голодом, то на это имеется троякое возражение: а) Бог не ограничил свою власть над природой естественными причинами и может действовать и без них; б) Бог дает свободу воли человеку, и не мешает полностью проявлению злобы демонов, и следит, чтобы из этих двух сил получилось возможно больше добра для Вселенной. Поэтому Бог и попускает ведьм творить скверну; в) черт весьма мучается, видя, как зло, творимое им через ведьм, переходит в добро и служит в прославление имени Бога, в укрепление веры, в совершенствование избранных, в накопление заслуг перед Всевышним. Значит, не без основания чародеяния допускаются Им.

Ответ на второй аргумент вытекает из вышесказанного. Добавим следующее: черт не может считаться сильнее Бога. Ведь он ничего не может достичь без Божьего попущения. По сравнению с человеческой силой он, однако, превосходит человека. Ведь в Книге Иова (гл. 41) говорится: «Нет такой власти, которая сравнилась бы с ним». Почему Бог скорее попускает колдовство по отношению к способности деторождения, чем к какой-либо другой способности? Об этом мы сказали выше при разборе вопроса, почему ведьмы могут препятствовать способности деторождения и полового соития. Здесь добавим, что это происходит ради отвратительности акта и чтобы вошедший в мир вследствие вины прародителей первородный грех передался этим действием.

Против третьего аргумента следует возразить так: черт желает больше всего совратить добрых, хотя ему, скорее всего, удается совратить злых вследствие их склонности слушаться нечистого. Так и светский владыка восстает скорее против того, кто оказывает ему сопротивление и вредит его власти, чем против того, кто этого не делает.

В-четвертых, если кто-либо может чему-нибудь помешать, но этого не делает, то совершенно правильно говорят, что это произошло по его воле. Если утверждают, что Бог всеблагий и что, следовательно, Он не может желать совершения зла, то это, конечно, верно. Но Он может допускать зло. Как различить болезнь, причиненную околдованием, от естественной болезни? Если не старый, здоровый человек сразу будет охвачен болезненным недугом и врачи не найдут причины заболевания ни в крови, ни в желудке, ни в заразе, ни в отравлении ядовитыми веществами, то после достаточного осмотра они сочтут болезнь порчей, наведенной ведьмой.

Одному из нас, инквизиторов, стал известен такой случай: один знатный из Шпейера имел жену с удивительно упрямым характером. Он охотно уступал ей во всем. Она же ни во что не ставила его желания и всячески поносила его. Однажды, когда он только что прибыл домой, жена, по обыкновению, стала осыпать его упреками. Он хотел рассердиться и уйти из дому. Жена подбежала к двери, через которую ему надлежало выйти, чтобы не пропустить его, и, крича, утверждала, что если он ее, жену свою, не ударит, то докажет, что у него нет прямодушия и чувства чести. В ответ на это, без всякого намерения причинить ей вред, он поднял руку и притронулся вытянутыми пальцами к ее плечу. Он тут же упал на пол, потерял сознание и пролежал долгое время больным. Здесь не могло быть заболевания по естественным причинам. Здесь мы имеем дело с чародеяниями его жены. Бесчисленное множество подобных событий стало известно повсюду.

Есть люди, которые, желая убедиться, является ли болезнь следствием околдования или нет, льют над больным в миску с водой расплавленный свинец. Если при этом образуется из свинца какая-нибудь фигура, то болезнь считают следствием околдования. На вопрос о том, появляется ли эта фигура под влиянием демона или естественным путем, люди, пользующиеся этим средством, обыкновенно отвечают, что здесь проявляется действие планеты Сатурн на свинец, так как Сатурн обладает злыми свойствами и притягивает к себе колдовство. Правильны ли эти исследования, это мы увидим в третьей части настоящей книги. Канонисты считают такие испытания дозволенными, хотя богословы придерживаются противоположного мнения.

Под конец разрешим еще несколько вопросов.

1. Почему ведьмы не богатеют?

2. Почему ведьмы, в случае благоволения со стороны светских владык, не уничтожают всех своих врагов?

3. Почему ведьмы не в состоянии вредить проповедникам и иным людям, преследующим их?

На это надо ответить так.

К первому: ведьмы не богатеют, во-первых, потому, что они, по воле демона, готовы за самую незначительную мзду осрамить и опозорить Творца, а во-вторых, чтобы своим богатством не обращать на себя внимания.

Ко второму: они лишены возможности уничтожать всех своих врагов потому, что добрый ангел препятствует им в этом, согласно слову Даниила: «Князь персов сопротивлялся мне двадцать один день». Смотри также у святого Фомы о том, происходят ли битвы между добрыми ангелами и как они протекают.

К третьему: ведьмы не могут вредить инквизиторам и другим должностным лицам потому, что последние отправляют обязанности по общественному правосудию.

Недостаток времени не позволяет нам приводить еще другие примеры.

Часть II

«Молот ведьм» трактует о способах околдования и о том, как таковое можно снять

Кому колдун не может вредить?

Вторая часть этого труда – главная часть, потому что трактует о способе, каким ведьмы выполняют свое колдовство; она разделена на восемнадцать глав; имеет только два сложных вопроса, из которых один расположен вначале, где говорится о тех, кто не может быть околдован, то есть о существующих предохранительных средствах; второй – в конце, где говорится о средствах исцеления от колдовства, которыми околдованный может излечиться; так как, согласно философу (Аристотелю), удаляемое и задерживаемое совпадают и по акциденции бывают причинами, то здесь и находится вся основа этой ужасной ереси.

Особое внимание нужно обратить на следующие моменты: во-первых, на вступление ведьм в ремесло, или их богохульную профессию; во-вторых, на дальнейший успех в их деле и ужасное в нем пребывание; в-третьих, на целебные против их колдовства противоядия и предохранительные средства. А так как теперь мы заняты обработкой материала морального порядка, то нет необходимости слишком подробно останавливаться на различных доказательствах и объяснениях; и так как то, что излагается в следующих главах, достаточно выяснено в предшествующих вопросах, мы просим благочестивого читателя, чтобы он не домогался объяснений во всех случаях, где достаточно одного лишь доверия к истине, установленной или собственным опытом через зрение или слух, или донесением заслуживающих доверия лиц.

Что касается первого момента, то здесь будут затронуты главным образом два вопроса: первый – о различных средствах привлечения демона, второй – о различных способах занятия ведьм ересью; относительно же второго момента, выполнения колдовства и исцелений от него, коснемся сразу шести вопросов: во-первых, о том, что делают ведьмы с собой и своим телом; во-вторых, что они совершают против других людей; в-третьих, против животных и, в-четвертых, о порче полевых злаков; в-пятых, о колдовстве только мужчин, то есть о колдовстве, которым занимаются только мужчины, а не женщины; в-шестых следует вопрос о снятии колдовства и о том, как излечить околдованных. Но первый вопрос делится на восемнадцать глав, так как ведьмы в своей деятельности прибегают к весьма различным и многообразным средствам.

Может ли кто-либо быть настолько охраняем ангелом-хранителем, что не бывает околдован ведьмами ни одним из нижеприведенных средств?

По-видимому, нет, потому что, как это было выяснено ранее, бесы поражают также часто безгрешных, невинных и праведных, как Иова, и многих невинных детей, которых видят околдованными, и многих других праведников, хотя и не настолько, как грешников, потому что первые поражаются не до погибели их душ, а лишь до потери жизненных благ.

Этому противоречит признание ведьм, что они именно не всем могут вредить, но лишь тем, которые, как это они узнают из указаний бесов, лишены Божественной помощи.

Ответ. Три рода людей пользуются настолько милостью Божией, что с ними ничего не может поделать это отвратительное отродье своим колдовством: 1) кто выполняет обязанности общественного суда против ведьм или выполняет какую-либо другую общественную службу против них; 2) кто охраняет себя, согласно принятым священным обрядам, как то: окроплением святой водой, принятием освященной соли или посредством освященной в день Сретения Господня свечи и освященных в Вербное воскресенье ветвей (чем и Церковь изгоняет бесов), чтобы ослабить власть бесов, о чем еще будет суждение; 3) кто различными и бесчисленными средствами пользуется милостью через святых ангелов.

Относительно первого вопроса будет приведено одно основание, а для подтверждения – несколько фактов и случаев. Так как именно всякая власть от Бога и, согласно апостолу, меч – для отмщения злым и для воздаяния добрым, то нет ничего удивительного в том, что бесы удерживаются силой ангелов, если правосудие воздает отмщение за то ужасное преступление. Ученые при этом замечают, что власть дьявола удерживается совершенно или отчасти пятью способами.

Во-первых, целью, которая поставлена его власти Богом, о чем говорится в Книге Иова (гл. 1 и 2); здесь можно привести доказательство того человека, о котором говорится в «Муравейнике» Нидера: некто призвал его с тем, чтобы он убил его врага, или причинил вред его телу, или поразил его ударом молнии. «Когда я, – так признавался он судье, – призвал демона, чтобы выполнить это при его помощи, он ответил мне, что ничего этого он сделать не может. „Тот имеет, – ответил он мне, – добрую веру и охраняет себя усердно знамением креста, поэтому я могу причинить вред не телу его, но, если ты хочешь, одиннадцатой части его урожая в поле“».

Во-вторых, демон удерживается внешним препятствием, как в случае с ослицей Валаама (Числ., 22). В-третьих, посредством возможного чуда. Так бывает с людьми, охраняемыми особой милостью; об этом третьем роде людей, которые не могут быть околдованы, будет сказано дальше. В-четвертых, Божественным постановлением, устраняющим препятствия посредством добрых ангелов, как в случае с Асмодеем, который убивал женихов девицы Сарры, но не Товию. В-пятых, иногда собственною осторожностью, потому что иной раз дьявол не хочет вредить, дабы из этого последовало нечто худшее. Поэтому мы можем сказать, что если демоны не удерживаются Божественной властью, если общественное правосудие действует, то они добровольно часто лишают ведьм своего покровительства, так как боятся их обращения или хотят и ускоряют их осуждение.

Это доказывается также фактами и случаями. Упомянутый ученый рассказывает, что ведьмы, как известно из рассказов и опыта, дают показания; что, взятые под стражу представителями государственного правосудия, теряют искусство своего колдовства. Был судья по имени Петр, о котором упоминалось выше. Когда он хотел через своих слуг задержать колдуна по имени Стадлин, их руки начали так дрожать и в их носы пахнуло столь ужасным зловонием, что они начали уже сомневаться, в состоянии ли они броситься на колдуна. Тогда судья приказал им: «Спокойно набросьтесь на несчастного, потому что он, настигнутый общественным судом, тотчас потеряет все силы своей злобы». Конец истории и подтвердил это: он был пойман и сожжен за многие колдовские деяния, которые он всюду расточал и применял к различным вещам.

Но есть еще много других случаев, которые встречаются нам, инквизиторам, при исполнении службы инквизиции; если бы мы осмелились их рассказать, то, конечно, увлекли бы читателя до удивления. Но так как самохвальство воняет, то полезно будет обойти это молчанием, чтобы не навлечь на себя упреков в пустом тщеславии. Однако мы хотим рассказать только то, что стало настолько известным, что не может быть скрыто.

Когда в городе Равенсбурге впоследствии сожженные ведьмы были спрошены городскими советниками, почему к инквизиторам они не применяют своего колдовства, как к прочим людям, они ответили, что не раз пытались сделать это, но им не удавалось. Когда же их спросили о причинах, они ответили, что этого не знают, но что так им сообщили бесы. Как часто они днем и ночью нападают на нас, мы не в силах рассказать: то как обезьяны, то как псы и козы, беспокоят они нас своим криком и шумом, особенно ночью, когда мы встаем на усердную молитву; они производят сильнейшие удары по окну комнаты, несмотря на то что она находится на такой высоте, что к нему можно подняться только по очень высокой лестнице; иногда кажется, стучат над головой, ударяют простыней, которой покрыта голова; если же мы встаем, то находим их в таком виде, как будто они хотят ударить нас по голове. Но благодарение Создателю, который по своей любви, без наших заслуг, охранил нас как общественных недостойных слуг Божественного правосудия.

Относительно второго вопроса основание ясно само по себе. Подобными же средствами и Церковь изгоняет бесов, и вообще они самые действительные средства для охранения себя от нападения ведьм. Если кто-нибудь спросит, каким способом должно охранять себя, то следует, во-первых, сказать, что рекомендуется каждое приличное место на человеке и животном, с призыванием Святейшей Троицы и чтением молитвы Господней, окропить святой водой во спасение людей и животных. Так именно говорится в церковных заклинаниях; место, окропленное святой водой, становится свободным от всякой нечистоты, освобождается от вины, там не остается никакая нечистая сила и т. д.; так, согласно словам пророка, Господь спасает людей и животных, каждого по его состоянию.

Во-вторых, кроме окропления, при необходимости следует пользоваться и освященной свечой, которая соответствует окроплению, особенно при освящении жилищ. В-третьих, очень полезно бывает привязывать освященные травы, или окуривать ими, или класть их в какое-либо потайное место.

В городе Шпейере в тот год, когда начата была эта книга, некая благочестивая женщина, по женскому обычаю, сильно поспорила с другою, заподозренною в колдовстве; ночью, когда она клала грудного младенца в колыбель, то вспомнила, что произошло у нее днем с заподозренной ведьмой; опасаясь за ребенка, она положила на него священные травы, окропила его также святою водой, положила ему в рот немного освященной соли, оградила его крестным знамением и заботливо привязала колыбель. И вот около полуночи она услышала плач ребенка и, по обыкновению, хотела ощупать его и покачать колыбель, находившуюся около ее кровати на той же высоте; колыбель она действительно покачала, но ребенка ощупать не могла, потому что его там не было; дрожа и громко рыдая, бедная зажгла свет и нашла плачущего ребенка в углу под кроватью невредимым. Отсюда можно сделать вывод о том, какая сила заключается в церковных заклинаниях против козней дьявола. Больше того, становится очевидным также, что благость и мудрость всемогущего Бога, проявление коих бесконечно, направляют также и злодеяния дурных людей и демонов ко благу; там, где они стремятся уменьшить и ослабить веру, они во многих сердцах ее сильнее укрепляют и внедряют. Величайшая польза получается для верующих от такого рода зол, так как злобой дьявола укрепляется вера, проявляется милосердие Божие, открывается Божие всемогущество, люди прибегают к покрову Божиему и воспламеняются преклонением страстям Христовым и церковным обрядам.

В те дни был также околдован староста одной деревни под названием Визенталь на страшные телесные страдания и мучения. Что это приключилось с ним от колдовства, он знал не от других ведьм, а только из собственного опыта. Он сказал, что имел обыкновение каждое воскресенье охранять себя принятием соли и святой водой, но однажды, по случаю празднования какой-то свадьбы, пренебрег этим и в тот же день был околдован.

Наконец, что было с тем человеком в Равенсбурге, которого дьявол в образе женщины побуждал к плотскому совокуплению? Он был сильно обеспокоен, и, так как дьявол не хотел отступиться, бедному пришла мысль оградить себя принятием соли, о чем он слышал раньше в проповеди. Поэтому, когда он при входе в комнату принял освященной соли, женщина посмотрела на него диким взглядом и тотчас исчезла по указанию беса. Здесь дьявол находился или в образе ведьмы, или в ее телесном присутствии, так как с Божьего дозволения он может делать то и другое.

А также три товарища, которые шли гулять по дороге; двое из них были убиты молнией, третий в испуге услышал голоса, кричавшие: «Убьем и его», на что другой голос отвечал: «Не можем, потому что он сегодня слышал “Слово плоть бысть”»; тогда он понял, что спасся потому, что слушал обедню и в конце ее Евангелие от Иоанна («В начале было Слово» и т. д.).

Но и амулеты со священными словами, подвязанные к телу, имеют удивительную предохранительную силу, если только при этом соблюдается семь условий, о чем пойдет речь в последнем вопросе этой второй части, где обсуждаются средства целительные, как здесь средства предохранительные. И те священные слова полезны не только для предохранения, но и для исцеления околдованных.

Еще большую предохранительную силу для мест, людей и животных имеют слова победного титула, нашего Спасителя, если они на четырех частях какого-либо места в форме креста написаны: Иисус + Назарянин + царь + иудейский; с присоединением имени Девы Марии, евангелистов или слов Иоанна: «Слово плоть бысть».

Третий род людей, которым не могут вредить бесы, исключительный, так как он охраняется чрезвычайными внутренними и внешними средствами ангелов; внутренними – через излияние благодати, внешними – покровительством небесных сил, то есть движением небесных тел; этот род делится на два вида избранных, так как они или охраняются от всякого рода колдовства, то есть им не могут ни в чем повредить, или же охраняются только в отношении детородной силы, когда целомудрие охраняется добрыми ангелами, так же как злые духи своими чародействами воспламеняют к одной женщине или охлаждают к другой.

Первое утверждение о внутреннем и внешнем охранении, то есть о благодати и о влиянии небесных тел, объясняется так. Хотя Бог сам по себе изливает благодать в наш дух, так что никакая тварь не в силах стремиться к этому излиянию, согласно словам «благодать и славу даст Господь», однако при предрасположении, как говорит святой Фома: когда Бог хочет излить особую благодать, то содействует добрый ангел; то же хочет сказать и Дионисий в сочинении «Об именах Божьих» (гл. 4): «Это непоколебимо установленный закон Божества, что низшие от высших через посредствующие совершенствуются», так что все благое изливается в нас из источника всякой благости при посредстве добрых ангелов. Мы имеем к тому основания и примеры. Ибо хотя для зачатия Бога Слова Преблаженной Деве, через которую Бог стал человеком, достаточно было одной Божественной силы, однако с помощью ангела дух Девы был сильно возбужден приветствием, укреплением и просвещением разума и тем предрасположен ко благу. Основание: мнение упомянутого ученого таково, что в человеке, как мы видим, три способности, а именно: воля, разум и иные силы, внешние и внутренние, заключенные в телесных членах и органах. На первую (волю) воздействует один Бог, потому что «сердце царево в руке Господа»; при предрасположении добрый ангел просвещает разум к большему познанию истины и добра, так что на вторую способность могут воздействовать через просветление и Бог, и добрый ангел. На третью способность добрый ангел может влиять к добру, а злой ангел, хотя и с дозволения Бога, оказывать дурные влияния. Однако зависит от силы человеческой воли – воспринимать такие влияния или отражать, так как при помощи благодати Божией человек всегда может отвергнуть таковые.

Что касается внешнего охранения, то оно передается Богом через движущие силы миров и через всеобщее и совершенно согласное предание как Священного Писания, так и философии природы; ведь небесные тела движутся ангельскою силою и Христом, поэтому они названы движущими силами мира, а Церковь называет их небесными силами; и, следовательно, все телесное в этом мире зависит от небесных влияний, как доказывает и Философ («Метафизика»). Поэтому и мы можем сказать: так как Бог имеет особый промысл о своих избранных, то хотя некоторых подвергает несчастиям этой жизни, то есть наказаниям, однако иных Он охраняет так, что они не терпят никакого вреда; и этот дар они принимают или от добрых ангелов, стражей Божьих, или через влияние небесных тел, то есть движущих сил Вселенной.

К этому нужно еще заметить, что некоторые ограждены от всякого колдовства, другие не от всякого, но только от некоторого; иные же особенно ограждаются добрыми ангелами в отношении силы деторождения и становятся настолько целомудренными, что никоим образом не могут быть околдованы злыми в отношении этой силы. Но об этом писать кажется и излишним, и необходимым. Кто околдован в отношении силы деторождения, тот покинут ангелом-хранителем или потому, что постоянно находится в смертном грехе, или потому, что его влечет к этой мерзости слишком страстная похоть, – поэтому, как уже было установлено в первой части этого труда, Бог широко допускает околдовывать эту силу, и не только ради постыдности полового акта, но также и потому, что тление через первородный грех праотца передается всему человеческому роду.

Однако поговорим немного о том, как иногда добрый ангел покровительствует мужам праведным и святым, главным образом в отношении половой силы. Так случилось с аввой святым Сереном, о котором рассказывает Кассиан в «Собеседованиях отцов», и именно в первом собеседовании аввы Серена: «Он для внутренней чистоты сердца и души неутомимо пребывал в ночных и дневных молитвах, посте и бдении и наконец увидел, что по благодати Божией он погасил в своем сердце весь жар плотской похоти; воспламеняемый еще большей ревностью к целомудрию после того, как он использовал названные средства, он умолял Бога, чтобы Он, даровавший ему чистоту внутреннего человека, ниспослал также и чистоту тела. Затем пришедший к нему в ночном видении ангел, как бы раскрыв его чрево, вырвал из его чресла какой-то огненный кусок мяса и все внутренности, снова уложив на свои места, как были, сказал: “Вот похотник твоей плоти отсечен. Знай, что с этого дня ты достиг постоянного целомудрия, которого ты просил в твоей молитве; отныне тебя не может волновать и то естественное движение похоти, которое возбуждает даже детей и младенцев”».

Святой Григорий в 1-м диалоге так рассказывает об авве Эквиции: «В юных летах сильно мучила его тяжкая борьба с вожделениями плоти; но самая тяжесть искушения заставила его быть тем более прилежным к молитве; и так как в непрестанной молитве он испрашивал у всемогущего Бога врачевания против искушения, то в одну ночь он увидел, как перед ним предстал ангел и как бы оскопил его, и в том же видении ему показалось, что всякое движение в половых органах исчезло, и с этого времени он был так далек от искушения, что как будто не имел больше в теле полового признака. Вот каков дар целомудрия. Укрепившись же помощью благодати Божией добродетели, Эквиций как дотоле управлял только мужскими монастырями, так отселе начал управлять и женскими».

В житиях Святых Отцов, которые собрал святой Гераклит, муж благочестивейший, в своей книге, которую он называет «Рай» («Paradisus»), упоминается один святой отец и монах, по имени Илия. Илия, движимый чувством милосердия, собрал в монастыре триста женщин и руководил ими. По прошествии двух лет, имея 35 лет жизни, он испытал искушение плоти и бежал в пустыню, где два дня постился и молился, говоря: «Господи, или убей меня, или освободи меня от этого искушения». Вечером на него нашел сон, и он видит, к нему подошли три ангела и спрашивают, почему он бежал из девичьего монастыря; так как по стыдливости он не осмелился ответить, ангелы сказали: если ты будешь освобожден от искушения, вернешься ли ты обратно и возьмешь заботу о женщинах? Он ответил: «Охотно». Тогда они взяли с него клятву и оскопили его. Ему казалось, что один ангел взял его за руки, другой – за ноги, третий взял нож и вырезал его яйца; это не было действительно, но так ему показалось; и когда они спросили, чувствует ли он облегчение, он ответил: «Весьма большое облегчение». На пятый день он вернулся к опечаленным женщинам; в течение сорока лет, которые он затем прожил, он не чувствовал никакого признака искушения.

Неменьшая милость была дана и Блаженному Фоме, ученому нашего ордена; за свое вступление в названный орден он был взят под охрану своими родственниками, которые плотски искушали его к мирской жизни, подослав ему в великолепном наряде и украшении блудницу; когда ученый увидел ее, он подбежал к огню, схватил горящую головню и изгнал соблазнительницу огненной страсти из кельи. Простершись на молитву, прося дара целомудрия, он заснул. Тогда явились к нему два ангела и сказали: «Вот мы опоясываем тебя, по Божьему повелению, поясом целомудрия, который не может быть развязан никаким последующим искусом; чего нельзя достичь усилием человеческих заслуг, то дается милостью Бога как дар». Таким образом, он почувствовал пояс, то есть ощущение пояса, и с криком проснулся. После этого он почувствовал себя одаренным такой силой целомудрия, что с этого времени получил отвращение ко всякому удовольствию, так что без необходимости он не мог говорить с женщинами и приобрел совершенное целомудрие. Это из «Муравейника» Нидера.

Таким образом, исключая эти три рода людей, никто не застрахован от колдовства, и каждый может быть околдован восемнадцатью ниже описанными способами или быть соблазняем и побуждаем к колдовству, о чем еще будет речь. Чтоб потом яснее можно было определить, какими средствами исцелять околдованных и чтобы тем яснее раскрыть самые восемнадцать способов, мы должны обсудить это в восемнадцати главах. Во-первых, относительно вступления в ведьмы необходимо яснее раскрыть различные способы, какими они, для увеличения нечестия, привлекают невинных девушек; во-вторых, о средствах их нечестивой профессии, где также дано будет некоторое объяснение относительно присяги, приносимой ими дьяволу; в-третьих, о средстве, коим они с места на место переносятся телом или душой; в-четвертых, каким образом они подчиняются демонам-инкубам; в-пятых, как они пользуются церковными таинствами для своего колдовства и, в особом смысле, как они околдовывают каждое существо, при попущении Божьем, без участия небесных тел; в-шестых, каким способом они могут задерживать силу деторождения; в-седьмых, каким образом они могут чародейским искусством удалять мужской член; в-восьмых, как они могут превращать людей в животных; в-девятых, о способе, каким демоны могут проникать в головы, не повреждая их, когда они производят чародейские действия; в-десятых, о способе, каким демоны через колдовство ведьм иногда субстанционально вселяются в людей; в-одиннадцатых, вообще, как всякого рода болезни могут они насылать; в-двенадцатых, о некоторых болезнях в особенности; в-тринадцатых, о способе, коим причиняют величайший вред ведьмы-повитухи, когда они или убивают детей, или через проклятие предают их демонам; в-четырнадцатых, о способе, каким они наносят различный вред животным; в-пятнадцатых, о способе, каким они могут вызывать град и бури и метать молнии на людей и животных; в-шестнадцатых, семнадцатых и восемнадцатых, о трех способах, к которым прибегают в колдовстве только мужчины, но не женщины. Потом следует вопрос о средствах, какими снимается подобного рода колдовство.

Но пусть никто не думает получить отсюда основательное знание, потому что здесь перечисляются различные способы различного колдовства. Так как это малополезно и даже может быть вредным, поэтому здесь не приводятся запрещенные книги черной магии, хотя этот род суеверия не описан в книгах и практикуется не учеными, но исключительно только невеждами. Это суеверие имеет одно и то же основание, как и колдовство.

Но здесь способы колдовства указаны лишь поверхностно, дабы дела ведьм не казались невероятными, как это до сих пор случалось, к величайшему посрамлению веры и к умножению самих ведьм. Если кто-либо на основании вышесказанного полагал бы, что некоторые охраняются влиянием небесных тел, вследствие чего никоим образом не могут быть околдованы, а также хотел бы приписывать тем влияниям случай околдования, подобно тому как если бы существовала определенная необходимость ограждения от ведьм и содействия колдовству, то таковой понял бы мысль ученых неправильно в различных отношениях. Во-первых, потому, что существуют три рода действий, которые могут быть направляемы тремя небесными причинами: акты воли, разума и тела. Первые, как уже говорилось выше, направляются только и непосредственно Богом, вторые – ангелом, третьи – небесными телами, хотя лишь направляются, но не вынуждаются.

Во-вторых, из сказанного ясно, что решения и воля направляются непосредственно Богом, по словам апостола: «Бог производит в вас и хотение и действие по своему благоволению (Флп., 2: 13); интеллектуальное человеческое познание устроится Богом при посредстве ангелов – поэтому все телесное, будь то внутреннее, как добродетели и знания, приобретенные через внешние телесные способности, будь то внешнее, как здоровье и болезни, управляются при посредстве ангелов небесными телами». Этого касается и Дионисий («О Божественных именах»): небесные тела – причины того, что происходит в этом мире; однако это следует понимать в отношении здоровья и болезней естественных; болезни же сверхъестественные насылаются, при попущении Божьем, силою демонов. Поэтому мы не можем сказать, в том случае, если кто-либо околдован, что это произошло по влиянию небесных тел, тогда как вполне возможно сказать, если кто-либо не может быть околдован, то это происходит по влиянию небесных тел.

Если будет сказано, что при этом может случиться противоположное, то можно ответить: если кто-либо охраняется от таких сверхъестественных болезней силою небесных тел, то это происходит не силою небесных тел непосредственно, но силою ангельскою, которая может это влияние усилить, так что враг не может преодолеть его своим колдовством; и эта ангельская сила может исходить от движущих сил небесных тел; так, если кто-нибудь должен умереть скоропостижно, потому что время его истекло, то Бог своей силой, действующей в таких случаях всегда через посредствующие причины, может изменить разрушительную силу природы, заменив созидательной. То же мы должны сказать и о том, кто может быть околдован; он таким же образом охраняется, или же такое охранение поручается ангелу-хранителю; таковое охранение – одно из самых важных.

Если в Книге пророка Иеремии говорится: «Запишите человека сего лишенным детей, человеком злополучным во дни свои», то здесь следует иметь в виду решения воли, в которых один человек имеет счастье, другой – нет; что может происходить также и от влияний небесных тел. Так, например, один вследствие влияния небесных тел имеет склонность к каким-либо полезным решениям воли, как вступление в монашество и подобное; и если его разум будет просветлен ангельским светом поступать так, а его воля, вследствие воздействия Бога, склоняется к тому, чтобы достичь подобного, то о нем говорится, что он имеет хорошее счастье. Наоборот, тот называется несчастным, кто по высочайшим причинам склоняет решения воли к противному.

Об этих взглядах и многих других говорит святой Фома в сочинении «Сумма против язычников». Но здесь не место распространяться об этих решениях воли, так как мы намерены рассуждать не о них, а об охранении от колдовства. Поэтому теперь необходимо перейти к деятельности ведьм, и прежде всего к способам, какими они привлекают невинных к своему нечестию.

О различных способах, коими демоны через посредство ведьм привлекают и соблазняют невинных для умножения нечестия

Прежде всего, имеется три способа, коими демоны при посредстве ведьм совращают невинных и вследствие чего это нечестие постоянно растет. Первый – посредством тоски из-за тяжких временных несчастий; святой Григорий говорит: «Дьявол часто стремится к тому, чтобы овладела тоска». Однако разумей в пределах сил испытуемого; и относительно Божеского попущения уясни себе, что Бог попускает, чтобы люди не пребывали в оцепенелом малодушии. В этом смысле говорится в Книге Судей Израилевых (гл. 2): «Господь не уничтожил эти народы, дабы искушать через них Израиля», то есть говорится о соседних народностях хананеев, иевусеев и других. Он попускает также существование гуситов и других еретиков, которые не уничтожены. И демоны поэтому при посредстве ведьм поражают соседей и невинных такими же временными несчастиями, так что те принуждены бывают сперва обращаться к ведьмам за советом, а под конец подчиняются их планам, как часто показывал нам опыт. Мы знаем одного хозяина в Аугсбургской епархии, у которого в течение одного года были околдованы одна за другой 44 лошади; жена, охваченная тоской, посоветовалась с ведьмами, и по их совету, который, конечно, не мог вернуть здоровье, она охранила купленных потом лошадей (потому что хозяин был извозчиком) от колдовства.

Сколько женщин жаловалось нам, при исполнении нами обязанностей инквизиции, что когда при порче коров (лишением их молока) и других животных они обращались за советом к известным ведьмам, то получали различные средства, если только они соглашались дать некоторое обещание одному духу; когда их спрашивали, что же нужно обещать, то им отвечали: немного, нужно только слушаться указаний того духа в отношении некоторых обрядов во время богослужения в церкви или во время исповеди перед священником кое-что замалчивать.

Здесь нужно заметить, на что уже мы указывали выше, что этот искусник начинает с малого и незначительного, как, например, во время возношения тела Христова плюнуть на землю, или закрыть глаза, или произнести какие-либо пустые слова; мы знаем одну ведьму, которая еще жива, так как ее защищала мирская власть; во время литургии, когда священник приветствует молящихся словами: «Господь да будет с вами», она при этом всегда произносила вульгарное выражение: «Поверни мне язык в заднице». Во время исповеди, уже после отпущения грехов, ведьмы также должны выполнить что-либо подобное, никогда чистосердечно не исповедоваться, особенно в смертных грехах; так мало-помалу они приводятся к полному отрицанию веры и богомерзкому занятию.

Это средство, как и многие другие, также применяется ведьмами и к почтенным женщинам, менее преданным телесным порокам, но жадно домогающимся земных благ. В отношении молодых, преданных более тщеславию и телесным удовольствиям, они пользуются вторым средством, а именно: их склонностью к телесным желаниям и плотским удовольствиям.

Здесь следует заметить, что стремление и желание дьявола больше искушать добрых, чем злых, хотя в отношении искушенных более искушает злых, чем добрых, потому что именно в злых находит большую пригодность к восприятию бесовских искушений, чем в добрых. Таким образом, дьявол стремится соблазнить более святых дев и девочек, к чему имеются основания и примеры опыта. Злыми он уже владеет и потому тем более тщится совратить в свою власть праведных, которыми не владеет; так и земной владыка скорее восстает против того, кто нарушает его права, чем против тех, кто не противится ему.

Примеры из опыта: в городе Равенсбурге из двух, впоследствии сожженных, ведьм (как это будет видно потом, где пойдет речь о способах, какими ведьмы вызывают бури) – одна банщица, между прочими признаниями, рассказала также, сколько бед она претерпела от дьявола ради того, что она должна была соблазнить одну благочестивую девицу, дочь некоего очень богатого человека (называть коего не следует, так как сама она уже Божьею милостью скончалась, дабы злоба не отравила сердца ее); ведьма должна была пригласить ее в один праздничный день, чтобы сам демон, в образе юноши, мог поговорить с ней; она рассказывала, что хотя очень часто она пыталась это сделать, однако каждый раз, как с девицей заговаривали, та ограждала себя крестным знамением. Никто не сомневается, конечно, что это происходило по побуждению святого ангела для устранения дьявольского дела.

Другая девица, проживающая в Страсбургской епархии, каясь одному из нас, уверяла, что в одно из воскресений, когда она одиноко проводила время в отцовском доме, пришла навестить ее одна старая женщина из того же города и после нескольких льстивых слов под конец предложила ей пойти с ней в одно место, где остановились юноши, не известные ни одному человеку в городе. «И когда я, – говорила девица, – дала согласие и, следуя за ней, подошла к дому, старуха проговорила: „Вот лестница, поднимемся наверх в комнату, где остановились юноши, но берегись, не ограждай себя крестным знамением“. Я пообещала, и, когда она шла впереди, я, следуя за ней по лестнице, тайно перекрестилась. Поэтому произошло так, что, когда мы вместе остановились на верхней ступеньке перед комнатой, старуха с ужасным видом, полная яростного гнева, обернулась и, смотря на меня, проговорила: „Ну, будь же ты проклята; зачем ты перекрестилась? Вон отсюда, во имя дьявола, уходи обратно“, и я невредима вернулась домой».

Отсюда можно прийти к заключению, с какою изворотливостью этот старый враг нападает при искушении душ. Упомянутая, впоследствии сожженная банщица рассказала, каким образом она сама была соблазнена другой старухой: по дороге она встретила демона в человеческом образе, шла она с намерением посетить своего любовника с целью блуда; когда она была демоном-инкубом опознана и спрошена, узнала ли она его, и она ответила, что совсем его не знает, он сказал: «Я дьявол, и, если ты хочешь, я всегда буду готов к твоим услугам и не оставлю тебя ни в какой нужде». Так как она согласилась на это, то в течение восемнадцати лет, то есть до конца жизни, она предавалась этим дьявольским мерзостям, при полном, конечно, отрицании веры.

Третий способ привлечения и соблазна – путем печали и бедности. Падшие девицы, покинутые своими любовниками, которым они отдавались ради обещания жениться на них, потеряв всякую надежду и отовсюду встречая только позор и стыд, обращаются к помощи дьявола с целью мести, околдовать своего бывшего любовника или ту, с которой он связался, или чтобы просто заняться всеми мерзостями колдовства. И так как подобным девицам нет числа, как, к сожалению, учит опыт, то нет числа и ведьмам, вышедшим из них. Из множества расскажем о немногих.

В Бриксенской епархии есть одно местечко, где один молодой человек рассказал такой случай о своей жене, которая была околдована: «В юности, сказал он, я любил одну девушку, и она настаивала на том, чтобы я женился на ней, но я опозорил ее и женился на другой, из другого округа; желая, однако, ради дружбы угодить ей, я пригласил на свадьбу и ту девушку. Она пришла, и, в то время как другие почтенные женщины принесли подарки, она подняла руку и сказала моей жене так, что окружающие женщины могли слышать: „После этого дня ты будешь здорова лишь несколько дней“. И когда моя жена, не знавшая ее, потому что, как сказано, была взята из другого округа, испуганная, спросила присутствующих, кто та, что так ей грозила, ей ответили, что это бродячая распутная женщина. Ее предсказание сбылось через несколько дней – жена была так околдована и расслаблена во всех членах, что даже до настоящего времени, после более десяти лет, она ощущает в своем теле колдовство».

Если бы только то, что раскрыто в одном городе этой епархии относительно колдовства, было полностью изложено, то составилась бы целая книга.

Думаю, что не должен обойти молчанием следующую удивительную и неслыханную историю. Некий граф из округа Вестерих женился на девушке столь же славного рода, с которой он не мог соединиться плотски после свадьбы даже до третьего года, будучи околдован, как покажет конец истории. Он был полон печали, не зная, что он должен делать, усердно призывая святителей Божьих. Случилось так, что для выполнения некоторых дел он прибыл в город Метц; там, бродя по улицам и переулкам, окруженный слугами и семьей, он встретил женщину, которая за три года до этого была его наложницей; увидя ее и нисколько не думая о причиненном ему колдовстве, он неожиданно, по старой дружбе, ласково с ней заговорил и спросил, здорова ли она. Когда она заметила любезность графа, то внимательно осведомилась о его здоровье и самочувствии. Когда он ответил, что все хорошо, она, несколько удивленная, помолчала. Граф, заметив ее удивление, снова обратился к ней с любезными словами, вызывая ее на разговор. Когда она справилась о самочувствии его жены, то получила такой же ответ: она чувствует себя во всем хорошо; после этого она спросила, родились ли дети, на что граф ответил: «У меня трое детей, мальчики, каждый год по одному». После этого она еще более поразилась и замолчала. Граф спросил: «Почему, милая, однако, ты так внимательно об этом расспрашиваешь? Я не сомневаюсь, ты сочувствуешь моему счастью». Тогда та ответила: «Конечно, сочувствую, но пусть будет проклята та старуха, которая взялась околдовать ваше тело, чтобы вы не могли никоим образом иметь полового акта с вашей женой. Доказательство этого: на дне колодца, который находится среди вашего двора, имеется горшок с известными колдовскими средствами, который положен туда затем, чтобы, пока он будет там лежать, вы были импотентом, но вот все напрасно, чему я радуюсь и т. д.». Как только граф вернулся домой, он немедленно приказал вычерпать колодец и нашел там горшок; когда все содержимое было сожжено, тотчас к нему вернулась утерянная сила. Поэтому графиня пригласила знатных гостей на новую свадьбу, заявив, что теперь она действительно госпожа замка и поместья, а до сих пор столько времени она оставалась еще девицей. Называть по имени замок и поместье не следует ради высокого положения графа; должна быть указана только сущность факта, чтобы заклеймить позором такие преступления.

Отсюда ясно, к каким разнообразным средствам прибегают ведьмы для умножения нечестия.

О средствах выполнения святотатственной профессии ведьм

Средства выполнения святотатственного ремесла, на основании заключенного с демонами договора, различны. Надо обратить внимание на следующее: как установлено в первой части, ведьмы бывают трех родов: такие, которые вредят, но не могут излечить, которые вылечивают, но, в силу особого договора с дьяволом, не вредят, и такие, которые вредят и лечат, среди же вредящих имеется один высший разряд; находящиеся в этом разряде способны выполнить все прочие чародейства, которые другие совершают только частично: поэтому, когда описываются приемы их действий, становятся достаточно ясными и способы более низшего порядка. Сюда относятся те ведьмы, которые, вопреки инстинкту человеческой природы, больше того – вопреки инстинкту диких зверей, имеют обыкновение особым образом пожирать детей.

И это – высший род среди занимающихся колдовством; это именно они насылают всякого рода порчу: насылают град, бури и дурную погоду, причиняют бесплодие людям и животным, посвящают детей, которых они не пожрали, демонам, как об этом говорилось выше, или же убивают их, что, однако, случается только с детьми, которые не возрождены водою крещения, если же, как выяснится, они пожирают и возрожденных, то только с Божьего попущения. Они умеют гуляющих возле воды детей, на глазах родителей, бросать в воду, но так, что никто этого не заметит, приводить лошадей под всадником в бешенство, перелетать с места на место по воздуху телесно или только в воображении; затуманивать души судей и председателей, дабы последние не могли им вредить; внушать себе и другим молчание во время пыток; поражать руки и сердца арестовывающих их сильной дрожью; скрытое от других обнаруживать, предсказывать будущее по указанию дьявола, что, однако, может иметь и естественные причины (см. вопрос: могут ли демоны предвидеть будущее?); видеть отсутствующих как присутствующих; сердца людей склонять к необыкновенной любви или ненависти; когда хотят, убивать ударом молнии известных людей или животных; лишать силы деторождения или даже способности к совокуплению; вызывать преждевременные роды, убивать детей во чреве матери одним внешним прикосновением, даже иногда одним взглядом без прикосновения; околдовывать людей и животных и наносить им смерть, собственных детей посвящать демонам. Одним словом, как указано выше, все зловредное, что другие ведьмы способны выполнять отчасти, эти могут совершить в том случае, конечно, если подобное допускает правосудие Божие. Ведьмы, принадлежащие к этому высшему разряду, умеют все это выполнять, тогда как принадлежащие к низшему разряду не способны на все. Однако все они могут совершать плотские непотребства с демонами. Из способа, каким они выполняют свою профессию, поскольку они принадлежат к высшему разряду, легко понять и способы других ведьм.

Прежде, тридцать лет тому назад, таковые были по соседству с Савойей, по направлению к Бернскому округу, как рассказывает Нидер в своем «Муравейнике»; теперь в Ломбардии, по направлению к Австрийскому герцогству, где инквизитор Куманус в течение одного года приказал сжечь сорок одну ведьму; это было в 1485 году; он и до сих пор усердно занят инквизицией.

Способ же заключения союза с дьяволом двоякий: один торжественный, с торжественным обетом, другой – частный, который может быть заключен с дьяволом в какое угодно время. Торжественный бывает тогда, когда ведьмы в установленный день приходят на определенное сборное место, где видят демона в образе человека; и в то время, как он побуждает их к сохранению верности по отношению к себе ради временного благополучия и продолжительной жизни, присутствующие дают обет принятого ими на себя послушания. Если демон находит, что послушница или добровольный ученик склонны к отрицанию веры и христианского богослужения и отказываются больше почитать «толстую женщину» (ибо так они именуют Преблаженную Деву Марию) и святые таинства, тогда демон простирает руку, то же делают послушницы или ученик и с клятвенно поднятой рукой обещают соблюдать это. После того как демон примет эти обеты, он тотчас прибавит: «Но этого еще недостаточно», и, когда ученик спросит, что же еще надо делать, демон требует присяги, которая состоит в обещании принадлежать ему навеки душой и телом и всеми силами привлекать к нему и других лиц обоего пола. Наконец, демон потребует, чтобы приготовили мазь из костей и членов детей, преимущественно тех, которые не возрождены водою крещения; посредством этой мази они могут, с его помощью, исполнить все свои желания.

Об этом способе мы, инквизиторы (опыт – свидетель), узнали в городе Брейзахе, Базельской епархии; о нем нам полностью сообщила одна молодая, но обращенная ведьма, тетка которой была сожжена в Страсбургской епархии; она прибавила к этому также, что способ, которым тетка пыталась соблазнить ее вначале, был следующий. Однажды она приказала ей следовать за собой по лестнице и по ее приказу войти в комнату. Там она увидела пятнадцать молодых людей в одеждах зеленого цвета, какие обычно носят рыцари; тетка сказала ей: «Выбери одного из этих юношей; кого ты хочешь, того я тебе дам, и он сделает тебя своей невестой»; когда та ответила, что не хочет ни одного, то жестоко была побита теткой, но потом согласилась и заключила союз указанным способом. Она уверяла также, что по ночам часто улетала с ней на большие расстояния, даже из Страсбурга в Кёльн.

Между прочим, это та, по поводу которой в первой части мы обещали выяснить, в телесном ли виде ведьмы переносятся демонами с места на место; это было по поводу слов канона «Episcopi», где текст полагает, что это бывает только в воображении, между тем как они действительно переносятся и в телесном виде. Когда спросили ведьму, не в воображении ли и фантазии при обмане демонами так бывает, она ответила, что бывает тем и другим образом: но истина выяснится потом, когда ниже будем объяснять способ перелета с места на место.

Эта ведьма уверяет также, что очень большое зло причиняют повитухи, так как они большей частью убивают или передают детей демонам. Она сказала, что жестоко была избита своей теткой за то, что открыла спрятанный мешок, в котором нашла много детских голов. И еще многое другое рассказала она после того, как дала клятву, что будет говорить правду. Ее рассказам о способах заключения союза с дьяволом, безусловно, следует верить. Упомянутый Иоганн Нидер, выдающийся ученый, который и в наше время славится своими творениями, рассказывает со слов инквизитора Эдуэнской епархии, который именно в этой епархии за колдовские дела многих допрашивал и приказал сжечь: «Из сообщения упомянутого инквизитора я узнал, что в Лозаннском герцогстве некоторые ведьмы варят собственных детей и пожирают». По его словам, ведьмы приходят на определенное сборище и, как бы в действительности, видят демона в принятом им образе человека. Ученик должен дать ему обет – отречься от христианства, никогда не принимать причастия, попирать ногами крест, где это втайне возможно.

Далее следует другой пример. Был общий слух, рассказывает Петр, судья в Болтинге, что в Бернском округе тринадцать детей были съедены ведьмами; за такое злодеяние общественное правосудие расправляется довольно жестоко. Когда Петр спросил одну арестованную ведьму, каким образом они пожирают детей, она ответила: «Таким образом: преимущественно мы подстерегаем детей некрещеных, но также и крещеных, особенно если они не ограждены крестным знамением и молитвами. (Читатель, обрати внимание, подстерегают, по внушению дьявола, главным образом некрещеных, чтобы они не были крещены.) Мы убиваем их, согласно нашим обрядам, когда они лежат в колыбели или с родителями; после их смерти, когда думают, что они задавлены во время сна или умерли от иной причины, мы украдкой похищаем их из могилы и варим их в кастрюле до тех пор, пока не размякнут кости и все тело не сделается жидким и годным для питья; из более густой массы мы делаем мазь, применяя ее для выполнения наших желаний волшебства и перелетов; более же жидкой массой мы наполняем пузатую бутыль; тот, кто из нее выпьет, с соответствующими при этом обрядами, становится соучастником и учителем нашей секты».

Следует привести другой, еще более разительный и яркий пример. Один молодой человек был схвачен вместе со своей женой-ведьмой и был заключен отдельно от нее в особой башне; он сказал бернскому суду: «Если бы я мог получить прощение за мои преступления, то я бы охотно открыл все, что знаю о колдовстве, так как вижу, что мне должно умереть». Когда он услышал от присутствующих ученых, что он может получить прощение, если он искренно покается, то радостно пошел на смерть и рассказал о средствах первичной заразы. Он сказал: «Порядок, в каком также и я был совращен, следующий: прежде всего будущий ученик должен совместно с наставниками в воскресный день пойти в церковь до того, как бывает освящена святая вода, и там перед ними отречься от Христа, веры, крещения и Вселенской церкви. После этого ученик должен принести присягу наставнику (Magisterulus), то есть маленькому наставнику (потому что так и не иначе называют они демона). (Здесь нужно заметить, что этот порядок совпадает с другими упомянутыми.) Препятствия не составляет то, что демон, когда ему приносят присягу, иногда присутствует, а иногда нет, так как в этом случае он поступает хитро: он хорошо видит настроение будущего ученика, который в его присутствии как испытуемый из-за страха может отступить; демон полагает, что с помощью друзей и знакомых его легче можно понудить к соглашению. Поэтому-то они и называют его, в его отсутствие, маленький наставник, дабы испытуемый получил незначительное впечатление о наставнике и потому менее был напуган. Наконец он пьет из вышеупомянутой пузатой бутыли, после чего тотчас чувствует внутри себя, что он воспринимает образы нашего искусства и удерживает в памяти главнейший ритуал этой секты. Таким образом были совращены я и моя жена, которая, я думаю, будет столь упорна, что скорее вынесет огненную смерть, чем сознается в малейшей истине. Но, увы, мы оба виновны». Все, что рассказал молодой человек, оправдалось; было видно, в каком большом сокрушении умирал раскаявшийся юноша; жена же его, несмотря на показания свидетелей, не хотела сознаться ни в чем, даже на пытке, даже перед лицом смерти; а когда палач зажег костер, она хулила его сквернейшими словами и так была сожжена.

Вот в чем состоит торжественный способ заключения союза с дьяволом; другой – частный – происходит различным образом. Именно: иногда демон является к мужчинам или женщинам, которые переживают телесное или временное огорчение; иногда – видимо, иногда он говорит с ними через посредников; если они выражают желание поступать согласно его совету, то он обещает, что все будет к их желанию и удовольствию. Как уже говорилось в первой главе, он начинает с малого, чтобы постепенно привести их к большему. В подтверждение этого мы могли бы привести многочисленные дела и случаи из нашего опыта инквизиции, но так как этот вопрос не вызывает никаких затруднений, то, стараясь быть краткими, мы переходим к дальнейшему объяснению.

При объяснении приносимой демону присяги нужно принять во внимание еще кое-что.

Относительно того, что дьявол принимает присягу, нужно иметь в виду, по какой причине и как различно он это делает.

Во-первых, хотя дьявол делает это главным образом для того, чтобы еще более оскорбить Божеское величие, присваивая себе творение Божие в целях большей уверенности, что оно впоследствии будет осуждено, к чему он и стремится, однако мы часто находили, что подобную клятву он принимал с обетом на известный ряд лет, а иногда лишь обет, клятву же на определенные годы отменял.

Мы должны сказать, что обет состоит в полном или частичном отрицании веры. Полное отрицание, как сказано выше, когда вера отрицается в целом; частичное – когда в силу заключенного договора приходится соблюдать некоторые обряды, противные правилам Церкви, например, по воскресным дням поститься, по пятницам есть мясо, скрывать некоторые преступления на исповеди и тому подобное. Клятва же состоит, мы можем сказать, в том, чтобы предать ему тело и душу.

Почему подобное делается, на это мы можем указать четыре причины со стороны дьявола. Если, как выяснено в первой части, очевидно, что в глубину сердец проникнуть он не может, потому что это доступно одному Богу, предположительно, однако, он добивается познания их, как это будет скоро выяснено ниже; поэтому, коль скоро он замечает, что испытуемая им послушница с трудом поддается соглашению с ним, он ласково приступает к ней, требуя немногого, чтобы постепенно довести ее до большего.

Вторая причина: так как между отрекающимися от веры имеется различие, потому что одни отрекаются устами, другие – устами и сердцем, то дьявол, желая испытать, предаются ли ему столько же сердцем, сколько на устах, определяет известный ряд лет, чтобы за это время испытать их на словах и на деле.

Третья причина: если через известный промежуток времени он узнает, что она не готова добровольно выполнить какой-либо поступок и принадлежит ему только устами, но не сердцем, охраняемая по Божию милосердию добрым ангелом, о чем демон может знать по многим признакам, тогда он старается понудить ее к падению, подвергая временным огорчениям, дабы так или иначе, путем отчаяния, иметь возможность извлечь пользу для себя. Истинность сказанного ясна, если спросить, в чем причина того, что некоторые ведьмы, несмотря на какие угодно, даже самые мучительные пытки, не сознаются ни в чем, тогда как другие при допросе легко признают все свои преступления. Равно также, почему некоторые, после того как сознались, стараются покончить жизнь самоубийством. На это можно сказать: если не содействует через посредство святых ангелов Божеское внушение тому, чтобы ведьмы были принуждены сознаться в истине и избежать преступного молчания, то тогда это происходит при помощи дьявола, что обычно и бывает: или молчание, или признание преступлений. Первое случается с теми, которые, как дьявол знает, отреклись от веры сердцем и устами и таким же образом дали ему клятву в верности; в их постоянстве он уверен, тогда как, наоборот, других он оставляет без защиты, так как знает, что они ему малополезны.

Опыт часто нас учил, и из признания всех тех, которых мы сжигали, ясно было, что они не добровольно совершали колдовские поступки; в этом они признавались не в надежде освобождения, так как истина обнаруживалась благодаря ударам и побоям, полученным ими от демонов, когда они не слушались их указаний; очень часто лица их можно было видеть опухшими и синеватыми.

Наша практика также установила ту истину, что, после того как под пыткой они сознавались в преступлениях, они всегда стремились покончить свою жизнь самоубийством. Поэтому, как только они сознаются, каждый час к ним посылаются сторожа, наблюдающие за ними; иногда по небрежности охраны находят ведьм повесившимися на ремне или на платье. Этому содействует, как сказано, враг, дабы они не могли сокрушением или через таинство исповеди получить прощения; тех же, которых он никогда не мог привлечь к себе сердцем, так что они легко могли бы получить у Бога прощение, он старается под конец привести во временное замешательство и к ужасной смерти; хотя благодаря великой милости Божией мы свято должны верить, что истинным сокрушением и искренним сознанием они получили бы прощение, если они предавались тем мерзостям не добровольно.

После этого становится ясно, что произошло почти три года тому назад в Страсбургской и Констанцской епархиях и в городах Гагенау и Равенсбурге. В первом городе одна ведьма повесилась на изодранном платье. Другая, по имени Вальпургия, была широко известна благодаря колдовскому искусству молчания; она и других женщин учила, каким средством они должны достичь такого молчания, а именно: нужно сварить в печи перворожденного мальчика.

Имеется еще и четвертая причина, почему демоны некоторым ведьмам срок принесения присяги отлагают, а другим – нет; потому что они точнее знают продолжительность жизни людей, чем астрономы, и могут легко определить им срок жизни или неожиданно, способом, описанным выше, ускорить его.

Это легко выясняется из дел и поступков ведьм, при этом в таких делах прежде всего обнаруживается хитрость демонов. Августин в книге «О природе демонов» указывает семь причин, на основании которых демоны довольно хорошо предсказывают будущее; наверное, конечно, они его знать не могут. Во-первых, они сильны природною остротою ума, потому что они мыслят без суждений (не дискуссионно), что необходимо для нашего мышления. Во-вторых, потому, что они, вследствие продолжительного опыта и откровения высших духов, знают больше, чем мы. Поэтому ученые часто ссылаются на Исидора в том, что демоны сильны троякою способностью ума: естественной проницательностью, продолжительным опытом и откровением высших духов. В-третьих, благодаря быстроте их передвижения, так что они на востоке могут сказать, что случилось на западе. В-четвертых, так как они, при попущении Божьем, своею властью могут насылать болезни, отравлять воздух, посылать голод, то могут и предсказывать. В-пятых, потому, что по некоторым признакам они могут точнее предсказать, чем врач, изучив мочу и пульс. Если врач судит о состоянии больного по некоторым признакам, которых обыкновенный человек не замечает, то и демон видит то, чего ни один человек, естественно, не видит. В-шестых, потому, что по признакам, исходящим из души человека, демоны заключают о том, что есть или будет в душе, искуснее, чем умный человек. Они знают точно, какие имеются побуждения, а следовательно, какие будут поступки. В-седьмых, они лучше знают пророков и их писания, чем люди, а ведь от этого зависит многое в будущем; поэтому на основании пророчеств демоны могут предсказывать многое из будущего. Об этом говорится также в декреталии XXIV, 4 Sciendum. Потому нет ничего удивительного в том, что демон знает естественный срок жизни; хотя бывает иначе, когда наступает случайный конец, например через сожжение, которому демон в конце концов даже содействует, если он, как сказано, обнаруживает в ведьмах противление его воле, боясь их отречения от него и обращения к вере; тех, которые идут ему навстречу, он защищает до естественного конца, до их смерти.

Теперь мы приведем примеры тех и других случаев из нашей практики.

В Базельской епархии, в деревне, расположенной на берегу Рейна, по имени Обервейлер, был почтенный приходский священник, имевший заблуждение, что на свете нет никаких ведьм, что они существуют только в человеческом воображении, которое подобного рода чародейства приписывает слабым женщинам. Бог восхотел излечить его от этого заблуждения, чтобы ему стало ясно, что демоны могут через посредство ведьм оказывать влияние на продолжительность жизни. Однажды, когда он спешил по делам, он, переходя через мост, встретил, к несчастью, одну старуху, которую при входе на мост не хотел пропустить вперед; случилось так, что, к несчастью, он толкнул ее в грязь; возмутившись, она стала выкрикивать ругательства и сказала: «Берегись, поп, это тебе безнаказанно не пройдет». Хотя он обратил мало внимания на эти слова, однако ночью, когда он хотел встать, то почувствовал, что околдован ниже поясницы и принужден был пользоваться услугами других людей, когда хотел пойти в церковь. Так в течение трех лет он находился на попечении своей родной матери. После этого времени старуха, которую он за ругательства подозревал, что она околдовала его, заболела и обратилась к нему с просьбой исповедать ее. Хотя священник ответил грубо, чтобы она исповедовалась дьяволу, своему учителю, однако по настоянию своей матери, опираясь на руки двух крестьян, он пошел к ней в дом и сел у изголовья кровати, на которой лежала ведьма. Оба крестьянина снаружи, возле окна, так как изба стояла невысоко, прислушивались, сознается ли она в совершенном ею колдовстве. Во время исповеди она ни одним словом не упомянула о своем колдовском поступке; по окончании исповеди, однако, она сказала: «Знаешь ли ты, поп, кто тебя околдовал?» И когда он ласково ответил, что не знает, она продолжала: «Ты подозреваешь меня, и правильно; знай, что это я тебя околдовала (по той-то и той-то причине, как рассказано выше)». И когда священник стал просить ее об освобождении от колдовства, она сказала: «Вот пришло время, мне нужно умирать, и я так сделаю, что через несколько дней по моей смерти ты будешь здоров». Так и случилось. Она умерла в установленный ей дьяволом срок, а священник после тридцати дней снова почувствовал себя совершенно здоровым. Имя священника – поп Гесслин.

Нечто подобное случилось в той же Базельской епархии, в деревне Бухель, возле города Гевиль. Некая женщина, впоследствии пойманная и сожженная, в течение шести лет сожительствовала с инкубом, даже под боком своего спящего мужа; это бывало три раза в неделю: субботу, среду и пятницу – или же в другие праздничные ночи. Она дала дьяволу клятву, что по истечении семи лет она посвятит себя ему телом и душою. Однако иначе рассудил Бог: на шестой год, будучи схвачена и предана огню, она искренно и полностью созналась, веря, что она получила от Бога прощение; она охотно шла на смерть, уверяя, что если бы она была освобождена, то предпочла бы смерть, чем оставаться во власти демона.

О способе, коим ведьмы переносятся с места на место

Теперь мы должны перейти к приемам и средствам, коими ведьмы пользуются в своем деле; прежде всего к тому, что они делают с собой и своей личностью; так как телесно переноситься с места на место, а также иметь плотские непотребства с инкубами присуще им, то мы будем иметь суждения о каждом случае в отдельности и прежде всего об их телесных перелетах.

Здесь следует заметить, что объяснение этих перелетов представляет некоторое затруднение в связи с неоднократно упомянутым каноном «Episcopi», в котором сказано: «Не должно также оставлять без внимания и того, что некоторые преступные женщины, совратившиеся Сатаной, становясь жертвами демонского мороченья, верят и утверждают, будто они ночною порой скачут на разных зверях с Дианой, языческой богиней, или с Иродиадой и с бесчисленным множеством других женщин и будто они проносятся таким образом в ночном безмолвии через необозримые пространства, повинуясь во всем велениям богини и т. д. А поэтому служители Божии должны проповедовать народу, что это сущая ложь и что подобные видения вселяются в души верующих не силою Божественного духа, но злого. Если же это и бывает, то сам Сатана превращается в лица и образы различных людей и плененные им души во время сна посредством своих чар уносит в некоторые отдаленные местности» и т. д.

И в этом смысле многие иногда открыто проповедуют, как святой Герман и еще другой человек, который в этом наблюдал свою дочь, что подобное совершенство невозможно и что это, как и вредительство людям, животным и хлебным злакам, является игрой воображения.

Это мнение уже в первом вопросе доказано как еретическое, потому что оно противоречит Божескому попущению по отношению к власти дьявола и смыслу Священного Писания; оно служит несоизмеримому вреду святой Церкви, так как вот уже несколько лет ведьмы благодаря этому преступному мнению остаются безнаказанными, лишая возможности наказания их и светскую власть; поэтому и число их выросло до такой степени, что теперь нет возможности их искоренить. Пусть усердный читатель рассмотрит то, что приведено в опровержение этого мнения, а теперь примет во внимание то, каким образом они летают и какими средствами возможно это делать, и ответы на примеры, которые приводятся противниками.

Итак, то, что ведьмы могут летать, телесно доказывается различными способами, прежде всего другими действиями чародеев. Ибо если они не могут перелетать, это происходит потому, что или этого не допускает Бог, или этого дьявол не в состоянии сделать, или это несвойственно живому существу. Первое невозможно, так как если с Божьего попущения может случаться большее, то тем более – меньшее; но большее очень часто случается как с мальчиками, так и со взрослыми, как это ясно из случаев с праведниками и в благодати находящимися. Если спросят, случаются ли при помощи демонов подмены детей и может ли демон переносить с места на место людей, даже против их воли, то на первый вопрос нужно ответить утвердительно, ибо и Вильгельм Парижский в последней части сочинения «О Вселенной» говорит, что при попущении Божьем демон может подменить ребенка и перенести с места на место. Такие дети всегда ужасно плачут, и молока четырех или пяти матерей едва ли хватило бы накормить их; они нисколько не толстеют, но делаются необычайно тяжелыми. Из-за чрезмерного ужаса, какой они могут испытать, матерям этого не следует ни утверждать, ни отрицать, но указывать, чтобы они искали совета у сведущих людей. Бог же допускает подобное за грехи родителей, когда, например, мужья проклинают своих беременных жен, говоря: «Хотел бы, чтобы ты черта носила»; нечто подобное иногда произносят и несдержанные женщины. Очень много примеров имеется и о других, даже праведных людях. Так, Викентий в «Зерцале истории» рассказывает, со слов Петра Дамиана, о пятилетнем сыне одного очень знатного человека; мальчик, помещенный в монастырь, ночью перенесен был в закрытую мельницу; когда на следующее утро его нашли там и спросили, он ответил, что кем-то был перенесен на великолепный пир, где от него потребовали есть, а затем сверху спустили его в мельницу.

Наконец, что сказать о тех чародеях, которых мы обычно называем чернокнижниками, которые переносятся по воздуху демонами часто в отдаленные местности? Они иногда уговаривают и других к тому, чтобы ехали с ними на лошади, которая в действительности не лошадь, а черт в ее образе, при этом предупреждают, что не следует разговаривать и ограждать себя крестным знамением.

Из нас двоих, пишущих этот трактат, по крайней мере один очень часто видел и встречал подобных людей. Так, в то время бывший учеником, а теперь священник Фрейзингской епархии, который, вероятно, жив и до сего времени, обычно рассказывал, как он однажды телесно был поднят демоном на воздух и доставлен в отдаленную местность. Жив и другой священник из селения Обердорф, возле Ландсхута, бывший в то время его товарищем; он собственными глазами видел полет, как тот с вытянутыми руками взлетел на воздух, крича, но не плача. Причина этого была следующая, как он сам рассказал. Несколько учеников отправились в питейное заведение и уговорились, что тот, кто принесет пиво, не платит. И когда один из них хотел выйти, чтобы принести пиво, то, открыв дверь, увидел перед ней густой туман; перепуганный, он вернулся и сообщил товарищам, почему он не мог принести пиво. Тогда тот, который летал по воздуху, возмущенно сказал: «Да если бы там черт был, я все-таки принес бы пиво». Он вышел и на глазах у всех полетел по воздуху.

Конечно, нужно признать, что подобное может случиться не только с бодрствующими, но и со спящими, то есть что они могут телесно перелетать с места на место. Это становится ясным из примера людей, которые в сонном состоянии бродят по крышам домов и самых высоких зданий; во время их переходов ничто не может им препятствовать ни наверху, ни внизу; если же кто-либо из присутствующих окликнет их по имени, они тотчас падают на землю, как будто их кто-то столкнул.

Многие полагают, что это совершается силою демонов, и не без основания. Демоны между собой весьма различны; некоторые, из низшего хора ангелов, кроме наказания осуждения, которое они несут вечно, терпят еще наибольшие наказания, как бы за малые проступки; они никому не могут вредить, по крайней мере – тяжко, но главным образом занимаются мороченьем, тогда как другие, инкубы и суккубы, по ночам наказывают людей или сквернят их грехом разврата. Поэтому нет ничего удивительного, если они занимаются и такими шутками.

Истину можно вывести из слов Кассиана в его седьмом собеседовании (гл. 32), где он говорит: «У нечистых духов, без сомнения, столько же занятий, сколько и у людей. Некоторые из них, которых простой народ называет фавнами, лесными богами, а мы – призраками, которыми изобилует Норвегия, и привидениями, бывают обольстители и шутники; постоянно занимая известные места или пути, они увеселяются, мучая проходящих мимо, которых могли бы уловить в сеть, но, довольствуясь только насмешкою и озорством, стараются скорее обеспокоить их, нежели повредить; некоторые только производят ночью безвредные „навалы“ (кошмары) на людей; иные бывают столь яростны и свирепы, что не довольствуются тем, чтобы жестоким терзанием мучить только тела тех, в коих вошли, но спешат еще напасть на проходящих вдали и поражать их жестокими ударами, которые описаны в Евангелии (Мф., 8: 28)».

Отсюда мы можем сделать вывод: нельзя говорить, что ведьмы не перелетают с места на место потому, что этого не допускает Бог; если Он допускает это по отношению к праведным и невинным или к волшебникам, почему Он не должен этого допустить по отношению к тем, кто всецело предался дьяволу? И со священным трепетом скажем: разве, как утверждает это Евангелие, дьявол не возносил нашего Спасителя, не переносил и не ставил Его всюду[17].

Далее, не имеет силы и утверждение противников, что дьявол не может делать чего-либо подобного; как было уже доказано предыдущим, он имеет такую естественную силу, которая превосходит все телесное, и никакая земная сила не идет с ней в сравнение согласно словам: «Нет на земле подобного ему» и т. д. Люциферу присуща такая естественная власть и сила, каковых нет даже среди добрых ангелов на небе; ибо он превосходит естественными силами всех ангелов; естественные силы через падение в нем не уменьшились, он лишился лишь сил, дарованных по благодати; первые до сих пор в нем остаются, хотя помраченные и связанные; поэтому и глосса по поводу указанных слов: «Нет иной власти на земле» и т. д., говорит: «Если он все превосходит, покоряется, однако, заслугам святых».

Не имеют силы и два других возражения. Первое: что душа человека может противоборствовать и что Священное Писание, по-видимому, говорит об одном, именно Люцифере, в единственном числе; это он искушал Спасителя в пустыне и соблазнил также первого человека, но теперь он связан, другие же демоны не имеют такой силы, так как он превосходит всех, а следовательно, они не могут переносить дурных людей с места на место.

Возражение не имеет силы. Прежде всего поговорим об ангелах. Низший ангел, вне всякого сомнения, превосходит все человеческие силы. Основания для этого можно черпать из многого: во-первых, духовная мощь сильнее телесной, как мощь ангела или даже души выше телесной силы. Во-вторых, относительно души. Каждая форма индивидуализируется материей и ею определяется; в таком положении теперь находится и душа; нематериальные же формы абсолютны и интеллигибельны, вследствие чего они имеют абсолютную и более общую силу, поэтому душа, связанная материей, не может быстро ни перенести свое тело с места на место, ни поднять его вверх; с Божьего дозволения она могла бы это сделать, если бы отделилась от материи; но все это вполне может осуществить нематериальный дух, как, например, ангел, добрый или злой. Так, добрый ангел в мгновение ока перенес Аввакума из Иудеи в Халдею. На этом основании можно сделать вывод: люди, которые во сне по ночам ходят по высоким зданиям, делают это не благодаря силам их душ, не под влиянием небесных тел, но благодаря какой-то высшей силе, как это было выяснено выше. В-третьих, поскольку телесная природа создана так, что в отношении места она движется непосредственно природой духовной, так как локальное движение – есть первое из движений («Физика», VIII), то все тела (включая и небесные) движутся духовными субстанциями, сообразно их природе и воле.

Способ же полета таков. Ведьмы приготовляют мазь из сваренных частей детского тела, особенно тех детей, которых они убивают до крещения; по указанию демона намазывают ею какое-либо седалище или палку, после чего тотчас же поднимаются на воздух; это бывает и днем и ночью, видимо и невидимо, так как демон может посредством одного тела скрыть другое тело. И хотя демон пользуется такою мазью и многим другим в этом роде с целью лишить детей благодати крещения и спасения, однако он может действовать и без мази, когда он переносит ведьм на животных, которые на самом деле не животные, а демоны в их лице; иногда же ведьмы перелетают без всякой внешней помощи, невидимо действующей силой демонов.

Расскажем здесь об одном видимом дневном полете.

В городе Вальдсхут, на Рейне, в Констанцской епархии, некая ведьма, сильно ненавидимая всеми горожанами, не была приглашена на празднование одной свадьбы, тогда как почти все горожане присутствовали на ней. Возмущенная ведьма решила отомстить, призвала демона и рассказала ему причину своего горя, прося его, чтобы он наслал град и таким путем рассеял всех участников свадебного поезда. Демон согласился и поднял ее на воздух; она полетела по воздуху к горе, находившейся вблизи города; ее полет видели некоторые пастухи; и так как, потом она созналась, не было воды, чтобы налить в яму (таким средством они пользуются, как потом будет доказано, чтобы вызвать град), то, вырыв яму, она налила туда собственной мочи вместо воды и в присутствии демона, по принятому обычаю, размешала пальцем. Тогда демон вдруг бросил эту влажную массу в воздух и наслал град необычайной силы, но только на празднующих свадьбу горожан. Когда горожане были рассеяны таким образом и затем начали взаимно обсуждать причины такого явления, ведьма возвратилась в город, вследствие чего подозрение еще более усилилось. Когда же пастухи рассказали, что они видели, подозрение выросло до крайних пределов. Она была схвачена и сожжена.

Так как слух о такого рода полетах доходит даже до простого народа, то нет необходимости приводить здесь другие подобные случаи, достаточно одного этого – против тех, которые такого рода полеты совсем отрицают или пытаются утверждать, что они бывают лишь в воображении и фантазии. Если бы только они оставались в своем заблуждении, это был бы пустяк, и не стоило бы обращать внимания, если бы их заблуждение не шло в ущерб вере. Но они, не довольствуясь одним заблуждением, не боятся внушать его и проповедовать к умножению ведьм и поруганию веры, уверяют, что всякое колдовство, которое принято считать по праву как дело демонов, только воображаемо и иллюзорно и должно считаться безвредным. В силу этого, к величайшему посрамлению Творца, ведьмы пребывают по большей части безнаказанными и число их необычайно растет. Если ссылаются на главу канона «Episcopi», что ведьмы делают перелеты только в воображении и фантазии, то кто будет так неразумен, что станет отсюда делать вывод, что они не могут перелетать и телесно? Как можно из конца этого канона, где утверждается, что верящий в то, что человек может превращаться в лучшее или худшее состояние или переменять свое лицо, должен считаться за язычника и неверного, – как можно из этого делать вывод, что люди чародейством не могут превращаться в животных или из здорового состояния быть превращены в больное, из лучшего – в худшее? Человек, считающийся лишь с оболочкой слов канона, идет против духа всех Святых Отцов и даже против духа и смысла Священного Писания.

Отсюда вытекает многократно противоположное, как то показано во многих местах этого трактата. Поэтому надо обращать внимание на внутренний смысл этих слов и внушать священникам необходимость проповедовать народу, что ведьмы именно летают так же и телесно, как и в фантазии, что открывается из их собственных признаний, и не только тех ведьм, которые были сожжены, но также и тех, которые, раскаявшись, обратились к вере.

Среди таковых была ведьма из Брейзаха; когда мы спросили ее, только ли в воображении они могут перелетать или также и телесно, она ответила: тем и другим способом. Если же почему-либо они не хотят лететь телесно, то все-таки они могут знать, что делают их подруги на собрании ведьм; тогда ими применяется такой способ: ведьма, призывая имя всех чертей, ложится спать на левый бок, из ее рта тогда исходит нечто в виде голубоватого пара, и она совершенно ясно видит все, что творится на собрании. Если же ведьмы хотят перелететь телесно, то тогда они применяют вышеуказанный способ.

Далее, если кто-либо понял этот канон буквально, безо всякого выяснения, неужели он будет столь глуп, что будет утверждать, что все колдовские действия и порчи существуют лишь в фантазии, тогда как всем ясно, что они воспринимаются чувствами? Имеются многие виды суеверий, именно до четырнадцати, и между ними колдовство по своему лиходейству и вредительству занимает высшую степень; пифоны принадлежат к низшему виду, почему они и проносятся только в фантазии.

Наконец, совершенно непригодны и примеры из легенды о святом Германе и других, так как весьма возможно, что демоны сами легли со спящими мужьями (в то время, когда искали их жен), чтобы показать, что жены спали с мужьями. Чтобы не оскорбить честь святого, факт не утверждается, но случай приведен затем, дабы противоположное тому, что рассказано в легенде, не считать невозможным.

Подобным же образом можно ответить и на все другие возражения, которые обычно приводят в пользу того, что ведьмы перелетают только в воображении; в сочинениях ученых можно найти утверждение о том, что многие ведьмы перелетают также и телесно. Кто имеет желание, тот может найти в книге Фомы Брабантского «О пчелах» много удивительного о перелетах людей не только в воображении, но и телесно.

О способе, коим ведьмы предаются демонам и инкубам

Что касается способа, каким ведьмы предаются инкубам, то необходимо иметь в виду шесть условий: первое – относительно демона и принятого им тела, то есть из каких элементов оно образуется; второе – относительно самого акта, всегда ли он сопровождается излиянием семени, воспринятого от другого; третье – относительно времени и места, происходит ли акт преимущественно в то или иное время; четвертое – бывает ли демон во время акта видим женщинам и только ли те женщины посещаются демонами, которые произошли от подобного блудодеяния; пятое – происходит ли это также и с теми, которые во время рождения предаются повитухами демонам; шестое – бывает ли во время акта слабое или сильное половое наслаждение.

Следовательно, прежде всего о материи и свойствах воспринимаемого демоном тела. Нужно сказать, что он принимает воздушное тело, но оно в то же время некоторым образом и земное, поскольку через уплотнение получает оно свойство земли, что объясняется следующим образом: так как воздух сам по себе не способен принимать форму, а принимает лишь форму другого тела, в которое он заключается, поэтому он совершенно не может определяться своими границами – только чужими; одна часть воздуха непрерывно продолжает другую; поэтому демон не может так просто принять воздушного тела. Обратите внимание на то, что воздух весьма изменчив и подвижен, признаком чего может служить то обстоятельство, что некоторые пытались принятое демоном тело разрубить или пронзить мечом, но это им не удавалось, потому что разделенные частицы воздуха снова смыкались; отсюда становится ясно, что воздух – сам по себе весьма подходящая материя; но так как он не может принимать формы, если к нему не присоединяется что-либо другое, земное, то поэтому необходимо, чтобы воздух некоторым образом был уплотнен и, приобретая свойства земли, сохранял бы в то же время сущность настоящего воздуха. Такое уплотнение могут делать демоны и души, отделившиеся от тела, через густой пар, поднимающийся от земли; движением в пространстве, уплотняя и образуя его, они пребывают в нем только как движущие силы, но не как создатели, вливая в это тело жизнь формально, как жизнь вливается из души в тело, с которым она соединена. В таких телах демоны подобны морякам на корабле, движимом ветром.

В воспринятых телах демоны разговаривают с ведьмами, видят, слышат, едят и порождают. Как это следует понимать? Здесь вторая часть первого затруднения. Чтобы действительно разговаривать, требуются три вещи, а именно: во-первых, легкие с втягиванием в себя воздуха; легкие необходимы не только для голоса, но и для охлаждения сердца, поэтому также и немые нуждаются в дыхании. Во-вторых, требуется удар некоего тела в воздухе, примерно такой, от которого получается звук, большой или малый, когда ударяют палкой по воздуху или колоколу. Так как материя сама по себе способна к звучанию, то она, если ее ударить каким-либо звучащим инструментом, издает звук, сообразный величине тела, который отражается в воздухе, умножается и доходит до ушей слушающего, хотя бы он и был на отдаленном расстоянии. В-третьих, требуется голос; можно сказать, что звук неодушевленных тел у одушевленных называется голосом: язык при вдыхании и выдыхании воздуха ударяет в инструмент и сосуд, данный от Бога и живой от природы, чего нет в колоколе; поэтому то, что здесь называется звуком, там – голосом. Это третье условие, как ясно само по себе, может быть изложено и во втором, но я изложил его здесь, чтобы проповедники имели возможность объяснять это народу. В-четвертых, требуется, чтобы тот, кто издает голос, умел выразить им свои мысли; один потому понимает другого, что человек расчленяет свой голос, то есть последовательно и раздельно ударяет языком о зубы, сжимает и открывает губы и собранный во рту воздух выпускает наружу, так что голос, усиливаясь последовательно, доходит до ушей слушающего, который и воспринимает мысли другого.

Вернемся к теме. Демоны лишены легких и языка, однако они могут иметь искусственные тела, а также зубы и губы; поэтому они могут говорить не настоящим образом и не в собственном смысле. Но так как они имеют разум и если хотят выразить мысли, то издают звуки, имеющие известное сходство с голосом, однако не так, как у людей, через вдыхание и выдыхание воздуха, но выпускают заключенный в принятом ими теле воздух наружу членораздельно, что доходит до ушей слушающего. А то, что без вдыхания и выдыхания воздуха может происходить некоторое подобие звука, доказывается на примере известных животных, не имеющих дыхания, и на известных инструментах, которые издают голос, как говорит Философ в сочинении «О душе». Именно: галекс, извлеченный из воды, немедленно издает звук и умирает.

Сказанное можно отнести и ко всему дальнейшему, вплоть до силы деторождения, не прилагая, однако, этого к добрым ангелам. Если же кто-либо пожелает подробнее ознакомиться с речью демонов в одержимых ими телах, то следует иметь в виду, что они пользуются телесными органами действительного тела бесноватого. Они проникают в тела, или, так сказать, в пределы телесной оболочки, но не сущности тела или души; нужно различать сущность, или основное качество, от акциденции, или внешнего свойства. Впрочем, это совсем не относится к теме. Но кто желает, может об этом почитать у святого Фомы.

Что касается того, как они видят и слышат, следует сказать, что видение может быть двояким: духовным и телесным; первое бесконечно превосходит второе как потому, что оно проникает насквозь, так и потому, что его не ослабляет расстояние, в силу способности освещения, которым оно пользуется. Поэтому надо сказать, что ангел, как добрый, так и злой, нисколько не пользуется глазами воспринимаемого им тела и не пользуется чем-либо телесным, как это бывает при разговоре, когда он пользуется воздухом и ударом в воздух для произведения звука и дальше для усиления его, чтобы он дошел до ушей слушающего. Их глаза – только воображаемые глаза. Но они охотнее являются людям в таких обликах, чтобы показать им подобного рода действиями, говоря духовно, их собственные свойства, которые люди имеют от природы. Поэтому святые ангелы в таком же виде являются часто и Святым Отцам по Божьему устроению и Его же попущению. Дурным людям они открываются, чтобы те познали их свойства и присоединились к ним. Поэтому также и Дионисий в конце «Небесной иерархии» говорит: «Из всех частей человеческого тела ангел поучается узнавать свои свойства». В заключение скажем: так как телесное видение есть действие живого тела посредством телесного органа, которого демоны лишены, то они в принятых ими телах имеют как бы подобие органов, равно как и подобие действий.

То же можем мы сказать и о слухе демонов, который гораздо тоньше, чем телесный, потому что демон мысли разума и язык души тоньше может познавать, чем человек, который выслушивает мысли только благодаря выражению их словами. Если тайная воля человека распознается по выражению его лица и если врач по биению сердца и количеству ударов пульса может распознавать болезни души, то это тем более доступно демонам.

Что касается еды, то для полного процесса еды требуются четыре условия: раздробление пищи во рту и поступление ее в тело; затем способность ее переваривать и, в-третьих, необходимые для питания вещества усваивать, а ненужные отбрасывать. Все ангелы во время еды, в воспринятых ими телах, первое и второе совершают, третьего же и четвертого не могут; вместо переваривающей и отбрасывающей способности у них имеется иная, которая моментально претворяет пищу в иную материю.

У Христа была также действительная способность к еде; Он обладал силами питания и пищеварения, но Он употреблял пищу не для питания своего тела, так как Его силы и тело были прославлены; пища в Его теле поглощалась подобно воде, вылитой в огонь.

Каким образом в наше время ведьмы с демонами-инкубами учиняют плотские акты и как они благодаря этому размножаются?

Что касается плотских актов, то сначала скажем о предшествующих ведьмах, то есть приблизительно за 1400 лет до воплощения Господа, занимались ли они в те времена такими же непотребствами, как современные ведьмы; это неизвестно, так как история никогда не передает того, чему теперь учит опыт. Что колдуны всегда существовали и что благодаря их вредительским действиям много было порчи людям, скоту и полевым растениям, что и раньше были инкубы и суккубы, в этом не может сомневаться тот, кто внимательно изучает историю, так как предания канонов и Святых Отцов очень многое об этом на протяжении столетий оставили и передали потомству, хотя имеется и некоторая разница в том отношении, что инкубы в стародавние времена преследовали женщин против их воли, как о том очень много рассказывают Нидер в своем «Муравейнике» и Фома Брабантский в своих книгах «О всеобщем благе» и «О пчелах».

С положением, утверждающим, что современные ведьмы заражены подобными дьявольскими непотребствами, согласно не только наше мнение, но и испытанные свидетельства самих ведьм, которые все это сделали заслуживающим доверия; именно они не так, как раньше, не добровольно, но охотно и с удовольствием предаются этому позорному рабству. Сколько было нами передано их для наказания светской власти в различных епархиях, особенно в Констанцской, и в городе Равенсбурге. Подобным непотребствам они предавались многие годы, некоторые – двенадцать, другие – двадцать, а иные – тридцать лет, и всегда или с полным, или с частичным отрицанием веры; свидетели тому – все жители. Исключая тех, что тайно покаялись и вернулись к вере, не менее 41 ведьмы в течение пяти лет были нами преданы огню. Не потому им доверяли, что они раскаялись и обратились, но потому, что все они были согласны в том, что к увеличению нечестия имели подобные непотребства. Об этом будет особое суждение в третьей части, где описываются их отдельные поступки.

Все это установлено на основании собственного опыта, на основании виденного или слышанного и на донесениях лиц, заслуживающих доверия.

Что касается второго сомнения, получают ли ведьмы свое происхождение из этих непотребств, мы можем сказать согласно Августину: безусловно истинно, что все суеверные чародейства получили происхождение от тлетворного общения людей с демонами. Так именно говорит он в сочинении «О христианском учении» (гл. 26, вопр. 2): все подобного рода искусства пустого или вредного суеверия, возникшие из некоторого тлетворного общения людей с демонами и как бы установленного ими договора безбожной и коварной дружбы, должны быть совершенно избегаемы. Если принять это во внимание, то становится ясно, что как бывают различны суеверия или волшебства, точно так же различны и общения с демонами; а так как колдовство – худшее из всех четырнадцати родов суеверий, потому что оно представляет собой не молчаливое соглашение, а нарочито заключенный договор, даже больше, потому что ведьмы, отрицая веру, самим демонам воздают поклонение, то они поддерживают с ними самое худшее общение, наподобие женщин, находящих удовольствие в тщетном. Обратите внимание на слова святого Фомы при разрешении одного доказательства, где он спрашивает, обладают ли рожденные таким образом от демонов большею силою, чем прочие люди, и отвечает, что это действительно так, и не только на основании текстов Священного Писания (Быт., 6: 4): «В то время были на земле исполины» и т. д., но также и на том основании, что демоны могут знать силу излитого семени; во-первых, по свойству того, из кого семя излилось; во-вторых, лучше знают женщину, способную к восприятию этого семени; в-третьих, знают созвездие, благоприятствующее плотскому действию; и, в-четвертых, мы можем добавить, что, по их собственным словам, они знают лучшее сложение рожденного, приспособленное для их действий. Принимая во внимание все эти данные, можно заключить, что рожденные таким образом бывают рослыми и сильными телом.

Но вернемся к теме. Если спросят, получили ли ведьмы происхождение от подобных непотребств, то мы скажем: свое происхождение они, безусловно, получили от тлетворного взаимообщения, как это ясно из первого замечания; но размножились они не от этих непотребств, ибо никто не станет отрицать после второго замечания, что демоны стремятся к ним не ради любострастия, но ради греха. Бывает, следовательно, такой порядок: суккуб принимает от преступного мужчины семя, если демон приставлен собственно к этому человеку и не хочет быть инкубом при ведьме; передает семя демону, приставленному к женщине или ведьме, и этот, пользуясь известным благоприятным созвездием, чтобы рожденный или рожденная были сильными для выполнения чародейств, становится инкубом при ведьме.

Здесь нет противоречия тексту Священного Писания, где говорится не о колдунах, но только об исполинах и известных могучих людях, потому что, как сказано выше, колдовства не было во времена естественного закона, конечно по причине еще свежего воспоминания о Сотворении мира. Поэтому и идолопоклонство не могло иметь места. Но так как дурные свойства людей росли, дьявол находил удобные случаи сеять такого рода несчастье. Однако эти выражения не могут быть понимаемы в хорошем смысле добродетели, там говорится только, что они были «люди известные».

Всегда ли демон-инкуб посещает ведьму с излиянием семени? Следует ответить: так как он имеет тысячи средств и способов вредить, так как он с самого падения стремится уничтожить единство Церкви и удалить от нее всеми средствами человеческий род, то поэтому не могут быть на это даны безошибочные указания, но только предположительные возможности, а именно: пожилая ли и бесплодная ведьма или нет; если да, в таком случае – без излияния семени, так как это ни к чему бы не привело, а демон в своих деяниях, поскольку возможно, избегает излишнего, как будто он имеет влечение к ней по природе. Если же она бесплодна, то он подходит к ней, чтобы доставить ей удовольствие; если же она способна к зачатию и он может легко достать излитое каким-либо мужчиной семя, то он немедля отправляется к ней, чтобы передать ей плод.

Если кто-либо спросит, может ли демон собрать излитое во время ночных поллюций семя так же, как и полученное путем плотского сношения, то может быть дано ясное соображение, что это невозможно, хотя другим кажется наоборот. Следует принять во внимание, что демоны, как было уже сказано, считаются с производящей силой семени, а такая сила в семени лучше пригодна и лучше сохраняется от плотского сношения, тогда как семя, полученное им от поллюции, слабеет и испускается от излишка жизненных соков и не имеет достаточной производящей силы. Поэтому полагают, что демон реже пользуется им для произведения потомства; нужно, однако, заметить, что таковая сила все-таки присуща и этому семени. Не можем мы ни в коем случае отрицать и того, что, если замужняя ведьма забеременела от мужа, инкуб может посредством смешения другого семени отравить зачатый ею плод.

Предпочитает ли инкуб то или другое время и место?

На вопрос, принимает ли инкуб в соображение время и место, следует сказать: кроме того, что он наблюдает за временем созвездий, когда дело идет о произведении потомства, он считается также с известным временем, когда дело идет не о произведении, но о доставлении ведьме плотского удовольствия; и это бывает в святые дни целого года, как то: в праздник Рождества Христова, Пасхи, Троицы и в другие священные дни. И это инкубы делают по трем причинам: во-первых, чтобы ведьмы оказались таким образом нечестивыми не только через отпадение от веры, но и через совершение преступления святотатства, благодаря чему демон наносит большее оскорбление Творцу, а ведьмы заслуживают еще большего осуждения. Вторая причина: так как Бог, таким образом, особенно тяжко оскорбляется, то Он дает им еще большую силу неистовствовать против людей и, если даже последние остаются невинными, вредит им как в их делах, так и относительно их дел. Если и говорится: «Сын не должен нести ответственности за грехи отца», то это нужно понимать в отношении вечного наказания; временными же наказаниями очень часто наказываются за преступления других, посему Бог в ином месте взывает: «Я – Бог крепкий и ревнивый, взыскующий грехи отцов даже до третьего и четвертого рода». Подобное наказание постигло детей содомитян, потопленных за преступления отцов. Третья причина: многие, особенно молодые девушки, бывают застигнуты в наиболее удобный момент, когда они в праздничные дни предаются безделью и любопытству и легко поддаются соблазну со стороны ведьм.

Можно указать еще четвертую причину: они легче соблазняют тех людей, которые, хотя и полагают, что Бог допускает делать подобное в священные дни, тем не менее не считают возможным, чтобы они осмелились сделать в эти дни что-либо серьезное.

Что касается места, то есть совершают ли они непотребства преимущественно в определенных местах, следует сказать: на основании слов и поступков ведьм установлено, что в священных местах они вообще не могут совершать подобные мерзости. Здесь явно проявляется действие ангела-хранителя ради святости этого места. Больше того, они уверяют, что никогда, за исключением Господних дней, не имеют покоя; если они бывают в церкви, то быстро входят и медленно выходят, иначе они должны по указанию демонов выполнять самые дурные обряды, а именно: во время возношения тела Христова плевать на землю или иметь в уме и словах или без слов самые нечестивые мысли.

Видимо ли действуют инкубы и суккубы для ведьм и для окружающих?

На этот вопрос следует ответить: поскольку нас научил опыт, что демон-инкуб для ведьмы действует всегда видимо, вследствие нарочито заключенного между ними договора ему нет необходимости приближаться к ней невидимо. Что касается окружающих, то часто многие видели на полях и в лесах, как ведьмы лежали на спине оголенные ниже пупка и, придав членам соответствующее непотребству положение, двигали бедрами и голенями, в то время как демоны-инкубы действовали невидимо для окружающих, хотя в конце акта от ведьмы поднимался в воздух совершенно черный пар, высотой в человеческий рост; но это случается очень редко, потому что этот искусник знает, как привлекать или изменять чувства девиц или других людей. Такие случаи бывали во многих местах; об этом будет рассказано далее.

Но известно, что случается и так: мужья видят инкубов, которых они, однако, принимают не за демонов, но за мужчин, проделывающих непотребство с их женами, схватывают оружие и хотят проколоть их, но демон исчезает, сделавшись невидимым. В таких случаях женщины, хотя и бывали иногда оскорбляемы, высмеивали своих мужей и ругали, говоря, что глаз у них нет или в них вселился бес.

Инкубы преследуют не только женщин, произошедших от подобных непотребств, но и всех безразлично

Со всей силой демоны влекутся к каждой женщине, особенно к святым девственницам. Так учит опыт, великий учитель, а именно: в городе Равенсбурге некоторые, впоследствии сожженные, ведьмы перед окончательным приговором рассказали нечто подобное, говоря, что им было внушено их наставниками, чтобы они всеми силами содействовали падению святых девственниц и вдов.

На вопрос, бывает ли половое наслаждение с демонами-инкубами, принявшими телесный вид, больше или меньше, чем с соответствующими мужчинами, имеющими природные тела, следует сказать: хотя естественный порядок не говорит за то, чтобы оно было большим, так как каждое существо ищет лишь себе подобного, но, по-видимому, этот искусник, если он известной пассивности придает должную активность хотя бы и не по природе, но в признаках пыла и известного темперамента, может возбуждать немалое сладострастие. Но это будет выяснено в дальнейшем, когда будет речь о свойствах женского пола.

Об общем способе, коим ведьмы посредством церковных таинств выполняют свои лиходейства, и о способе, коим они имеют обыкновение задерживать производящую силу и насылать другие лишения на все твари, за исключением небесных тел

Теперь нужно обратить внимание на многочисленные средства, коими ведьмы околдовывают живые существа обоего пола и земные плоды; сначала – как околдовывают людей, потом – животных и, наконец, земные плоды. Относительно людей: во-первых, как они задерживают силу деторождения или препятствуют половому акту, так что женщина не может зачать, а мужчина становится неспособным к акту; во-вторых, как иногда неспособность к акту бывает только в отношении одной женщины; в-третьих, как удаляют мужской член, как будто совершенно его вырывая из тела; в-четвертых, как решается вопрос, если что-либо из вышесказанного случится, то произошло ли это только силою демона, а не ведьмы; в-пятых, каким образом ведьмы чародейскими приемами могут превращать людей обоего пола в животных; в-шестых, как ведьмы-повитухи различными средствами убивают плод во чреве матери, а когда этого не делают, то посвящают детей демонам. В первой части этого труда уже дано решение; сомневающийся читатель может вернуться обратно и исследовать этот вопрос.

Теперь должны быть приведены только акты и деяния, чтобы предыдущие вопросы, если они окажутся некоторым трудными для понимания, стали достойными веры и чтобы тот, кто полагает, что на свете нет никаких ведьм и не бывает никаких колдовских деяний, оставил свое заблуждение. Прежде всего нужно заметить, что ведьмы могут вредить людям шестью способами, исключая те способы, которыми они вредят другим существам. Во-первых, они внушают мужчине порочную любовь к какой-либо женщине либо женщине к мужчине; во-вторых, они стараются посеять ненависть или зависть; в-третьих, так называемые околдованные мужчины не могут сожительствовать с женщинами, или, наоборот, женщины с мужчинами, или также, как сказано выше, вызывают выкидыши; в-четвертых, причиняют болезнь человеку в каком-либо члене; в-пятых, отнимают у людей жизнь; в-шестых, лишают возможности пользоваться разумом.

Затем, нужно заметить, что демоны во всех видах колдовства учат ведьм насколько возможно больше пользоваться как средствами в их колдовских приемах таинствами и священными обрядами Церкви и вообще всем Божественным или посвященным Божеству; так, иногда они кладут восковое изображение под алтарное покрывало или вытягивают нитку через священное миро, а также пользуются и другими священными предметами. Чтобы показать, как они совершают свои колдовские деяния посредством таинств и священных обрядов, мы расскажем несколько случаев, недавно произошедших, чему мы были свидетели.

В одном городе, называть который, как то внушают нам любовь и разумение, нет необходимости, ведьма приняла тело Христово и вдруг, по отвратительной женской привычке, нагнулась и захватила в рот подол, затем вынула изо рта тело Христово, завернула его в платок и по указанию дьявола положила его в горшок, в котором находилась жаба, и спрятала его в землю в конюшне, рядом с амбаром, недалеко от своего дома, присоединив к нему несколько других вещей, посредством которых она совершала свои ведовские деяния; по милости Божией такое преступление открылось и вышло на свет. На следующий день мимо конюшни на свою работу проходил один поденщик и услышал голос как бы плачущего ребенка; когда он подошел к месту, где был спрятан горшок, то еще отчетливее услышал голос; полагая, что это дитя, зарытое матерью, он обратился к городским властям и рассказал про этот случай, высказав свое мнение, что здесь имеется убийство. Тотчас были посланы слуги, которые нашли все так, как тот рассказал. Ребенка они не хотели выкапывать сразу, но в отдалении поставили сторожа, который зорко следил за тем, не подойдет ли туда какая-либо женщина. Они не знали, что там скрыто тело Христово. Ведьма подошла, взяла горшок и спрятала его под плащом, что наблюдавшие и увидели. Ведьма, будучи схвачена и допрошена, созналась в преступлении, сказав, что она спрятала тело Христово в горшок с жабой, чтобы посредством полученного из жабы таким образом порошка можно было по желанию насылать вред людям и животным.

Затем нужно обратить внимание на то, что ведьмы во время причащения имеют обычай, если это можно сделать незаметно, положить тело Христово под язык, из тех соображений, как нужно полагать, чтобы никогда не пользоваться средствами против отрицания веры ни путем исповеди, ни через принятие таинства причащения; во-вторых, чтобы легче можно было его изо рта вынуть в целях колдовства и для вящего оскорбления Творца. Потому руководители церкви и причащающий народ всегда должны проявлять особую бдительность, когда женщины принимают причастие со слишком широко открытым ртом, вытянутым языком и поднятым платьем; чем большее внимание будет уделяться этому, тем больше ведьм таким образом будет разоблачено.

Пользуются они бесконечно и другими священными обрядами в своих суеверных целях. Иногда кладут восковые изображения, иногда ароматические предметы под алтарное покрывало, как сказано выше, скрывают их затем под порогом дома, чтобы прошедший через него был околдован.

Можно было бы еще многое рассказать, но менее значительное будет доказано более серьезными колдовскими деяниями.

О способе, коим ведьмы имеют обыкновение задерживать силу деторождения

Что касается способа, коим ведьмы обычно задерживают силу деторождения как у людей, так и у животных того и другого пола, читатель может знать из того, что было сказано по поводу вопроса, могут ли демоны через посредство ведьм обращать человеческие чувства к любви или ненависти, где после разрешения вопроса дано специальное объяснение способу, коим они при Божьем попущении в состоянии задерживать половую силу. Здесь следует принять во внимание, что подобная задержка производится изнутри и извне; изнутри она бывает двояко: во-первых, когда они непосредственно приостанавливают эрекцию члена, необходимую для оплодотворения, и в этом нет ничего невозможного, так как они могут задерживать естественное движение в каком-либо члене; во-вторых, когда задерживают духовные импульсы, в которых заключается двигательная сила, как бы заграждая семенной проход, так что семя не доходит до сосуда деторождения или не выделяется и не выпускается. Задержку извне они производят посредством колдовских изображений, травами или другими внешними предметами, например половыми органами петухов. Однако не следует думать, что силою таких средств мужчина становится импотентом; но тайною силою демонов, которые таким образом морочат ведьм, последние могут так околдовывать, что мужчины не могут совокупляться, а женщины – получать оплодотворение.

Основание к этому то, что Бог попускает при этом акте, через который распространился первородный грех, больше, чем при других человеческих действиях; то же бывает и со змеями, которыми пользуются для волшебства больше, чем другими животными. Поэтому нам и другим инквизиторам часто приходилось узнавать, что ведьмы насылают подобного рода задержки посредством змей. Так, один захваченный колдун признался, что он в течение нескольких лет посредством колдовства сделал людей и животных одного дома бесплодными. Об этом говорит и Нидер, что уже упоминалось выше; известный колдун по имени Стадлин в Лозаннской епархии, будучи захвачен, признался, что в одном известном доме, где жили муж со своей женой, он посредством своего колдовства последовательно убил семь младенцев в утробе матери, так что женщина несколько лет имела выкидыши. То же он проделал в этом доме с мелким и крупным скотом, среди которого в течение нескольких лет не было ни одного живого приплода; когда колдуна спросили, как это он делал или ради чего, он сказал: «Я положил под порог дома змею, если ее удалить, то обитатели снова получат способность к деторождению».

Как он предсказал, так и случилось. Хотя змея и не была найдена, потому что она превратилась в пыль, но из-под порога выгребли всю землю, и в тот же год способность к деторождению вернулась к жене и ко всем животным.

Другой случай произошел недавно, года четыре тому назад, в Риксгофене. Там жила знаменитая ведьма, которая умела одним прикосновением в любое время околдовать и вызвать выкидыш. Там забеременела жена одного магната; для ухода за собой она пригласила повивальную бабку. Бабка предупредила ее, чтобы та не выходила из замка, в особенности не разговаривала с вышеназванной ведьмой. По прошествии нескольких недель беременная, забыв предупреждение, вышла из замка, чтобы навестить нескольких собравшихся в гости женщин. Вскоре туда явилась ведьма и коснулась госпожи, как бы для приветствия, взяв ее обеими руками за живот. Моментально госпожа почувствовала, как ребенок мучительно задвигался. В страхе она вернулась домой и рассказала о случившемся повитухе; та воскликнула: «Ах, потеряла ты своего ребенка!» И тут же начались роды. Это не был полный выкидыш, но постепенно появлялись куски то головы, то рук, то ног. Жестокое испытание, по Божьему попущению, для наказания родителей, а именно мужа, который обязан наказывать таких ведьм и мстить за причиненные Творцу оскорбления.

В городе Мерзебурге Констанцской епархии один юноша был настолько околдован, что не мог иметь полового акта ни с какой женщиной, кроме одной. В присутствии нескольких лиц он рассказывал, что хотел бы избавиться от нее, бежать и поселиться в других странах, но ночью вскакивал и поспешно, то бегом, то как бы летя по воздуху, возвращался к ней.

О способе, коим ведьмы лишают мужчин полового члена

Расскажем несколько случаев о том, как ведьмы лишают мужчин полового члена; следует иметь, однако, в виду, что не в действительности они отнимают у человеческого тела член, но чародейским искусством только скрывают его, как установлено выше в соответствующем месте.

В городе Равенсбурге один юноша был привязан к девушке, но когда захотел бросить ее, то чародейственным образом потерял мужской член, так что не мог видеть его и чувствовал лишь гладкое тело. Он опечалился. Однажды он пошел в погребок купить вина; пока он там сидел, пришла туда одна женщина, которой он подробно рассказал причину своего горя и показал ей, что стало с его телом. Эта хитрая женщина спросила, не подозревает ли он кого-либо. Он назвал и рассказал всю историю. Тогда женщина сказала: «Необходимо, чтобы ты силою, так как любезность не поможет, принудил ее вернуть тебе здоровье». Юноша темной ночью стал выжидать ведьму на дороге, по которой та обычно проходила; когда он увидел ее, то стал просить вернуть ему здоровье; та ответила, что она неповинна и ничего не знает; тогда он набросился на нее и стал душить полотенцем, крича: «Если ты не вернешь мне здоровье, то умрешь от моей руки». Так как лицо ее уже распухло и посинело, то она сказала: «Хорошо, отпусти меня, и я тебя вылечу». Когда юноша ослабил узел петли, ведьма коснулась рукой до его бедер у лобка и проговорила: «Теперь имеешь, чего хотел». Юноша, как он рассказывал потом, прежде чем убедиться глазами и осязанием, явственно почувствовал, что одним прикосновением ведьмы член его был восстановлен. Подобное же рассказывал один уважаемый священник, честной жизни и известный в ордене своими познаниями, из Шпейерского монастыря. «Однажды, – говорил он, – когда я принимал исповедь, пришел юноша и во время исповеди горько жаловался, что он потерял половой член. Удивившись, я не хотел верить его словам. “Тот легок сердцем, кто легко верит”, – говорит премудрый. Но я убедился своими глазами, когда юноша, сняв платье, показал то место, и я ничего не увидел. Будучи совершенно в здравом уме, я спросил, не подозревает ли он кого-нибудь, кто его так околдовал; юноша ответил, что подозревает, но что ее здесь нет, она живет в Вормсе. “Тогда я тебе советую: немедля иди к ней и постарайся, насколько возможно, обещаниями и ласковыми словами умилостивить ее”. Он так и сделал. Через несколько дней он вернулся и благодарил меня, рассказав, что он здоров и все получил обратно; я поверил его словам, но снова так же проверил и своими глазами».

Чтобы яснее понять то, о чем уже говорилось выше, следует принять во внимание одно обстоятельство. Никоим образом не должно верить, что подобные члены вырываются или отделяются от тела благодаря чародейству, они скрываются демонами так, что нельзя их ни видеть, ни осязать. За это мнение авторитеты и разумные основания, как о том уже было сказано. Александр Альский говорит: «Чародейство, в собственном смысле, есть обман чувств со стороны демона; этот обман имеет причину не в изменении вещи, но только в изменении способности восприятия, которая обманывается то в отношении внутренних чувств, то в отношении внешних». Относительно этих слов следует заметить, что в таких случаях обманываются два внешних чувства: зрение и осязание, но не внутренние, как то: общее чувство, фантазия, воображение, суждение и память; хотя, как сказано выше, святой Фома принимает только четыре, потому что фантазию и воображение считает за одно и то же, и правильно, ибо небольшое различие есть между фантазией и воображением (Фома, «Сумма теологии»).

Нет ничего удивительного в том, что демоны могут делать это, так как это происходит и при нездоровой природе, как то обнаруживается у сумасшедших, меланхоликов, маньяков и пьяниц, которые не могут правильно распознавать вещи: сумасшедшие полагают, что они видят удивительные вещи – видят зверей и ужасные явления, чего в действительности совершенно нет. Смотри выше вопрос: могут ли ведьмы сердца людей склонять к любви или ненависти, где довольно много говорится об этом.

Наконец, и основания для этого ясны сами по себе. Так как демон имеет некоторую власть над известными низшими вещами, исключая душу, то, конечно, он может также делать и некоторые превращения, если то дозволяет Бог, когда предметы кажутся иными, чем они есть на самом деле. Это случается, как я сказал, благодаря искажению или обману зрения, так что ясные вещи кажутся затуманенными, как после слез; когда скапливается влага, свет кажется иным, чем раньше. Или, как сказано, это бывает через воздействие на способность воображения посредством перемещения чувственных образов или посредством передвижения различных соков, когда видишь огонь или воду, а на самом деле это земля или суша. Случалось так, что все обитатели одного дома снимали с себя одежду и обнажались, полагая, что они плавают в воде.

Но если кто-либо спросит, случаются ли подобные обманы чувств безразлично с добрыми или злыми людьми точно так, как о чем будет сказано ниже, нужно сказать, опираясь на слова Кассиана (второе собеседование аввы Серена), – нет. Поэтому предполагается, что все, кого постигают обманы чувств, совершили смертные грехи. Из слов Антония становится очевидным, что демоны ни в коем случае не могут овладеть чьим-либо духом или телом и не имеют никакой власти врываться в чью-либо душу, если сначала не лишают ее святых помышлений и не сделают ее пустой и лишенной духовных созерцаний.

С ним согласна и философия, как об этом говорится у Боэция в 1-й книге «Об утешении»: «Мы вручили тебе такое оружие, что оно должно ограждать тебя непобедимым покровом, если ты его заранее не отбросишь».

Поэтому и Кассиан в том же собеседовании рассказывает о двух языческих волшебниках, которые, будучи различны в своем лиходействе, последовательно насылали посредством своего волшебства демонов в келью Блаженного Антония, чтобы через их искушения изгнать его из нее, потому что они были полны ненависти против святого человека за то, что к нему ежедневно стекалось множество народа.

И хотя бесы поражали его мысли мучительнейшими уколами, однако он изгонял их знамением креста, которое он запечатлевал на лбу и груди, а также усердною непрестанною молитвою.

Таким образом, мы можем сказать, что все те, которые вводятся бесами в обман (исключая лишь некоторые телесные недуги), лишены пребывающей Божественной благодати; поэтому в Книге Товита (гл. 6) говорится: «Кто предается сладострастию – тем овладевает дьявол».

С этим согласуется и то, что было сказано в первой части, в вопросе, превращают ли ведьмы людей в животных; там говорилось об одной девице, которая превращена была в кобылу, как то думала она сама и многие другие, видевшие ее, за исключением святого Макария, чувства которого дьявол не мог обмануть. Когда ее привели к нему с целью излечения, он увидел ее как настоящую женщину, а не кобылу, тогда как другие, наоборот, восклицали, что она им представляется в виде кобылы, святой силою своих молитв освободил ее и других от наваждения, прибавив, что это с ней приключилось потому, что она пренебрегла Божественным и не пользовалась, сколько следует, таинствами исповеди и причастия. Превращение это произошло так. Один юноша сильно желал совратить ее к непристойности, а так как она из-за целомудрия сопротивлялась, то один еврейский колдун, к которому обратился юноша, околдовал девицу и силою демона превратил ее в кобылу.

Сделаем общий вывод. Хотя демоны и их слуги могут причинять добрым людям вред в благах земных, имуществе, временном счастье, славе, здоровье, для испытания и их заслуг, как это открывается в истории Иова, который таким образом пострадал из-за демонов, однако своим чародейством они не могут против воли человека ввести в грех и принудить к нему. Хотя демоны и искушали Иова как изнутри, так и снаружи через тело, но не могли ввести его в фантастические обманы чувств, ни активные, ни пассивные; активные – когда демоны обманывают чувства, как у тех, которые не живут в благодати; пассивные – когда они посредством чародейских средств удаляют члены. Ни того ни другого дьявол не мог причинить благочестивому Иову, особенно пассивного вредительства в отношении полового акта, ему, который был столь воздержан, что мог сказать: «Завет положил я с глазами моими, чтобы не помышлять мне о девице» (Книга Иова, 31: 1), тем более о чужой жене, так как дьявол, как известно, имеет большую власть над грешниками, согласно словам евангелиста Луки: «Когда сильный с оружием охраняет свой дом, тогда в безопасности его имение».

Наконец, что нужно думать о тех ведьмах, которые такие члены в большом количестве, до двадцати или тридцати членов зараз, скрывают в птичьем гнезде или ящике, где они движутся, как живые, и принимают пищу, что многие видели и что повсеместно известно? На это следует сказать, что все это делается дьявольским наваждением и действием, так как чувства зрителей обманываются вышеуказанными способами. Некто рассказывал, что, когда он потерял член и обратился за восстановлением своего здоровья к ведьме, та приказала ему подняться на дерево и из находившегося там гнезда, в котором лежало большое количество членов, взять себе один. Когда тот хотел взять из них один побольше, ведьма сказала: «Нет, этот не тронь, – и при этом добавила: – Он принадлежит одному попу».

Что касается вопроса, бывает ли так, что демон без помощи ведьмы удаляет мужской член, и имеется ли различие между тем и другим удалением, то можно сказать, кроме того, что сказано в первой части трактата в вопросе, могут ли ведьмы удалять мужской член: во-первых, когда демон сам по себе удаляет член, тогда он действительно и реально удаляет и действительно и реально восстанавливает его, если он должен восстановить; во-вторых, он может удалить не без вреда и не без боли; в-третьих, он никогда этого не делает, разве только при содействии доброго ангела, потому что он удалял бы орудие своего успеха: он может при посредстве акта совокупления наделать гораздо больше злодеяний, чем через посредство других человеческих поступков, так как Бог более попускает околдовывать этот акт, чем другие человеческие поступки, как это было установлено выше; и все это не имело бы места, если бы он не действовал при попущении Божьем, при посредстве ведьм.

Если кто-либо сомневается, стремится ли демон вредить людям и животным больше сам по себе, чем при посредстве ведьм, то можно сказать, что здесь не может быть никакого сравнения. Именно бесконечно более он стремится вредить через ведьм, потому что, во-первых, наносит большее оскорбление Богу, овладевая Его творениями; во-вторых, чем больше наносится оскорбления Богу, тем более попускается власть дьявола вредить людям; в-третьих, он делает это ради своей собственной пользы, которую он находит в погибели душ.

Каким образом ведьмы придают людям облики зверей?

Хотя в первой части мы достаточно разобрали этот вопрос, но, так как иному читателю высказанные там аргументы могут показаться несколько неясными, тем более что мы не приводили фактов и событий, подтверждающих наши утверждения, и не сообщили, как ведьмы сами себя превращают в зверей, мы в данной главе осветим ряд относящихся сюда вопросов. Во-первых, неверно толкование многих ученых (о, если бы это были действительные ученые!) канона «Episcopi» (XXVI, 5) относительно указанного превращения. Это неправильные толкователи доводят дело до того, что некоторые не стесняются утверждать в своих публичных докладах, что подобные превращения ни в коем случае не могут иметь места, будь то с помощью демона или без оного. Это очень вредит правильности веры. Это способствует также укреплению положения ведьм, которые очень радуются, слыша эти речи. Эти проповедники делают ошибки, потому что касаются только слов указанного канона, а не его содержания. В каноне сказано: «Кто верит в возможность создания какого-либо существа или… придания ему другого облика… тот, без сомнения, неверующий». Пусть благочестивый читатель обратит внимание на слова: «создание существа» и «придание ему другого облика». «Создание какого-либо существа» можно понимать двояко: или создание существа из ничего, что доступно только Богу, или естественное порождение. В этом последнем случае нужно различать, в свою очередь, двоякое: порождение совершенных существ, как, например, человека, осла и т. п., или порождение несовершенных существ, как, например, змеи, лягушки, мыши и т. п. Эти существа называются несовершенными, потому что они могут происходить из гнили. Канон всегда говорит о первых, о совершенных существах, а не о вторых. Ведь Альберт Великий в книге «О животных» отвечает утвердительно на вопрос о том, могут ли демоны производить настоящих животных, но прибавляет, что это относится только к несовершенным видам и что здесь порождение совершается не внезапно, как это свойственно Богу, а в известный промежуток времени, что видно из Книги Исход (гл. 7). Кто хочет, пусть посмотрит указанный вопрос в первой части книги, разбор первого аргумента. Относительно изменения облика надо сказать следующее: имеется превращение по существу и случайное или привходящее превращение. Последнее имеет, в свою очередь, два вида: естественное, существу соответствующее или же существу несвойственное превращение, которое совершается лишь в восприятии смотрящего. О первом из них, об изменении по существу, и говорится в каноне. Такое изменение доступно только Богу, так как только Он может превратить одну субстанцию в другую. Канон говорит также и о привходящем превращении, которое может совершить и демон, постольку поскольку Бог допускает через посредство насланной болезни производить привходящее, случайное или, вернее говоря, непостоянное преобразование тела. Так, например, лицо может представиться пораженным проказой и т. п.

Мы, собственно говоря, не хотим подробно разбирать этот вопрос, так как нас интересуют в первую очередь явления обмана чувств, вследствие которого существа представляются изменившими свой облик. И мы говорим, что указанный канон не может не признавать существования подобных изменений. Ведь они доказываются авторитетом Отцов Церкви, умозаключениями и наблюдением. См., например, у Августина («О граде Божьем»), где он говорит об этом на основании верного опыта и умозаключений. Между прочими явлениями обмана чувств он приводит случай волшебницы Цирцеи, которая, как говорят, превратила спутников Одиссея в животных, и рассказывает также о скотницах, придавших своим гостям облик вьючных животных. Августин сообщает также, что спутники Диомеда были превращены в птиц и что они еще долгое время после этого летали вокруг капища Диомеда. Августин же повествует об отце Престанции, превращенном в лошадь и принужденном вместе с другими лошадьми перевозить зерновой хлеб. Что касается превращения спутников Одиссея в животных, то надо сказать, что это был подлинный обман чувств. Облик этих животных подымался из хранилища образов или памяти до способности воображения. Это обусловливало представление облика в восприятии. Впечатление, оказываемое этим духовным обликом на все способности и органы, заставляло видеть животных, а не человека, как это и было указано ранее. Каким образом демоны могут производить это, не причиняя ранения человеку, будет объяснено потом.

Относительно гостей скотниц, обернувшихся во вьючных животных, и относительно превращения отца Престанция в лошадь, занимавшуюся перевозкой мешков с зерновым хлебом, следует заметить, что здесь мы имеем дело с трояким обманом. Во-первых, обман, заключающийся в том, что люди были превращены в животных, что этот случай роднит с предыдущим случаем превращения спутников Одиссея. Во-вторых, обман, будто люди, обернувшиеся в животных, могли возить тяжести, превосходящие их силы. Не подлежит сомнению, что здесь им помогал дьявол. В-третьих, обман превращения распространялся не только на посторонних, но заставлял и самих превращенных видеть себя животными. Так случилось с Навуходоносором, который даже пожирал сено, как вол.

Касательно спутников Диомеда, превращенных в птиц и летавших в продолжение долгого времени вокруг его капища, должно сказать, что этот Диомед, участвовавший в выступлении греков в походе против Трои, утонул в море со своими спутниками, когда он собирался возвратиться. Когда же по предложению одного идола ему было поставлено капище, как будто бы он стал Богом, демоны долго еще летали вокруг этого капища, чтобы укрепить заблуждение, и принимались язычниками за спутников Диомеда. Здесь мы встречаемся еще с одним видом суеверия из числа вышеназванных обманов чувств, и именно с тем, что демоны представляются в ином облике глазу наблюдателя не вследствие того, что образы, подымаясь из хранилища образов и достигая способности воображения, действуют на восприятие, а вследствие того, что они принимают на себя тела летающих птиц и таким образом представляются человеку. По мнению святого Фомы («Сентенции»), некоторые ученые ложно утверждают, что ни добрые, ни злые ангелы никогда не принимают на себя действительных тел и что все их появления происходят путем обмана наших чувств или путем измененного представления. При этом Фома указывает на действительное различие между понятием обмана чувств и понятием воображаемого представления. Обман чувств – это когда предмет, существующий в действительности, рисуется нам совсем иным. Воображаемое представление – это когда отсутствует предмет, попадающий в наше восприятие, и когда представление зарождается исключительно внутри нас, без всякого посредства внешнего предмета.

Ученые, о которых говорил Фома, полагают, что спутники Диомеда явились только в воображаемом представлении, а не в принятом ими теле птиц. Указанный святой считает толкование упомянутых ученых лжеучением, хотя прямо и не называет его еретичным. Ведь согласно его утверждению, все святые сходятся на том, что ангелы являются людям не только в воображаемом представлении, а принимают на себя телесную оболочку. Также и текст Священного Писания клонится к этому утверждению. Поэтому мы теперь можем говорить обо всех подобных явлениях, как и о спутниках Диомеда, что хотя они и могут быть зримы через посредство демонов в воображаемом представлении, однако лучше принять объяснение, что они были представлены демонами в принятых на себя телах, полученных из воздушной стихии. Можно дать и такое объяснение, что настоящие птицы, гонимые демонами, представляли бесов.

Как демоны проникают в тела и головы людей, не причиняя им ранений, когда они производят обманы чувств?

Когда исследуется то, как происходит обман чувств, как демоны проникают и обитают в телах и головах, надо ли считать одержимыми тех, в кого проникла нечистая сила, как она может пребывать там, не причиняя ранения внутренним способностям и силам, и нельзя ли считать все это за чудо, то надо ответить следующее.

Что касается обмана чувств, то ясно из предыдущего, что здесь мы имеем дело временами с чистым обманом чувств, а временами с полностью воображаемым, лишь внутри человека образуемым представлением. В первом случае демоны не проникают во внутренние чувства, а воздействуют внешним образом. Так происходит тогда, когда они скрывают одно тело другим или когда бес принимает на себя телесную оболочку и является людям. Второй обман происходит вследствие проникновения бесов в голову и в способности человека. Доказательством тому могут служить авторитет Отцов Церкви и рассуждения их. Этому не противоречит факт, что два созданных духа не могут находиться в одном и том же месте в одно и то же время, но что душа пребывает в каждом органе нашего тела. Здесь мы опираемся на авторитет Иоанна Дамаскина, сказавшего: «Ангел там, где он действует». Умозаключение или рассуждение находим у святого Фомы («Сентенции»): «Все добрые и злые ангелы обладают силой преобразовывать наши тела. Их сила значительнее всякой телесной силы». Это вытекает не только из совершенства их природы, но и из того обстоятельства, что механика Вселенной и все сотворенные Богом тела приводятся в движение ангелами (Григорий Великий. «Диалоги»). Видимый мир может только управляться невидимыми существами. Посему все тела руководятся ангелами, в чем согласны не только святые ученые Церкви, но и все философы, называющие ангелов движущими силами миров. Тогда как человеческие тела приводятся в движение душами, все другое приводится в движение небесными светилами и им присущими силами. Смотри по этому поводу у святого Фомы в «Сумме теологии».

Посему можно заключить, что там, где демоны действуют, там они и пребывают. Раз они производят влияние на фантазию и на внутренние силы человека, значит, они там и пребывают.

Хотя проникнуть в душу может только тот, кто ее создал, однако демоны тоже могут с Божьего попущения проникать в наши тела. Так как они в состоянии воздействовать на наши внутренние способности, то они могут и производить изменения в наших восприятиях. Это происходит следующим образом: демон возбуждает в памяти, находящейся в задней части головы, представление, например лошади, ведет это представление с помощью перемещения его в пространстве в среднюю часть головы, где находится клетка силы воображения, а затем подводит его до общего чувства, обретающегося в передней части головы. Это перемещение демон может совершать столь внезапно и вызывать столь правдоподобные представления, что невольно рождается уверенность в действительности их, в соответствии их телесным, внележащим предметам. Примером такого разительного подобия игры воображения действительности могут служить галлюцинации страдающих болезнью мозга и других помешанных. Но здесь дело может происходить и без участия дьявола.

Если спрашивается, каким образом дьявол может производить такую иллюзию чувств, не причиняя боли в голове, то ответ легок: во-первых, дьявол не дробит органов и не изменяет их сущности, а лишь приводит в движение образы. Во-вторых, при этом действии он не пользуется активными свойствами духа, а лишь пассивными, что, ясное дело, не производит болезненных явлений. Не обладая телесными свойствами, дьявол поэтому может действовать тут безболезненно. В-третьих, иллюзия производится лишь перемещением образов в пространстве, а именно в голове человека. Это не может причинить ранения.

Затруднение заключается в том, каким образом два духа – дух человека и дух демона – могут одновременно пребывать в одном и том же месте. Ведь душа человека обитает в голове. Как демон может пребывать там же? На это можно ответить, что основное место пребывания души – в середине сердца, откуда она сообщает жизнь всем членам тела. Примером служит паук, который, сидя на паутине, чувствует прикосновение со всех сторон. Августин в своей книге «О духе и душе» говорит, что душа полностью находится во всякой части тела. Несмотря на это, демон может действовать в то же время и в голове человека, так как его действия иные, чем действия души. Ведь действия этой последней распространяются на тело. Душа образует тело и дает ему жизнь. Она подобна форме, в которую выливается материя. Дьявол же находится в голове для того, чтобы производить воздействие на образы и силы воображения. Смешения действий души и демона произойти не может. Посему они могут пребывать одновременно в одной и той же части тела.

Надо ли считать людей, в голове которых дьявол производит указанные действия, одержимыми? Возможно ли, чтобы кто-либо через посредство влияния колдунов стал одержимым, то есть чтобы демон действительно овладел им телесно? Об этом будем говорить в следующей главе. Здесь возникает другое затруднение, а именно: может ли это происходить посредством чародеяний?

На вопрос о том, надо ли считать подобные действия граничащими с чудодеяниями, следует ответить утвердительно постольку, поскольку они совершаются вне пределов созданной природы силами нам неизвестного существа, хотя бы они и не были в полном смысле слов чудесами, как, например, то, что совершается вне порядка всей созданной природы, а именно: чудеса святых и Господа. Смотри, что говорится об этом в пятом вопросе первой части при разборе третьего заблуждения. Это место было вставлено нами для опровержения тех, которые придерживаются иного мнения и считают эти чудодеяния не за чудеса, а просто за дела черта. Однако чудеса, совершаемые для укрепления веры, не могут быть приписываемы противнику веры, а знамения, творимые Антихристом, называются апостолом ложными знамениями.

На первое надо сказать, что творить чудеса – есть дар благодати рожденным в благодати. Как злые люди могут совершать чудеса, так и злые духи могут совершать их, если это позволяет им сила. Есть троякое различие между чудесами, совершаемыми добрыми и злыми. Во-первых, по признаку значительности чудотворной силы тавматурга. Ведь знамения, творимые добрыми людьми с помощью Бога, выявляются в таких деяниях, на которые сила активной природы ни в коем случае не может распространяться, как, например, воскрешение мертвых. Этого демоны совершить не могут. Они могут лишь достигнуть кажущегося воскрешения мертвых через посредство обмана чувств. Примером этому служит Симон Маг. Ему удалось достигнуть того, что умерший стал поворачивать голову. Этого, конечно, недостаточно для приравнивания подобного поступка к чуду. Во-вторых, различие между чудесами, совершаемыми добрыми и злыми, заключается в полезности знамений. Добрые творят полезные чудесные знамения, как исцеление болезни и тому подобное. Знамения же, творимые ведьмами, относятся к вредительским и пустым поступкам, как летание по воздуху или наведение паралича. Об этом различии говорит святой Петр в «Путеводителе Климента». Третье различие касается веры. Знамения добрых служат укреплению веры и добрых нравов, тогда как знамения злых вредят чистоте веры и благопристойной жизни.

Относительно призывания чуда также имеется разница между добрыми и злыми. Добрые действуют усердными молитвами и благоговейным произнесением имени Господа. А колдуны и злые употребляют глупое бормотание и призывают демона. Апостол называл знамения дьявола и антихриста лживыми чудесами, совершаемыми с Божьего попущения, причем истинными чудесами дьявола он называл такие, которые творятся в соответствии с его силами, ложными же чудесами – такие, которые он не может произвести своими силами, как то: воскресить из мертвых, дать зрение слепым и т. п. В первом случае для достижения действия дьявол проникает в тело умершего или убирает его прочь, а на его место ложится сам во взятом на себя из воздуха человеческом образе. Во втором случае он наводит на человека с помощью обмана чувств видимость разных болезней и как бы лечит их, внезапно прекращая свое воздействие на органы чувств. При этом он не создает никакого изменения внутренних качеств.

Все чудодеяния Антихриста и ведьм могут быть названы ложными, поскольку они совершаются для обмана людей. Так говорит святой Фома в восьмом разделе своего труда «Сумма теологии» относительно силы дьявола при его поступках.

Здесь может быть изложено различие между чудесным и чудом по данным «Краткого изложения богословской истины»[18]. Чудо обусловлено четырьмя требованиями для своего осуществления: во-первых, оно должно быть от Бога. Во-вторых, оно должно стоять вне пределов действия обычных естественных сил и являться нарушением их порядка. В-третьих, оно должно происходить явно. В-четвертых, оно должно служить на благо веры. В чудодеяниях ведьм отсутствует выполнение первого и четвертого требования. Посему эти поступки могут быть названы чудесными, но их нельзя назвать чудесами. Их можно назвать чудесами, поскольку они сверхъестественны, совершаются вопреки естественному порядку и лежат вне пределов действия естественных сил. Они сверхъестественны, так как им нет ничего подобного в природе, как, например, разрешение от бремени девственницы. Они совершаются вопреки естественному порядку, но в пределах естественных границ, как возвращение зрения слепому. Они лежат вне пределов действия естественных сил, но происходят в порядке, подобном естественному порядку, как превращение посохов в змей. В последнем случае природа могла бы достигнуть такого же действия, но лишь через продолжительное гниение, ведущее к постепенному образованию семени. Поэтому деяния ведьм можно назвать только чудесными.

Не является излишним привести один случай и разобрать его надлежащим образом. В Страсбургской епархии имеется город, назвать который нам запрещает чувство долга. Находясь в одном доме, один рабочий пилил дрова. К нему приблизилась большая кошка, которая хотела на него прыгнуть и помешать ему работать. Он отогнал ее. Но появилась другая кошка, еще больших размеров, и вместе с первой бросилась на него. Когда он их стал гнать, стало вдруг три кошки, которые с яростью напали на него и начали кусать его и в лицо, и в чресла. Рабочий, испуганный этими тварями, осенил себя крестным знамением, бросил работу и, обороняясь поленом от наседающих кошек, ударил одну по голове, другую – по ногам, третью – по спине и, наконец, их с трудом прогнал.

По прошествии одного часа к нему подошли два служителя городского совета, взяли его под арест как колдуна и хотели вести его к окружному начальнику или к судье. Когда судья заметил его приближение еще издали, он приказал, не выслушав его, бросить воображаемого колдуна в тюрьму на пожизненное заключение. Рабочий в продолжение трех дней слезно просил тюремных надзирателей объяснить ему, почему с ним так обращаются, ведь он не чувствует никакой вины.

Когда надзиратели сообщили о просьбах заключенного судье, последний разгневался, и чем более его просили выслушать рабочего, тем больше распалялся гнев начальника. Он кричал, что не понимает, как подобный колдун осмеливается не признавать своей вины, тогда как его преступления очевидны. Наконец по просьбам других членов городского совета он согласился выслушать заключенного. Его вывели из темницы. Когда он стоял перед судьей, который даже не хотел на него глядеть, несчастный упал на колени перед присутствующими и умолял сообщить причину наказания. Тогда судья закричал: «Как ты осмеливаешься, негодяй, отрицать свои позорные поступки? В такой и такой-то день, в такой и такой-то час ты ранил трех почтенных женщин нашего города. Они все еще лежат в постели, не могут встать и двигаться». Рабочий подумал об указанном дне и часе и ответил: «По совести сказать, за всю свою жизнь я никогда не ударил женщины. Я докажу законными свидетелями, что я в указанное время пилил дрова. Ваши служители также видели меня час спустя за этой работой». Взбешенный судья крикнул: «Посмотрите, как он старается скрыть свое преступление. Женщины жалуются на удары, показывают их следы и публично обвиняют этого негодяя как виновника». Подумав еще над этой историей, рабочий сказал: «В указанный час, как мне вспоминается, я побил животных, а не женщин». Удивленные присутствующие спросили, что это были за животные. Тогда рабочий рассказал всю историю, как мы привели ее выше. Присутствующие заметили участие здесь нечистой силы, освободили несчастного и приказали ему никому не говорить об этой истории с кошками.

Но от ревнителей веры, присутствовавших при допросе, это не могло остаться скрытым.

Здесь возникает вопрос: явились ли рабочему демоны в принятых на себя обликах кошек без участия ведьм? Или, может быть, эти последние явились ему телесно, но представлялись ему кошками вследствие обмана чувств? Ответ: надо признать, что и то и другое возможно произвести дьяволу. Но вероятнее всего, имело место второе: ведь с помощью перемещения материи в пространстве демоны могли бы, представившись рабочему в виде кошек, перенести внезапно по воздуху на пребывающих дома женщин те удары, которыми осыпал рабочий нападавших на него демонов в виде кошек. Это могло бы произойти в силу двухстороннего договора, заключенного между ведьмами и дьяволом. В этом никто не может сомневаться. Подобное перенесение удара производится обыкновенно ведьмами с помощью нарисованного ими вылитого изображения того лица, которое они хотят околдовать. Собственно говоря, удар или рана, наносимая ведьмой указанному изображению, ранит не изображение, но того, кого оно должно представлять. Можно привести много подобных примеров. Неосновательно возражение, что, может быть, раненые женщины были невиновны, так как известны случаи, когда и невиновным причинялись ранения, например если кто-нибудь по незнанию ведьмы получал ранения через удар по своему изображению. Возражение это неосновательно потому, что надо различать между ранением, произведенным демоном с помощью ведьмы, и ранением, нанесенным одним демоном без посредства ведьмы. Когда демон действует без ведьмы, то удары, полученные им, он на ведьму перевести не может. Иначе обстоит дело, когда он орудует с помощью ведьмы. Тогда в силу договора он переносит удары на ведьму, если нападение на человека произошло по взаимному соглашению между ним и ведьмой, и тогда, когда было условлено между ними, в каком облике и каким образом это нападение произойдет. Значит, он может перенести удары лишь виновному и связанному с ним договором, но ни в коем случае не невинному. Когда же демоны хотят ранить через посредство ведьм, то тогда часто случается, что с Божьего попущения поражаются невинные для того, чтобы зло было отомщено. Надо считать за правду и то, что демоны временами с Божьего попущения самостоятельно вредят невинным. Так, они вредили Блаженному Иову. Но ведьм там не было и черт не пользовался там призраком кошки, как в вышеприведенном случае. Изображение этого животного – постоянный символ неверных, тогда как символ доминиканцев – собака. Поэтому они всегда преследуют один другого. Орден доминиканцев изображался в виде лающей на еретиков собаки, находящейся у ног основателя ордена.

Следует думать, что вышеприведенные три ведьмы воспользовались вторым из указанных способов, а именно: они лично напали на рабочего, приняв на себя вид кошек. Это лучше подходит к их странностям. При этом заметим следующее. Во-первых, надо полагать, что они были побуждаемы к этому нападению демонами, а не наоборот. Об этом часто говорится в показаниях ведьм. Они признаются, что бес их постоянно подбивает на дурные поступки. Указанные три ведьмы, пожалуй, и не подумали бы напасть на бедняка, если бы бес не указал им на это. Основание же к подобному подстреканию демоном надо искать в том, что они, очевидно, знают, что, если открыто совершенные преступления останутся безнаказанными, Бога будут еще больше хулить, вера католическая будет обесчещена, а число ведьм увеличится. Во-вторых, при достижении взаимного соглашения к определенному вредительству демоны приводят в движение свои тела с легкостью, указывающей на все превосходство духовной силы над телесной. В-третьих, взяв на себя облик кошек, они стали выполнять план нападения на рабочего, не будучи, однако, защищены от ударов, хотя они и могли бы быть защищены от них, принимая во внимание, что защита от ударов потребовала бы меньше усилий, чем полет в воздухе. Демоны допустили нанести ведьмам удары, чтобы мог пострадать рабочий. Ведь они знали, что подобные позорные поступки, как заточение невинного, остаются безнаказанными, если дело разбирается обабившимися мужчинами, потерявшими рвение к вере. Подобное же повествуется и в другом рассказе: один святой муж увидел раз в церкви черта, который в облике священника держал проповедь собравшимся верующим. Что проповедник был черт, об этом святой муж узнал по наитию Святого Духа. Внимая словам этого проповедника-дьявола, он нашел, что черт говорил безупречно и даже ратовал против преступлений. После проповеди святой муж пригласил к себе черта и спросил о причине такого его поведения. Черт ответил: «Я говорю в проповеди правду, так как я знаю, что внимающие мне воспринимают только слова, но не выполняют сказанного. Это очень вредит делу Создателя, а моя выгода увеличивается».

О способе, коим демоны с помощью чародейств телесно берут человека в обладание

Может возникнуть вопрос: могут ли демоны по наущению ведьм взять человека полностью в обладание? Могут ли они исполнить то же сами, без указанного наущения? При разборе этого надо рассматривать троякое. Во-первых, следует поговорить о различных видах обладания. Во-вторых, рассказать о том, что демоны с Божьего попущения могут по наущению ведьм пользоваться всеми видами обладания. В-третьих, привести относящиеся сюда факты и события. При рассмотрении первого пункта мы не будем касаться той общей формы дьявольского обладания, которая сопутствует всякому смертному греху, совершаемому человеком, и о которой говорит святой Фома при разборе вопроса: обитает ли черт в человеке, совершившем смертный грех? Затруднение заключается здесь в том, что если Дух Святой всегда пребывает в находящихся в благодати, согласно Первому посланию к коринфянам: «Вы храм Божий, и дух Господень обитает в вас», и благодати противопоставляется вина, то здесь должно было бы произойти обратное.

Святой Фома объясняет в указанном месте, что понятие «обретаться в человеке» имеет двоякое значение, а именно: относительно души и относительно тела. В душе человека дьявол обитать не может, так как это возможно только Богу. К тому же дьявол не является причиной вины, подобно тому как Дух Святой является причиной поступков. Поэтому сравнение не является доказательным.

Относительно тела мы можем сказать, что черт может обитать в нем двояко, сообразно с тем, живет ли человек в грехе или в благодати. Что касается первого, то следует заметить, что человек вследствие всякого смертного греха попадает в рабство к черту и находится в его власти так же, как корабль, несущийся по волнам без кормчего. Черт может также войти и обитать полностью в человеке, как это мы видим на примере бесноватых. Одержимость эта касается более наказания, чем вины, как это мы увидим впоследствии. Телесные наказания не всегда являются следствием вины. Наказания насылаются то на виновного, то на невинного. И демоны могут обитать по неисповедимому промыслу Бога как в людях, которые находятся в Божьей благодати, так и в таких, которые стоят вне ее. Этот вид обладания не относится к разбираемому нами предмету. Но он приводится нами для того, чтобы показать возможность для демона обитать полностью в человеке с Божьего попущения и по наущению ведьм.

Мы можем поэтому сказать, что демоны сами по себе, то есть без посредства ведьм, так и с их помощью могут пятью способами причинять людям ранения и обладать ими. Когда это происходит с помощью ведьмы, то это более оскорбляет Всевышнего. К тому же ему дается большая власть, когда он действует через ведьму на людей. Вот пять способов нанесения ранений человеку демоном и обладания человеком: 1) ранения тел; 2) ранения тел и внутренних сил; 3) искушения внешние и внутренние; 4) лишение рассудка на некоторое время; 5) превращение людей в подобие неразумных животных. Прибавим здесь вскользь, что временами демоны причиняют людям беспокойства и через внешние мирские блага.

Прежде чем мы будем говорить подробнее об этих пяти видах, мы рассмотрим пять оснований попущения Богом одержимости, а именно: 1) большая личная заслуга; 2) чужой легкий проступок; 3) личный простительный проступок; 4) чужой тяжкий грех; 5) личный большой проступок. Эти же основания служат причинами одержимости с помощью ведьм. Не будет бесполезным привести примеры из Писания и из происшествий прошедшего времени – ведь новое находит свою опору в старом. Относительно первого вида говорится в «Диалогах» Севера, знаменитейшего ученика святого Мартина. Там мы читаем об одном священнике набожнейшего образа жизни, который обладал даром изгнания бесов в такой степени, что они спасались бегством не только от его слова, но и от его писем и телодвижений. В миру он обладал большой известностью и стал искушаем тщеславием. Хотя он и оказывал этому пороку мужественное сопротивление, однако он все же просил Бога для достижения большего смирения вселить в него на пять месяцев беса, что и случилось. Его надо было тотчас же связать и пользоваться всеми теми средствами, которые употреблялись против одержимых. По истечении пяти месяцев он освободился как от демона, так и от тщеславия.

Ни в коем случае нельзя себе представить, чтобы по указанному основанию кто-либо через околдование ведьмой стал бы одержим нечистым духом. Нигде мы не читали, чтобы подобное когда-либо происходило. Однако пути Господа неисповедимы.

Что касается второго вида одержимости из-за чужих мелких проступков, то у Григория Великого имеется пример из жизни святого аввы Елевферия, простого скромного человека. Однажды он остановился переночевать вблизи женского монастыря. В его келью поместили без его ведома маленького мальчика, которого каждую ночь беспокоил бес. После ночи, проведенной в келье святого, демон покинул мальчика. Когда указанный авва узнал об этом, то поместил мальчика в свой монастырь. Некоторое время спустя авва сказал своей братии, неумеренно радуясь освобождению мальчика от злого духа: «Черт только подшутил над сестрами того монастыря, около которого жил мальчик. Он вряд ли был одержимым». Когда авва отправился на богослужение, то он заметил, что указанный мальчик не пришел. Мальчика снова стал мучить бес. Лишь слезами и молитвою аввы и братии удалось в тот же день вновь изгнать нечистого из ребенка.

Если невинный становится одержимым вследствие легкого чужого проступка, то нет ничего удивительного в том, что и из-за собственного простительного или из-за чужого тяжкого греха люди становятся одержимыми бесами по наущению ведьм.

Относительно одержимости, возникшей из-за своей собственной вины, нам сообщает Кассиан («Собеседования» аввы Серена) следующее: «Авва Моисей, единственный и не сравнимый ни с кем муж, был наказан за свою резкую речь, произнесенную им в пустыне в споре против аввы Макария. В него вселился свирепый бес, под влиянием которого одержимый клал себе в рот человеческие испражнения. Надо думать, что это наказание Бог потому наложил на авву Моисея, чтобы в нем не осталось и следа греха одного мгновения. Это явствует из его чудесного исцеления. Непрестанной молитвой в смирении, которую творил Макарий, он скоро был освобожден от беса». Подобное сообщается также Григорием Великим в его первом «Диалоге», где он говорит об одной монахине, поевшей салата, предварительно не перекрестившись, и ставшей поэтому одержимой, но излеченной святым отцом Эквицием.

Относительно четвертого вида одержимости, а именно насланной за чужой тяжкий грех, святой Григорий Великий повествует там же следующее: однажды святой епископ Фортунат изгнал беса из больного. Изгнанный бес этот начал затем ходить по улицам города в образе паломника и кричать: «О святой муж, о епископ Фортунат! Смотрите, меня, паломника, он выгнал из странноприимного дома, и я не знаю, куда голову приклонить». Один человек, сидевший за столом с женой и сыном, пригласил паломника разделить с ним трапезу. Когда он спросил о причине изгнания и услышал всякую ложь, взводимую на епископа, он радовался оклеветанию святого человека. Тогда черт вселился в сына этого злого отца, бросил его на горящие угли и изгнал его душу. Лишь тогда понял бедный отец, кого он пригласил к себе за стол.

Что касается пятого вида одержимости, то мы черпаем данные из Священного Писания и из житий святых. Так, Саул, оказавший Богу неповиновение, стал одержимым (1 Цар., 15).

Обо всем этом мы говорили для того, чтобы никому не представлялось невозможным, что некоторые могут через ведьм и по их наущению становиться одержимыми. Мы приведем один пример. Во времена папы Пия II, перед поступлением на должность инквизитора, с одним из инквизиторов, пишущих эту книгу, произошел следующий случай: некий чех из города Дахова привез своего сына, священника, одержимого злым духом, в Рим для излечения. Один из пишущих эту книгу встретился с ними обоими за трапезой в гостинице. Во время трапезы, разговаривая с соседями, отец часто вздыхал и выражал свое желание, чтобы Бог помог ему добиться успеха в излечении сына. Полный сострадания к отцу, я начал допытываться о причине поездки и его печали. На это отец отвечал, говоря через голову своего сына, сидевшего между мною и им: «Ах, мой сын одержим. Я привез его сюда для излечения, невзирая на все затруднения и издержки». Я спросил тогда, где же этот сын, отец указал мне на моего соседа по столу. Я внимательно посмотрел на него. Он чинно и скромно вкушал пищу и быстро отвечал на все вопросы. Я начал сомневаться и выразил мнение, что он совсем не одержим, но страдает последствиями какой-либо болезни. Тогда сын сам рассказал о своей болезни и о том, как и когда он стал одержимым. «Некая женщина, некая ведьма, – начал он, – навела на меня эту порчу. Когда я как-то стал ее бранить за ее возражения по поводу церковных распорядков и обошелся с ней слишком резко, так как она была очень упряма, она мне ответила, что я через несколько дней увижу, что со мною станет. Бес, вселившийся в меня, говорит, что ведьма положила какой-то околдованный предмет под неким деревом и что, пока этот предмет не будет удален, я не смогу оправиться. Но бес не хочет указать этого дерева». Я не отнесся бы с доверием к его словам, если бы у меня не было опыта. Я его спросил, при каких обстоятельствах наступает одержимость. Он ответил: «Я лишаюсь способности здраво мыслить лишь тогда, когда я начинаю думать о Божественных вещах или посещаю святые места. Бес, вселившийся в меня, сказал мне, что он никоим образом не допустит меня проповедовать народу, так как мои проповеди бесу очень не нравятся». Его отец утверждал, что он был хорошим проповедником. Будучи инквизитором, я решил сопровождать его в течение пятнадцати дней и больше по всем святым местам, чтобы узнать болезнь подробнее. Когда мы посетили церковь Святой Девственницы Пракседии, где находится часть мраморной колонны, к которой был привязан Спаситель во время бичевания, и то место, на котором был распят апостол Петр, то при произнесении там церковных заклинаний бес испускал ужасные крики и уверял, что он выйдет. Одержимый оставался образованным, скромным священником, когда его не подвергали экзорцизмам. Одержимость в нем можно было наблюдать и тогда, когда он проходил мимо церкви и преклонял колени для приветствия славнейшей Девы. В этот миг дьявол высовывал свой язык изо рта одержимого, и на вопрос, поставленный больному, не может ли он от этого воздержаться, он отвечал: «Я никак не могу противиться этому. Бес владеет всеми моими членами и органами – горлом, языком и грудью, чтобы говорить и кричать, когда ему захочется. Я слышу слова, которые он через меня говорит. Но я не могу ему сопротивляться. И чем благоговейнее прислушиваюсь я к проповеди, тем упрямее мучит он меня и при этом высовывает язык».

В церкви Святого Петра имеется одна колонна, доставленная туда из храма Соломона. Чудодейственная сила этой колонны давала неоднократно исцеления от одержимости, так как Христос при проповеди в храме Соломона опирался на нее. Я хотел испытать, не удастся ли помочь больному там, но и это не помогло. Неисповедимые пути Господни указали другой путь исцеления. Несмотря на то что одержимый пробыл весь день и всю ночь привязанным к указанной колонне, злой дух ни за что не хотел его покинуть. На следующий день, после прочтения разных экзорцизмов в присутствии столпившегося народа, нечистый был спрошен, на какую часть колонны облокотился Христос. В ответ на это он ухватился зубами за нее и, завывая, воскликнул: «Здесь стоял Он! Здесь стоял Он!» Но выходить из больного бес упорно отказывался. На вопрос, почему он отказывается, им был дан ответ: «Из-за Ломбардов». Спрошенный о причине этого заявления, он ответил по-итальянски: «Все делают так и так», причем он назвал отвратительнейший порок распутства. После этого священник спросил меня: «Отче, что обозначают те итальянские слова, которые бес только что произнес моим ртом?» Когда я ему дал объяснение, он сказал: «Слова я слышал, но не мог их понять». Как потом оказалось, этот вид одержимости мог быть излечен только постом и молитвою, согласно словам Спасителя в Евангелии: «Этот вид бесов ничем иным не изгонится, кроме как постом и молитвою». Один епископ святой жизни, который был изгнан турками из своей епархии, избавил его, Божьей милостью, от недуга и отпустил его радостным на родину, после того как провел с ним всю Четыредесятницу на воде и на хлебе, в посте и молитве.

Хотя без чуда ни одно исцеление не совершается, однако мы можем все же ответить на вопрос о том, какими видами одержимости бес вредит человеку. Таких видов пять. Одни испытывают страдания, причиняемые их собственному телу. Другие страдают и телом и духом, иные – только духом, некоторые временно лишаются рассудка, а бывают и такие, которые превращаются как бы в неразумных тварей. Случается также, что бес вредит человеку, причиняя урон его имуществу.

Вышеуказанный священник был одержим так, как это описано в четвертом виде. Ведь он не пострадал телесно, как это было с Иовом. Священное Писание ведь сообщает, что Бог вначале дал власть бесу и сказал: «Все, что у него имеется, находится в твоей руке, но только против него самого не простирай руки своей». Другими словами, бес мог вредить, нанося урон владениям Иова. Потом Он дал бесу власть и над телом, сказав: «Он в твоей власти, но не трогай души его». Это значит, что Бог запретил бесу лишить Иова жизни. До известной степени будет правильным сказать, что данный священник был одержим так, как это указано в третьем виде одержимости. Ведь он страдал от беса и телесно, и духовно. Он мог сказать, как и Иов (гл. 7): «Когда я говорю: „Утешит меня постель моя, унесет горесть мою ложе мое, ты страшишь меня снами и видениями пугаешь меня“». По словам Николая Лирского и святого Фомы, эти сны навеваются бесом. Он устрашает человека снами, когда тот спит, и пугает его видениями, когда человек бодрствует. Ночью бес страшит человека искаженными образами того, что человек видел в бодрствующем состоянии. С Иовом это случилось из-за слабости тела. Поэтому Иов и видел только в смерти выход из своего тяжкого положения. Никто и не сомневается в том, что все вышесказанное доступно совершить бесу в сообществе с ведьмой. В нижеследующем мы приведем примеры этому, укажем на градобитие и на нанесение ран скоту и людям.

Но без участия ведьм происходит временами и вредительство, причиняемое телу и духу человека, но не сопровождаемое помешательством. Ведь они могут, как это и было в свое время указано, возбуждать в мужчинах такую исступленную любовь, что они, несмотря ни на какую погоду и на дальность расстояния, ночью отправляются к своим возлюбленным. Можно привести поучительный случай, происшедший в Марбурге с неким одержимым священником. Когда бес при экзорцизмах был спрошен, сколько времени прошло с тех пор, как он вселился в священника, тот ответил: «Уже семь лет». Экзорцист возразил: «Ты его беспокоишь около трех месяцев. Где же ты был остальное время?» На это бес: «В его теле скрывался я». – «В какой части тела», – допытывался экзорцист. «Главным образом в голове», – утверждал нечистый. Когда же беса спросили, в какой части тела он пребывал, когда священник совершал богослужение и принимал Святое причастие, то бес объяснил: «Я скрывался под его языком». Экзорцист: «Презренный! Что это за дерзость не обращаться в бегство в присутствии своего Создателя?» На это бес: «Разве я, ни к чему не годный, не могу спрятаться под мост, когда по нему проходит святой муж, не останавливаясь на нем?» По милости Бога священник был освобожден от своего недуга. Сказал бес правду или ложь? Мы не знаем этого. Ведь бес такой же лжец, как и его отец.

Четвертый вид одержимости, а именно лишение рассудка на некоторое время, приложим также к случаю одержимости вышеупомянутого священника, которого экзорцировали в Риме. Не подлежит сомнению, что бес может пролезть в тело человека. В душу же он пролезть не может. Проникнуть в душу может только Бог. Пролезая в тело, бесы не затрагивают его сущности. Ведь тело имеет двоякие границы: границы количественные и границы по сущности. Когда добрый или злой ангел действует в пределах человеческого тела, то он действует в пределах количественных границ тела и оказывает влияние на количественные силы. Так, добрые ангелы производят у добрых людей разные приятные видения. Никогда не говорится, что ангелы проникают в сущность тела. Ведь они не могут проникнуть туда как часть тела или как сила его. Сущность же тела создана Богом. Поэтому Он один охраняет деятельность сущности тела, как Он того захочет. Духи же проникают в тело промеж границ количественного тела и сущности тела. Что касается души, то они воздействуют на нее извне: они рисуют рассудку облики и образы без отношения к образам, возникающим нормальным путем извне. Этим пользуются злые духи, чтобы производить искушения человеку и возбуждать в нем скверные наклонности и помыслы. Добрые же духи просвещают душу человека и помогают ему воспринять те истины, которые они хотят ему открыть. Но это не значит, что добрые ангелы могут проникать в душу. Это так же невозможно, как вышестоящему ангелу проникнуть в нижестоящего.

Таким образом, дьявол вселился в вышеуказанного священника в Риме трояко: во-первых, он проник в его тело, в пределы телесного количества. Он вселился в его голову и жил там. Во-вторых, он затемнял его разум и беспокоил его всячески, хотя священник, по милости Неба, и не испытывал беспрерывного беспокойства от козней нечистого. В-третьих, он лишал священника пользования его органами и членами, даром речи и образования слов, хотя священник и мог воспринимать то, что делал с его членами дьявол. Этот вид одержимости весьма отличается от других видов тем, что здесь одержимость не беспрерывна. Вообще же подобное явление при одержимости не замечается. Это явствует из Евангелия. Ведь отец лунатика сказал Иисусу: «Господи, сжалься над сыном моим; он лунатик и тяжко страдает» (Мф., 17). То же мы наблюдаем в случае излечения Христом женщины, которую Сатана связал восемнадцать лет до того. Она ходила согбенной и вообще не могла стоять прямо (Лк., 13). Эти беспокойства демоны могут, ясное дело, причинять также по наущению ведьм, если на то есть Божье попущение.

О способах, коими ведьмы могут наслать всякого рода болезни с помощью колдовства

Нет такой болезни, которой не могли бы ведьмы наслать на человека с Божьего попущения. Они могут наслать даже проказу и эпилепсию, что подтверждается учеными. Если поразмыслить о силе демона и о злостности ведьм, то не верить в эти вредительства нет никакого основания. Нидер в своем «Руководстве» и в «Муравейнике», ставя вопрос о том, могут ли ведьмы с помощью чар вредить человеку, наносить ему ранения и наводить всяческие болезни, отвечает на него утвердительно и приводит основания. Затем он ставит вопрос, каким образом это происходит и какие средства употребляются для этого. Относительно первого он говорит то, что мы приводили в первой части. Исидор Севильский в своей «Этимологии» (VIII, 9) сообщает следующее: «Колдунами и ведьмами они называются вследствие огромности их преступлений. Ведь они приводят в беспорядок стихии с помощью демонов и этим производят бури и приводят в смущение дух человеческий, причем они особыми приемами или полностью препятствуют человеку пользоваться своим разумом, или затемняют его». Далее он говорит: «И без капли яду, только силой заклинания, они уничтожают души», то есть лишают человека жизни. Святой Фома («Комментарии к “Сентенциям”») вместе со всеми богословами, писавшими комментарии к этим «Сентенциям», утверждает, что колдуны различными способами с помощью демонов вредят людям и их имуществу, а именно: вещам, доброй славе, рассудку, жизни. То, что демон может совершить один, ему возможно достичь и с помощью ведьм. Когда он работает с ведьмами сообща, то это еще больше оскорбляет величие Бога, а к этому бес и стремится. Об этом мы уже говорили.

Что касается вредительства, причиняемого вещам человека, то мы имеем пример из жизни Иова. Подробности смотри раньше. Относительно вреда, наносимого доброй славе, мы черпаем сведения из Жития святого Иеронима. Эти сведения приводятся Иоанном Андреасом в его сборнике об Иерониме. Их содержание следующее: некий бес взял на себя образ святого Сильвана, епископа из Назарета, который был другом святого Иеронима. Этот бес начал с того, что стал ночью побуждать и манить к прелюбодеянию одну знатную женщину, лежавшую в постели, а затем стал действиями возбуждать ее к скверне. Когда она закричала, бес, в образе святого епископа, спрятался под ее постель. Найденный там, он стал лгать, называя себя епископом Сильваном. На следующий день дурная слава распространилась о святом муже. Черт же исчез. Клевета обнаружилась лишь тогда, когда черт на могиле святого Иеронима через одного одержимого сознался в содеянном.

Относительно того, что демоны могут вредить телесно, явствует из жизни Блаженного Иова, пораженного злокачественными язвами, которые надо считать проказой. Сигиберт и Викентий в «Зерцале истории» сообщают, что во времена короля Людовика II в приходе города Майнца бес бросался камнями, занимался воровством и сеял раздоры. Затем он возбудил неприязнь всех против одного содержателя постоялого двора. Каждый раз, когда этот человек снимал новый постоялый двор, бес поджигал его. Все стали думать, что причина этих непрекращающихся пожаров, от которых все соседи страдали, кроется в грехах этого содержателя постоялых дворов. Наконец постоялый двор пришлось построить в открытом поле. Когда же пресвитеры читали литию, то бес ранил многих из них камнями. Временами он успокаивался, временами свирепствовал. Три года продолжались эти беспокойства, пока все здания не стали жертвою пламени.

На примере одержимых видно, как бесы способны вредить людям, лишая их разума и смущая их внутренние чувства. О том же мы читаем в Евангелиях. Относительно смерти от дьявола смотри Книгу Товита (гл. 6), где говорится о семи умерщвленных мужах девицы Сарры. Эти мужья, влекомые плотскими вожделениями и безудержной страстью, не были достойны брака с Саррой.

Отсюда можно заключить, что раз демоны без помощи ведьм могут совершать подобное, то они через совместную вредительскую работу с ними могут достичь того же или даже большего.

Если же поставить вопрос, кто больше виноват при совместном вредительстве черта и ведьмы, то надо сказать, что главная вина падает на черта. Пусть ветвь, опускаемая в воду женщиной, с помощью которой она, разбрызгивая воду высоко вверх, не приносит дождя. Пусть женщина не несет за это деяние вины. Но она заключила договор с демоном и производит эти действия как ведьма, хотя и не она, а демон вызывает дождь. С полным правом она ставится под обвинение, так как она служит черту. Если ведьма лепит из воска фигуры или с помощью расплавленного свинца, выливаемого в воду, получает некие изображения, то те ранения, которые наносятся ведьмами этим фигурам, передаются живым людям чертом, а не ведьмой. Ведь Бог никогда не допустил бы черту без посредства ведьмы причинить кому-либо ранение. Черт же сам по себе никогда не решился бы нанести ранение человеку.

Выше у нас шла речь о распространении дурной молвы дьяволом. Это, как сказано, бесы могут совершать без помощи ведьм. Здесь может возникнуть вопрос, могут ли бесы без помощи ведьм распространить дурную молву про уважаемую женщину, наводя на нее подозрение в том, что она ведьма, и пользуясь ее обликом при околдовании людей. Прежде всего, этому надо предпослать следующее: дьявол ничего не может совершить без Божьего попущения, как это было уже указано в последнем вопросе первой части настоящей книги. Заметим, что попущение Божье по отношению к праведным меньше, чем по отношению к грешникам. Над последними дьяволу дано больше власти, и он может больше мучить их. Хотя демоны и знают, что они могут с Божьего попущения вредить доброй славе и здоровью праведных, однако они не особенно любят производить эти вредительства, так как они знают, что это служит к увеличению заслуг праведников.

Так как мы имеем здесь дело с поступками, которые в действительности никогда не были совершены, то никто не может сомневаться в том, что Бог никогда не позволит совершению их в будущем. Кроме того, ангел-хранитель не допустит, чтобы невиновные страдали за преступления других людей, и будет охранять их от совершения подобных дел.

Что ведьмы с помощью дьявола и с Божьего попущения могут насылать всяческие болезни, считается нами доказанным предыдущими рассуждениями. Все ученые, без исключения, разделяют это мнение. К тому же естественная сила дьявола гораздо значительнее силы человека. Об этом говорилось выше. Наконец, разбор происшествий и событий подтверждает это. Имеется известное затруднение в том, считать или не считать возможным наслание ведьмами проказы и эпилепсии. Ведь эти болезни обычно возникают из-за предрасположения к ним и из-за недостатков внутренних органов. Однако мы нашли, что эти болезни временами насылаются и чародеяниями. Так, в Базельской епархии некий почтенный рабочий сделал одной сварливой женщине резкое замечание. В ответ женщина стала ему угрожать и сказала, что она вскоре ему отомстит. Он не придал ее угрозам никакого значения, но очень скоро заметил, что у него на шее образовался прыщ. Когда он начал его тереть и дотронулся до лица, то почувствовал, что все его лицо и шея распухли. Присмотревшись, он увидел, что ужасающая проказа покрыла все его тело. Недолго думая, он призвал друзей и представителей городского совета и рассказал им историю ссоры с указанной женщиной и припомнил ее угрозы. Он высказал свою непоколебимую уверенность в том, что проказа наслана ему чародеяниями этой женщины.

Вскоре ее взяли под стражу. Подвергнутая пыткам, она созналась в преступлении. Когда судья стал расспрашивать о причинах, побудивших ее на околдование, она ответила: «Когда этот мужчина сделал мне резкое замечание, я вернулась домой в большом гневе, и злой дух стал допытываться о причине моей печали. Я рассказала подробности и настаивала на том, чтобы эта резкость была отомщена. Демон спросил: „Как же я должен ему отомстить?“ Я ответила: „Хочу, чтобы у него распухло лицо“. Тогда демон удалился и навел на человека болезнь, которая оказалась значительно серьезнее, чем та, о которой я просила. Я никогда не думала, что он поразит его такой проказой». Ведьма эта была сожжена.

В Констанцской епархии, между городом Брейзахом и Фрейбургом, некая пораженная проказой женщина рассказывала многим о том, что она стала прокаженной по приблизительно такой же причине. Порча эта была наслана при следующих обстоятельствах. Однажды указанная женщина вышла ночью из своего дома, чтобы совершить естественную потребность. Вдруг подул теплый ветер со стороны дома той женщины, с которой у ней была размолвка. Этот дом стоял напротив. Ветер дул ей прямо в лицо. По ее утверждению, с тех пор у нее появилась проказа. В той же епархии (в Шварцвальде) ведьма, приговоренная к сожжению за поджог, когда ее втаскивали на костер, сказала палачу: «Я дам тебе награду». При этом она подула ему в лицо. Тотчас же у него появилась проказа по всему телу, и он умер через несколько дней. О ее ужасающих преступлениях мы умолчим по причине недостатка времени. Мы можем привести бесчисленное количество подобных случаев. Мы обнаружили также, что падучая болезнь, или эпилепсия, передается людям с помощью яиц, которые кладутся с телами умерших в могилы, и главным образом с телами таких, которые тоже занимались чародеяниями. Такие яйца, вынутые спустя некоторое время из гроба, давались с исполнением известного ритуала в питье или в еде. После этого вкусивший становился эпилептиком.

О способе, коим ведьмы насылают другие болезни, и главным образом на людей

Кто может перечислить все те различные болезни, насылаемые ведьмами на людей? Не имея возможности перечислить все эти болезни, мы здесь обнародуем кое-что из этой области, пользуясь данными, почерпнутыми из нашего личного опыта и из того, что нам рассказывали другие инквизиторы.

В те времена, когда в городе Инсбруке производилась инквизиция против ведьм, среди многих чародеяний было выявлено и следующее. Некая уважаемая женщина, состоявшая в законном браке с одним из служителей эрцгерцога, сообщила в присутствии нотариуса и законных свидетелей следующее: «В то время, когда я до брака служила у некоего горожанина, жена этого последнего стала жаловаться на сильные головные боли. К ней приходила знахарка и производила лечение с помощью наговоров и других подобных средств. Наблюдая за ее поступками, я заметила, что, вопреки своему естественному свойству течь вниз, вода, которая была налита знахаркой с соблюдением некоторых церемоний на блюдо, сама собой перелилась, подымаясь в другой сосуд. Полагая, что от этих поступков головная боль госпожи не пройдет, я, недовольная этим, резко заметила ведьме: “Не знаю, что вы здесь вытворяете. Это какие-то суеверные глупости, совершаемые вами для вашего собственного обогащения”. Тотчас же ведьма возразила мне: “Через три дня ты узнаешь, суеверные ли это глупости”. На третий день, поутру, мое тело внезапно было охвачено ужасной болью, появившейся сначала внутри. Не было ни одного места на теле, которое бы не страдало от сильнейших уколов. Затем мне казалось, будто горящие угли высыпались на мою голову, – столь невыносима была боль. Все мое тело, от головы до пят, покрылось прыщами, наполненными гноем. В таком состоянии я пролежала три дня, плача и желая себе смерти. На четвертый день муж моей госпожи предложил мне пройти в коровник. Он шел впереди, я – за ним. Когда мы подошли к коровнику, он сказал мне: “Видишь над воротами кусок белой ткани?” Я ответила: “Да, я ее вижу”. Он посоветовал: “Постарайся снять ее. Может быть, ты почувствуешь себя лучше”. Придерживаясь одной рукой за косяк, я сняла ткань другой рукой. “Разверни, – посоветовал он, – и посмотри внимательно, что находится внутри”. Развернув ткань, я нашла, между многим другим, белые зерна, схожие по виду с прыщами, семена и стручки, которые во мне всегда вызывали отвращение. Там же я нашла змеиные и иные кости. Когда я в удивлении спросила господина, что с этим делать, он приказал мне бросить это в огонь. Я поступила так, как он сказал. И в то мгновение, как я бросила все это в огонь, мое прежнее здоровье вернулось ко мне».

Против бывшей госпожи этой пострадавшей нашлись тяжкие обвинения в колдовстве, производимом ею в сообществе с другими ведьмами. Надо полагать, что она призналась своему мужу в околдовании служанки и указала ему на то, чем было оно наведено. Муж, в свою очередь, сообщил об этом служанке, которая и обрела указанным способом здоровье.

Не является излишним сообщить здесь о другом околдовании, произошедшем там же, от которого пострадала другая жительница этого же города. Одна замужняя и всеми уважаемая женщина явилась к инквизиторам и дала следующее показание. «Позади моего дома, – сказала она, – у меня имеется сад, прилегающий к саду моей соседки. Однажды я заметила, что кто-то истоптал мои грядки с овощами. Следы шли из сада соседки. Стоя перед калиткой к овощным грядкам, я, досадуя про себя на убытки и на то, что кто-то проходит из соседнего сада, заметила приближение соседки, которая спросила, не подозреваю ли я ее в совершении этих проступков. Зная, что о ней идет дурная молва, я ничего другого не сказала, как следующее: “Следы в траве указывают, откуда убытки”. В раздражении она удалилась. Она, видимо, думала, что я вступлю с ней в пререкания. Уходя, она произносила какие-то слова. Я их слышала, но разобрать не смогла. По прошествии нескольких дней я заболела тяжкой резью в желудке и сильным колотьем с левой стороны на правую и наоборот. Боли были таковы, что мне казалось, будто два меча или два ножа воткнуты в мою грудь. Так я прострадала целые сутки, мешая соседям своим криком. Среди людей, пришедших проведать меня и утешить, явился и некий горшечник, который был любовником моей соседки. Сказав несколько сочувствующих слов, он удалился. На следующий день он пришел снова и сказал: “Я хочу сделать опыт, чтобы узнать, не происходит ли ваше заболевание от чародеяния. Если это так, то я верну вам здоровье”. Он взял свинец, растопил и вылил его в сосуд с водой, поставленный мне на живот. Заметив в воде различные изображения и фигуры, получившиеся из застывшего свинца, он сказал: “Baс поразила болезнь от околдования. А под порогом входных дверей находится часть орудий околдования. Мы их найдем и устраним, после чего вы почувствуете себя лучше”. Он пошел с моим мужем, поднял порог и предложил моему мужу просунуть руку в образовавшееся углубление и вытащить то, что он там найдет. Муж так и сделал: вытащил восковую фигурку длиной с тарелку. Она была со всех сторон просверлена насквозь, а с боков в нее были воткнуты две иглы, идущие слева направо и справа налево. Там же находились узелки с различными предметами, как то: зернами, семенами и костями. Когда все это было брошено в огонь, я выздоровела, но не совсем. Хотя боли и колотье прекратились, появился и аппетит, я все же по сей день не совсем оправилась. Задавая горшечнику вопросы, как все это могло причинить мне болезнь, я хотела побудить его на дальнейшую помощь. Он мне сказал: “Где-нибудь в ином месте спрятаны другие орудия околдования. Но я не могу их отыскать”. На мой вопрос, каким образом он в свое время нашел спрятанные орудия околдования, он ответил: “Я узнал это благодаря любви, с помощью которой один человек от другого узнает тайны”. Этим он указал на свою любовницу. В ней я узнала свою соседку». Таково было показание пострадавшей.

Мне не представляется возможным перечислить все случаи, которые были разобраны в Инсбруке. На это ушла бы целая книга. Скольким слепым, хромым и пораженным сухоткой было объявлено ведьмами наперед, что они заболеют. Сколько смертей было ими предсказано. Та страна переполнена вассалами и военными, а праздность – начало всех пороков. Эти военные соблазняют одних женщин и женятся на других. Отринутая любовь стремится к мести. Так, некий повар эрцгерцога женился на девице из другого города, отказавшись от своей возлюбленной, которая была ведьмой. Последняя предсказала на улице, в присутствии многих свидетелей, заслуживающих доверия, смерть своей соперницы. «Недолго ты будешь радоваться супругу», – произнесла она. На следующий день околдованная слегла и через несколько дней умерла. Перед смертью она утверждала: «Я умираю потому, что другая меня околдовала с Божьего попущения». Это, во всяком случае, было в ее пользу, так как Бог предуготовил ей на небе другую свадьбу.

Через околдование погиб также один солдат, как утверждается народной молвой. Обо всех этих многочисленных случаях я говорить не стану. Скажу только о следующем. Один молодой мужчина имел любовницу. Он сообщил ей раз, через своего слугу, что не сможет прийти к ней на следующую ночь, так как занят делами. Раздосадованная любовница сказала слуге: «Передай твоему господину, что он уже недолго будет мне причинять неприятности». И вот на следующий день молодой человек заболел и был несколько дней спустя опущен в могилу. Бывают и такие ведьмы, которые могут одним взглядом околдовать судью. Наблюдаются и такие, которые публично хвастаются, что никто не может причинить им беспокойства. Они могут также придать уголовным преступникам столько выдержки, что они, несмотря ни на какие пытки, не сознаются в своих преступлениях.

Случалось встречать также таких ведьм, которые бесчестили ударами кнута и ножа изображение распятого с целью достичь через это больших успехов при околдовании. Совершая эти постыднейшие действия, они произносили ужаснейшую хулу на непорочность преславной Девы Марии и на рождение Господа нашего Иисуса Христа. Не стоит приводить этих слов и отдельных поступков их, так как они слишком оскорбительны для ушей набожных. Это все, однако, записано и сохранено в архивах.

Так, одна крещеная еврейка совратила на этот путь скверны других девиц. Одна из них, по имени Вальпургия, лежа на смертном одре, была увещеваема окружающими исповедать грехи свои. Но она воскликнула: «Тело и душу отдала я черту. Нет больше никакой надежды у меня на прощение». Произнеся эти слова, она умерла. Эти подробности приведены мною не для порицания, но для хвалы и прославления сиятельного эрцгерцога, немало постаравшегося для искоренения ведьм и действовавшего при этом как католический князь и выдающийся ревнитель веры с помощью высокопреподобного ординария из Бриксена. Все, о чем мы здесь рассказали, должно служить нам поводом для проклятия преступления людей, стремящихся отомстить за оскорбления, нанесенные людям, но спокойно смотрящих на то, как ведьмы оскорбляют Творца и ругают веру, не обращая внимания на кары. Основа всех этих проступков – отрицание веры.

О способе, коим повивальные бабки причиняют величайшие вредительства, убивая детей или посвящая их демонам

Нельзя обойти молчанием вредительства, причиняемого повивальными бабками новорожденным. Так, в Страсбургской епархии, в городе Цаберне, некая почтенная, в высшей степени Пресвятой Деве Марии преданная женщина, состоящая содержательницей постоялого двора, на котором висит изображение черного орла, рассказывает часто о следующем случае из своей жизни. «Я была беременна, – повествует она, – мой муж еще был жив в то время. Когда приблизился день родов, одна женщина стала назойливо приставать ко мне с просьбой взять ее в повивальные бабки. Еще заранее я решила взять другую, так как об указанной назойливой бабке ходила дурная молва. На словах же я приняла ее услуги. При моем разрешении от бремени я все же воспользовалась услугами желаемой мною бабки. Не прошло и восьми дней со дня разрешения от бремени, как неприглашенная бабка ночью вошла ко мне в сопровождении двух женщин. Все три приблизились к моей постели. Я хотела позвать мужа, спавшего в соседней комнате, но была столь слаба телом, что не могла и пальцем пошевельнуть. Я могла только видеть и слышать. Ведьма, стоя между обеими спутницами, воскликнула: “Эта сквернейшая женщина не должна остаться безнаказанной, так как она не хотела взять меня в повивальные бабки”. Обе спутницы стали говорить в мою пользу. “Она ведь, – вспоминали они, – никогда нам не вредила”. Но ведьма возразила: “За то, что она меня не пригласила, я кое-что вложу в ее кишки, но так, что она в продолжение полугода не будет испытывать никаких болей. Потом же она достаточно пострадает”. Она подошла ко мне поближе и дотронулась до моего живота рукой. Мне показалось, что она, вынув кишки, вложила на их место некие предметы, рассмотреть которые я не смогла. Когда все три женщины удалились, ко мне вернулись силы, я смогла позвать мужа и рассказать ему произошедшее. Он хотел приписать виденное моему болезненному состоянию после родов. На это я сказала: “Она дала мне полугодовой срок. Если по прошествии этого срока боли не появятся, то я тебе поверю”. Об этом околдовании я сообщила своему сыну, священнику, который пришел на следующий день справиться о моем здоровье. По прошествии шести месяцев я почувствовала такие боли в желудке, что и днем и ночью кричала не переставая. Относясь с великим благоговением к Святой Деве и Царице милосердия, я полагала, что пост по воскресеньям позволит мне заслужить заступничество Владычицы. Вскоре после того, как я начала поститься, я, отправляя естественные потребности, увидела, что нечистота удаляется из моего тела. Призвав мужа и сына, я сказала: „Разве это воображаемые вещи? Разве я не сказала, что по прошествии полугода правда выявится? Видел ли кто-нибудь, чтобы я когда-либо ела шипы, кости и куски дерева?“ Среди вышедшей нечистоты были найдены шипы шиповника длиной в четыре пальца и множество других предметов».

Вот другой случай. В Базельской епархии одна приговоренная к сожжению ведьма призналась в умерщвлении более сорока новорожденных. Она пользовалась для этого иглой, которую втыкала в темя детей, только что появившихся на свет. В Страсбургской епархии другая ведьма призналась в умерщвлении бесчисленного множества детей. Она была поймана с поличным при следующих обстоятельствах. Однажды она была вызвана из одного города в другой как повивальная бабка. По исполнении своей обязанности она отправлялась обратно. При выходе из городских ворот у нее выпал сверток холста, в который была завернута рука новорожденного. Это было замечено сидящими при воротах. Они подняли руку, думая, что это кусок мяса. При ближайшем рассмотрении они увидели, что это рука новорожденного младенца. На собрании городских представителей выяснилось, что в городе действительно умер новорожденный до крещения и что у этого новорожденного не хватало руки. Ведьма была схвачена, подвергнута пытке и призналась, что умертвила ребенка. При этом она сказала, что на ее совести смерть бесчисленного множества детей. Почему она умерщвляла их? Надо, во всяком случае, видеть здесь понуждение со стороны злых духов, может быть, временами и против воли ведьм. Ведь черт знает, что такие дети, вследствие первородного греха, не войдут в Царствие Небесное. С другой стороны, чем медленнее будет расти количество избранных, тем больше будет замедляться наступление Судного дня. Убиение некрещеных младенцев, лишая мир многих избранных, отдаляет Судный день. Когда число избранных достигнет своей полноты, мир прекратит свое существование.

По советам демонов ведьмы приготовляют из рук и других членов убиенных новорожденных особые мази для употребления в нужных им целях. Замалчивать эти ужасающие преступления нельзя ни в коем случае. Когда ведьмы не убивают новорожденных, они посвящают их демону. Это происходит следующим образом. При рождении ребенка повивальная бабка выносит его под каким-либо предлогом из родильной комнаты и, поднимая его на руках, посвящает его князю демонов, то есть Люциферу, и всем прочим демонам.

Приводим поучительный случай подобного посвящения. Кто-то обратил внимание на то, что его жена при разрешении от бремени не обратилась к повивальной бабке, а прибегла к помощи своей собственной дочери. Отец спрятался и из укромного места начал наблюдать за поступками женщин. Он увидел ритуал богохульства и бесовского жертвоприношения, а также и то, что демон помогал при появлении ребенка на свет. Отец решил как можно скорее совершить над ребенком обряд таинства крещения. Церковь находилась в соседнем местечке. Чтобы пройти туда, надо было миновать мост. Когда к нему подошел отец, дочь, несущая новорожденного, и другие, то отец крикнул дочери: «Я не хочу, чтобы ты переносила ребенка по мосту. Или он перейдет один, или ты упадешь в реку». Дочь испугалась и спросила его, в своем ли он уме. Но он воскликнул: «Презренная женщина! Через твое чародейство ребенок появился на свет. Сделай же так, чтобы он перешел самостоятельно на другую сторону моста, иначе я тебя утоплю». Она положила ребенка у моста и призвала демона, который невидимо перенес новорожденного на другую сторону моста. После его крещения все возвратились домой. Отец, присутствовавший при богохульствах и имевший свидетелей при чародейском переносе ребенка через мост, обвинил жену и дочь в колдовстве. Их постигла заслуженная кара – сожжение на костре.

Чего же достигают ведьмы богохульными посвящениями ребенка демону? Это имеет троякую цель. Во-первых, этим ритуалом удовлетворяется их гордость и желание быть почитаемыми. Во-вторых, они делают вид, что им особенно нравится невинность, посвящаемая им. В-третьих, посвящением ребенка увеличивается число будущих помощников демонов. Все дети, посвященные ведьмами демону, склоняются всю свою жизнь к чародеяниям. Дети же, посвященные Богу, влекутся к Божественному. Весь Ветхий и Новый Завет полны подобными данными. Так, многие патриархи и пророки, например Исаак, Самуил, Самсон, были с малолетства посвящены Богу. Опыт показывает, что дочери ведьм известны усердным подражанием своим матерям. Как можно иначе объяснить то явление, что девочки от восьми до десяти лет успешно вызывают бурю и градобитие? Ведь дети сами по себе этого знать не могут. Они не могут также сознательно заключить договор с дьяволом. Значит, посвящение этих детей демону, совершаемое матерями-ведьмами, уже связывает их с демоном.

Вот некоторые примеры. В одной местности Швабии крестьянин, проходя по полям посмотреть, как растут злаки, сказал сопровождавшей его восьмилетней дочери, что для урожая необходим в самом скором времени дождь. Дочь его простодушно сказала тогда: «Отец, если ты желаешь дождя, то я сделаю так, что он скоро выпадет». Отец ответил: «Откуда ты это знаешь? Как ты это можешь?» Девочка утверждала: «И не только дождь могу я вызвать, но и градобитие и грозу». Отец: «Кто тебя этому научил?» Дочь ответила: «Моя мать. Но она запретила мне говорить кому-либо об этом». Тогда отец захотел узнать, как это делается. Девочка объяснила: «Мать передала меня одному магистру, я могу по желанию тотчас же вызвать его». Отец: «Видела ли ты его?» Она отвечала: «Временами я видела, как к матери входили и как от нее уходили какие-то мужчины. Когда я спросила, кто они, она ответила, что это наши магистры, которым она меня отдала. Они могучи и богаты». Испуганный отец захотел узнать, может ли она вызвать дождь прямо сейчас. Дочь ответила утвердительно, но прибавила, что ей для этого необходимо немного воды. Отец подвел девочку к протекавшему поблизости ручью и предложил вызвать дождь, но только над их полем. Девочка опустила руку в воду, замутила ее во имя своего магистра, и действительно выпал дождь на их полосу. Увидев это, отец сказал: «Вызови град, но только над одной из наших полос». Девочка выполнила и это. Тогда отец обвинил свою жену в колдовстве. Она была схвачена и предана сожжению. Девочку вновь крестили и посвятили Богу. С тех пор она потеряла дар вызывания дождя и градобития.

Как ведьмы наводят различную порчу на домашний скот?

Апостол говорит: «Разве Бог заботится о волах?» Этим он хочет сказать, что хотя все и совершается по Божьему провидению, как в мире людей, так и в мире животных, но Он мерит оба этих мира двумя мерами, больше всего заботясь о людях. Люди беспокоятся колдунами с Божьего попущения как лично, так и через посредство вреда, наносимого их близким. Отцы страдают от бед, наносимых ведьмами их детям. Ведь дети до известной степени являются владением отцов. Никто не должен сомневаться в том, что и в имуществе своем люди могут быть поражаемы через посредство ведьм и демонов с Божьего попущения. Так, Иов, пораженный дьяволом, потерял весь свой домашний скот. Нет почти ни одного селения, где бы женщины не околдовывали друг у друга коров, лишая их молока, а иногда и жизни. Многие ведьмы собираются ночью, в дни великих праздников, в углах своих домов, держа подойник между ног. Втыкая в стену нож или какой-либо другой инструмент, складывая пальцы рук как бы для доения этого предмета и призывая своего демона, они требуют от него молока от такой и такой-то коровы, приносящей соседу или иному жителю селения большое количество молока. Черт берет из сосков указанной коровы молоко и приносит его туда, где сидит ведьма. Выходит так, как будто бы она получает молоко через нож, воткнутый в стену. Не надо бояться указать на эти обычаи в проповедях народу. Как бы простые женщины ни старались, они при вышеуказанном доении молока не получат, так как им не хватает главного: почитания демона и отрицания веры.

О том, как колдуны умерщвляют животных и домашний скот, надо сказать, что это происходит или через прикосновение, сопровождаемое взглядом, или только взглядом; иногда колдуны подкладывают какое-либо чародейское орудие под порог ворот коровника или зарывают его в землю в такие места, где имеется водопой для скота. Так поступали ведьмы из Равенсбурга, которые умерщвляли самых лучших домашних животных. Когда их спросили, как они это совершали, одна из них, по имени Агнеса, ответила, что орудия околдования были спрятаны под порогом коровника. На вопрос о том, что это были за орудия, она ответила: «Кости различных животных». Спрошенная, во имя кого совершали они это, она утверждала: «Во имя черта и всех других демонов». Другая же ведьма из того же сообщества ведьм, а именно Анна, умертвила у одного горожанина двадцать три лошади. Когда он купил двадцать четвертую лошадь и впал в большую бедность, то сказал ведьме, стоявшей невдалеке: «Вот я купил еще одну лошадь. Я обещаю Богу и Его Матери, что если эта лошадь околеет, то убью тебя своими собственными руками». Испугавшись, ведьма не тронула лошади порчей. Спрошенная на допросе, каким образом она умерщвляла этих лошадей, она ответила, что вырыла только яму, черт же положил туда ей неизвестные предметы. Отсюда можно заключить, что ведьмам для поражения скота достаточно лишь прикоснуться или бросить взгляд, а все остальное производит демон. Если бы ведьма не принимала в этом никакого участия, то демон не мог бы производить вредительства против созданий, как об этом и было сказано выше.

Неоднократно пастухи наблюдают, как те или иные домашние животные, пасущиеся на лугу, делают три или четыре скачка, а затем падают на землю и издыхают. Это происходит всегда по наущению демонов через вредительскую силу ведьм. В Страсбургской епархии, около города Флисена, проживал очень богатый мужчина, который утверждал, что у него и у его соседей сорок голов домашнего скота было околдовано в прилежащих горах. Скот этот издох в продолжение одного года. Ни чумы, ни другой болезни среди скота не было замечено. Указанный собственник животных утверждал, что при всякой болезни они околевают не сразу, а чахнут постепенно. При упомянутом же околдовании погибали сразу. Все придерживались того мнения, что эта болезнь была не естественная, а наведенная чарами. Хотя я и указал, что погибло сорок голов скота, однако мне теперь вспоминается, что он назвал большее количество. В гористых местностях часто случаются подобные околдования. Вообще такое околдование распространено повсеместно.

Как ведьмы производят градобитие и грозу и направляют молнии на людей и животных?

Бесы и их ученики могут вызывать градобитие, грозы и направлять молнии на людей и животных. Бесы имеют возможность совершать это, получив на это власть от Бога. Для учеников же беса необходимо Божье попущение. Смотри об этом Книгу Иова (гл. 1 и 2), откуда видно, что дьявол, получив власть от Бога вредить Иову, помог Савеянам увести пятьсот волов и пятьсот ослиц, молнией умертвил семь тысяч верблюдов, а затем произвел обвал дома, в котором погибли дети Иова. Бес же навел на сего святого мужа болезнь, покрывшую его тело злокачественными нарывами. Бес же устроил так, что жена Иова и друзья его пришли смущать его душевный покой.

Святой Фома в своей постилле на Книгу Иова говорит: «Надо признать, что с Божьего попущения бесы производят бури, возбуждают ветры и низводят молнии с неба. Телесная природа не слушается ни добрых, ни злых ангелов и не принимает других форм по их указанию. Она повинуется исключительно Богу Творцу. Что же касается перемещения материи в пространстве, то телесная природа создана для того, чтобы повиноваться духовной природе. Примером этому служит человек: ведь только по приказу воли, находящейся в душе, приводятся в движение члены человеческого тела, чтобы исполнить предписанное волей. Перемещать материю в пространстве может не только доброе, но и злое начало через посредство своей природной силы, если нет препятствия со стороны Бога. Ветры, дождь и другие подобные явления в воздухе могут производиться и подымающимися с земли и воды испарениями. Поэтому для этого достаточно и участия природной силы демона». Таково мнение святого Фомы.

Зло, встречаемое нами на нашем жизненном пути, насылается на нас Богом через бесов, являющихся как бы палачами. Поэтому глосса к 115-му псалму, где говорится о казнях, насылаемых на людей, разъясняет: «Это зло совершается с Божьего попущения злыми ангелами, которые к этому приставлены. Голод вызывается ангелом, приставленным наблюдать за голодом».

В «Муравейнике» Нидер рассказывает об одном колдуне, которого судья спросил, как колдуны вызывают градобитие и грозы и трудно ли это; колдун ответил: «Нам нетрудно вызвать градобития, но мы не можем по нашему усмотрению причинять ранения». (Думай об ангелах-хранителях.) Затем колдун прибавил: «Мы можем ранить только тех, которые лишены Божьей помощи. Тех, которые защищают себя знамением креста, мы не можем ранить. Мы поступаем таким образом. Прежде всего мы призываем демонов на поля, употребляя определенные слова и обращаясь к князю всех демонов. Мы просим прислать нам кого-нибудь из своих. Когда демон появляется, мы приносим ему в жертву черного цыпленка, подбрасывая его высоко в воздух. Когда демон принимает нашу жертву, то повинуется и приводит в смятение воздух. Но не всегда бросает он градины и молнии на обозначенные нами места. Он действует здесь с Божьего попущения». Там же, в «Муравейнике», говорится о князе ведьм по имени Штауфер, проживавшем в Бернском округе. Он публично хвалился, что на глазах своих соперников может превратиться в мышь и таким образом спрятаться от своих врагов. Говорят, что часто он именно таким образом скрывался от своих злейших врагов. Когда же Божеская справедливость решила положить конец его злодеяниям, то он был пронзен мечами и копьями врагов и погиб презренной смертью. Один его ученик по имени Гоппо пережил его. У него был и другой ученик, по имени Стадлин. Они часто вызывали градобитие и бури. Они могли также причинять людям и скоту бесплодие и поражать их молниями.

Расскажем о событии, известном нам по личным переживаниям. В Констанцской епархии, на расстоянии двадцати восьми немецких миль от города Равенсбурга в сторону Зальцбурга, произошло великое градобитие. Все полевые злаки, весь посев, а также и виноградники были побиты градом. Виноградники пострадали так сильно, что все думали о возможности получить с них урожай не раньше чем через три года. Когда об этом градобитии узнал нотариус инквизиции и народ стал требовать ее вмешательства, считая это несчастье следствием чародеяния, тогда в продолжение четырнадцати дней инквизиция занималась допросами и снятием показаний. Две женщины были приговорены к наказанию. О многих других шла дурная молва относительно их колдовских деяний. Имя одной из осужденных было Агнеса, а другой – Анна. Они были родом из Миндельхайма. Когда они были схвачены, их посадили в одиночные камеры. На следующее утро Агнеса была пытаема, но не сильно, в присутствии городского головы Гельре, большого ревнителя веры, и других городских уполномоченных. Не подлежит сомнению, что она обладала колдовским даром выдерживать пытки. Ведь она не с женским, а с чисто мужским терпением утверждала в начале пыток, что ни в чем не виновата. Наконец она призналась. Освобожденная из пут, хотя и не выведенная из камеры пыток, она добровольно подтвердила все возводимые на нее обвинения. Милость Неба была с нами, и ее преступления не остались безнаказанными. Допрошенная нотариусом инквизиции на основании обвинений, взятых из показаний свидетелей, о вреде, причиненном ею людям и скоту, она рассказала все подробности. Спрошенная о своем отречении от веры, о половом соитии с инкубом, она созналась и в этом. Из ее признаний выяснилось, что она в продолжение восемнадцати лет находилась в указанных сношениях с инкубом и отреклась от веры. Относительно причинения градобития она указала на себя как на виновную. При этом она сказала: «Я была дома. Около полудня ко мне явился демон и сказал мне, чтобы я отправилась в долину Куппель, захватив с собой немного воды. Я спросила, что он хочет сделать. Он ответил, что намеревается причинить дождь. Выходя из городских ворот, я увидела демона, стоящего под деревом». На вопрос судьи, под каким деревом стоял демон, она указала на одно из деревьев, видимых из камеры, и сказала: «Вот под этим, которое находится напротив той башни». Спрошенная, что они делали под деревом, она сказала: «Демон приказал мне выкопать маленькую яму и налить туда воды». На вопрос, не сидели ли они вместе, ведьма ответила: «Демон стоял, я же сидела». О том, как она мешала воду и что она при этом говорила, она призналась в следующем: «Я мешала воду пальцем и призывала имя того черта, который был со мной, а также призывала имена и всех других демонов». Судья: «Что произошло с водой?» Она ответила: «Вода ушла, и черт поднял ее в воздух». Спрошенная о сотрудницах, она призналась: «Под деревом напротив у меня была союзница». При этом она указала на ведьму Анну и прибавила: «Но я не знаю, что она делала». О времени, протекшем между поднятием воды демоном в воздух и началом градобития, Агнеса утверждала: «Град начался, когда мы пришли домой».

Удивительно, что вторая ведьма, подвергнутая слабым пыткам на следующий день и поднятая на дыбу на палец высотой от земли, тотчас же созналась, когда была освобождена от пут, и дала тождественные показания, как и Агнеса. Даже относительно места и времени совершения чародеяния расхождения между их показаниями не было.

На третий день они обе были сожжены. Агнеса очень сокрушалась и предавалась на милость Творцу. Она говорила, что охотно умирает, чтобы избежать оскорблений со стороны демона. Она держала крест в руках и целовала его. Анна же отстранила от себя распятие. У этой последней было знакомство с инкубом в продолжение двадцати лет. Она совершила больше околдований, чем Агнеса, и много вреда причинила людям, домашнему скоту и полевым злакам.

Относительно вызывания грозы ведьмами мы можем сказать, что этот вред наносится весьма часто и выражается в поражении молнией людей, скота, домов и амбаров. Грозы производятся также и без вмешательства ведьм. Однако добровольные признания ведьм доказывают, что они действительно часто приносят этот вред. Это видно и из той легкости, с какой ими производится градобитие. Если же они могут вызывать градобитие, почему же им нельзя вызывать и грозу.

О трех видах колдовства, свойственного мужчинам, разбираемых в трех разделах, и в последнем из них – о стрелках из луков

Говоря о видах колдовства, практикуемого мужчинами, мы коснемся их семи ужасающих преступлений. Во-первых, в день смертных страданий Христа, а именно на шестой день праздника Параскевы во время торжественной мессы, они брали святейшее изображение распятого как мишень и стреляли в Него стрелами. О, какая жестокость и оскорбление Спасителя! Во-вторых, хотя и является сомнительным то, что они отрицали и на словах веру в Бога, однако, принимая во внимание, что они стреляли в изображение Его, мы считаем, что они отрицают веру в Бога действием. Стрелять в Христа – значит нанести своей вере ни с чем не сравнимое поругание. В-третьих, такой стрелок должен произвести три или четыре выстрела в Христа, употребляя соответствующее количество стрел. Следствием будет то, что он в любой день сможет убить столько же людей. В-четвертых, демон дает им твердый прицел. Но они должны до стрельбы посмотреть убиваемому в глаза и иметь желание убить. Убиваемый никаким способом не может защитить себя. В-пятых, такие стрелки имеют удивительную меткость. Они могут попасть в мелкую монету, поставленную на голову человека, не причиняя последнему никакого вреда. Та же меткость присуща им и при стрельбе из ружья. В-шестых, чтобы достичь такой меткости, они должны принести черту почитания и отдать ему на служение тело и душу.

Приведем некоторые примеры. Некий князь с берегов Рейна, носивший прозвище Бородатый, так как носил бороду, осадил однажды замок Ланденбруннен за разбойные набеги, совершаемые его владетелями. В свите этого князя находился стрелок-колдун по имени Пункер, перестрелявший всех осажденных, кроме одного. Он поступал следующим образом. Прежде чем стрелять, он смотрел в глаза убиваемому. Ежедневно он мог произвести три подобных выстрела, так как он производил соответствующее количество выстрелов в изображение распятого. Число три черт выбрал потому, что этим совершается отрицание Пресвятой Троицы. Пустив три смертоносных стрелы, указанный колдун стрелял затем в тот день нисколько не лучше, чем другие. Однажды один из осажденных крикнул ему: «Пункер, не оставишь ли ты неповрежденным кольцо на воротах?» Это было ночью. Пункер ответил: «Нет. Теперь я его оставлю, а возьму его прочь в день взятия замка». Как он сказал, так и сделал. Когда все осажденные были убиты, за исключением одного, Пункер снял кольцо с ворот и повесил на свой дом в Рорбахе, находящемся в Вормсской епархии. Он был убит крестьянами, которым он стал в тягость, не успев очиститься исповедью от своих грехов. Об этом Пункере говорят, что однажды он показал одному знатному человеку следующий пример искусства стрельбы. Знатный поставил маленького сына Пункера к колонне, положил ему на берет мелкую монету и предложил стрелку, не причиняя вреда берету, сбить эту мелкую монету. Вначале Пункер не хотел стрелять, чтобы не подвергать слишком опасному испытанию помогавшего ему дьявола. Наконец он согласился, вынул две стрелы из колчана, засунул одну из них за пазуху, другую вложил в арбалет и сбил монету с головы сына, не ранив его. Спрошенный знатным человеком, почему он засунул одну стрелу за пазуху, Пункер ответил: «Если бы я был обманут чертом и убил свое дитя, за что и мне грозила бы смерть, то я пронзил бы вас оставшейся стрелой, чтобы отомстить за свою смерть».

С помощью черта, бесспорно, достигается большое искусство в стрельбе, однако благодать Спасителя производит еще большие чудеса. В Констанцской епархии, недалеко от замка Гогенцорн и от одного женского монастыря, видна вновь построенная церковь, где хранится изображение Спасителя с торчащей в Нем стрелой и со следами запекшейся крови. Это чудо произошло следующим образом. Один презренный, желая иметь непромахивающиеся стрелы, выстрелил на перекрестке дорог в изображение Спасителя и пронзил его стрелой. Крича, презренный тотчас же упал с простреленной ногой. Спрошенный проходящим человеком, что с ним стряслось, презренный не мог издать и звука. Он двигал головой и руками и дрожал всем телом. Прохожий, посмотрев наконец на распятие и увидев стрелу и кровь из раны, воскликнул: «О, ты негодяй! Ты пронзил изображение нашего Господа. – Он подозвал других прохожих и сказал им: – Смотрите за ним, чтобы он не убежал», хотя в действительности стрелок этот и встать-то не мог. Прибежав в замок, прохожий рассказал о случившемся обитателям замка, которые тоже подошли к презренному, который признался в своем преступлении. Его подняли с земли; затем он был судим и умер презренной смертью.

Выше мы перечислили шесть ужасающих преступлений колдунов-стрелков. Теперь скажем о седьмом. Это преступление совершают те, которые, несмотря на весь ужас этих проступков, принимают колдунов, защищают их и всячески покровительствуют им. Подобным покровительством они отлучают себя от церкви. Духовные лица, оказывающие это покровительство, лишаются сана и бенефиции навсегда. Если же отлученные в продолжение года не покорятся и не испросят прощения, с ними надо поступать как с еретиками.

В каноне «Ut inpuisitionis, prohibemus, lib. II» предписывается светской власти не препятствовать епископам и инквизиторам при исполнении ими служебных обязанностей, когда они ведут следствие и выносят приговоры против указанных лиц, носящих более года тяжесть отлучения. Колдуны и их покровители подлежат отлучению также в силу канона «Ad abolendam», в силу канона «Excommunicamus» I, а также «Excommunicamus» II, где говорится: «Мы отлучаем и произносим анафему над всеми еретиками, катарами, патеринами, а также и над теми, какие бы названия они ни носили». Под выражением «какие бы названия они ни носили» надо понимать покровителей колдунов. Кроме того, в каноне «Excommunicamus» I, § credentes читаем: «Кроме того, те, которые им верят, их принимают, защищают и покровительствуют, должны быть отлучаемы». А в каноне «Excommunicamus» II указываются многие наказания для тех, кто в продолжение года остался под отлучением. Там говорится: «Мы предписываем, чтобы произносилось отлучение над теми, кто принимает (колдунов), покровительствует им и защищает их. Каждый отлученный предается бесчестию, если он в продолжение года не раскается. Такие покровители не допускаются к общественным должностям, их нельзя выбирать на эти должности; они не допускаются также как свидетели; нельзя оставлять им что-либо по завещанию; они не имеют права передавать наследство; они лишаются права наследования; никто в деловых сношениях не ответствует перед ними. Если такой отлученный – судья, то его приговоры теряют силу; он не может заниматься судебными разбирательствами. Если отлученный – адвокат, то он ни в коем случае не может защищать интересов своих клиентов. Если он – писарь, то общественные акты, составленные им, лишаются своей силы. Если он – священник, то он лишается своего сана и бенефиций. Чем больше вина, тем большее наказание присуждается такому покровителю. Если же отлученные не принесут раскаяния, то над ними произносится торжественное отлучение. Священники обязаны отказываться от погребения этих отлученных и при смерти их отказывать им в исповеди и причастии. От них нельзя принимать дарений и милостыни для церкви. Священники, не исполняющие этого предписания, лишаются должности. Восстановить их в должности может только апостольский престол».

Есть еще много иных наказаний для покровителей колдунов, хотя бы они и не пробыли года в отлучении. Их сыновья и внуки могут быть объявлены лишенными их звания, личных прав и всевозможных церковных почетных должностей и бенефиций. Так утверждает канон.

Может случиться, что светская власть в праведной борьбе против недругов пригласит к себе на службу подобных стрелков-колдунов и с их помощью разрушит владычество злых тиранов. Все ли войско или только те, кто их принял и им покровительствовал, должны быть наказаны? На это надо ответить, что, вследствие большого количества людей, строгость суда должна быть смягчена. Князь, его помощники и советники, оказавшие покровительство стрелкам-колдунам, заслужили указанные наказания, если были предупреждены их главным священником, но не послушали его увещаний. Все же войско не подлежит отлучению, так как принятие на службу колдуна происходит без совета этого войска. Войско, готовое пожертвовать жизнью во имя защиты государства и находящее удовольствие в меткой стрельбе колдуна, не должно ни в коем случае пострадать из-за покровительства, оказываемого властями колдуну. Войску надо посоветовать исповедаться. Когда духовник убедится, что все воины отвращаются от этой колдовской скверны, то пусть им дастся отпущение грехов. Стрелков-колдунов надо во всяком случае изгнать из страны. Кем же дается отпущение грехов главным воеводам, когда они образумятся? Отпущение грехов они могут получить как от своего главного священника, так и от инквизитора.

Теперь скажем о двух других видах колдовства, свойственного мужчинам. Прежде всего укажем на тех, которые заговаривают богохульными словами всевозможное оружие, чтобы враги этим оружием не могли причинять ранений. Среди этих колдунов надо различать таких, которые имеют известное сходство со стрелками-колдунами, так как они также производят отвратительнейшие действия над изображением распятого. Так, если кто-нибудь хочет быть предохраненным от ранений или ударов в голову, тот снимает с изображения Христа голову. Кто хочет защитить от ранения шею, тот устраняет с распятия эту же часть тела. Кто желает иметь защищенным руку, тот отрывает изображение руки распятого и т. д. Временами они уродуют распятие повыше пояса или место, скрываемое поясом. Таким образом, из десяти изображений Христа, стоящих на перекрестках, не найдется ни одного совершенно целого. Имеются и такие люди, которые носят на себе разные амулеты. Эти амулеты представляются предназначенными не для открытого причинения вреда ближним, но скорее для предохранения своего собственного тела. Носители их должны считаться кающимися, а не впавшими в лжеучение еретиками, когда их колдовство доказано и их раскаяние очевидно. Что же касается тех, которые, заговаривая оружие, могут ходить по его лезвию голыми ногами и проделывать другие подобные действия, то надо различать одних, которые заговаривают святыми словесами, от других, которые заговаривают, употребляя неизвестные имена, значки и росчерки. Заговор первых нельзя считать предосудительным. Заговор же вторых должен быть караем, если производящие наговор продолжают подобные действия. Часто можно заметить, что вассалы и купцы носят амулеты. Необходимо противиться этому через посредство церковного или светского суда. Ведь с помощью этих неизвестных слов и знаков заключается молчаливый договор с бесом. Что касается стрелков-колдунов и других заговаривающих оружие, то их в случае изобличения в совершении этих деяний надо считать уличенными в ереси и в заключении договора с чертом. Их покровители и защитники должны быть наказываемы в соответствии с существующими канонами. Ведь они сильно грешат против веры и часто наказываются Богом нехристианской смертью. Однажды некий князь, покровительствовавший подобным колдунам, обложил один из своих городов несправедливыми налогами. Его советник указал ему на это. Но князь ответил: «Пусть Бог накажет меня смертью на этом самом месте, если мое обложение несправедливо». Тотчас последовало Божье мщение. Он упал наземь мертвым. Его смерть была наказанием за несправедливое обложение и за покровительство еретикам. Если же прелаты и иные пастыри не оказывают достаточного противодействия этим колдунам и их покровителям, то и они должны нести заслуженную кару.

Второй главный вопрос этой второй части: о способах устранения или излечения околдования, чему предпосылается разрешение одного затруднения

Дозволяется ли устранять околдование с помощью другого, встречного околдования или с помощью иных недозволенных действий? На это дается отрицательный ответ, так как не дозволяется пользоваться помощью демонов, что вытекает из предыдущего и что разъяснено учеными (см. «Сентенции», книга вторая, раздел 7). Ведь иначе это означало бы отступничество от веры. Защитники противного воззрения рассуждают следующим образом. Околдование может быть устранено или человеческим искусством, или дьявольским искусством, или властью Бога. Но нельзя себе представить, чтобы человеческое искусство принесло в этом какую-нибудь пользу. Ведь оно несравненно слабее искусства дьявола. Власть Бога также не сломит околдования, ибо это было бы чудом, а Бог совершает подобные поступки по своему собственному решению, а не по настоянию людей. Так Христос ответил своей Матери, просившей Его совершить чудо над вином в Кане Галилейской: «Что Мне и Тебе жено?» Это значит: «Что имеем мы общего при совершении чуда?» Мы наблюдаем лишь очень редкие случаи избавления от околдования при призывании людьми помощи Божьей и святых Его. Значит, околдованные могут освободиться от порчи только с помощью демонов. Но этой помощи искать не дозволено.

Несмотря на это, ее часто ищут. Околдованные отправляются к знахаркам и часто освобождаются там от порчи, не прибегая к знаниям священников и экзорцистов. Значит, практика подтверждает, что околдования устраняются с помощью демонов. Раз искать их помощи возбраняется, то и устранять околдования разрешается еще менее. Надо переносить их в терпении. Сверх того, по словам Фомы и Бонавентуры в «Комментариях к “Сентенциям”», «околдование столь глубоко, что против него не существует никакого человеческого средства. Если же таковое и существует, то оно людям неизвестно или же его употребление не дозволено». Этими словами оба указанных святых дают понять, что околдование – почти что неизлечимая болезнь. Посему они присовокупляют: «Если бы Бог и даровал средство против околдования и заставил демона отступить от своей жертвы, то исцеление все же не было бы делом человеческих рук». Значит, если Бог сам не вступится, то недопустимо никаким образом самим искать избавления от чар.

В том же самом разделе и вопросе своих «Комментариев» указанные ученые высказываются против того, чтобы околдование устранялось встречным околдованием. Посему они и говорят: «Если даже с помощью встречного околдования можно было бы найти действительное средство против чар, то и в этом случае вытекающее отсюда призывание демонов никак не допустимо». К тому же экзорцизмы Церкви с Божьего попущения не при всех телесных порчах достаточно сильны для оттеснения демонов. Но экзорцизмы успешны против тех дьявольских напастей, против которых они главным образом направлены, например против бесноватости и при заклинании детей. Сверх того, не является необходимым следствием, чтобы если из-за грехов дьяволу дана над кем-нибудь власть, то с прекращением греха прекращалась бы и власть дьявола. Ведь случается, что наказание остается, несмотря на прекращение вины. Все эти рассуждения, высказанные упомянутыми учеными, говорят за то, что не дозволено устранять околдования, что надобно переносить их в терпении, как и иные неизлечимые болезни, и что следует предоставить Богу по Его усмотрению вылечить от них.

Против этой точки зрения выставляются следующие возражения. Как Бог, так и природа не обладают ни в чем излишком: у них также нет недостатка ни в чем необходимом. Посему против подобных козней дьявола даны не только средства предупреждения, о которых говорилось в начале второй части, но и средства врачевания. Ведь в противном случае Бог не в достаточной степени позаботился бы о верующих и дела черта представились бы более значительными, чем дела Бога.

Далее, глосса в том месте Книги Иова (гл. 11), где говорится: «Нет на земле подобного ему» и т. д., дает следующее разъяснение: «Несмотря на это, заслуги святых сильнее дьявола». Поэтому и в нашей жизни его сила уступает заслугам святых. Августин в своем сочинении «О нравах Церкви» утверждает: «Если мы прилепимся к Богу, никакой ангел не будет могущественнее нашего духа. Ведь если добродетель – сила, то дух, прилепившийся к Богу, возвышеннее, чем весь мир». Посему таким духом возможно побороть козни дьявола.

Ответ. Здесь перед нами два воззрения, которые представляются как бы противоположными. Имеются такие богословы и канонисты, которые утверждают, что является дозволенным устранять околдование даже с помощью встречных околдований. Это воззрение разделяют: Скотт, Гостиенсис и Гоффред и вообще большинство канонистов. Противоположного воззрения придерживаются такие богословы, как Фома, Бонавентура, Альберт Великий, Петр Палуданус и многие другие, которые выступают противниками встречных колдований и которые считают, что лучше человеку умереть, чем заниматься подобными вещами. Рассмотрим оба воззрения.

Скотт в своей книге «Комментарии на “Сентенции” Петра Ломбардского» считает заблуждением не прибегать к встречным колдованиям и считает заслугой бороться с их помощью для разрушения козней дьявола. Нам известны различные виды встречных колдований. Так, знахарки вешают над огнем ведро с молоком от околдованной и поэтому дающей мало молока коровы и, наговаривая, бьют по этому ведру палкой. Эти удары передаются дьяволу, который вымещает их на ведьме, что досаждает им обоим. Из чувства мести дьявол может запутать в свои тенета женщину, занимающуюся подобными встречными колдованиями.

В своей «Summa copiosa de frigidis et maleficiatis», а именно в главе о половом бессилии, Гостиенсис советует прибегать к врачебной помощи, хотя бы те или иные предписанные средства и казались отдающими суеверием. Церковь же может относиться терпимо к тому, что зло изгоняется злом. Убертин в своих «Комментариях к “Сентенциям”» утверждает: «Околдования могут быть разрушены или молитвами, или искусством тех, которые эти околдования наслали». Гоффред в своей «Сумме», в главе под тем же названием, говорит: «Околдование не всегда может быть устранено тем, кто его наслал. Случается, что околдовавший умер или не понимает, как уничтожить порчу, или же чародейское средство им утеряно. Когда же колдун знает, как помочь, то можно прибегать к его “врачеванию”».

Те ученые, которые утверждают, что никакое околдование не является постоянным, убеждены в возможности устранения порчи или экзорцизмами, или встречным колдованием, или действительным раскаянием, так как черт имеет власть лишь над грешниками.

Противоположное мнение высказывается святым Фомой в его «Комментариях». Он полагает, что если околдование может быть устранено только встречным колдованием, то его надобно считать постоянным, хотя бы и было известно, что уничтожить порчу эту возможно недозволенными средствами, применение которых недопустимо.

Это мнение разделяется Бонавентурой, Петром Ломбардским, Альбертом Великим и большинством богословов, которые признают разрешенными средствами устранения околдований только экзорцизмы или полное покаяние, причем они опираются на авторитет канонического права, и именно на главу «Si per sortiarias».

Оба высказанных мнения сходятся в том, что околдование может быть устранено или встречным колдованием колдуна через другое чародеяние, или такими людьми, которые, не будучи колдунами в полном смысле этого слова, но пользуясь колдовским наговором, колдовским ритуалом, снимают порчу, наведя ее, случается, на других, или такими людьми, которые при снятии порчи ни на кого ее не наводят, но молчаливо или громогласно призывают дьявола. Все эти три возможных случая считаются указанными богословами недозволенными. Они полагают, что лучше идти на смерть, чем совершать подобную скверну. Канонисты же считают два последних случая недопустимыми, если церковные экзорцизмы, молитвенное призывание заступничества святых и полное покаяние не оказали желаемого действия.

Для лучшего понимания сущности вопроса приведем несколько фактов. Во времена папы Николая из немецких стран в Рим прибыл по делам своей епархии один епископ. Его имени мы не назовем, хотя он уже и умер. Он влюбился там в одну молодую женщину и намеревался отправить ее в свою епархию в сопровождении двух слуг вместе со своими вещами и драгоценностями. Эта женщина решила навести на епископа смертельную порчу, чтобы присвоить себе драгоценности. Вскоре он опасно заболел, и врачи потеряли надежду на его выздоровление. Тогда пришла к нему одна старуха, открыла ему колдовскую причину его болезни и предложила ему свои услуги для встречного околдования. Не видя другой возможности вернуть себе здоровье, епископ обратился к папе с просьбой разрешить ему прибегнуть к помощи старухи, указав на то, что подобное чародеяние, снимая с него порчу, наведет ее на ведьму, околдовавшую его. Папа согласился. И вот следующей ночью епископ внезапно выздоровел, молодая же женщина, околдовавшая его, и старуха, ответившая встречным чародеянием, столь же внезапно были поражены той же самой болезнью, которой до того страдал епископ. Можно предположить, что в этих двух околдованиях участвовал не один, а два демона, из которых один служил молодой ведьме, а другой – старухе. Молодая ведьма умерла вскоре в ужасных страданиях, а епископ вернулся в свою епархию.

К этому надо прибавить, что привилегия одного не является законом для всех и что разрешение папы в вышеприведенном случае не служит доказательством того, что все могут пользоваться встречными околдованиями.

Подобный случай приводится Нидером в его «Муравейнике». Однажды пришел к ведьме человек, искавший вредителя своего имущества, и просил указать ему преступника. Ведьма вылила расплавленный свинец на воду, отчего на ее поверхности с помощью демона образовалось подобие очертаний человеческой фигуры, и предложила просителю указать те части тела, которые у вредителя должны быть поражены, чтобы по этим признакам пострадавший мог узнать и затем уличить его. Следуя указаниям пострадавшего, ведьма нанесла по определенным частям свинцовой фигуры в воде несколько ударов ножом. Но вместо вредителя эти удары запечатлелись на теле самой ведьмы, совершавшей встречное колдование. Я утверждаю, что все подобные встречные колдования никак не допустимы.

Теперь поговорим о втором роде указанных случаев, о знахарках, которые хвалятся тем, что совершают удивительные врачевания. Они открывают просителям причины их несчастий, указывая при этом на тех лиц, с которыми у них были столкновения. Для сокрытия своих колдовских поступков они советуют потерпевшим совершать те или иные паломничества. Люди, прибегающие к помощи подобных знахарок и знахарей, часто сокращают тем самым годы своей жизни. Так, Саул, вначале изгнавший из своей страны магов, а затем начавший искать их помощи, был убит вместе с сыновьями на войне (1 Цар., 28). Поэтому и Охозия должен был умереть (2 Цар., 1).

Несмотря на это, просители толпами идут к этим ведьмам-советчицам. Так, вышеупомянутая ведьма из Риксгофена столь часто и постоянно посещалась околдованными, искавшими у нее помощи, что граф замка Телон, в пределах земли которого обреталась эта ведьма, получал от этого значительный доход, требуя от каждого просителя ведьмы уплаты одного динара. По нашим сведениям, в Констанцской епархии имеется много подобных знахарей. Нам известен знахарь Генгст, из деревни Энинген, который ежедневно осаждается такими толпами людей, страдающих от колдовской порчи, что, без сомнения, ко всем святым местам Богородицы, будь то в Ахене или в Айнзидельне, подобного стечения паломников не наблюдается.

Третий возможный случай встречного околдования совершается, как указано, без наведения порчи на ведьму, виновную в чародеянии. О таких колдунах рассказывал один купец из Шпейера приблизительно следующее. Однажды он шел недалеко от замка Адлинген, в Швабии, с двумя молодыми людьми. Им повстречалась некая женщина, считавшаяся ведьмой. Оба молодых человека посоветовали купцу осенить себя крестным знамением, чтобы защититься от возможной порчи. Тот не послушался и тотчас же почувствовал невыносимые боли в ноге. Приглашенный для врачевания местный крестьянин, сведущий в деле устранения околдований, с помощью расплавленного свинца, вылитого в сосуд с водою, подтвердил наличие околдования и совершенно вылечил болевшую ногу тем, что приходил к купцу в продолжение трех дней, возлагал на ногу руки и шептал что-то невнятное, давая окружающим понять, что он действует с помощью Бога. Но нам все же остается непонятным, каким, собственно говоря, образом он устранил околдование и узнал по свинцу признаки чар. По всей вероятности, у него был молчаливый договор с дьяволом.

Но есть еще четвертый возможный случай, который, согласно утверждению некоторых канонистов и богословов, может считаться дозволенным видом встречного колдовства. Он совершается без призывания демона и без заключения какого бы то ни было договора с дьяволом. Этот четвертый возможный случай имеет место при обстоятельствах, подобных вышеописанному, когда женщины бьют подвешенное над огнем ведро с молоком, чтобы ведьма, которая уменьшила удой молока коровы, получила от дьявола удары, наносимые подвешенному ведру. Сюда же относятся обычаи распознавания ведьм, уменьшающих удой молока, производимый следующим образом: на голову или на спину коровы прикрепляются мужские штаны или что-либо другое нечистое. Это делается особенно часто по большим праздникам. Выпуская корову на улицу, ее бьют, приговаривая, может быть, те же слова, что и при ударах молочного ведра. Корова тогда скачет прямо к дому ведьмы и, громко мыча, рогами своими бодает дверь этого дома. Черт действует подобным образом через корову, пока он не отвлечется другими чародеяниями.

Хотя подобные средства и не являются запрещенными согласно мнению некоторых ученых, однако их нельзя назвать и похвальными. Ведь апостол говорит, что все нами совершаемое должно происходить во имя Господа нашего Иисуса Христа, а люди, производящие эти встречные колдования, показывают отсутствие подобающего страха Божия, несмотря на то что они и не призывают дьявола. Таких людей надо увещевать к покаянию и советовать прибегать к святой воде и к экзорцизмам, как это нами указывалось раньше.

Неправильно поступают и те, которые тащат домой внутренности трупов своего издохшего скота, вносят их в кухню, протаскивая их над порогом двери в кухню, кладут внутренности на сковороду и поджаривают на огне, полагая, что от этого мучаются ведьмы, наславшие смертельную порчу на скот.

Из вышеприведенного ясно, что два первых способа встречного околдования никоим образом не могут быть разрешаемы. Третий же способ, хотя и допустим по законам, является до известной степени сомнительным по своей католичности, и судья должен внимательно присматриваться к нему. А законы как бы благоприятствуют этим поступкам. Ведь в главе «De maleficiis, Teorum» говорится: «Те же, которые подобное совершают, чтобы труды человека не пострадали от урагана или от града, заслуживают не наказания, а вознаграждения». Антоний в своей «Сумме», где приводятся канонические и гражданские законы, придерживается того же мнения. Если судья, исследовав подобное встречное колдование, найдет, что оно не является соблазном для верующих, он может допустить его совершение.

Церковные средства против инкубов и суккубов

Здесь мы будем говорить о церковных средствах борьбы против околдований, производимых ведьмами. Надо прежде всего сказать, что здесь следует различать три рода людей: 1) люди, отдающиеся добровольно инкубам, как это совершается ведьмами; мужчины вследствие большой силы рассудка не столь подвержены соблазнам со стороны суккубов и скорее отталкиваются от этой скверны; 2) люди, приневоливаемые ведьмами к соитию с инкубами и суккубами; 3) девственницы, которые совершенно против своей воли приводятся в беспокойство инкубами. Приведем примеры.

В городе Кобленце проживает человек, околдованный таким образом, что он в присутствии своей жены, но не с нею совершает весь любовный акт, как это полагается между мужчиной и женщиной. Это он совершает несколько раз подряд. Несмотря на настоятельные слезные просьбы своей жены, он не может перестать совершать такие поступки и, случается, после нескольких следующих один за другим актов вскрикивает: «Начнем сначала!» Однако телесное зрение не позволяет различить никакого лица, служащего ему суккубом. Бывает, что после ежедневных подобных соблазнов этот человек падает в полном бессилии на пол. Когда же, после приведения его в чувство, ему задается вопрос, как это все произошло и предстал ли ему суккуб под видом женщины, он обыкновенно отвечает, что он ничего не видит, но настолько лишен сознания, что не в силах воздержаться. В наведении этой порчи была заподозрена одна женщина, которая однажды угрожала ему наказанием за его отказ исполнить ее желание. Не нашлось подходящих законов и судей осудить ее. Дурной молвы и сильного подозрения было для этого недостаточно. Говорили, что без собственного признания или без явки трех законных свидетелей никто не может быть осужден. Как будто признаки преступления и очевидность, основанная на тяжелом или тягчайшем подозрении, не достаточны для наказания.

Относительно второго рода людей, а именно приневоливаемых ведьмами к соитию с демонами, приведем следующий случай, рассказанный Фомой из Брабанта в его сочинении «О пчелах». Одна известная ему лично скромная набожная девушка на исповеди стала утверждать, что никогда не соглашалась на половое соитие. Это заставило подозревать, что она с ним все же знакома. Под угрозой Божьего наказания за сокрытие греха она со слезами призналась своему исповеднику, что она испорчена скорее в помыслах, чем телесно, действиями инкуба. Искушения инкуба длились у нее несколько лет и не могли быть рассеяны ни крестным знамением, ни святой водой, ни даже таинством тела Христова, пока наконец молитвой и постом чары не были уничтожены.

Нидер в своем «Муравейнике» сообщает, что девушки и мужчины могут быть освобождены от соблазнов инкубов и суккубов пятью способами: 1) таинством исповеди; 2) святыми упражнениями в виде положения крестного знамения и повторением молитвы «Богородице Дево, радуйся»; 3) экзорцизмами; 4) изменением местожительства; 5) осторожным отлучением, произнесенным святыми людьми.

Цезарий Гейстербахский («Диалоги») приводит рассказ о любовнице одного повесившегося священника, которая после своего вступления в монастырь постоянно соблазнялась одним инкубом к скверне. Крестным знамением и окроплением святой водой ей удавалось отгонять его от себя, но лишь на короткое время. Когда же она произносила «Богородицу», он исчезал как стрела, но затем снова появлялся, не рискуя, однако, подходить к ней поближе.

Относительно третьего способа, а именно таинства исповеди, Цезарий Гейстербахский говорит, что вышеуказанная бывшая любовница священника лишь после полной исповеди окончательно была избавлена от преследований инкуба. Так же было с одним мужчиной из Люттиха, который освободился от искушений суккуба через полную покаянную исповедь. Тот же Цезарий приводит пример одной затворницы, спасшейся от козней инкуба произнесением «Благослови» («Benedicite»). А до того ни молитва, ни исповедь, ни иные духовные упражнения не могли остановить его влезания к ней на постель.

Цезарий же приводит пример, как изменение местопребывания спасает от инкубов, и рассказывает о несчастной дочери священника, обесчещенной таким демоном, от боли помешавшейся и перевезенной ее отцом в другую местность, после чего демон-искуситель покинул ее, но убил из мести ее заботливого отца. У Цезария говорится также о той женщине, к которой по ночам часто являлся инкуб и беспокоил ее своим соблазном и которая из-за этого предложила одной набожной подруге лечь в постель вместо нее. Эта подруга провела ночь, полную известного беспокойства, тогда как другая, раньше упорно искушаемая, проспала совершенно спокойно. Вильгельм замечает, что инкубы являются чаще всего женщинам и девушкам, обладающим красивыми волосами. Это происходит потому, что такие женщины больше заняты тщетой заботы о своих волосах.

Касательно вышеупомянутого отлучения надобно вспомнить Житие святого Бернарда, в котором рассказано следующее: в Аквитании одна женщина в продолжение шести лет была мучима инкубом, разжигавшим ее страсти. Инкуб под угрозой еще больших мучений запретил ей прибегать к помощи святого Бернарда. Она, однако, его не послушала, и этот святой, выслушав ее жалобы, дал ей свой посох, чтобы она положила последний к себе в постель. После этого демон не решался входить в комнату, но грозил отомстить ей самым ужасным образом в будущем. Тогда святой собрал народ, приказал всем взять зажженные свечи и произнес вместе со всем народом отлучение над демоном. Этим он избавил женщину от власти инкуба. Кажется удивительным, что это отлучение, предназначенное для людей, оказалось действительным и для дьявола. Однако это объясняется просто: люди, преследуемые инкубами и суккубами, находятся под юрисдикцией Церкви, и папа может, в силу своей власти обладания над ключами, освобождать души людей от наказаний чистилища и обуздывать демонов, препятствующих ему в этом.

Власть ключей дана, правда, заместителю Христа на земле, но это не препятствует тому, что она может быть дана и какому-либо святому Церкви ввиду пользы, получающейся отсюда для всей Церкви. Можно разделять то мнение, что если бы ведьмы и демоны были отлучены и если бы употреблялись еще и другие экзорцизмы, то освобождение от их козней протекало бы успешнее.

В области Эч, а также и в других местностях распространено убеждение, что если с Божьего попущения саранча уничтожает виноградники, листья, посевы и всю зелень, то эта напасть устраняется отлучением и проклятием. Если это освобождение приписывают какому-либо святому человеку, то исключительно во имя Божье.

Ежели никакое иное средство не помогает, то надобно прибегнуть к дозволенным экзорцизмам. О них мы скажем ниже. Если и экзорцизмы не помогают, то следует считать соблазн инкубов и суккубов наказанием, соответствующим греху; это наказание следует принимать в терпении и покорности и искать защиты у Бога.

Не надо забывать и того, что некоторые женщины тревожатся инкубами не в действительности. Им только кажется, что инкубы их беспокоят. С мужчинами это случается значительно реже. Ведь женщины трусливее и восприимчивее к фантастическим образам. Посему Вильгельм и говорит: «Многие фантастические явления обусловлены меланхолией, в особенности у женщин. Основание этому надобно искать в женской натуре, так как женщины значительно восприимчивее мужчин». И он добавляет: «Я видел одну женщину, которая была убеждена, что черт познает ее изнутри, и сказал, что подобное чувство невероятно».

Вильгельм не считает возможным, чтобы женщины могли забеременеть от инкуба, хотя и утверждает, что их животы увеличиваются в объеме. Когда же приближается время разрешения от родов, то они лишь уменьшаются в объеме, испуская значительное количество ветров. Ведь с помощью муравьиных яиц, принятых в каком-либо напитке, можно развить много ветров и смятения во чреве человека. То же получается от принятия травы не-тронь-меня. Дьяволу нетрудно произвести подобные и еще более изумительные явления во чреве человека. Это прибавлено потому, чтобы не особенно верили женщинам, но чтобы верили только тому человеку, вероятность показаний которого не подлежит сомнению, а также и тому, кто действительно убедился в этом на опыте в своей собственной кровати и наблюдал подобные явления у спящих с ним вместе.

Средства врачевания для тех, чья способность к соитию околдована

Хотя количество ведьм и больше количества колдунов, однако мужчины чаще околдовываются, нежели женщины. Более частое околдование способности к половому соитию происходит по следующим основаниям: прежде всего Бог попускает здесь большие чародеяния. Ведь через посредство соития, как известно, распространился первый грех. Затем это происходит и из-за змей, повинующихся заклинаниям скорее, нежели все другие животные. Ведь змея была первым орудием черта. К тому же половое соитие легче всего околдовать как у мужчины, так и у женщины. Как говорит Петр Палуданус в своих «Комментариях к “Сентенциям” Петра Ломбардского», имеется пять видов околдования способности к половому соитию.

1. Демон может помешать сближению тел мужчины и женщины. Это происходит оттого, что демон, будучи духом, имеет, с Божьего попущения, власть над телесными созданиями и может оказывать влияние на их перемещение в пространстве, благоприятствуя или мешая их сближению. Демон может это произвести непосредственно или посредственно. Непосредственно – когда он отдаляет или сближает тела по своему усмотрению. Посредственно – когда он полагает между ними какое-либо препятствие. Так, один языческий юноша, женившись на идоле, а затем взяв себе в супруги девушку, никак не мог ее познать, ибо демон, взяв на себя образ человеческого тела, каждый раз ложился между ними. 2. Демон может воспламенить сердце мужчины к одной женщине и отвратить его от другой. Произвести это может он тайно, употребляя зелья, которые хорошо знает. 3. Демон может возбудить ненависть между супругами, так как ему доступно влиять на силу воображения. 4. Демон может вызвать половое бессилие мужчины так же, как парализовать движение каждого органа тела. 5. Демон может помешать истечению, или выделению, или образованию семени.

Ежели кто-нибудь скажет: «Я не знаю, к какому виду околдования принадлежит наведенная на меня порча. Я знаю только, что по отношению к моей жене я страдаю половым бессилием», то на это надо ответить: «Если такой мужчина не страдает половым бессилием в сношениях с другими женщинами, то его околдование относится ко второму виду. Если же такой супруг при этом ненавидит свою жену, то его околдование относится ко второму и третьему виду. Когда ненависти к ней у него нет и он хотел бы познать ее, но не обладает необходимой силой полового органа, то такой случай подходит под четвертый вид околдования. В случае достаточной силы органа, но при отсутствии выделения семени следует отнести околдование к пятому виду».

Здесь мы говорим, конечно, об околдовании полового соития между супругами. Когда такое околдование случается, это указывает на то, что или оба супруга, или один из них стоит вне христианской любви. Ведь ангел сказал Товии: «Над теми, которые предаются похоти, демон приобретает власть». Так, он умертвил семь мужей девицы Сарры. Блаженный Антоний считает невозможным, чтобы дьявол мог завладеть духом или телом такого человека, который перед тем не был бы лишен нечистым всех святых мыслей и духовных сил. Эти слова могут быть приурочены и к околдованию тела. Дадим общее заключение. Как было уже указано, Бог попускает из-за отвратительности полового акта и из-за того, что через него размножился первый грех, чтобы этот акт чаще, чем все остальные поступки, подвергался околдованию. Если супруги, вследствие греха одной из сторон, лишаются Божьей помощи, то они, с Божьего попущения, больше всего подвергаются околдованию в области плотского соития.

Если спрашивают, какого рода эти грехи, то надо ответить, что эти грехи невоздержания. И так как невоздержание между родственниками различно, согласно словам Иеронима, утверждающего, что «прелюбодей в отношении к своей жене одновременно особенно горячий любовник», то подобные любовники и бывают чаще всего околдованы в своих половых органах.

Церковные врачевания двояки. Одни из них находятся в области суда, другие же – в области совести. Первые из них устанавливаются судебным разбирательством при рассмотрении вопроса о причинах полового бессилия и о продолжительности его. Если оно временно, то оно считается не мешающим браку. Временным бессилие считается тогда, когда брачующиеся стороны в продолжение трех лет смогли добиться полового соития, будь то вследствие участия в таинствах Церкви, будь то вследствие пользования иными средствами. Если же ничто не помогло, то половое бессилие считается постоянным. Если бессилие предшествует заключению и совершению брака, то оно ведет к тому, что заключаемый брак считается недействительным, а уже заключенный брак признается нарушенным. Случается и так, что половое бессилие обнаруживается после заключения, но до совершения брака. Это является следствием чародеяний покинутых любовниц, не желающих допустить, чтобы человек, отвергший их, познал соперницу. Если супруги добровольно решают жить в воздержании, то тогда подобное половое бессилие не разрушает заключенного брака. Некоторые могут задать вопрос, почему половое бессилие мужчины может выявляться только по отношению к одной определенной женщине, а по отношению к другим может и не выявляться. По словам Бонавентуры, это происходит потому, что ведьма указала черту одну определенную женщину, долженствующую вызывать у определенного мужчины половое бессилие, или потому, что Бог не попускает полностью лишить человека способности к соитию. Неисповедимы пути Господни!

Церковное средство врачевания, идущее через область совести, указано в каноне XXXIII, du. 8 «Si per sortiarias» в следующих выражениях: «Если через посредство жребиев и колдования и с Божьего попущения, а также при участии дьявола половое соитие не может совершиться, то те, с кем это произошло, должны быть увещеваемы. Они должны исповедать в полном раскаянии и в слезах все свои грехи, давая щедрую милостыню, и в посте и молитве умилостивить Господа». Отсюда видно, что подобные околдования происходят из-за греха, и именно из-за греха тех, которые пребывают вне христианской любви. Отсюда следует также, что экзорцизмами и другими подобными средствами церковного врачевания служители алтаря стараются излечить околдованных с Божьей помощью. Так, молитвы Авраама излечили Авимелеха и дом его.

Всего имеется пять разрешенных средств врачевания подобного околдования: 1) паломничество к святым местам; 2) полная исповедь своих прегрешений; 3) молитвенные упражнения в виде многократного осенения себя крестным знамением и набожных размышлений; 4) экзорцизмы Церкви; 5) праведные обеты.

Средства врачевания для обуреваемых чрезвычайной любовью или чрезвычайной ненавистью из-за околдования

Как околдование полового соития, так и околдование чувства любви и ненависти лежат в околдовании воли.

Любовное исступление или чрезвычайная любовь одного пола к другому может происходить по трем причинам: 1) из простой зрительной неосторожности; 2) из-за искушения одним лишь дьяволом; 3) из-за околдования некромантами и ведьмами с помощью нечистого.

1. О первой причине говорит Послание Иакова (гл. 1): «Каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственной похотью. Похоть же, зачавши, рождает грех, а содеянный грех рождает смерть». Так влюбился Сихем в Дину, вышедшую посмотреть на дочерей той земли. Он взял ее, и спал с ней, и сделал ей насилие, и прилепилась душа его к Дине (Быт., гл. 34).

2. Примером искушения одним лишь дьяволом может служить любовь Амнона к своей красавице-сестре Фамари. Он любил ее так, что из-за этого даже заболел (2 Цар., 13). Если бы он не был соблазнен дьяволом, то он никогда бы не решился на подобную скверну. О таких соблазнах говорит и апостол (2 Кор., 12): «Дано мне жало в плоть, ангел Сатаны, удручать меня».

3. В первой части настоящей книги был разобран вопрос о возбуждении в людях любовного исступления дьяволом через посредство ведьм. Там же были приведены соответствующие доказательства.

Если кто-либо спросит: «Петр бешено влюблен в ту или иную женщину. Как определить, какая из трех вышеуказанных причин повлекла за собой околдование Петра?» – то на это надо ответить: «Если ни увещания, ни удары, ни другие меры не способны отвратить человека от предмета его вожделений, если он отвращается от своей привлекательной жены и прилепляется к безобразной женщине, если он, несмотря на поздний час и на непогоду, бросает все и несется к посторонней женщине, то здесь мы можем во всяком случае видеть дело рук дьявола».

Средства врачевания, указанные в предыдущей главе, подойдут и к врачеванию любовного исступления. В особенности подойдут сюда экзорцизмы священными словами, которые околдованный может сам произнести над собой. Пусть он ежедневно призывает святого ангела, приставленного к нему Богом, пусть посещает святые места и в особенности места поклонения благодатной Девы. Он, без сомнения, получит исцеление.

Достойны порицания те бородатые мужчины, которые откидывают от себя оружие добродетелей в то время, как слабые девушки с помощью этого оружия разрушают подобные колдования. Так, недалеко от города Линдау в Констанцской епархии жила одна девушка красивой наружности и приятного обращения. В нее влюбился один человек духовного сана и хотел, чтобы она ответила взаимностью на его чувства. Предупрежденная наитием с Неба, она отвергла его любовь. Он стал ей грозить околдованием. Она присоединилась тогда к паломникам и совершила хождение по святым местам, где принесла полную исповедь, чтобы злой дух не мог ей повредить. И когда она обратилась к матери любви со своей просьбой, тотчас прекратились все козни врага.

Мужественно вел себя также тот весьма богатый юноша из Инсбрука, когда он был осыпаем ударами ведьм. Поэтому и он с помощью указанных врачеваний остался победителем.

Что действительно при врачевании любовного исступления, то действительно и при врачевании чрезвычайной ненависти, так как для противоположностей имеет значение то же самое правило.

Средства врачевания для тех, у которых вследствие обмана чувств устранены детородные органы, а равно и для тех случаев, когда людям придаются личины зверей

Из предыдущего видно, какие средства врачевания надо использовать тем, у которых вследствие обмана чувств устранены детородные органы. Прежде всего они должны принести полное покаяние во всех своих грехах. Как было уже раньше указано, никогда ведьмами в действительности не отрываются эти органы. Они лишь скрываются обманом чувств от лицезрения и осязания. Люди, находящиеся под благодатью, не столь легко подвергаются этим обманам как на самих себе, так и на других. При описании этой болезни в настоящей главе мы укажем также и средство врачевания.

Относительно тех, которые мнят себя принявшими звериные облики, надо сказать, что этот вид околдования менее распространен в западных государствах, чем в восточных. От рыцарей ордена иоаннитов из Иерусалима мы узнали многое об этих околдованиях и, между прочим, следующее. В городе Саламисе, находящемся в Кипрском королевстве, одна женщина продала некоторое количество яиц иностранному юноше, который закупал себе провизию для дальнейшего путешествия на корабле. На берегу около корабля он съел несколько штук этих яиц. Некоторое время спустя он почувствовал, что потерял дар речи. Когда он захотел взойти на корабль, то матросы палками прогнали его и кричали при этом: «Смотрите, что случилось с ослом? Будь ты проклят, скотина! Не хочешь ли ты путешествовать на корабле?» Тогда юноше стало ясно, что его околдовала продавщица яиц. Он поплелся к ней в надежде на то, что она снимет с него околдование. Вместо этого он был принужден ею к тяжелой работе, которую он не исполнял руками, за исключением приноски дров и зерна на потребности обитателей дома. Все же остальное он носил на спине, как вьючное животное. Все окружающие принимали его за осла, но ведьмы, являвшиеся в дом, признавали в нем человека и разговаривали с ним как с таковым. Он все понимал, но отвечать им не мог. По его собственному признанию, такую жизнь вел он в течение трех лет.

Августин («О граде Божьем») рассказывает о скотницах, превративших гостей во вьючных животных, а также об отце Престанции, принявшем облик лошади и носившем мешки вместе с настоящими лошадьми. Мы видим аналогию между этими превращениями и тем, которое нами приведено выше, и полагаем, что в нашем случае мы имеем дело с трояким обманом чувств: 1) по отношению к окружающим, видевшим в юноше осла; 2) по отношению к тяжестям, которые ему пришлось носить; ведь не он, а лишь демон мог их нести, раз они превосходили силы человека; 3) по отношению к самому юноше, который и сам считал себя вьючным животным. Это происходило, по крайней мере, в его воображении и в его суждении, хотя и не в рассудке. Ведь он понимал, что он обманут в своих восприятиях с помощью чародейской силы.

На четвертый год подобной жизни указанный юноша, в виде осла, шел вслед за ведьмой в город. По пути ему повстречался храм, где в это время происходило поднятие тела Христова. Он сел на задние копыта и сложил передние, как бы для молитвы, на паперти, стремясь получить исцеление, но боясь ударов в случае своего появления в церкви. Генуэзские купцы, видевшие это, направили в суд и осла, и ведьму, которая созналась в околдовании юноши и вернула ему его настоящий облик, после чего понесла заслуженную кару.

Средства врачевания тех, которые стали одержимыми вследствие околдования

Мы уже доказали, что демоны вследствие околдования могут субстанционально обитать в человеке. Это происходит не из-за собственных преступлений одержимых, но вследствие их больших заслуг, или вследствие легких и тяжелых чужих проступков, или вследствие чужих позорных поступков. В зависимости от этих проступков меняется и вид одержимости. Об этом повествует Нидер в своем «Муравейнике». Выше, при описании одержимости одного чешского священника, были указаны соответствующие средства врачевания. Но имеются еще три средства, а именно: 1) причащение; 2) паломничество по святым местам или предстательство праведников; 3) снятие отлучения.

Кассиан в первом из своих «Собеседований» утверждает, что употребление святого причащения в защиту от козней демонов никогда не воспрещалось. Скорее наоборот, наши предки советовали прибегать к нему по возможности ежедневно. Это служит для защиты тела и души. Принятое святое причащение обращает в бегство всякого духа, стремящегося обитать в теле человека. Таким способом был излечен от бесов авва Андроник. Таково мнение Кассиана.

Апостол говорит: «Да исследует человек самого себя и затем лишь вкусит от того хлеба» (то есть причастия). Как же можно одержимым, лишенным способности пользоваться своим разумом, давать святое причащение? Ответ дается святым Фомой. Он советует различать людей с помраченным разумом по следующим признакам: 1) люди с несильным разумом; их можно причащать; 2) люди, от рождения лишенные разума; им причащение давать не надо; 3) люди со слабыми признаками разума, у которых не исчезло благоговение к таинству; они достойны причаститься на смертном одре, если нет основания опасаться, что их вырвет или что они станут выплевывать тело Господне. Поэтому в каноне XXVI, вопр. 6, говорится: «Если больной захочет раскаяться, но при появлении священника потеряет дар слова или впадет в беспамятство, надлежит за него свидетельствовать тем, которые слышали его слова. И если думают, что он стоит пред самой смертью, то пусть он будет примерен руковозложением, а евхаристия пусть будет вложена ему в уста». В «Комментариях к “Сентенциям” Петра Ломбардского» святой Фома, однако, советует не причащать одержимых, если есть уверенность в том, что они мучимы бесом за какое-либо свое преступление. Петр Палуданус прибавляет в своих «Комментариях», что в этих случаях таких больных надобно считать за отлученных, преданных Сатане.

Относительно излечения одержимых с помощью предстательства праведников или с помощью усердной молитвы много говорят жития святых. Ведь заслуги святых мучеников, исповедников и девственниц требуют того, чтобы злые духи были побеждены молитвою и предстательством святых, пребывающих в лоне Отца. Так же и молитвы праведных людей на земле ведут к исцелению одержимых. Об этом говорит Кассиан в вышеуказанном «Собеседовании».

Что касается снятия с одержимого отлучения, то надо сказать, что оно не общепринято и может применяться лишь в том случае, когда есть уверенность в том, что одержимость произошла вследствие церковного отлучения.

Святой Фома («Комментарии») учит, что принятие в члены Церкви ведет к приумножению благодати, укрепляет в добродетели и защищает от врага, тогда как отлучение лишает благодати и защиты и предоставляет больше власти демону над человеком. В первоначальной Церкви отлученный был телесно мучим бесом. Отлучение служит не к проклятию, а к улучшению. Ведь Церковь обладает властью принять отлученного обратно в свою среду и вырвать его из когтей дьявола, когда она этого захочет. Таково мнение Фомы.

Если экзорцист примет отлученного в лоно Церкви, то это не является неуместным. Нидер дает понять, что экзорцист не должен переоценивать своих сил и остерегаться примешивать к этому возвышенному делу остроту или шутку или употреблять при этом суеверные или похожие на колдовство ритуалы.

Что касается переоценки экзорцистом своих сил, то Григорий Великий в своих «Диалогах» рассказывает следующее: одна женщина, по настоянию своего мужа, должна была согласиться на половое соитие с ним во время заутрени при освящении церкви Святого Себастьяна. Сознавая греховность участвования вслед за тем в церковной процессии, она все же к ней примкнула. Тогда в нее вошел злой дух, и она начала бесноваться на улице. Увидев это, священник, желая ей помочь, взял с престола покрывало и осенил ее им. Тотчас же демон вошел и в него, и он тоже стал бесноваться, доказав этим, что и он согрешил. Таково сообщение Григория.

Что остроты при экзорцизмах недопустимы, об этом сообщает Нидер следующее. В Кёльнской епархии священствовал один монах, бывший острым на язык и отличавшийся даром изгнания бесов. При одном таком изгнании сильно теснимый бес просил монаха указать ему, куда он может скрыться, когда он покинет тело больного. На это монах ответил: «Иди в мое отхожее место». Когда же он ночью захотел опростать свой желудок, бес столь сильно начал мучить его возле отхожего места, что он с трудом спас свою жизнь.

Надо особенно остерегаться того, чтобы ставшие одержимыми через посредство ведьм не ставились под надзор ведьм же. Повествуя дальше о вышеупомянутой женщине, начавшей бесноваться во время церковного хода, Григорий Великий сообщает следующее: «Когда ее близкие передали ее на излечение ведьмам и те повели ее к реке, окунули в воду и стали творить наговор, то миллион бесов вторгся в нее, тогда как ведь лишь один подлежал изгнанию. Посему родственники отвели ее к святому епископу Фортунату, который полностью ее излечил ежедневными молитвами и постом». Экзорцист, пользующийся при исполнении своих обязанностей травами, должен следить за тем, чтобы они были освящены. Вообще же применение при экзорцизмах музыкальных мелодий, трав и других средств не является предосудительным. В Книге Товита (гл. 6) приводится пример тому, что сердцем и печенью рыбы возможно изгонять бесов. Ведь Рафаил сказал Товии: «Если кого мучит демон, то сердцем и печенью должно курить перед таким мужчиною или женщиною, и более этот человек не будет мучиться».

Средства врачевания экзорцизмом против насланных болезней и указания, как экзорцировать одержимых

Как было сказано выше, ведьмы могут наслать всевозможные телесные болезни. Поэтому можно сделать вывод, что любое средство врачевания, будь оно на словах или совершено посредством поступков, применяемых при перечисленных болезнях, может подходить и для излечения других, нами не упомянутых болезней, например при наведении колдовскими способами эпилепсии или проказы. К средствам врачевания на словах надо относить дозволенные экзорцизмы. Здесь мы разберем следующие положения: 1) может ли лицо, не принадлежащее к должностным экзорцистам, например мирянин или светское лицо, производить дозволенные экзорцизмы? 2) что надо предпринять при неуспешности экзорцизмов? 3) какие имеются средства врачевания не словами, а поступками, а также предметами?

К первому вопросу: святой Фома в своих «Комментариях» говорит: «В цехе экзорцистов, как в других цехах, члены его берут на себя обязанность совершать то-то и то-то по должности (и именно экзорцировать). Эта должность может быть исполняема и такими людьми, которые не состоят в цехе. Ведь обедня может быть отслужена и в не нарочно для этого предназначенном здании». На основании этих слов можно сказать: если для излечения одержимого полезно участие экзорциста, имеющего власть лечить болезни, наведенные чарами, то временами могут и набожные люди без помощи нарочитых экзорцизмов или с их помощью устранять подобные заболевания. Рассказывают об одной весьма бедной и поэтому весьма набожной девушке, знакомый которой получил через колдование серьезное повреждение ноги, что выяснилось врачебным осмотром, а также тем, что никакое лекарство не помогало. Девушка как-то посетила больного, который ее просил помолиться за него. Она это исполнила, прочитав про себя молитву Господню и Символ веры и осенила себя двойным животворящим крестным знамением. Тотчас больной почувствовал себя здоровым и захотел досконально узнать, в чем заключались целительные приемы девушки, чтобы воспользоваться этим на всякий случай для будущего. На это она ответила: «Вы, с вашей слабой верой, мало придерживаетесь Божественных упражнений Церкви и часто употребляете запрещенные заговоры и средства врачевания при ваших заболеваниях. Поэтому вы редко телесно исцеляетесь. Ведь ваша душа всегда ранена. Если же вы возложите упование ваше на молитвы, то вы легко излечитесь. Для вашего излечения я воспользовалась лишь молитвой Господней и Символом веры, и вот вы выздоровели».

Спрашивается, нельзя ли с помощью дозволенных наговоров или даже заклинаний, произнесенных как экзорцизмы, достигнуть таких же благоприятных результатов. Ведь указанная девушка отвергала лишь недозволенные наговоры, заклинания и экзорцизмы. Чтобы разобраться в этом вопросе, надо выяснить происхождение этих наговоров и их постепенное изменение. Их происхождение освящено Спасителем, но со временем, при участии дьявола и с помощью злых людей, эти наговоры были извращены, а святые имена изменены. Вначале апостолы и святые мужи посещали больных и изливали на них молитвы, полные святых слов. Потом такие молитвы совершали набожные священники. Посему святые экзорцизмы были общераспространенны во всех случаях заболевания, а не только при околдовании. Но, увы, суеверные люди выдумали много недозволенных наговоров, употребляемых ими по сей день при попытках излечения людей и животных. И духовенство по лености не пользуется дозволенными словами при посещении больных. Вышеуказанной девушкой порицались именно суеверные люди, пользующиеся недозволенными наговорами и обладающие слабой верой.

В чем же заключается различие между дозволенными и недозволенными экзорцизмами? Как надо ими пользоваться? Надо ли заклинать дьявола при экзорцизмах над больным? Относительно различия между дозволенными и недозволенными экзорцизмами надо сказать, что в христианской Церкви дозволенными экзорцизмами считаются такие, которые не пропитаны суеверием. Суеверным же называется то, что почитается больше, чем предписано религией. Суеверие – это религия, выражающаяся в скверной и недостаточной обрядности и в соответствующих этому приемах. Ежели какой-либо поступок совершается в силу христианской религии, например ежели кто-нибудь приходит на помощь больному с какой-либо молитвой или благословением, выраженным в святых словах, то такой экзорцист должен выполнить семь условий. При их выполнении экзорцизм должен считаться дозволенным, если бы даже он и происходил в виде заклинания с произнесением его во имя Бога или во имя страданий Христа. Те, которые пользуются этими экзорцизмами, считаются действующими на дозволенном основании.

Первое из указанных условий состоит, по словам святого Фомы, в том, чтобы в экзорцизмах не употреблялось громогласное или молчаливое призывание дьявола. Второе условие – это отсутствие в экзорцизмах неизвестных имен, так как, согласно Иоанну Златоусту, нужно опасаться, что под ними скрываются какие-либо суеверия. Третье условие – чтобы в произнесенных словах отсутствовало всякое искажение, так как в этом случае нельзя рассчитывать на Божью помощь. Ведь Бог не свидетель ложного. Четвертое условие – чтобы при произнесении экзорцизмов не применялись никакие знамения, за исключением знамения креста. Поэтому подлежат порицанию и значки, которые носят солдаты. Пятое условие – чтобы не верили в чудодейственность того или иного вида надписей и вообще в подобные внешние признаки. Это не соответствует благоговению перед Господом. Шестое условие – чтобы при произнесении Божественных слов или при чтении Священного Писания обращалось внимание исключительно на святые слова, на их смысл, на благоговение перед Господом или на Божественную силу, от которой ожидается помощь. Седьмое условие – чтобы ожидаемый успех экзорцизма всецело предавался на волю Господню. Ведь Бог знает, что полезнее больному, здоровье или испытание. Так думает святой Фома.

Как надо употреблять или носить написанные экзорцизмы? Надевать ли их на шею или вшивать в одежду? И то и другое представляет собою нечто недозволенное. Августин («О христианской доктрине») говорит: «К суеверию относятся тысячи магических искусств и лекарств, которые и врачами осуждаются, будь то чародеяния, значки или талисманы». Того же мнения и Иоанн Златоуст. «Многие носят, – говорит он, – часть написанного Евангелия на шее. Однако разве Евангелие ежедневно не читается и не слушается всеми в церкви? Если прочитанные Евангелия не приносят пользы, как могут они спасти того, кто их носит на шее? Где же обретается сила Евангелия – в очертаниях букв или в понимании его значения?» Однако святой Фома полагает, что раз позволено произносить над больным те или иные экзорцизмы, то можно и написанное содержание их носить при себе. Осуждать можно только то, что кто-либо приписывает написанным словам большее значение, чем их смыслу.

Надо ли вначале заклинать дьявола и потом экзорцировать болезнь или вначале изгонять болезнь, а потом дьявола? Или возможно произвести одно без другого? На это надо ответить: не болезнь экзорцируется, а лишь сам заболевший человек. Вначале следует произнести экзорцизм над больным и лишь затем приказать дьяволу покинуть одержимого. Как соль с водой может быть экзорцирована, так и другие потребляемые больным кушанья и питье могут быть подвержены такому же благословению, что послужит на пользу больному.

Как совершается экзорцизм? Прежде всего околдованный должен исповедаться. После этого надо произвести подробный осмотр дома, где больной помещается, не пропуская ни одного уголка. Следует также поискать, не спрятаны ли в кроватях, в мягкой мебели или под порогом какие-либо орудия околдования. Найденные орудия тотчас бросают в огонь. Лучше всего, если больной вообще перейдет в другое помещение. Если ничего подозрительного не было найдено, то больной должен пойти рано утром в церковь. Также и священник-экзорцист, если он исповедался и не осквернился во сне, будет иметь больший успех. Больной держит в руках свечу, сидя или стоя, а присутствующие в церкви за него громко молятся. После литии священник окропляет больного святой водой, кладет ему вокруг шеи епитрахиль. Следует лития о больных, а затем священник произносит экзорцизмы, как, например, следующий: «Я экзорцирую тебя (Петра или Варвару), больного, но возрожденного чрез святой источник крещения, именем Бога живого + именем Бога правого + именем Бога святого + именем Бога, искупившего тебя своей драгоценной кровью, чтобы ты стал экзорцированным человеком. Да удалится от тебя всякое зло дьявольского обмана и всякий нечистый дух, заклинаемый тем, который придет судить живых и мертвых. Аминь. Помолимся. Бог милосердия, допускающий по милости щедрот своих претерпеть порчу тем, кого ты любишь, кого ты в любви принимаешь, для исправления наказуешь; Тебя призываем мы, чтобы Ты своему слуге, страдающему слабостью членов тела, оказал свою милость и чтобы Ты то, что ради земной слабости гибнет, что осквернено дьявольским наваждением, воссоединил в единство тела Церкви. Смилуйся, Господи, над нашими воздыханиями; смилуйся над слезами этого больного, полного веры в Твое милосердие. Допусти его к таинству примирения с Тобой чрез Христа, нашего Господа. Аминь. Проклятый дьявол, признай свой приговор, воздай честь Богу правому и живому, воздай честь Господу Иисусу Христу и отойди от этого раба Божьего со своими кознями, от слуги Бога, искупленного Господом нашим Иисусом Христом, Его драгоценной кровью». Этот экзорцизм повторяют два-три раза. Под конец больного причащают. Бо́льшую силу изгнания бесов имеет чтение страстей Господних. Напиши также слова из Евангелия Иоанна: «В начале было Слово», надень на шею больного и ожидай от Бога благодати выздоровления.

Второй главный вопрос, поставленный в начале главы, касается того, что делать, если благодать выздоровления с помощью экзорцизмов не достигнута. Прежде всего надо сказать, что это происходит по шести основаниям: или из-за превратных верований присутствующих; или из-за того, что порча возникла из-за греха больного; или из-за того, что им в свое время были использованы неподходящие средства врачевания; или вследствие неправильности веры экзорциста; или вследствие большой боязни беса перед другим экзорцистом; или вследствие того, что больной страдает для своего последующего духовного просветления или совершенствования.

Относительно первых четырех оснований нас поучают Евангелия: от Матфея (гл. 17) и от Марка (гл. 9), повествуя о том, как ученики Христа не могли излечить беснующегося по своему неверию, а также и по неверию отца заболевшего юноши. Поэтому отец и сказал Иисусу: «Я верую, Господи. Помоги моему неверию». А к толпе Христос обратился со словами: «О, род неверный и развращенный! Доколе буду с вами?» А Иероним, толкуя это место, утверждает, что юноша заболел из-за своего греха. Иоанн же Златоуст, разбирая это место Евангелия, утверждает: «Опоры веры, а именно: Петр, Иаков и Иоанн, не присутствовали». Молитвы и пост не были применяемы. А без подобных средств, по свидетельству Христа, этот вид демонов не мог быть изгнан. Поэтому Ориген и говорит: «Если будет нужно при излечении больного остаться при нем, то не надо ни удивляться, ни расспрашивать, ни говорить, ибо нечистый дух все слышит. Но мы изгоним злого духа постом и молитвою».

Что неправильность верования влечет за собой недействительность врачевания, об этом сказал сам Христос, отвечая ученикам своим на вопрос, почему они не смогли излечить указанного юношу. «По неверию вашему, – утверждал Он, – ибо истинно говорю вам: если вы будете иметь веру в горчичное зерно и скажете горе сей: “Перейди отсюда туда”» и т. д., Иларий замечает: «Апостолы верили, но не были еще совершенны в вере. Ведь когда Господь пребывал на горе с тремя из них и они сидели среди толпы, некоторая безучастность их ослабила их веру».

Касательно недействительности некоторых экзорцизмов, вследствие большего уважения дьявола перед иным экзорцистом, чем тем, который изгнание проводит, надо сказать, что об этом основании мы находим кое-что в житиях святых. Так случалось, что бесноватые не могли быть изгнаны святым Антонием, а лишь его учеником Павлом.

Что касается последнего, шестого основания, то из вышесказанного ясно, что если кто и избавляется от вины, то этим он еще не избавляется от наказания. Случается, что наказание остается для искупления содеянного проступка.

А теперь скажем о другом средстве, о котором говорят, что многие благодаря ему избавились от околдования. Это средство заключается в повторном, хотя и условном, крещении больного. О нем мы не решаемся высказать какое-либо совершенно определенное суждение. Во всяком случае, ясно, что если человек недостаточно был экзорцирован перед своим первым крещением, то дьявол с Божьего попущения получает над таким человеком бо́льшую власть. Не подлежит сомнению, что подобные ошибки при крещении всегда возможны. Этим я не хочу сказать, что таинства могут быть недействительны, если они совершаются недостойными священниками. Ведь даже совсем плохой священник может совершать действительное крещение, если только он исполняет обряды, произносит соответствующие слова и стремится, как посвященный, дать таинству действительное завершение. Рассказывают о таких больных, которые ночью во сне блуждают по крышам высоких зданий, не падая и не разбиваясь. Врачующие считают этих больных находящимися под влиянием злых духов. Когда эти больные получают повторное крещение, замечается улучшение их состояния. Удивительно то обстоятельство, что, когда этих больных во время их блуждания по высоким зданиям окликают по имени, они падают с высоты вниз, как будто их имя, данное им при крещении, дано им ненадлежащим образом.

Разберемся теперь в третьем, главном вопросе – в вопросе о средствах врачевания с помощью предметов и соблюдения известных действий. Такое врачевание может быть двояким: разрешенным или не полностью разрешенным и подозрительным. О разрешенном подобном врачевании говорилось в предыдущей, пятой главе. Здесь же мы коснемся его не полностью разрешенной, несколько подозрительной формы. Мы, инквизиторы, следуя мнению ученых Церкви, считаем, что если дозволенные экзорцизмы не помогли, то надо больного увещевать к терпению и не искать других средств. Августин в своей проповеди против прорицателей и ясновидящих («Sermo de auguriis») говорит: «Братья! Вы знаете, что я часто просил вас не следовать обычаям язычников и колдунов. Но многие не слушаются. Так как я на Судном дне должен буду дать ответ за себя и за вас и с вами вместе должен буду претерпевать вечное наказание, поэтому я не прекращаю вас увещевать и заклинать отказаться от посещения ясновидящих или прорицателей и не советоваться с ними о разных делах или о врачевании болезней. Ведь тот, кто совершает подобное зло, тотчас же теряет таинство крещения и тотчас же превращается в богохульника или язычника. Ежели он не раскается, то погибнет во веки вечные». Далее он прибавляет: «Да никто не блюдет за приметами при выходе и при возвращении домой. Когда же надобно вам что-нибудь сделать или куда-либо выйти, то осеняйте себя крестным знамением во имя Христа и, произнося с верою Символ веры или молитву Господню, действуйте спокойно с Божьей помощью».

Если естественные предметы употребляются для достижения каких-либо свойственных им действий, то это не является запрещенным. Если же при пользовании ими исполняют какой-либо ритуал, не имеющий, ясное дело, никакого естественного действия, то это надо считать запрещенным. А Августин («О граде Божьем») говорит: «Демоны привлекаются предметами и существами, созданными не силой нечистого, но Богом. Демоны привлекаются не кушаньями, приятными на вкус, как это происходит с животными, а различными знамениями, камнями, животными, словами, обрядами».

Средства против градобития и при лечении околдованных домашних животных

Говоря о средствах против градобития и при лечении околдованных домашних животных, мы скажем прежде всего о недозволенных средствах, которыми пользуются некоторые люди и которые сопровождаются суеверными наговорами и обрядами. Например, одни лечат от червей на пальцах, произнося недозволенные наговоры, а другие не кропят скота святой водой, а вливают ее ему в рот. Желающие поддержать такие способы врачевания говорят: «Бог одарил слово силою, так же как и травы, и камни особыми свойствами». Но священные слова или сакраменталии, а также благословение и дозволенные наговоры обладают известными свойствами потому, что так предписано Богом и что на это имеется договор с Создателем. И вот слова таинств производят то действие, которое они обозначают.

Относительно других слов и наговоров надо сказать, что они не обладают скрытыми силами; но призывание имени Бога и заклинания, которые являются известным свидетельством тому, что люди уповают на Бога, могут быть полезными.

В Швабии имеется следующий обычай: 1 мая, до восхода солнца, крестьянки отправляются в лес, срывают ветви деревьев и другие растения, плетут венки и вешают их над входом в стойла скота. Они утверждают, что этим они охраняют скот на весь год от порчи ведьм. По мнению тех, которые говорят, что суетность изгоняется суетностью же, выходит так, что указанный обычай надо считать допустимым. На том же основании говорят о допустимости лечения болезней при помощи наговора, при котором употребляют общепонятные слова. На это мы ответим так. Если 1 мая кто-либо пойдет собирать зелень, не обращая внимания на то, восходит или заходит солнце, и повесит ее над входом в стойло, произнося молитву Господню или Символ веры и надеясь на волю Божью, для защиты скота, то такой человек не заслуживает порицания. То же надо сказать об обычае ставить в виноградниках или на полях изображения креста и освященные в день Вербного воскресенья ветви и утверждать, что благодаря этому плоды не пострадают от градобития. То же надо сказать о поступках тех женщин, которые для сохранения коровьего молока от околдования все молоко, надоенное в субботу вечером, раздают бедным и полагают, что благодаря этому увеличится удой.

Нидер в своей «Книге наставлений» говорит, что не считается недозволенным благословлять как скот, так и людей написанными священными изречениями. Дозволенными считает он и наговоры, если только они отвечают семи условиям успешности экзорцизма. Он рассказывает далее о слышанном от набожных людей утверждении того, что при положении крестного знамении и при произнесении молитвы Господней и «Богородицы» околдованная корова по прошествии трех дней снова начинает давать молоко. А в своем «Муравейнике» Нидер сообщает о признаниях ведьм, будто их околдования находят помеху в исполнении людьми обрядов Церкви, например окроплении святой водой, взятии освященной соли, возжигании свечей в Вербное воскресенье и т. п.

Против градобития и грозы употребляется, кроме положения крестного знамения, также и следующее средство: призывая Святую Троицу, бросают три градины в огонь. Прибавляют сюда молитву Господню вместе с «Богородицей». Это повторяют два-три раза, а затем обращают Евангелие от Иоанна на все четыре стороны света и совершают им при этом крестное знамение для защиты от грозы. Экзорцист трижды произносит: «Слово плоть бысть» и «По слову Евангелия, эта гроза должна отступить». Тотчас же гроза прекращается. Это происходит в том случае, если гроза была вызвана чарами. Этот способ надо счесть за правильный и неподозрительный. Если же три градины бросаются в огонь без призывания Святой Троицы, то это средство будет суеверным. Если спросят, можно ли остановить грозу, не бросая градин в огонь, то надо ответить: конечно. Главное значение имеют священные слова. Бросая же градины в огонь, человек стремится досадить черту и в то же время пробует разрушить его козни призыванием Святой Троицы. Успех же своего экзорцизма он отдает на волю Божью.

Многие ведьмы признаются – одни добровольно, другие на пытке, – что пять сил мешают им в их околдованиях: 1) люди, с глубокой верой исполняющие заповедь Бога; 2) люди, кладущие крестное знамение и произносящие молитвы; 3) люди, исполняющие обряды и церемонии Церкви; 4) люди, прилежно исполняющие свои судебные обязанности; 5) люди, повторяющие на словах историю крестных страданий Христа и размышляющие над этим. Поэтому Нидер в указанном месте говорит: «На этом основании во всем приходе звонят в колокола, чтобы демоны скрывались от звона, как от Богу посвященных труб, и чтобы народ собирался и молил Бога о предотвращении грозы. На этом основании совершается и церковный ход с Дарами. Так поступают по старому обычаю во Франции и в Германии».

Некоторые сокровенные средства против некоторых тайных искушений дьявола

Здесь мы снова возвращаемся к разбору вопроса о вреде, наносимом плодам и злакам червями, муравьями и саранчой, носящейся по воздуху, тучами своих тел покрывающей поверхность земли и пожирающей всю зелень виноградников, полей и лугов вплоть до корней. Поговорим о способах борьбы против обмена детей, совершаемого с помощью демонов.

Святой Фома утверждает допустимость заклинания неразумной твари, но добавляет, что такое заклинание должно носить характер принуждения, который должен относиться к дьяволу, пользующемуся для нанесения нам вреда этой тварью. С помощью соответствующих экзорцизмов дьявол лишается власти над нею. А употреблять заклинания против неразумных созданий было бы тщетно. Поэтому считается целесообразным возлагать на народ пост, церковные ходы и другие благочестивые упражнения, сопровождая это дозволенными экзорцизмами и заклинаниями. Благочестивые упражнения возлагаются потому, что эти напасти насылаются вследствие блуда и многих других преступлений. Людям надо советовать исповедоваться.

В некоторых областях практикуется также отлучение. Но тогда они принимают силу заклинания против демонов.

Бывают еще другие ужасные попущения Господни: у матерей отнимают родных детей и подкидывают чужих. Некоторые из этих подкидышей всегда остаются тощими и плачут. Четыре мамки не в состоянии утолить голода этих детей. Другие дети появляются на свет через посредство демонов-инкубов. Эти демоны, как известно, не являются их отцами. Их отцы – это те, чье семя получили демоны в облике суккубов. Таких детей демоны подкидывают матерям, унося родных детей этих последних. Случается также, что демоны являются мамкам во сне и, принимая облик грудных детей, совершают с ними половое соитие.

Почему все это допускается Божьей любовью? На это имеются два основания: 1) потому что родители слишком сильно любят детей; на пользу таких родителей и совершается подобное; 2) потому что женщины, с которыми это происходит, в большинстве случаев суеверны и совращались уже демонами до того много раз. Так же как ревнивый муж не может терпеть даже признаков прелюбодеяния, так и Христос, искупивший таких суеверных женщин своей драгоценной кровью и обручившийся с ними через веру, не может терпеть даже признаков их прелюбодеяний с демоном, с противником спасения. Нет поэтому ничего удивительного в том, что у таких женщин выкрадываются их собственные дети и подкидываются дети, зачатые в прелюбодеянии.

Из Ветхого Завета видно, как Бог заботится о душе и не терпит даже признаков, могущих вызвать подозрение в неверии. Чтобы охранить свой народ от язычества, Он воспретил не только служение богам, но запретил и многое другое, что дало бы повод к идолопоклонству. Поэтому Бог не только сказал (Исх., 22): «Ты не должен оставить колдунов в стране», но и присовокупил: «Они не должны жить в твоей стране, чтобы они тебя не совратили во грех». А в Книге Левит (гл. 19) говорится: «Не стригите головы вашей кругом умножения идолов». Во Второзаконии же (гл. 22) читаем: «Мужчина не должен одеваться в женское платье и наоборот». Ведь так поступали одни для почитания богини Венеры, а другие – для почитания бога Марса и Приапа. На том же основании Бог приказал разрушать алтари идолов. А Езекия уничтожил медного змея, которого народ хотел ему вручить. На том же основании Бог запретил толковать сны и прорицать будущее по птичьему полету, а также предписал, чтобы мужчина или женщина, в которых обитает пифонический дух, были умерщвлены. Такие же люди имеются и по сие время. Они называются кудесниками. Все это воспрещено Богом, так как подобное возбуждает подозрение в духовном блуде. Поэтому и мы, проповедники и пастыри душ, должны указывать на то, что нет жертвы более приятной Богу, чем усердие в заботе о душах. Вот почему в третьей части книги будет идти речь об искоренении ведьм. Это искоренение – последнее средство Церкви, к которому она обязана прибегнуть, согласно заповеди Божьей, гласящей: «Ты не должен оставить колдунов жить в стране».

Часть III

Следует третья часть всего сочинения, рассматривающая способы искоренения или, по крайней мере, наказания ереси подлежащим духовным или светским судом и содержащая тридцать пять вопросов; общий вступительный вопрос предшествует им

Надо ли ставить процессы против ведьм, их покровителей и защитников под юрисдикцию духовного епархиального и светского суда и освободить от ведения этих дел инквизиторов еретических заблуждений? Некоторые отвечают на этот вопрос утвердительно, опираясь на те или иные отдельные места из канонов. Так, канон «Accusatus, § sane» (шестая книга) утверждает, что инквизиторы могут разбирать процессы о прорицателях лишь в том случае, если проступки этих последних носят определенно еретический характер. Значит, процессы ведьм только тогда относятся к юрисдикции инквизиторов, когда ведьмы преследуются за ересь. Преступления ведьм могут и не носить характера ереси; например, топтание тела Христова в грязи, что представляет собой ужаснейший грех, может совершить и человек, не исповедующий лжеучений, а полагающий, что с помощью этого деяния он может, опираясь на благоволение беса, найти какой-нибудь клад. Таким образом, эти деяния не должны быть подсудны инквизиторам.

Далее, Соломон, совершавший жертвоприношения перед богами своих жен, все же не может быть сочтен вероотступником, так как в сердце своем он остался преданным истинной вере. Также и ведьмы, заключившие договор с демоном, но сохранившие веру в своем сердце, не должны подлежать суду инквизиторов.

Далее, если бы кто-нибудь и сказал, что все ведьмы отступили от веры, то это еще не значит, что они впали в ересь; они лишь стали отступницами, а отступничество инквизиторам не подсудно. Значит, и ведьмы им не подсудны.

Если утверждается, что отступничество и ересь – тождественны, то и в таком случае должен вмешаться не духовный, а светский судья. Ведь при разборе вопроса о ереси никто не имеет права волновать народ, и светский судья лучше всех может не допустить такого волнения.

Против этих утверждений и в защиту истины надо сказать: правоведы могут предоставить ведение дел против ведьм духовному суду вместе с представителем светской власти. При каноническом преступлении приговор выносит не представитель светской власти, а епископ, который согласует свое решение с указанным представителем. Глосса к норме указывает, что епископ действует один, когда идет процесс о вере. Когда же к этому присоединяются еще другие обвинения, то должны действовать оба. Кроме того, хотя бы светский князь и наказывал смертной казнью за преступление, это не исключает необходимость духовного суда и приговора. Даже как раз наоборот. Необходимость такого суда вытекает из канона «De summa trinit et fide cathol» (книга I) и «Extra de haer., c. ad abolendam», а также «с. wergentis» и «с. excommunicamus I и II».

Преступление ведьм должно быть подсудно отчасти светскому, отчасти церковному праву, так как такое преступление вредит как мирским благам, так и вере. Посему оно и подсудно как светской, так и духовной власти.

Ответ. Цель настоящего труда заключается в том, чтобы мы, инквизиторы Верхней Германии, по мере сил и с помощью Бога искоренили ведьм нашей области. Этого мы достигнем тем, что мы выясним затруднения, связанные с вопросом о ведьмах. Мы не собираемся вмешиваться в процедуру. Но мы разъясним, в каких случаях епископы могут без участия инквизиторов вести процессы против ведьм. При этом мы разберем мнения различных инквизиторов.

Эти инквизиторы говорят, что все колдуны, гадальщики, некроманты, то есть все прорицатели, отрекшиеся от принятого в свое время святого верования, подлежат суду инквизитора и епископа согласно канону «Multorum querela» в «Princip de haeret» в «Клементинах».

К юрисдикции этого суда они относят богохульников, вызывателей демонов и тех, которые пробыли более года в отлучении. Сюда они относят еще другие виды преступлений, возлагая на нас, инквизиторов, еще большее количество обязанностей. Для доказательства правоты своей точки зрения они ссылаются на святых: Фому, Альберта Великого и Бонавентуру в их «Комментариях» на «Сентенции» Петра Ломбардского. Из разбора ими этого места мы извлекаем следующее: инквизиторы обязаны вмешиваться в процессы прорицателей и гадальщиков в том случае, когда их преступления носят характер ереси. Есть два вида прорицателей и гадальщиков. Первый вид – это просто прорицатели, работающие без помощи дьявола. Так, пресвитер Удальрих, искавший виновника одной кражи и обратившийся для этого к некоему гадальщику, пользовавшемуся при своих изысканиях астролябией, не имел дела с прорицателем-еретиком.

Второй вид прорицателей – это такие ведуны, которые при выполнении своих деяний прибегают к помощи дьявола и призывают его. Такие преступники подлежат суду инквизиторов.

В каноне «Multorum» («Princip de haeret») из «Клементин» разграничивается власть и полномочия епископа и инквизитора при процедуре против еретиков следующим образом: «…Для более успешной инквизиции, а именно для более ревностного, внимательного и осторожного искоренения этой заразы мы предписываем, чтобы эта процедура совершалась епархиальными епископами совместно с назначенными апостольским престолом инквизиторами. Все они должны при этом воздерживаться от всякой плотской ненависти, или страха, или стремления к какой-либо мирской выгоде. Как епископ, так и инквизитор имеют право независимо друг от друга призывать, или арестовывать, или сажать под арест обвиняемых, накладывая на них ручные и ножные кандалы, если это представляется необходимым. В применении мер этих они отвечают перед своей собственной совестью. Заключать же людей, находящихся под следствием, в такие камеры, которые служат более для наказания, чем для подследственного заключения, или предавать их пыткам, или объявлять им приговор может только епископ совместно с инквизитором. Епископ же без инквизитора или без его заместителя или инквизитор без епископа или без его заместителя самостоятельно действовать не могут, если они имеют возможность в продолжение восьми дней встретиться и совместно обсудить дело. В случае нарушения ими этого постановления их одиночные решения считаются недействительными. В случае невозможности личного присутствия они или их заместители могут выразить в письменной форме свое согласие или свое мнение по поводу того или иного дела присутствующему на суде инквизитору или епископу, а также их заместителям». Это решение мы считаем совершенно правильным.

При процессах против ереси ведьм епископы могут передавать светскому судье свои полномочия вести следствия и произносить приговоры. Ведь преступления ведьм не только касаются вопросов веры, но и влекут за собою телесные вредительства. К тому же имеются особые светские законы, карающие за это ведьм. Светские законы против ведьм принесли большую пользу при искоренении ведьм. Они значительно облегчили также работу инквизиторов.

* * *

Процедуру духовного и светского судьи в процессах против ведьм можно разбить на три главных отдела: 1) как надо начать такой процесс; 2) как надо его вести; 3) как надо закончить процесс и произнести приговор. С этим связан целый ряд вопросов, который будет нами рассмотрен ниже.

Первый вопрос о том, как начинать процесс

Процесс по делам веры может начаться по троякому основанию.

1. Если кто-либо предъявит перед судьей кому-либо обвинение в совершении преступления ереси или в покровительстве еретикам. При этом такой обвинитель обязан быть готовым к представлению доказательств. Если он таких доказательств не сможет представить, то он может претерпеть наказание за ложные сведения.

2. Если обвинение предъявляется денунциантом (доносителем), который не ручается за достоверность своих показаний и не берется их доказывать. Он утверждает лишь, что доносит на еретика, движимый рвением к вере или желая избегнуть отлучения за сокрытие ереси или наказания, которым грозит светский судья.

3. Если до слуха инквизиторов дошла молва, что в таком и таком-то городе имеются ведьмы, занимающиеся тем-то и тем-то. Это – обвинение путем инквизиции. В этом случае инквизитор начинает действовать не по указанию какого-либо обвинителя, а по своему собственному почину.

Касательно первого пункта надо сказать, что такое начало религиозного процесса не употребительно, в особенности в делах против ведьм, которые наводят порчу скрытно. К тому же такой открытый обвинитель опасается наказания, если ему не удастся доказать достоверности своего обвинения. Сверх того, такое обвинение вызывает многие пререкания.

Пусть судья начнет процесс с общего вызова свидетелей, вывешенного на дверях церквей или ратуши и имеющего следующее содержание: «Мы, викарий такого-то инквизитора (или судья такого-то владыки), желаем всем сердцем того, чтобы врученный нашему попечению христианский народ воспитывался в единстве и чистоте католической веры и держался вдали от чумы еретической извращенности. Во славу и честь досточтимого имени Иисуса Христа и для возвеличения святой ортодоксальной веры, а также и для искоренения еретической извращенности, свойственной ведьмам, мы, указанный судья, предписываем, приказываем и увещеваем всех и каждого (заметь, что если воззвание идет от духовного судьи, то надо прибавить: а также и монашествующее или светское духовенство), какое положение они бы ни занимали в этом городе или в этом селении в двух милях в окружности, исполняя добродетель святого послушания и под страхом отлучения, явиться в течение следующих двенадцати дней (светский судья требует при этом явки, угрожая обычными у него наказаниями в случае неисполнения предписания) и разоблачить перед нами женщин, о которых идет молва как о еретичках, или ведьмах, или вредительницах здоровья людей, домашнего скота и полевых злаков, или приносящих вред государству. Первые четыре дня – это первый срок, следующие четыре дня – второй срок, а последние четыре дня – третий срок. Ежели те, которые знают о существовании женщин, подозреваемых в этих преступлениях, не явятся и не укажут их, то они будут пронзены кинжалом отлучения (так скажет в своем обращении духовный судья) или претерпят вытекающие из норм закона наказания (так прибавит светский судья). Мы произносим отлучение против всех тех, которые упорно не повинуются. Право обратного принятия их в лоно Церкви остается за нами (таково заключение духовного судьи), и отмена светского наказания предоставляется на усмотрение светской власти (так заключает светский судья). Дано…» такого-то числа и т. д.

Таково начало процесса путем денунциации. Пусть светский судья в своем вызове свидетелей укажет, что никто не должен считать себя подсудным, если его доказательства при доносе недостаточны. Духовный же судья обязан при этом сказать, что денунцианту не нужно приводить доказательств виновности подозреваемых, ему нужно только указать последние. Явившиеся денунцианты дают свои показания судье в присутствии нотариуса и двух понятых, будь то духовные лица или миряне. При отсутствии нотариуса его обязанности исполняются двумя подходящими людьми. Денунциации записываются подробно.

Судья или нотариус открывают заседание следующим образом: «Во имя Господа. Аминь. В год от Рождества Христова и т. д. такого-то дня и такого-то месяца, в моем присутствии, в присутствии нотариуса и нижеподписавшихся свидетелей, явился к судье такой-то из такого-то города такой-то епархии и представил ему лист бумаги следующего содержания». (Следует текст этого писания. Ежели такое писание не представлено, а донос произведен устно, то так и указывается в протоколе и перечисляются указанные денунциантом лица и приписываемые им преступления.)

После этого денунциант приводится к присяге на четырех Евангелиях Господних или на кресте. Присягающий поднимает правую руку с тремя вытянутыми и двумя согнутыми пальцами. Это – символ Святой Троицы и символ проклятия тела и души, если денунциант скажет неправду. После присяги судья спрашивает, откуда свидетель знает о случившемся и видел ли он сам все это. Если он говорит, что он сам видел, что, например, подозреваемый в таком-то месте и в такое-то время произвел грозу или дотронулся до скота, который после этого пострадал от порчи, то судья расспрашивает, кто еще это видел. Ежели денунциант говорит, что сам он этого не видел, но слышал от других, то судья обязан спросить, от кого получено это сведение и в чьем присутствии. Все подобные данные отмечаются в процессуальных актах вслед за изложением доноса данного лица. Затем в актах пишется следующее: «Когда эта денунциация была записана, инквизитор тотчас же предложил денунцианту вновь поклясться на четырех Евангелиях Господних в том, что он сказал сущую правду». Наконец его спрашивают, не донес ли он по злой воле, из ненависти или по злобе и не скрыл ли он чего-нибудь из чувства расположения к подозреваемому. Вслед за тем ему предписывается хранить обо всем полное молчание. В конце акта пишется: «Эти данные получены в таком-то городе, такого-то дня, месяца и года, в моем присутствии, в присутствии такого-то нотариуса или писца и таких-то свидетелей».

Третий вид возбуждения процесса является самым обычным и наиболее распространенным и происходит без вызова денунциантов или обвинителей. Для этого достаточно того, чтобы слуха инквизитора достиг упорный слух о колдовских деяниях какой-либо ведьмы. В присутствии указанных нотариуса, писца и двух свидетелей судья начинает процесс следующим образом: «Во имя Господне. Аминь. В год от Рождества Христова, такого-то дня и месяца или в такие-то и такие месяцы до слуха судьи такого-то города дошло, что такой-то из такого-то города или селения совершил то-то и то-то для околдования, что идет против веры и служит во вред государству. Это занесено тогда-то в присутствии таких-то свидетелей и прочее».

Второй вопрос о том, каково должно быть число свидетелей

Может ли судья, на основании показаний двух законных, согласных в своих показаниях свидетелей, осудить женщину за колдовскую ересь? Не нужно ли большее количество свидетелей? По букве закона, двух свидетелей довольно. Но, принимая во внимание тяжесть колдовского преступления, для осуждения нельзя ограничиться этим количеством свидетелей. Ведь обвиняемый не видит присяги свидетелей, способных дать весьма отягчающие вину показания, хотя инквизитор и отводит свидетелей, питающих неприязнь или ненависть к обвиняемым. Даже в том случае, когда имеются налицо двое законных и согласных в своих показаниях свидетелей, при наличии дурной молвы об обвиняемом, осудить такого обвиняемого нельзя. Ведь доказательства должны быть яснее дня. Совесть судьи должна подсказать ему, как ему надлежит поступить, и именно допустить ли подозреваемого к очищению снятием с него клятвенного утверждения о невиновности или действовать по букве закона.

Третий вопрос о том, можно ли требовать от кого-либо обязательную дачу показаний и вызывать свидетелей по нескольку раз

На этот вопрос надо ответить утвердительно. Ведь в «Extra de haeret, can. Excommunicamus, § addicimus» говорится, что архиепископу или епископу предписывается найти трех и более достоверных свидетелей в таких приходах, в которых, по слухам, находятся еретики, и снять с них клятвенные показания. Далее текст гласит: «Ежели некоторые из них с преступным упорством отказываются от присяги, то они должны по этому одному уже считаться еретиками». Архидиакон же в своей глоссе к канону «Ut officium, § werum», а именно к слову «свидетели», говорит: «Судья, производящий следствие, должен принять во внимание то, что если свидетели дали сбивчивые показания и недостаточно подробно допрошены, то он может допрашивать их много раз».

Четвертый вопрос о том, каким требованиям должны удовлетворять свидетели

Отлученные, а также участники колдовских преступлений, лишенные прав, преступники и крепостные против своих владетелей могут допускаться к свидетельству во всех религиозных процессах. Еретики могут свидетельствовать против еретиков, а ведьмы против ведьм. Допустимы к свидетельству также: супруга, сыновья, домочадцы. Канон «In fidei, de haer.» гласит: «Для пользы веры мы разрешаем, чтобы в инквизиционном процессе были допущены свидетели отлученные и соучастники преступления, если нет других свидетелей против еретиков, и те, которые их принимают, в них верят, им покровительствуют и защищают, если есть основания полагать, что эти свидетели не будут говорить лжи». Относительно клятвопреступников в каноне «Accusatus, § licet» говорится: «Если ясно, что клятвопреступники хотят исправить свои прежние прегрешения и из ревности в вере изменят данные показания и скажут то, о чем они раньше умолчали, то надо, если этому ничто не препятствует, принять их свидетельства к сведению». Что касается людей, лишенных прав, и крепостных, то Архидиакон в глоссе к канону «Accusatus, § licet» сообщает: «Позорное пятно ереси столь велико, что для разбора этого преступления допускаются также крепостные для свидетельства против своих господ, а также всяческие преступники и люди, лишенные прав».

Пятый вопрос. Допустимы ли к свидетельству смертельные враги

На этот вопрос надо ответить отрицательно. Поэтому Архидиакон в указанном месте и говорит: «Это решение нельзя понять в том смысле, что здесь могут свидетельствовать и смертельные враги». Кто же называется смертельным врагом? Прежде всего, не всякая вражда считается смертельной. Только тот человек, который намеревается причинить смерть или тяжкое ранение или же, что тождественно, лишить человека его доброго имени, считается смертельным врагом.

Иные тяжкие формы неприязни, как, например, свойственные женщинам враждования, хотя и не лишают возможности свидетельствовать, однако уменьшают, до известной степени, доказательность таких свидетельств. В связи с показаниями других свидетелей они приобретают полную достоверность, если совпадают. Это имеет место в особенности тогда, когда подсудимый на вопрос судьи о врагах, которые могут против него говорить из ненависти, не указывает на лицо, дающее обличающие показания и признающее существование ненависти к обвиняемому. Отвод таких свидетелей допустим в том случае, когда обвиняемый называет этих свидетелей своими врагами.

Каково продолжение процесса?

Шестой вопрос. Как выслушиваются показания свидетелей при четырех других лицах и как обвиняемая допрашивается два раза

В религиозных процессах должно быть сокращенное судопроизводство, лишенное излишних формальностей. Судья не должен требовать обвинительного акта и формального введения в процесс. Он обязан прекращать возникающие во время суда излишние словопрения, тормозящие разбор дела апелляции, пререкания защитников и вызывания излишних свидетелей. Это сокращенное судопроизводство предписывается каноном «Extra de verbsig n.» и «с. saepe contigit» из «Клементин».

Вследствие того что частному обвинителю грозят большие опасности со стороны обвиняемых и от их приспешников, надо прибегать или ко второму, или к третьему способу открытия процесса, а именно: или через посредство денунциации, или через инквизицию; при этих способах имена свидетелей остаются скрытыми от обвиняемых. Судья должен спросить денунцианта, какие свидетели ему еще известны, вызвать их и допросить. Писец заносит в протокол следующее: «Принимая во внимание, что денунцированная ересь по своей природе столь тяжка, столь оскорбляет Божье величие и столь вредит католической вере и государству, то судья решил допросить свидетелей следующим образом».

Вопросы свидетелям

«Такой-то свидетель из такого-то города, будучи вызван, приведен к присяге и спрошен о том, знает ли он такого-то (при этом называется имя обвиняемого), ответил утвердительно. Будучи спрошен о причинах знакомства, он ответил, что видел его и часто с ним разговаривал. При этом указываются обстоятельства знакомства и время его возникновения. Будучи спрошен о репутации обвиняемого, свидетель сказал, что о нем идет худая (или хорошая) молва. Что же касается его веры, то говорят, что он занимается колдовством. Утверждается это тем-то и тем-то. Среди родственников обвиняемого было сожжено за колдовство столько-то, а в общении с женщинами, подозреваемыми в колдовстве, состоит или состоял тогда-то. Спрошенный о том, не утаивает ли он чего-либо из расположения к обвиняемому, свидетель ответил отрицательно». «Свидетелю было предписано держать свою денунциацию в тайне. Показания сняты там-то и тогда-то в присутствии таких-то лиц».

При таком допросе необходимо присутствие по крайней мере пяти лиц: судьи, свидетеля, денунцианта или обвиняемого, нотариуса или писца с помощником и двух понятых. Ежели судья из этих показаний заключает о наличии преступного деяния или сильного подозрения в совершении подобного деяния, то при наличии опасности бегства судья дает распоряжение о взятии обвиняемого под стражу, а перед тем – об обыске в доме обвиняемого, причем просматриваются все лари и конфискуется все оружие и инструменты. Затем судья собирает воедино все обвинения и показания свидетелей и вызывает самого обвиняемого на допрос. Обвиняемый приводится к присяге, как и свидетели, а затем ему задают вопросы.

Общие вопросы ведьме или колдуну. Первый акт судьи

Такой-то обвиняемый из такого-то города, приведенный к присяге и спрошенный о своем происхождении, местожительстве, родителях, их смерти, своем воспитании и своем круге знакомых, ответил так-то. Будучи спрошен о случае перемены местожительства, о причинах к этому, он дал такой-то ответ. На вопрос о том, верит ли он в существование ведьм и их способность производить грозы и наводить порчу на животных и на людей, он ответил так-то. Да будет известно судье, что обычно ведьмы отрицают во время первого допроса всякую вину, что еще больше возбуждает против них подозрения.

Частные вопросы ведьме или колдуну. Второй акт судьи

Спрошенная, почему народ ее боится и почему она бросила такой-то и такому-то слова: «Это тебе даром не пройдет», обвиняемая ответила так-то. На вопрос о том, знает ли она, что о ней идет худая молва и что ее ненавидят, она ответила… О причинах, побудивших ее угрожать тому-то, она сказала… На вопрос о том, почему порча последовала столь скоро после произнесения угрозы, обвиняемой был дан ответ… О причинах ее прикосновения к мальчику, который вскоре заболел, она сказала… А о том, что она делала на поле во время грозы, она дала следующее объяснение…

Седьмой вопрос, в котором выясняются различные сомнения, возникшие в предыдущих вопросах. Надо ли держать обвиняемую под арестом и при каких обстоятельствах следует считать ее явно уличенной в ереси

Ежели обвиняемая все отрицает, то судья должен принять во внимание следующее: ее опороченность, признаки чародеяния и показания свидетелей. Может случиться, что все это ведет лишь к возбуждению подозрения в преступлении, но не позволяет считать его доказанным. В таком случае при наличии многих допрошенных свидетелей, не питающих к обвиняемой неприязни, согласно канону «Ad abolendam, § praesenti, de haeret», обвиняемая осуждается и без признания ею своей вины.

Бернард в ординарной глоссе к канону «Ad abolendam, § praesenti» утверждает, что для доказательства вины необходимо одно из трех:

1. Очевидность проступка. Так, например, открытая проповедь ереси, открытая угроза: «Ты больше не выздоровеешь», после которой наступила порча.

2. Закономерные доказательства свидетелей.

3. Личное признание вины.

Ежели каждое из этих условий само по себе достаточно для того, чтобы считать обвиняемую явно подозрительной, то сколь очевиднее вина при совпадении худой молвы с уликами чародеяния и со сходящимися между собой показаниями свидетелей.

Ежели уличенная не сознается в преступлении, то она передается светской власти для сожжения. Ежели она признается, то она или передается названной власти для смерти, или пожизненно заточается. Если судья будет действовать вышеуказанным способом при судопроизводстве и обвиняемую заключит в тюрьму на некоторое время, при отсутствии очевидных улик, но при наличии сильного подозрения, то она, сломленная тяжким заключением, признается. Такое поведение судьи можно назвать лишь справедливым.

Восьмой вопрос, связанный с предыдущим. О содержании обвиняемой под стражей и о том, как следует арестовывать ее. Третий акт судьи

Некоторые канонисты и юристы полагают возможным при наличии худой молвы, улик и обличающих показаний свидетелей считать обвиняемых, упорно отрицающих свою вину, заслуживающими немедленного заключения до тех пор, пока они не признаются. Другие канонисты считают возможным отпустить такую ведьму на поруки до суда. В случае бегства ее преступление должно считаться доказанным. Некоторые юристы признают возможность применения и первого, и второго способа, смотря по обстоятельствам. Судья должен решить, которого следует придерживаться. Если имеется достойный уважения человек, согласный поручиться за такую женщину, она может быть отпущена до суда. Если же подобного поручителя нет и есть возможность подозревать ее в том, что она скроется, лучше тотчас заключить ее в темницу. Это наиболее разумная мера. Не мешает при этом произвести самый тщательный обыск в том доме, где живет обвиняемая. Если она – известная ведьма, то у нее, без сомнения, найдутся многие орудия колдовства в случае захвата ее врасплох. Если у нее имеется служанка или есть подруги, то и их полезно подвергнуть лишению свободы даже в случае отсутствия доноса на них. При взятии ведьмы под стражу не надобно давать ей времени оставаться одной в комнате. Этим она лишается возможности принять известные колдовские снадобья, дающие ей возможность молчать и не сознаваться, несмотря на пытки.

Следует ли при взятии ведьм под стражу внезапно подымать их на руки, не допуская того, чтобы они прикасались к земле, и уносить их в корзине или на плечах в камеру заключения? По мнению канонистов и некоторых богословов, это допустимо. Следуя утверждению таких ученых, как Гостиенсис и Гоффред, надо изгонять суетное суетным. Опыт показывает, а признания ведьм подтверждают, что поднятием ведьм от земли при взятии их под стражу они лишаются упорства в запирательстве при допросах. Многие приговоренные к сожжению просили разрешения прикоснуться хотя бы одной ногой к земле. В этом им было отказано. Когда же у них допытывались о причине этой просьбы, они отвечали, что, если бы они прикоснулись к земле, они освободились бы, а многие из присутствующих были бы убиты молнией.

Девятый вопрос о том, как надлежит действовать после взятия под стражу и надо ли обнародовать имена допрашиваемых. Четвертый акт судьи

После взятия под стражу обвиняемой разрешается прибегнуть к защите, если судья против этого не возражает. Ей назначается допрос в застенке, но без применения пыток. Защита может быть разрешена, если обвиняемая просит об этом. Указанный же допрос обвиняемой не может иметь места, пока не были допрошены служанки и подруги ее.

Если обвиняемая говорит, что она невиновна и донос на нее ложен и что она хочет увидеть и услышать обвинителей, то это признак ее желания иметь защиту. Обязан ли судья исполнить это? Для него не является необходимым ни объявлять имен свидетелей, ни давать очной ставки, если свидетели не пожелают этого совершенно добровольно. Ведь такая очная ставка подвергает опасности жизнь свидетелей. Некоторые ученые считают подобные очные ставки совершенно недопустимыми. Другие полагают их допустимость лишь в тех случаях, когда опасность для свидетелей отпадает. Так, папа Бонифаций VIII постановляет: «Мы воспрещаем поименное упоминание обвинителей или свидетелей, выступающих в процессе о ереси, чтобы защитить их от козней тех, против которых ведется дознание. Епископ или инквизитор должен знать (заметь, что вместо инквизитора и епископа всякий, даже светский, судья может вести дело против ведьм, если он имеет на то согласие епископа или инквизитора, которые могут временно предоставить ему свои полномочия, в силу каковых он действует как от имени папы, так и от имени императора), что этим лицам грозит большая опасность при обнародовании их имен. Поэтому судьи не должны их обнародовать». А несколько ниже читаем: «Ежели вышеуказанная опасность прекращается, то епископ и инквизитор могут обнародовать имена обвинителей или свидетелей, подобно тому как это совершается в других процессах».

Сила людей, могущих вредить свидетелям, трояка. Во-первых, это знатность семьи. Во-вторых, сила денег. В-третьих, сила злобы, которой надобно бояться больше всего. Эта последняя опасность велика потому, что, имея подобных ему сообщников в совершаемом зле, которые не остановятся ни перед чем и которым нечего терять, кроме своей собственной личности, они могут причинить больше вреда, чем знатный или богатый, имеющий всего в избытке. Иоанн в своей глоссе к слову «опасность» говорит: «Опасность в том, что надо бояться смерти или увечья как для самого себя, так и для своих сыновей или родителей, а также и опустошения своего имущества». Все члены трибунала обязаны под страхом отлучения держать в тайне имена обвинителей и свидетелей, если того требует интерес процесса, но им же грозят и наказания в случае ничем не оправданного умалчивания имен.

Десятый вопрос о возможности защиты обвиняемой и предоставлении ей адвоката. Пятый акт судьи

Как дается возможность защиты обвиняемой при сохранении в полной тайне имен свидетелей? Защита заключается в трояком. Во-первых, в предоставлении обвиняемой защитника. Во-вторых, в сообщении ему общего содержания пунктов обвинения, не открывая ему, однако, имен свидетелей. В-третьих, в выступлении такого адвоката в пользу обвиняемой. При этом он не должен возбуждать соблазна в вопросах веры и причинять вреда справедливости. Об этом скажем ниже. Прокуратору вручается копия всего обвинительного акта без указания имен свидетелей и денунциантов. Защитник может также действовать от имени прокуратора. Защитник назначается не по указанию обвиняемого. Пусть судья остерегается такого защитника. Ведь подобный адвокат может быть легко подкуплен, будет охоч к словопрениям и злонамерен. Пусть судья назначит защитником честного человека, относительно лояльности которого не возникает никаких сомнений. Защитник должен отвечать следующим требованиям:

1. Прежде всего адвокат должен познакомиться с делом. Ежели он находит, что дело обвиняемого право, то пусть он возьмется за него при желании с его стороны. Ежели он считает дело обвиняемого неправым и безнадежным, то пусть он от него откажется. Если же он, взяв с обвиняемого деньги и убедившись во время процесса в неправоте клиента, посоветует ему отказаться от защиты, то он обязан вернуть ему деньги, взятые за защиту. На этом возврате денег настаивает Гоффред, тогда как Гостиенсис придерживается противоположного мнения, за исключением того случая, когда адвокат показал свое полное усердие при ведении дела. Значит, если негодный адвокат, зная безнадежность дела, склонит клиента предоставить ему защиту, то он становится ответственным за расходы и потери.

2. Защитник должен, затем, обладать следующими двумя качествами: а) скромностью, чтобы не быть дерзким, бранчливым или многоречивым; б) любовью к истине, чтобы не заслужить упрека во лжи при представлении сведений, доказательств, или при ссылке на свидетелей, или присяге, а также при требовании отсрочек, и именно в процессе против еретиков, где предписывается действовать просто и избегать излишних формальностей. Сверх того, защитник за свое выступление обязан получить вознаграждение, обычное в данной стране.

Судья вручает указанные условия защитнику и увещевает в конце, чтобы этой защитой адвокат не навлек на себя обвинения в покровительстве еретикам. В противном случае ему грозит отлучение. Ответ адвоката, что он-де защищает не лжеучение, а лицо, неспособное предотвратить наказания. Ведь он ни в коем случае не имеет права защищать, не руководясь строжайшим образом сокращенным судебным порядком просто и без соблюдения излишних формальностей, как это предписано в каноне. В противном случае он будет требовать отсрочек и заявлять протесты, что недопустимо, как уже было указано в шестом вопросе. Хотя он при этом и не защищает лжеучения, однако, действуя не в соответствии с указанным судебным порядком, он становится еще более достойным проклятия, чем сами ведьмы.

Если он неправомерно станет защищать человека, обвиненного в ереси, он становится как бы князем ереси.

Этим защитник возбуждает против себя сильнейшее подозрение в покровительстве еретикам. В таком случае он обязан перед епископом торжественно отречься от ереси, как это указано в часто цитированной главе «Accusatus».

Одиннадцатый вопрос о том, что должен делать защитник, если ему неизвестны имена свидетелей. Шестой акт судьи

Что должен делать адвокат для своего клиента, если ни тому ни другому не сообщены имена свидетелей, знать которые очень хочет обвиняемый? Пусть он получит сведения об отдельных пунктах обвинения от судьи, который, однако, обязан умолчать все имена свидетелей. С этими сведениями адвокат идет к обвиняемому и сообщает их ему. На просьбу указать имена свидетелей защитник предлагает обвиняемому узнать их из показаний и говорит приблизительно следующее: «Из показаний против тебя ты можешь догадаться об именах свидетелей, а именно: такой-то ребенок, такой-то домашний скот были околдованы, такому-то мужчине и такой-то женщине, не исполнившим такой-то твоей просьбы, ты ответила: “Ты почувствуешь, что было бы лучше исполнить мою просьбу”. После этих слов такой-то и такая-то внезапно заболели. Твои поступки кричат как свидетельства». Защитник может сказать также: «Ты знаешь, что о тебе идет дурная молва и что уж давно ты подозреваешься в наведении многих порч и вредительств». С помощью таких ответов защитник побуждает обвиняемую указывать на своих врагов и приписывать им наговор. Обвиняемая может ответить: «Я признаю, что произнесла эти слова, но я не имела намерения вредить». Защитник сообщает судье и его помощникам о названных обвиняемой врагах, а судья обязан расследовать. Если эта вражда будет сочтена смертельной враждой, то есть такой, где между супругами или родственниками были помыслы об убийстве или таковое было в действительности совершено, вследствие чего светская власть должна была расследовать это дело, или если она была такой враждой, которая привела к тяжким ранениям, как следствиям раздоров и перебранок, то пусть осторожный судья со своими помощниками рассмотрит, на чьей стороне вина больше – на стороне обвиняемого или денунцианта. Если вина больше на стороне свидетеля, если признаков преступления, как то: околдованных детей, животных или взрослых, не имеется, если к тому же отсутствуют порочащие показания других свидетелей, если, сверх того, об обвиняемой не идет худая молва, то тогда надо признать, что свидетель говорил из чувства мести. Обвиняемая подлежит полному оправданию и освобождению после предварительно взятого с нее обещания об отказе от мести.

Может случиться и так: Катерина видит, что ее ребенок околдован или околдована она сама, а то и на скот ее наведена порча. Она подозревает в совершении этого чародеяния ту женщину, муж или родственники которой в прежнее время несправедливо заставили пострадать от иска мужа или родственников Катерины. Значит, со стороны свидетельницы имеется двойная неприязнь. Во-первых, неприязнь за околдование и, во-вторых, за урон, понесенный ее родственниками на суде. Следует ли отвести такую свидетельницу? С одной стороны, кажется, что на этот вопрос надо ответить утвердительно, так как мы видим неприязнь. С другой же стороны, представляется возможным ответить отрицательно, ибо свидетельница приводит признаки преступления. Можно сделать следующее заключение: при отсутствии других свидетелей и опороченности обвиняемой такого свидетеля следует отвести. Но известная тень подозрения на обвиняемую все же падет, тем более что налицо имеется болезнь, наведенная чарами и не происходящая по естественным причинам. Поэтому такая обвиняемая должна подвергнуться каноническому очищению.

Если свидетели утверждают наличие существенной опороченности обвиняемой, не имея возможности, однако, привести улик, то судья, при наличии простой вражды между свидетелем и обвиняемой, может счесть эти признаки достаточными для возбуждения против обвиняемой сильного подозрения. В силу этого обвиняемая, оставленная под стражей, присуждается к троякому наказанию, а именно: 1) к каноническому очищению вследствие общественной опороченности («с. inter sollicitudines, Extra de purq. can.»); 2) к клятвенному отречению вследствие подозрения («с. accusatus»); 3) в зависимости от различных оснований к подозрению, к различным клятвенным отречениям. Если такая обвиняемая признается в своем преступлении и обнаружит раскаяние, она не передается светской власти для смертной казни, но присуждается духовным судьей к пожизненному заключению. Несмотря на это, она может в то же время быть приговоренной светским судьей к сожжению.

В заключение надо еще сказать следующее:

1. Прежде всего, пусть судья не сразу поверит защитнику, когда он находит смертельную вражду кого-либо к обвиняемой. Ведь при таком преступлении редко кто дает показания, не питая вражды. К тому же ведьмы всем и всегда ненавистны.

2. Пусть судья запомнит, что ведьму можно привести к признанию четырьмя способами: а) с помощью свидетелей; б) очевидностью преступления; в) уликами; г) собственным признанием, происходящим или вследствие приводимой свидетелями опороченности, или вследствие подозрения, вытекающего из наличия очевидности преступления, а также и из улик. Подозрение может быть трояким: легким, сильным и тяжким. Для возбуждения такого подозрения нет надобности в собственном признании.

3. Пусть судья применит вышесказанное к подлежащему разбору делу содержащейся под стражей обвиняемой и ответит адвокату на вопрос о смертельной вражде, установив прежде всего, заключена ли она лишь из-за утверждаемой свидетелями опороченности или и по другим более или менее значительным основаниям, возбуждающим против нее сильное или легкое подозрение. Лишь тогда он сможет дать адвокату ответ относительно названных обвиняемой недругов, можно ли отвести их как свидетелей. Относительно угроз, высказанных обвиняемой против свидетелей, адвокат может сказать, что хотя после этих угроз имущество или личность свидетеля и пострадали, однако из этого не следует, что виной тому является ведьма. Болезни могут иметь разные источники. К тому же всем женщинам свойственно употреблять угрозы в споре между собою. На эти доводы адвоката судья должен ответить следующим образом: болезни действительно могут возникать и по естественным причинам; однако если при наличии особых признаков и опыта можно установить, что болезнь не могла быть излечена естественным путем, так как, по мнению врачей и знахарок, здесь имело место околдование, которое было снято с помощью устранения известных чародейских орудий, положенных ведьмой перед тем под кровать или вшитых в одежду околдованного, то судья может легко заключить о наведении чар ведьмой. Далее, если после угрозы, брошенной ведьмой, спалить амбар, то это возбуждает подозрение в том, что здесь виновата угрожавшая ведьма, хотя бы в действительности амбар и был сожжен другим лицом.

Двенадцатый вопрос о том, как надо еще глубже исследовать сущность смертельной вражды. Седьмой акт судьи

Нами было уже раньше указано, что только смертельные враги отводятся как свидетели. Обвиняемый и его адвокат часто подымают вопрос, кого считать смертельным врагом, а кого нет. Поэтому нелишне разобрать этот вопрос более подробно. Судья тогда сможет лучше постигнуть сущность этой вражды и воспрепятствовать тому, чтобы были осуждены невиновные и оправданы виноватые. Хотя способы распознавания казуистичны и хитросплетённы, однако судья может воспользоваться ими с успехом, чтобы служить делу веры и государству.

Первый способ таков: обвиняемому или его адвокату вручается копия обвинительного материала, направленного против этого обвиняемого. Имена свидетелей указаны там отдельно, но не в порядке приведенных пунктов обвинений. Так, например, первый пункт обвинений основан на показаниях свидетеля, стоящего на шестом или седьмом месте списка свидетелей, а не на первом. Поэтому обвиняемый не знает, кто из свидетелей сказал то или иное. Тогда обвиняемому говорят: «Объявишь ли ты всех свидетелей как своих врагов?» Если он их всех объявляет своими врагами, то тем скорее он будет пойман на лжи, когда судья станет разбирать причину вражды. Если обвиняемый укажет на определенных лиц как на своих врагов, то причина вражды может быть выявлена легче.

Второй способ – это вручение обвиняемому или его адвокату указанного списка обвинений и свидетелей, добавляя к нему из другого дела ряд сведений, не сообщенных этими свидетелями. Так обвиняемый не сможет с уверенностью сказать, кто является его смертельным врагом. Ведь он не знает, что, собственно говоря, каждый из этих свидетелей показал на него.

Третий способ указан выше в пятой главе. Когда обвиняемый будет допрошен во второй раз, прежде чем он потребует защиты, и адвокат будет ему предоставлен, ему ставится вопрос о том, полагает ли он, что у него имеются смертельные враги, которые, не страшась Божьего гнева, способны дать ложное свидетельство против него, обвиняя его в колдовской ереси. Не подготовленный к этому вопросу и не зная показаний свидетелей, обвиняемый, пожалуй, ответит, что он не полагает возможным существование подобных врагов. Может случиться, что обвиняемый назовет таковых и причины неприязни, чтобы судья потом мог тем увереннее проверить данные, после того как копия обвинительного материала и имена свидетелей будут переданы отдельно друг от друга.

Четвертый способ заключается в том, что обвиняемый снова после второго допроса, прежде разрешения ему защиты, спрашивается о свидетелях следующим образом: «Знаешь ли такого-то и такого-то?» При этом называется один из свидетелей, который дал отягощающие показания. Если обвиняемая скажет «нет», то позже, когда ей предоставят защиту, она уж не сможет утверждать противного, раз он клятвенно не был признан ею смертельным врагом. Если же она ответит утвердительно, то она спрашивается вновь, знает ли она или слыхала ли она, не говорил ли этот смертельный враг чего-нибудь против веры, как это свойственно ведьмам. При ее утвердительном ответе ей повторно ставится вопрос, друг ли он ей или враг. Она тотчас же ответит: «Да, друг». Это она скажет для того, чтобы не остановились на его показании. Потом же, во время полного разбирательства, она уже не станет называть его смертельным врагом, так как она раньше клятвенно назвала его другом.

Пятый способ: обвиняемому или адвокату вручается копия обвинительного материала без указания имен свидетелей. При чтении акта обвиняемому адвокат делает предположения, кто может быть тот, который сказал о нем то-то и то-то. Часто обвиняемый вспоминает такое лицо. Если он указывает на того или иного как на своего смертельного врага и хочет доказать с помощью свидетелей правильность этого утверждения, то пусть судья (узнав о таком заявлении обвиняемого через адвоката) сравнит, правильно ли утверждение обвиняемого, и разберет причины той вражды, созывая для этого тайно совет сведущих старых людей. Установив наличие смертельной вражды, судья обязан отвести подобных свидетелей. Ежели против обвиняемого не имеется других улик, то он освобождается. Этот пятый способ очень распространен: в действительности из копии обвинительного акта ведьмы вычисляют легко тех мужчин и женщин, которые показывали против них. И так как в таком деле редко находится смертельная вражда, исключая ту, которая вытекает из их злобных поступков, то судья без затруднения может пользоваться указанными способами. Надо заметить к тому же, что свидетели часто желают лично видеть обвиняемых ведьм и бросить им в лицо обвинение во всем том, что они претерпели от околдования.

Есть еще другой, последний способ выявить смертельную вражду. К этому способу судья может прибегнуть в том случае, если вышеуказанные способы некоторыми сочтутся за хитросплетение, а в особенности – четыре первых. Для полного удовлетворения и успокоения сомневающихся душ и для того, чтобы судье не делалось упрека, пусть этот последний обратит внимание на следующее: после того как он одним из вышеописанных способов расследовал, что между обвиняемым и свидетелем отсутствует смертельная вражда, пусть он прибегнет к проверке. Для этого он даст обвиняемому или его адвокату копию процесса, не присоединяя к ней списка имен свидетелей, созовет совет сведущих людей и прочтет им весь обвинительный материал без всяких сокращений, указывая все имена свидетелей и взяв с них клятву хранить все в тайне. После этого судья объяснит им, почему он не согласен считать ту или иную вражду за смертельную. Допустимо, чтобы указанный совет окончательно решил, кого из свидетелей следует считать смертельным врагом. Возможно предоставить это решение другим сведущим людям, хорошо знающим отношения между обвиняемыми, свидетелями и не входящим в совет. При этом им сообщаются лишь имена обвиняемых и свидетелей, а пункты обвинения умалчиваются. Решение этих выборных надо считать окончательным.

Тринадцатый вопрос о том, что надлежит помнить судье в застенке до допроса обвиняемого. Девятый акт судьи

По закону никто не может быть присужден к смертной казни, если он сам не сознался в преступлении, хотя бы улики и свидетели и доказывали его еретическую извращенность. О таких обвиняемых и идет здесь речь. Чтобы добиться признания, такая ведьма подвергается пыткам. Чтобы было яснее, приведем соответствующий случай, произошедший в Шпейере и дошедший до слуха многих. Однажды некий уважаемый горожанин прошел мимо одной торговки, не купив того предмета, который она хотела ему продать. Раздосадованная этим, она крикнула ему вслед: «Вскоре ты пожелаешь купить это, но будет поздно». Такие угрозы часто употребляются ведьмами, когда они хотят навести порчу с помощью слов. Задетый этой угрозой горожанин обернулся, чтобы посмотреть на торговку и узнать, с каким намерением она произнесла эти слова. И тотчас на него нашла порча: его лицо ужасно скривилось до ушей. Долгое время он не мог привести его в обычное состояние.

Этот случай в глазах судьи – прямая улика, которая позволяет считать указанную торговку пойманной с поличным при околдовании. Как было указано выше, три фактора, и каждый из них самостоятельно, доказывают вину: улики, показания свидетелей и личное признание. Но для смертного приговора необходимо личное признание. Как же должен судья действовать, чтобы сломить упорное запирательство ведьм?

Прежде всего надо сказать, что ему не следует торопиться с применением пыток, а нужно обратить внимание на некоторые признаки, о которых сейчас и скажем. Не все ведьмы одинаково невосприимчивы к пыткам. Одни из ведьм настолько к ним невосприимчивы, что они скорее вытерпят постепенное разрывание тела на части, чем сознаются в правде. Но есть и такие, которые очень скоро во всем сознаются. Это происходит из-за их различных отношений к бесам. Ведь имеются ведьмы, которые в течение ряда лет – шести, восьми или десяти лет – служат черту, не преклоняясь перед ним, не отдаваясь ему ни телом ни душой. Другие же ведьмы с самого начала отвращаются от веры и предаются ему и душой и телом. Почему черт дает время испытания ведьмам? Это происходит оттого, что он хочет убедиться, отвращается ли она от веры только на языке или также и сердцем и не является ли ее желание поклонения ему только кажущимся, внешним. Ведь черт может постигнуть движения сердца только по внешним проявлениям его. Бывают такие женщины, которые стали ведьмами вследствие нужды и лишений, сманенные другими ведьмами и потерявшие частью или полностью веру. Таких, еще не полностью испытанных ведьм черт оставляет во время суда без поддержки. Поэтому они легко признаются. Другие, преданные ему и устами и сердцем, защищаются им по мере сил. Он дает им упорство ни в чем не сознаваться. Есть еще одна разница. Мы видим, что многие ведьмы, после признания в своих преступлениях, намереваются лишить себя жизни через повешение. На это их толкает враг рода человеческого, чтобы ведьмы с помощью исповеди не получили прощения от Бога. Главным образом бес побуждает к самоубийству тех, которые не предались ему добровольно. Таким образом можно определить, какую ведьму черт оставил без поддержки.

Мы заканчиваем. При пытках ведьм для познания правды приходится прилагать столь же большое или даже еще большее усердие, как при изгнании бесов из одержимого. Пусть судья не спешит с пытками. Ему надлежит прибегать к ним лишь тогда, когда дело идет о преступлении, за которое полагается смертная казнь.

Четырнадцатый вопрос о том, как обвиняемая приговаривается к пыткам, как она пытается в первый день и можно ли ей обещать сохранение жизни. Десятый акт судьи

Когда судья решается прибегнуть к пытке обвиняемой, он составляет следующий приговор: «Мы, судья и заседатели, принимая во внимание результаты процесса, ведомого против тебя, такого-то, из такого-то города, такой-то епархии, пришли к заключению после тщательного исследования всех пунктов, что ты в своих показаниях сбивчива, ибо ты говоришь, что произнесла такую-то угрозу, но не имела намерения поступать согласно ей. Имеются к тому же различные улики. Их достаточно для того, чтобы подвергнуть тебя допросу под пытками. Поэтому мы объявляем и постановляем, что ты должна быть пытаема сегодня же, в такие-то часы. Приговор произнесен» и т. д.

Но это не обозначает, что судья решил тотчас же прибегнуть к пыткам. Он лишь переводит обвиняемую с положения лица, содержащегося в предварительном заключении, на положение лица, находящегося в тюрьме для наказания. Засим судья призывает друзей обвиняемой и сообщает им, что она избегнет наказания и смерти, если признается в правде. Частые размышления, тяжкие условия заключения и увещевания рассказать правду делают ее склонной к признаниям. Нам случалось видеть, что ведьмы вследствие разумных увещеваний доходили до того, что плевали (против черта) на пол и восклицали: «Убирайся прочь, проклятый черт! Я сделаю то, что справедливо». И признавались в своих преступлениях.

Если судья безуспешно ждал некоторое время признаний обвиняемой, которая была неоднократно увещеваема, то, имея уверенность в том, что обвиняемая продолжает запираться в правде, он приступает к умеренным пыткам, не прибегая к кровопролитию. Ведь известно, что допросы под пыткою обманчивы и, на что уже раньше указывалось, зачастую остаются без результата. Перед началом пытки обвиняемый раздевается. Если это женщина, то она раздевается надежными почтенными женщинами. Это делается для того, чтобы исследовать, не вшито ли в ее одеяние какого-либо орудия ведьм, как это ими часто совершается по наущению беса, когда они пользуются членами тела некрещеного мальчика. Покуда орудия пытки готовятся к действию, судья от своего имени и от имени других уважаемых мужей и ревнителей веры снова предлагает обвиняемой добровольно признаться. Если она упорствует, то она передается палачам, которые и начинают пытку. По просьбе кого-либо из присутствующих пытка на время прекращается, и обвиняемый снова увещевается сказать правду. При этом ему обещают, что он не будет предан смерти, если сознается.

Спрашивается, может ли судья обещать жизнь человеку, о котором ходит дурная молва и который имеет против себя как показания свидетелей, так и улики, но который еще не сознался в своих злодеяниях? Мнения ученых здесь различны. Одни думают, что подобная ведьма может быть оставлена в живых и приговорена к пожизненному заключению на хлебе и на воде, если только она выдаст других ведьм и снимет наведенную порчу. Но только не надо сообщать ей, что она будет содержаться в тюрьме. Ее надо лишь уверить, что жизнь будет ей сохранена и что на нее будет наложено некоторое наказание. Другие ученые полагают, что это обещание надо держать лишь некоторое время, а потом ведьму все же следует сжечь. Некоторые считают возможным, чтобы судья обещал такой ведьме жизнь, но смертный приговор обязан вынести уже другой судья, а не тот, который уверил ее в сохранении жизни.

Первое решение наиболее полезно ввиду использования ведьм для снятия порчи. Но не может быть разрешено изгонять чары чарами же. Однако не препятствуется предотвращать или устранять околдования суетными или суеверными средствами. Опыт, практика и многообразные занятия дают судьям столько знаний, что они могут вернее решать, что дозволено, а что нет. Во всяком случае, не подлежит сомнению то, что многие ведьмы признавались бы в правде, если бы они из-за боязни смерти не упорствовали.

Если ведьмы, несмотря на угрозы и на обещания дарования жизни, продолжают упорствовать, то пусть палачи исполнят приговор о пытках по обычному способу, не прибегая ни к новым, ни к утонченным приемам. Ведьмы подвергаются более легким или более мучительным пыткам, смотря по тяжести преступления. Во время пыток им задаются вопросы касательно тех проступков, за которые их пытают. Вначале задаются вопросы, затрагивающие более мелкие проступки. Ведь ведьмы скорее сознаются в них, чем в тяжких преступлениях. Допрос во время пыток записывается нотариусом. Прими к сведению, что коль скоро ведьма созналась, она переводится в другое помещение с тем, чтобы судья мог снять с нее показания, заключающие ее признание. Если умеренно пытаемый продолжает запираться, то перед ним раскладываются иные орудия пытки и он предупреждается, что они будут применены к нему, если он не скажет правды. Если он и после этого упорствует, то в его присутствии читается приговор о продолжении допроса под пыткой на второй или на третий день. Здесь может идти речь только о продолжении пытки, а не о повторении ее, так как пытка не может быть повторяема, если не имеется налицо новых улик. Приговор о продолжении допроса под пыткой гласит: «Мы, вышеуказанные судьи… назначаем для тебя, такого-то, на такой-то день, продолжение допроса под пыткой, чтобы правда была произнесена из твоих собственных уст». Весь ход такого допроса записывается нотариусом в протокол. Пусть судья и другие до начала продолжения пыток стараются убедить обвиняемого в необходимости сказать правду. Судье следует также позаботиться о том, чтобы заключенный все время между пытками был под наблюдением стражи. Ведь черт посетит его и будет его искушать наложить на себя руки или потому, что он не желает ему больше помогать, или потому, что Бог принуждает покинуть его. Это черт может знать лучше, чем это возможно почерпнуть из книг.

Пятнадцатый вопрос о том, как продолжается пытка, о признаках, по которым судья узнает ведьму, как должен он защищать себя от околдования, и как они остригаются, и где они прячут свои орудия околдования. К сему добавляются разные объяснения о том, как надлежит сломить их запирательство. Одиннадцатый акт судьи

Как не все болезни лечатся одним и тем же лекарством, а для каждой имеются определенные лекарства, так и не ко всем еретикам и не ко всем подозреваемым в еретичестве надо подходить одинаково при постановке вопросов, при инквизиции против них и при допросах. В зависимости от секты и личности обвиняемого видоизменяется и форма расследования. Судья, как умный врач, стремящийся отсекать дряхлые и больные члены и отделять паршивых овец от здоровых, должен наперед знать, что обвиняемая зачастую обладает колдовским искусством упорно замалчивать правду при допросах. Сломить это упорство не представляется возможным одним каким-либо средством. Указать одно какое-либо средство было бы неправильно и потому, что сыны тьмы, видя постоянное применение этого средства, стали бы легче избегать его поражающих свойств и нашли бы ему противодействие. Пусть умный и ревностный судья видоизменяет форму допроса в соответствии с ответами и уверениями свидетелей, с личным опытом или с личным разумением. При этом он должен принимать во внимание различные признаки, по которым возможно определять ведьм.

Так, если судья хочет узнать, дано ли ведьме колдовское упорство в сокрытии правды, пусть исследует, может ли она плакать, когда находится на допросе или на пытке. По мнению сведущих людей и на основании личного опыта, это отсутствие слез указывает самым определенным образом на вышеназванный колдовской дар. Ведьма, несмотря ни на какие увещевания, не может проливать слез. Она будет издавать плаксивые звуки и постарается обмазать щеки и глаза слюной, чтобы представиться плачущей. Окружающие должны внимательно наблюдать за ней. Но чтобы добиться ее действительных слез, если она невиновна, судья или пресвитер должен возложить на нее руку и произнести: «Я заклинаю тебя горчайшими слезами, пролитыми нашим Спасителем и Господом Иисусом Христом на кресте для спасения мира. Я заклинаю тебя самыми горячими слезами преславной Девы, Его Матери, пролитыми Ею над Его ранами в вечерний час, а также и всеми слезами, пролитыми здесь, на земле, всеми святыми и избранниками Божьими, глаза которых Бог отер теперь от каждой слезы для того, чтобы ты, поскольку ты невиновна, пролила бы слезы. Если же ты виновна, то слез не лей. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь».

Опыт показал, что чем больше их заклинали, тем меньше они могли плакать, хотя они старательно побуждали себя к плачу и увлажняли щеки слюной. Однако возможно, что они после, в отсутствие судьи и находясь вне застенка, плачут в присутствии стражи. Что им мешает плакать? Так как благодать проливания слез у кающихся принадлежит к важным дарам Бога (как это утверждается Бернардом, говорящим, что смиренная слеза возносится к небу и побеждает непобедимого), то не может быть сомнения в том, что она весьма противна врагу спасения. Поэтому-то никто не может сомневаться в том, что нечистый ревностно хочет помешать пролитию слез, чтобы в конце концов готовность к раскаянию не имела места.

Свойство женщин – это плакать, ткать и обманывать. Нет ничего удивительного в том, что вследствие лукавых происков дьявола, с Божьего попущения, даже и ведьма заплачет. Судьбы Господа неисповедимы. Плачущая обвиняемая доказала бы своими слезами свою невиновность, если нет обличающих показаний свидетелей и улик, могущих возбудить против нее сильное или тяжкое подозрение. От легкого подозрения против нее, возникшего вследствие идущей о ней худой молвы, она всегда может очиститься клятвенным отречением от ереси.

Судье и заседателям надо обратить внимание и на то, чтобы ведьма к ним не прикасалась, в особенности не дотрагивалась до запястья их рук. Для предохранения себя им, во всяком случае, надлежит носить у себя на шее соль, освященную в Вербное воскресенье, и освященные же травы, а также воск. Ведь ведьма способна навести порчу не только прикосновением, но и дурным глазом и словом. Во время допроса под пытками они особенно способны к околдованию, как это видно из практики. Нам известны случаи, когда ведьмы, взглянув первыми на судью и его заседателей, приводили их в такое состояние, что сердца их теряли свою суровость по отношению к обвиняемым и последние вследствие того бывали выпускаемы на свободу. О, если бы ведьмы не обладали такой способностью!

Итак, когда обвиняемая вводится в камеру суда, нельзя позволить ей войти лицом вперед. Ее следует вводить лицом назад, спиной к судьям. При допросе защищай себя крестным знамением и мужественно нападай на нее. Так с Божьей помощью будут сокрушены силы старого змея. Пускай никто не сочтет за суеверие то, что ведьма вводится в камеру суда задом наперед. Ведь канонисты (как мы уже указывали) признают допустимым противодействовать суетности суетными же средствами.

Предохраняет от распространения околдования и сбривание волос со всех частей тела ведьмы. Это производится на том же основании, на каком осматриваются и обыскиваются одежды ведьм. Случается, что ведьмы, для достижения упорного запирательства при пытках, носят спрятанными, не только в одеяниях, но и в волосах тела, разные суеверные амулеты. Они носят эти амулеты и на таких местах своего тела, которые мы не решаемся назвать из чувства скромности. Конечно, демон может укрепить упорство ведьмы при допросах и без помощи амулетов. Но он пользуется этими суеверными вещами для того, чтобы погубить душу и чтобы оскорбить Божье величие. Вот пример: некая ведьма в Гагенау для укрепления силы запирательства прибегла к следующему средству. Она убила некрещеного первородного ребенка мужского пола, сожгла его в печке вместе с другими вещами, называть которые не подобает, и превратила все это в золу. Ведьма или преступник, носивший при себе некоторое количество такой золы, ни в коем случае не мог признаться в своих преступлениях. Ясно, что если бы даже было убито сто тысяч мальчиков, то и это не породило бы указанных колдовских свойств. Черт же пользуется этим средством для погибели душ и для оскорбления Божьего величия.

Способность упорного запирательства, как сказано, свойственна не только ведьмам, но и простым преступникам. Эта способность имеет троякое происхождение:

1. Она лежит в прирожденной силе характера. Ведь слабовольные скоро падают духом и при пытке согласны во всем сознаться, даже и в ложно взводимых на самих себя преступлениях. Другие же имеют столь твердую волю, что они, несмотря ни на какие пытки, ни в чем не сознаются, особенно стойкими оказываются те, которые уже не в первый раз допрашиваются под пытками. Суставы их рук входят после пытки на свои старые места столь же скоро, как и выворачиваются при начале пытки.

2. Эта способность зависит также от употребления вышеуказанных амулетов, носимых или зашитыми в одежде, или скрываемыми в волосах на теле.

3. Случается, что это упорство зависит от околдования заключенных ведьм другими ведьмами, находящимися на свободе. Так, некая ведьма в Инсбруке неоднократно хвасталась тем, что если бы она имела лишь одну нитку из одежды заключенного, то она достигла бы того, что он, несмотря ни на какие пытки, не сознался бы.

Но как согласовать с этим случаем то, что произошло в епархии Равенсбурга, когда некие еретики, сознавшиеся в своих колдовских преступлениях и брошенные в огонь, не сгорели, а брошенные затем в воду – не потонули. Видя это, духовенство назначило трехдневный пост для всей своей паствы. Вслед за тем было узнано, что указанные еретики потому не могли быть умерщвлены, что у них под мышкой, между кожей и мясом, были вшиты амулеты. Когда же эти последние были найдены и уничтожены, то огонь тотчас сжег еретиков. Говорят, что некий некромант узнал о месте сокрытия этих амулетов у демона. Вероятно, демон принужден был открыть тайну под влиянием Божьей силы. Вообще же он всегда работает во вред вере. Ежели в практике какого-либо судьи произойдет подобный случай, то пусть он знает, что ему нужно делать: он должен прибегнуть к Божьей помощи, чтобы силою постов и молитвы набожных людей демоны были прогнаны от ведьм, если ни переменой одежды, ни бритьем волос нельзя достигнуть признания ведьм даже при пытке. Подобное сбривание, и именно в половой области, считается в немецких странах неподобающим. Поэтому мы, инквизиторы, к этому средству и не прибегаем. Мы пользовались для того, чтобы сломить запирательство ведьм, другим способом. Сбривая волосы с головы ведьм, мы вливали одну каплю освященного воску в бокал с освященной водой и давали им пить три дня подряд натощак, призывая при этом Пресвятую Троицу. В других странах инквизиторы предписывают сбривание волос по всему телу. Так, инквизитор из Комо сообщил нам в прошлом году (1485), что он сжег сорок одну ведьму, предварительно сбрив все волосы на их теле.

На вопрос о том, можно ли прибегать к содействию ведьм для уничтожения околдований, насланных другими ведьмами, когда не представляется никаких других возможностей побороть чары, надо ответить: как бы ни обстояло дело с открытием амулетов еретиков с помощью некроманта, однако мы увещеваем во имя Господа не призывать на помощь ведьм. Ведь иначе оскорбляется Божье величие. А других разрешенных способов борьбы против околдований очень много. Среди них укажем на следующие: во-первых, околдованный человек должен быть прилежен, трудолюбив и должен искать в первую очередь Божьей помощи; во-вторых, пусть он обратится за советом к сведущим людям, которые, вероятно, укажут ему на такое действительное средство, о каком он и не думал; в-третьих, надо искать помощи и опоры у набожных людей.

Шестнадцатый вопрос о времени и о втором способе допроса. Двенадцатый акт судьи. О последних мерах предосторожности, которым должен следовать судья

К вышесказанному надо прибавить, что допрос ведьм лучше всего производить в дни больших праздников – в то время, когда в церкви происходит богослужение. Надо предложить молящимся просить о ниспослании Божьей помощи. Далее, надо надеть на шею ведьме те освященные вещи, которые были нами указаны выше, а также и написанные на бумаге семь слов, произнесенные Христом на кресте. Опыт показал, что эти вещи весьма мешают ведьме действовать.

1. Ей дается затем питье натощак, о котором сказано выше. Не прекращая увещеваний, ведьму поднимают тогда на дыбах с земли, а затем, пока продолжается пытка, ей читаются показания свидетелей с указанием их имен. При этом судья прибавляет: «Вот видишь, твои преступления доказываются свидетелями». То же говорит он при очной ставке обвиняемой со свидетелями. Если она продолжает запираться, то пусть судья предложит ей доказать свою невиновность судом Божьим через раскаленное железо. Все ведьмы согласны на это испытание, так как они знают, что дьявол предохранит их от ожога. Вследствие этого, однако, подобное испытание им не разрешается. Если ведьма продолжает упорствовать, то ее следует освободить от пут и поместить в другую камеру заключения, но ни под каким видом не отпускать на поруки, так как она от этого станет еще хуже и ничего не откроет. Заключенную надо хорошо кормить. Надо допускать к ней мужчин, достойных уважения, для того чтобы они увещевали ее сказать правду. Пусть придет к ней и сам судья и пообещает ей милость. Если обвиняемая наконец призналась, то пусть ей пообещают, что она получит больше, чем просит. Это делается для того, чтобы она стала более доверчивой. Это первый прием.

2. Если обвиняемая продолжает упорствовать, то пусть судья допросит ее подруг, но так, чтобы она об этом не знала, а затем, узнав от них что-либо отягчающее, пусть сообщит об этом ей. Следует показать ей также те мази и банки, которые были найдены при обыске в ее доме, и спросить ее, для чего она всем этим пользовалась.

3. При продолжающемся запирательстве судья подсылает ей в камеру достойного уважения мужчину, к которому она питает доверие. Этот мужчина заводит разговор о том, что может обличить ведьму. А в это время особые свидетели слушают за дверями и запоминают сказанное в камере.

4. Когда ведьма начинает признаваться, то судья ни в коем случае не должен прерывать ее показания. Даже если она стала признаваться ночью, то он должен продолжать снятие допроса. Если это случилось днем, то пусть он не заботится о том, что придется позднее позавтракать или пообедать. Надо дослушать ее до конца в один прием, хотя бы и в общих чертах. Иначе она вернется к запирательству и не откроет правды.

5. Если никакие меры побудить ведьму к признанию не помогают, то можно прибегнуть к следующему: обвиняемую переводят в цитадель. Через несколько дней кастелян делает вид, что уезжает. В это время к обвиняемой впускаются доверенные от инквизиции мужчины и женщины, близко стоящие к ведьме. Эти посетители обещают добиться ее полного освобождения, если только она обучит их тому или иному колдовству. Многие обвиняемые, согласившись на это, были тут же обличены и принуждены были признаться в своих чародеяниях. Еще совсем недавно в Страсбургской епархии, недалеко от города Шлеттштадта, в замке Кенигсгейм содержалась некая ведьма, которую никакими пытками не могли принудить сделать признание. Наконец во время кажущегося отсутствия кастеляна к ведьме были впущены трое знакомых, которые пообещали ей добиться ее полного освобождения взамен обучения их некоторым колдовским приемам. Вначале она не согласилась на это и упрекнула их в том, что они хотят ее очернить. Потом она все же выразила свое согласие и спросила, чему же они хотят научиться. Один из друзей пожелал научиться вызывать градобитие, а другой – научиться покорять женщин. Чтобы научить градобитию, ведьма стала мешать пальцем воду, принесенную в миске, и произносить какие-то слова. Вскоре после этого над близлежащим лесом разразилась такая буря с градом, какой не было видно уже много лет.

Следует третья часть сей последней части: как этот религиозный процесс достойным образом заканчивается заключительным приговором

После того как, благодаря Господу, мы окончили те части книги, где разбираются особенности колдовской ереси и описывается, как надо начать и вести процесс веры, нам остается еще рассмотреть, как заканчивается такой процесс. Прежде всего надо заметить, что колдовская ересь, как это и было указано в свое время, отличается от других простых ересей тем, что в ней сливаются и духовное, и светское преступления. Когда мы коснемся видов заключительного приговора, то мы укажем на ту его часть, против которой ведьмы обычно апеллируют и которая исходит от светского судьи. Затем мы разберем ту часть приговора, которая исходит как от духовного, так и от светского судьи. В-третьих, скажем о том, как духовный судья отчитывается в своей деятельности при кассации.

Семнадцатый вопрос о том, как происходит обычное духовное очищение, в особенности об испытании раскаленным железом, к чему апеллируют ведьмы

Надо ли ограничиться обычным каноническим очищением для ведьмы, как это предписывается каноническим правом, или прибегнуть к Божьему суду, выражающемуся в испытании раскаленным железом, если ведьма того захочет? Кажется, что последнее можно допустить. Ведь как по уголовному или гражданскому делу может быть предписано единоборство, так может быть применен там и Божий суд в виде испытания – прикосновением к раскаленному железу или в виде испытания, заключающегося в питье кипятка. Единоборство допускается святым Фомой. Он утверждает, что единоборство может быть разрешено тогда, когда оно приближается к общему характеру прорицаний. Значит, до известной степени испытание прикосновением к раскаленному железу может считаться допустимым.

К этому испытанию прибегали многие благочестивые владыки, желавшие узнать правду. Так поступил, например, набожный император Генрих, применив это испытание к своей супруге, девственнице Кунигунде, которую он подозревал в прелюбодеянии. Так поступает и судья, заботящийся об общем благе и прибегающий к меньшему злу, чтобы избежать большего. Такой судья терпит блудниц в городе, чтобы неудовлетворенная похоть не привела все в смятение. Ведь Августин сказал: «Устрани блудниц, и ты приведешь через похоть все в смятение». Если испытание раскаленным железом может успокоить общество и защитить обвиняемого от несправедливых нападок, то нельзя возражать против применения этого испытания.

К тому же ранение рук через прикосновение к раскаленному железу представляет собой меньшее зло, чем уничтожение жизни при единоборстве. Где допускается единоборство, там тем более должно допускаться испытание раскаленным железом.

Против этих умозаключений говорится в каноническом праве следующее: «Те, которые гонятся за подобным (испытанием), кажутся искушающими Бога». Ученые к этому прибавляют, что, следуя указанию апостола (1 Фес., 5), надо воздерживаться не только от зла, но и от всего того, что кажется злым. Посему в указанном месте канона не говорится: «Все же, которые гонятся за подобным, искушают Бога», но утверждается: «Они кажутся искушающими Бога». Так говорится для того, чтобы было понятно, что тот, кто пользуется этим средством, преследует, пожалуй, и правильную цель. Но этого средства надо остерегаться, потому что оно кажется плохим.

Я отвечаю: недозволительность испытания раскаленным железом явствует из двух оснований: во-первых, это испытание употребляется для распознавания скрытых вещей, обнаружить которые может только Бог. Во-вторых, о подобном испытании не говорится ни в Божественном Писании, ни в писаниях Святых Отцов. Посему в каноне утверждается: «То, что не основано на писаниях Святых Отцов, должно почитаться суеверным измышлением». А папа Стефан говорит: «На основании добровольного признания или на основании доказательств через посредство свидетелей нашему трибуналу дано право судить о преступлениях. Судить же скрытое и неизвестное надо предоставить тому, кто один знает сердца людей».

Между единоборством и испытанием раскаленным железом есть разница. Единоборство скорее приближается к общему характеру прорицаний. Ведь кулачные бойцы совершенно равны по силе и по искусству. А при испытании раскаленным железом мы этого равенства не видим. Хотя для исследования скрытых деяний людей и употребляются оба способа, однако при испытании раскаленным железом ожидается некоторый чудесный успех, чего нельзя сказать о единоборстве, при котором наступает смерть или одного из борющихся, или обоих. Лишь иногда испытание железом может быть разрешаемо наравне с единоборством, а именно по желанию владык или светских судей.

Заметь, что, говоря о словах святого Фомы, проводящего это различие, Николай из Лиры в своей библейской постилле (1 Цар., 17), при разборе единоборства между Давидом и филистимлянином, указывает на то, что при указанном условии единоборство может быть дозволено. Но Павел Бордоский оспаривает это мнение Николая и говорит, что это не соответствует учению святого Фомы и даже противоречит ему. Пусть владыка и светские судьи примут это к сведению. Павел Бордоский утверждает, что единоборство и иные испытания назначаются для раскрытия скрытых вещей, что, однако, должно быть предоставлено Божьему провидению. Нельзя утверждать, что единоборство установлено Богом со времен схватки Давида с Голиафом. Ведь Давиду Бог особым внутренним чувством объявил о том, что он должен сразиться с Голиафом и отомстить за оскорбление, нанесенное Богу филистимлянами, как это явствует из слов Давида: «Я гряду на тебя во имя Бога живого». Таким образом, Давид был, собственно говоря, не дуэлянтом, но исполнителем Божьего приговора.

Кроме того, судьи должны обратить внимание на то, что при единоборстве обоим противникам предоставлена возможность убить друг друга. Так как один из них невиновен, то таким образом появляется возможность убить невиновного. Это недопустимо в любом случае, так как противоречит Божьей заповеди и естественному закону. Все участники: дуэлянты, судьи, советчики – должны быть рассматриваемы как убийцы.

В-третьих, надо указать на то, что так как единоборство – это схватка двоих, при которой победой одного из них устанавливается правда одного и неправда другого, то при этом не исключена возможность Божьего искушения. Поэтому единоборство как со стороны вызвавшего, так и со стороны принявшего вызов превращается в нечто недозволенное. Судьи могут другими приемами привести их к справедливому приговору. Советуя же приступить к единоборству, они тем самым как бы соглашаются на убийство невиновного.

К предмету нашего исследования не относится детальный разбор подобных вещей. Вернемся к вопросу, касающемуся ведьм, и скажем: если при судебных спорах о воровстве или грабеже не считается дозволенным прибегать к подобным испытаниям, то при суде над ведьмами это тем более недопустимо. Ведь не подлежит сомнению, что ведьмы производят все околдования с помощью бесов, как при нанесении, так и при врачевании ран, а также и при их предотвращении. Нет ничего удивительного в том, что ведьмы с помощью бесов могут быть защищены от ранений при испытаниях раскаленным железом. К тому же, как это утверждается естествоведами, сок известной травы, втертый в руки, предохраняет от ожогов. Демону свойства трав не открыты. Он может защитить от ожогов как соком подобных целительных трав, так и помещением какого-либо предмета между раскаленным железом и рукою несущего его человека. Поэтому-то ведьмы меньше, чем кто-либо другой, могут считаться очищенными, если они вынесут испытание раскаленным железом. Более того! Тот факт, что обвиняемые требуют подобного испытания, дает право подозревать их в том, что они – ведьмы. Приведем пример. В Констанцской епархии года три тому назад, на территории графов Фюрстенбергов, проживала некая ведьма, о которой ходила очень дурная слава. По требованию многих жителей она была схвачена служителями графа. Свидетельские показания приводили очень много улик против нее. Когда ее стали пытать, она потребовала испытания раскаленным железом, чтобы очиститься от подозрения. Молодой граф, неопытный в подобных делах, разрешил прибегнуть к этому испытанию. Ей назначили пронести железо три шага. Она же пронесла его шесть шагов и предложила пронести его еще дальше. Ничто не препятствовало видеть в этом улику. Ведь никто из святых столь не искушал Божьей помощи. Несмотря на это, она была освобождена от оков. Она до сего дня живет спокойно, где и раньше, вводя этим в соблазн верующих.

Восемнадцатый вопрос о том, как произносится окончательный приговор и что он собой представляет

Ниже мы будем говорить о таком приговоре, который может произноситься светским судьей и от участия в произнесении которого освобождается, при желании, духовный судья, будь то епископ или инквизитор, а также их заместители. Ведь вследствие того, что колдовская ересь ведьм не представляет собой чисто религиозного преступления, светской власти не может быть воспрещено разбирать эти дела и произносить приговор.

Относительно окончательного приговора надо сказать следующее: по мнению Августина, приговор не может быть произнесен над тем, кто не сознался в содеянном преступлении. Сознание же может быть двояким: добровольным или под давлением доказательств. Приговор троякий: временный, окончательный и предписанный. По объяснению Раймунда, промежуточным приговором называется такой, который относится не к главным пунктам обвинения, но к побочным, выявившимся в течение процесса, таким как отвод свидетеля, признание или отвержение отсрочки и т. п. Окончательным приговором называется такой, который заключает главные пункты обвинения, а предписанный – такой, в котором старший по должности дает предписание младшему, как надлежит действовать против осужденного.

Приговор, составленный неправильно, считается недействительным. Приговор произносится судьей в подобающем обстоятельствам месте, днем, а не ночью. Приговор, произнесенный устно, без предварительного составления его в письменной форме, столь же действителен, как и прочитанный с рукописи. Ежели судьей является епископ, то он может поручить прочтение приговора своему заместителю, по примеру знаменитых мужей. Исполнение приговора в процессах по колдовской ереси может быть отсрочено в двух случаях: во-первых, если осужденная беременна, отсрочка длится до ее разрешения от бремени; во-вторых, если осужденная призналась в преступлении, а потом снова начала отрицать вину.

Девятнадцатый вопрос о том, какие бывают виды подозрений, позволяющих произнести приговор

Касательно ереси ведьм в законе перечисляются три вида подозрений в совершении преступления. Первый вид – это легкое подозрение. Второй вид – это сильное подозрение. Третий вид – это сильнейшее подозрение. Первый вид подозрения возникает из общих предположений о виновности и из легких улик. Такое подозрение возбуждают те, которые являются на секретные религиозные собрания, а также своим поведением и обычаями отличаются от поведения и обычаев, принятых верующими согласно преданиям (см. Excommunicamus I, extra de haeret).

Второй вид подозрения возникает в том случае, если кто-либо, зная того или иного как еретика, его укрывает, присоединяется к нему, посещает его, делает ему подарки, защищает его и т. п. Такое подозрение возбуждают против себя также те женщины и мужчины, которые стремятся возбудить необычную любовь или ненависть, не нанося, однако, иного вреда людям или скоту.

Третий вид подозрения – это сильнейшее подозрение, основывающееся на столь убедительных уликах и показаниях свидетелей, что судья видит себя принужденным предполагать полную виновность подсудимого. Такое подозрение падает на мужчин и женщин, которые исполняют то, что относится к колдовскому ритуалу, произносят слова и угрозы, свойственные ведьмам и сопровождаемые порчей лица, которому они угрожают, и т. п.

Не подлежит сомнению, что с Божьего попущения черт может навести порчу на людей и на скот, не прибегая к посредничеству ведьм. Но так как Божье попущение бывает большим, когда посвященное Богу создание, отвергая веру, принимает участие в совершении ужасных колдовских преступлений, то поэтому черт любит действовать именно таким образом при чародеяниях. Можно также сказать, что черт, если бы он мог совершать подобное и без ведьмы, по многим вышеизложенным соображениям имеет непреодолимое влечение действовать через ведьму. На обвиняемую, возбуждающую легкое подозрение, возлагается каноническое очищение или же клятвенное отречение от ереси (см. с. Excommunicamus I и с. Accusatus).

Также и тех, которые возбуждают сильное подозрение в колдовской ереси, не должно считать за еретиков и осуждать как таковых. Каноническим очищением и клятвенным отречением от ереси они могут снять с себя это подозрение. Ежели такой подозреваемый откажется отречься от ереси, то его отлучают от Церкви. По прошествии года такой отлученный считается явным еретиком.

Возбуждающий сильнейшее подозрение в еретичестве подлежит осуждению как еретик. Те из них, которые клятвенно отрекаются от своих заблуждений, должны быть приводимы к покаянию. Неотрекающиеся передаются светскому суду и сжигаются. При доказанности преступления, но при отсутствии признания в преступлении обвиняемый считается за нераскаявшегося еретика и осуждается в соответствии с этим.

Двадцатый вопрос о том, каков первый способ произнесения приговора

Ежели при разбирательстве какого-либо дела было установлено, что обвиняемая совершенно невиновна, то ей выносится оправдательный приговор следующего содержания: «Мы, N. N., милостью Божьей епископ такого-то города или такой-то судья и т. д., принимая во внимание, что ты, такая-то, проживающая там-то, в такой-то епархии, была обвинена перед нами в такой-то еретической извращенности, а именно в ереси ведьм; принимая далее во внимание, что обстоятельства дела не позволили нам оставить ее незамеченной, мы приступили к следствию. Для этого мы снимали допросы со свидетелей, допрашивали тебя, производили также другие действия, которые требуются каноническими постановлениями. После того как мы внимательно исследовали все относящееся к этому делу, а также неоднократно выслушивали мнение собираемых для этой цели людей, сведущих в праве и богословии, мы, действуя в качестве полномочного судьи, желая служить только Господу и правде, имея перед собой пресвятое Евангелие и призывая имя Христа, решаем следующее: на основании всего того, что мы видели и слышали, что нам было в настоящем процессе показано и рассказано, затронуто и разобрано, мы не нашли, чтобы то, что тебе ставилось в вину, получило свое законное подтверждение. Поэтому мы объявляем, объясняем и окончательно постановляем, что против тебя не найдено ничего, что могло бы привести к подозрению в ереси или колдовстве. И мы теперь прекращаем следствие и процесс против тебя и освобождаем тебя. Этот приговор произнесен» и т. д.

Надо остерегаться прибавления в каком бы то ни было приговоре слов, что обвиняемый невиновен. Вместо этого следует сказать, что законное разбирательство дела не выявило преступления. Ведь если обвиняемый впоследствии снова предстанет перед судом и против него найдутся доказательства вины, то он может быть осужден, невзирая на уже вынесенный ему однажды оправдательный приговор.

Светский судья может произнести такой же приговор по предложению епископа.

Двадцать первый вопрос о том, каков второй способ произнесения приговора, и именно против обвиняемой, о которой ходит дурная молва

Второй способ произносить приговор касается таких обвиняемых, о которых ходит дурная молва. Такой обвиняемой бывает женщина, которая не уличена ни через свое собственное признание, ни очевидностью преступления, ни показаниями свидетелей, против которой говорит только лишь идущая о ней дурная молва. Значит, факт околдования не был доказан. Значит, отсутствует сильное или сильнейшее подозрение. Однако оправдательный приговор, подобный указанному в предыдущем вопросе, не может быть вынесен. На обвиняемую следует наложить каноническое очищение. Пусть судья примет к сведению, что при процессе о еретичестве не имеет значения, если кто-либо пользуется дурной репутацией среди добрых и уважаемых лиц. Надо исследовать, не ходит ли о нем худая молва среди простого мелкого люда. Ведь о нем должна ходить дурная молва среди тех, которые пойдут доносить на него. Прибавим, однако, что любой еретик может быть обвинен любым лицом. Отводятся только показания смертельных врагов, как это было указано выше.

Епископ или судья произнесет обвиняемому, про которого ходит дурная молва, приговор, предписывающий каноническое очищение. В этом приговоре будет указано на то, что обвиняемый не уличен в околдованиях, что он не признан даже легкоподозреваемым в еретичестве, но что о нем, как среди добрых, так и среди дурных, идет худая молва и что в силу этого на него налагается каноническое очищение для того, чтобы о нем пошла хорошая молва среди верующих. Это очищение назначается на такой-то месяц, день и час. К этой церемонии обвиняемый должен явиться лично и очиститься в присутствии такого-то и такого-то количества лиц, принадлежащих к его сословию. Помощниками при очищении должны быть люди католической веры и всем известного, достойного уважения поведения. Эти люди должны знать обвиняемого издавна. Ежели при указанном каноническом очищении обвиняемый не исполнит всего требуемого, то он будет сочтен за уличенного в ереси согласно каноническим постановлениям. Это нежелание исполнить все предписания при каноническом очищении влечет за собой отлучение. Год упорного пребывания в отлучении дает право осудить отлученного как еретика.

При каноническом очищении обвиняемый кладет руку на положенные перед ним Евангелия и говорит: «Я клянусь на этих четырех святых Евангелиях Господних, что я никогда не придерживался такой-то ереси, в чем меня обвиняет молва, никогда не наставлял других в этой ереси и в данное время ее не разделяю, ей не верю». Затем все помощники при очищении также возлагают свои руки на Евангелия, и каждый из них за себя говорит: «И я клянусь на этих святых Евангелиях Господних в том, что я считаю клятву очищающегося правдивой». В этом и заключается каноническое очищение. Такое очищение происходит в той местности, где лицо, о котором идет дурная молва, всем известно. Ежели о таком лице идет дурная молва во многих местностях, то оно обязано в каждой из них всенародно исповедовать католическую веру и проклясть ересь, из-за которой о нем идет дурная молва (см. de purg. can., inter sollicitu dines).

Кто впадет в ересь после своего канонического очищения, тот будет считаться достойным передачи светской власти для сожжения. Кто же после такого очищения впадет в иную ересь, чем в ту, из-за которой на него было наложено это очищение, того ожидает новое расследование всего дела.

Двадцать второй вопрос о том, каков третий способ произнесения приговора, в частности против лица, о котором идет худая молва и которое подлежит допросу под пытками

Случается, что обвиняемый не может быть уличен ввиду отсутствия или собственного признания, или очевидности преступления, или доказательности показаний свидетелей, или весомости улик. Возложить на него клятвенное отречение от ереси не представляется возможным. Но показания обвиняемого противоречивы. Может быть, имеются к тому же какие-либо улики. При таких обстоятельствах возможно решиться на допрос обвиняемого под пытками. Сообразно с этим решением произносится приговор, который и объявляется обвиняемому. При этом указывается, что приговор скоро будет приведен в исполнение. Однако судья не должен с этим торопиться. Ведь допросы под пытками следует употреблять лишь в таких случаях, когда все остальные меры не привели к желаемым последствиям. А пока судья должен пускать в ход разные способы воздействия, не исключая и хитростей, предлагая друзьям обвиняемого склонить его к сознанию в преступлении и стремясь получить добровольные обличающие его показания. Упорные размышления, тяжкие условия заключения и увещания достойных уважения людей склоняют обвиняемого к раскаянию. Если все остальные средства воздействия остались бесплодными, то следует приступить к допросу, применяя умеренные пытки без кровопролития. Но судья знает, что цель пыток зачастую не бывает достигнута. Одни из пытаемых обладают столь слабым характером, что они подтверждают все, что им говорят; и даже ложные сведения подтверждаются ими. Другие же столь упорны, что они, несмотря ни на какие пытки, ни в чем не хотят сознаться. Те, которые уже раньше были пытаемы, выносят пытки лучше, так как они (при поднятии на дыбах) тотчас же вытягивают руки, а потом подгибают их. Хотя есть среди подобных пытаемых и такие, которые оказываются менее выносливыми. Есть и такие, которые с помощью чар стойко выдерживают любые пытки, во время пыток они представляются как бы нечувствительными. Они скорее умрут, чем сознаются. Ввиду этого при пытках надо действовать с величайшим умением и обращать много внимания на свойства пытаемого. Когда палачи приготавливают орудия пытки, епископ или судья должен продолжать увещевать обвиняемого, чтобы вызвать его на добровольные признания; при этом они могут обещать ему сохранение жизни, как это было указано выше. Если пытка не принудила обвиняемого к признаниям, то судья тут же назначает продолжение пытки на второй или третий день. Если и последующие пытки не повлекли за собой признания обвиняемого, его можно освободить. Если же он сознается и попросит Церковь о прощении, то он считается уличенным еретиком и подлежит передаче в руки светской власти.

Двадцать третий вопрос о том, каков четвертый способ произнесения приговора, и именно против обвиняемой, возбуждающей легкое подозрение

Четвертый способ произнесения приговора в религиозном процессе касается тех, которые возбуждают легкое подозрение в ереси, причем отсутствуют: признание своей вины, вещественные доказательства, обличающие показания свидетелей и иные явные улики, а имеются только легкие косвенные улики, приводимые свидетелями. Такому обвиняемому полагается отречься от возводимых против него обвинений. Если ему вменяется в вину явная ересь, он должен всенародно отречься от нее в церкви.

Такое всенародное отречение может иметь следующее содержание: «Я, N. N., такой-то епархии, житель такого-то города или такого-то местечка, явившись на суд, находясь в присутствии вас, владыка епископ такого-то города, и видя пред собою пресвятое Евангелие, к которому рукою прикасаясь, клянусь, что я верю в ту святую католическую и апостольскую веру, в которую верит пресвятая Римская церковь и которую она исповедует, проповедует и охраняет. Я клятвенно обещаюсь хранить в сердце своем веру и исповедовать устами, что Господь наш Иисус Христос со всеми святыми гнушаются отвратительнейшей ереси ведьм и что все те, которые ей следуют и к ней прилепляются, будут вечно мучимы вечным огнем вместе с дьяволом и его ангелами, если они не образумятся и не примирятся со святой Церковью через покаяние. Посему я клятвенно отрекаюсь от этой ереси, в которой вы, владыка епископ и судья, меня подозреваете и полагаете, что я общался с ведьмами, защищал по незнанию их лжеучение, ненавидел инквизиторов и других преследователей ведьм и не доносил о преступлениях, совершенных этими последними. Засим я клятвенно подтверждаю, что я никогда не верил и не верю в указанную ересь и не был приверженцем ее. Я также никогда не буду в последующем верить в нее и никогда не стану ее приверженцем. Я никогда не проповедовал ее и не намереваюсь ее проповедовать. Ежели в будущем я совершу что-либо из вышеуказанных проступков – да отвратит это от меня Господь Бог, то я с готовностью приму на себя наказания, полагающиеся тем, которые, произнеся отречение от ереси, вновь впали в нее. Я согласен принять всякое покаяние, которое вы мне предпишете в наказание за все то содеянное мною, что возбудило в вас против меня подозрение. Я клятвенно обещаю выполнить покаяния по мере сил и не погрешить против этого. В свидетели я призываю Господа Бога и это пресвятое Евангелие».

Подобное отречение от ереси произносится на местном языке для того, чтобы оно было понято всеми. После этого отречения судья или его заместитель может обратиться к обвиняемому со следующими приблизительно словами на местном языке: «Мой сын (или моя дочь), после того как ты под клятвой отверг действительность возводимого на тебя подозрения и очистился через посредство отречения от этого подозрения, остерегайся в будущем впасть в ересь, от которой ты отрекся. Если ты при наличии раскаяния и не передаешься за это преступление светской власти (для сожжения), так как ты отрекся от ереси, состоя не под сильным, а под легким подозрением, то затем ты будешь еще больше наказан, чем в том случае, если бы ты не отрекся от ереси. Впав в ересь, ты станешь сильноподозреваемым. Отрекшись во второй раз и возбудив снова подозрение, ты будешь должным образом наказан и без сожаления предан светской власти для последнего наказания».

Ежели обвиняемый отречется тайно в камере епископа или судьи, то есть не в присутствии собравшегося народа, то приговор в соответствии с этим несколько изменяется.

Нотариус обязан пометить в протоколе, что такое-то и такое-то отречение от ереси произнесено таким обвиняемым, против которого имеется лишь легкое, а не сильное подозрение в ереси. Иначе обвиняемому может грозить большая опасность в будущем.

Двадцать четвертый вопрос о том, каков пятый способ произнесения приговора, в частности против сильноподозреваемого

Пятый способ произнесения приговора касается таких обвиняемых, которые после разбора дела судьей совместно со сведущими людьми признаются возбуждающими сильное подозрение в еретичестве. Это бывает тогда, когда лицо, против которого есть показания, обличающие его в еретической извращенности, не может быть при этом признано уличенным закономерными доказательствами: ни личным признанием, ни вещественными доказательствами, ни свидетельскими показаниями. Но при этом имеются веские косвенные улики, возбуждающие подозрения в его еретичестве. Против подобного обвиняемого надо действовать следующим образом: он обязан отречься от своей еретической извращенности. Таким образом, если он снова впадет в эту извращенность, то будет соответственно этому наказан, то есть будет передан светской власти, чтобы претерпеть последнее наказание. Подобная обвиняемая должна отречься от еретичества или всенародно, или тайно, в зависимости от того, считается ли она подозреваемой тайно или открыто, среди многих или среди немногих, среди уважаемых, почтенных людей или среди мелкого люда. Когда наступит воскресенье, назначенное для клятвенного отречения обвиняемого от ереси, проповедник обязан произнести соответствующую проповедь. Вслед за этим нотариус или клирик зачитывает, во-первых, то, в чем обвиняемый был уличен, а во-вторых, то, что возбуждает против него сильное подозрение. Затем судья предлагает обвиняемому очиститься от этого подозрения в ереси клятвенным отречением от нее. Перед обвиняемым кладут Евангелие, на которое он возлагает руку и произносит отречение, прочитывая его с рукописи или повторяя слова этого отречения вслед за читающим его нотариусом. (Содержание этого отречения сходится с отречением, приведенным в одном из предыдущих вопросов.) Если обвиняемый подозревается в колдовской ереси, то он, между прочими отречениями, должен сказать следующее: «Я клятвенно утверждаю свою веру в то, что не только обыкновенные еретики или схизматики будут мучимы вечным огнем, но и те, которые заражены ересью ведьм, которые отрекаются от веры, приобретенной при святом крещении, удовлетворяют свою извращенную похоть дьявольской скверной и наводят порчу на людей, на животных и на полевые злаки. Я клятвенно отрицаю ту ересь или, вернее говоря, неверие, которое неверно и лживо утверждает, что на земле не существует ведьм и что будто таким образом нельзя причинять вреда с помощью дьявола. Я вижу теперь, что такое неверие противоречит учению святой церкви-матери и всех католических ученых, а также императорским законам, наказывающим подобных ведьм смертью через сожжение. Я клятвенно утверждаю, что я никогда не веровал в указанную ересь и теперь не верую. Я не приверженец ее и не намереваюсь быть таковым. Я не проповедовал ее и никогда проповедовать не буду».

Подобное отречение произносится на местном языке, чтобы каждый мог понять. Если же отречение происходит только в присутствии духовных лиц, то пользуются латинским языком, понимаемым ими в достаточной степени. При тайном отречении во дворце епископа или в камере суда, то есть если отречение происходит не всенародно, надо следовать той же процедуре. После отречения судья увещевает обвиняемого, чтобы тот не впал снова в подозрение в еретичестве, и указывает при этом на возникающие отсюда последствия. После этого читается приговор (содержание которого мало чем отличается от вышеупомянутых приговоров).

Надо обратить внимание на то, что подозреваемый в еретичестве, но не уличенный в нем (будь подозрение против него легким или сильным) не подлежит ни пожизненному заключению, ни пожизненному замурованию. Ведь это наказание для тех, которые были еретиками и затем раскаялись. Но эти подозреваемые могут быть наказываемы за свои проступки, возбудившие подозрения в ереси, заключением на определенное время. Такие подозреваемые не носят покаянных крестов на своей одежде. Ведь кресты на одежде – это признак раскаявшегося еретика. Подозреваемые же не могут считаться еретиками. Поэтому они и не должны носить крестов указанным образом. На них можно наложить наказание, заключающееся в том, чтобы они стояли на паперти церкви в определенные праздничные дни, держа в руках воск указанного веса. На них можно также наложить наказание в виде определенного паломничества и т. п.

Двадцать пятый вопрос о том, каков шестой способ произнесения приговора, и именно против обвиняемой, возбуждающей сильнейшее подозрение в еретичестве

Шестой способ произнесения приговора касается таких обвиняемых, дело которых после разбора его судьей и сведущими людьми указывает на то, что они возбуждают сильнейшее подозрение в еретичестве. Подобное подозрение возникает тогда, когда обвиняемый не уличен ни собственным признанием вины, ни вещественными доказательствами, ни обличительными показаниями свидетелей. Но при этом против него имеется ряд весьма убедительных прямых улик, возбуждающих против него сильнейшее подозрение.

Приведем примеры как из области простой ереси, так и из области колдовской ереси. Во-первых, скажем о простой ереси. Если кто-либо пробудет отлученным в продолжение одного года и более, то тем самым он начинает возбуждать легкое подозрение в еретичестве. Если же он, призванный явиться перед духовным судьей, не явится, как этого требует канон, и будет упорно отказываться от появления, то он тем самым отлучается от Церкви и тогда становится сильноподозреваемым в еретическом извращении. Если он останется отлученным более одного года, то это заставляет считать его подозреваемым в сильнейшей степени. Такому обвиняемому никакой законной защиты не полагается. И он должен быть осужден как еретик.

Сильнейшее подозрение возникает тогда, когда кто-либо говорит или совершает то, что говорится или совершается ведьмами в том случае, если они хотят кого-нибудь околдовать. Обычно они произносят угрозу и при этом наводят порчу взглядом или прикосновением, чем и уличают себя в колдовстве. Хотя в действительности такой подозреваемый может и не быть еретиком (если, например, в помыслах своих он не разделяет еретических учений и не имеет еретического упорства), однако его надлежит осудить как еретика вследствие указанного сильнейшего подозрения, не допускающего никакой защиты. Если подобный подозреваемый не хочет обратиться, клятвенно отречься от ереси и покаяться, то его надлежит передать светской власти для соответствующего наказания. Если же он клятвенно отречется от ереси, то он приговаривается к пожизненному тюремному заключению.

Случается, что обвиняемая, возбуждающая у судьи сильнейшее подозрение в еретичестве, упорно запирается в содеянном ею и говорит (как это обычно бывает у ведьм), что поставленные ей в вину угрозы брошены ею не с целью наведения порчи, но произнесены в пользу спора, что столь свойственно женщинам. Это побуждает судью оставить ее в заключении и расследовать, какая идет о ней молва. Если относящиеся сюда свидетельские показания укажут на то, что она считается явной ведьмой, то судья имеет право допросить ее под пытками. Если при этом допросе выявились улики ее колдовского искусства в виде упорного умалчивания правды, или в виде отсутствия слез, или в виде нечувствительности при пытке, сопровождаемой скорым и полным восстановлением сил, то тогда судья прибегает к различным, в свое время указанным уловкам, чтобы узнать правду.

Если, несмотря на все ухищрения, обвиняемая продолжает запираться, то ее ни в коем случае нельзя выпускать на свободу. Ее следует держать в грязи камеры и в мучениях заключения по крайней мере один год, очень часто допрашивая, и в особенности в праздничные дни. При наличии распространенной о ней дурной молвы и большого количества обличающих ее свидетелей судья может предать ее сожжению. Но, желая действовать в соответствии с заповедью любви, пусть судья наложит на нее каноническое очищение, на котором должны присутствовать двадцать-тридцать помощников очищения. Пусть судья предупредит ее, что если она при очищении откажется от исполнения каких-либо требований, предписываемых этим актом, то она будет, как признанная виновной, предана огню. Если же она очистится, то в случае повторного впадения в ересь ей грозит пожизненное заключение. Ее клятвенное отречение от ереси при очищении подобно указанному в четвертом и пятом способе произнесения приговора.

После этого отречения судья снимает с нее отлучение и налагает покаяние, употребляя следующие выражения: «Весьма недостойно проходить с закрытыми глазами мимо ненаказанных оскорблений против Бога, наказывая при этом оскорбления против людей. Ведь оскорбление Божьего величия несравненно преступнее, чем оскорбление человека. Чтобы твои ненаказанные преступления не послужили поводом к совершению подобных преступлений другими, чтобы ты в будущем был осторожнее и менее склонен к подобному и чтобы тебя можно было бы потом скорее наказать, мы приговариваем тебя к следующему… Во-первых, ты должен носить поверх своей обычной одежды подобие монашеского скапулира, свинцового цвета, без клобука, на котором прикреплены спереди и сзади кресты из желтой материи длиной в три и шириной в две ладони. Такой скапулир ты обязан носить постоянно столько-то времени (надо точно указать: один год или два, или больше или меньше – в зависимости от степени вины обвиняемого) и стоять в нем перед дверями церкви в такие-то дни столько-то и столько-то времени. Во-вторых, мы приговариваем тебя к такому-то тюремному заключению пожизненно (или на такое-то время)… Мы сохраняем за собою право… смягчать, усугублять, изменять и совершенно или частично снимать это наказание, сколь часто мы это найдем нужным…»

Тотчас же после произнесения этого приговора он приводится в исполнение.

Двадцать шестой вопрос о том, какой приговор произносится над обвиняемой, о которой идет дурная молва и которая подозревается в еретичестве

Обвиняемая, о которой идет дурная молва как о еретичке и против которой имеются еще и другие улики еретической извращенности, очищается от обвинения так, как это указано при разборе второго способа произнесения приговора. Затем ей надлежит совершить клятвенное отречение от ереси и выразить свое согласие исполнить налагаемое на нее наказание. После этого судья, перечислив проступки обвиняемой, указывает, в чем это наказание будет выражаться. Например, в определенные воскресные и праздничные дни стоять босиком с обнаженной головой перед дверями такой-то церкви во время богослужения, держа в руках кусок воска такого-то веса, который затем возлагается на алтарь; поститься в особо назначенные дни; не покидать города в указанный промежуток времени; представляться епископу или судье в определенные дни и т. п. Все эти наказания налагаются в зависимости от проступков обвиняемой. Общего правила не дается. Приговор тотчас же приводится в исполнение. Он может быть смягчен, изменен и совсем отменен в соответствии с раскаянием и смирением наказуемой.

Двадцать седьмой вопрос о том, как произносится приговор над признавшейся и кающейся обвиняемой

Когда обвиняемая признается в ереси и кается в своем преступлении, высказывая желание вернуться в лоно Церкви, судья исследует, не отвергала ли она клятвенно когда-либо другой еретической извращенности. Ежели этого не было, то никто не препятствует, при наложении на нее соответствующего наказания, исполнить ее желание. Содержание ее клятвенного отречения от ереси подобно вышеизложенным отречениям. Данное отречение произносится в праздничный день в храме и сопровождается всенародной исповедью обвиняемой в ее колдовских преступлениях. Судья спрашивает ее при этом: «Предавалась ли ты в продолжение такого-то количества лет искусству колдования?» Ответ: «Да». Судья: «Ты совершила за это время такие-то преступления, в которых ты созналась?» Ответ: «Да». И т. д. Затем, преклонив колена, обвиняемая отрекается от ереси, а епископ или судья произносит приговор, налагая на нее наказание носить одеяние кающегося еретика и провести остаток дней своих в заключении, «питаясь хлебом страдания и водою боязни». По прочтении приговора, сходного в основных чертах с вышеупомянутыми, судья прибавляет: «Мой сын (или моя дочь), приговор над тобою или твое покаяние заключается в том, что ты будешь носить до конца своих дней кресты. Ты будешь становиться на ступенях у дверей таких-то церквей во время богослужения, а остальное время пребывать в пожизненной тюрьме на хлебе и на воде. Но тебе не будет тяжко исполнять все это. Если ты терпеливо все вынесешь, ты найдешь у нас милость. Не сомневайся и не отчаивайся, но крепко надейся».

После этого приговор приводится в исполнение. Осужденная становится в одеянии кающейся еретички на ступенях у церкви, чтобы все ее видели. А вокруг нее ставится охрана. К завтраку она отводится в тюрьму, и, таким образом, начинается ее наказание.

Двадцать восьмой вопрос о том, как произносится приговор над кающейся еретичкой, признавшейся в своих преступлениях, в которые впала вторично

Обвиняемый, признающийся в том, что он впал в ересь вторично, но кающийся и желающий воссоединения с Церковью, получает желаемое и предается светской власти как вторично запятнанный ересью. Этого наказания он заслуживает тогда, когда он возбуждает сильное подозрение в ереси. При легком подозрении такое наказание не имеет места. К сильноподозреваемому кающемуся преступнику епископ или судья направляет двух или трех заслуживающих полного доверия мужей, которые хорошо известны заключенному и к которому он питает приязнь. Эти посланники должны зайти к нему в благоприятное время и говорить о презрении к миру, о бедствиях земной жизни, о радостях и славе, ожидающих праведников в раю. После этого они сообщают ему от имени епископа или судьи, что ему, заключенному, не избежать телесной смерти, и советуют ему позаботиться о спасении своей души, очистив ее полным признанием своих преступлений и приняв Святое причастие. Эти доверенные епископа должны неоднократно посещать обвиняемого и, при его полном раскаянии, воссоединить его с Церковью. Два-три дня спустя епископ или судья оповещает окружного начальника или представителя светского суда о том, чтобы он явился в такое-то место или на такую-то площадь (но вне храма) с его служителями и принял некоего вновь впавшего в ересь преступника, который ему будет передан самим епископом или судьей. В день этой передачи или за день до нее рано утром епископ оповещает население города с того места, откуда население обычно оповещается, что в такой-то день, в такой-то час и в таком-то месте проповедник веры произнесет проповедь, а епископ и другие судьи произнесут приговор над неким человеком, вновь впавшим в ересь, и передадут его светской власти.

Если осужденный принадлежит к духовному сану, то, прежде чем передать его светской власти для последнего наказания, его лишают духовного сана. Над ним совершается, таким образом, обряд низложения. Епископ произносит предписанные Церковью слова как при посвящении в тот или иной сан, так и при низложении, когда он снимает одно за другим церковные облачения, в которые одет низлагаемый еретик, он произносит определенные слова; но слова этого обряда имеют противоположный смысл.

После низложения судья, нотариус или клирик читает приговор, в котором перечисляются преступления осужденного, указывается на признание их последним, на его отречение от своих заблуждений и на его повторное впадение в ересь. Затем приводятся его новые проступки, указывается на его повторное принятие в лоно Церкви и делается заключение: «И как одного из повторно впавших в ересь, мы отстраняем тебя от нашего духовного суда и предоставляем тебя светской власти. Но мы нарочито просим светский суд так умерить свой приговор, чтобы тебе не угрожало ни кровопролитие, ни опасность смерти». Так отстраняются епископ и его заседатели, а светский суд вступает в исполнение своих обязанностей.

Здесь надо заметить следующее: хотя епископ и инквизитор и должны прилагать все старания как лично, так и через других, чтобы повторно впавший в ересь раскаялся и исповедал католическую веру, однако, как только они достигли этой цели и совет суда решил, что обвиненный хотя и раскаялся, но в действительности повторно впал в ересь и как таковой подлежит передаче светской власти, духовные судьи не должны сообщать ему, какое наказание ожидает его. Ведь лик судьи пугает осуждаемого, и слова его побуждают подлежащего наказанию скорее к нераскаянности, чем к терпению. И посему они не должны входить в словесное соприкосновение с ним ни перед, ни после своего приговора, чтобы он не был озлоблен против них в сердце своем. Надо особенно тщательно избегать этого в случаях, подобных указанному, где дело идет о жизни и смерти. Надо направить к нему, как было указано выше, достойных уважения мужей, к которым он чувствует не неприязнь, но приязнь. Пусть они подготовят его к предстоящей смертной казни, укрепят в нем веру, посоветуют смирение. Пусть они после объявления приговора придут к нему утешить его и помолиться с ним. Они не должны покидать его до того мгновения, пока он не отдаст духа своего Творцу. Они должны быть осторожны и внимательны к тому, чтобы ничего не сделать и ничего не сказать, что могло бы повлечь наложение на себя рук осужденного до исполнения приговора. Ведь вина за это падет на них, и то, что должно было бы послужить им в заслугу, принесет им наказание и вину.

Передача вторично впавшего в ересь светской власти не совершается в праздничный или святой день и не происходит в храме, так как этот приговор ведет к смерти, а праздничный день и храм посвящены Господу Богу.

Двадцать девятый вопрос о том, как произносится приговор над еретичкой, признавшейся в своих преступлениях, но не покаявшейся и уличенной в ереси в первый раз

Десятый способ произнесения приговора касается таких обвиняемых, которые признались в своем еретичестве, но не выказали раскаяния и которые уличены в ереси в первый раз. Это редкий случай. С процессом подобного обвиняемого торопиться не надо. Пусть епископ и судьи держат его под строгим надзором и в оковах в продолжение многих месяцев и приложат старания обратить его на путь истинный. Если, несмотря на мягкость, на строгость, несмотря на угрозы, на лесть, обвиняемый продолжает упорствовать, то по прошествии указанного времени епископ и судьи должны быть готовы передать его светской власти и послать соответствующую повестку окружному начальнику или представителю светского суда, с тем чтобы он со своими служителями прибыл в определенное время к такому-то месту и принял нераскаявшегося еретика. (Передача его и приговор духовного суда сходны с ритуалом предыдущей главы.) В заключении окончательного приговора говорится: «Мы отнимаем тебя сим приговором, как нераскаявшегося еретика, от нашего духовного суда и предоставляем тебя светской власти… причем мы нарочито просим светский суд смягчить приговор во избежание кровопролития и опасности смерти».

Тридцатый вопрос о том, какой приговор выносится против обвиняемой, которая призналась во вторичном впадении в ересь и не хочет раскаяться

Одиннадцатый способ произнесения приговора касается нераскаявшихся еретиков, впавших в ересь во второй раз и признавшихся в этом. При наличии такого вида преступления надо действовать так, как это было указано в предыдущей главе. Приговор выносится в присутствии епископа и судей. Между прочими рассуждениями читаем в приговоре следующее: «Дабы ты спас свою душу и миновал смерти ада для тела и для души, мы пытались обратить тебя на путь спасения и употребляли для этого различные способы. Однако, обуянный низкими мыслями и как бы ведомый и совращенный злым духом, ты предпочел скорее быть пытаемым ужасными вечными мучениями в аду и быть телесно сожженным здесь, на земле, преходящим огнем, чем, следуя разумному совету, отстать от достойных проклятия и приносящих заразу лжеучений и стремиться в лоно и к милосердию святой матери-церкви. Так как Церковь Господня ничего более не знает, что она еще может для тебя сделать ввиду того, что она уже сделала все, что могла, мы, указанный епископ и судья… присуждаем тебя, как нераскаявшегося и повторно впавшего в ересь преступника, к передаче светской власти… которую мы нарочито просим умерить строгость приговора и избегнуть кровопролития и опасности смерти».

Тридцать первый вопрос о том, какой приговор выносится обвиняемому, преступление которого доказано, но который упорно отрицает свою вину

Двенадцатый способ произнесения приговора касается таких еретиков, которые продолжают запираться в своих преступлениях, несмотря на доказанность этих последних. Это имеет место в таких случаях, когда обвиняемый закономерно уличен в каком-либо еретическом извращении, и именно: очевидностью преступления, как, например, при явных еретических поступках, или законными свидетелями, которых обвиняемый не мог отвести.

Против такого обвиняемого надо действовать следующим образом. Он подлежит строгому заключению с кандалами на руках и на ногах и частым увещеваниям, производимым должностными лицами сообща и в отдельности, с тем чтобы он открыл правду. При этом увещевающие указывают ему на то, что если он признается в своем заблуждении и клятвенно отречется от еретической извращенности, то будет допущен к милосердию. В противном случае он будет передан светской власти и не избежит смертной казни.

Если он, несмотря на эти увещевания, продолжает упорствовать, епископ и другие должностные лица сообща или в отдельности, непосредственно или через посредство почтенных мужей вызывают то одного, то другого свидетеля и расспрашивают его, действительно ли он сказал на допросе правду, и указывают ему на то, что, если он сказал неправду, он тем самым осудил себя, обвинителя, на вечное, а обвиняемого – на преходящее мирское проклятие.

Если свидетель стесняется, пусть он признается в правде по крайней мере тайно, чтобы обвиняемый не был несправедливо приговорен к смерти, и пусть увещеватели уговаривают так, чтобы было ясно, говорят ли теперь свидетели правду или нет.

Если свидетели не изменяют своих показаний, а обвиняемый остается при своем запирательстве, епископу и судье не следует немедленно кончать дело заключительным приговором и передавать обвиняемого светской власти. Они должны продолжать держать его в заключении, вновь и вновь увещевая его и предлагая свидетелям исследовать самим их совесть. Особенное внимание епископа и судьи должно быть уделено такому свидетелю, который им представляется восприимчивее к добру и обладает более чуткой совестью. Они должны расспрашивать его и дальше, соответствует ли сказанное им действительности.

Если они увидят, что свидетель начинает колебаться, если к тому же против него находятся улики, позволяющие счесть его показания ложными, то, посоветовавшись со сведущими людьми, его надлежит взять под стражу и повести против него дело, как предписано законом.

С другой стороны, опыт учит, что уличенный заслуживающими доверия свидетелями, после долгого запирательства, часто признается в своей извращенности и говорит полную правду, если его правильно увещевают и ему пообещают не передавать его светской власти и оказать ему милосердие. В то же время часто встречаются свидетели, которые, обуянные злостью и неприязнью, вступают в соглашение между собою для того, чтобы обличить невиновного в еретической извращенности. Потом же, под воздействием увещеваний епископа и других должностных лиц, мучимые укорами совести и вразумленные Господом Богом, они отказываются от своих обличительных показаний и признаются, что из злобы приписали обвиняемому подобный позорный поступок. Поэтому не надобно торопиться с приговором над таким обвиняемым. Надо подождать некоторое время, один год или несколько лет, а потом передать его светской власти.

Если такой обвиняемый, закономерно уличенный в ереси, после долгих увещеваний признает свою вину и согласится клятвенно отречься от всякой ереси и исполнить возлагаемые на него епископом и инквизитором наказания, то он должен, как кающийся еретик, всенародно отречься от ереси, как это указано в двадцать седьмом вопросе, и в смирении нести покаяние. Продолжающий же упорно запираться передается как нераскаявшийся еретик светской власти. С таким нераскаявшимся поступают так, как это видно из двадцать девятого вопроса.

При отрицании обвиняемым своей вины и при отказе свидетелей от своих обличающих показаний и признающих наговор из-за мести и ненависти или из-за упрашиваний со стороны других лиц и из-за подкупа ложные свидетели наказываются как таковые. Им полагается по меньшей мере пожизненное заключение на хлебе и на воде. Но епископы имеют право по прошествии некоторого времени изменить приговор, смягчая или усиливая его.

Долгое время несознающийся обвиняемый при наличии настаивающих на своих обличительных показаниях свидетелей подготавливается епископом и судьями к передаче светской власти.

Для этого они посылают к нему заслуживающих доверия мужей, ревнителей веры и особенно благочестивых людей, которые не являются для обвиняемого неприятными, а, наоборот, способны возбудить в нем чувство приязни. Эти посланники должны дать ему понять, что ему не избежать смертной казни после передачи его в руки светской власти, что епископ и судья уже оповестили окружного начальника или представителя светского суда об этой передаче в такое-то время и в таком-то месте, что всенародно должно быть по городу оповещено о проповеди веры, долженствующей предшествовать указанной передаче, что в назначенный день и час епископ и судья при стечении народа в заключительном приговоре передадут светской власти обвиненного, стоящего на возвышении, чтобы все могли его ясно увидеть, и что в зачтенном приговоре будут перечислены все его преступления.

Епископ и судьи могут назначить нескольких достойных уважения мужей и ревнителей веры, которые в то же время приятны осужденному, для сопровождения его к месту казни и для приложения усилий к тому, чтобы он покаялся в последнюю минуту и изъявил желание отречься от ереси. Хотя можно признать, что это желание возникает более из-за страха смерти, чем из-за любви к истине, я придерживаюсь того мнения, что, следуя заповеди милосердия, он должен быть сочтен за раскаявшегося еретика и пожизненно замурован. Однако, рассуждая строго по закону, такое раскаяние не должно внушать духовным судьям большого доверия, и они всегда могут присудить его к наказанию вследствие нанесения им мирского вреда.

Тридцать второй вопрос о том, какой приговор произносится против уличенного в ереси и скрывшегося от суда преступника

Тринадцатый, и последний, способ окончания процесса веры и произнесения окончательного приговора касается такого обвиняемого, который после разбора его дела судьей совместно с советом сведущих юристов признан уличенным в еретической извращенности, но который скрывается бегством или упорно не желает явиться на суд.

Здесь имеются три возможных случая.

Во-первых, когда обвиняемый уличен в ереси своим собственным признанием, или очевидностью своего преступления, или обличительными показаниями свидетелей, но скрылся бегством, или не показывается, или, закономерно вызванный в суд, не желает явиться.

Во-вторых, если денунцированный считается, в силу доноса, легкоподозреваемым и вызывается для выяснения своих верований, но отказывается явиться, вследствие этого отлучается и, упорно не желая покаяться, носит на себе тяжесть отлучения.

В-третьих, если кто-либо окажет помеху произнесению приговора или судопроизводству епископа или судьи и поможет мешающим советом или покровительством. Подобный преступник пронзен кинжалом отлучения. Ежели он останется в продолжение года под отлучением, упорно не принося покаяния, то подлежит осуждению как еретик.

В первом вышеуказанном случае преступник должен быть осужден как нераскаявшийся еретик. Во втором и в третьем случае он не подлежит такому осуждению; его надо счесть кающимся еретиком и наказывать в соответствии с этим.

Против них надо действовать следующим образом: после установления неявки, несмотря на вызов в суд, епископ и судьи вновь вызывают обвиняемого, объявляя об этом в кафедральном соборе той епархии, где обвиняемый совершил свои преступления, а также в других церквах того города, где он живет, в особенности там, куда он скрылся бегством.

В этом вызове в суд говорится: «Мы, N. N., Божьею милостью епископ такого-то города и т. д. или судья такой-то епархии, объявляем, руководимые духом здравого совета, следующее: больше всего скорбит наше сердце о том, что в наше время в указанной епархии плодоносную и цветущую Церковь Христову – я подразумеваю под этим виноградник Бога Саваофа, который насажден десницею Превышнего Отца добродетелями, который премного полит Сыном этого Отца волною собственной животворной крови, который Дух-утешитель своими чудными, невыразимыми дарами сделал плодоносным, – которую одарила высочайшими различными преимуществами, вне нашего понимания, стоящая и прикосновению не подлежащая Святая Троица, пожирает и потравляет вепрь лесной (которым называется каждый еретик), уничтожая пышные плоды веры и прибавляя колючие терновые кусты ереси к виноградным лозам. Он называется также свергнутым змеем, этот гнусный, ядом дышащий враг нашего рода человеческого, этот Сатана и дьявол, заражающий виноградные лозы указанного виноградника Господня и плоды его, изливая на них яд еретического нечестия… Так как ты, N. N., впал в эти проклятые ереси колдовства, совершая их явно там-то и там-то (или так-то и так-то), или был уличен закономерными свидетелями в еретической извращенности, или сам признался в своих деяниях, твое дело разбиралось нами, ты был взят под стражу и бежал, отвратившись от целительного лекарства. Мы вызывали тебя для того, чтобы ты дал нам более откровенные ответы. Но как бы руководимый злым духом и совращенный им, ты отказался появиться». Или так: «Так как ты, N. N., был указан нам как еретик и после принятия этого к сведению ты и другими показаниями возбудил против себя легкое подозрение в ереси, то мы вызвали тебя с тем, чтобы ты лично явился и держал бы ответ относительно своих верований. Ты упорно отказался от явки; мы тебя отлучили и всенародно объявили об этом. Ты пребывал отлученным в продолжение года (или в продолжение такого-то количества лет), скрываясь там-то и там-то. Мы не знаем, куда тебя в данное время повел злой дух. Милосердно и милостиво ждали мы того, что ты вернешься в лоно святой веры и к единству святой Церкви. Однако, обуянный низкими помыслами, ты отвратился от этого. Принужденные требованием справедливости закончить твое дело соответствующим приговором и не будучи в состоянии дольше терпеть столь гнусные преступления, мы, вышеуказанные епископ и судья по делам веры, ищем тебя, упомянутого N. N., скрывшегося бегством, нашим настоящим публичным эдиктом и вызываем тебя в последний раз, чтобы ты лично явился в такой-то час, в такой-то день такого-то месяца и такого-то года в таком-то кафедральном соборе такой-то епархии и выслушал свой окончательный приговор, причем мы указываем тебе на то, что мы, вынося тебе окончательный приговор, будем действовать против тебя так, как это соответствует праву и справедливости, явишься ли ты или нет. Для того чтобы наше оповещение своевременно достигло тебя и чтобы ты не был в состоянии защитить себя покровом незнания, мы хотим и приказываем, чтобы настоящее послание, заключающее в себе указанное обращение в суд, было прибито публично на главных дверях указанного кафедрального собора. В доказательство чему настоящее послание снабжается отпечатком наших печатей».

Если к назначенному для объявления окончательного приговора дню скрывшийся явится и изъявит свое согласие всенародно отречься от ереси, смиренно прося допущения к милосердию, то его можно допустить к нему в том случае, если он не вторично впал в ересь. Если он уличен в ереси по своему собственному признанию или на основании обличительных показаний свидетелей, то он должен отречься от ереси как кающийся еретик и принести покаяние так, как это указано в двадцать седьмом вопросе, где речь идет о подобных преступниках. Если он, возбуждая сильное подозрение в ереси и будучи отлученным более года, раскается, то и такого еретика надо допустить к милосердию и к отречению от ереси. Порядок покаяния для такового указан в двадцать пятом вопросе настоящей книги. Если же он явится на суд, но откажется отречься от ереси, то с ним следует поступить как с нераскаявшимся еретиком и передать его светской власти, как это читаем в двадцать девятом вопросе. При его упорном отказе явиться на суд приговор гласит:

«Мы, N. N., Божьею милостью епископ такого-то города, принимая во внимание, что ты, N. N. (такого-то города, такой-то епархии), был денунцирован перед нами в еретическом нечестии, обвиняемый общественной молвой или достоверными показаниями свидетелей, приступили, исполняя свой долг, к расследованию того, соответствует ли правде обвинение, выдвигаемое против тебя. Мы нашли, что ты был уличен в еретичестве. Много достойных доверия свидетелей показало против тебя. И мы повелели вызвать тебя в суд и взять тебя под стражу. (Здесь должно быть указано, как это произошло: явился ли он, допрошен ли он под присягой, признался ли он или нет.) Но ты скрылся, следуя совету злого духа и страшась возможности целительного врачевания ран твоих вином и елеем (или пиши, если дело обстояло иначе: ты скрылся бегством из темницы), и укрываешься то здесь, то там. И мы не знаем, куда повел тебя теперь вышеуказанный злой дух…» «Но так как мы хотим окончить твое дело и произнести приговор, который тобой заслужен и к которому нас принуждает справедливость, то мы вызвали тебя с тем, чтобы ты лично явился в такой-то день, в такой-то час и в такое-то присутствие и выслушал окончательный приговор; а так как ты упорно отказался явиться, то ты этим достаточно доказываешь, что хочешь навсегда остаться в своем еретичестве и в своих заблуждениях, о чем мы с сожалением и объявляем и, объявляя, сожалеем. Но мы не можем и не хотим отстраниться от справедливости и терпеть столь великое непослушание и упорство против Божьей Церкви; и мы произносим над тобой, отсутствующим, как будто бы над присутствующим, следующий в вызове назначенный окончательный приговор, призывая имя Господа нашего Иисуса Христа и стремясь возвеличить католическую веру и искоренить еретическое нечестие, так как этого требует справедливость и к чему принуждает твое непослушание и упорство…» «Мы, указанные епископ и судья в делах веры, указывая на то, что в настоящем процессе о вере порядок судопроизводства не был нарушен; принимая во внимание, что ты, будучи закономерно вызван в суд, не явился и свое отсутствие ни лично, ни через других лиц не оправдал; принимая во внимание, что ты упорно и долго пребывал в вышеназванной ереси и до сих пор пребываешь и носил в продолжение многих лет тяжесть церковного отлучения и до сих пор носишь это отлучение в закоснелом сердце своем; принимая также во внимание, что святая Церковь Божья более не знает, что она должна предпринять против тебя, так как ты упорствуешь и будешь упорствовать в отлучении и в вышеупомянутых ересях, мы, следуя стопам Блаженного апостола Павла, объявляем, решаем и приговариваем тебя, N. N., в твоем отсутствии, но как бы в твоем присутствии, к передаче светской власти как упорного еретика. Нашим окончательным приговором мы предоставляем тебя во власть суда светского, настоятельно прося этот суд, чтобы он, когда ты будешь находиться в его власти, смягчил свой приговор и не доводил бы дело до пролития крови и опасности смерти».

Тридцать третий вопрос о том, какой приговор выносится лицу, против которого свидетельствовала после этого сожженная или долженствующая быть сожженной ведьма

Четырнадцатый способ закончить дело по вопросам веры и произнести окончательный приговор касается такого лица, которое было обвинено в еретической извращенности проверенными вместе с советом сведущих в праве лиц показаниями и исходящими от ведьмы, уже сожженной после дачи этих показаний или стоящей перед сожжением.

В подобных случаях есть тринадцать возможностей продолжать процесс против него:

1. Обвиняемый совершенно оправдывается.

2. Устанавливается, что о нем идет дурная молва.

3. Признается возможным допросить его под пытками.

4. Против него возбуждается легкое подозрение в ереси.

5. Против него возбуждается сильное подозрение в ереси.

6. Против него возбуждается сильнейшее подозрение в ереси.

7. Он признается подозрительным касательно ереси, и в то же время устанавливается наличие дурной молвы о нем и т. д.

Первый случай имеет место тогда, когда против обвиняемого свидетельствует только одна взятая под стражу ведьма и когда отсутствует личное признание вины и всякие другие доказательства и улики. Подобный обвиняемый будет оправдан даже светским судьей, сжегшим донесшую ведьму или собирающимся ее сжечь. Обвиняемый же оправдывается приговором, указанным в двадцатом вопросе.

Второй случай – когда обвиняемый имеет против себя не только донос взятой под стражу ведьмы, но и дурную молву, идущую о нем по всей деревне или по всему городу. Здесь решающее значение следует приписать указанной молве. Свидетельство ведьмы только усугубляет подозрение против него. Хотя бы ведьма и дала обличительные показания, однако, ввиду ее измены вере и ввиду ее служения бесу, ее свидетельство заслуживает малого доверия. Таким образом, судья увидит, что, кроме дурной молвы, никаких существенных улик против обвиняемого нет. Подобный обвиняемый должен быть приговорен к каноническому очищению, о котором говорится в двадцать втором вопросе. Он должен выставить от десяти до двадцати помощников при очищении, принадлежащих к тому же сословию.

Третий случай имеет место, когда обвиняемый не уличен ни своим личным признанием, ни закономерными свидетелями, ни очевидностью преступления, ни другими подобными доказательствами, но когда ведьма, дающая обличительные показания, утверждает, что обвиняемый или обвиняемая были ее соучастниками в совершении колдовских деяний, в таком случае надо прибегнуть к очной ставке и тщательно взвесить взаимные упреки и ответы обеих сторон. Если выявится расхождение в утверждениях обвиняемой и судья увидит, что допрос под пыткой может раскрыть преступление, то приговоры надо выносить, следуя указаниям двадцать третьего вопроса.

Четвертая возможность – когда обвиняемый признан за легкоподозреваемого вследствие личных признаний или признаний другого лица, взятого под стражу. Некоторые причисляют к разряду легкоподозреваемых тех, которые принимают советы ведьм о том, что нужно предпринять, чтобы соблазнить женщину на грех, чтобы возбудить любовь – между ненавидящими друг друга супругами, чтобы воспламенить любовь и т. д. К разряду таких подозреваемых относятся и те, которые прислуживают ведьмам для достижения мирских преимуществ. Обвиняемые в этих проступках должны совершить каноническое очищение или произнести клятвенное отречение от ереси. О приговоре смотри в двадцать четвертом вопросе.

Пятый способ произнесения приговора касается таких обвиняемых, которые, будучи обличены ведьмой, как в предыдущем случае, возбуждают сильное подозрение в ереси. К подобным, сильноподозреваемым, причисляются те, которые сознательно мешают действиям судей при исполнении их служебных обязанностей, а также и те, которые оказывают помощь, дают советы или каким-либо иным образом покровительствуют преследуемым. К этим сильноподозреваемым относятся люди, предлагающие вызванным в суд или взятым под стражу еретикам скрывать правду, замалчивать ее или давать ложные утверждения. Сюда же относятся принимающие у себя еретиков, приглашающие и посещающие их, присоединяющиеся к ним и посылающие им подарки. Если совет сведущих людей найдет, что обвиняемому можно поставить в вину подобные преступления, бросаемые против него заключенной под стражу ведьмой, то приговор против него должен соответствовать приговору, приводимому в двадцать пятом вопросе и заключающемуся в отречении от ереси под угрозой передачи светской власти в случае вторичного впадения в ересь.

Шестой способ употребляется тогда, когда обвиняемый возбуждает сильнейшее подозрение не только вследствие обличительных показаний ведьмы, но вследствие и других улик. Приведем такой пример: взятая под стражу ведьма утверждает, что обвиняемая присутствовала при колдованиях. Это, однако, упорно отрицается обвиняемой. Что должен делать судья? Необходимо расследовать, не является ли она сильноподозреваемой в совершении какого-либо чародейства и не может ли это сильное подозрение перейти в сильнейшее. Если вызванный на суд не явится, то он возбудит легкое подозрение в ереси, хотя бы дело, по поводу которого он был вызван, и не было бы делом по вопросам о вере. Если же он, будучи вызван на суд по делам веры, откажется появиться и будет отлучен вследствие своего упорства, то легкое подозрение превращается в сильное. Если он пробудет более года под отлучением, то сильное подозрение в ереси переходит в сильнейшее. Приговор произносится так, как явствует из двадцать шестого вопроса.

Седьмой способ применяется тогда, когда к показаниям ведьмы против обвиняемого присоединяются улики, позволяющие считать его в сильнейшей степени подозреваемым в ереси, например если он состоял в близком знакомстве с колдунами. На такого следует возложить каноническое очищение и клятвенное отречение от ереси, угрожая ему передачей его в руки светской власти в случае вторичного впадения в ересь. Приговор ему указан в двадцать седьмом вопросе.

Восьмой способ имеет место тогда, когда обвиняемый, денунцированный задержанной ведьмой, признается в ереси и приносит раскаяние, не будучи перед тем раскаявшимся еретиком. При этом надо заметить, что различия между повторно впавшими в ересь и впавшими в ересь в первый раз и между приносящими раскаяние и не приносящими такового, делаются духовными судьями, которые не вмешиваются в последнее наказание, произносимое светской властью. Поэтому светский судья может действовать против обвиняемой, признавшейся в своем преступлении, не принимая во внимание ее раскаяния или ее запирательства и руководствуясь лишь гражданскими и императорскими законами. Однако он может принять к сведению указанные тринадцать способов произнесения приговора, если будут возникать сомнения.

Тридцать четвертый вопрос о том, какой приговор выносится ведьме, врачующей околдования, повивальным бабкам-чародейкам и стрелкам-колдунам

Пятнадцатый способ закончить процесс о вере и произнести приговор касается таких обвиняемых в еретической извращенности, которые не наводят околдований, а устраняют их. Здесь надо иметь в виду следующее: есть такие врачеватели, которые пользуются при этом дозволенными средствами, а есть и такие, которые пользуются средствами недозволенными. Кто пользуется дозволенными средствами, того надо считать не колдуном, а последователем Христа. Относительно этих дозволенных целительных средств мы говорили выше. Что касается употребления недозволенных целительных средств, то следует различать вообще недозволенные и недозволенные при некоторых обстоятельствах. Вообще недозволенные целительные средства, в свою очередь, имеют двоякое подразделение, а именно: вредящие ближнему и не вредящие ему. В обоих случаях врачевание сопровождается призыванием бесов. Недозволенные же при некоторых обстоятельствах целительные средства не сопровождаются нарочитым призыванием бесов, хотя производятся и не без молчаливого призывания их. Такие целительные средства называются канонистами и некоторыми богословами скорее суетными, чем недозволенными средствами. Будь то духовный или светский судья, он станет скорее терпимо относиться к этим последним, следуя канонистам, утверждающим, что изгонять суетное суетным нельзя считать запрещенным.

Те же, которые устраняют околдования, нарочито призывая при этом нечистую силу, ни в коем случае не должны быть терпимы таким судьей. Он должен особенно преследовать тех из них, которые, устраняя околдования с одного человека, наводят их на ближних. Лицо, на которое наводится такая снятая с других порча, может быть ведьмой, может ведьмой и не быть.

Если спрашивается, что должен делать судья, когда обвиняемый утверждает, что он устраняет околдования дозволенными средствами, а не запрещенными, и каким образом судья может распознать правдивость этих утверждений, то на это надо ответить, что следует прежде всего вызвать обвиняемого и допросить его, какими средствами он пользуется. Но останавливаться на этом нельзя. Судья, в обязанности которого входит расследование дела, должен разузнать и у других, какими средствами врачевания пользуется обвиняемый. Это он может поручить священнику того прихода, к какому приписан обвиняемый. Священник этот должен справиться под клятвой у своих прихожан о врачевании обвиняемого. Если среди этих средств окажутся суеверные средства, то обвиняемые должны быть наказаны, как это указывается ниже.

Если спрашивается, чем дозволенные средства отличаются от недозволенных, в то время как ведьмы утверждают, что они устраняют болезни известными молитвами и употреблением трав, то на это следует ответить, что различить это было бы легко, если бы только имело место тщательное расследование дела. Ведьмам требуется держать их средства врачевания в тайне или для того, чтобы не быть схваченными, или для того, чтобы тем легче поймать в свои сети простоватых людей, поэтому они и занимаются (для отвода глаз) употреблением подобных слов и трав. Несмотря на это, по четырем признакам можно узнать, что они кудесницы или ведьмы. Во-первых, они прорицают о скрытых вещах и сообщают то, что они могут знать лишь с помощью злых духов. Так, например, когда их посещают раненые, желающие излечиться, то они в состоянии объяснить причину ранения или околдования, указывая, например, на ссору с соседкой или на какую-либо другую подобную причину. Эти причины они знают очень хорошо и умеют рассказать об этом посетителям.

Во-вторых, они предлагают свои услуги при врачевании ранений или околдований у одних и не оказывают помощи в подобных же случаях другим. Так, в Шпейерской епархии, в селении Цунгофен, имеется некая ведьма, которая утверждает, что она может лечить одних и не может устранять околдования у других больных. Жители этого селения передают, что, по мнению указанной ведьмы, это происходит вследствие того, что одни из околдований, причиняемых ведьмами с помощью бесов, столь глубоки, что она не обладает достаточной силой для их устранения, так как один демон не всегда может или хочет уступить свое место другому.

В-третьих, перед тем как приступить к врачеванию, ведьма ставит известные условия, от выполнения или невыполнения которых зависит успех лечения. Так, в Шпейере некая почтенная женщина, у которой были околдованы голени, пригласила подобную знахарку, которая, войдя к ней в дом и посмотрев на больную, сделала следующее ограничение. «Если ты, – сказала она, – имеешь в ране чешую и волосы, то я все остальное смогу вытащить оттуда». Она открыла ей также причину ранения, хотя знахарка проживала в деревне на расстоянии двух миль от местожительства больной. «Так как ты, – утверждала она, – вступила в пререкания с соседкой в такой-то день, потому ты и заболела». Кроме чешуи и волос, она вытащила еще много других различных вещей из раны и вернула околдованной здоровье.

В-четвертых, врачующая женщина может считаться ведьмой в том случае, когда она предана суеверным обрядностям или побуждает других предаваться им. Такие знахарки предлагают больному посетить их до восхода солнца или в какое-либо иное определенное время или говорят, что могут вылечить лишь двух-трех лиц в год.

Не представляет затруднения указать на многие другие соображения относительно быта таких лиц, так как они преимущественно имеют преклонный возраст, вели скверный и заслуживающий порицания образ жизни, уличены в прелюбодеяниях и являются потомками ведьм. Поэтому дар способности врачевания дан им Богом не вследствие святости их жизни.

К колдовским знахаркам причисляются также повивальные бабки-ведьмы, превосходящие по совершению преступных деяний всех других ведьм. О повивальных бабках-ведьмах мы говорили в первой части этого труда. Количество их столь велико, что нет ни одной деревушки, где бы их не было. Это мы говорим на основании признаний самих ведьм. Эту опасность светская власть может побороть, допуская к работе лишь повивальных бабок, принесших присягу. О других средствах борьбы против них говорится во второй части настоящей книги.

Не мешает сказать здесь и о стрелках-колдунах, которые, к позору христианской религии, тем опаснее в своих проступках, чем более неуязвимыми являются их укрыватели, покровители и защитники на землях знатных и князей. Все эти укрыватели, покровители и т. д. в некоторых случаях более достойны проклятия, чем все ведьмы. Ведь канонисты и богословы различают два вида подобных защитников. Первый вид – это защитники лжеучения. Второй вид – защитники личности преступника. Те, которые защищают лжеучение, заслуживают большего осуждения, чем те, которые сами заблуждаются. Их надо считать не за еретиков, а скорее за главарей еретиков. Вообще же об этих защитниках законы не говорят, потому что они отождествляются с другими еретиками. Есть и другие люди, которые хотя и не защищают лжеучение, но выступают на защиту лиц, исповедующих лжеучения, опираясь на свои силы и на свое влияние, оказывают властям противодействие, с тем чтобы такие колдуны, а также любые другие еретики не попали в руки судьи по делам веры для допроса и наказания.

Также имеются и два вида покровителей таких стрелков-колдунов. Один из покровителей – это должностные лица светского или духовного звания, занятые светским судопроизводством. Эти, в свою очередь, подразделяются на покровителей по упущению и на покровителей при своевольном вмешательстве в судьбы еретиков. Первые из них становятся покровителями еретиков, когда они не совершают те действия против колдунов, подозрительных, последователей их, укрывателей, защитников и покровителей их, которые предписываются им их должностью. Такие лица отстраняются епископами и инквизиторами от исполнения своих обязанностей, если они не берут под стражу обвиняемых, небрежно сторожат их и не исполняют предписаний об их переводе из одного места заключения в другое, а также упускают своевременное приведение приговора в исполнение. Становятся покровителями еретиков и те представители светской власти, которые без разрешения или приказания епископа или судьи освобождают колдунов из темницы и препятствуют прямо или косвенно исполнению приговора над ними. О наказаниях для этих покровителей говорится во второй части, в конце. Здесь же скажем, что такие покровители отлучаются от Церкви фактом своего покровительства еретикам. После года пребывания под отлучением они подлежат осуждению как еретики.

Кого можно назвать укрывателями? Считать ли их за еретиков? На эти вопросы надо ответить, что те, которые дают приют стрелкам-колдунам или им подобным заговаривателям оружия, некромантам или колдуньям, о каковых идет речь в настоящем сочинении, подразделяются так же, как и защитники еретиков и покровители их. Есть такие укрыватели, которые дают приют колдунам не один и не два, а много раз. Случается, что такие укрыватели невиновны, так как они дают приют колдунам по незнанию. Они виновны в том случае, если знают заблуждения тех, кого укрыли, и отдают себе отчет в том, что Церковь преследует таких как жесточайших врагов веры. Тем не менее владетельные князья принимают их, оставляют у себя, защищают и т. д. Собственно говоря, они называются еретиками-укрывателями. О них говорят законы и утверждают, что они, как укрыватели, тем самым отлучены от Церкви.

Должно ли, наконец, называть еретиками тех, которые препятствуют делу инквизиции, проводимому епископами против колдунов? Одни из них оказывают прямое противодействие. Так, например, они освобождают из тюрем обвиняемых в еретичестве, опираясь на свою собственную смелость, клевещут на инквизиционный суд и наносят раны свидетелям, дающим показания на процессе веры. Ежели таким вредителем является владетельный князь, то он постановляет, чтобы никто, кроме него, не вмешивался в разбор колдовского преступления, чтобы показания давались только ему и т. п. Те, которые оказывают непосредственное противодействие инквизиционному процессу или приведению в исполнение его приговора, а также оказывают прямую поддержку в этом своим советом, помощью или покровительством, хотя и весьма виновны, не должны быть, однако, рассматриваемы как еретики. Они становятся еретиками в том случае, если они замешаны еще в других преступлениях. Тем самым они подпадают под отлучение. Если они пребудут в нем больше года, то их надлежит осудить как еретиков.

Имеются и такие, которые оказывают инквизиции косвенное противодействие. К таковым следует причислить тех, которые постановляют, чтобы никто не носил оружия для взятия еретиков под стражу, кроме принадлежащих к семье владетельного князя и т. п. (см. глоссу Иоанна Андреаса к «с. statutum», и именно к слову «indirecte»). Вина оказывающих косвенное противодействие менее значительна, чем вина оказывающих прямое противодействие. Своим проступком первые не становятся еретиками. Но они тем самым отлучаются от церкви. По прошествии года, если они не принесут покаяния, они подлежат, так же как и последние, осуждению как нераскаявшиеся еретики. Они допускаются к милосердию лишь после клятвенного отречения от ереси.

Послесловие

Повивальные бабки-колдуньи, а также другие ведьмы, наводящие чары, наказываются в зависимости от преступления. Также наказываются и такие ведьмы, которые с помощью дьявола употребляют суеверные средства для устранения околдований. Ведь не может возбуждать сомнения то, что они в состоянии не только устранять околдования, но и причинять их. В силу известного договора, следуя указанию бесов, ведьмы условливаются между собою, кто из них будет наводить порчу, а кто будет устранять ее, чтобы с тем большей легкостью затуманить чувства простодушных и увеличить их неверие.

Так как стрелки-колдуны и другие заговариватели оружия могут существовать благодаря покровительству, защите и укрывательству светских владык, то все они подлежат предписанным наказаниям. Те, которые препятствуют инквизиторам в исполнении их служебных обязанностей, должны наказываться так же, как и покровители еретиков. Пробыв год под отлучением и не принеся покаяния, такой еретик предается светской власти. Приносящие же покаяние допускаются к милосердию, если клятвенно отрекутся от ереси.

Что сказано о покровителях, защитниках и укрывателях стрелков-колдунов и знахарок-ведьм, то в равной степени относится и к защитникам всех иных ведьм и колдунов, наводящих различную порчу на людей, животных и полевые злаки. Но ведьмы и колдуны могут быть допущены к милосердию, если они принесут полное раскаяние в своих грехах, признаются во всем и будут просить прощения. В противном случае против них должны действовать те, на коих лежит эта обязанность, вызывая их в суд, беря их под стражу и произнося окончательный приговор, как об этом говорилось выше.

Тридцать пятый вопрос этой последней части о том, как надлежит произнести приговор над ведьмой, приносящей необоснованную или обоснованную апелляцию

Если судья замечает, что обвиняемый собирается обжаловать судопроизводство, то, во-первых, пусть трибунал примет к сведению, что подобное обжалование может быть уважительным и обоснованным или же недозволенным и недействительным. В процессах по делам веры предписывается избегать формальностей и придерживаться сокращенного судопроизводства, причем обвиненному отказывается в пользовании правом апелляции. Но случается, что судьи, по своему собственному усмотрению, ввиду запутанности процесса, затягивают его окончание. Пусть такие судьи примут к сведению, что если обвиняемому кажется, что они действуют вопреки закону и справедливости (например, не рассматривают его доказательств в свое оправдание или назначают допрос под пыткой, не испросив на то разрешения епископа и не посоветовавшись со сведущими людьми, хотя другие достаточные основания говорят против применения этой меры и т. п.), то обжалование надо считать заслуживающим внимания.

Во-вторых, судья, получив подобное обжалование, не высказывая беспокойства, должен потребовать предъявления письменной копии этого обжалования, указывая на то, что у него мало времени. После того как обвиняемый представит письменную жалобу, судья должен сказать, что он ответит через два дня и что для расследования понадобится дней тридцать. Хотя судья сможет тотчас ответить и расследовать дело, если он опытен и знающ, однако, чтобы действовать с большой осторожностью, лучше всего отсрочить расследование на десять, двадцать, двадцать пять или более дней.

В-третьих, за указанный промежуток времени судья должен тщательно расследовать основания обжалования. Если он, посоветовавшись со сведущими людьми, увидит, что он несправедливо поступил по отношению к обвиняемому, не допустив его к защите или без веских оснований прибегнув к допросу под пытками и т. п., то пусть он, когда наступит указанный срок, исправит свою ошибку, вернувшись к тому пункту, на котором остановился процесс, когда обвиняемый просил дать ему возможность защиты и т. п. Устранив эти затруднения защиты обвиняемого, судья может вести процесс дальше. Устранением затруднений обжалование теряет свое значение. Осмотрительный и осторожный судья увидит, что имеются такие препятствия, чинимые обвиняемому, которые легко могут быть устранены. О них мы сказали выше. Однако обвиняемый попадает и в такие затруднения, которые не могут быть устранены. Так, например, обстоит дело при пытке или при потере найденных при обыске драгоценностей и полезных вещей, сожженных вместе с орудиями, употребляемыми обвиняемой для колдовства. Уничтоженных вещей этих вернуть уже нельзя. Нельзя также и объявить подобное сожжение недействительным. Поэтому нельзя и вернуть процесс к исходному пункту до совершения этого уничтожения.

Послесловие

Пусть судья обратит внимание на следующее: часто случается, что обвиняемый, не надеющийся на оправдательный приговор, так как чувствует за собой вину, прибегает к средству обжалования ведомого против него дела, чтобы избегнуть таким образом наказания. Такой обвиняемый подает необоснованные жалобы, именно что судья несправедливо держит его в заключении и не хочет выпустить его на свободу на поруки и т. п. Когда такое обжалование будет ему предъявлено, пусть судья потребует оформления его в письменную форму. После получения такого судья назначает в своем ответе, который дается тотчас же или дня через два, срок передачи и приемки решения по поводу жалобы, назначая его на десятый, пятнадцатый, двадцатый или тридцатый день. До истечения срока судья тщательно расследует дело, испрашивая совета у сведущих людей, дать положительный или отрицательный ответ на жалобу. Если окажется, что жалоба необоснованна и что жалобщик ничего другого не хочет, как избежать обвинительного приговора или отсрочить его, то нужно жалобу отклонить. Если же судья видит, что личная защита обвиняемого действительно затруднена, или причиненный ему урон может быть устранен, или возникает сомнение в основательности подозрений, или судья вообще устал от злобы жалобщика и хочет освободиться от столь великого бремени, то пусть заготовит ему положительный ответ. Если же срок, назначенный для ответа, наступил, но судья еще не написал ответа или еще не готов к нему, то он может перенести окончательное решение на тридцатый день, представляющий собой последний законом допустимый срок ответа на жалобу. Этому ответу дается следующее содержание:

«Такой-то судья, отвечая на апелляцию, если она вообще заслуживает такого названия, указывает на то, что он действовал справедливо и в согласии с канонами, или с императорскими постановлениями, или же законами, что он и впредь намеревается так действовать и что он не сошел с пути, предписанного обоими правами, и не собирается с него сойти. Далее, указанный судья утверждает, что он не творил жалобщику никаких затруднений и помех и не собирается творить таковые, а также и в помыслах этого не имел. Это явствует из приведенных жалобщиком оснований, которые не отражают истины. Нельзя назвать помехой защиты то, что судья взял обвиняемого под стражу и оставил его в заключении. Ведь это лишение свободы – следствие многих показаний, обличающих его в еретической извращенности. Посему судья был обязан действовать против него как против сильноподозреваемого в еретичестве. Судья не мог также выпустить его на поруки, так как преступление ереси – одно из тягчайших преступлений. К тому же жалобщик был уличен, однако упорно продолжал запираться. Таким образом, его нельзя было освободить и под ручательство». (В таком духе перебери все приводимые жалобщиком основания, а затем продолжай.) «Поэтому можно считать, что судья поступал совершенно правильно, не сошел с пути права и не оказал никакой несправедливой помехи жалобщику. А жалобщик стремится избежать обвинительного приговора измышленными доводами. Поэтому его жалоба должна считаться необоснованной и недействительной. Так как на основании недействительной жалобы законы не предписывают принятия ее во внимание, а судья не имеет права дать ей хода, то судья поданную жалобу отклоняет. Этот ответ сообщает он указанному N. N. и повелевает присоединить его к делу непосредственно после представленной жалобы». После этого судья передает свой ответ нотариусу, который представил ему жалобу обвиняемого.

После этого отказа, сообщенного обвиняемому, судья ведет процесс дальше, приказывая взять обвиняемого под стражу или назначая ему срок явки на суд и т. п., из чего явствует, что он не перестал быть судьей. Судья не должен, однако, предпринимать чего-либо против обвиняемого с момента подачи обжалования процедуры этим обвиняемым до окончания разбора этого обжалования. В этот промежуток времени судья не имеет права ни взять его под стражу, ни освободить его из тюрьмы и т. п.

Если же судья решит признать доводы апелляции, то он пишет следующее заключение: «Указанный судья, отвечая на апелляцию, если она вообще заслуживает такого названия, указывает на то, что он действовал справедливо, не поступал наперекор правам обвиняемого и не собирается совершать подобного. Это явствует из разбора приводимых жалобой доводов». (Они все перечисляются и разбираются.) «Судья не мешал ему в защите, когда он говорит и т. д.». (Здесь указываются и разбираются как можно подробнее все пункты жалобы. Затем судья делает следующее заключение.) «Отсюда очевидно, что судья не оказал никакой помехи подающему апелляцию и не дал ему никакого основания бояться несправедливого ведения дела. Жалоба необоснованна и недействительна, потому что она не является следствием помехи обвиняемому защищаться. Следуя законам, ей не надо давать хода. Однако из благоговения перед апостольским престолом, к которому жалоба обращена, судья допускает эту жалобу и дает ей ход, препровождая все дело нашему святому владыке, папе, и святому апостольскому престолу и назначая жалобщику определенный срок, а именно столько-то месяцев, в продолжение которых жалобщик, представив судье соответствующие ручательства, вручит или Римской курии, или же, находясь в сопровождении особой, назначенной трибуналом охраны, нашему владыке, папе, запечатанные судьей акты своего процесса. Настоящий ответ судья вручает жалобщику как утвердительное решение дать ход апелляции и повелевает приложить этот ответ к делу непосредственно вслед за жалобой». После этого судья должен передать это решение нотариусу, от которого он получил жалобу обвиняемого.

Умный судья примет к сведению, что после передачи этого решения он перестает быть судьей в соответствующем деле и не может производить никаких судебных действий против такого жалобщика, кроме того случая, когда наш пресвятой владыка, папа, возвратит ему дело для дальнейшего ведения.

Если у судьи имеется еще и другое дело против жалобщика, по которому последний не подавал апелляции, то в нем судья остается судьей и в дальнейшем. И если вслед за уваженной жалобой обвиняемого против него начинается другое, отличное от первого дело, судья ведет новый процесс дальше, допрашивая свидетелей. Когда первое дело Римской курией будет разобрано и переслано судье, он может беспрепятственно закончить и второе дело.

Пусть судьи обратят внимание на то, чтобы отправляемые Римской курии запечатанные акты процесса снабжались указанием имени судей, которые после разбора дела должны будут произнести окончательный приговор. Инквизиторы не должны заботиться об осуждении жалобщиков в Риме. Пусть там будет самостоятельно произведен необходимый разбор. Если судьи в Риме не пожелают, чтобы приговор был произнесен обжалованным судьей, то приговор выносится ими.

Далее, судьям следует принять к сведению, что если они по требованию жалобщика лично вызываются в римский суд, то они должны остерегаться давать по этому делу клятвенные заверения. Они должны заботиться о том, чтобы процесс был разобран и передан им, первоначальным судьям, для окончательного приговора. Они должны также заботиться о скорейшем возвращении на места своей обычной деятельности, чтобы уныние, неприятности, заботы и расходы не отразились вредно на их здоровье. Ведь это все вредит Церкви, еретики начинают чувствовать себя сильнее, а судьи не найдут должного почитания и уважения и не будут вызывать страха при своем появлении.

Когда другие еретики видят, что судьи утомлены долгой работой при Римской курии, они поднимают голову, начинают презирать судей, становятся злостными и дерзновеннее сеют свою ересь. Когда же против них начинается процесс, они подают свои апелляции. И другие судьи становятся слабее при исполнении своих служебных обязанностей по искоренению еретиков, так как начинают бояться усталости как следствия уныния и неприятностей. Все это весьма вредно отзывается на вере и святой Церкви Господней. От сей напасти да защитит Церковь Жених ее[19].

Яков Канторович

Процессы о колдовстве в Европе и Российской империи

Предисловие

С конца XIV до второй половины XVIII века, в течение почти четырех столетий, во всех странах Европы не переставали пылать костры, раздуваемые невежеством, фанатизмом и суеверием, и сотни тысяч невинных людей, после страшных мучений и пыток, обрекались на смерть по обвинению в связи с дьяволом и в разных чудовищных преступлениях колдовства. Всего сто лет с небольшим прошло после того, как потухли последние костры, на которых сжигались эти жертвы суеверия, колдовства, осужденные судебными трибуналами по всем правилам судопроизводства, на основании постановлений уголовного законодательства и во имя «Бога, короля и правосудия».

Это удивительное заблуждение, с такою силой и так долго господствовавшее по всей Европе, составляет самую печальную страницу в истории человечества. Нельзя читать эту страницу без содрогания, без тяжелого чувства стыда за столь недавнее прошлое человечества, без безнадежных мыслей о ничтожестве и относительности человеческого ума и темных инстинктах человеческой природы. «Столь чудовищное заблуждение, столь общее и столь недалекое от нас, – говорит Рише[20], – волей-неволей страшно подрывает нашу веру в самих себя. Как всего лишь за тридцать лет до появления Декарта, Паскаля, Корнеля, после Шекспира, Рабле, Монтеня, в конце XVII столетия, нашлись в Англии, во Франции, во Фландрии, в Германии, в Савойе, в Дании, Испании, Швеции, Швейцарии и во всей Европе судьи, люди, несомненно, наиболее образованные для своей эпохи, которые были способны произносить подобные приговоры! А общественное мнение, без малейших колебаний утверждавшее эти приговоры! Не будет ли уместно здесь воскликнуть словами Монтеня: что же это за чудовище – человек!»

Кто знает! Может быть, это чудовище-человек, так медленно, так упорно медленно освобождающее себя от безумных заблуждений и темных инстинктов, еще и ныне, еще и в наше просвещенное время думает и действует под влиянием многих ошибок и заблуждений, которые будущими поколениями будут отмечены как удивительные, невероятные порождения человеческого безумия. Может быть, многие из современных верований и убеждений, которыми движется наша жизнь и держатся наши законы и установления и питаются наши общественные и политические страсти, не имеют большей цены, чем те верования, которые господствовали в эпоху дьявольщины и костров и в которые даже лучшие и образованнейшие люди той эпохи верили, как в незыблемые истины…

История человеческих заблуждений – это история прогресса. Каждый век имеет свои заблуждения, которые современники исповедуют как истины и которые, как ночная тьма, рассеиваются и исчезают под лучами восходящего солнца прогресса следующих веков. Так уносятся одни за другими века с их заблуждениями и поколения с их верованиями – в этом вечном движении человечества по пути, указываемому прогрессом.

Из всех заблуждений, которые когда-либо затемняли человечество, история колдовства составляет самую красноречивую и самую поучительную страницу в истории победы разума и человечности над невежеством и дикостью. Этой победой человечество обязано исключительно науке. Только науке XIX века удалось согнать с лица земли это отвратительное порождение человеческого невежества, и рассеять тьму предрассудков дьявольщины, и потушить костры…

Наука, просвещение! Это священные слова, которые пошлый «конец» XIX века так часто профанирует и отдает на небрежную хулу легкомысленной толпы. Каким жалким сборищем диких чудовищ было бы человечество, какой жалкой, темной глыбой была бы наша земля, если бы над землей и над человечеством не сияло солнце науки! Достаточно оглянуться на пройденный человечеством путь заблуждений, чудовищных ужасов варварства, дикости, глупости и бесчеловечности – от которых оно освободилось благодаря науке и возвещенным ею истинам, – чтобы со священным благоговением преклоняться пред этим лучшим из даров, данных человечеству.

Пусть человечество постоянно ошибается и заблуждается, пусть каждая эпоха имеет свои ошибки, свои заблуждения. Но остается сознание, что путь, по которому наука ведет человечество, верный и что с каждым шагом науки вперед постепенно уничтожается «чудовище» и очищается «человек». В этом сознании заключается великое утешение, дающее силу и бодрость жить и работать для науки, для просвещения.

Мы пользовались следующими источниками:

1. Roskoff, Geschichte des Teufels, 1869.

2. Heppe-Soldan, Geschichte der Hexenprocesse, 1880.

3. Graf, Naturgeschichte des Teufels, 1892. (Нем. перев. с ит. яз.)

4. Kostlin, Zur Geschichte des Dämonen und Hexeng-laubens, 1882.

5. Rhamm, Hexeganglaube und Hexenpozesse.

6. Frischbier, Hexenspruch und. Zauberbann, 1870.

7. Meyer, Die Periode der Hexenprocesse, 1882.

8. Haas, Die Hexenprocesse, 1865.

9. Reville, Histoire du diable, 1873.

10. Duboin, La justice et lessorciers, 1880.

11. Baissac, Les grands jours de la Sorcellerie, 1890.

12. Giraud, Histoire de la folie, 1883.

13. Mischelet, La Sorciere, 1878.

14. П. Реньяр. Умственные эпидемии, в рус. переводе 1889 г.

15. Отдельные акты и протоколы процессов о ведьмах, извлеченные многими исследователями из различных городских архивов Германии, Франции и Швейцарии и помещенные в различных иностранных периодических изданиях.

16. В. Б. Антонович. Колдовство (в I т. трудов Этнографическо-статистической экспедиции в Западно-Русский край, 1872).

17. А. Н. Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу, 1861.

18. Ф. И. Буслаев. Бес, 1881 г. (брошюра).

19. П. Ефименко. Суд над ведьмами. («Киевская старина», 1883, XI).

20. И. Е. Забелин. Сыскные дела о ворожеях и колдуньях (в альманахе «Комета» 1851 г.).

21. П. В. Иванов. Народные рассказы о ведьмах и упырях. Материалы для характеристики миросозерцания крестьян Купянского уезда. (Сборник Харьковского историко-филологического общества, 1891, т. III).

22. Полное собрание законов. Т. III, V, VI, VIII и др.

1

Сатана и его власть

Вера в колдовство и дьявола существовала во все времена.

Она не исчезла совсем и в наше время даже среди самых культурных народов Европы. Но Средним векам принадлежит возведение этой веры в систему, в цельное миросозерцание, господствовавшее во всех классах общества и проникавшее собою религию, философию, юриспруденцию, политическую и общественную жизнь.

Средневековая религиозная мысль отводила дьяволу весьма обширное место в мироздании. По верованиям средневековых людей, власть над миром, над человечеством оспаривается двумя силами, почти равными по могуществу, но различными по своим принципам, – Богом и Сатаной. Бог мог бы уничтожить Сатану и его силу, но Он сохраняет его и предоставляет ему, на предустановленном основании, право действовать в мире, искушать и совращать человечество – для того, чтобы последнее своим сопротивлением соблазну нечистой силы заслужило спасение.

Подобно борьбе между двумя началами – добрым и злым, которые олицетворялись в представлениях древних об Ормузде[21] и Аримане[22], оспаривающих друг у друга власть над миром, средневековая вера принимала представление о борьбе между грехом и спасением, между Сатаной и Богом.

Борьба ведется между этими двумя силами на равных основаниях, по предустановленным правилам: Бог имеет своих ангелов и свои небесные силы; дьявол имеет многочисленных демонов и легионы темных сил. Последние управляются своими начальниками, которые имеют следующие имена: Вельзевул, Асмодей, Магог, Дагон, Магон, Астарот, Азазел, Габорим. Из них каждый имеет свой род деятельности в мире среди людей и свою армию демонов, борющихся бок о бок с ангелами и небесными силами. В дьявольском мире существует такая же иерархия, как и в мире людей: один из демонологов, Иоганн Вейер[23], насчитывает в дьявольской армии 72 тысячи князей, графов и маркизов и 7 405 928 чертенят. Как всякая человеческая душа имеет своего ангела-хранителя, который побуждает ее к добру, так она имеет своего демона-искусителя, который искушает ее ко злу: душа борется между ними, выбирает между ними и губит себя или спасает. Всевышний установил это равенство сил в борьбе и дал врагу равное оружие – для возвышения человечества, для очищения души путем испытаний. Как добро укоренено и присуще душе, так и злу предоставлено проникать в душу, овладевать ею, говорить устами одержимых им, вселиться в тело, властвовать над ним и действовать через него. Только смерть освобождает от дьявола, если невозможно до смерти изгнать его во имя Бога. И тогда душа погибает для спасения.

Так борются между собою в душе человека эти две силы, вечно бодрствующие над ним. Понятно, что при таком веровании никто не уверен в своей судьбе: одна из сил может почему-либо ослабевать и другая одержать победу – и душа должна находиться в постоянном трепете потерять защиту и покровительство ангела-хранителя и попасть во власть демона-искусителя.

Для вселения себя в тело человека дьявол действует не открыто, а пользуется многочисленными хитростями, ухищрениями, соблазнами. Могущество, которое ему дало небо, позволяет ему принимать различные виды и формы и избирать различные пути для совращения человека. Он является изящным кавалером, монахом, женщиной, может принять образ, какой ему угодно и какой его хитрость ему указывает, – чтобы обольстить, соблазнить жертву. Он является всюду – в богатом замке, в бедной хижине, в лесу, на многолюдных улицах. Повсюду он выслеживает жертвы и пользуется всяким случаем вступить в связь с человеком и отнять его от Бога. И когда это ему удается, он закрепляет свою власть над человеком посредством формального договора, подписанного кровью, и запечатлевая своим когтем на его теле свой «чертов знак» (stigma diaboli). Одержимый дьяволом становится его рабом, он должен во всем ему повиноваться, исполнять все его приказания, совершать все преступления, которые ему внушает его повелитель.

Особенно часто предаются дьяволу бедные соблазненные девушки, покинутые своими любовниками. Они научаются у него колдовству, чтобы отомстить изменившим им любовникам или своим соперницам. Также часто предаются ему замужние женщины, недовольные своими мужьями или стесненные нуждой. Над женщинами дьяволу всего легче приобретать власть, и поэтому женщины – преимущественно жертвы его наваждения. Он является к женщине с хитрой речью, утешая ее, если она в горе, обещая ей деньги, если она в нужде, соблазняя ее, если она обуреваема страстью, и, наконец, даже побоями и угрозами заставляя ее заключить с ним союз или вступить с ним в связь, если она оказывает ему сопротивление. При посредстве предавшихся ему женщин-ведьм дьявол действует на пагубу людей. Он научает ведьму, как наводить болезни и бесплодие на людей и скот, как губить тело и душу христиан, истреблять их имущество, вызывать грозы и ветры, портить посевы, производить неурожай и т. д. Ведьма старается сеять вражду и ссоры между людьми вообще и в особенности между супругами, вселяя в них отвращение друг к другу и мешая таким образом их брачному сожитию. Главным образом ведьмы занимаются убиением новорожденных детей перед их крещением – которых они передают дьяволу или употребляют для своих колдовских целей. Большей частью ведьмы вступают в половую связь с дьяволом и оскверняют свое тело и через то вносят порчу и пагубу в человеческий род.

Одно из средств, которыми дьявол снабжает ведьм для принесения вреда людям, – это волшебная мазь или также колдовской порошок. Достаточно всыпать кому-нибудь в пищу маленькую горсточку этого порошка, для того чтобы причинить неизлечимую болезнь. Для некоторых было достаточно даже просто бросить немного этого порошка на прохожего, чтобы он моментально умер. Порошок приготовляется из трупов новорожденных детей, в особенности из сердца, или также из опилок костей этих детей, смешанных со слюной жабы. Замечательно, что этот порошок терял свои магические свойства в руках обыкновенных людей, а действовал только в руках ведьм; это и служило доказательством их виновности – то, что в руках обыкновенных людей порошок не действует: такова была логика судей. Такое же магическое действие имеет и волшебная мазь, которая, кроме того, служит для ведьм средством превращаться в какого-нибудь зверя – кошку, волчицу, собаку, – чтобы в этом виде легче вредить. Затем существовали магические слова, заклинания, которые ведьме достаточно было произнести, чтобы причинить всякие бедствия: портить поля, уничтожать посевы, вызывать мор скота, производить бурю, град и т. д.

Самым важным актом сношений с дьяволом было участие в шабаше ведьм. Эти оргии ведьм обыкновенно совпадали с христианскими праздниками – Пасхой, Троицей, Ивановым днем, Рождеством, а также происходили в мае (Вальпургиева ночь). В малом размере шабаш справлялся также и в будни, один раз в неделю. Местом для этих сходок ведьм выбирались горы или равнины, перекрестки, кладбища, развалины замка или даже городские погреба. В Северной Германии излюбленным местом ведьм служит Блоксберг[24], во Франции – Пюи-де-Дом[25], в Испании – Бараона[26] и т. д.

На эти сходки ведьмы едут верхом на метлах и кочергах, предварительно намазавшись волшебною мазью. Путь идет обыкновенно через дымовую трубу по воздуху, высоко над землею, иногда же ведьмы бегут туда пешком, в образе собаки, кошки или зайца.

Посещение шабаша было обязательно для ведьмы, потому что на шабаше происходило поклонение Сатане и совершались акты преданности ему и отступление от Бога и церкви. При открытии собрания Сатана садится на трон и все собравшиеся падают ниц пред ним, после чего поочередно подходят и отвешивают ему низкий поклон, повернувшись к нему спиною, и целуют ему левую руку, левую ногу и задние части тела: на шабаше все происходит наизнанку. После этого торжественно отрекаются от Бога, Богородицы, святых и посвящают себя Сатане, называя его господином, творцом, богом. Затем все начинают кружиться и плясать, образуя круг, но повернувшись друг к другу спиною. Пляска сопровождается самыми бесстыдными оргиями, во время которых Сатана предается блуду с каждой из ведьм. Затем начинается пиршество. Самая старая ведьма, царица шабаша, садится рядом с Сатаной, и все помещаются вокруг трапезы. Трапеза состоит из самых отвратительных блюд, особенно много поедается жаб, трупов, печенок и сердец детей, умерших некрещеными; при этом не употребляется вовсе соли, хлеба и вина. После пиршества начинаются опять пляски и блуд. Когда бьет полночь, все снова падают ниц перед своим повелителем. Это момент наивысшего поклонения Сатане.

К концу шабаша происходила мерная обедня. Сатана, облаченный в черную ризу, выходил на алтарь и пародировал обедню, повернувшись спиной к дарохранительнице. Это служило общим посмешищем: в момент возношения Святых Даров он предлагал для поклонения свеклу или красную морковь. Вообще на шабаше всячески передразнивалось богослужение и все церковные обряды изображались в искаженном и смешном виде. Вновь обращенных Сатана крестил кровью и серой, и при этом все присутствующие издевались над истинным таинством крещения и наступали ногой на крест.

Оргии продолжались до появления зари и пения петухов. Тогда все исчезало и все разлетались в разные стороны. На пути ведьмы разбрасывали свои мази и яды на поля, скот и людей и сеяли повсюду порчу и пагубу. Чтобы вернуться незамеченной домой, ведьма часто принимала образ какого-либо домашнего животного – собаки или кошки.

Таково было мировоззрение, выработанное средневековым религиозным духом. Во всех слоях общества существовало твердое убеждение, что дьявол вмешивается во все человеческие дела и что везде нужно искать его влияние. Присутствие черта предполагалось везде и в самых разнообразных видах: за каждым кустом или деревом, старым камнем или стеной, на чердаках и в колодце – везде чувствовалась сила и влияние дьявола. Были демоны земные, водяные, воздушные, горные, лесные, подземные. Он являлся также в образе зверя (дракона, обезьяны, собаки, кошки, жабы и т. д.) или превращал людей, одержимых им, в зверей, преимущественно в волков, которые стаями и в одиночку нападали на людей и скот и вредили им.

Это мировоззрение вполне отвечало общему характеру эпохи Средних веков. Сатана был естественным порождением этой мрачной эпохи, и суровая, грозная легенда о нем расцветает, овладевает воображением христианских народов Европы и достигает высшей силы и значения одновременно с развившимися на фоне средневековой жизни формами и институтами – одновременно с расцветом готического искусства с его остроконечными шпицами и мрачными очертаниями, одновременно с папством, со схоластикой, с феодализмом, с аскетизмом…

«Сатана, – говорит Граф[27], автор блестящего очерка “Naturgeschichte des Teufels” (“Естественная история дьявола”), – сын печали. Он не мог бы возникнуть в такой религии, как религия греков, – радостной, полной света и красок. Для его развития и процветания требуются тени, нужны мистерии греха и страдания, которыми, как саваном, покрывается религия средневекового католицизма. Сатана – сын ужаса, и Средние века – эпоха ужаса. Умам средневековых людей, оцепеневшим в религиозно-мистическом ужасе, вся природа представляется наполненною чудесами, тайнами, чудовищами; физический мир стоит перед ними, как вечный непримиримый враг мира духовного. Люди боятся жизни, как источника соблазна и греха, боятся смерти, за которою зияет бездна беспросветной вечности. Сны и безумные идеи наполняют дух. Уединенный отшельник, простаивающий в молитвенном экстазе на коленях долгие часы на пороге своей кельи, созерцает летающие по воздуху сонмы духов и апокалипсических чудовищ; тьма ночи пронизывается огненными знаками и таинственными отблесками; звезды принимают удивительные образы и рассеиваются в море крови, грозно предвещая грядущие несчастия… Время от времени пробегает страшная мысль о конце мира, и все с ужасом прислушиваются к страшному известию о том, что антихрист уже родился и скоро должна начаться та страшная драма, о которой возвещает Апокалипсис…

Сатана растет в мрачной печали и таинственной тени глубоких кафедралов, за массивными колоннами, в углах хоров; он растет в молчании монастырей, в котором слышится ужас смерти; он растет за зубчатой оградой бурга, где тайные угрызения совести наполняют темную душу барона, в скрытой келье, где алхимик превращает металлы, в уединенном лесу, где чародей ночью предается колдовству, в поле, которое голодный раб с проклятиями бороздит и засевает для пропитания своего господина… Сатана – повсюду; его неоднократно многие видали, и с ним неоднократно вступали в общение…»

Само собой разумеется, что предавшийся дьяволу – враг человечества. Это дезертир, убежавший из армии добра и предавшийся вражеской армии зла; дезертир тем более опасный, что он скрывается среди армии добра. Он старается отвращать окружающих от Бога, вносить вред и порчу, исполняя секретные веления своего господина, князя тьмы. Это самый опасный враг человечества – потому что его пути таинственны. Поэтому религиозный дух Средних веков отказывает ему во всякой жалости, во всякой снисходительности и требует безусловной смерти.

Церковь соединила колдовство с преступлениями ереси и выставила положение: «Haeresis est maxima, opera maleficarum non credere» («Высшая ересь – не верить в колдовство»). Поэтому она считала своей главной и важнейшей задачей борьбу с дьяволом и его орудием – ведьмой. Папы издавали специальные буллы, направленные к искоренению ведьм, и назначали для каждой местности особых уполномоченных для этого инквизиторов. В булле папы Иннокентия VIII[28], изданной 5 декабря 1484 года и известной под названием «Summis desiderantes affectibus» («Всеми силами души»), заключалось следующее.

«Мы получаем известие, – говорит папа, – что в Германии многие лица обоего пола входят в союз с дьяволом, вредят людям и скоту, портят поля и плоды, отрицают христианскую веру и, побуждаемые врагом рода человеческого, совершают еще другие преступления. Поэтому два профессора теологии, доминиканцы Генрик Инститор[29] и Якоб Шпренгер[30], назначаются инквизиторами с обширными полномочиями, один для Верхней Германии, другой для прирейнских стран. Они должны исполнять свою обязанность относительно всех и каждого, без различия звания и состояния, и наказывать тех лиц, которых они найдут виновными, сообразно их преступлениям: заключать в темницу, лишать жизни или имущества. Все, что они найдут нужным сделать для этого, они могут совершить свободно и беспрепятственно, призывая в случае надобности помощь светской власти».

Такие же буллы были изданы и для других стран папами Александром VI[31], Юлием II, Львом X[32] и Адрианом VI[33]. Также отдельными постановлениями пап и духовных соборов предписывалось следить за распространением колдовства и без пощады искоренять всех причастных к колдовству.

Отцы церкви и ученые теологи посвящали колдовству обширные трактаты, в которых существование дьявола выводится из текста Священного Писания и вера в колдовство выставляется как основа христианской религии.

Еще известный Фома Аквинский[34], самый даровитый писатель XIV столетия, имевший огромное влияние на современников и последующие поколения, говорит, что вера в дьявола и колдовство не есть иллюзия, что дьявол есть действительный глава целого демонского царства, что болезни и бури – прямое последствие дьявольских действий, что дьявол может по произволу переносить людей по воздуху и отправлять их в какой угодно век, что демоны вступают в половую связь с людьми и вообще стараются приносить людям всякое зло. В одном ученом сочинении теологии, излагающем искусство изгнания бесов из тела одержимых, первый тезис заключает в себе следующее определение беснования: «Беснование есть действие дьявола, коим он, по Божескому попущению, увлекает людей в грехи, овладевает их телами, чтобы лишить их вечной жизни». Автор другого теологического сочинения, Герсон[35], канцлер Парижского университета, автор известной книги «Подражание Иисусу Христу», также писал в защиту колдовства и между прочим, полемизируя со скептиками, говорит: «Должно презирать и строго исправлять тех людей, которые насмехаются над теологами, когда они говорят о демонах или приписывают демонам какие-нибудь действия – как будто все это были вещи совершенно баснословные. Это заблуждение появилось между некоторыми учеными людьми отчасти от недостатка веры, отчасти от слабости и несовершенства ума… потому что, как говорит Платон, относить все к чувствам и быть неспособным отвращаться от них есть величайшее препятствие к истине».

Теология нашла солидарную союзницу в юриспруденции. Средневековая юриспруденция в лице doctores juris[36] и целых факультетов старалась научно обосновать необходимость борьбы с дьяволом и издавала трактаты, излагавшие со всею академическою систематичностью учение о союзе с дьяволом, о составе преступления колдовства, о мерах преследования ведьм, о специальных судопроизводственных формах следствия над ними и наказания.

В 1489 году с благословения папы и одобрения Кельнского теологического факультета была издана в Кельне книга, озаглавленная «Malleus maleficarum» («Молот ведьм»), приобретшая огромную известность и ставшая вскоре авторитетом для духовных и светских судов.

Эта книга, которую Сольдан[37] называет «чудовищным порождением поповского деспотизма и схоластики», – самая варварская и возмутительная книга, которая когда-либо была напечатана. Она принадлежит авторству упомянутого в булле Иннокентия VIII инквизитора Якова Шпренгера в сотрудничестве с другим инквизитором, Инститором, и представляет настоящий бред, в котором самые дикие басни и самые чудовищные вымыслы о колдовстве и ведьмах санкционируются ссылками на тексты Священного Писания и тезисы авторитетов теологии и подтверждаются фактами из кровавой практики самих авторов «Молота ведьм». Книга начинается текстом буллы «Summis desiderantes» и имеет во главе тезис: Haeresis est maxima, opera maleficarum non credere[38]. Она изложена в форме вопросов и ответов и заключает в себе три части. В первой части излагается учение о дьяволе, о его власти над человечеством, о связи ведьм с дьяволом, о шабаше и о разных преступлениях ведьм. Вторая часть содержит указание, как бороться с дьяволом в лице ведьм, как их обнаруживать и преследовать, и рассказывает про разные хитрости и козни дьявола и всякого рода ужасы дьявольских наваждений. Третья часть заключает судопроизводственные правила, то есть руководство для судей, с подробными указаниями, как вести допросы, какие признаки виновности, как добиться признания и т. д. Автор «Молота» верит в самые чудовищные преступления ведьм и выставляет принципом, что одного подозрения в колдовстве уже достаточно для осуждения. Он отводит место применению пытки в размерах неслыханных и самых варварских. Он не допускает оправдания заподозренной, хотя бы не оказалось никаких доказательств ее виновности и пыткой не было вынуждено у нее признание. «Молот» предписывает пытать до тех пор, пока она не сознается, и, если, несмотря на все пытки, она все-таки будет продолжать отрицать свою вину, бросить ее в самую грязную тюрьму и держать ее до тех пор, пока она добровольно или под влиянием новых пыток не сознается.

«Молот» в короткое время выдержал три издания и приобрел такой авторитет, что ему присвоена была сила закона. Папа Иоанн XXIII[39] рекомендовал эту книгу к руководству всем епископам и высшим представителям светской власти.

О «Молоте ведьм» один писатель начала XVIII столетия говорит: это книга, под влиянием которой сотни тысяч людей были лишены свободы, чести, имущества и преданы после страшных мучений ужасной казни.

Другая книга, пользовавшаяся тоже большим авторитетом и служившая кодексом для судей, – это «La Demonomanie des Sorciers» («Демономания колдунов») (Париж, 1580), написанная Боденом[40], известным философом, ученым и юрисконсультом в Эльзасе, который в качестве судьи отправил на костер немало жертв. Автор подробно излагает, что такое дьявол, как он входит в сношения с людьми, какие бывают договоры с дьяволом, как ведьмы по воздуху перелетают на шабаш, приводит примеры из практики, что ведьмы имеют силу причинять болезни, бесплодие, бури, указывает средства, как себя оберегать от козней ведьм, и, наконец, излагает правила для судей и прокуроров – как узнавать ведьм, какие признаки их виновности, как заставлять их признаваться, как производить пытки и сожжение на костре.

Боден – знаменитый автор «Республики» и один из самых замечательных и оригинальных философов XVI столетия, который считается основателем политической философии и политической истории. Бокль[41] ставит его как историка выше Комина[42] и наравне с Макиавелли[43], а Галлам[44], говоря о его «Республике», замечает: «Боден обладал высокофилософским умом вместе с самыми обширными знаниями в истории и юриспруденции. Ни один из прежних историков не был так ясен в своей схеме, ни так богат в своих познаниях; быть может, ни один не был так оригинален, так независим и бесстрашен в своих исследованиях – только двух человек можно сравнивать с ним: Аристотеля и Макиавелли». И вот даже такой выдающийся человек, с самостоятельным, оригинальным умом, не мог отрешиться от верований своего времени и считал нужным высказаться в их защиту и притом с глубочайшей уверенностью в истинности всего, что он говорит.

Полемизируя с известным противником колдовства Иоганном Вейером и оспаривая мнения тех, которые сомневаются в существовании ведьм, Боден говорит: «Сатана им внушил такие книги писать. Он их вовлек в свои сети. Он их принуждает писать, что все, что распространено о дьяволе, неверно». В доказательство он приводит случай, что один доктор теологии признался 12 декабря 1453 года, что он вместе с другими теологами заключил договор с дьяволом, который принуждает его публично распространять в книгах, что все, что говорят о дьяволе, ложь. Доктор этот был сожжен живым.

Конец XVI столетия особенно изобилует сочинениями, посвященными колдовству и ведьмам. Большинство их принадлежит авторству юристов, лично, в качестве судей, участвовавших в процессах о ведьмах и основывавших свои выводы на фактах из своей обширной практики.

Пьер де Ланкр[45], королевский советник парламента в Бордо, издал в Лионе в 1595 году «Tableau de l’inconstance des mauvais anges et demons» («Описание изменчивости падших ангелов и демонов»), в котором излагается подробно иерархия демонской армии и род деятельности каждого разряда: на первой ступени – падшие ангелы и ложные боги, на второй – ложные оракулы, духи лжи, на третьей – изобретатели всяких зол, четвертая, начальником которой состоит Асмодей, производит преступления и злодеяния, пятая, шеф которой Сатана, состоит из обманщиков, фокусников, которые главным образом служат занимающимся магией и чародейством. Шестая – из демонов, имеющих власть над воздухом и действующих в области облаков, бурь, громов и молний, их шеф Мерезин. Седьмая – из фурий, сеющих повсюду зло, раздоры, грабежи, пожары, войны, разорение, их шеф Аббадон. Восьмая – шпионы, лжесвидетели, лживые обвинители, их шеф Астарот. Девятая – соблазнители, искусители, коварные устроители западней и козней.

Другой известный судья в Лотарингии, Реми, или Ремигиус[46], отличавшийся особой жестокостью и сжегший в течение пятнадцати лет свыше 900 ведьм, издал в 1598 году книгу под заглавием «Daemonolatria» («Демонолатрия»), в которой подробно излагается, в каких случаях дьявол принимает вид животных, дабы войти в сношение с человеком, какие преступления совершают ведьмы по внушению дьявола, что происходит на собраниях шабаша и т. д., и в удостоверение всего этого приводит факты из своей практики и ссылается на протоколы и акты процессов, в которых он выступал генеральным прокурором. В конце своей жизни Ремигиус вообразил себя одержимым дьяволом и дал себя сжечь на костре.

Существование шабаша и его оргий не подлежит для Реми и Пьера де Ланкра сомнению. Они утверждают это положительно на основании многочисленных свидетельских показаний, которые, как де Ланкр утверждает в своей книге, вполне удостоверили, что «ведьмы себя смазывают мазью, чтобы перенестись на шабаш, что эта мазь состоит из жира умерщвленных детей, что этой мазью обмазываются также палка или метла, на которой дьявол их переносит, или же он их оборачивает в козла, осла, лошадь или другое животное, что они выходят чрез дымовую трубу» и т. д.

«Большое число свидетелей, – говорит де Ланкр, – которые нам рассказали и открыли секреты, опыт, который мы извлекли из различных доказательств, показаний свидетелей и фактов, из добровольных признаний и других утверждений, основанных на очевидных фактах, на нечувствительных знаках на теле, которые мы собственными глазами видели и в нашем присутствии были доказаны, – все это до такой степени утверждает нашу уверенность, что не может остаться никаких сомнений в существовании ведьм и в том, что дьявол переносит их на шабаш».

Затем де Ланкр описывает такие подробности оргий шабаша, которые превосходят всякие самые чудовищные вымыслы фантазии. Нужно читать в подлиннике, в оригинальном наивном изложении глубоко убежденного автора, чтобы получить представление, до какой степени вера в дьявола, господствовавшая в то время, омрачала умы даже таких несомненно образованных, серьезных и добросовестных судей, как Реми и де Ланкр. Они были глубоко убеждены в действительности всех этих вымыслов и считали, что исполняют свой долг в качестве судей, отправляя на костер жертвы дьявола, и что этот долг их обязывает, как говорит де Ланкр, отвратить от себя всякую мысль о снисхождении и поставить себе строгим правилом наказывать смертью всех ведьм, даже тех, которые ничего дурного еще не сделали, а только хоть один раз участвовали в оргиях шабаша, потому что этого уже достаточно, чтобы их душа погибла и она заслуживала смерти. Maleficos non patieris vivere[47] – эпиграф в книге Реми.

Реми обрушивается на нечестивцев, оказывающих снисхождение ведьмам: «Горе тем, кто старается смягчить наказание за столь отвратительное и страшное преступление, ссылаясь в извинение на лета, пол, неопытность и страх подсудимых! Такие нечестивые деяния, такие безобразные страсти должны быть караемы всеми существующими пытками и сожжением на костре!»

«Если подумать, – говорит аббат Бексон[48] по поводу жестокостей Реми, хваставшегося тем, что он сжег 900 ведьм, – что ему, может быть, не следует ставить в ответственность все ужасы его приговоров, что это жестокое преследование невинных женщин было скорее преступлением его времени, чем его лично, что его век одобрял его жестокость, признавал справедливость его приговоров, без сомнения, даже хвалил строгого судью и аплодировал ему – если подумать об этом, становится страшно за человечество, приходится содрогаться, ужасаться, дрожать… Жалкое человечество!»

Между юристами XVII столетия особенного внимания заслуживает Бенедикт Карпцов[49], известнейший юрист, профессор в Лейпциге, написавший много юридических сочинений и имевший огромное влияние на свое время как юрист-теоретик и как судья. Его сочинения вместе с «Молотом ведьм» были настольным руководством в процессах о ведьмах. Он выставляет пять аргументов существования ведьм, на основании которых он считает необходимым беспощадно искоренять ведьм, сжигая их как можно скорее, так как, по его мнению, «дьявол так упорно держит их в своих цепях, что освобождает их не раньше как после того, как они испускают дух на костре». Аргументы его основываются на: 1) ссылке на божественный закон (Исх. 22, 18); 2) ссылке на естественный закон, который обнаруживается в законах всех народов и всех времен; 3) ссылке на jus civile[50]; 4) ссылке на места из различных католических писателей; 5) случаях из практики, преимущественно практики Ремигиуса, который сам сжег около 900 ведьм и пришел на основании этой практики к заключению, что только смерть на костре освобождала ведьм от власти дьявола.

Нам придется еще впоследствии не раз цитировать взгляды этого знаменитого юриста на преступление колдовства и порядок судопроизводства по этим преступлениям, так как его авторитетом санкционировались самые бесчеловечные жестокости, выработанные практикой процессов о ведьмах.

Учение о демонах (демонология) представляло вполне законченную систему. Оно не только проникало теологию, в которую входило как центральный пункт миросозерцания, и юриспруденцию, в которой преступление колдовства занимало самое видное место, но и господствовало в таких отраслях знания, как медицина, и в других естественных науках.

Все, что касается изучения природы, было окутано демоническим облаком, под видом магии, алхимии, астрологии, хиромантии. Даже известное сочинение Меланхтона[51] «Initia doctrinae physicae» («Начала физики») покоится на вере в дьявола и его армию духов, которые властвуют над силами природы. Медицина, лишенная прочных физиологических и патологических оснований, искала панацею против болезней в отвращении, путем разных мистически-алхимических средств, влияния дьявольских наваждений. Известный ван Гельмонт[52], которому принадлежит разработка медицинской химии, основывал свои научные выводы на вере в мистические метаморфозы металлов, в камень мудрых и приписывал гром, молнии, землетрясение, радугу и другие явления природы влиянию особых духов. Лондонский врач Роберт Фладд[53] объяснял происхождение болезней воздействием на тело человека злых демонов, и его терапевтические средства заключались в упорной борьбе с этими духами. Ростокский профессор Себастьян Вирдиг[54] (1687) полагал, что в природе действуют двоякого рода духи, которые находятся также внутри человеческого тела и сообщаются постоянно с духами, распространенными в воздухе, через что происходят различные состояния здоровья человека. По его мнению, теплота, холод и всякие изменения температуры находятся под ведением особых демонов, из которых каждый производит болезни. Даже известный ученый Томазиус[55], ярый противник преследований ведьм, написавший целый ряд книг, имевших огромное влияние на его эпоху, между прочим написал сочинение по пнейматологии, то есть науке о духовных существах.

Можно сказать, что все знание того времени было проникнуто верою в таинственную власть скрытых повсюду духов и демонских сил.

Вера в дьявола имела столь глубокие корни в народных верованиях и в такой степени господствовала над умами, что подчинила себе и искусство – художников и скульпторов, бравших сюжетами для своих произведений различные моменты из народных представлений о дьяволе и ведьмах.

Ведьма имела вполне реальный образ. Вот как она представляется у известного немецкого мастера того времени Альбрехта Дюрера: старая, уродливая женщина, сидящая на черном козле или на метле, лицом назад, с прялкой в правой руке, летающая по воздуху; за нею вслед град и буря.

Народные представления и практика процессов распространяли преступления колдовства преимущественно на женщин. «На одного мужчину – десять женщин», – утверждают в виде тезиса все теологи и юристы. Это объясняется тем, что с волшебством соединяется таинственное, скрытное, более отвечающее характеру женщины, чем мужчины. Поэтому женщина искони считалась способнее мужчины на всякое колдовство. Уже древние считали волшебство исключительным достоянием женщин; кроме того, иудейско-христианская теология постоянно представляла женщину существом низшим, отверженным. Самый грех, по библейскому учению, сошел на землю через посредство женщины.

«Молот ведьм» обстоятельно занимается вопросом, почему дьяволу предаются преимущественно женщины, и разрешает этот вопрос следующим образом: 1) потому что женщины более легковерны, и так как дьявол стремится прежде всего поколебать веру, то он преимущественно обращается к женщинам; 2) потому что вследствие жидкости своей комплекции они более восприимчивы к внушениям; 3) потому что они не воздержаны на язык и о том, что узнали неправильным образом, любят сейчас передавать своим сообщницам и, кроме того, любят мстить тайно, с помощью тайных средств колдовства. «Легковерие женщин, – говорит автор “Молота”, – достаточно засвидетельствовано фактами истории. Они легко сомневаются во всем и легче всего в вопросах веры, и это опасная причина того, что они передаются дьяволу».

По мнению Пьера де Ланкра, склонность женщин к колдовству «объясняется не только слабостью пола, ибо мы видим, что многие женщины переносят мучения пытки с большим мужеством, чем мужчины. Это объясняется скорее их животной похотливостью, которая их толкает к крайностям и заставляет их отдаваться дьяволу, чтобы испытать наслаждение чувственности, и также их страстью к новизне и любопытством…». Также Реми выставляет объяснением то, что женщины более глупы и их легче соблазнить.

В процессах о колдовстве действительно фигурируют почти исключительно женщины и только в редких случаях мужчины; все вымыслы о шабаше, о поедании детей, о половых сношениях с дьяволом и других преступлениях основаны главным образом на признаниях осужденных женщин. Это преобладание женщин в преступлениях колдовства находит себе объяснение, конечно, в той же причине, какой объясняется вообще наблюдаемый факт диспропорции между полами в болезнях галлюцинаций, истерики, невроза и других душевных болезнях, то есть большей моральной и физической чувствительностью женщин сравнительно с мужчинами.

У того же Дюрера находим изображение различных сцен колдовства; между прочим у него изображается следующая сцена, основанная на том, что, как обнаружилось в процессах, дьявол, чтобы соблазнить женщину, является к ней впервые в образе человеческом, с внушающим доверие лицом, приятною наружностью и благородными манерами, и потом, по достижении им своей цели, сбрасывает свою маску и принимает свой настоящий дьявольский вид. Дюрер изображает именно этот момент: удивление и ужас женщины при виде внезапной перемены своего соблазнителя и сатанинскую радость дьявола по поводу страха своей жертвы. Такие же сюжеты мы находим у многих других художников и скульпторов того времени – в особенности у народных художников, которые отзывались на потребности своей публики и сами разделяли представления своего времени.

Изображения сцен колдовства находятся также в трактате о демонизме, напечатанном в 1659 году в Амстердаме Абрамом Палингом, в котором помещены гравюры, изображающие различные сцены одержимости бесами, изгнания бесов из тел одержимых, отправления ведьм на шабаш, оргий шабаша и т. д. Такие же гравюры имеются также в другой книге XVI столетия, написанной преподобным отцом Гваццо[56].

Сатана и каждый из начальников демонской армии имеет определенный облик. Вот как де Ланкр, на основании описаний признавшихся ведьм, изображает Сатану, заседающего на троне, во время оргий шабаша: он сидит за черной кафедрой, имея на голове корону из черных рогов. Кроме того, у него два рога на шее и один на лбу, которым он освещает все сборище; волосы всклокочены, лицо бледное и хмурое, глаза круглые, очень открытые, огненные и отвратительные; борода как у козла; шея и туловище безобразного сложения, тело частью человеческое, частью козлиное; руки и ноги как у человека, только все пальцы одинаковой длины, костлявые, с когтями; руки согнуты в виде гусиных лап, а хвост длинный, как у осла; голос ужасный, но без тонов; вид в высшей степени надменный, с выражением скуки и пресыщения.

Изображения демонов можно найти в труде Коллена де Планси[57], изданном в 1844 году, где они сделаны согласно описанию у известного демонолога Иоганна Вейера. В одном богословском трактате, напечатанном в 1625 году, имеется также изображение руки Сатаны в виде следов пальцев, оставленных им на акте договора с ведьмой, при подписании его. В Парижской национальной библиотеке хранится факсимиле демона Асмодея и собственноручное письмо его, адресованное аббату Грандье, которое было приобщено к знаменитому делу об одержимых в Иудейском монастыре в 1635 году и на основании которого несчастный Грандье был сожжен на костре.

Теологи спорили между собою относительно образа дьявола – имеет ли он плоть и кровь или он только чистый дух, который принимает лишь вид плоти. Спор этот, помимо своего теоретического значения, имел также весьма важное практическое значение в смысле судебном – по отношению к одному из самых важных обвинений против ведьм – в половой связи с дьяволом. Это обвинение не имело действительности для тех, которые считали дьявола чистым духом без плоти. Большинство, однако, держалось мнения, которое разделялось церковью, что дьявол есть существо во плоти. На этом основании было развито весьма обстоятельно разработанное теологами учение об инкубах и суккубах, то есть о двойственном образе, принимаемом, смотря по надобности, дьяволом для вступления в половую связь с людьми: образе инкуба-мужчины для связи с женщиной и образе суккуба-женщины для связи с мужчиной.

Еще Фома Аквинский подробно говорит о половой связи с дьяволом и весьма обстоятельно развивает учение об инкубах и суккубах. «Молот ведьм» подтверждает это учение ссылками на другие авторитеты богословия и фактами из практики судебных процессов о ведьмах. Как мы увидим ниже, обвинение в половой связи с дьяволом служило самым обычным пунктом в составе преступлений колдовства, и десятки тысяч жертв были отправлены на костер на основании этого обвинения.

Теологов также крайне занимал вопрос – способны ли демоны к оплодотворению, то есть возможны ли плоды от половой связи женщины с дьяволом, и если возможны, то к какому разряду существ принадлежат явившиеся от такой связи дети и какой вид они имеют. Мнения на этот счет расходились, и этот вопрос был одним из самых спорных в теологии. Знаменитый демонолог Мартин Дельрио[58], особенно тщательно разработавший учение об инкубах и суккубах, в своем известном трактате «Disquisitionum magicarum» («Исследования магии») 1599 года принимает, что от союза с дьяволом могут рождаться дети, но это происходит не непосредственным, а косвенным путем. Именно: дьявол сначала в образе суккуба имеет связь с мужчиной и затем пользуется оплодотворяющим семенем своего сожителя при совокуплении с женщиной в образе инкуба. Дети, рожденные при посредстве инкуба, – чудовищного вида, отвратительной худобы, необыкновенно много едят. Де Ланкр, который в своей судебной практике имел достаточно случаев, удостоверяющих половую связь с дьяволом, и отправил на костер немало женщин, сознавшихся в этом преступлении, в подтверждение своих взглядов на этот счет приводит еще из Дельрио в виде примера факт, что одна женщина разрешилась чертенком, который сейчас по выходе из чрева матери стал прыгать и скакать. Знаменитый юрист Карпцов также допускает, что дети от союза с дьяволом возможны, но только они существа особого рода, и посредством их дьявол главным образом причиняет порчу, так как доказано, что всякий, кто переступит то место, где такие дети находятся или погребены, должен заболеть и умереть.

В XVI столетии вера в колдовство всецело овладела воображением Запада и, как зараза, распространилась по всей Европе с силой настоящей эпидемии. К началу XVII столетия преследования ведьм так усилились, что во многих местах, где католицизм наиболее был силен, не было женщины, над которой не висело подозрение в колдовстве. Но и протестантские страны не были свободны от этого ужасного, беспримерного в истории заблуждения. Протестантство не только не ослабило это заблуждение, но как будто еще суровее преследовало ведьм.

Сам Лютер был одним из глубоко верующих в силу дьявола. Он сообщает о своих разговорах с дьяволом, который по ночам бил у него оконные стекла и ворочал под его кроватью мешки с орехами. Дьявол являлся к нему, когда он писал свои сочинения, и он должен был вступать с ним в пререкания. Однажды, озлившись на своего оппонента, он пустил в него чернильницей с такой силой, что залил стену чернилами, и теперь еще показывают это чернильное пятно в Вартбургском замке. Лютер высказывается о дьяволе и его силе во многих местах своих сочинений, из которых видно, что он разделял все взгляды своего времени. В особенности он разделял учение об инкубах и суккубах, потому что, по его мнению, дьявол охотнее всего совращает человека в образе юноши или молодой женщины. Но чтобы от такого союза могли рождаться дети – это он ставил под сомнение. Но он верил, что Сатана в состоянии подменить детей. Он был того мнения, что следует самым строгим образом преследовать ведьм и без снисхождения наказывать их смертью. «Я не имел бы никакого сострадания к этим ведьмам, – восклицает он, – я всех бы их сжег!»

С начала XVI столетия борьба с Сатаною в лице ведьм становится делом первой важности, и преследование женщин, обвиняемых в колдовстве, входит в задачи религии и государства и принимает огромные, невероятные для нашего времени размеры. Право и религия, юриспруденция и инквизиция соединяются вместе и с тщательной подробностью устанавливают специальные следственные формы для процессов о ведьмах. Эти процессы наполняют собою почти четыре столетия, и число жертв этих процессов – женщин, сожженных на кострах, – доходит до невероятных цифр. В течение только XVI и XVII столетий в одной Германии было сожжено свыше ста тысяч ведьм, а во всей Европе за весь период XIV–XVII веков насчитывается свыше миллиона осужденных за колдовство.

Но в чем заключались преступления этих жертв? Об этом дают представление сохранившиеся акты и протоколы многочисленных процессов о ведьмах. Читая в настоящее время эти протоколы и знакомясь с подробностями этих процессов, трудно отдать себе отчет и не верится, чтобы это были действительные факты, а не вымыслы – до того в них все абсурдно, чудовищно, невероятно. Безграничная жестокость со стороны преследующих, удивительное мужество преследуемых, невероятное тупоумие судей, возвышенность страданий мучеников пытки, чудовищные верования, безумные признания жертв в вымышленных деяниях – все это так перемешано в этих удивительных по своему ужасу и по своей глупости процессах, что кажется, будто все это происходит среди сумасшедших, и не знаешь, где кончается или где начинается смешное или ужасное…

2

Предварительное следствие. Улики

Колдовство по «Молоту ведьм», Дельрио и другим авторитетам богословия и юриспруденции составляет преступление смешанного характера (crimen fori mixtum) – и принадлежит компетенции и духовного, и светского суда – первого, потому что оно, как ересь, затрагивает религию, второго – потому что действия ведьм связаны с нанесением ущерба людям и имуществу. Поэтому в процессе должны участвовать обе компетенции, именно: обвинение возбуждается и поддерживается духовным судом и затем исполнение приговора передается светскому суду.

Первоначально процессы по делам о колдовстве велись исключительно духовными судами, но затем по мере ослабления духовной власти, в особенности в протестантских странах, эти процессы всецело перешли в ведение светских судов. Большей же частью, так как в процессах иногда возбуждались теологические вопросы и ввиду особенной трудности и сложности их, требовавшей нередко специального знания сущности колдовства, – суды были смешанные, наполовину из инквизиторов, наполовину из светских судей. Часто для этих процессов назначался особый трибунал со специальным составом судей, так называемых «комиссаров ведьм». Были также специальные комитеты ведьм, которые обязаны были повсюду выслеживать ведьм и доносить. Так как членам этих комитетов полагалась значительная доля из конфискованного имущества осужденных, то они, разумеется, старались повсюду находить ведьм.

По общему правилу судопроизводства преступления делились на обыкновенные и исключительные, crimina ordinaria и crimina excepta. К последним относились такие преступления, как оскорбление величества, измена, ересь и др.; для этих crimina excepta суд имел особые полномочия и не был связан обыкновенными формами судопроизводства; даже напротив, он должен был, смотря по надобности, переходить границы установленного законом порядка: in his ordo est, ordinem non servare[59].

Но колдовство считалось исключительным даже среди crimina excepta, потому что это – преступление особенное: оно совершается секретно, скрывается во тьме, покровительствуемое темными силами, и сам дьявол помогает ведьме, научая ее отрицать свою вину и лгать на суд, закаляя ее против мучений пытки, ослепляя судей, затемняя память свидетелей, утомляя палачей и т. д. Дьявол очень часто присутствует во время допроса ведьмы и видим ведьмой. Большей частью он сидит под столом, высовывает язык, делает гримасы, приказывает ведьме молчать и угрожает ей, если она хочет говорить. Он часто является в тюрьму к ведьме, где имеет с ней разговоры, или обещая ей помощь и запрещая сознаваться, или, напротив, издеваясь над ней. Поэтому судье в этих делах приходится встречать всякие трудности, каких нет в других процессах: ему приходится в течение всего процесса выдерживать постоянную непрерывную борьбу с дьяволом, и, чтобы его перехитрить и одолеть, нужно иметь особые средства и принимать исключительные меры.

Ввиду этого для процессов о ведьмах были выработаны специальные судопроизводственные формы, более строгие и во многих отношениях отличающиеся от обыкновенного порядка судопроизводства по уголовным делам.

По древнему немецкому праву, для возбуждения преследования по обвинению в каком-либо преступлении требовалось, чтобы обвинитель становился лицом к лицу с обвиняемым, доказывая свое обвинение, или чтобы несколько достойных доверия граждан под присягой подтвердили достоверность фактов, послуживших к обвинению. Признание подсудимого имело цену только тогда, когда оно было добровольное, и никоим образом не должно было применяться насилие для исторжения признания. Эти первоначальные ступени церковного судопроизводства были уже в XIII столетии радикально изменены по отношению к преступлениям ереси, а впоследствии еще более изменены по отношению к преступлениям колдовства – потому что папство понимало, что при соблюдении обыкновенных форм судопроизводства, при объективных доказательствах, при добровольном признании преследование еретиков и ведьм оказывается невозможным. Поэтому папство установило для этих процессов другие начала. Для возбуждения обвинения в колдовстве достаточно было одного подозрения, основанного на народной молве, на каких-либо слухах, на самых отдаленных догадках по внешнему виду ведьмы, по случайным ее поступкам и т. д. Объективных доказательств не требовалось. Достаточно было одного предположения о виновности. Упомянутый уже Карпцов говорит: «При обвинении в колдовстве, ввиду того что эти преступления крайне важны и опасны, должны считать достаточным к применению пытки всякую примету и всякое подозрение, потому что эти преступления совершаются втайне и не всегда оставляют после себя следы. По этим вредным и отвратительным преступлениям, при которых нахождение доказательств очень трудно и которые совершаются таинственными путями, так что из тысячи преступников только один может быть судим и подвергнут каре, какую он заслуживает, – совершенно не нужно сообразовываться боязливо и добросовестно с установленными правилами судопроизводства. Достаточно для доказательства виновности, если имеется одно подозрение. На основании доноса и подозрения может быть сделано заключение о действительной виновности; более точных доказательств не требуется для уверенности судей»… Другой юрист, профессор в Инсбруке, Кристоф Фрёлих фон Фрёлихсбург[60], которого называют австрийским Карпцовом, говорит: «Так как преступление колдовства одно из самых ужасных деяний, даже среди crimina excepta, и такого рода, что трудно его доказать, то для возбуждения преследования против обвиняемых и для применения пыток должно считаться достаточным основанием “самое легчайшее указание” их виновности. В особенности вполне достаточным основанием может служить народная молва; другими указаниями виновности могут также служить: если данное лицо происходит от родителей, осужденных за колдовство, если кто-нибудь смотрит исподлобья и не может смотреть прямо в глаза, если имеет на теле какие-нибудь подозрительные знаки и т. д.».

Свидетелями могли быть опороченные, подвергавшиеся наказанию, даже малолетние дети. Часто показанием служил бред больных горячкой, с которых снимался допрос. Противоречия в показаниях свидетелей не опорочивали эти показания, если они все свидетельствовали о виновности подсудимого.

Обвиняемому не давалось никаких средств защиты. Уже в «Молоте ведьм» был установлен принцип, освященный потом практикой, – что имена свидетелей сохраняются в тайне и никоим образом не должны быть сообщаемы обвиняемому. По каноническому праву обвиняемые в колдовстве не имели никакого права возражения против своих обвинителей, кроме отвода на основании «смертельной вражды». Но «Молот» сделал и это право фиктивным, благодаря предписанию об укрывании имен обвинителей. Чтобы сохранить форму, судьи в начале допроса спрашивали подсудимого, имеет ли он смертельных врагов и кто они, но ответ обвиняемого оставался без результата для оценки показаний обвинителей или свидетелей. Взятие защитника по свободному выбору подсудимого не допускалось. Одна булла Иннокентия VIII вовсе запрещает иметь защитника. «Молот» тоже находит излишней защиту, хотя разрешает суду назначить защитника верного и надежного, то есть твердого в вере. Защитник, при таких условиях назначенный судом, должен был, во всяком случае, быть крайне осторожным в способе ведения защиты, чтобы излишним усердием не навлечь на себя подозрение в отрицании колдовства и в покровительстве ведьмам и самому не подвергнуться участи подсудимого. Затем средства для защиты были вообще очень ограничены, так как защитнику не сообщали никаких списков из актов, никаких данных из допросов свидетелей. Наконец, чем защита могла бы помочь обвиняемому при таких началах, на которых зиждилось судопроизводство по делам о колдовстве, – когда виновность подсудимого презумпировалась независимо от каких-либо доказательств и задача суда заключалась только в исторжении от подсудимого признания в возведенном на него обвинении?

В особенности дан был сильный ход процессам по обвинению в колдовстве начиная с XV века – с изменением старого порядка судопроизводства и введением тайного инквизиционного порядка – благодаря широкому пользованию пыткой. Этим новым порядком инквизиторам открылась полная свобода действий и полный произвол подвергать преследованию и осуждению всякого заподозренного.

При инквизиционном порядке судопроизводства процесс велся на основании системы формальных доказательств, в числе которых самое важное место занимало признание подсудимого. Суд обязан был основывать свой приговор на несомненных доказательствах виновности, а самым лучшим доказательством, исключающим всякое сомнение, считалось собственное признание обвиняемого. Поэтому суд добивался признания всеми способами и средствами, и к этому сводилась главная его задача. Самым действенным средством для исторжения признания явилась пытка, заимствованная западноевропейской наукой и практикой у итальянцев и вошедшая в законодательства всех стран и в повсеместную практику судов.

Но в то время как по отношению ко всяким другим обвинениям закон допускал применение пытки при известных условиях и только в таких случаях, когда другими доказательствами обвинению было уже дано солидное основание, – в делах, касавшихся обвинения в колдовстве, судебная практика шла гораздо дальше и не руководствовалась никакими правилами закона.

По нормальному порядку к пыткам должны были приступать только в том случае, если злодеяние было заведомо совершено и если существовали достаточные улики и доказательства против арестованного. Применение пыток должно было быть решено особым приговором, и ему должно было предшествовать «устрашение» – сначала словесное (угрозы пыткой при показывании обвиняемому орудий пытки) и затем реальное (прикладывание орудий пытки к телу обвиняемого, но без истязания). Пытка могла продолжаться не более пятидесяти минут и только один раз. Если подвергнутый пытке выдержал ее, не сознавшись, он должен быть освобожден, если во время процесса не появилось новых подозрений, оправдывающих новое применение пыток.

Все эти предварительные действия, установленные законом как некоторая гарантия личности подсудимого при применении столь важной меры, как пытка, – по отношению к обвиняемым в колдовстве могли не применяться. В процессах о ведьмах пытки применялись во всех случаях – на основании одного подозрения и при первом допросе. Пытка была в руках судей главным и единственным средством, можно сказать, что она была душой процессов о ведьмах. Ниже мы подробнее остановимся на применении пытки и приведем акты и протоколы некоторых процессов, рисующие картину невероятной, ужасной жестокости судей и палачей и бесконечного мученичества несчастных жертв средневекового мракобесия.

Дальнейшими видоизменениями инквизиционного процесса у подсудимого отнималось право апелляции. Инквизитору запрещалось обнаружить милость и снисхождение. Никакое раскаяние не должно было изменять приговора, даже если судьи убеждались в искренности обвиняемого. Осужденный наказывался смертью на костре. Кроме того, невинная семья осужденного лишалась всего имущества, которое конфисковывалось и поступало в пользу доносчиков, членов суда и инквизиторов. В одной булле Иннокентия VIII говорится, что сыновьям еретика должна быть оставлена только одна жизнь и то как милость.

Тогдашняя судебная процедура имела в своем арсенале для достижения признания еще другое средство, именно обман и ложь. При допросе обвиняемого допускалось употреблять всевозможные обманные уверения, ложные обещания, хитрости, фальшь. «Молот ведьм» советует, например, обещать обвиняемому, что если он сознается, то его не приговорят к смерти; когда же потом дело доходило до приговора, то судья, давший это обещание, мог предоставить другому судье подписать смертный приговор; или судья должен, чтобы привести обвиняемого к признанию, обещать ему «милость», но при этом думать – милость для меня или для государства; или он должен обещать обвиняемому помочь ему долго жить и при этом думать о вечной жизни на том свете. Судья также может пользоваться исповедью обвиняемого и для этого прибегать к услугам духовника и через него, именем Бога, вызывать у обвиняемого раскаяние в грехах и это раскаяние считать признанием. Или же судья должен подсылать к обвиняемому в тюрьму ловких людей, которые бы вкрадчивыми речами или другими искусными приемами вовлекли его в откровенность и вырывали у него какое-либо неосторожное слово, служившее затем доказательством виновности его. Все это считалось не только дозволительным, но и обязательным для судьи, потому что уличить ведьму и искоренить колдовство – дело, угодное Богу, и по инквизиторскому принципу – цель оправдывает средства.

Существование ведьм предполагалось повсюду – в каждом доме, в каждой семье. Требовалось только их распознать, выследить, уличить и арестовать. Странствующий инквизитор, или «комиссар ведьм», переходил с одного места в другое и везде старался собирать сведения о ведьмах – на основании допросов окольных людей, доносов, слухов. Кроме того, он вывешивал объявление на дверях церкви или ратуши, в котором каждый обязывался, под страхом отлучения от церкви или уголовного наказания, в течение двенадцати дней доносить на всех, кто чем-либо вызывал подозрение в прикосновенности к колдовству, – если о ком-либо ходил дурной слух, или было что-либо подозрительное в поведении, или существовал какой-либо признак, повод предполагать, что данное лицо состоит в сношениях с нечистыми силами. Доносчику обещалось благословение неба и денежное вознаграждение и гарантировалось, что имя его будет держаться в секрете. В некоторых местах в церквах имелись особые ящики, с отверстиями посредине, куда можно было бросать анонимные доносы. В случаях, когда до суда доходили сведения об усиливающемся распространении колдовства в какой-нибудь местности, судьи назначали специальные комиссии, которые отправлялись в зараженную местность для непосредственного собирания сведений путем повального допроса всех жителей и с целью быстрого и энергичного приостановления заразы.

Улики, на основании которых велось преследование, были большей частью вроде следующих: один уверял, что на подсудимую давно уже смотрят в деревне подозрительно; другой показывал, что прошедшим летом разразилась гроза как раз в то время, когда подсудимая возвращалась с поля; третий, присутствуя на свадьбе, почувствовал внезапно боли в животе, а впоследствии оказалось, что подсудимая в это время проходила мимо; у четвертого после ссоры с ней заболела скотина, и невежа-врач объяснил эту болезнь «ночной порчей», следствием колдовства.

Чаще всего обвинение основывалось на факте вреда, будто бы причиненного подсудимой свидетелю лично или его имуществу. Причинную связь находили в таких случаях удивительно легко. Если у крестьянина заболевало дитя или скот, если урожай пострадал от града и ведьма под пыткой сознавалась, что она с помощью дьявола нанесла порчу дитяти, скоту или производила град, то все было ясно. Причинная связь между фактом порчи и сознанием ведьмы не подлежала никакому сомнению, и участь ведьмы была решена. Достаточно было подозрения, что обвиняемая только пожелала кому-нибудь неприятностей, и если затем с ним действительно что-либо неприятное случалось, то было ясно, что виновата ведьма. Если подсудимая прикасалась к человеку, который впоследствии заболевал, то доказательство ее виновности было налицо.

В одном процессе в вюртембергском городке Мёкмюль в 1656 году подсудимая была подвергнута пытке, созналась в возведенных на нее обвинениях и была казнена. Главными фактами, на которых основывалось обвинение, были следующие: один крестьянин, укравший у подсудимой мешок и употребивший его для заплаты своих брюк, получил боль в колене; другому крестьянину подсудимая дала поесть пирога, после чего ему стало дурно; у третьего, наконец, после ее угроз заболел бык.

В одном австрийском городе сожгли двух женщин за то, «что они летом много бродили по лесам, ища коренья».

В одном процессе 1665 года свидетельница показала, что подсудимая обтерла себе рот после причастия при обходе вокруг алтаря. На основании одного этого показания подсудимую обвинили в намерении превратить вынутый изо рта кусочек просфоры в колдовские средства и присудили к смертной казни.

Народное воображение было отравлено этими обвинениями, и вся сила его была направлена исключительно к отысканию следов дьявольской порчи. Всякий несчастный случай, где бы он ни происходил, приписывался влиянию дьявола и указывал на существование ведьмы – виновницы его. Опасность быть обвиненной в колдовстве угрожала в одинаковой мере невиннейшему человеку и величайшему злодею, так как подозрение могло пасть на каждого. Случалось ли где-нибудь несчастье, наступала ли засуха, уничтожала ли гроза урожай, появлялась ли эпидемия, заболевал ли кто-нибудь без видимой причины – во всех этих случаях в народе существовало твердое убеждение, что это дело появившейся в данной местности ведьмы, и каждый старался выведать, в чьем лице скрывается эта ведьма или колдун.

Если кто-нибудь стоял один в поле во время грозы, как раз на том месте, где она прежде всего разразилась, то его уже сильно подозревали – потому что для чего ему было там стоять, если он не хотел вызывать грозы? Если женщина хвалила или ласкала скотину, заболевшую впоследствии, или если она внезапно заговорила с человеком, или исподлобья на него посмотрела и он заболевал, то виновницей этих заболеваний была несомненно эта женщина. Дурные слухи об этой женщине создавались очень скоро: кто-нибудь выражал подозрение под секретом своему соседу, тот передавал дальше, и вскоре о заподозренной женщине утверждалась общая молва, что она ведьма, и она уже была готовая жертва для инквизитора.

Раз существовало подозрение, все считалось знаком виновности. Если подозреваемый любовью к порядку, прилежанием и бережливостью сбил себе кое-какой достаток, то это значило, что дьявол бросает ему целыми мерками червонцы через трубу; если же подозреваемый был известен как легкомысленный человек и мот, то, конечно, от человека, который водится с дьяволом, лучшего и ожидать нельзя. Если он часто ходил в церковь, говорил с отвращением о ведьмах и волшебниках, то это значило, что он лицемерием хочет отвлечь от себя подозрение; если же он когда-нибудь осмелился выразить сомнение в существовании ведьм, то это, конечно, служило безусловным доказательством его связи с дьяволом.

Ничтожнейшее обстоятельство могло навлечь подозрение. Если кто-нибудь поздно вставал по утрам, то из этого заключали, что его утомляли ночные оргии ведьм. Если у кого-нибудь на теле оказывались язвы или какие-нибудь следы, происхождение которых было неизвестно, то их приписывали дьяволу, с которым подозреваемое лицо в сношениях.

Если подсудимая была испугана при ее задержании, то это служило явным признаком ее вины; если же, напротив, она сохраняла присутствие духа, то вина ее была еще более налицо, потому что кто, кроме дьявола, мог ей дать это присутствие духа.

Если женщина была веселого нрава, ее веселость предубеждала против нее и объяснялась веселыми похождениями ее с дьяволом; если, напротив, она была всегда печальна, это свидетельствовало о том, что у нее обстоит нечисто. Некая вдова Вейланд возбудила подозрение тем, что расхаживала с очень печальным видом. Привлеченная к суду и допрошенная, она ответила: «Я вдова, отчего же мне не быть печальной?» Тем не менее она была подвергнута пытке и созналась, что она ведьма, и была сожжена.

Важной уликой служило также намерение заподозренной бежать, хотя для всякого, знавшего об ужасах пытки, это намерение было вполне естественно. Известный противник преследований ведьм, Шпее[61], которого мы будем впоследствии много раз цитировать, рассказывает следующее: «Однажды прибежала ко мне женщина из соседней деревни, рассказала, что на нее донесли, что она ведьма, и спросила моего совета, бежать ли ей или нет. Она невинная и хотела бы вернуться домой, но боится, что если ее задержат и будут пытать, то мучениями ее заставят лгать на себя и она таким образом сама ввергнет себя в вечные муки ада. Я ей ответил, что ложь при таких обстоятельствах не составляет смертного греха, и успокоенная женщина на другой день вернулась в свою деревню. Но там она была арестована вследствие подозрения в бегстве, подвергнута пытке, мучений которой она не выдержала, и созналась в своем грехе и была сожжена».

Но самой опасной уликой, объясняющей, каким образом один процесс вел за собою обыкновенно сотни других процессов, было показание пытаемых о соучастниках. Судье недостаточно сознания подсудимой, он хочет также при этом случае узнать, кого она видела на сборищах шабаша, кто ее научил предаться дьяволу и т. д. Доведенная пыткой до отчаяния, подсудимая называет первые попавшиеся имена или имена, подсказываемые ей судьей. Часто также злоба и гнев руководят обвиняемой, и она под муками пыток в отчаянии вымещает свою злобу, называя имена своих воображаемых врагов или тех, по чьей вине она считает себя, невинную, преданной суду.

В Нордлингене в 1590 году против жены одного значительного чиновника было возбуждено следствие по подозрению в колдовстве. Кроме показаний некоторых женщин, что они ее видели на сходках ведьм, против нее не имелось никаких улик. Пыткой вынудили у нее сознание. На вопрос о соучастниках она умоляла судей не заставлять ее ввергать в погибель невинных людей. Но при повторении пытки она назвала нескольких лиц, которые и были сожжены на костре.

Показание пытаемых относительно посторонних лиц, которых они будто бы видели на своих сходках, служило особенно веским материалом для обвинения в том случае, когда несколько пытаемых показывали на одно и то же лицо. Это единогласие объясняется очень просто вопросами судей, тюремщика или палача: «Знаешь ли ты того или этого? Не видала ли ты N. на ваших сборищах? Не была ли такая-то в числе плясавших на оргиях шабаша?» и т. д. Известный своей жестокостью судья в Фульде[62] Нусс (Balthassar Nuss) обыкновенно допрашивал пытаемую таким образом: «Вспомни, не живет ли на этой улице еще кто-нибудь, кто занимается колдовством, например такая-то, которую ты знаешь? Не щади ее, она тебя тоже не щадила, обвиняя тебя. Или вот эта, живущая там-то, не была ли она вместе с тобою на шабаше?» и т. д. Часто несчастная раскаивалась и желала отречься от своих показаний против невинных. Но боязнь новых мучений пытки ее удерживала от этого, а если она все-таки отрекалась и отрицала свое показание, ее снова пытали, и она должна была снова делать оговор невинных людей.

Горе было тому, чье имя было произнесено во время процесса о колдовстве или кто находился в родстве или дружбе с подсудимым. Для него не существовало спасения. Происхождение из семьи, в которой кто-нибудь из членов ее, в особенности мать или бабушка, уже судились за колдовство, было самой сильной уликой, не оставлявшей никаких сомнений в связи подсудимой с дьяволом. Известный противник преследований ведьм Агриппа Неттесгеймский[63] рассказывает об одном факте, относящемся к 1519 году: «Как синдику[64] в городе Меце, мне раз пришлось выдержать сильную борьбу с инквизитором, который по самому неосновательному доносу привлек к суду одну крестьянку по обвинению в колдовстве. Когда я ему указал, что в актах не имеется ни одного указания, достаточного к обвинению этой женщины, он мне возразил: во всяком случае, вполне достаточно то указание, что ее мать была сожжена как ведьма. Я устранил этот довод как не относящийся к делу. Тогда он сослался на “Молот ведьм” и другие авторитеты теологии и настаивал, что это indicium[65] вполне основательно, потому что ведьмы не только посвящают дьяволу своих детей сейчас, по рождении, но еще плодят детей сношениями с инкубами и таким образом насаждают колдовство в своей семье. Я ему возразил: разве ты имеешь такую превратную теологию, патер? С такими софизмами хочешь ты невинных женщин подвергать пыткам и таскать их к костру и таким образом уничтожать ересь? Твои доводы показывают, что ты сам еретик. Ибо положим, что это так, как ты говоришь: разве тогда не уничтожается благодать крещения? Разве не окажутся напрасными святые слова священника: уйди, оскверненный дух, и уступи место Святому Духу, если из-за безбожной матери ребенок попадает также во власть дьявола и т. д.?» Полный гнева инквизитор угрожал Агриппе, что он, как заступник ереси, предстанет пред судом. Однако Агриппе удалось спасти эту женщину.

Таких защитников, как Агриппа, подсудимые имели очень редко, и их участь обыкновенно была всецело в руках таких представителей инквизиторского мракобесия, каким был оппонент Агриппы.

Судебное следствие могло начаться на основании указанных улик. Но часто подозреваемую предварительно подвергали некоторым испытаниям, чтобы убедиться в ее виновности. Одним из таких испытаний было «испытание водой». Ее раздевали, связывали крестообразно, так что правая рука привязывалась к большому пальцу левой ноги, а левая рука к пальцу правой ноги, вследствие чего испытуемая не могла шевельнуться. Затем палач опускал ее на веревке три раза в пруд или реку. Если она опускалась на дно и тонула, женщину вытаскивали назад и подозрение считалось недоказанным; если же она не тонула и всплывала на поверхность воды, виновность считалась несомненной и ее подвергали допросу и пытке, чтобы заставить признаться, в чем заключалась вина. Это испытание водой мотивировалось или тем, что дьявол придает телу ведьм особенную легкость, не дающую им тонуть, или тем, что вода не принимает в свое лоно людей, которые заключением союза с дьяволом отряхнули от себя святую воду крещения.

Испытание водой, однако, вызывало даже среди инквизиторов и судей сомнение в действительности этого доказательства, и некоторые объясняли факт всплывания испытуемой крестообразным положением ее при опускании в воду. Между прочим, медицинский (и философский) факультет в Лейдене высказался по этому поводу 9 января 1594 года – что испытание это никоим образом не может служить каким бы то ни было доказательством, потому что всплывание происходит от того, что испытуемых опускают в воду крестообразно связанными, так что они лежат, подобно лодкам, спиной на воде.

Но, несмотря на это, судьи продолжали прибегать к этой пробе как к весьма верному способу удостовериться в виновности подозреваемой. Часто к этому испытанию прибегала толпа, помимо суда, если какая-либо женщина чем-нибудь навлекала на себя подозрение. Обыкновенно это испытание происходило в присутствии многочисленной толпы зрителей и составляло по своей обстановке одно из самых отвратительных зрелищ мрачной эпохи Средних веков. В 1454 году ранним утром бургомистр города Герфор велел схватить 30 женщин, которых подозревали в колдовстве, и представить в ратушу для испытания водой. Их повели к реке в сопровождении большой толпы горожан. Связанные палачом и брошенные в воду, они все всплыли на поверхность, вследствие чего они были признаны ведьмами и подвергнуты пытке. После страшных мучений они сознались, что они ведьмы, и были осуждены и сожжены на костре.

Испытание водой объяснялось также легкостью тела ведьмы, поскольку существовало убеждение, что ведьмы весят меньше, чем добропорядочные женщины. Это убеждение разделяли такие авторитеты, как Скрибониус[66], Ремигиус и др. На этом была основана другая, также практиковавшаяся проба посредством взвешивания, которая состояла в том, что заподозренную взвешивали против известного количества тяжести, обыкновенно очень незначительной, и, если ее вес оказывался меньше, она признавалась ведьмой. Известны городские весы, которые послужили образцом для Кельна, Мюнстера и других городов в Германии. По удостоверению Каннерта[67], в Мюнстере вес, против которого взвешивали ведьм для пробы, составлял 134 фунта. Впрочем, этот вес не везде был одинаков. Разумеется, что всякая заподозренная, над которой делали эту пробу, оказывалась ведьмой. В 1707 году чернь в Бедфорде схватила юродивую женщину и подвергла ее испытанию водой, но так как она начала тонуть, то эта проба была признана недействительной и ее подвергли взвешиванию против двенадцати тяжелых церковных Библий; вес женщины перевесил эту тяжесть, и ее оставили в покое.

Пробой виновности служило также то, что заподозренную заставляли произносить «Отче наш», и, если она в каком-либо месте запиналась и не могла дальше продолжать, она признавалась ведьмой.

Самым обыкновенным испытанием, которому подвергали всех заподозренных прежде, чем их пытать, а иногда и в тех случаях, когда они выдерживали пытку, не сознавшись, – было так называемое испытание иглой, для отыскивания на теле «чертовой печати».

Существовало убеждение, что дьявол при заключении договора налагает печать на какое-либо место на теле ведьмы и что это место делается вследствие этого нечувствительным, так что ведьма не чувствует никакой боли от укола в этом месте и укол даже не вызывает крови. Палач искал поэтому на всем теле подозреваемой такое нечувствительное место и для этого колол иглой в разных частях тела, в особенности в таких местах, которые чем-нибудь обращали на себя его внимание (например, шрамы, родимые пятна, веснушки и проч.), и делал бесчисленные уколы, чтобы убедиться, течет ли кровь. При этом случалось, что палач, заинтересованный в уличении ведьмы (так как обыкновенно получал вознаграждение за каждую изобличенную ведьму), колол нарочно не острием, а тупым концом иголки и объявлял, что нашел «чертову печать». Или он делал только вид, что втыкает иголку в тело, а на самом деле только касался ею тела и утверждал, что место нечувствительно и из него не течет кровь.

Нередко такое лишенное чувствительности место действительно находилось на теле подозреваемых. Судьи лично много раз убеждались в этом, и этот удивительный для людей того времени факт служил самым явным доказательством сношений с дьяволом и существования ведьм. Этим объясняется, почему судьи с таким рвением отыскивали «чертову печать» и с таким интересом прежде всего обращались каждый раз к этому испытанию. Нахождение этого знака служило в глазах судей бессомненным доказательством виновности подсудимой и совершенно достаточным основанием к осуждению.

3

Судебное следствие. Пытки

Мы упомянули уже выше, что в процессах о колдовстве не церемонились с применением пытки. Исключительность этого преступления дозволяла переходить обыкновенные границы судопроизводства, и на усмотрение суда вполне предоставлялось, когда и в какой фазе следствия приступить к пыткам. Поэтому часто вслед за доносом следовала пытка. Во многих местностях подозреваемые женщины были пытаемы тотчас по задержании.

Пытки были самые разнообразные. Они были рассчитаны на различные степени физической боли – от тупой ноющей боли до самых утонченных нестерпимых мук – и приспособлены к различной чувствительности отдельных членов и частей человеческого тела. Приходится поражаться и удивляться изобретательности Святых Отцов, с которой были придуманы эти страшные орудия пытки и с которыми они умели разнообразить причиняемые ими муки.

Орудия пытки были многочисленны, и употребление их производилось с известной постепенностью – по интенсивности боли, причиняемой каждым из них в отдельности или при сочетании и комбинировании нескольких из них вместе, образуя таким образом целую систему пыток – категории, разряды, степени. Это была настоящая адская гамма мучительных терзаний. Ведьма переходила от одной степени мучений к другой, от одного разряда пыток к другому, пока не исторгалось от нее признание.

По рассказам Шпее, совершенно здоровые и очень мужественные люди уверяли его после пытки, что невозможно вообразить себе более сильной, более нестерпимой боли, чем та, которую они испытали, что они тотчас же признались бы в самых страшных преступлениях, о которых они не имеют понятия, если бы им снова угрожали пыткой, и что они согласились бы охотнее десять раз умереть, если бы это было возможно, чем дать себя еще раз пытать.

Прежде всего старались добиться от подсудимых добровольных признаний. Но какими средствами! Им угрожали пыткой и тотчас же предупреждали, «чтобы они объявили истину, дабы судья не был вынужден добиться правды другими средствами». Пред обвиняемыми являлся палач, приготовлял их к пытке, показывал им орудия, объяснял их употребление, приспособляя даже некоторые к телу подсудимых. Если они после этой угрозы давали показания, то это были «добровольные» показания.

Но если обвиняемый не признавался тотчас во всем, чего от него требовали, то палач приступал к приготовительной процедуре пытки. «Какая женщина, – пишет один очевидец, – при виде этих орудий не испугается настолько, чтобы признаться во всех преступлениях?»

В особенности для женщин эти предварительные приготовления были так ужасны, что всякая честная женщина подтвердила бы своим показанием все, что угодно, и перенесла бы даже смерть, только бы их избегнуть. Употребление этих процедур засвидетельствовано многими архивными документами. «Перед пыткой палач отводит подсудимую в сторону, раздевает ее догола и осматривает внимательно все ее тело, чтобы убедиться, не сделала ли она себя волшебными средствами нечувствительной к действию орудий пытки или не спрятан ли у нее где-нибудь колдовской амулет или иное волшебное средство. Чтобы ничто не осталось скрытым от глаз палача, он срезывает и сжигает факелом или соломой волосы на всем теле, даже и на таких местах, которые не могут быть произнесены перед целомудренными ушами, и рассматривает все тщательно».

При этой процедуре подсудимая, нагая и привязанная к скамье, была совершенно отдаваема во власть палача и его помощников.

После этого переходили к самой пытке.

При самом начале пытки на сцену являлся жом: большой палец ущемлялся между винтами; завинчивая их, получали такое сильное давление, что из пальца текла кровь. Если это не приводило пытаемую к сознанию, то брали затем «ножной винт», или «испанский сапог». Нога кладется между двумя пилами и сжимается в этих ужасных клещах до такой степени сильно, что кость распиливается и выходит мозг. Для увеличения боли палач ударял время от времени молотком по винту.

Вместо обыкновенного ножного винта часто употреблялись зубчатые винты, «так как, – по уверению очевидца, – боль достигает при этом сильнейшей степени; мускулы и кости ноги сдавлены до того, что из них течет кровь, и, по мнению многих, самый сильный человек не может выдержать этой пытки».

Следующую степень пытки составлял так называемый «подъем», или «вытягивание». Руки пытаемого связывались на спине и прикреплялись к веревке. Тело или оставалось свободно висеть в воздухе, или клалось на лестнице, в одной из ступеней которой торчали острые деревянные шипы; на них лежала спина пытаемого. С помощью веревки (переброшенной через блок, который прикрепляли к потолку) тело поднималось вверх и таким образом вытягивалось до такой степени, что нередко происходил вывих вывороченных рук, находившихся при этом над головой. Тело несколько раз внезапно опускали вниз и затем каждый раз медленно поднимали вверх, причиняя нестерпимые муки.

Если и после этого не последовало сознание, то к ноге или только к большому пальцу ноги привешивали всякие тяжести. В этом состоянии пытаемую оставляли до полного разрывания всех связок, что причиняло невыносимое страдание, и при этом время от времени палач производил экзекуцию розгами. Если и тогда пытаемая не сознавалась, палач приподнимал ее до потолка, а потом вдруг выпускал тело, которое с силою, вследствие тяжестей на ногах, опускалось, и бывало, что после такой операции отрывались руки, за которые оно было привешено. Эта пытка также называется дыбой. Если и дыба не исторгала сознание, то переходили к «деревянной кобыле». Это была деревянная перекладина, треугольная, с остроконечным углом, на который сажали верхом пытаемую и на ноги подвешивали тяжести; острый конец медленно врезывался в тело по мере того, как от тяжестей на ногах оно опускалось, а тяжести постепенно увеличивались после всякого отказа сделать признание. Еще была пытка «ожерелье» – кольцо с острыми гвоздями внутри, которое надевали на шею; острия гвоздей еле-еле касались шеи, но при этом ноги поджаривались на жаровне с горящими угольями, и жертва, судорожно от боли двигаясь, телом сама натыкалась на гвозди «ожерелья».

Время от времени судьи удалялись, чтобы подкрепиться закуской и выпивкой, и оставляли пытаемого с тем, чтобы он одумался и стал более склонным к сознанию.

В некоторых местах пытаемым давались опьяняющие напитки, чтобы ослабить их силу воли и заставить дать показание.

Во время пытки пытаемым читались показания других подсудимых, чтобы этими примерами сломить их упорство.

Допрашивавший судья и палач считали для себя делом чести вовлечь в следствие возможно большее число посторонних лиц, имена которых вымогались пыткой. С этой целью они, соединяя душевную пытку с телесной, рассказывали, что виновность таких-то и таких-то лиц уже доказана, что пытаемым нечего подвергать себя мучениям из-за лиц, которых уже спасти невозможно, и что они могут выступать свидетелями против последних.

Между орудиями пытки мы находим также вертящуюся кругообразную пластинку, которая вырывала мясо из спины пытаемого.

Если палач отличался особенным усердием, то он выдумывал новые способы пытки, так, например, лил горячее масло или водку на обнаженное тело пытаемой, или лил по каплям горящую серу или смолу, или держал под ее руками, подошвами или другими частями тела зажженные свечи.

К этому присоединялись и другие мучения, как, например, вбивание гвоздей под ногти на руках и ногах.

Очень часто висевших пытаемых секли розгами или ремнями с кусками олова или крючьями на концах, вследствие чего тело рвалось на куски.

Способы пытки были столь же разнообразны и изобретательны, как орудия пытки. В числе этих способов между прочим было так называемое tormentum insomniae[68], которое практиковалось впервые в Англии, а затем также и в остальных странах Европы. Обвиняемых заставляли беспрерывно бодрствовать, всячески мешая им спать, для чего их без отдыха гоняли с одного места на другое, не давая им останавливаться до тех пор, пока ноги покрывались опухолями и пока, наконец, на них находил столбняк и они приходили в состояние полного отчаяния. Другое мучительское средство заключалось в том, что арестованным давали исключительно соленые кушанья и при этом не давали ничего пить. Несчастные, мучимые жаждой, готовы были на всякие признания и часто с безумным взглядом просили напиться, обещая отвечать на все вопросы, которые судьи им предлагали.

«При пытке, – сообщает один современник, – все предоставляется на усмотрение грубого и жестокого палача. Он выбирает род пытки, он же и применяет ее, не давая покоя пытаемым, беспрестанно угрожая им, устрашая их и доводя мучения до такой степени, что никто не в состоянии их выдержать». Палач считает позором для себя, если пытаемый ускользает из его рук без признания. «Если он слабой, жалкой женщине не мог открыть рот, то могли подумать, что он недостаточно изучил свое ремесло и плохо владеет своим искусством».

Часто палач начинал пытку угрозой: «Тебя будут пытать до тех пор, пока ты похудеешь до того, что станешь прозрачной».

При одном процессе палач перед пыткой обратился к обвиняемой со следующими словами: «Ты не думай, что я тебя буду пытать день, два дня, неделю, месяц, полгода или год; нет, я буду пытать тебя все время, пока ты жива. И если ты будешь упорствовать, ты будешь замучена насмерть и тогда все-таки будешь сожжена».

В протоколах процедура пытки описывается с ужасающим лаконизмом. Так, например: «Ее обнажили, надели винт на правую ногу, которую довольно крепко привинтили, затем ее подняли в воздухе и секли розгами, затем, вследствие ее заявления сделать добровольное признание, ее спустили и освободили от винта».

Или: «Но так как показание было неудовлетворительно, то ей надели еще винт на левую ногу, хорошо привинтили и подняли снова, повторяя это несколько раз. Когда ее опустили, она все-таки еще упорствовала, вследствие чего ее снова так долго вытягивали, секли и завинчивали, пока она во всем не созналась».

Об одном пытаемом докладчик говорит: «Тогда ему завязали глаза, надели на ноги винты и мучили его ужасно; ему рвали туловище, руки и ноги до такой степени, что он забыл бы Бога и весь свет, если бы не превозмог мучений и искушений с помощью Божественной силы и Божественного утешения».

В одном протоколе мы читаем следующее: «Бамберг. В среду 20 июля 1628 года. Анна Беурон, 62 лет, была допрашиваема по обвинению в колдовстве; несмотря на многократные увещания, она не сознается; она ничего не знает и не может ничего сказать, поэтому решили ее пытать: жом – пусть Бог ей будет свидетелем, она ничего не знает; ножной винт – опять не хочет отвечать. Суббота, 23 июля. Жом и винт вместе – не помогают, она ничего не может сказать». Только в следующем году она созналась при повторных пытках.

В другом протоколе от 14 сентября 1662 года: «…ее связали, она шепчет: “Я ничего не знаю, я ничего не знаю, должна ли я лгать? О, горе мне!” Надевают ей испанский сапог и немного завинчивают. Кричит: “Должна ли я лгать, мою совесть отягчать?” Завинчивают сапог, она плачет: “Я ничего не знаю, ничего не могу сказать, даже если нога моя отпадет”. Продолжает кричать: “Должна ли я лгать? Ничего не могу сказать!” Хотя сапог крепко завинчен, она остается при своем. Продолжает кричать: “О праведный Боже!” Говорит, что она хотела бы признаться, если бы хоть что-нибудь знала. Она сказала бы все, но она не хочет лгать. Еще сильнее завинчивают. Стонет сильно: “Ах, милостивые судьи, не делайте мне так больно. Но если вам одно сказать, вы сейчас захотите опять другое знать…”»

Обыкновенно по правилам судопроизводства обвиняемый считался оправданным, если он выдерживал пытку в продолжение целого часа, не сознавшись в приписываемом ему преступлении. Но когда дело касалось колдовства, то подобных ограничений не допускали. Закон обходили тем, что возобновление мучений называлось не «повторением», но «продолжением» пытки.

Величайший авторитет Карпцов говорит: «При этих тяжелых преступлениях, совершающихся втайне, в которых так трудно добиться доказательств, что только один из тысячи наказывается по заслугам, – при таких преступлениях следует изменить обычный порядок судопроизводства; пытка может быть часто повторяема, так как при тяжелых преступлениях нужно прибегать и к сильным средствам. Судья тем более вправе употреблять против ведьм более жестокую пытку, что дьявол им всегда помогает устоять против мучений».

Правда, для повторения пытки требовались новые доказательства вины; но как легко подобные доказательства находились при этих процессах! Новым знаком виновности служило уже, если пытаемая не проливала слез во время пытки или если она во время допроса казалась смущенной, кривила рот, высовывала язык, озиралась кругом и вообще если ее поведение казалось странным.

То, что пытаемая могла выдержать пытку, считалось новым знаком ее виновности, доказательством того, что ей помогал дьявол.

Обыкновенно не довольствовались двумя, тремя степенями пытки; пытали вплоть до получения признания. В 1591 году в Нордлингене одну девушку пытали двадцать два раза. Только при двадцать третьем разе она призналась в том, что она ведьма.

В Баден-Бадене одну женщину пытали двенадцать раз и оставили ее сидеть после последнего акта в продолжение 52 часов на так называемом «стуле ведьм».

Об одной женщине, осужденной в 1629 году, мы читаем:

«Хотя она после первой пытки не созналась, ее пытали, без приговора суда, вторично. Обрезав ей волосы и связав ей руки, палач лил ей на голову спирт, который потом зажигал, жег ей серой руки и шею, поднимал ее до потолка, где и оставлял ее висящей и уходил завтракать. По возвращении он лил ей спирт на спину и жег ее, затем он клал на ее тело тяжелые гири и поднимал ее, затем он положил ее на лестницу, поместивши ей под спину неоструганную колючую доску, и опять вытягивал ее, затем он ей завинтил вместе большие пальцы рук и ног и повесил с помощью всунутого между ее руками шеста, так как она беспрерывно падала в обморок.

При третьей пытке ее били до крови плетью по бедрам и другим частям тела, свинтили вместе большие пальцы рук и ног и оставили ее таким образом от десяти часов до часу. В это время судьи и палач завтракали; при их возвращении пытаемую снова били плетью.

На второй день пытку повторили».

Шпее замечает, описав приемы пытки: «Если бы еще обвиняемый, раз выдержавший пытку, был застрахован от дальнейших мучений! Но так как пытка повторялась несколько раз и сечению, обжиганию тела, свинчиванию и т. д. конца не было, то никто не мог думать о возможности быть оправданным… Человек, не испытавший мучений пытки, не может поверить ее действию, не может вообразить себе, насколько она страшна для тех, которые уже раз испытали ее».

Как это ни удивительно, но были также такие, которые геройски выдерживали все пытки, и судьям не удавалось вырвать от них признание. Это объясняется различно: часто у этих женщин проявлялась общая анестезия, делавшая их нечувствительными ко всем мучениям пытки; часто нравственное возбуждение было столь сильно, что оно заглушало физическую боль и давало жертвам силу переносить ее и не проронить ни одного слова.

В Нордлингене дочь одного чиновника была подвергнута пытке на основании показаний нескольких женщин, уверявших, что они ее видели на сходке ведьм. После семикратной пытки она спросила, может ли она сохранить блаженство души, если сделает неверные признания; она боится мучений пытки и хотела бы сознаться во всем, чего от нее требуют, но ее совесть не допускает ее до этого. Затем она все-таки созналась. Но при следующем допросе она взяла назад все свои показания и настаивала на отречении от своего признания, несмотря на то что ее пытали еще девять раз и при одном допросе поднимали восемь раз по лестнице.

Одна портниха, 64 лет, выдержала все степени пытки. В протоколе о ней говорится: «В нее били, как в старую шубу». Об одной 16-летней девушке, которая в конце концов все-таки созналась, в протоколе говорится: «Удивительно, что ее молодая кровь могла так долго выдержать».

В 1576 году в Вестфалии одна женщина была обвиняема в колдовстве. Пытка довела ее до признания, от которого она после отреклась. При возобновлении пытки она вторично призналась и была осуждена на смерть. По дороге к месту казни обвиняемая так энергично уверяла в своей невиновности, что палач, несмотря на все увещания чиновника, распоряжавшегося казнью, отказался исполнить приговор, мотивируя свой отказ тем, что он не хочет погубить свою душу, казнив невинную. После четырехлетнего заключения эта женщина была выпущена на свободу.

В 1672 году в Гессене Катарина Липе, жена школьного учителя из Бетцендорфа, была заключена в Марбурге в башню и подвергнута страшным мучениям. В марбургском архиве мы находим протокол этой пытки: «Затем ей еще раз прочли приговор (пытки) и увещевали ее сказать правду. Она продолжала отрицать, сама добровольно разделась. Когда палач ей начал надпиливать пальцы рук и ног, она кричала: “О, горе, горе! Господи, помоги мне! У меня ломаются руки!” Затем ей был надет испанский сапог, правая нога была сильно привинчена. Ее уговаривали сказать правду, но она ничего не ответила. Тогда ей завинтили и левую ногу; она все кричала, что ничего не знает. Когда она была поднята и вытянута, она кричала: “Господи, Иисус, помоги мне! Если меня и замучат до смерти, я все же ничего не знаю”. Ее подняли еще выше, она утихла и говорила, что она не ведьма. Еще раз завинтили ее правую ногу, она кричала: “Горе мне!” Ее уговаривали сознаться, но она утверждала свое. Ее спустили, привинтили обе ноги, и она кричала: “Горе, горе мне!” Привинтили правую ногу: она умолкла и ничего не отвечала. Еще раз завинтили: она кричала, затем затихла и не хотела отвечать. Опять привинтили: она громко кричала и говорила, что ничего не знает. Затем ее подняли в воздух, она кричала: “Горе, горе мне!” Когда ее спустили, она опять замолкла. Когда винты были сильно завинчены, она громко кричала и звала на помощь свою мать в гробу, затем замолкла и не хотела говорить. Когда винты еще сильнее были завинчены, она пронзительно кричала, что она ничего не знает. Затем винты были выше надвинуты на ноги, и палач стучал молотом, она кричала: “Дорогая матушка под землей! Иисус, помоги мне!” Ей привинтили левую ногу: она кричала, что она не ведьма, Господь Бог знает это, и все, что про нее говорили, клевета. Ей привинтили правую ногу: она вскрикнула, но вдруг замолчала. Затем палач ее вывел, чтобы срезать ей волосы. Вернувшись, он сказал, что нашел “чертов знак”: он воткнул глубоко иголку в это место, и она этого не почувствовала, и кровь не потекла. Затем ей опять надпилили руки и ноги и еще раз ее вытянули, она утихла, как бы спала. Ей привинтили ноги: она громко кричала, затем вдруг затихла, закрыв рот. Привинтили левую ногу: она утверждала, что ничего не знает, хотя бы ее убили. Завинтили левую ногу: она кричала и уверяла, что ничего не знает, пусть ее положат на землю и убьют. Затем ей крепко привинтили левую ногу, ударяя по винту, затем ее подняли на воздух, наконец совсем спустили. Палач, мастер Кристофель, сообщает, что, когда ей обрезывали волосы, она просила не оставлять ее долго висеть в воздухе».

Эта женщина мужественно перенесла все степени пытки, не сознавшись; и так как других доказательств против нее не имелось, то ее пришлось освободить. Но в следующем году против нее опять возникло подозрение, ее снова арестовали и жестоко пытали. Четыре раза ее вытягивали на «лестнице», шестнадцать раз ее ноги были завинчены самым сильным образом, и так как с ней беспрестанно случались конвульсивные припадки, то ей насильно открывали разными орудиями рот, чтобы она могла сознаться. То она упрашивала, то она рычала – говорится в протоколе – «как собака». Ее мужество оказалось сильнее злости ее мучителей. Наконец несчастная женщина была выпущена, но изгнана из страны.

Мы приводим здесь протокол пытки 31 октября 1724 года в процессе против Эннеке Фюрстенис:

«После того как допрашивавший судья доктор Гогравиус тщетно уговаривал ее сознаться добровольно, было приступлено к первой степени пытки. Палач вышел, показал ей орудия пытки и строго говорил с ней, между тем как судья читал ей отдельные пункты обвинения. Затем палач приступил ко второй степени пытки. Обвиняемую ввели в камеру, раздели, связали и снова допрашивали. Она упорствовала в отрицании своей вины. Когда ее связывали, она все время кричала и просила именем Бога, чтобы ее развязали. Она повторяла, что охотно умрет и даст утвердительные ответы, если судьи возьмут на себя ответственность за ее грех лжи. И так как она все не хотела сознаться, то перешли к третьей степени пытки – к жому. Так как она беспрерывно кричала, то ей вложили в рот capistrum[69] (приспособление, мешавшее издавать звуки) и продолжали пытку жомом. Хотя обвиняемая была пытаема таким образом пятьдесят минут и пальцы ее беспрестанно были ущемляемы жомом, она не только не созналась, но и не проронила во все время пытки ни одной слезинки. Она только все время кричала: “Я невиновна! О Иисусе, не оставь меня, помоги мне в моих муках!” и время от времени: “Господин судья, об одном прошу вас, осудите меня невинной”. Тогда приступили к четвертой степени пытки: на обвиняемую надели испанский сапог. Когда пытаемая выдержала и эту пытку в продолжение тридцати минут, доктору Гогравиусу пришло на мысль, что обвиняемая, вероятно, дьявольским искусством сделала себя нечувствительной к болям. Поэтому он велел палачу раздеть ее еще раз и осмотреть внимательно, не найдет ли он чего-нибудь подозрительного в каких-нибудь местах ее тела. Но палач после тщательного осмотра объявил, что он ничего не нашел. Тогда ему приказано было надеть ей снова испанский сапог. Пытаемая продолжала отрицать и все кричала: “О Боже, я этого не сделала, я этого не сделала, если бы я это сделала, я бы охотно созналась. Господин судья, осудите меня невинной! Я охотно умру. Я невиновна, я невиновна!” Пытаемая перенесла вторичную пытку испанским сапогом, и хотя она переменилась в лице, но не плакала, и нельзя было заметить, чтобы силы ее оставили или чтобы она ослабла. Тогда доктор Гогравиус выразил опасение, что и четвертая степень пытки не подействует, и приказал перейти прямо к пятой степени. Сообразно этому обвиняемую подняли в воздух и дали ей двумя розгами до тридцати ударов. Когда ее для этого предварительно связывали, она просила, чтобы ее больше не мучили, говоря, что она хочет сознаться в совершении преступления, но она боится этим согрешить. Эти слова она часто повторяла, но, когда ей затем ставили вопросные пункты, она по-прежнему все отрицала.

Поэтому палачу было приказано “вытянуть” обвиняемую. Это было сделано таким образом, что руки были выворочены и вытянуты прямо над головой, обе лопатки выступили из своих сочленений и ноги были на одну пядь приподняты над землей. Когда пытаемая находилась уже в этом положении около шести минут, доктор Гогравиус приказал дать ей еще тридцать ударов розгой, что и было исполнено. Но она все же упорно продолжала отрицать свою вину. Тогда доктор Гогравиус приказал бить ее два раза, каждый раз по восемь ударов; она кричала лишь: “Я этого не сделала, я этого не сделала!” При повторении этих ударов и усиленном применении прежних орудий пытки она выдержала и эту пятую степень пытки, как и первые, не произнося ни одного слова раскаяния, хотя эти страшные мучения, продолжавшиеся более тридцати минут, казались почти невыносимыми».

Так как, по мнению доктора Гогравиуса, пытка была должным образом выполнена и так как палач находил, что подсудимая не в состоянии выдержать дальнейших пыток, то палачу было приказано вставить пытаемой вывихнутые кости и заботиться о ней до ее выздоровления. На следующий день, сообщает протокол, палач довел ее… до признания.

Судя по актам, только немногие могли выдерживать пытку. Но и эти немногие большей частью сознавались непосредственно после пытки под влиянием увещания судей и угроз палача. Это объясняется тем, что палач, кое-как вставляя вывихнутые члены, пользовался свежим впечатлением только что выдержанной пытки и мучительным положением обвиняемой, чтобы дать ей понять, что все упорство ни к чему не поведет, что более мучительная пытка все же вырвет признание. Он уговаривал сознаться добровольно, что в таком случае можно еще спасти себя от костра и заслужить милость, то есть смерть от меча, в противном же случае судьи не окажут никакой пощады и несчастная будет сожжена заживо.

Значительное число пытаемых умирало под пыткой или непосредственно после пытки. Это являлось только подтверждением подозрения: было ясно, что дьявол их умертвил, чтобы помешать им сознаться, – и их закапывали обыкновенно под виселицей. Так, мы находим в одном приговоре Карпцова: «Дьявол так сильно подействовал на Маргариту Шпарвиц, что она умерла, испустив внезапно крик, после того как она была вытянута около получаса на лестнице, из чего видно, что дьявол умертвил ее изнутри ее тела, и так как нужно предполагать, что с ней обстояло неладно, ибо она ничего не отвечала во время пытки, то тело ее должно быть закопано под виселицей».

В протоколе совета города Офенбурга от 1 июля 1628 года мы находим следующее место: «Вчера после одиннадцати часов девица Валшен внезапно умерла, находясь на стуле ведьм; несмотря на то что ее сильно увещевали, она продолжала уверять, что она невиновна. Решено закопать ее под виселицей».

В тех редких случаях, когда заключенные, выдержавшие всевозможные мучения, не сознавшись, выпускались на свободу, они должны были присягать, что не будут мстить членам и слугам суда за перенесенные муки.

Фридрих Шпее состоял в первой половине XVII столетия духовником в Бамберге и Вюрцбурге, и его печальная обязанность была напутствовать несчастных на костер. В это время процессы свирепствовали, костры не переставали гореть, и бывали дни, когда сжигали по десять ведьм в день. Шпее входил в близкие сношения с несчастными, видел все эти ужасы и с опасностью для своей собственной жизни поднял голос в их защиту. Он написал в 1631 году книгу, в которой рисует всю нелогичность обвинений и абсурдность системы допросов и пыток: «Женщина, заподозренная как ведьма, должна быть признана виновной – все равно какими мерами: силой или угрозами, правдой или неправдой. Никакие слезы и мольбы, никакие доказательства и объяснения – ничто не помогает: она должна быть виновна. Ее мучают, терзают до тех пор, пока она под руками палача умирает или признается в своей вине. Если же она выдерживает все мучения, она еще более виновна: это значит, что дьявол дает ей силы и держит ее язык, дабы она не могла говорить и признаться. И поэтому она заслуживает еще более жестоких мучений и смерти. Улики и доказательства всегда против обвиняемой – какие бы они ни были, положительные или отрицательные. Если она вела скверный образ жизни, то, разумеется, это доказательство ее связи с дьяволом; если же она была благочестива и вела себя хорошо, то ясно, что она притворялась, дабы отвлечь своим благочестием от себя подозрение в ее связи с дьяволом и ночных путешествиях на шабаш. Затем – как она себя держит при допросе. Если она обнаруживает страх, то ясно, что она виновна: совесть ее выдает. Если же она обнаруживает спокойствие, уверенная в своей невиновности, то несомненно, что она виновна, потому что, по мнению судей, ведьмам свойственно лгать с наглым спокойствием. Если она защищается и оправдывается в возводимом на нее обвинении – это свидетельствует о ее виновности; если же она в страхе и отчаянии от возводимых на нее чудовищных обвинений падает духом и молчит – это уже прямое доказательство ее виновности. Затем начинаются пытки, которым ее подвергают для получения признания, как будто в руках судей имеются достаточные доказательства ее виновности и недостает только добровольного признания. Или она признается и умирает, как признавшаяся, на костре, или она не признается и тоже умирает в мучениях пытки или на костре, сжигаемая еще более строго, живьем, как упорно непризнавшаяся. Она должна умереть – во всяком случае, она не может избегнуть своей участи. Потому что все говорит против нее: если она во время пытки от ужасных страданий в ужасе блуждает глазами – это значит, она ищет глазами своего дьявола; если же с неподвижными глазами остается напряженной (если на нее находил столбняк от ужасной боли), это значит, она видит своего дьявола, она смотрит на него. Если она находит в себе силу переносить мучения пытки – это значит, дьявол ее поддерживает, и она заслуживает еще более строгого наказания. Если она не выдерживает и умирает во время пытки – это значит, дьявол ее умертвил, дабы она не делала признания и не открывала тайны, и тогда ее труп все-таки предается позорной смерти на костре или виселице. Если, несмотря на все это, все-таки нет доказательств ее виновности, ее держат в смрадной тюрьме годы, пока появятся новые доказательства или пока она сгниет в тюрьме».

«Хотел бы я знать, – восклицает Шпее, – каким путем возможно невинной доказать свою невинность и избегнуть смерти? Несчастная, на что надеешься, зачем при первом твоем вступлении в тюрьму не признала себя виновной? Неразумная женщина, почему хочешь много раз умирать, когда можешь одним разом прекратить свои мучения? Послушайся моего совета, признай себя виновной с самого начала, еще до начала мучений! Признай себя виновной и умри! Спасти себя ты все равно не можешь, потому что ты все равно должна умереть.

А к вам, судьи, обращаюсь и спрашиваю вас: зачем вы так тщательно ищете повсюду ведьм и колдунов? Я вам укажу, где они находятся. Возьмите первого встречного капуцинского монаха, первого иезуита, первого священника, подвергните его пытке, и он признается, непременно признается. Если же он будет упорствовать и при помощи колдовских средств будет переносить все страдания, пытайте его опять, пытайте его еще более жестоко, он должен будет признаться. Возьмите прелатов, кардиналов, самого папу – они признаются, уверяю вас, они признаются!»

4

Судебное следствие. Признание

Конечной целью всех допросов, угроз, пыток было признание. Суду нужно было во что бы то ни стало добиться от подсудимых сознания во всех возведенных на них обвинениях. К этому сводилось все судебное следствие, и в этом заключалась главная задача суда. Признания добивались судьи при помощи всех ужасных орудий мучений, которые находились в их руках, и этого должны были в конце концов также начать желать и подсудимые. Большинство несчастных женщин теряли силу при первых же степенях пытки и признавались – признавались во всем, чего от них требовали и в чем судьи желали получить признание.

Вопросы судей касались не только тех обвинительных пунктов, по которым подсудимая была привлечена к суду, но и многих других обвинений и преступлений, которые по народному суеверию, по «Молоту ведьм» и согласно другим авторитетам демонологии составляли сущность колдовства.

«Молот ведьм» рекомендует прежде всего задать ведьме вопрос: верит ли она в то, что существуют ведьмы? Если она отвечает отрицательно, то это уже высшая ересь, и она должна быть осуждена. После этого вопроса приступали к другим вопросам, касающимся отдельных пунктов обвинения. Количество и разнообразие их зависели от усмотрения судей – от большей или меньшей опытности их в таких делах, от более или менее всестороннего знакомства их с преступлениями колдовства и ухищрениями ведьм, а также от большей или меньшей их любознательности относительно различных подробностей преступлений ведьм.

Некоторые суды имели четко выработанную программу вопросов, которые предлагались однообразно всякой привлеченной к суду ведьме. В сущности, это были инструкции для следователей. Вот первые шесть вопросов, задававшихся судом в баварском городе Кельхайме: 1) Почему она отрицает, что она ведьма? 2) Как давно она находится под проклятой властью колдовства? 3) Что ее к этому побудило? 4) Под каким образом явился к ней впервые дьявол и в какое время – утром, днем, вечером или ночью? 5) О чем он с ней говорил, что делал и о чем уговорился? 6) Чего он от нее требовал и почему она согласилась? Потом следовал длинный ряд вопросов под различными рубриками и пунктами – относительно осквернения церкви, поездки на шабаш, вырывания детей из могил, плотской связи с дьяволом, порче скота и повреждения имущества, внесения распрей в супружескую жизнь и т. д.

Еще более подробный перечень вопросов заключается в инструкции суда в Баден-Бадене, относящейся к 1588 году. Здесь судьям предписывалось задавать следующие вопросы: «Кто научил ведьму отнимать у коров молоко, делать грозу, облака, ветры и какими средствами она это делает? Состоит ли она в союзе с дьяволом на основании формального договора, или клятвы, или простого обещания, и если на основании договора, то каково его содержание? Отрицает ли она Бога, и в каких словах, и какими действиями, и в какое время, и в каких местах? Имел ли дьявол от нее письменное обязательство и писано ли оно кровью, и чьею кровью, или чернилами? Когда и в каком образе дьявол к ней явился, как он себя назвал, как он был одет, как выглядели его ноги? Имел ли дьявол с ней плотские сношения (по этому пункту ряд подробностей, которые оставляем без перевода с латинского оригинала: quonam modo Diabolus геае potuerit eripere virginitatem? Quale fuerit membrum virile Diaboli, quale ejus semen? An concubitus cum Diabolo meliore et majore ream affecerit voluptate quam concubitus cum viro naturali? An et rea semen emiserit? An Diabolus cum rea noctu pluries rem habuerit et semper cum semenis effluxione? Utrum rem cum rea peregerit in ipso membro muliebri an et in aliis corporis locis?[70] и т. д.). Как она причиняет мужчинам слабосилие? Как дьявол ее учил и какими средствами она производит свои наваждения? Вредит ли она ядом, прикосновениями, заклинаниями, мазями? Сколько мужчин, женщин и в особенности детей она уже умертвила или осквернила? Сколько беременных женщин она испортила? Сколько скота она повредила? Сколько раз она производила град, и какие были последствия, и как она производит град, и что она для этого употребляет? Ездила ли она на шабаш, и на чем, и куда, и в какое время? Может ли она сделаться оборотнем, и каким оборотнем, и какими средствами? Сколько детей она на шабаше съела, откуда эти дети доставались, как они приготовляются – жареными или вареными, какое употребление делается из головы, рук и ног, берется ли также жир от этих детей и для чего употребляется этот жир, не употребляется ли жир от детей для производства бури и дурной погоды? Как изготовляется ею волшебная мазь, какой она имеет цвет и употребляется ли для этого человеческий жир, жареный или вареный, и какие части тела для этого берутся? Как она отнимает у коров молоко и превращает в кровь?» И т. д.

Подобные вопросы в виде общей схемы должны были обнимать собою все роды обвинения, которые теория и практика знала за ведьмами. Они составляли вопросный лист генеральной инквизиции, который потом с ответами подсудимой на каждый вопрос (да или нет) приобщался к протоколу судебного заседания и давал материал для обвинительного акта и основанного на нем мотивированного приговора. Так как при первоначальном допросе обвиняемые отвечали большей частью на предлагаемые вопросы отрицательно, а лишь потом под пыткой признавались, то ответы в вопросном листе менялись и отрицательные ответы постепенно заменялись положительными – до тех пор, пока весь лист наполнялся соответственно желанию судей.

На эти вопросы обвиняемая должна была давать ответы. Все, что только больное воображение суеверного и невежественного народа могло выдумать, пытаемая вынужденно признавала за свои преступления, и эти признания ее, вынужденные пыткой, продиктованные отчаянием, заносились в протоколы как действительные факты, как реально совершенные преступления.

Часто пытаемые признавались в таких фактах, которые тут же на суде с очевидностью оказывались ложными, нелепыми, плодом фантазии. Но суд этим не смущался и принимал эти факты как истину, объясняя, что признание очевиднее, чем сама очевидность.

В Гессене, в деревне Линдгейм, в 1664 году были обвинены пять женщин в том, что они вырыли из могилы недавно умершего ребенка и тело его употребили для приготовления волшебной мази. Их подвергли пытке, и они сознались в своем преступлении. Муж одной из этих женщин, убежденный в ее невиновности, добился того, чтобы осмотрели могилу, и когда ее вскрыли, то нашли гроб с нетронутым трупом ребенка. Но судьи объяснили это дьявольским наваждением; собственное признание обвиняемых, по их мнению, было важнее кажущейся очевидности. Женщин осудили и сожгли живыми.

Такой же точно случай был в Альтенфельде. Одна ведьма дала показания, что вырыла из могилы ребенка и съела его. Суд присудил ее к сожжению. Муж отрицал ее виновность и просил, чтобы разрыли могилу и удостоверились в том, что жена оговорила себя. Действительно, когда разрыли могилу, то увидели, что труп лежит нетронутый. Но суд, ввиду признания, не принял этого доказательства невиновности, объяснив, что труп ребенка в могиле – наваждение дьявола, чтобы обмануть судей. Мнимая ведьма была сожжена.

Или вот еще. Женщина призналась, что провела ночь на шабаше. Муж доказывал, что она всю ночь провела с ним в одной кровати. Суд, однако, не принял этого показания мужа, объяснив, что дьявол обманул мужа, положив ему в кровать суккуба под видом жены.

Нелепость некоторых признаний и тупоумие судей, принимавших эти признания вопреки всякой очевидности, доходят до таких размеров, что трудно поверить, что это действительные факты, если бы они не были засвидетельствованы в протоколах процессов. Жительница Фульды призналась, что убила колдовством двоих своих детей и чужого ребенка. Между тем оказалось, что все трое живы. На другом процессе мнимая ведьма обвинила себя в том, что умертвила колдовскими средствами некоего Хайнца Фогеля, а между тем этот Хайнц Фогель был жив и фигурировал тут же на суде в числе свидетелей. Тем не менее женщина была осуждена и сожжена.

О логике судей ярко говорит факт, который приводит де Ланкр в подтверждение того, как трудно бороться с хитрыми каверзами дьявола. Некто, подозревая свою служанку, что она ведьма и присутствует на сборищах шабаша, решился стеречь ее всю ночь и для этой цели крепко привязал ее за ногу к стулу, возле камина, где сам уселся. Как только служанка засыпала, он будил ее. «Тем не менее, – добавляет де Ланкр, – дьявол восторжествовал: служанка все-таки была на сборище и после призналась в этом, она рассказала множество подробностей, которые были подтверждены и другими показаниями».

Недели, месяцы и годы заключения в отвратительнейших тюрьмах, страшные муки пыток, жестокое обращение судей и палачей и вообще вся судебная процедура доводили обвиняемых до такого смятения и потрясения ума, что многие в конце концов и сами верили в реальность всего того, в чем они признались под пытками. Они рассказывали о себе удивительные, невероятные вещи, причем рассказывали это с мельчайшими подробностями. В помутнении разума несчастные действительно думали, что виновны в возводимых на них обвинениях, искренно обвиняли себя и других, умоляли спасти их души, признавали себя недостойными жить, просили скорее сжечь себя на костре, чтобы освободиться от власти дьявола и возвратиться к Богу. Многие из них в этом состоянии решались на самоубийство.

Судья старался получить в результате следствия единогласие показаний многих ведьм. Это единогласие очень легко достигалось определенной системой допроса и пыткой. Бедные обвиняемые в конце концов могли рассказывать только то, что служило утвердительным ответом на поставленные вопросы, во-первых, потому, что они ничего другого не знали, и, во-вторых, потому, что только этим они могли удовлетворить судью.

То, в чем одна признавалась «добровольно», лежало подозрением на тысяче других. Обвиняемые из вопросных пунктов узнавали, в чем их обвиняют, и признавались в этом – под угрозой пытки, во время или после пытки.

Эти признания, занесенные в протоколы, служили главным доказательным материалом, которым подтверждалась вера в колдовство и в существование ведьм и на который судьи в своей практике и юристы и теологи в своих сочинениях ссылались как на неопровержимые факты для обоснования учения о дьяволе и колдовстве. Из суда эти признания, полные самых чудовищных измышлений, переходили в массы, питая народное суеверие и подкрепляя авторитетом суда самые нелепые рассказы о шабаше, о похождениях дьявола и ведьм, о наносимой ими порче, о волшебных мазях, об оборотнях и т. д. Вот извлечение из протокола, подобных которому множество.

Арнулетта Дефран, прозванная «королевой колдунов», 15 февраля 1603 года в Валенсьене была привлечена к суду по обвинению в разных преступлениях. Допрошенная, она отрицала свою вину и на все вопросы отказывалась дать утвердительный ответ. Ее подвергли пытке. Во время пытки допрос продолжался. «“Правда ли, что она испортила Катарину Ромбо, вследствие чего та стала извергать всякую нечисть, вроде червей, гусениц и тому подобного, а из ушей выходили уховертки, и что наслала на нее такое количество вшей, что они сидели у нее даже на пальцах?” Ответ отрицательный. Арнулетте связали руки сзади и надели на шею ошейник. Новый вопрос: “Дотрагивалась ли она до мужа вышеназванной Катарины Ромбо, вследствие чего он заболел и, проболев восемь месяцев, умер?” Отвечает, что неправда и что ничего не знает. Еще вопрос: “Правда ли, что у нее на различных местах тела положена печать дьявола, а именно за правым ухом, на правом плече и бедре”. Отвечает, что это неправда, громко кричит, жалуясь на претерпеваемые страдания, однако не проливает ни одной слезы (отсутствие слез считалось одним из важных признаков ведьмы. – Я. К.). Побуждаемая сказать правду, продолжает отпираться. При возобновлении пытки признается, что она ведьма. Спрошенная, с какого времени, отвечала, что уже двенадцать или пятнадцать лет, как дьявол явился ей в образе молодого человека, одетого в коричневое платье, и спросил ее, не желает ли она сделаться его любовницей, на что она ответила согласием. Тогда он показал ей полную шляпу денег и провел с нею около часу, в течение которого говорил с ней, как обыкновенно говорят любовники… Уходя, он дал ей понять, что он дьявол, и назвал себя Верделе».

Ввиду такого признания Арнулетта была удавлена и сожжена. Вот приговор: «Рассмотрев предварительно уголовное дело, возбужденное против Арнулетты Дефран, рассмотрев предлагавшиеся ей вопросы и ее ответы, изложенные нижеподписавшимся главным судьей Леконтом, уличающие ее в том, что она отказалась от Бога, Святой Девы, святого таинства крещения, чтобы сделаться колдуньей, и посвятила себя служению дьяволу, что бывала несколько раз на плясках и ночных сборищах, куда переносил ее дьявол, ее любовник, которого она называла Верделе, и где она производила гнусные деяния, приличные колдунам, что после того, как она вступила в связь с Сатаной, она дала порошок г-ну Бакве, от которого он томился в течение шести месяцев и наконец умер, что таким же способом испортила Катарину Ромбо, чтобы заставить ее томиться долгие годы, от чего та и теперь еще не избавилась… что, кроме того, возвращаясь с шабаша, она иногда посыпала тем же порошком посевы, насылая на них град и мглу, по просьбе и приказанию вышеназванного Верделе, ее любовника… За таковые ужасные, отвратительные преступления приговаривается: вывести ее из тюрьмы на рынок, перед городской ратушей, и там, на эшафоте, возведенном с этой целью, удавить ее и немедленно сжечь. 23 марта 1603 года».

Особенно много и подробно распространялись ведьмы в своих признаниях о сборищах на шабаше. Читая эти признания, записанные в протоколах, приходится удивляться этому невыразимому бреду, однако же бреду, выстроенному с определенной логикой; картина времяпрепровождения на этих сборищах изображается с такими подробностями и с такой яркостью, что недаром некоторые из новейших исследователей склонны верить в реальность этих сборищ и пытаются их как-то объяснить.

С этими признаниями соседствовали признания в оборотничестве. Вера в оборотней, преимущественно в волков, вообще была весьма распространена. Полагали, что оборотничество – излюбленный способ действий дьявола. Оборотни толпами бегали по деревням, пожирали детей и домашних животных. Де Ланкр сообщает много случаев оборотничества и в подтверждение их ссылается на факты из своей практики, а также на множество авторитетов. Еще святой Августин[71] сообщает, что в его время были трактирщики, которые давали своим посетителям какие-то снадобья в сыре и таким образом превращали их в животных. Также Фома Аквинский утверждает, что omnes Angeli boni et mali, ex virtute naturali habent potestatem transmutandi corpora nostra[72]. Это верование в оборотней существовало в той или иной форме во всех странах Европы. Оно свирепствовало в особенности там, где было много волков, – около Юры[73], в Норвегии, в Ирландии (где, по словам Кемдена[74], жители Оссори[75], как говорят, делались волками через каждые семь лет), в Пиренеях, в Греции и у нас в России. В Италии женщины большей частью превращались в кошек.

Ликантропия – особая форма безумия, во время которой больные воображают себя превращенными в зверей, – принимала в некоторых местах характер настоящей эпидемии. Многие воображали себя обросшими шерстью, вооруженными ужасными когтями и клыками, и утверждали, что во время своих ночных скитаний они разрывают людей, животных и в особенности детей. А кое-кому воображение по этой части помогали развить ретивые инквизиторы. В результате во второй половине XVI века оборотней во Франции считали сотнями; в округе Доль[76] даже нашли нужным в 1573 году издать следующее постановление: «Ввиду полученных верховным судом Дольского парламента сведений, что часто видят и встречают человека-волка, похитившего уже нескольких маленьких детей, которых затем более не видали, и нападавшего в поле на некоторых всадников… названный суд, в предупреждение большого зла, разрешил и разрешает жителям этих и других мест, невзирая на существующие законы об охоте, собраться с рогатинами, алебардами, пиками, пищалями, дубинами и учинить охоту на названного оборотня, преследовать его всюду, где только можно его найти, поймать, связать и убить, не отвечая за это никаким штрафом или взысканием»[77].

Выслеживание оборотней и придание их суду составляли одну из главных забот местных властей. Разумеется, появились и особые специалисты по оборотням, в том числе и среди юристов. Весьма проявил себя на этом поприще судья Боге[78]; в конце XVI столетия он участвовал во многих процессах о колдовстве и отправил на костер немало оборотней, а поскольку он был человек ученый, не лишенный литературного дара, то вдобавок еще и написал о них книгу. Впрочем, оборотнями Боге не ограничился – он также составил правила для суда над ведьмами. В этом кодексе он допускает по отношению к обыкновенным ведьмам снисходительное облегчение наказания, а именно удушение перед сожжением на костре, но по отношению к оборотням такое облегчение наказания, по его мнению, допускать не следует, и они должны быть сожжены живыми.

Де Ланкр и Реми приводят из своей практики много интересных случаев оборотничества. Вот случай, описанный де Ланкром. Некий Жак Руле предстал перед судом по обвинению в том, что принимал вид волка и в этом виде однажды съел ребенка. «Обвиняемый сознался, что они вместе с братом и кузеном, нищенствуя по деревням, часто принимали вид волка. Спрошенный, как они это делали, он рассказал, что для этого они натирали себя мазью, которую им дал неизвестный человек, и после этого становились волками. Спрошенный, где они были 4 августа 1598 года, ответил, что были тогда в деревне Курнувиль и там все трое превратились в волков. Спрошенный, съели ли они тогда ребенка, ответил, что да, что он первый разорвал его посредине тела, а потом пришли брат и кузен и тоже ели ребенка. И еще говорит, что, когда он напал на ребенка, последний кричал и на его крик прибежало много народа, из которых он многих знает, и еще говорит, что это было в 10 часов утра. Спрошенный, куда убежали брат и кузен, говорит, что они убежали в соседнее местечко, где убили другого ребенка, что он за ними не последовал. Спрошенный, кто научил их оборачиваться в волка, говорит, что не знает. Спрошенный, много ли он съел детей, отвечает, что многих…» Стоит ли говорить, что Парижский парламент присудил Жака Руле к смерти.

Следующий случай показывает, до каких размеров доходила вера в оборотней, к каким злоупотреблениям она могла привести и, без сомнения, нередко приводила. Некий охотник, однажды ночью охотясь в горах Оверни, подстрелил волчицу, у которой оторвало лапу, но она, хромая, успела убежать. Охотник поднял лапу, вложил ее в свою охотничью сумку и пошел в соседний замок просить гостеприимства и ночлега. Владелец замка принял его очень радушно и любезно осведомился у гостя, много ли он настрелял добычи. Чтобы ответить на этот вопрос, охотник хотел показать хозяину лапу, но каково было его изумление, когда вместо лапы в сумке оказалась человеческая рука, с кольцом на одном из пальцев ее, по которому хозяин замка узнал, что рука принадлежит его жене. Он направился немедленно в комнату жены и нашел ее раненой и, как оказалось, без руки. Тогда женщина призналась, что может принимать вид волчицы и в этом виде напала на охотника. Так, во всяком случае, записано в материалах следствия. Муж передал жену юстиции, и она была сожжена.

Частым преступлением ведьм была половая связь с дьяволом. На основании признаний осужденных было твердо установлено, что дьявол охотнее вступает в связь с замужними женщинами, находя двойное удовлетворение – в совращении самой женщины и в оскорблении брачного таинства. Де Ланкр находит подтверждение этому в том, что в числе осужденных ведьм было значительно больше замужних женщин, признавшихся в связи с дьяволом, чем незамужних. «При этом, – пишет де Ланкр, – эти женщины вместо того, чтобы скрывать эту гнусную связь, краснеть и плакать, напротив, подробно рассказывают о самых грязных подробностях их связи и с таким бесстыдством, непринужденною веселостью и хвастовством, точно рассказывать об этом доставляет им удовольствие, и не только не краснеют и не стыдятся, но скорее приходится краснеть судьям, допрашивающим их и выслушивающим такие гнусности».

Судьи, впрочем, хотя и краснели, были очень любопытны и старались на допросах узнать о различных подробностях половых сношений с дьяволом – о форме полового органа у дьявола, об ощущении, испытываемом женщиной от совокуплений с дьяволом, и т. д. Ответы были различные, смотря по темпераменту и фантазии женщины, и описания половых сношений с дьяволом часто между собой расходились. Но это служило в глазах судей только доказательством новых хитростей дьявола, умевшего разнообразить свои удовольствия и соблазны…

Обвинение в половой связи с дьяволом было самым излюбленным пунктом обвинительного материала против ведьм. Подозрение в этом преступлении падало на всех ведьм независимо от их возраста. Оно приписывалось как старым женщинам, так и подросткам-девочкам. В Тулузе в 1275 году была сожжена 58-летняя старуха Лабарт по обвинению в сношениях с дьяволом, плодом которых был урод с волчьей головой и змеиным хвостом. Для пропитания чудовища мать якобы воровала по ночам маленьких детей. В Померании в 1652 году была осуждена десятилетняя девочка, признавшаяся в том, что находится в связи с дьяволом и имеет от него двух детей, а третьим беременна.

Приведем в извлечении подробности одного процесса, в котором corpus delicti[79] была половая связь с дьяволом.

Процесс этот интересен потому, что он относится к эпохе сравнительно поздней, отделенной от нас промежутком всего в полтора века, – когда ярость преследования ведьм значительно ослабела и судопроизводство по делам о колдовстве отрешилось от ужасающих жестокостей и получило более спокойный характер. Мы имеем тут дело не с фанатизмом ослепленных инквизиторов, искавших повсюду жертв для отправления их на костер ad majorem Dei gloriam[80], а с судом добросовестных и образованных судей, доискивавшихся истины на основании объективных доказательств и стремившихся к истинному правосудию. Мы видим тут правильное, насколько это возможно было в то время, ведение судебного следствия, без применения пытки для исторжения признания, с принятием в соображение всех обстоятельств дела, с назначением подсудимой защитника и вообще с соблюдением всех формальностей установленного законом судопроизводства. Тем не менее старое заблуждение так глубоко вкоренилось и еще так сильно господствовало над умами, что оно подчинило себе здравый смысл и сделало возможным подобный процесс.

В 1728 году некая Анна Мария Розенталь, жившая в Вюртемберге, была привлечена к суду по обвинению в любовной связи с дьяволом. Обвинение было основано на слухах, что Розенталь была много раз беременна, но каждый раз родившийся ребенок куда-то исчезал. Ввиду этих слухов 16 февраля 1728 года была допрошена местная акушерка, которой поручили исследовать Розенталь. Она показала, что нашла подсудимую беременной живым ребенком и что эта женщина просила ее никому не говорить о беременности, потому что она должна передать ребенка мужу своему некрещеным; при этом она призналась, что она замужем и ее муж, убийца и вор, навещает ее невидимым образом.

Вскоре после этого Мария Розенталь была освидетельствована хирургом Бюргером. Он показал, что также нашел ее беременной живым ребенком, причем после освидетельствования Розенталь ему с плачем призналась, что ребенок в скором времени должен будет умереть, потому что муж ее, который невидимым приходит к ней, отбирает у нее новорожденных детей. При следующем исследовании, рассказывает далее Бюргер, он, к удивлению своему, не нашел больше у нее беременности, но затем живот ее ему опять показался увеличенным.

Допрошенная Анна Мария Розенталь показала, что ей 46 лет, что она тринадцать лет тому назад вышла замуж в Фельмеде за Антона Нагеля и родила шестерых детей, из которых четверо уже умерло. При показании имен, места крещения и смерти детей она запуталась в противоречиях и призналась, после увещеваний, что ее муж и его мать рождавшихся детей всегда «разрывали по кускам и куски разбрасывали по земле, чтобы их души погибли». Таким образом поступили уже с четырьмя детьми.

На основании этого показания Розенталь была подвергнута аресту, чтобы можно было наблюдать рождение ребенка, причем приказано было приковать ее за ногу и хорошо охранять.

Вскоре акушерка, навещавшая Розенталь в тюрьме, сообщила новые сведения, указывающие на связь Розенталь с дьяволом; Розенталь ей призналась, что была избита мужем-невидимкой, причем показала ей и другим свидетелям три окровавленные рубашки, спрятанные в соломенной подстилке на кровати.

На основании этих показаний подсудимая 24 февраля была снова допрошена. Она рассказала о различных преступлениях, совершенных ее мужем, Антоном Нагелем, и повторила свое прежнее показание о том, что муж является к ней невидимкой и что он умертвил четырех ее детей, разрезав их на куски, которые закопал или разбросал по земле. При этом она отрицала свое участие в этом злодеянии и заметила, что коль скоро она не может ни чувствовать мужа, ни осязать и он даже с ней не говорит, то, вполне возможно, в его облике ей является злой дух. Кроме того, она вспомнила, что однажды видела дьявола в образе высокого черного человека, который, впрочем, сейчас исчез. При этом кровь на своих рубашках она объясняла самым натуральным образом. Суд, однако, ей не поверил. Рубашки были изъяты и, запечатанные судом, приобщены к делу как вещественные доказательства.

2 марта было заявлено тюремными сторожами, что все признаки беременности у Розенталь внезапно исчезли, и хирург Бюргер после продолжительного и тщательного исследования подсудимой подтвердил это. Тогда подсудимая была снова допрошена, и на этот раз более строго, с угрозой, что будет подвергнута пытке, если не покажет истину.

Угроза подействовала, и Розенталь пожелала исповедоваться, после чего призналась, что до сих пор дьявол запрещал ей говорить истину; но теперь она, очистившись исповедью, может сказать правду. Ее муж и есть сам дьявол. Тринадцать лет тому назад встретила она в поле одного солдата, который приглашал ее выйти за него замуж и отдать ему свою душу, за что он обещал дать ей денег. Она ему отказала, и он сейчас же исчез; но три дня спустя, когда она брала воду, дьявол явился ей во второй раз в виде того же солдата и с тем же требованием. На этот раз предложенный союз был заключен, и она действительно предалась дьяволу, но от Бога и святых не отрекалась и поэтому надеется еще найти у Бога милость. С того времени она часто совершала блудодеяние с дьяволом, но никогда не рожала действительных детей, а только бесформенные куски мяса. Ее теперешняя беременность после исповеди исчезла – вероятно, оттого, что дьявол от нее отступился; но прежде он был при ней в тюрьме постоянно и научал, что она должна говорить, а также, когда она хотела сказать правду, он ей сжимал горло и запрещал сообщать что-нибудь о союзе с ним. В настоящее время она раскаивается в грехах.

После этого все производство дела было передано прокурору, который представил свои выводы. Он принял только последнее признание обвиняемой, предложив ей еще раз вполне и обстоятельно все рассказать; вместе с тем в ее присутствии он привел к присяге хирурга и акушерку, чтобы выслушать их заявления как свидетелей.

Тюремная комната была окурена освященной виноградной лозой, и обвиняемая была снова 12 апреля приведена к допросу. Она повторила в целом свое прежнее признание, при этом рассказала еще о следующем случившемся с ней во время ее пребывания в тюрьме происшествии.

Четырнадцать дней тому назад у нее вышли изо рта три белых червя, вида и величины гусеницы, длиною в полпальца; из них два первые имели много ног и по одной голове, тогда как третий имел гораздо более ног, чем предыдущие, и две головы. Свидетель Иоганн Лютеке, по ее словам, видел двухголового червя, а также и двух других; он же в ее присутствии их сжег, причем каждый раз было такое зловоние, что невозможно было оставаться в доме. Лютеке же утверждал, что двух червей, которые в различные дни вышли из горла обвиняемой, он видел и сжег; относительно же третьего он ничего не знает.

На основании всего этого обвинительного материала суд принял дело к обсуждению и открыл судебное заседание, поручив прокурору установить обвинение и назначив подсудимой защитника в лице доктора Вейса. Прокурор в своей обвинительной записке остановился на силе имеющихся в деле доказательств, он полагал, что показания акушерки и хирурга должны считаться полным доказательством виновности подсудимой. Вместе с тем он посчитал нужным отвратить возможное возражение защитника относительно недостаточности доказательств и прибавил, что если даже имеющиеся доказательства и недостаточно полны, то, согласно мнению знаменитого криминалиста Карпцова, в таких опасных преступлениях, как любовная связь с дьяволом, для установления corpus delicti достаточно одного подозрения. Ввиду этого он посчитал виновность подсудимой установленной и предложил сжечь ее на костре.

Защитник прежде всего заявил, что возможность такого союза с дьяволом он не может отрицать, а лишь имеет в виду указать на недостаточность доказательств, послуживших основанием для обвинения. Он полагает, что для установления факта любовной связи подсудимой с дьяволом не имеется в деле никаких объективных данных, потому что все обстоятельства, удостоверенные свидетельскими показаниями и служащие будто бы для установления объективного факта, могут быть объяснены естественным образом. Признание подсудимой, по мнению защитника, тоже не может считаться объективным доказательством. Наконец, если даже союз подсудимой с дьяволом и имел место, то он все-таки в настоящем случае должен считаться недействительным, потому что обвиняемая, несмотря на этот союз, не отреклась от Бога и святых, а это обстоятельство противоречит самой сущности такого союза. Принимая во внимание все эти обстоятельства и также раскаяние подсудимой, он просит суд быть милостивым к обвиняемой и оказать ей снисхождение, назначив умеренное наказание, например полугодичное заключение в тюрьме.

Член Арнсбергской коллегии, которому, согласно инструкции суда, было поручено составить мотивированный приговор, дал следующее заключение: принимая во внимание, что преступление любовной связи с дьяволом, согласно таким авторитетам, как Дельрио и Карпцов, вполне возможно, что, по Карпцову, достаточно для установления наличности этого преступления одного признания подсудимой и некоторых подтверждающих его подозрений, что, хотя наказание смертной казнью через сожжение, назначенное уголовным уложением Карла V[81] за связь с дьяволом без причинения вреда[82], нельзя не считать весьма строгим, но, после чтения того же знаменитого Карпцова, следует считать преступление, совершенное подсудимой, весьма тяжким и опасным, потому что она пребывала в этой преступной связи с дьяволом беспрерывно в течение четырнадцати лет, между тем как уже при встрече со своим соблазнителем по его внезапному исчезновению легко могла узнать в нем дьявола – принимая все это во внимание, следует назначить обвиняемой строжайшее наказание – сожжение живой.

Другой член коллегии, содокладчик, разделяя соображения своего товарища, тем не менее нашел возможным оказать подсудимой снисхождение и назначить ей смягченную меру наказания, а именно сожжение после предварительного обезглавления.

Суд принял это последнее мнение содокладчика и 20 сентября 1728 года объявил следующий приговор: «Мы, нижеподписавшиеся, строго обсудив обстоятельства дела обвиняемой Анны Марии Розенталь, подтверждаем как заключение уголовного обвинителя со стороны курфюрстского фиска, так и материалы следствия, своевременно нам доставленные. Посему считаем справедливым, чтобы обвиняемая Анна Мария Розенталь за свое глубоко греховное дьявольское поведение, в котором она созналась, подверглась совершенно заслуженному ею наказанию – отрубанию головы и последующему сожжению ее тела, на страх и пример другим. Вместе с тем постановляется приказать приведение в исполнение означенного приговора совершить в наискорейшем времени, а когда он будет исполнен, позаботиться об отсылке нам надлежащего об исполнении приговора протокола. Предаем себя в руки Божьи».

5

Тюрьмы. Костры

Пытки дополнялись тюрьмами, в которых содержались жертвы обвинений в колдовстве в течение судебного следствия и после осуждения до приведения в исполнение приговора. В этих тюрьмах их ждали, если они мужественно перенесли пытку, новые, не менее ужасные муки, продолжавшиеся иногда целые годы и доводившие их до состояния полного отчаяния, нередко до самоубийства.

В то время места заключения вообще представляли собой отвратительные вонючие дыры, где холод, сырость, мрак, грязь, голод, заразные болезни и полное отсутствие какой бы то ни было заботы о заключенных в короткое время превращали несчастных, попадавших туда, в психических больных, в калек, в гниющие трупы. Но тюрьмы, назначенные для ведьм, были еще ужаснее. Такие тюрьмы строились специально, с особыми приспособлениями, рассчитанными на причинение несчастным возможно более жестоких мук. Одного содержания в этих тюрьмах было достаточно для того, чтобы вконец потрясти и измучить попавшую туда невинную женщину и заставить ее признаться во всевозможных преступлениях, в которых ее обвиняли.

Один из современников той эпохи следующим образом описывает внутреннее устройство этих тюрем:

«Тюрьмы помещаются в толстых, хорошо укрепленных башнях или в подвалах. В них находятся несколько толстых бревен, вращающихся около вертикального столба или винта; в этих бревнах проделаны отверстия, куда просовываются руки и ноги заключенных. Для этого бревна развинчиваются или раздвигаются, в отверстия между верхними бревнами кладутся руки, в отверстия между нижними бревнами – ноги заключенных; после чего бревна свинчиваются, сбиваются кольями или замыкаются так тесно, что заключенные не могут шевелить ни руками, ни ногами. В некоторых тюрьмах находятся деревянные или железные кресты, к концам которых крепко привязываются головы, руки и ноги заключенных, так что они должны постоянно или лежать, или стоять, или висеть, смотря по положению креста. В некоторых тюрьмах имеются толстые железные полосы с железными запястьями на концах, к которым прикрепляются руки заключенных. Так как середина этих полос цепью прикреплена к стене, то заключенные находятся всегда в одном положении.

Иногда к ногам прикрепляются еще тяжелые куски железа, так что заключенные не могут ни вытянуть ноги, ни притянуть их к себе. Иногда в стенах сделаны углубления такого размера, что в них с трудом можно сидеть, стоять или лежать; заключенные там запираются железными затворами, так что они не могут шевелиться.

В некоторых тюрьмах находятся глубокие ямы, выложенные камнем, с узкими отверстиями вверху и крепкими дверями. В эти ямы, глубиной нередко в 15, 20 и даже 30 саженей, заключенных опускают на веревках и таким же образом их вытягивают наверх.

Во многих местах заключенные страшно страдают от холода и отмораживают себе руки и ноги, так что выпущенные на свободу они остаются на всю жизнь калеками. Некоторые находятся постоянно в темноте, никогда не видят солнечного света и не отличают дня от ночи. Не владея своими членами, они находятся в постоянном оцепенении; они лежат в собственных нечистотах хуже всякой скотины, получают плохой корм, не могут спокойно спать, мучимые мрачными мыслями, злыми снами и всякими ужасами. Так как они не могут пошевелить рукой или ногой, то их страшно кусают и мучат вши, мыши, крысы и всякие другие звери. К этому присоединяется еще ругань, злые шутки и угрозы, которые заключенные ежедневно выслушивают от тюремщиков и палачей.

И так как все это продолжается не только месяцы, но и целые годы, то люди, вступившие в тюрьму бодрыми, сильными, терпеливыми и в полном уме, становятся в очень короткое время слабыми, дряхлыми, искалеченными, малодушными, безумными».

В таких тюрьмах, которые «Молот ведьм» называет carceris squalores[83], ведьмы томились иногда долгие годы, прежде чем их приводили к допросу и пыткам. Исступленные, без сил, с расстроенным от отчаяния и тоски воображением, в страхе и смятении, они приводились на суд перед инквизиторами и подтверждали все обвинения, которые им предъявляли. Если же они упорствовали, их опять отводили в тюрьму и усиливали тяжесть содержания: связывали и заковывали в кандалы, скручивали члены так, что они цепенели, приковывали цепью к стене и т. д. – и в таком состоянии их держали до возобновления пытки. Бамбергские инквизиторы рекомендуют как хорошее средство для укрощения ведьм «das gefaltet Stiiblein» – буквально: комната в складках, – которая была специально устроена в бамбергской тюрьме для ведьм. Это была камера, пол которой состоял из острых жердей с очень узенькими промежутками между ними. В том же Бамберге одна женщина оставалась три года прикованной цепью. «Молот ведьм» рекомендует как общее правило выдерживать упорствующих ведьм в течение целого года в тюрьме и лишь потом приступить к возобновлению пыток.

Неудивительно, что во время содержания в тюрьме многие женщины впадали в исступленное состояние, в бред, и им представлялось, что их посещает дьявол, говорит с ними, дает им советы, указания, имеет с ними половые сношения и т. д. Об этих посещениях они потом заявляли на допросах, и это служило новым доказательством их виновности. Часто дьявол являлся в лице тюремщиков, которые совершали над заключенными молодыми женщинами зверские насилия. Известен случай, когда насилию подверглась 12-летняя девочка, а затем это было объяснено посещением дьявола. Другие женщины впадали в состояние нечувствительности, нравственной и физической апатии и встречали мучения пытки с удивительным равнодушием, которое судьи объясняли участием дьявола, помогающего ведьме переносить без боли все страдания.

В конце обвиняемую в любом случае ждало наказание – даже если пытка не приводила ее к признанию и не находилось достаточных доказательств к осуждению. «Молот ведьм» вовсе не признает оправдательных вердиктов и рекомендует держать ведьм в тюрьмах и ждать новых указаний их виновности или перенести дело в другую инстанцию. Но даже если последовал оправдательный вердикт и подсудимую отпускали на свободу, ее положение было настолько жалкое, что многие предпочитали смерть и кончали самоубийством. Искалеченная пытками, с разбитыми членами, с болезнями от долгого пребывания в вонючей тюрьме, измученная и истерзанная всей процедурой вынесенного ею судебного следствия, она выпускалась на свободу как заподозренная и каждую минуту могла ждать нового обвинения и ареста. Часто таким женщинам запрещался вход в церковь, а если разрешался, то им отводилось в церкви особое место, отделенное от других. Даже в собственном доме среди своей семьи они должны были быть изолированы и жить в отдельной комнате. Нередко этих несчастных отталкивала собственная семья, которая боялась принять их – из страха навлечь на себя подозрение или вследствие того, что считали их все-таки во власти дьявола, хотя суд и оправдал их. Этих несчастных сторонились, как зачумленных, и им приходилось жить изолированно, в уединении, нищете, переходя с места на место, прося милостыню. Большею частью такая жизнь навлекала на них новые подозрения в колдовстве, и они опять попадали в тюрьму и под пытки, и на этот раз им больше свободы не возвращали.

Впрочем, оправдательные вердикты были очень редки. Большей частью пытки кончались признанием и за процессом следовала казнь. Осужденную сжигали на костре живьем; иногда после удушения или обезглавливания. Последний вид казни считался смягчением наказания.

Практикой было принято за правило, что живьем сжигаются лишь те из ведьм, которые упорствовали и не обнаружили признаков раскаянья; по отношению же к раскаявшимся оказывалась милость, и их сжигали после предварительного удушения или отрубания головы. По этому поводу мы находим в инструкции одного суда следующее:

«Хотя многие ведьмы, дерзкие и отягченные тяжестью неверия в забвение Бога и спасение своей души, должны быть сожжены живыми, в наше время, однако, почти всеми христолюбивыми судами принят милостивый обычай, что те из колдовствующих, которые отказываются от общения со злыми духами и с раскаявшимся сердцем вновь обращаются к Богу, не должны быть наказаны живыми при посредстве медленного огня, но, по нравам и обычаям местности, должны быть предварительно или задушены, или лишены головы посредством меча, и их мертвое тело, на страх всем прочим и в удостоверение доброго и правильного отправления юстиции, брошено в огонь и превращено в пепел».

Приговор суда о предании ведьмы сожжению на костре обыкновенно вывешивался на ратуше к общему сведению, с изложением подробностей выяснившегося преступления ведьмы. Иногда, вследствие особых обстоятельств, осужденной ведьме оказывалось снисхождение, которое, как выше указано, заключалось в том, что ее сжигали не живьем, а предварительно умерщвляли мечом, а только труп ее сжигали на костре. О такой милости также объявлялось особо, к всеобщему сведению, и это объявление называлось Gnadenzettel[84]. Вот текст одного такого Gnadenzettel: «Хотя представшая перед судом обвиняемая, согласно приговору, присуждена за ее тяжелые преступления и прегрешения к переходу от жизни к смерти посредством огня, но наш высокочтимый и милостивый князь и господин Бамберга из особых побуждений пожелал оказать ей свою великую княжескую милость, а именно чтобы первоначально она была передана от жизни к смерти посредством меча, а уже потом превращена посредством огня в пепел и в прах, с тем, однако, чтобы осужденной за ее многочисленные и тяжкие преступления сначала было причинено прижигание посредством раскаленного железа, а потом чтобы ее правая рука, которою она ужасно и нехристиански грешила, была отрублена и была затем также предана сожжению вместе с телом».

Осужденную к сожжению на костре волокли к месту исполнения казни привязанной к повозке или к хвосту лошади по всем улицам города. За ней следовали вооруженная охрана и духовенство, сопровождаемое толпой народа. Перед совершением казни прочитывался приговор. В некоторых случаях костер зажигался небольшой, с маленьким пламенем, для того чтобы усилить мучения медленной смерти. Нередко также для усиления казни осужденным, прежде чем возвести их на костер, отрубали руки или палач во время исполнения приговора рвал накаленными щипцами куски мяса из их тела. Сожжение было более или менее мучительным в зависимости от того, гнал ли ветер удушающий дым привязанному к столбу в лицо или, наоборот, отгонял этот дым. В последнем случае осужденный сгорал медленно и испытывал ужасные муки. Многие имели нравственную силу ждать молча последнего удара сердца, другие оглашали воздух душераздирающими криками. Чтобы заглушать крики несчастных, им привязывали язык и затыкали рот. Окружающая толпа слышала только треск горящего костра и монотонное пение церковного хора – пока тело несчастной превращалось в пепел…

6

Преследование ведьм

Массовые преследования ведьм происходили во всех странах Европы, как католических, так и протестантских. Обвинения в колдовстве часто принимали эпидемический характер. В той или иной местности женщины одна за другой воображали себя в связи с Сатаной и чинили пред судьями признания, в которых охотно расписывали все подробности времяпрепровождения на шабаше и все обстоятельства, при которых вступили во власть дьявола.

Во Франции эти процессы начались значительно раньше, чем в целом по Европе. Так, спустя пять лет после сожжения Жанны д’Арк[85] в кантоне Во появилось огромное множество женщин, утверждавших, что по внушению дьявола они вырывали из могил трупы новорожденных детей и их съедали. Все они были осуждены к сожжению. Судьям и в голову не приходило удостоверяться в истинности этих самообвинений: собственное признание считалось лучшим доказательством, не оставляющим надобности в других доказательствах. Почти в то же время в городе Арра женщины одна за другой рассказывали – с удивительными подробностями – о своем участии в шабаше. Они все также закончили свою жизнь на костре.

Известен случай массовой истерии в женском монастыре в Камбре, который, конечно, был объяснен тем, что в тело монахинь вселился дьявол. Они начали мяукать, лаять, беспорядочно бегать, лазить по деревьям, кататься на земле. Заклинание бесов не помогло, и пришлось назначить суд, который приговорил всех монахинь к сожжению. Между 1504–1523 годами распространилась эпидемия демономании в Ломбардии; искоренение ее было предоставлено доминиканцам, они действовали энергично и сжигали каждый год до тысячи ведьм. Здесь во многих монастырях монахини также оказались одержимы бесами, и эти монастыри опустели, так как все монахини были сожжены. В 1580 году поветрие признаний в колдовстве прокатилось по Лотарингии, где были сожжены тысячи женщин и даже дети.

Инквизиция весьма активно помогала несчастным женщинам в этих признаниях. В правление Франциска I эта деятельность была поставлена на поток, и в результате за тридцать с небольшим лет (1515–1547) во Франции было сожжено свыше 100 тысяч ведьм. Примерно то же самое творилось и при короле Генрихе IV (правил в 1589–1610 годах). Один из иезуитов пишет в 1594 году: «Наши тюрьмы переполнены ведьмами и колдунами. Не проходит дня, чтобы наши судьи не запачкали своих рук в их крови и чтобы мы не возвращались домой, содрогаясь от печальных мыслей об ужасных, отвратительных вещах, в которых эти ведьмы признаются. Но дьявол так искусен, что мы едва успеваем отправить ведьм на костер, как из их пепла возникают новые ведьмы».

В Тулузе были дни, когда сжигались на кострах по 400 ведьм в день. Инквизиторы свирепствовали по всему югу Франции. Аргументы выставлялись удивительные. Де Ланкру пришла мысль, что распространение колдовства около Бордо может находиться в связи с большим количеством фруктовых садов, так как очень хорошо известно, что дьявол имеет особенную силу над яблоками.

Следили из тем, чтобы судьи не проявляли «неоправданную» мягкость при вынесении приговоров. Так, в 1670 году руанский парламент потребовал от судей исключить всякую снисходительность при обвинениях ведьм. Постановления этого рода делались и другими парламентами – Парижа, Тулузы, Бордо, Реймса, Дижона и Ренна; каждый раз следствием таких постановлений становилась кровавая жатва.

К концу XV века настоящая эпидемия ведьм обнаружилась в Германии, и связано это, как мы уже знаем, с тем, что папа Иннокентий VIII в 1484 году издал специальную буллу «Summis desiderantes affectibus». Самообвинения ведьм были самые разнообразные и, по сути, невероятные. В своих признаниях они рассказывали о своих деяниях с такими подробностями, что превосходили самые фантастические вымыслы церковников; они как бы хвастались и с гордостью рассказывали о своей дьявольской силе. Одна женщина, например, похвалялась тем, что может одним магическим словом произвести страшную бурю. Суд постановил немедленно ее сжечь, чтобы она не смогла привести в исполнение свою угрозу.

Преследование ведьм переходило из одной страны в другую, из одного города в другой, заражая целые местности, опустошая целые города, истребляя целые семьи, целые роды. Чем больше людей было в каком-нибудь месте предано огню, тем больше оснований являлось для энергичной деятельности инквизиторов и тем сильнее проявлялось усердие судей – потому что тем глубже убеждались, что зараза сильно распространена в данной местности и что против дьявола необходимо действовать строже и энергичнее бороться. Каждый процесс порождал за собой множество других процессов, потому что одной из главных задач суда было вынудить признание относительно соучастников и вовлечь в дело новых обвиняемых.

Со времени появления буллы Иннокентия VIII процессы о ведьмах в течение полных трех столетий свирепствовали по всей Европе с ужасающей необузданностью. Благодаря «Молоту ведьм» и сочинениям других авторов была окончательно установлена сущность преступлений колдовства и выработана практика судопроизводства по этим процессам.

В Германии процессы о ведьмах начались позже, чем в других странах, но зато Германии принадлежит первое место по размерам, которые приняло преследование ведьм. В Кведлинбурге насчитали в 1589 году 133 процесса; в Эльбинге в 1590 году в продолжение восьми месяцев было 65 процессов. В маленьком городке Визенбурге при одном процессе было осуждено 25 человек, в Ингельфингене – 13. Маленький городок Линдхайм, чье население составляло всего 540 жителей, отправил на костер в период с 1640 по 1651 год 30 жертв. В Брауншвейге было воздвигнуто столько костров на городской площади, что современники сравнивали это место с сосновым лесом. В течение 1590–1600 годов здесь случались дни, когда сжигали по 10–12 ведьм в день.

В 1633 году в маленьком городке Бюдинген было сожжено 64 человека, а в следующем году – 50. В городке Дибург в 1627 году было совершено 36 казней.

Магистрат города Нейссе соорудил особую печь для сжигания ведьм, в которой сожгли в 1651 году 22 женщины; во всем княжестве Нейссе в течение девяти лет было сожжено более тысячи ведьм, к которым были причислены и дети в возрасте двух-четырех лет.

В Оффенбурге (Баден), в котором преследования ведьм начались по примеру соседнего Ортенбурга, в течение трех лет было сожжено 60 человек. В оффенбургских протоколах упоминается металлическое кресло с утыканным шипами сиденьем, под которым разводили огонь. Если судить по протоколам, лишь у двоих человек использование этого замечательного изобретения не исторгло признания, причем одна из этих несчастных, женщина по имени Коттер Несс, перенеся две пытки в страшном кресле, умерла во время третьей.

В свободном имперском городе Линдхайме 1631–1633, 1650–1653 и 1661 годы примечательны особенно жестокими преследованиями ведьм. Подозреваемых бросали в ямы знаменитой «башни ведьм» (уцелевшей доныне) и беспрерывно пытали до тех пор, пока они не признавались во всех смертных грехах.

В Эллингене (во Франконии) в течение восьми месяцев сожгли 65 ведьм.

В 1590 году совет города Нордлингена решил вырвать зло колдовства с корнем. Начали с поисков подозрительных лиц, и эти поиски были так удачны, что вскоре в этом маленьком городке были сожжены 32 человека.

В католических епископствах наибольшее число осужденных за колдовство встречается во время Контрреформации. В Трирском епископстве в 22 деревнях, прилегавших к Триру, с 1587 до 1593 года, во время епископства Иоанна[86], было сожжено 368 человек. В 1585 году после одного большого процесса в двух селениях уцелели только два человека. В некоторых деревнях все местные женщины подпали под обвинение в колдовстве, и в одной из них в живых после всех перипетий осталась только одна женщина.

Город Легамо приобрел себе обилием процессов против ведьм название Hexennest («гнездо ведьм»).

В Бамбергском епископстве начиная с 1625 года по 1630-й были сожжены свыше 900 человек. Одно сочинение, изданное в 1659 году с соизволения епископа, указывает на распространение в стране колдовства и сообщает между прочим по поводу процессов: «Между осужденными находились канцлер доктор Горн, его сын, жена и дочери, также много знатных господ и некоторые члены совета, и даже многие лица, заседавшие с епископом за одной трапезой. Они все сознались, что их более 1200 человек, связанных между собой служением дьяволу, и что если бы их колдовство и дьявольское искусство не было открыто, то они сделали бы, чтобы в течение четырех лет во всей стране погиб весь хлеб и все вино, так что люди от голода съедали бы друг друга. Другие сознались, что они производили такие сильные бури, что деревья с корнем вырывались и большие здания обрушивались, и что они хотели вызвать еще более сильные бури, чтобы обрушить Бамбергскую башню и т. д. Между ведьмами находились и девочки 7, 8, 9 и 10 лет от роду; 22 девочки были осуждены и казнены, проклиная своих матерей, научивших их дьявольскому искусству. «Колдовство, – пишет автор сочинения, – до такой степени развилось, что дети на улице и в школах учили друг друга колдовать».

Процессы тут велись с удивительной торопливостью и с полной упрощенностью судопроизводства. Подсудимые допрашивались по десять человек вместе, и их признания записывались в одном протоколе, причем для краткости они назывались не по именам, а по номерам: № 1, 2, 3 и т. д. Сжигались они также вместе, по восемь-десять человек на одном костре.

Подобные гонения на множество лиц прошли в Вюрцбургском епископстве. В 1627–1629 годах было сожжено в одном Вюрцбурге более 200 (по одному вышедшему тогда сочинению, более 900) человек всякого возраста, пола и состояния по обвинению в колдовстве. Среди них находились местные уроженцы и пришлые люди, чиновники и дворяне, пожилые женщины, девушки и несовершеннолетние дети; всякое выдающееся качество какого-нибудь человека вело его на костер. Так, например, после одного процесса в числе приговоренных к казни оказались канцлер с женой и дочерьми, член городского совета, самый толстый горожанин Вюрцбурга, два пажа, самая красивая девица Вюрцбурга, студент, говоривший на многих языках и бывший отличным музыкантом, директор госпиталя (очень ученый человек), два сына, дочь и жена городского советника, три церковных регента, четырнадцать духовных лиц, доктор теологии, чрезмерно тучная дворянка, слепая девушка, девочка девяти лет, ее младшая сестра, их мать и т. д. Массовое сжигание ведьм отмечено и в других местах епископства. В маленьком местечке Герольцхофен в одном 1616 году сожжено 99 ведьм.

В Фульде преследование ведьм свирепствовало с особенной силой – благодаря деятельности кровожадного судьи Нусса, которому были подведомственны дела ереси. В течение 1603–1605 годов в этом маленьком княжестве было сожжено свыше 350 человек. Хотя преступления колдовства здесь были подведомственны суду шёффенов[87] под председательством Нусса, но в действительности Нусс расправлялся единолично и без всякого суда и следствия приказывал хватать на улице или в домах заподозренных в колдовстве и передавать их палачу для пытки. Одну беременную женщину он велел стащить с кровати, на которой она еще не успела разрешиться от бремени, и без всяких улик пытать и сжечь вместе с новорожденным ребенком. Применение пытки было доведено у Нусса до самой ужасной, варварской жестокости. Многие умирали под пытками или вслед за ней. Многие из страха новых пыток кончали самоубийством. Жестокость Нусса вызвала негодование даже среди шёффенов. В одной жалобе, поданной на этого бесчеловечного судью, рассказывается, например, о том, что во время пыток, проходивших под его руководством, несчастных порой в буквальном смысле разрывали на куски. Нусс был весьма изобретателен – он сам изобретал новые орудия пытки и придумывал невообразимые муки, причем не щадил ни возраста, ни пола и в особенности жестоко обращался с беременными женщинами. Как-то он похвастался, что уже сжег 700 ведьм и надеется довести это число до тысячи. Чтобы скорее достигнуть своей цели, он упростил производство следствия до последней степени: оно начиналось прямо с пытки, без всякого собирания улик, и продолжалось сколько угодно времени, пока ужасные мучения не доводили жертву до признания. Добившись от несчастной желаемого, он обыкновенно обращался к ней со следующим вопросом: «Припомни-ка, не живут ли на этой или той улице еще люди, занимающиеся колдовством? Назови их имена, не щади их, они также тебя не щадили…» В результате в руки палача попадали новые жертвы, которых также опрашивали и пытали. Дабы упростить казни, жертв сжигали обыкновенно гуртом по двенадцать-пятнадцать человек на одном костре.

При этом мужья, сыновья или другие родственники должны были оплачивать все расходы по судопроизводству и казни: в том числе платить за дрова и солому для костра, жалованье палачу, за вино и еду, которые судьи потребили во время следствия, и т. д.

Некоторым женщинам, однако, посчастливилось избегнуть суда Нусса путем откупа. Так, например, Себастьян Орт заплатил ему за свою жену 31 гульден; Гансу Гергету спасение жены обошлось дороже – 42 гульдена; Ганс Долер выкупил свою мать за 50 гульденов, а Иоганн Келлер не пожалел 80 гульденов за тещу. Таким образом, только за три года Нусс разбогател на 5393 гульдена.

Во второй половине XVII столетия широкие гонения на ведьм развернулись в архиепископстве Кельнском, вырывая из каждой семьи по нескольку членов и проникая во все слои общества. Особенно сильно жгли в Бонне. В одном отправленном из Бонна частном письме, относящемся к тому времени, мы читаем: «У нас сильно жгут. Нет сомнения, что половина города падет жертвой. Тут уже сжигали профессоров, кандидатов прав, пасторов, каноников, викариев и других духовных лиц. Канцлер со своей женой и жена тайного секретаря казнены. 7 сентября сожгли 19-летнюю девушку, любимицу епископа, которая считалась самою красивою, самою благонравною и благородною во всем городе. Девочки трех-четырех лет уже считаются в связи с дьяволом. Тут сжигали уже мальчиков в возрасте от 9 до 14 лет».

В Цукмантеле[88], принадлежавшем Бреславскому епископству, находились на службе не менее восьми палачей. В 1639 году здесь сожжены 242, а в 1654 году – 102 человека, в их числе двое детей, которые были признаны детьми дьявола.

В Зальцбурге в 1679 году сожжены 97 ведьм.

В Падерборне постоянные зрелища дымящихся костров со сжигаемыми жертвами и рассказы о дьяволе и преступлениях ведьм вызвали настоящую волну безумия: женщины и молодые девушки бродили по округе и болтали почем зря, что они ведьмы, предавшиеся дьяволу, и оговаривали людей, знакомых и незнакомых, как участников шабашей и помощников дьявола. Многие из них оказались в конце концов на костре вместе с теми, на кого они указали.

В Кальве, в Вюртемберге, в 1673 году началась эпидемия среди детей. Дети в возрасте семи-десяти лет наперебой рассказывали, как ночью их возят на метлах, козлах, курицах, кошках на шабаш, где заставляют отрицать Святую Троицу. Охваченное ужасом население предалось унынию, и была назначена комиссия из теологов и юристов для исследования этого явления. Комиссия предписала зорко следить за детьми в течение всего ночного времени – не улетают ли они действительно, когда все спят. Оказалось, что дети пребывают в своих кроватях или в объятиях родителей все время, не просыпаясь и никуда не исчезая. Ввиду этого комиссия решила, что это наваждение одной ведьмы, которую и присудили к сожжению вместе с другими ведьмами, на которых она указала.

В обширных размерах преследования ведьм происходили в Майнцском курфюршестве и в Оденвальде. В Диебурге в 1627 году в народных массах возникло подозрение, что колдуны в большом количестве распространились в респектабельных кругах местного общества. Возбуждение толпы против этих лиц было так велико, что судьи, испугавшись взрыва народной ярости, поспешили арестовать некоторых из заподозренных. Между прочими была арестована вдова Элизабет Падс, против которой единственной уликой служило то, что ее мать двадцать лет тому назад была сожжена как ведьма. Арестованных подвергли пыткам, и они, как водится, многих оговорили. На основании этих оговоров было привлечено к суду огромное число людей и в течение одного года казнено 85 человек. В 1629 году повторились гонения на колдунов в Диебурге, последствием которых было полное исчезновение целых семейств. Такие же опустошительные процессы происходили и в других местах. В Гроскроценбурге и Биргеле были казнены 300 человек.

Часто само население в лице городских магистратов хлопотало об искоренении распространяющейся заразы колдовства. В 1657 году магистрат города Аморбах решил энергично взяться за искоренение всех ведьм, так как они производили морозы, вследствие чего погибли все виноградники. В 1617 году города Гаденберг и Винтерберг подали курфюрсту петицию, в которой содержалась жалоба на то, что «ужасный порок колдовства усиливается до такой степени, что ему подпало также юношество». Бургомистры и советники магистратов этих городов выражали опасение, что юношество совершенно развратится и попадет в вечную гибель; посему они просили назначить специального комиссара для искоренения этого зла и предлагали в качестве такового доктора Дикмана, судью в Гезеке. Они так настаивали на своей просьбе, что вскоре к ним была отправлена специальная комиссия с предписанием представить подробный отчет о результатах расследования и указать надежных лиц из местных обывателей, которые могли бы быть опрошены относительно заподозренных. Комиссия указала на бургомистров обоих городов, при содействии которых и приступили к собиранию улик против заподозренных.

Чудовище преследования неистовствовало беспрерывно, блуждая от одного города к другому. Весьма показательные события развернулись в расположенных по соседству в районе Эслинген деревнях Мохринген и Вайхинген. Мы приведем здесь частный случай, чтобы продемонстрировать, как легко возбуждались там процессы против ведьм.

В апреле 1663 года Агнесса, жена Ганса Генше, ткача из Мохрингена, была арестована по подозрению в колдовстве и отвезена в Эслинген. Возникло подозрение после случая на крестинах, где Агнесса присутствовала в качестве гостьи. Во время застолья вдруг откуда ни возьмись появилась черная кошка и запрыгнула на стол; при этом из всех гостей одна Агнесса не испугалась и даже отпила из своего стакана, в который кошка угодила лапкой. В дом к предполагаемой ведьме явились с обыском и нашли мешочек, как предположили, с колдовским порошком, который, однако, медицинский факультет в Тюбингене признал за крахмальную муку. Но это не остановило инквизиторов, и Агнесса была подвергнута пытке. Старались следователи не зря, ибо под пыткой подозреваемая на некоторые вопросы ответила утвердительно – наивная, она надеялась, что после этого ее отпустят к мужу и детям. Когда же этого не случилось, она отреклась от признания, мужественно выдержала все высшие степени пытки и была все-таки отпущена, но с условием, что навсегда оставит страну. Она действительно уехала, но вскоре опять вернулась в Мохринген. Тогда ее снова арестовали, высекли розгами и довезли до границы, предупредив, что если она осмелится еще раз вернуться, то не миновать ей костра.

В Нассау массовые преследования ведьм начались в первое десятилетие XVII века и к 1628 году достигли пика. В каждой деревне были выборные люди, которые должны были сообщать обо всех подозреваемых в колдовстве особым комиссарам, путешествовавшим для этого по стране. Скоро тюрьмы наполнились несчастными, сознавшимися под пыткой во всех ужасах сатанинских оргий. И здесь, под влиянием общего возбуждения, многие сами выдавали себя за ведьм. Одна девушка из Амдорфа призналась своему отцу, что она ведьма, и тот, совестливый человек, донес в магистрат на собственную дочь. Через десять дней девушка была казнена.

Борьба с ведьмами затянулась в Нассау на годы: пытали и сжигали повсюду. В одном маленьком Дилленбурге сожгли 35 человек, в Дриердорфе – 30, в Герборке – 90. Судя по актам, сохранившимся в государственном архиве Нассау, в Идштейне, костры пылали ежегодно на протяжении целого столетия. Ни одна женщина в этом германском герцогстве не могла быть уверена, что ее не повлекут в тюрьму, не станут пытать и не возведут на костер. Процесс, если исходить из протоколов, редко продолжался больше двух недель, так как пыткой достигали всего очень скоро. Многие умирали в темницах после пыток или вследствие жестокого обращения тюремщиков, не дожив до окончания следствия.

В Эльзасе первые костры задымились в 1570 году. В 1572–1620 годах здесь сожгли 136 ведьм, но это было только начало – массовые казни начались после 1620 года. В 1620–1635 годах в одном Страсбургском округе погибло пять тысяч человек.

Австрия в конце XVII столетия, судя по всему, также была переполнена ведьмами. В одной хронике мы находим следующее: «Достойное герцогство Штирии начиная с 1674 года перенесло чрез проклятые колдовские действия ведьм большой вред, как это удостоверяется собственными признаниями многих осужденных в Радкерсбурге, Фойтсберге, Гровлине и в других местах». И затем излагается содержание этих признаний, полных чудовищных выдумок.

В Инсбруке в 1637 году местные власти, дабы искоренение ведьм происходило самым что ни есть законным порядком, обратилось к доктору Вольперту Мозелю[89] с просьбой выработать надлежащие по этому предмету меры и правила судопроизводства – «как должно поступать с арестованными лицами и их соучастниками в колдовстве». Мозель выработал соответственные положения, руководствуясь главным образом «Молотом ведьм», но вместе с тем обнаружив некоторые гуманные взгляды. Например, по инструкции Мозеля, пытка не должна продолжаться долго, более одного часа, и никто не должен подвергаться пытке более трех раз. Если после этого подсудимый не признался, он должен быть освобожден. Вопросы о соучастниках могут быть предлагаемы лишь после того, как подсудимый сознался в своем преступлении, и т. д.

Вооружившись этой инструкцией, преследователи колдунов и колдуний взялись за дело с еще большим рвением и к 1643 году добились того, что костры в Тироле горели едва ли не ежедневно. В архивах мы находим длинный ряд протоколов с приговорами по делам о колдовстве. Они похожи один на другой. Вот один из них: «15 апреля 1661 года. Анна Швайхоферин предалась душою и телом дьяволу, который являлся к ней в образе мужчины, по его приказанию отрицала Святую Троицу, богохульствовала и оскверняла Святые Таинства; при помощи колдовских средств умертвила ребенка и этими же средствами причинила порчу другому ребенку и т. д. За такие тяжкие и отвратительные преступления постановляется, чтобы она была посажена на повозку и отвезена к месту казни для сожжения ее на костре, причем предварительно оба плеча должны быть прижигаемы раскаленными щипцами, по одному разу каждое плечо. Но так как она обнаружила раскаяние, то постановляется оказать ей милость и отрубить ей голову мечом и потом тело ее сжечь – каковой приговор, ввиду ее слабого здоровья и преклонного возраста, был еще более смягчен, а именно она была освобождена от прижигания раскаленными щипцами».

В графстве Верденфелз (в Верхней Баварии) в промежуток между 1589 и 1592 годом было сожжено живьем после страшных пыток 48 женщин. По поводу этих процессов судебный следователь в своем отчете сожалеет, что накал преследований спадает, а иначе бы через пытки прошли все женщины и сколько ведьм удалось бы выявить!

В Зальцбурге в 1678 году сожжены 97 человек. Некий Кристоф фон Роцов в 1686 году приказал сжечь в своем имении в Хольстене в один день 18 ведьм.

В городе Манк в Австрии в 1583 году шестнадцатилетняя девушка Анна Шлюттербаур страдала конвульсиями, ее объявили одержимой и передали иезуитам, дабы они бесов из нее изгнали. Святые отцы весьма энергично взялись за это, но борьба с дьяволом оказалась очень упорной. Наконец они одолели хитрости дьявола, и им удалось изгнать из тела девушки, как они точно подсчитали, аж 12 655 чертенят. После этого была подвергнута пытке ее 70-летняя бабушка Елизавета Пленахерин, которая созналась, что уже пятьдесят лет находится в связи с дьяволом, ездит на шабаш, делает непогоды и т. д. Ее осудили, поволокли к месту казни привязанной веревками к хвосту лошади и сожгли живой.

В Вене в 1601 году были осуждены две ведьмы, из которых одна покончила самоубийством в тюрьме, а другая умерла во время пыток; труп второй был все-таки сожжен на костре, а труп первой законопатили в бочке и бросили в Дунай, «дабы она была удалена от населения Вены».

В Венгрии в 1615 году погибло огромное число ведьм вследствие предположения, что они имеют намерение дьявольским искусством вызвать сильный град и уничтожить все посевы. Началось, как рассказывается в хрониках, с того, что одна двенадцатилетняя девочка, гуляя со своим отцом и слушая его жалобы на засуху, сказала ему, что, если он хочет, она может вызвать дождь и град, и, когда он спросил ее, кто ее научил этому, она указала на свою мать. В это время действительно разразилась страшная гроза с ливнем и градом. Отец донес об этом суду, и мать и дочь были арестованы и подвергнуты пытке. Они сознались в своем преступлении и оговорили многих других, которые тоже были привлечены к следствию. Автор хроники добавляет: «Дело было в высшей степени опасное, потому что, если бы вовремя не открыли его, в короткое время не осталось бы в Венгрии от всех посевов и плодов даже следа».

В 1609 году была назначена комиссия для расследования вредоносной деятельности ведьм в Стране Басков, причем в качестве командированного судьи выступал уже известный нам де Ланкр. Комиссия энергично взялась за дело и в короткое время отправила на костер 600 человек.

В герцогстве Лимбургском самые страшные гонения на ведьм отмечены в 1613 году. В Рурмонде и окрестных городах за связь с дьяволом и причинение порчи посевам и плодовым деревьям пострадали сотни женщин. Инквизиторы разъезжали по герцогству, ища везде ведьм, и в течение всего одного месяца, с 24 сентября до конца октября 1613 года, сожгли как минимум 460 ведьм. В актах инквизиции, относящихся к этим событиям, выражается желание, чтобы искоренение ведьм в герцогстве не останавливалось, а, наоборот, нарастало.

В Испании, в стране инквизиции по преимуществу, преследование ведьм осуществлялось планомерно и дольше, чем во всех других странах Европы. Это было вполне рутинным делом. Вот типичная история. В 1527 году по оговору двух девочек девяти и одиннадцати лет здесь было разом осуждено несколько десятков ведьм, которые были изобличены в колдовстве благодаря усмотренному инквизиторами в их левом глазу особому знаку.

Аналогичные события отмечены в различных частях Италии. В одном округе Комо после того, как туда был назначен в 1523 году папой Адрианом VI специальный инквизитор, взявший на себя руководство охотой на ведьм, происходило в среднем до тысячи процессов в год.

В Швейцарии инквизиция с особенной силой неистовствовала в романских кантонах, поскольку на характер уголовного законодательства здесь большое влияние оказал кальвинизм[90]. По воззрениям кальвинизма, государство должно исполнять на земле Божеские законы и все то, что грешит против велений Божеских, должно в христианском государстве караться со всею строгостью человеческих законов. Поэтому всякий грех, а в особенности колдовство, как высшая ересь, должно обращать на себя преимущественное внимание уголовного законодательства и наказываться смертью. Этими воззрениями объясняется чрезвычайная строгость и жестокость, с которой происходили преследования ведьм в Женеве. В 1542 году за короткий промежуток времени было сожжено около 500 ведьм. В промежуток от 17 февраля до 15 мая 1545 года были пытаемы и казнены 34 ведьмы. В 1546 году тюремный смотритель донес городскому совету, что все тюрьмы переполнены и он не может более принимать новых заключенных. Пытки производились с ужасающей жестокостью; тех, кто не желал признаться в колдовстве, рвали на куски раскаленными щипцами, и между прочим тут практиковалась новация – ведьм замуровывали заживо в стену. Так, в протоколе от 2 апреля 1545 года говорится, что суд просто-таки вынужден прибегнуть к этому наказанию, ибо не видит иного способа заставить ведьму исповедовать истину. Пытки и казни следовали в таком количестве, что палач не успевал приводить в исполнение приговоры и 5 мая 1545 года потребовал у городского совета дать ему помощников, так как сил одного человека недостаточно для исполнения лежащих на нем обязанностей.

Ненамного лучше была ситуация в других кантонах. В Берне в 1591–1600 годах сжигали в среднем по 30 ведьм в год, а всего погибло на кострах 311 женщин. В Коломбье за четыре месяца в 1613 году – 27 ведьм. В графстве Валанжен в 1607–1667 годах сожжено 48 ведьм, из этих 10 в течение одного 1619 года. В 1647 году в маленьком округе Тиль в течение двух месяцев – 11 ведьм, а в 1685 году здесь сжигали каждый день по три-четыре ведьмы. Не говоря уже о жесточайших пытках. При этом в Швейцарии существовал милый обычай: после сожжения живьем ведьмы обязательно устраивалась торжественная трапеза, в которой принимал участие весь состав суда и специально приглашенные почетные гости.

В Швеции известен ужасный процесс в селении Мора в 1669 году, в котором в качестве главных обвиняемых выступили дети. Все началось с того, что у многих детей в округе по неизвестным причинам возникали судороги и обмороки. Во время припадков детям рисовались картины, что они вместе с ведьмами летают на шабаш и сам Сатана их бьет. Рассказы детей навели ужас на местное население, и в народе вообразили, что во всем виноваты матери, которые «портят» этих детей. По просьбе обывателей правительство назначило специальную комиссию для расследования дела, и эта комиссия подвергла допросу около 300 детей. Показания их содержат чудовищные подробности о поездках на шабаш и происходивших там оргиях, чему, как можно догадаться, весьма способствовали допросы следователей. По рассказам детей, Сатана на шабаше часто бьет ведьм и детей; иногда же, напротив, он очень милостив с ними и развлекает их игрой на арфе; будто бы иногда он болеет и любит, чтобы ведьмы за ним ухаживали и пускали ему кровь, а один раз он даже умер на короткое время. Основываясь на этих показаниях, комиссия арестовала многих женщин, и все они под пытками сознались в преступлениях, которые им инкриминировали. Самые злостные колдуньи, 84 женщины, были осуждены на смерть; эта же участь постигла 15 детей; кроме того, 56 детей присуждены к ударам плетьми.

Приговор объявили во всеуслышание, казнь свершилась, и члены комиссии, удовлетворенные содеянным и осыпанные выражениями признательности со стороны населения, вернулись к своим обычным обязанностям. А в шведских церквах еще долгое время после этого возносились благодарственные молитвы о спасении страны от дьявола.

В Англии и Шотландии преследования ведьм также достигали чудовищных размеров, в особенности в царствование Якова I. Этот король был ревностным защитником преследования ведьм и написал сочинение, посвященное демонологии[91], в котором, между прочим, полемизируя с противником охоты на ведьм Реджинальдом Скоттом[92], говорит: «Некто Скотт имел бесстыдство публично опровергать в печатном сочинении существование колдовства, подтверждая, таким образом, старинное заблуждение саддукеев[93], утверждающих, будто духов не бывает». Яков I считал борьбу с дьяволом личным делом. Он вообразил себе, что дьявол преследует его, строит ему козни за усердное служение на пользу церкви и даже считает его самым злейшим своим врагом в целом свете, говоря о нем со злостью по-французски: «II est un homme de Dieu»[94]. Яков I часто присутствовал при допросах ведьм и принимал самое ревностное участие в процессах.

Вскоре после восшествия его на английский престол был издан в 1603 году закон, признающий колдовство наказуемым независимо от причиненного вреда и не требующий никаких доказательств совершенного преступления. Этот закон вступил в силу в то время, когда Кок[95] был генеральным атторнеем[96], а Бэкон[97] – членом парламента, и вызвал настоящий вал преследований по обвинениям в колдовстве. Надо признать, что в целом это отвечало устремлениям английского общества, и даже прогрессивный для своего времени Бэкон разделял эти взгляды; в одном из своих сочинений он говорит о «ереси, идолопоклонстве и колдовстве».

Еще активнее развернулась охота на колдунов во время республики[98], когда пуританство приобрело широкое распространение и влияние. Мрачная теология пуритан способствовала возникновению панических настроений, которые заставляли людей видеть сатанинские проявления в самых простых вещах. В Суффолке за один год за колдовство повесили 60 человек. Особенной жестокостью прославил себя Мэтью Хопкинс[99], который в качестве генерального следователя разъезжал по стране, разыскивая повсюду ведьм и предлагая свои услуги судам. Для уличения ведьм он главным образом прибегал к испытанию водой и иглой. Он отправил на костер сотни жертв и своей жестокостью до такой степени возбудил против себя народ, что в конце концов был разорван народом, после того как его самого предварительно подвергли испытанию водой[100].

В Северную Англию в 1649 году по петиции местных жителей, просивших расследовать деятельность лиц, которых народная молва заподозрила в колдовстве, был отправлен выписанный из Шотландии специалист, весьма искусный в «испытании иглой»; ему назначили плату 20 шиллингов за каждого осужденного и, кроме того, оплачивали дорожные расходы. Когда этот «следователь» в сопровождении суда приезжал в какой-либо город, магистратом вывешивалось объявление, приглашающее каждого, кто имел подозрение против какой-либо женщины, немедленно донести об этом. По этим доносам хватали женщин, приводили в ратушу и подвергали испытанию иглой. Большей частью, по удостоверению шотландского специалиста, они оказывались виновными и предавались суду для исторжения признания посредством пытки. Особенно часто здесь практиковалась пытка бессонницей. В Ньюкасле таким образом заставили признаться и осудили на сожжение 30 женщин; десятками исчислялись женщины, признанные ведьмами, в городах графства Нортумберленд, которое также посетил этот специалист. Вскоре, однако, настроения в народе, призвавшем следователя, изменились – настолько очевидна была жульническая практика шотландца, направленная лишь на то, чтобы получить 20 шиллингов за каждую жертву; «охотник на ведьм» был арестован, сам подвергнут пыткам и осужден. Однако он успел отправить на костер за весьма короткое время 220 невинных женщин.

Не случайно этот человек прибыл именно из Шотландии – там преследования ведьм были особенно свирепыми; апогея же они достигли в шестидесятых годах XVII века. В 1662 году здесь было сожжено 150 женщин. Иногда несчастных сжигали оптом. Один путешественник рассказывает, что ему пришлось в 1664 году по дороге в Лит видеть костер, на котором горели сразу девять женщин. В том же городе в 1678 году в один день сожгли девять ведьм. Очевидец рассказывает, как однажды несколько женщин, на которых уже горели волосы и одежда, вырвались с пронзительными воплями из огня, несколько мгновений с отчаянной энергией пробивались между зрителями прочь от костра, но вскоре упали на землю в предсмертных судорогах.

По некоторым сведениям, число жертв в Англии и Шотландии исчисляется тысячами. Отсюда зараза перешла в Америку, где она нашла благоприятную почву в среде крайне суеверного пуританского духовенства и набожных переселенцев из Европы.

7

Одержимые. Бесовская эпидемия в монастырях в XVII столетии

Согласно мнению инквизиции, дьявол действует двояким образом. Или он совращает свою жертву, вступает с нею в союз, закрепляет с ее согласия связь с нею договором и сообщает ей колдовскую силу, посредством которой она, как добровольная союзница дьявола, причиняет вред и порчу людям. Или же он овладевает ею без ее ведома и помимо ее воли, вселяясь в ее тело, действуя через нее, говоря ее устами и пользуясь ею для своих богохульственных и пагубных целей. В первом случае мы имеем дело с активными ведьмами, которые виновны в преступлении колдовства и должны быть сожжены. Во втором случае – с пассивными ведьмами, которые называются одержимыми бесом, считаются невинными и подлежат исцелению посредством заклинания и изгнания поселившихся в них бесов.

Одержимыми бесом могут быть также животные и даже трупы людей, которые оживают или превращаются в ходячих мертвецов. О таких одержимых бесом упоминается еще в Ветхом Завете и Евангелии. Но особенно сильно вера в одержимость распространилась в XVII столетии. Это была болезнь века. Это тоже была своего рода эпидемия, которая расползлась по всей Европе.

Большей частью она проявлялась в женских монастырях, где уединенный образ жизни, религиозная экзальтация и сосредоточенность на мистических представлениях способствовали развитию среди монахинь истеричности, которая и составляла сущность одержимости. Монахини одна от другой входили в чрезмерно возбужденное состояние, сходное с помешательством, и в короткое время все население монастыря «подпадало под власть дьявола». Зараза часто выходила за стены монастыря и завоевывала окрестности, а иногда и достаточно отдаленные местности. Огромные толпы женщин бились в конвульсиях, кричали, мяукали, лаяли, принимали непристойные позы, ползали и катались по полу, при этом многие из них между этими своими действиями заявляли, что одержимы бесами, и называли имена этих бесов. Священники производили заклинания, беспрерывно переходя из одной церкви в другую. Но стоило победить нечистую силу в одном месте, как она тут же давала знать о себе в другом. Некоторые из священников сами делались жертвой одержимости и во время произнесения заклинаний падали на пол в судорогах, высовывая язык и проделывая все те же движения, что и люди, из которых они только что изгоняли бесов.

В сочинении одного монаха, вышедшем в 1600 году, приводятся следующие признаки одержимости злым духом: «У одержимой злым духом язык опухший, покрыт темной корой, выдается изо рта, горло также опухшее; одержимая как бы задыхается, плачет, сама не понимая о чем; с гневом отвечает на вопросы и зачастую вовсе не хочет говорить. Стискивает зубы и отказывается от пищи; обнаруживает ненависть по отношению к некоторым лицам; произносит бессмысленные слова, удручена чем-то страшным и как бы лишена всех чувств. Ударяет себя кулаком, рвет на себе одежду и волосы, дико вращает глазами, испытывает необычайный страх, от которого внезапно успокаивается. Подражает голосу различных зверей: рыканию льва, блеянию овец, мычанию быка, лаю собак, хрюканью свиньи; скрежещет зубами, изо рта идет пена – и вообще ведет себя, как бешеная собака. Иногда ее насквозь пронизывает страшный зной или холод; она чувствует, что по ее телу бегают муравьи, скачут лягушки, ползут змеи, рыбы, мухи и пр. Слышит и видит сверхъестественные вещи. Когда священник кладет ей руку на голову, она чувствует то холод, то жар и кричит, если ей ставят Святые Дары на голову: “Уберите это с меня, я не могу выносить этого, мне становится дурно”. Затем она рычит, трясет головою, пытается опрокинуть Дары, раздражается на священника и присутствующих. Ненавидит все церковные предметы, чувствует ужас при виде престола и Святых Тайн. Не желает смотреть на иконы и особенно на распятие, у подножия которого она сумасшедше извивается. Не произносит никаких молитв, и если хотят ее к тому принудить, то бормочет что-то непонятное; под влиянием заклинаний теряется, раздражается, рычит и отбивается. Будучи безграмотною, понимает наиболее трудные места Священного Писания и говорит на неизвестных ей языках; предсказывает будущее и творит сверхъестественные вещи».

Исцеление одержимых производится путем молитв и заклинаний. Процедура заклинания сопровождается целым рядом приемов и была церковью торжественно введена в ритуал. Формул заклинаний было очень много. Вот одна из таких, взятая из «Молота ведьм»: «Изыди, злой дух, полный кривды и беззакония; изыди, исчадие лжи, изгнанник из среды ангелов; изыди, змея, супостат хитрости и бунта; изыди, изгнанник рая, недостойный милости Божией; изыди, сын тьмы и вечного подземного огня; изыди, хищный волк, полный невежества; изыди, черный демон; изыди, дух ереси, исчадие ада, приговоренный к вечному огню; изыди, негодное животное, худшее из всех существующих; изыди, вор и хищник, полный сладострастия и стяжания; изыди, дикий кабан и злой дух, приговоренный к вечному мучению; изыди, грязный обольститель и пьяница; изыди, корень всех зол и преступлений; изыди, изверг рода человеческого; изыди, злой насмешник, полный лживости и возмущения; изыди, враг правды и жизни; изыди, источник несчастий и раздоров; изыди, бешеная собака, подлая змея, дьявольская ящерица; изыди, ядовитый коршун, дракон, полный злых козней; изыди, лакей Сатаны, привратник ада; изыди, козел, страж свиней и вшей; изыди, зараженное страшилище, черная ворона, рогатая гадина; изыди, лжец коварный, поганый, зачумленный…» и т. д.

Другая формула, более короткая, гласила так: «О ты, душегубец окаянный, дьявол, несчастный дух, искуситель, лжец, еретик, пьяница, безумец! Заклинаю тебя, именем Господа нашего, выйти немедленно из этого человеческого тела; скройся в пучинах морей или исчезни в бесплодных деревьях или в пустынных местах, где нет ни одной христианской души, куда ни один человек не может вступить, и там пусть уничтожит тебя небесный огонь; изыди, проклятый змий, ступай, спеши и, оставляя это Божие создание, не делай ему вреда, ни ему, ни кому другому, провались в преисподню ада и оставайся там до дня Страшного суда».

Первое такое массовое помешательство отмечено в 1610 году в Провансе, в Эксе, в монастыре урсулинок. У двух монахинь начались странные припадки, которые внушили всем уверенность, что эти монахини одержимы дьяволом. Над ними – с целью изгнать дьявола – были прочитаны заклинания, но безуспешно. Одна из монахинь, Луиза Капо, призналась, что в ней сидят три дьявола: Веррин, добрый дьявол, католик, легкий, один из демонов воздуха; Левиафан, злой дьявол, любящий рассуждать и протестовать, и, наконец, третий дьявол – дух нечистых помыслов; кроме того, она заявила, что чародей, наславший на нее этих дьяволов, – патер Луи Гофриди, бывший в то время приходским священником церкви Нотр-Дам дез Аккуль. Другая монахиня, Мадлен де ля Палю, созналась в том, что Гофриди испортил и ее своими чарами, а также наслал на нее целый легион демонов – общим число 6666.

Инквизитор Михаэлис, которому обе монахини были переданы для заклинаний, донес на чародея Гофриди прованскому парламенту. Несмотря на защиту, которую Гофриди имел в лице марсельского епископа и всего духовенства, он был арестован и предан суду. «Во время заклинания, – сообщил Михаэлис следователям, – Вельзевул продолжал терзать Мадлен, то с силою бросая ее на живот, то опрокидывая на спину; три или четыре раза он принимался душить ее. За обедом демоны продолжали истязать ее, пригибая ей голову к земле, а за ужином они ее пытали в течение целого часа, выворачивая ей руки и ноги с такой силой, что у нее кости трещали и все внутренности переворачивались; окончив истязания, они погрузили ее в такой глубокий сон, что она казалась мертвой». Луиза Капо показала, что Гофриди хотя делает вид, что не ест мясной пищи, но на самом деле наедается до отвала мясом маленьких детей, которых он душит сам или выкапывает из могил. Мадлен, на которую сильно действовал бред Луизы, разразилась против Гофриди проклятиями и обвинила его в разных преступлениях – между прочими в том, что он ее обольстил.

Несчастный священник клялся именем Бога и святых, что все обвинения ложны, но ему не поверили, посчитав, что связь между его чародейством и дьяволами, которыми одержимы монахини, вполне установлена благодаря услышанным показаниям. Его подвергли пытке, чтобы добиться признания. Гофриди понял, что это конец, и мужество его покинуло – он сознался во всех преступлениях, в которых его обвиняли. Он сообщил, что дьявол посещал его часто; обыкновенно он поджидал Сатану у дверей церкви, а пообщавшись с ним, заражал женщин ядовитым дыханием, сообщенным ему Люцифером; так он и заразил до тысячи женщин. «Признаюсь и в том, – говорил он, – что, когда я желал отправиться на шабаш, я становился у открытого окна, через которое являлся ко мне Люцифер, и вмиг переносился на сборище, где я оставался два, три, а иногда и четыре часа». На теле Гофриди нашли в трех местах «печать дьявола» – туда вонзали иглу, и он не чувствовал никакой боли, и кровь не текла. После этого виновность священника уже не подлежала сомнению, и 30 апреля 1611 года его сожгли в Эксе, предварительно отрешив от сана. Перед тем как возвести Гофриди на костер, палач подвел его к главному входу в церковь, где он должен был публично каяться и просить прощения у Бога, короля и правосудия.

Громкую известность получила история, случившаяся в 1631 году в монастыре урсулинок в Лудене. Она вызвала общее волнение во всей Франции, благодаря процессу Урбана Грандье, павшего жертвой показаний истеричных монахинь. Процесс этот похож на процесс Гофриди, но размах его был значительно шире. Та же драма, основанная на показаниях полусумасшедших монахинь, обвиняющих священника в том, что он их околдовал; та же процедура изгнания и заклинаний бесов и суда над виновником бесовских наваждений – несчастным духовником одержимых.

Община урсулинок в Лудене состояла из женщин самых аристократических фамилий. Настоятельница монастыря Жанна де Белциер вообразила себе, что она одержима бесом, который является к ней по ночам в двух образах – в виде недавно умершего духовника монастыря и в виде духовника другого монастыря, аббата Урбана Грандье. Вскоре все остальные сестры стали видеть такие же видения. Приступили к заклинанию духов, но во время заклинания галлюцинации одержимых еще более усилились: они ложились на пол, ползали на животе, высовывали язык, который делался совсем черным, испускали крики, мяукали, лаяли и бессвязно бредили. В бреду каждая рассказывала о своем дьяволе, какой он имеет вид, что он делает с нею, что говорит, при этом они произносили богохульственные речи, поносили Бога и святых. Некоторые из них впадали в каталептическое состояние и блуждали как сомнамбулы.

Вот описание одного из этих заклинаний, которое мы приводим со слов одного из тех, кто изгонял бесов в Лудене: «Однажды начальница пригласила отца Сюрена отслужить молебен святому Иосифу и просить его защиты от демонов на время говенья. Заклинатель немедленно выразил свое согласие, не сомневаясь в успешности чрезвычайного молитвословия, и обещал заказать мессы с той же целью и в других церквах; вследствие этого демоны пришли в такое бешенство, что в день поклонения волхвов стали терзать игуменью. Лицо ее посинело, а глаза уставились в изображение лика Богородицы. Был уже поздний час, но отец Сюрен решился прибегнуть к усиленным заклинаниям, чтобы заставить демона пасть в страхе перед Тем, Кому поклонялись волхвы. С этой целью он ввел одержимую в часовню, где она произнесла массу богохульств, пытаясь бить присутствующих и во что бы то ни стало оскорбить самого отца, которому наконец удалось тихо подвести ее к алтарю. Затем он приказал привязать одержимую к скамье и после нескольких воззваний повелел демону Исаакаруму пасть ниц и поклониться младенцу Иисусу; демон отказался исполнить требование, изрыгая страшные проклятия. Тогда заклинатель пропел “Magnificat”[101], и во время пения “Gloria Patri”[102] и т. д. эта нечестивая монахиня, сердце которой действительно было переполнено злым духом, воскликнула: “Да будет проклят Бог Отец, Сын, Святой Дух, Святая Мария и все небесное царство!” Демон еще усугубил свои богохульства, направленные против Святой Девы во время пения “Ave maris Stella”[103], причем сказал, что не боится ни Бога, ни Святой Девы, и похвалялся, что его не удастся изгнать из тела, в которое он вселился… Его спросили, зачем он вызывает на борьбу Всемогущего Бога. “Я делаю это от бешенства, – ответил он, – и с этих пор с товарищами не буду заниматься ничем другим”. Тогда он возобновил свои богохульства в еще более усиленной форме. Отец Сюрен вновь приказал Исаакаруму поклониться Иисусу и воздать должное как Святому Младенцу, так и Пресвятой Деве за богохульственные речи, произнесенные против них… Исаакарум не покорился. Последовавшее вслед за тем пение “Gloria” послужило ему только поводом к новым проклятиям на Святую Деву. Были еще делаемы новые попытки, чтобы заставить демона Бегемота[104] покаяться и принести повинную Иисусу, а Исаакарума – повиниться перед Божьей Матерью, во время которых у игуменьи появились столь сильные конвульсии, что пришлось отвязать ее от скамьи. Присутствующие ожидали, что демон покорится, но Исаакарум, повергая ее на землю, воскликнул: “Да будет проклята Мария и плод, который она носила!” Заклинатель потребовал, чтобы он немедленно покаялся перед Богородицей в своих богохульствах, извиваясь по земле, как змей, и облизывая пол часовни в трех местах. Но он все отказывался, пока не возобновили пения гимнов. Тогда демон стал извиваться, ползать и кружиться; он приблизился к самому выходу из часовни и здесь высунул громадный черный язык, принялся лизать каменный пол с отвратительными ужимками, воем и ужасными конвульсиями. Он повторил то же самое у алтаря, после чего выпрямился и, оставаясь все еще на коленях, гордо посматривал, как бы показывая вид, что не хочет сойти с места; но заклинатель, держа в руках Святые Дары, приказал ему отвечать. Тогда выражение лица его исказилось и стало ужасным, голова откинулась совершенно назад, и послышался сильный голос, произнесенный как бы из глубины груди: “Царица Неба и земли, прости!”»

Между прочим духовник Миньон перед изгнанием беса из тела настоятельницы подвергнул беса тщательному допросу на латинском языке. Вопросы духовника и ответы дьявола были следующие:

Вопрос: Propter quam causam ingressus es in corpus hujus virginis?

Ответ: Causa animositatis.

Вопрос: Per quod pactum?

Ответ: Per flores.

Вопрос: Quales?

Ответ: Rosas.

Вопрос: Quis misit?

Ответ: Urbanus.

Вопрос: Die cognomen?

Ответ: Grandier.

Вопрос: Die qualitatem!

Ответ: Sacerdos.

Вопрос: Cujus ecclesiae?

Ответ: Sancti Petri.

Вопрос: Quae persona attulit flores?

Ответ: Diabolical[105].

Урбан Грандье не был монастырским духовником, но он был известен в обители урсулинок, так как возбуждал много толков о себе благодаря своему уму, красноречию и красивой наружности. Кроме того, он сделался популярен своей оппозицией высшим церковным властям и памфлетом, направленным против кардинала Ришелье.

Слухи об одержимых в Лудене распространились по всей Франции. Многие приезжали из Парижа, Марселя, Лилля и других городов, чтобы посмотреть деяния дьяволов. Брат короля Гастон Орлеанский прибыл специально, чтобы видеть одержимых и присутствовать при процессе изгнания. Во время одного из таких процессов произошел любопытный случай: отец Сюрен, производивши изгнание, сам сделался одержимым и вместе с заклинаемыми катался по полу в конвульсиях и судорогах и кричал, что дьявол Исаакарум проник в него. Граф Орлеанский тоже присутствовал при настоящем спектакле: монахини и сама настоятельница катались по полу, принимали самые неприличные позы, делали смешные движения, высовывали языки, кружились вокруг церкви и при этом произносили ужасные богохульства. На основании показаний монахинь молва продолжала обвинять во всем этом аббата Грандье, который заключил союз с Асмодеем. Нашли даже письмо к нему, подписанное Асмодеем (оно хранится теперь в Париже, в Национальной библиотеке Франции), в котором Асмодей дает обещание мучить сестер-урсулинок в Лудене, в особенности одну из них, настоятельницу де Белциер.

Ришелье, желая положить конец этому делу, послал в Луден специального комиссара де Лобардена, снабдив его самыми неограниченными полномочиями. На другой день по прибытии в Луден Лобарден приказал арестовать Грандье.

Священник был брошен в тюрьму, и над ним начали следствие. Изгнания и заклинания бесов, засевших в монахинях, между тем продолжались. По просьбе Грандье, а также чтобы уличить его очной ставкой с одержимыми, ему разрешили самому производить изгнание. Его привели в церковь, где были собраны все одержимые, и в присутствии огромной толпы, собравшейся по этому экстраординарному случаю, Грандье приступил к делу. Но тут случилось нечто невероятное: одержимые при виде Грандье, произносящего священные слова заклинания, пришли в неописуемый раж – испускали ужасные крики, катались по полу, прыгали, извергая пену и произнося самые страшные богохульственные слова. Затем они окружили бедного Грандье и стали его рвать, кусать, потащили по полу, так что его еле вырвали живым из их рук и отвели в тюрьму.

Через несколько дней собрался суд, и 18 августа 1634 года Грандье осудили на сожжение живым, но прежде он был подвергнут самым ужасным пыткам, чтобы добиться от него признания. Когда читаешь рассказ одного из присутствовавших об этих пытках, волосы становятся дыбом – до того они были бесчеловечны. В поисках на его теле «чертовой печати» ему оторвали ногти с пальцев рук и ног и искромсали кости ног, так что из них сочился мозг… Так как ноги были раздроблены и идти он не мог, то его поволокли к месту казни на повозке завернутым в солому. По дороге, перед главным входом в церковь, Грандье стащили с повозки и заставили его просить прощения у Бога, короля и правосудия. По прибытии на место казни его положили на костер и еще раз прочли ему приговор. Площадь была покрыта густой толпой народа, собравшегося со всех окрестностей, чтобы присутствовать при казни колдуна. Несчастный пробовал обратиться к народу с речью. Тогда окружавшие костер монахи стали бить его палками и распятиями. Наконец один из них схватил факел и зажег костер. Медленный огонь охватил тело несчастного Грандье, которое в предсмертных корчах скоро покрылось густым дымом и превратилось в пепел…

Сохранился рисунок, изображающий казнь Грандье, со следующей наивной надписью: «Урбан Грандье, священник, был родом из Мэна и волшебником по профессии. Девять лет тому назад он сделался волшебником и тогда же был помечен Асмодеем, демоном прелюбодеяния, клеймом в форме кошачьей лапы, в четырех местах на теле. Дьявол дал Грандье следующие обещания: первое – что он его сделает самым красноречивым оратором, и действительно, Грандье говорил на диво; второе – что он предоставит ему в пользование самых красивых и важных девиц Лудена; третье – что он даст ему красную шапку; но дьявол подразумевал под красной шапкой не кардинальскую, а огненную, от которой Грандье не ушел и которую он вполне заслужил».

Страшные припадки монахинь, вызванные луденскими бесами, не прекращались, однако, и после сожжения колдуна Грандье. Урсулинки продолжали бесноваться. Хуже того: зараза перешла на мирян города и распространилась далеко по окрестностям Лудена до соседнего города Шинона, где демонические припадки стали появляться у многих дам и девиц. Во всех церквах служились мессы и производились заклинания.

Луденская драма поразила многие умы; в особенности она сильно подействовала на лиц, участвовавших в ней. Отец Сюрен и другие заклинатели луденских бесов лишились рассудка, вообразив, что в них поселились бесы, и кончили жизнь в конвульсиях и судорогах.

Спустя несколько лет после луденской истории, в 1642 году, то же самое повторилось в монастыре Св. Елизаветы в Лувьере. Как в Лудене, монахини здесь впали в странное состояние: кружились, прыгали, кричали, богохульствовали, причем богохульство доходило до того, что они плевали на образа и на крест. Один из теологов той эпохи, Исаак Лебресон, который видел их и которому приходилось заклинать их, описывает их следующим образом: «Эти восемнадцать сестер обнаруживают странный ужас при виде Святых Даров: они делают гримасы, высовывают язык, плюют и произносят самые нечистые богохульственные слова. Они богохульствуют и отрицают Бога более ста раз в день, с бесстыдством и смелостью удивительными. Несколько раз в день они приходят в особый раж, во время которого они имеют конвульсии и делают странные движения, сворачиваются в виде кружка, приставляя ноги к голове, и в особенности этот раж усиливался во время заклинания». У некоторых из них были также галлюцинации: одна видела черную голову без туловища и членов, которая целую ночь на нее смотрела; другая имела беспрестанно перед глазами демона, который ее искушал, сопровождал повсюду, насмехаясь над нею – над всем, что она делала и говорила.

Чтобы дать представление о происходившем, приводим описание, сделанное собственноручно одной из одержимых сестер монастыря Святой Елизаветы, Мадлен Бавен.

Она призналась, что дьявол вступил в монастырь по предложению покойного духовника, отца Пикара, по настоянию которого она заключила договор с дьяволом, посещала шабаш, убивала маленьких детей и т. д.

По совету патера Демаре она изложила свою историю в рукописи, которая была этим патером в 1652 году издана в свет.

Вот некоторые места из этой книги: «Однажды Пикар, давая мне причастие у решетки, дотронулся пальцем до моей груди, выше нагрудника, и, вместо обычных по требнику слов, сказал мне: “Вот ты увидишь, что с тобою случится”. Действительно, охваченная внутренним волнением, я вынуждена была выйти в сад и села там под тутовое дерево. Тогда ко мне явился дьявол в образе домашнего кота и, положив задние лапы мне на колени, а передние на мои плечи, приблизил свою морду к моему рту и, смотря на меня ужасным взглядом, казалось, хотел высосать из меня причастие. Сделал ли он это – я не знаю. Следующую ночь я услыхала голос, похожий на голос монахини, который звал меня. Я встала, направилась к дверям моей кельи и вдруг почувствовала себя унесенной – не знаю ни кем, ни куда. Я потеряла сознание и очнулась в каком-то неизвестном мне месте, где находилось много священников и монахинь, в том числе и Пикар». Потом она рассказывает подробности происходивших на шабаше сборищ: «Я никогда не могла узнать, каким образом меня туда переносили. Но нет сомнения, что это было по приказанию Пикара. Если бы даже мне захотелось теперь побывать на шабаше, для меня это невозможно; я даже не знаю, как к этому приступиться. Впрочем, меня приносили обратно совершенно одинаковым образом, и часа полтора или даже три спустя я опять оказывалась в своей келье и ложилась в постель. Место, где происходило сборище, мне неизвестно. Я даже не подметила никаких особенностей, только мне кажется, что помещение скорее тесное, чем обширное, что там нет места, где можно было бы сесть, и что оно освещалось свечами. Я там видела преимущественно священников и монахинь, весьма редко мирян. Бесы там очень часты, то в виде полулюдей или полуживотных, то просто в образе людей, и Пикар, возле которого я находилась, указывал мне на них. У престола священники служат обедню с богохульственными книгами. Что касается облатки, освящаемой во время службы, то она показалась мне схожей с той, которую употребляют в церквах, только она имела рыжеватый оттенок; я могу о ней говорить, так как мне случалось там приобщаться. Там также бывает возношение Даров, и в это время я слышала самые гнусные богохульства. Когда там ели, то только человечье мясо, но это бывало редко. В Чистый четверг я видела ужаснейшую тайную вечерю: принесли целого изжаренного ребенка, и он был съеден присутствующими. Я не могу достоверно сказать, пробовала ли я его или нет. Я говорила своему духовнику, что, кажется, я начала есть, но сейчас же оставила, потому что мясо показалось мне слишком пресным. Два каких-то важных человека были приведены на сборище: одного из них, совершенно голого, привязали к кресту и прободили ему бок, отчего он немедленно умер; другого же привязали к столбу и выпотрошили ему внутренности» и т. д.

На основании показаний этой безумной монахини было возбуждено обвинение в колдовстве против Булье, духовника монастыря, как сообщника покойного Пикара, которому к тому времени уже посчастливилось умереть. Обвинение основывалось на том, что на нем нашли печать дьявола, а также на показаниях Мадлен Бавен, которая видела его на шабаше чинящим непристойности и гнусные святотатства, и других монахинь, утверждавших, что он – властелин поселившихся в них демонов; важным пунктом обвинения стало и то, что с Булье случались нервные припадки, когда он служил обедню; кроме того, он читал какую-то книгу с закопченным переплетом и т. д.

Булье подвергли ужасной пытке и, хотя он ни в чем не сознался, приговорили к смерти. Вот приговор, постановленный в Руане парламентом 21 августа 1647 года: «Суд объявил и объявляет Метьюрена ле Пикара и Томи Булье вполне уличенными в чародействе, колдовстве и других нечестивых деяниях, обращенных против Божией власти. В наказание и воздаяние за таковые преступления суд приговорил: названного Булье вместе с телом названного Пикара, передав исполнителю уголовных приговоров, провезти по улицам и площадям города в тележке, доставить названного Булье к главной паперти соборной церкви Богоматери, где он должен с обнаженной головой и босой, в одной рубахе, с веревкой на шее и зажженной двухфунтовой свечой в руках, принести покаяние и просить прощения у Бога, короля и правосудия; после чего доставить его на площадь старого рынка и там сжечь живого, а тело названного Пикара также сжечь, пока трупы их не превратятся в пепел, который рассеять по воздуху».

Приговор был приведен в исполнение 22 августа 1647 года. Булье связали с разложившимся трупом Пикара и протащили в таком виде по улицам Руана, а затем сожгли на той самой площади, где погибла Жанна д’Арк.

8

Реакция против преследования ведьм

Еще в XVI столетии, в самый разгар гонений на ведьм, время от времени стали раздаваться протестующие голоса против безумия, охватившего всю Европу и стоившего жизни стольким тысячам женщин. Голоса эти были слабые, робкие, побуждаемые более жалостью и состраданием к несчастным жертвам, чем уверенностью в их невинности, более возмущенные бесчеловечной жестокостью судей и палачей, чем убежденные в безумии своего века.

Удивительное, беспримерное в истории заблуждение, господствовавшее над умами в течение целых четырех столетий, подчинившее себе здравый смысл, чувство человечности, правосудие, науку, философию, имело слишком глубокие корни и обусловливалось слишком сложными и разнообразными причинами, чтобы реакция против этого заблуждения могла обнаружиться смело и энергично. Притом нужно было иметь много мужества, чтобы возвысить голос против преследования колдовства в то время, когда одно сомнение в существовании дьявола и ведьм признавалось высшей степенью ереси и соединялось для выразившего чем-либо такое сомнение с опасностью подпасть под обвинение в сношениях с дьяволом. Поэтому те немногие, которые сомневались в действительности колдовства и возмущались бесчеловечным преследованием ведьм, весьма осторожно решались выступить против заблуждения своего века и в защиту несчастных жертв инквизиторского мракобесия.

Первым, кто осмелился выступить с протестом против преследования ведьм, был Корнелий Агриппа Неттесгеймский, адвокат из Меца. В своем сочинении «De occulta philosophia» («О тайной философии», 1531), где развивались взгляды, изложенные им в предшествующем сочинении «De incertitudine et vanitate scientiarum» («О тщете наук», 1527), Агриппа обнаруживает скептическое отношение ко многим воззрениям своего времени, и в числе прочих к магии и колдовству. За это, хотя он прямо не выступил против преследования ведьм, Агриппу тем не менее заподозрили в сношениях с дьяволом и посадили в тюрьму. Впрочем, не найдя достаточных доказательств вины, его через некоторое время выпустили, но, видимо, заключение сильно подорвало его здоровье: оказавшись на свободе, ученый вскоре умер. Распространялись слухи, что перед смертью у него из затылка вышла черная собака, облик которой принял дьявол – его и объявили причиной гибели Агриппы.

Надо признать, что сочинения Агриппы остались без всякого влияния на его время, но он оставил после себя ученика, который первый высказал громкий протест против повального безумия. Это – Иоганн Вейер. После многих преследований и приключений Вейер водворился в качестве придворного врача при дворе герцога Вильгельма IV в Дюссельдорфе и тут, под покровительством герцога и при его содействии, энергично боролся против инквизиторов и преследования ведьм. В 1563 году вышла его книга «De praestigiis daemonum et incantationibus ac veneficis» («Об обманах демонов, заклинаниях и волшебных зельях»), выдержавшая в короткое время шесть изданий и приобретшая большую популярность. В этой книге Вейер с энергией и смелостью вооружается против бесчеловечного преследования ведьм и доказывает несправедливость этих обвинений и абсурдность приемов, практикуемых в процессах. Но Вейер все-таки не отрешается вполне от верований своего века и не отрицает существования дьявола и возможности причинения им вреда людям. Он старается только очистить это верование от грубых представлений своих современников о непосредственных телесных сношениях между дьяволом и человеком, объясняя многие из обвинений ведьм естественными причинами; вместе с тем он призывает палачей пыток и костров к мягкосердечности и человечности. По мнению Вейера, «ведьмы – это большею частью слабые, старые, не вполне разумные женщины; ими, когда они отягчены горем или недомоганием, овладевает бестелесный дух или дьявол, который путем ослепления и наваждения так сильно внушает им, что они причинили людям всякого рода несчастия, вред и порчу, что они начинают верить в действительность всего этого, между тем как они совершенно невинны». Вейер, таким образом, считает все преступления колдовства произведением фантазии и объясняет их своего рода галлюцинацией, исходящей от дьявола, помимо воли обвиняемых и без всякого договора между ними и дьяволом.

Поэтому Вейер считает преследование ведьм несправедливостью и в предисловии к своему трактату обращается с горячим воззванием к государям Европы, чтобы они остановили пролитие невинной крови. «Безумные, бедные женщины, – говорит Вейер, – одержимые злым духом, которых без пощады бросают в темную мрачную тюрьму, мучают под пытками, осуждают на смерть и сжигают на костре, оказываются виновными единственно на том основании, что они сознались в своих мнимых преступлениях. Только этим порядком судопроизводства объясняется то, что многие несчастные предпочитают один раз умереть в огне, чем много раз переносить бесчеловечные мучения пытки. И бессердечные судьи и палачи не хотят понимать, что часто проливается невинная кровь и что несчастные себя обвиняют только благодаря ужасным мучениям пытки. Ибо если какая-либо из них не сознается и испускает дух под страшными пытками или решается в отчаянии на самоубийство в тюрьме, то судьи объясняют это тем, что дьявол свернул им шею, для того чтобы помешать им признаться и подвергнуться публичной казни».

Сочинение Вейера произвело сильное впечатление, оно было признано в числе запрещенных книг первого разряда в списке Тридентского собора[106], а он сам был обвинен в колдовстве и принужден бежать из Дюссельдорфа в Мекленбург, где он нашел защиту у графа Бентхайма. Сразу же по выходе эта книга возбудила горячую полемику со стороны теологов и юристов, защитников гонений на ведьм. Одним из его наиболее ярых оппонентов был Боден, которого мы выше цитировали. Он не находит слов, чтобы выразить удивление и негодование, которые вызвала в нем книга Бейера. Он называет ее сплетением «ужасающих богохульств». «Ни один человек, сколько-нибудь дорожащий почтением к Богу, не может читать таких богохульств без справедливого гнева. Бейер не только осмелился опровергать приговор столь многих честных судей, не только пытается спасти тех, кого Св. Писание и голос церкви заклеймил как худших из преступников, но осмелился публиковать заклинания ведьм. Кто может без сокрушения подумать о будущности христианства после таких страшных книг? Кто усомнится, что рассеянное таким образом знание умножит в несметной степени число ведьм, громадным образом увеличит силу Сатаны и произведет бесконечные страдания для невинных? При таких обстоятельствах необходимо не только не ослаблять преследования за волшебство и колдовство, а, напротив, продолжать их с удвоенной энергией». Боден требовал казни всех тех, которые пишут подобные книги, потому что они прощают колдунов, а человек, дающий человеку, заслуживающему смерти, возможность избегать ее, навлекает наказание на себя самого.

Еще один оппонент Бейера, фанатик Бартоломео де Спина[107], пишет по поводу его книги: «Зараза колдовства в настоящее время так сильна, что, как признались многие ведьмы, недавно Сатана на одном из сборищ ведьм сказал им следующее: будьте утешены, пройдет немного лет, и вы будете торжествовать над всеми христианами, ибо дела дьявола обстоят благополучно благодаря Бейеру и его последователям, которые утверждают, что все это – плод воображения, и нападают на инквизиторов, и покровительствуют ведьмам, и оправдывают их дела. Если бы не Бейер, отцы-инквизиторы в скором времени искоренили бы всю секту дьявола»[108].

Сатана, однако, преувеличивал значение Вейера и влияние его сочинения на преследование ведьм. Напротив, книга Вейера вызвала еще более яростную борьбу с дьяволом, и конец XVI столетия в особенности изобилует процессами о ведьмах во всех странах Европы, где еще в течение двух столетий костры не переставали дымиться.

В числе теологов, выступавших с протестом против способов ведения процессов о ведьмах, следует упомянуть Адама Таннера[109], состоявшего в течение четырнадцати лет профессором теологии в Инсбрукском университете. В своем сочинении «Universa theologia scholastica» («Универсальная теология»), вышедшем в 1626 году, Таннер посвящает несколько глав обширным рассуждениям о дьяволе и дьявольской силе на земле. Таннер допускает возможность нанесения вреда человеку со стороны дьявола непосредственно или через ведьм, но лишь под условием соизволения Божия. Он считает необходимым преследование ведьм, и, хотя «из опыта судей и из признания самих ведьм известно, что преступление это одними уголовными процессами, как бы они ни были строги, не уничтожается, даже едва уменьшается, но все-таки процессы эти необходимы, как для удовлетворения справедливости, так и для подавления соблазна». Он считает преступления колдовства крайне тяжкими. «Ясно, что чародеи и ведьмы не только суть нечестивцы и хулители Бога и религии, но и худшие из всех и самые вредные враги человеческого спасения. Это преступление по природе своей заразительно; подобно ереси, оно ползет, как рак, и постоянно старается многих увлечь в свое сообщество; тайно и изменнически, в уединенных местах, большею частью в ночное время и без всяких свидетелей, которые могли бы видеть преступление, и притом с постоянным усердием, совершает оно обыкновенно свою работу. Все это совершенно убеждает в том, что обыкновенный процесс для расследования и наказания этого преступления не может иметь места и не могут быть освобождены от тяжелого греха те из начальствующих лиц, которые по беспечности не обращают внимания на этого рода преступления; также не должны быть терпимы те, которые отрицают большую часть этого рода преступлений ведьм, в частности телесное превращение и сообщение с дьяволом».

Таким образом, Таннер не только признает возможность вреда со стороны дьявола и ведьм, действующих его силой, но считает преступления колдовства самыми тяжкими и процессы против ведьм крайне необходимыми. Но, разделяя, в принципе, все воззрения своего времени и являясь вполне сыном своего века, Таннер вместе с тем обнаруживает весьма гуманные взгляды. Он требует, чтобы следствие велось сообразно с указаниями законов и чтобы те процессы, которые будут не согласны с последними, считались недействительными. В особенности следует остерегаться, чтобы не пострадали невинные; по его мнению, лучше отказаться от преследования действительно виновных, если среди них должен пострадать невинный. При этом он предупреждает обычное возражение, что Бог не позволит, чтобы невинные погибли вместе с виновными, и говорит, что такое мнение – заблуждение, что доказывается многими фактами. Он настаивает на необходимости давать обвиняемым самую широкую возможность оправдаться; требует, чтобы не применяли пытку к тем, которые добровольно сознаются в вине, и чтобы, с другой стороны, не доверяли признаниям, вынужденным мучениями пытки. Далее Таннер возражает против мнения тех, которые полагают, что в процессах против ведьм многое должно быть оставлено на личное усмотрение судьи на том основании, что в таком темном и исключительном по своей важности деле, как колдовство, трудно установить ясные объективные доказательства. По мнению Таннера, напротив, в таких важных процессах необходимо сколь возможно точно определить в законах все, что относится к этого рода преступлениям, и как можно меньше оставлять на произвол судьи, – и в виде доводов Таннер ссылается между прочим на то, что иногда сами судьи недостаточно умны и опытны, чтобы можно было ручаться за правильность их суждения, что в делах этих, сопровождаемых сложными обстоятельствами, между самими судьями часто бывают разногласия, если нет прямых указаний закона, и что предоставляемая судьям свобода переходит нередко свои пределы. Таннер говорит, что в ряду улик может быть и донос, но не следует доносам давать столько веры, чтобы на основании их тотчас же хватать и пытать оговоренных.

С нашей современной точки зрения, нельзя не видеть, как, в сущности, робок и слаб этот протест Таннера. Но для своего времени и это было слишком смелой ересью, и Таннер за свои рассуждения о колдовстве навлек на себя преследование по обвинению в колдовстве и сношениях с дьяволом. Когда он умер, его тело лишили погребения по христианскому обряду, что в то время считалось страшным наказанием.

В 1631 году в протестантском городке Ринтельн появилась анонимная книга под заглавием «Cautio criminalis seu de processibus contra Sagas Liber» («Меры против преступлений, или Процессы против ведьм»), которая по силе и горячности протеста превосходила все, что до тех пор было высказано в защиту невинных жертв преследования. В короткое время она разошлась в нескольких изданиях и произвела поражающее впечатление. Имя автора стало известно только спустя долгое время после его смерти. Это был Фридрих фон Шпее, красноречивые и горячие слова которого мы уже выше цитировали. Шпее девятнадцати лет от роду вступил в орден иезуитов, где он выделился своими знаниями и ревностью и, как уже говорилось, был в 1627 году назначен духовником в Бамберге и Вюрцбурге. Это была эпоха наибольшего расцвета гонений, и жители этих двух католических городов показали себя едва ли не самыми ярыми преследователями несчастных. Шпее был очевидцем многих казней, и ему, как исповеднику, пришлось выслушать много рассказов осужденных, быть свидетелем ужасных сцен и видеть всю массу горя, страданий и мучений, которые распространяло повсюду страшное чудовище преследования с его процессами, пытками, кострами… Посещая несчастных в тюрьме, присутствуя на их истязании во время пыток и сопровождая их на костер, Шпее предавался тяжелым размышлениям о пролитой невинной крови, и благородная душа его изнывала под гнетом сострадания к несчастным жертвам инквизиторской жестокости. Один из его друзей, Иоганн Филипп фон Шёнборн[110], рассказывает, что он еще в молодом возрасте поседел, и на вопрос о причине Шпее ответил ему, что это пришло ему от ведьм, которых он сопровождает на костер, и от их признаний при исповеди, из которых он убедился, что все они невинные и что их невинно пролитая кровь вопиет к Богу.

Шпее не решается восстать против самого принципа преследования ведьм и не отрицает существования дьявола и необходимости преследования ведьм. «Cautio criminalis» изложена в виде вопросов или «dubia»[111], на которые Шпее дает ответы. На первый вопрос: существуют ли ведьмы? – Шпее отвечает утвердительно. В третьем вопросе Шпее спрашивает, каково преступление ведьм, – и отвечает: «Огромнейшее, весьма тяжкое и жестокое, так как в нем совмещаются обстоятельства следующих величайших преступлений: отступничества, ереси, святотатства, богохульства, человекоубийства, часто противоестественного совокупления с дьяволом и ненависти к Богу; ужаснее всего этого не может быть».

Таким образом, Шпее вполне разделяет веру в дьявола и ведьм и считает преступления колдовства крайне тяжкими, заслуживающими самого строгого наказания. Но при этом он доказывает несправедливость и абсурдность системы улик и вынужденных под пыткой признаний и дает яркую картину жестокостей, которых он был свидетелем. В особенности он нападает на пытки, которые, по его мнению, порождают гибель невинных, так как обвиняемые, чтобы избавиться от мучений, высказывают многое такое, о чем понятия не имеют. Он упрекает современников, что они более жестоки, чем язычники, и что Христова вера не сделала их более мягкими и гуманными.

Главное достоинство книги Шпее – это глубокое гуманное чувство, которое разлито по ее страницам. Нам пришлось уже выше цитировать горячие слова этого гуманного заступника за несчастных женщин, которых суеверие и жестокость обрекали на смерть. В них вылилось непосредственное чувство свидетеля бесчисленных изуверств, выразился протест наболевшей души, возмущенной жестокостями и полной сострадания к несчастным жертвам инквизиторского суда. Книга Шпее обращалась к сердцу читателей, и поэтому она имела гораздо большее влияние на общество, чем сочинения предшественников Шпее вроде Таннера, которые с академическим спокойствием разбирали отрицательные стороны судопроизводственных порядков в процессах о ведьмах и предлагали их усовершенствовать. Книга Шпее не оказала прямого влияния на прекращение процессов, которые еще долго продолжались во всей Европе, но она образовала изрядную брешь в здании демонологии.

Вейер, Таннер, Шпее и их последователи принадлежали к переходному времени. Они еще стояли на почве верования в дьявола и колдовство и не могли еще отрешиться от этого верования, слишком сильно господствовавшего над умами их современников, бывшего принципом их миросозерцания. Не отрицая самого принципа, они только восставали против крайностей, против жестокостей в процессах о ведьмах. Но семя скептицизма, брошенное ими в общество, дало всходы, и к концу XVII столетия появились новые борцы, имевшие смелость посягать на самую сердцевину взглядов своих современников.

В 1690 году вышла в Амстердаме на голландском языке книга «De Betoverde Weereld» («Очарованный мир»), принадлежавшая Бальтазару Беккеру[112], реформатскому пастору в Амстердаме, и вышедшая вскоре в переводе почти на всех европейских языках: на немецком – в 1692 году, под заглавием «Die bezauberte Welt», на французском – в 1694 году, под заглавием «Le monde enchanté ou examen des communs sentiments touchant les esprits leur nature, leur pouvoir, leur administration et leurs opérations et touchant les éfets que les hommes sont capables de produire par leur communication et leur vertu».

В сочинении Беккера впервые объявляется война самому преследованию колдовства и с большой эрудицией и всесторонним анализом рассматривается учение о дьяволе и его власти на земле. С ссылками на Священное Писание, историческими сопоставлениями и философскими рассуждениями Беккер разбивает всю систему ортодоксальных воззрений на природу дьявола как темную силу, действующую в мире рядом с силами добра с соизволения Бога для искушения человечества и для гибели человеческих душ. Он доказывает, что многие места из Библии, на которых основывается учение о дьяволе, совершенно не подтверждают этого учения и даже, напротив, находятся в полном противоречии с господствующими воззрениями. По Библии, Сатана вовсе не есть всесильный князь тьмы, властвующий над тайнами природы, всезнающий, могущий иметь власть над человечеством и по своему желанию принимать различные образы и действовать во вред человеку. Он скорее падший дух, ввергнутый в бездну и там ожидающий суда и наказания, немощный, которому чуждо знание сокровенного в природе и который не способен принять вид плоти, являться в образе и каким-либо образом действовать на физический мир. Представление о союзе ведьм с дьяволом – не более как поэтический образ, выдуманный древними языческими поэтами и принятый ортодоксальными представителями христианства как основа христианства – в противоречие с действительными основами евангельского учения и на посрамление Церкви.

Книга Беккера имела огромный успех и вызвала во всем христианском мире сильное волнение. В особенности она повлияла на теологов. Появилось много ответных сочинений и полемических памфлетов. Образовались два лагеря, и завязалась сильная полемика, предметом которой было учение о дьяволе и его природе. Противники Беккера доказывали, что его воззрения должны быть рассматриваемы как отрицание Бога и истинной веры и должны быть строго преследуемы. Беккера лишили места пастора, во многих местах Голландии ему вообще было запрещено участие в церковной службе.

Еще более сильный удар нанесло средневековым представлениям о колдовстве знаменитое сочинение Христиана Томазиуса, которое появилось в 1701 году под заглавием «Theses inaugurales de crimine magiae» («Тезисы о преступлениях колдовства») и которое как яркий луч солнца осветило густую тьму, покрывавшую всю Европу. Томазиус, картезианец по своему философскому образованию и юрист по специальности, был ярким выразителем реформаторских стремлений своего века, подготовленного уже к восприятию новых воззрений трудами Вейера, Шпее, Беккера и других борцов против тьмы суеверий. В нем эти новые воззрения – еще глухо бродившие в обществе, еще не уясненные логическим путем и еще не осознанные вполне – нашли своего систематического истолкователя и убедительного вразумителя; он был для своего века одним из тех глашатаев истины, которые обыкновенно являются в переходные эпохи истории для окончательного уничтожения отжившего старого и формулирования запросов нового. Но насколько было еще сильно заблуждение даже в его время и насколько оно подчиняло себе даже выдающиеся умы, видно из того, что Томазиус в начале своей ученой деятельности разделял веру в дьявола и ведьм и в качестве референта на юридическом факультете подал голос за то, чтобы подвергнуть пытке одну женщину, обвиняемую в колдовстве. Томазиус сам рассказывает об этом случае в доказательство того, что верования держатся на привычке, на традиции, передаваемые из рода в род, без проверки, без размышлений. Ближайшее знакомство с актами процессов о ведьмах заставило Томазиуса вникнуть в сущность обвинения колдовства и раскрыло перед ним всю несостоятельность учения о дьяволе и сношениях его с людьми, всю дикость преследования ведьм.

Томазиус подробно останавливается на происхождении верования в дьявола и колдовство, разбирает шаг за шагом все аргументы, которые выставлялись такими авторитетами демонологии, как Дельрио, Боден, Карпцов и др., в защиту необходимости преследования ведьм, подвергает строго научному анализу возможность сношений между дьяволом и людьми и в стройной, логически продуманной системе доводов уничтожает с корнем все учение о дьяволе как реальном существе, являющемся в образе телесного принца тьмы и действующем в мире на пагубу людей. Путем этих доводов Томазиус приходит к заключению, что ведьм не существует и что они являются только там, где их ищут, и поэтому для того, чтобы процессы по обвинению в колдовстве были прекращены, необходимо, чтобы царствующие особы специальными постановлениями совершенно запретили расследования относительно колдовства. Наконец, Томазиус уничтожил последний аргумент духовенства, на котором ревнители церкви основывали преследование колдовства как высшей степени ереси, – высказавшись в особом сочинении, вышедшем в 1727 году, что ересь есть не преступление, а заблуждение.

Сочинение Томазиуса, о котором Фридрих II сказал, что благодаря ему женщины получили возможность в безопасности состариться и спокойно умереть, было окончательным ударом в здание суеверий и жестокостей, после чего оно стало давать трещины. Оно предвещало зарю восходящего солнца просвещения и разума, и перед этими первыми лучами стала постепенно рассеиваться и редеть темная ночь, державшая Европу в течение четырех столетий.

Хотя и после Томазиуса процессы еще продолжались, и теологи в своих сочинениях еще продолжали доказывать необходимость сжигать ведьм, и суды их сжигали, но эти процессы потеряли свой эпидемический характер и возникали сравнительно редко как случай в судебной практике. Хотя еще в течение всего XVIII столетия до самого исхода его появляются время от времени юристы, защищающие существование колдовства и необходимость преследования ведьм, но они ограничивают наказание смертью лишь случаями доказанного вреда, предъявляют строгие требования относительно улик и доказательств преступлений колдовства, ограничивают применение пытки, устраняют исключительные судопроизводственные правила по этим делам и вводят произвольное прежде судопроизводство в законные границы.

Одни правители издали специальные постановления, вовсе запрещающие всякое преследование ведьм; другие установили ограничительные правила употребления пыток, многие из них миловали и освобождали осужденных.

Между царствующими особами следует прежде других упомянуть Гогенцоллернов, которые решительно выступили против колдовства. Уже Фридрих I, король Пруссии в 1701–1713 годах, многократно миловал осужденных, а кроме того, установил строгие правила относительно порядка допросов, применения пыток и признания обвиняемых. Лично он, однако, не был свободен от веры в дьявола, что видно из того, что, будучи курфюрстом Бранденбурга, в Бранденбургском военном уставе запретил под угрозой наказания пребывание в лагере колдунам, заклинателям оружия и всяким мастерам дьявольского искусства. Это же законоположение, в сочетании с угрозой смертной казни, было повторено во второй главе военного устава от 1713 и 1724 годов. Тем не менее на практике процессы о колдовстве при Фридрихе I постепенно прекращаются.

Но самый серьезный удар по охоте на ведьм нанес его преемник, король Фридрих-Вильгельм I, издавший 18 декабря 1714 года указ, в котором между прочим потребовал все решения о пытках и смертные приговоры присылать на его утверждение, мотивируя это слабостью прежнего судопроизводства о колдовстве. В указе говорилось, что «дела о колдовстве не всегда производились с соответственной осторожностью и исходили из малодостоверных показаний, вследствие чего много невинных подвергались пыткам, погибали на костре и таким образом много невинной крови проливалось в стране».

Далее в прусском государственном праве Фридриха-Вильгельма I от 27 июля 1721 года мы находим следующие параграфы:

«§ 1. Что касается колдунов, как они представлялись до сих пор, то в эти вещи не нужно вкладывать никакой основательной веры: что будто бы они заключают действительный союз со злым духом, остаются некрещеными и потом с ним смешиваются; что будто бы они через трубу, кузнечный горн или через какие-нибудь другие узкие отверстия проезжают верхом на метле или как-нибудь иначе, и то на ней, то на каком-нибудь животном верхом отправляются по воздуху на известную каменную гору (лысую) и устраивают там, в известное время, сходки, на которых они сами себя или также и других превращают в кошек, волков, козлов и других животных, по их злому усмотрению или забаве, и, преображенные таким образом, они снова потом превращаются в их прежнее состояние; наконец, будто бы они могут производить непогоду, гром и ветер, и прежние процессы по обвинению в колдовстве очень большое на это обращали внимание; все это, однако, покоится на внушенных им гнусным дьяволом ложной мечте, грезе и фантазии. Таким образом, мы желаем, чтобы отныне, если подобные дела представятся в каком-нибудь из процессов по обвинению в колдовстве в нашем королевстве Прусском, не было бы даже размышления о том, нужно ли за это назначать смертную казнь, если обвиняемые при этом ничего другого не совершили. Поэтому наши судьи должны гораздо более думать о том, чтобы наставлять, что подобное предпринято отвратительным Сатаной, и лучше укреплять заблуждающийся народ в христианстве проповедью слова Божьего и приводить его к истинному признанию и искреннему раскаянию, чтобы подобным образом можно было бы скорее вырвать его из рук дьявола. Если же будут находиться некоторые из таких нечестивых людей, которые, словесно или письменно, открыто объявят, что они отрекаются от Бога и предаются дьяволу, то такие должны быть рассматриваемы как богохульники и наказаны смертью или телесным наказанием.

§ 2. Тот же, который не отрицает, что он старался, естественными или сверхъестественными средствами, приносить вред или убыток людям или скоту при помощи яда или другим образом, если при этом он еще убил человека, такой, как убийца или отравитель… должен быть наказан. Если же он убил не человека, а быка, бессловесное животное, должен такой злодей поплатиться не жизнью, а после уплаты причиненного убытка или быть наказанным розгами, или быть навеки изгнанным из всех наших земель, или, смотря по обстоятельствам… Если же вред был настолько велик, что он не мог бы быть вознагражден, то в таком случае и смертная казнь должна иметь место…»

Этими постановлениями была устранена необходимость в специальных процессах, по обвинению в связи с дьяволом. Только колдуны-богохульники за открытое прославление дьявола могли быть наказаны смертной казнью посредством меча с «бесчестным погребением», каковое наказание для евреев было усугублено «отрезанием языка и т. п.». Таким образом, ведьмами, подлежащими наказанию, отныне назывались только те, кто наносил действительный вред людям или животным. Смертная казнь теперь применялась только к колдунам, виновным в умерщвлении человека или причинении невознаградимого вреда животным. Это, конечно, было большое смягчение против прежних времен, когда не только богохульство, но, по уложению Карла V, даже обыкновенное воровство наказывалось смертной казнью. Что же касается возникавших процессов против колдунов, то Фридрих-Вильгельм I вновь подтвердил постановление от 13 декабря 1714 года, по которому все приговоры к смертной казни или к пыткам должны были посылаться на утверждение государя. В действительности же сложилось так, что Фридрих-Вильгельм I ни одного такого приговора не утвердил.

Эти перемены в Пруссии, начатые Фридрихом I, были достойно продолжены Фридрихом Великим, который окончательно отменил пытки в 1740 году. Примеру Пруссии последовали и другие протестантские части Германии, где начиная со второй четверти XVIII века процессы о ведьмах совершенно прекращаются. В католических же странах они еще продолжались в течение всего XVIII столетия.

В Австрии вера в ведьм продолжала еще держаться в начале XVIII столетия; процессы по обвинению в колдовстве получили сильную опору в новом уголовном уложении, изданном Иосифом I в 1707 году для королевства Богемского, маркграфства Моравского и герцогства Шлезвигского; это уложение санкционировало почти в полном объеме все прежние постановления относительно гонений на колдунов.

«Колдовство… есть злодеяние, учиненное с ясно выраженной или тайной помощью дьявола», – говорилось в нем. Далее закон устанавливает в подробностях сущность преступления колдовства, заключающегося в нанесении, при помощи связи с дьяволом, вреда людям, скоту и т. д., и определяет наказание смертью через сожжение, даже если действительного вреда при помощи колдовства не было причинено. Уложение Иосифа I исключало учет смягчающих обстоятельств, а, напротив, «по причине огромности порока колдовства» допускало в каждом случае достаточные основания к усугублению наказания, в особенности если к колдовству присоединяется какой-нибудь богохульный поступок, как, например, осквернение святой просфоры или какой-нибудь другой освященной Богом вещи. Оно предписывало пять степеней пыток, с предварительным обжиганием волос на всем теле, «для предупреждения всякой нечувствительности, часто производимой злодеями при помощи дьявольского искусства».

Действовало, однако, уложение Иосифа I относительно недолго; применение его резко противоречило духу времени. С вступлением на престол императрицы Марии-Терезии в 1740 году был положен конец всем преследованиям ведьм – если не по закону, то по крайней мере на практике. Императрица приказала, чтобы материалы следствия раньше объявления приговора отправлялись ей на утверждение, и этого было достаточно, чтобы охладить раж борцов с колдунами. Вместе с тем Мария-Терезия назначила комиссию для выработки нового уголовного уложения. В последовавшем по этому поводу указе говорится:

«Пусть будет сделано святое дело, чтобы судьи производили следствие с самой заботливой осторожностью, так как до сих пор в нашем государстве не были открываемы истинные колдуны, начальники ведьм и ведьмы, а эти процессы приводили лишь к злобе и обману, к затемнению и безумию обвиняемого или к другим порокам.

Так как мы ревностно стараемся быть самой справедливой, честь Бога всеми нашими силами справедливо поддерживать и все, что направлено ко вреду ее, искоренить, в особенности то, что касается колдовских дел, то мы никаким образом не можем позволить, чтобы обвинение в этом пороке было возбуждаемо против наших подданных на основании пустых старых заблуждений, простого признания обвиняемых и незначительных подозрений. Мы желаем, чтобы против людей, которые сделаются подозрительными в волшебстве или колдовстве, всякий раз было произведено следствие на законных признаках и основаниях, и в особенности на основании справедливых доказательств, причем главным образом следует обращать внимание на то, не произошло ли колдовство: от ложного представления, выдумки и обмана или от меланхолии, расстройства ума и безумия, или произведено было особенной болезнью; также с вредными ли последствиями от приведения в исполнение задуманного колдовства или без оных, и, наконец, существуют ли вернейшие признаки того, что совершенное злодеяние есть действительно настоящее волшебство, по природе своей возможное только при содействии дьявола и человеку, самому по себе, недоступное».

Этим указом были запрещены всякого рода испытания ведьм (посредством иглы, воды) и твердо ограничено применение пыток. Что касается наказаний, то новый закон устанавливал различные его степени, в зависимости от обстоятельств дела – имеется ли наличность полного колдовства или только попытки к совершению преступления колдовства, соединено ли оно с богохульством, с причинением вреда и т. д. При полном колдовстве, в соединении с богохульством, полагалась смертная казнь, которая, смотря по обстоятельствам, могла быть даже усугублена сожжением заживо на костре. В случаях специального вида волшебства, предусмотренных законом, императрица посчитала нужным применить особенную осторожность и предписала такие дела представлять на ее усмотрение для определения меры наказания. «Мы хотим при подобном исключительном событии сами лично подумать ясно о роде наказания такому преступнику, поэтому постановляем весь процесс нам сообщить».

Впрочем, несмотря на просвещенные взгляды, обнаруженные Марией-Терезией, процессы против ведьм в местностях, подвластных короне Священной Римской империи, не прекращались до самого исхода XVIII века, а в некоторых из них продолжались даже в текущем XIX веке. В Вюртемберге, Вюрцбурге, в особенности в Баварии процессы происходили даже в последней четверти «просвещенного» XVIII века – по самым чудовищным обвинениям, возвращающим во времена расцвета гонений на ведьм в XVI и XVII столетиях.

Во Франции в царствование Людовика XVI был издан эдикт, утвержденный Кольбером[113], в котором отвергалось существование ведьм и воспрещалось судам впредь принимать обвинение в колдовстве. Парламент счел своим долгом сделать королю внушение, ссылаясь на то, что Священное Писание приговаривает к смерти всех, кто занимается колдовством, что у всех народов, начиная с древних времен, было правилом подвергать колдунов смертной казни и что в самой Франции издревле установлено в практике и по закону преследовать колдовство и наказывать ведьм смертью. Это внушение, однако, не подействовало на короля, и он не отменил эдикта. Однако еще в XVIII столетии во Франции обвинения в колдовстве возбуждались довольно часто и велись процессы против ведьм. Только Великая французская революция законом от 22 июля 1791 года положила всему этому конец, признав одержимых бесом больными и предписав их как таковых передавать в дома для сумасшедших для лечения.

В Швейцарии процессы о ведьмах продолжались до конца XVIII века. Так, в 1782 году в Гларусе была обезглавлена молодая девушка, Анна Голди, служанка одного врача, обвиненная в том, что околдовала ребенка и тот заболел.

Позже, чем во всех других странах Европы, удержались процессы в Испании, где преследование колдовства сохранялось даже в начале XIX столетия. А самые поздние процессы против ведьм отмечены в католической республике Мексике, где они продолжались и во второй половине XIX века. Последний процесс, произведенный по всем правилам судопроизводства, завершился там 20 августа 1877 года – пять женщин были обвинены в колдовстве, осуждены и сожжены на одном костре.

9

Колдовство в России

История колдовства в России весьма отличается от истории колдовства в Западной Европе.

Разнообразие элементов, наполнявших религиозную жизнь и питавших религиозную мысль на Западе, – вся обстановка католицизма, с ее папством, инквизицией, теологией, с ее догмой греха и искушения, с ее таинственными сводами и мрачными оградами монастырей и соборов, с искусством, отдавшим себя на служение религиозным сюжетам, – все это вызывало разнообразие и яркость представлений о Сатане, его власти на земле и его похождениях среди людей. Кроме того, Западная Европа наследовала богатый материал для демонологии от классического мира, на котором возникла цивилизация Запада, – от язычества, которое со всеми своими богами, с водворением христианства сошедшими на землю и вступившими в борьбу с началами добра и света, послужило основанием демонологических понятий и сатанинского культа.

Совсем другое мы видим на Руси. Здесь также были распространены представления о дьяволе и о борьбе с ним. Но благодаря простоте внутреннего содержания восточной церкви, однообразию форм ее внешнего строя, слабому развитию философско-теологической литературы, бледности красок и однообразию жизненных элементов в складе древнерусской жизни – представления о дьяволе остались в бледных зачатках и в самых слабых очертаниях и не могли развиться в ту стройную систему демонологических учений, какую мы видим на Западе.

«Древнейшие сказания, – говорит Буслаев[114], – распространенные на Руси, как национального, так и византийского происхождения, изображают беса в самых общих чертах, придавая ему только одно отвлеченное значение зла и греха. Фантазия, скованная догматом, боязливо касается этой опасной личности и, упомянув о ней вскользь, старается очистить себя молитвой. Самые изображения бесов в русских миниатюрах до XVII века однообразны, скудны, не занимательны и сделаны как бы в том намерении, чтобы не интересовать зрителя».

Восточная церковь не считала своей задачей борьбу с дьяволом и не посвящала себя этой борьбе, как служению Богу. Поэтому и в народе не была выработана вера в организованный демонический культ, и народным воззрениям были совершенно чужды те демонологические понятия, которые вызывали на Западе жестокое преследование колдовства. Как справедливо замечает В. Б. Антонович[115], «народный взгляд, допуская возможность чародейного, таинственного влияния на бытовые, повседневные обстоятельства жизни, не искал начала этих влияний в сношениях со злым духом; демонология не только не представляла собой свод стройно развитой системы представлений, но до самого конца XVIII столетия, насколько можно судить по процессам, совсем не существовала в народном воображении, даже в виде неясного зародыша. Народный взгляд на чародейство был не демонический, а исключительно пантеистический. Допуская существование в природе законов и сил, неведомых массе людей, народ полагал, что многие из этих законов известны личностям, тем или другим образом успевшим проникнуть или узнать их».

Само по себе обладание тайной природы не представлялось, следовательно, делом греховным, противным учению религии. Поэтому преследования колдовства и ведьм не имели у нас того жестокого фанатического характера, какой приняли процессы о колдовстве на Западе. Производившиеся у нас процессы по обвинению в колдовстве не имели ничего общего с процессами западными. Это были большей частью обыкновенные гражданские иски, возбуждавшиеся против тех или других лиц (преимущественно женщин), обвиняемых в причинении вреда посредством колдовства. Колдовство, таким образом, играло лишь роль орудия для нанесения вреда другому, и вина обвиняемых вытекала не из греховного начала колдовства, а измерялась экономическим началом – степенью и количеством нанесенного ущерба. Никаких религиозных или иных причин для преследования колдовства в народном сознании не было. Дьявольская сила преследовалась не за свою греховность, а за то, что ею пользовались для нанесения вреда. Народ смотрел на колдунов как на силу, умеющую вредить, и защищал себя от колдовского вреда или мстил за причиненный вред. Судьи принимали к своему решению дела о колдовстве как частные случаи и были чужды каких-либо фанатических представлений о необходимости искоренения колдовства во имя каких-либо общих демонологических понятий. Поэтому у нас не было систематизированного преследования ведьм, как на Западе, не было выработано никаких исключительных судопроизводственных порядков по делам о колдовстве, не было специальных законов о преступлениях колдовства, обвиняемые не пытались, не сжигались на костре. Дела оканчивались обыкновенно вознаграждением потерпевшего или уплатой штрафа в пользу церкви, церковной епитимьей или очистительной присягой.

Ниже мы приведем некоторые процессы по обвинению в колдовстве, относящиеся к прошлому столетию, а пока обратимся к историческому очерку развития колдовства в России. Из него мы увидим, что, несмотря на слабое развитие демонологических понятий, Россия тем не менее также заплатила тяжелую дань этому суеверию.

Чародейство известно в России с самых древних времен. В летописях находим много рассказов о волхвах. Под 1024 годом рассказывается, что из Суздаля вышли волхвы и стали избивать «старую чадь», то есть стариков и старух, говоря, что они портят урожай. Князь Ярослав велел схватить волхвов и иных из них прогнать, других предать смерти, говоря: «Бог наводит по грехам на каждую землю гладом или мором, ли ведром, ли иною казнью, а человек невесть ничтожен»[116]. Во время голода в Ростовской земле в 1071 году пришли туда из Ярославля два волхва и стали преследовать женщин: мучить их, грабить и убивать – за то, что будто они виновны в этом народном несчастии. Обыкновенно, придя в какой-либо погост, они называли лучших жен, то есть наиболее зажиточных женщин, и утверждали, что одни из них задерживают жито, другие медь, третьи рыбу или кожи; жители приводили к ним своих сестер, матерей и жен; волхвы же, прорезавши у них за плечами кожу, вынимали оттуда жито, рыбу и т. д. и затем убивали несчастных, присваивая себе их имущество.

Отсюда волхвы пошли в Белоозеро в сопровождении большой толпы народа, их последователей. Через некоторое время сюда пришел Ян, сын Вышаты, для сбора дани от имени своего князя Святослава. Белоозерцы рассказали ему, что волхвы тут убили много женщин. Ян вступил с волхвами и их последователями в борьбу, дело дошло до сечи, которая кончилась гибелью волхвов. При князе Глебе явился в Новгород волхв, который «многы прельсти, мало не весь город»[117]; он хулил христианскую веру и хвалился, что перейдет перед глазами всех через Волхов. «И бысть мятеж в городе, и вси яша ему веру и хотя победити епископа»[118]; последний, взявши в руки крест, пригласил всех верующих стать возле него: «И разделишася надвое: князь бо Глеб и дружина его сташа у епископа, а людье вси идоша за волхва»[119]. Дело кончилось тем, что князь Глеб убил волхва топором, а люди разошлись; «он же, – прибавляет летописец о волхве, – погыбе телом и душею, предався дьяволу»[120].

В Киеве в 1071 году явился какой-то волхв, который предсказывал страшные вещи: «яко на пять лет Днепру потещи вспять, а землям переступати на ина места, яко стати Гречкой земле на Руской, а Руской на Гречкой и прочим землям изменитися»[121]. Невежды, по словам летописца, слушали его, а «верные» смеялись над ним, говоря: «Бес тобою играет на пагубу тебе». По этому поводу летописец прибавляет от себя: «Беси бо подтокше и на зло вводять и по сем же насмихающися, вринуша и в пропасть смертную, научивше глаголати, яко се скажем бесовское наущение и действо»[122].

В древнерусских памятниках литературы находим весьма много указаний, в которых выразилась церковная точка зрения на существование злой силы в виде дьявола и его слуг – чародеев. Волшебство, чары, волхвование представлялись как реально существующие явления и порицались церковью как грех. Юрисдикция дел о чародействе была предоставлена духовенству. В «Церковном уставе» Владимира имеется на этот счет указание, как и в «Правиле» митрополита Иоанна II (1080–1089) и в «Уставе белечском» митрополита Георгия (XII в.). Из этих постановлений видно, что первоначально духовная власть смотрела весьма мягко на преступление колдовства и не требовала наказания за чародейство смертью. По крайней мере до конца XII века чародейство не встречает строгого преследования со стороны духовного суда и воззрения нашего духовенства на чародеев отличаются весьма мягким гуманным характером.

Начиная с XVI века отношение к чародеям изменяется, становится строже как среди духовенства, так и среди народа. Отношение народа к чародеям выразилось между прочим в «Повести о волховании», написанной неизвестным автором для царя Иоанна Васильевича Грозного. В этой «Повести» доказывается необходимость строгих наказаний для чародеев и в пример выставляется один царь, который вместе с епископом «написати книги повеле и утверди и проклят чародеяние и в весех заповеда после таких огнем пожечи». Это отношение к чародейству выразилось также в следующем народном предании (относящемся к царствованию Иоанна Грозного): «При царе Иване Васильевиче Грозном расплодилось на Русской земле множество всякой нечисти и безбожия; долго горевал благочестивый царь о погибели христианского народа и решился наконец для уменьшения зла уничтожить колдунов и ведьм. Разослал он гонцов по царству с грамотами, чтобы не таили православные и высылали спешно в Москву, если есть у кого ведьмы и переметчицы; по этому царскому наказу навезли со всех сторон старых баб и рассадили их по крепостям, со строгим караулом, чтобы не ушли. Тогда царь приказал, чтобы всех их привели на площадь; собрались они в большом числе, стали в кучку, переглядываются и улыбаются; вышел сам царь на площадь и велел обложить всех ведьм соломой; когда навезли соломы и обложили кругом, он приказал запалить со всех сторон, чтобы уничтожить всякое колдовство на Руси на своих глазах. Охватило пламя ведьм, и они подняли визг, крик и мяуканье; поднялся густой черный столб дыма, и полетело из него множество сорок, одна за другою: все ведьмы обернулись в сорок, улетели и обманули царя в глаза. Разгневался тогда царь и послал им вслед проклятие: чтобы вам отныне и до веку оставаться сороками. Так все они и теперь летают сороками, питаются мясом и сырыми яйцами; до сих пор они боятся царского проклятия, и потому ни одна сорока не долетает до Москвы ближе 60 верст вокруг».

Как сильно было распространено в Московском царстве колдовство, показывает формула присяги, по которой клялись служилые люди в 1598 году в верности избранному на царство Борису Годунову: «Ни в платье, ни в ином ни в чем лиха никакого не учинити и не испортити, ни зелья лихово, ни коренья не давати… да и людей своих с ведовством не посылати и ведунов не добывати на государское лихо… и наследству всяким ведовским мечтаньем не испортити и ведовством по ветру никакого лиха не насилати… а кто такое ведовское дело похочет мыслити или делати… и того поймати»…

В архивах сохранилось множество ведовских дел, относящихся к XVI–XVII столетиям. Почти все эти дела имеют характер государственных преступлений и касаются порчи кого-либо из членов царской фамилии и вообще посягательства колдовскими средствами на жизнь и здоровье государей. Очень часто к оговору в чародействе прибегали как к лучшему средству отделаться от противников, в борьбе партий, вечно кипевшей вокруг царского трона. Немало людей было замучено по этим ведовским делам. Вот несколько из них, которые мы заимствуем у Забелина[123].

В 1547 году, во время Великого московского пожара, народная молва приписала это бедствие чародейству Глинских, родственников по матери молодому Ивану IV. По совету благовещенского протопопа Федора Бармина, бояр князя Федора Скопина-Шуйского да Ивана Федорова царь приказал сделать розыск по делу. Бояре приехали в Кремль на площадь, к Успенскому собору, собрали черных людей и стали спрашивать: «Кто зажигал Москву?»

Толпа закричала: «Княгиня Анна Глинская со своими детьми и с людьми волхвовала, вынимала сердца человеческие, клала их в воду да тою водою, ездя по Москве, кропила – и от того Москва выгорела!»

На площадь явился и Юрий Глинский, родной дядя Ивана Васильевича; слыша такое ужасное обвинение, он поспешил укрыться в Успенском соборе, но озлобленная чернь бросилась за ним, убила его в самой церкви и поволокла труп на торговое место, где обыкновенно совершались казни…

В 1635 году одна из золотных мастериц царицы, Антонида Чашникова, выронила нечаянно у мастериц в палате, где они работали, платок, в котором был заверчен корень «неведомо какой». Этого было достаточно, чтобы возбудить подозрение. Донесли об этом государю. Государь повелел дьяку царицыной мастерской палаты Сурьянину Тараканову сыскати об этом накрепко. Дьяк начал розыск расспросом: «Где мастерица Чашникова тот корень взяла или кто ей тот корень и для чего дал, и почему она с ним ходит к государю и государыне вверх, то есть во дворец». На эти вопросы мастерица Чашникова отвечала, что «тот корень не лихой, а носит она его с собою от сердечной болезни, что сердцем больна». Дьяк снова со всякими угрозами начал допрос, словами: «Если она про тот корень, какой он словет и где она его взяла и для чего дал и кто ей дал, подлинно не скажет и государю в том вины своей не принесет, то, по царскому повелению, ее будут пытати накрепко». Эти слова сильно подействовали на бедную женщину, она повинилась и сказала, что в первом расспросе не объявила про корень подлинно, блюдясь от государя и от государыни опалы, но теперь все откроет. «Ходит в Царицыну слободу, в Кисловку, к государевым мастерицам жонка, зовут ее Танькою. И она-де той жонке била челом, что до нее муж лих; и она ей дала тот корень, который она выронила; и велела ей тот корень положить на зеркальное стекло, да в то зеркало смотреться, и до нее-де будет муж добр. А живет та жонка на Задвиженской улице».

Дьяк тотчас велел сыскать Таньку. Когда посланные за нею дети боярские поставили ее к допросу, она сказала, что зовут ее Танькою, а мужа ее зовут Гришка-плотник и что отнюдь в Царицыну слободу, в Кисловку, ни к кому не ходит и золотной мастерицы Антониды Чашниковой не знает и иных никаких мастериц не знает. Поставили ее на очную ставку с Чашниковой и угрожали пытать крепко и жечь огнем, но она продолжала отпираться. Дело было снова доложено государю, и он повелел окольничему Василию Стрешневу и дьяку Сурьянину Тараканову «ехать к пытке и про то дело сыскивать и мастерицу и жонку Таньку расспрашивать накрепко». Под пыткой Танька подтвердила, что она дала мастерице корень, который зовут обратим, вследствие просьбы ее, чтобы она ей сделала, чтобы ее муж любил. О судьбе этих женщин имеется в сыскном деле следующее: «Сосланы в Казань за опалу, в ведовском деле… Григорий Чашников с женою, и велено ему в Казани делать недели и поденный корм ему указано давать против иных таких же опальных людей. Да в том же деле сосланы с Москвы на Чаронду Гриша плотник с женою с Танькою, а велено им жить и кормиться на Чаронде, а к Москве их отпустить не велено, потому что та Гришина жена ведомая ведунья и с пытки сама на себя в ведовстве говорила».

Лет через пять, в ноябре 1638 года, случилось другое подобное дело. Одна из мастериц государыни Мария Сновидова сделала извет на другую мастерицу, Дарью Ламанову, обвиняя ее в том, что она на след государыни-царицы сыпала песок и что во время царского отсутствия из Москвы к ней в Троицкий монастырь приходила неведомо какая жена. Розыск опять поручен был окольничему Стрешневу и дьяку Тараканову; они подвергли Ламанову пытке и допросу относительно следующих пунктов: «как та мастерица Дарья на след государыни царицы сыпала песок и как она Дарья звала с собою за Москву-реку Степаниду Арапку к бабе; и та мастерица Дарья для государских порч хотела идти к бабе или для иного какого дела, и кто с нею в том деле и какие люди в думе были, и в верх к ней, Дарьи, в светлицу та ли баба, которая живет за Москвою-рекою, приходила или какая иная и для чего приходила?» Ламанова под пыткой повинилась: «В том-де она перед государем и перед государыней виновата, что к бабе к ворожее подругу свою Степаниду Арапку за Москву-реку звала, а тое-де бабу зовут Настасьицею, живет за Москвою-рекою на Всполье, а опознала ее с нею подруга ее, золотная же мастерица Авдотья Ярышкина, для того, что она людей привораживает, а у мужей к женам сердце и ревность отымает; а наговаривает на соль и на мыло, да ту соль дают мужьям в еде и в питье, а мылом умываются; да и над мужем-де она Авдотья своим тоже делала и у него к себе сердце и ум отняла: что она Авдотья ни делает, а он ей в том молчит. Да та ж баба давала, наговариваючи, золотной же мастерице, Анне Тяпкиной, чтобы муж ее, Алексей Коробанов, добр был до ее Анниных детей». Послали за колдуньей, которая в расспрос сказалась, что зовут ее Настасьицею, Ивановой дочерью, родом она черниговка, а муж у ней литвин, зовут его Янко Павлов. На очной ставке ее признали за ту именно бабу, которая приходила во дворец к Дарье Ламановой. Но Настасьица во всем запиралась: «мастериц она никого не знает и в светлице не бывала». Ее велели «пытати накрепко и огнем жечь». «И послыша то, мастерица Дарья Ламанова учала винитца и плакать, а той жонке Настьке говорит, чтобы повинилась: помнишь ты сама, говорила она ей, как мне про тебя сказала мастерица Авдотья Ярышкина, и я по ее сказке к тебе пришла и, ворот черной своей рубашки отодрав, к тебе принесла, да с тем же воротом принесла к тебе соль и мыло. И ты меня спросила, прямое ли имя Авдотья, и я сказала тебе, что прямое, и ты в те поры той моей рубашки ворот у печи сожгла, и на соль и на мыло наговаривала, а как наговорила и ты велела мне тот пепел сыпать на государской след, куда государь и государыня царица и их царские дети и ближние люди ходят; и тебе-де в том и от государя и от царицы кручины никакие не будет. А мылом велела ты мне умываться с мужем, и соль велела давать ему ж в питье и в еде, так-де у мужа моего сердце и ревность отойдет и до меня будет добр. Да и не одна я у тебя была, продолжала Дарья; приходила после того со мною же к тебе Васильевна, жена Жолоднича, Семенова, жена Суровцева, ты им, наговоря, соль и мыло давала».

Несмотря на эти улики, ворожея запиралась. Ее стали пытать еще раз, и она не выдержала и призналась, что «мастерицам Дарье Ламановой и ее подругам, которых знает, а иных и не знает, сжегши женских рубашек вороты и наговоря на соль и мыло, давала и пепел велела сыпать на государской след, но не для лихого дела, а для того, как тот пепел государь и государыня перейдет, а чье в те поры будет челобитье и то дело сделается, да от того бывает государская милость и ближние люди к ним добры. А соль и мыло велела она давать мастерицам мужьям своим, чтобы до них были добры». И еще была она спрошена: «Сколь она давно тем промыслом промышляет и от литовского короля к мужу ее, литвину Янке, присылка или наказ, что ей государя или государыню испортить, был ли; и чем она и какими лихими делами их государей портила; и давно ль она тому делу, что мужей привораживать, научилась и кто ее тому учил и муж ее про то ведает ли?» Колдунья отвечала, «что к мужу ее, к литвину Янке и к ней из Литвы от короля для государской порчи приказу и иного никакого заказу не бывало и сама она их государей не порчивала. А что она мужей привораживает и она только и наговорных слов говорит: как люди смотрятся в зеркало, так бы муж смотрел на жену, да не насмотрелся; а мыло сколь борзо смоется, столь бы де скоро муж полюбил; а рубашка, какова на теле была, столь бы де муж был светел, да и иные де она не лихие слова наговаривала, чтобы государь и государыня жаловали, а ближние люди любили, а учила ее тому на Москве жонка Манка, словет Козлиха, а живет за Москвою-рекою у Покрова».

Тотчас отыскали и Манку Козлиху и поставили их с очей на очи. Манка запиралась и сказала, что «ворожить не знает, а только и знает, что малых детей смывает, да жабы, у кого прилучитца во рте, уговаривает, да горшки на брюхо наметывает, опричь того и ничего не знает». Начали ее пытать накрепко, и после третьего раза она повинилась и сказала, что она сама ворожит и Настасьицу ворожить учила. «А ей Манке то ворожбу оставила при смерти мать ее родная, Оленка. А как матери ее не стало, тому ныне седьмой год… Да и не одна она тем ремеслом промышляет: есть на Москве и иные бабы, которые подлинно умеют ворожить. Одна живет за Арбацкими воротами, зовут ее Ульянкою, слепая; а две живут за Москвою-рекою, одна в Лужниках, зовут Дунькою, а другую зовут Феклицей, в Стрелецкой слободе».

Таким образом, явились еще ворожеи, Улька, Дунька и Феклица, все слепые, которых разыскали и поставили на очную ставку с Манкой. Так как они запирались, то их стали пытать. Жонка Улька во время пытки призналась во всем и прибавила, что «не одним этим промышляет, есть-де за нею и иной промысл: у которых людей в торговле товар заляжет, и она тем торговым людям наговаривает на мед, а велит им тем медом умываться, сама приговаривает: как пчелы ярые роются да слетаются, так бы к тем торговым людям для их товаров купцы сходились. И от того наговору у тех торговых людей на товары купцы бывают скорые». Другая ворожея, Дунька слепая, объяснила с пытки между прочим, что она «у кого что пропадет, смотрит, и на кого скажут наверну и она, посмотрев на сердце, узнает, потому что у него сердце трепещет». Третья ворожея, Феклица, созналась только, что «грыжи людям уговаривает, а наговаривает на громовую стрелку, да на медвежий ноготь, да с той стрелки и с ногтя дает пить воду; а приговаривая говорит: как-де ей, старой жонке, детей не рожать, так бы, у кого та грыжа, и болезни не было».

Несмотря на жестокие пытки огнем, что повторялось по нескольку раз, все эти жонки-колдуньи ничего более не открыли. Между тем в январе 1639 года после непродолжительной болезни умер пятилетний царевич Иван Михайлович, а в марте 25-го дня умер новорожденный царевич Василий Михайлович. Эти несчастья в царской семье были приведены в связь с ворожбой мастерицы Дарьи Ламановой, посыпавшей пепел на след государыни царицы, и 1 апреля государь указал снова расспросить и пытать накрепко и мастерицу Дашку, и ведунью жонку Настьку. В указе сказано, что «с того времени как Дашка по ведовству жонки колдуньи Настьки на след государыни сыпала пепел и от того времени… меж их государей скорбь и в их государском здоровье помешка…».

Мастерицу Дашку и жонку ведунью Настьку подвергли новым пыткам и жжению огнем; кроме того, допросили в пытке также остальных мастериц, подруг Дашки. Ничего нового, однако, не открыли. Вскоре после этих пыток колдуньи Настька и Ульянка слепая умерли. Прочие подсудимые были розданы приставам под стражу до окончания дела. В сентябре того же 1639 года всех прикосновенных к этому делу мастериц велено выслать из дворца и впредь в царицыне чину им не быть. Дарья Ламанова с мужем сосланы в сибирский город Пелым, колдунья Манка Козлиха – в Соликамск, а Феклица слепая с мужем на Вятку, а Дунька слепая к Соли Вычегодской.

При царе Михаиле Феодоровиче была отправлена в Псков грамота с запрещением покупать у литовцев хмель, потому что посланные за рубеж лазутчики объявили, что есть в Литве баба-ведунья и наговаривает она на хмель, вывозимый в русские города, с целью навести через то на Русь моровое поветрие.

Суровое отношение к чародеям выражается и в законодательных памятниках того времени, в которые начинают проникать постановления относительно строгого преследования ведьм и колдунов. В «Стоглаве»[124] наказания еще сравнительно мягки: для мирян высшим наказанием положено отлучение от церкви, а для клириков – лишение сана. В одном из указов царя Ивана Васильевича Грозного 1552 года говорится, что те, которые будут «к чародеем и к волхвом и к звездочетам ходить волхвовать и к полям чародеи приводить, и в том на них доведут и обличены будут достоверными свидетели, и тем быть от царя и великого князя в великой опале, по градским законам, а от святителей им же быти в духовном запрещении, по священным правилам». В указе, изданном царем Федором Алексеевичем при основании московской Славяно-греко-латинской академии в 1682 году, читаем: «А от церкви возбраняемых наук, наипаче же магии естественной и иных, таким не учити, и учителей таковых не имети. Аще же таковые учители где обрящутся, и они со учениками, яко чародеи, без всякого милосердия да сожгутся; аще… отныне начнет от духовных и мирских всякого чина людей волшебные и чародейные и гадательные и всякие от церкви возбраняемые богохульные и богоненавистные книги и писания у себе коим ни буди образом держати и по оным действовати и иных тому учити, или без писания таковые богоненавистные делеса творити, или таковыми злыми делами хвалитися, яко мощен он таковая творити; и таковый человек за достоверным свидетельством без всякого милосердия да сожжется».

Котошихин[125] говорит, что в его время мужчин за волшебство и чернокнижничество сжигали, а женщин за волшебство живых по грудь закапывали в землю, отчего они умирали на другой или на третий день.

Также в Воинском уставе Петра Великого 1716 года сказано: «Ежели кто из воинских людей найдется идолопоклонник, чернокнижец, ружья заговоритель, суеверный и богохульный чародей: оный по состоянию дела в жестоком заключении, в железах, гоняемым шпицрутен наказан или весьма сожжен имеет быть».

Достойно замечания, что усиление веры в колдовство в России относится к тому времени, когда на Западе эта вера стала ослабевать, то есть к XVIII столетию. Таким образом, мы видим в отношении колдовства то же самое, что и в ряде других сфер жизни, – переживание Россией западноевропейских задов.

Во второй половине XVIII столетия в народе существовало убеждение, что сожжение за колдовство – дело обычное и вполне законное. В июне 1758 года управляющий имением графа Тышкевича пишет к последнему: «Ясновельможный пане! С возвращающимися клепацкими крестьянами доношу, что с вашего позволенья сжег я шесть чаровниц, – три сознались, а остальные не сознались, потому что две престарелые, третья тоже лет пятидесяти, да к тому же одиннадцать дней они все просидели у меня под чаном, так, верно, и других заколдовали. Вот и теперь господская рожь в двух местах наломана. Я сбираю теперь с десяти костелов воду и буду на ней варить кисель: говорят, непременно все колдуньи прибегут просить киселя; тогда еще мне работы. Вот и г. Епернети, по нашему примеру, сжег женщину и мужчину, войта[126]… Этот несчастный ни в чем не сознался, зато женщина созналась во всем и с великим отчаянием пошла на тот свет».

У нас также практиковалось «испытание водой», которое заключалось в следующем. Женщин, подозреваемых в причинении засухи, заставляли беспрерывно носить воду из реки или пруда через поля и поливать ею кресты или образа, выставляемые обыкновенно близ села или на перепутье. Если женщина выносила это испытание, она избавлялась от подозрений в колдовстве. Также употреблялось, как на Западе, топление женщин в воде. В Малороссии им обыкновенно привязывали на шею камень и таким образом опускали в воду: если она тонула, ее считали невинной и вытягивали веревками вверх, а если она держалась на поверхности воды, ее признавали ведьмой и обрекали на смерть.

Вот некоторые дела об испытании водой, сохранившиеся в архивах судебных учреждений прошлого столетия.

В 1709 году во время засухи в Подолии владельцы села Подфилипья, чтобы узнать виновниц бездождия, распорядились, чтобы все крестьянки, в виде первого испытания, носили ведрами воду из реки Збруча через поля и поливали ею крест, стоявший у дороги в значительном расстоянии от реки. Но так как все крестьянки исполнили это приказание и тем сняли с себя подозрение, то владельцы должны были искать виновниц между дворянками. При этом один из владельцев указал на дворянку, которую следовало бы подвергнуть испытанию. Этой женщине он был должен значительную сумму денег, от уплаты которых уклонялся в течение двух лет; поэтому в его интересе было содействовать ее обвинению или по крайней мере опозорить ее. С общего совета устроили на берегу реки Збруча нужные приспособления; созвали в это место всех жителей села и пригласили упомянутую дворянку. Когда она явилась, то крестьяне, по приказанию ее должника, бросились на нее, раздели донага, связали особенным образом, установленным для подобного рода испытаний: большой палец правой руки привязали к большому пальцу левой ноги, и то же делалось накрест. Затем между связанными членами продета была веревка и несчастную принялись на блоках опускать в воду и подымать вверх. Так как при этом она утонула, то признана была общим собранием невинной.

В мае 1711 года на Волыни была сильная сушь вследствие отсутствия дождя. Виновницами, конечно, считали женщин. Управляющий имениями одного князя приказал подвергнуть испытанию посредством воды женщин окрестных деревень. По испытании десять баб села Погорилец не ушли под воду. Их признали виновными и вследствие этого представили в Дубнинский магистрат для заключения в тюрьму до решения дела. Магистрат, однако, отпустил их домой за поручительством мужей с тем, чтобы они были представлены в суд по первому требованию судебных властей.

Как уже выше было замечено, у нас не было процессов ведьм в смысле организованного преследования, как на Западе. Но единичные случаи преследования мнимых ведьм повторялись очень часто в течение XVIII столетия. Дела по обвинению в колдовстве рассматривались в обыкновенных судах и, как выше указано, возбуждались лишь по жалобе потерпевших, как гражданские иски о причиненном колдовством вреде. Суды не придавали этим делам никакого религиозного характера и присуждали только к вознаграждению потерпевшего или к очистительной присяге, которую должны были принять ответчики в знак своей невинности.

Заимствуем у В. Б. Антоновича некоторые дела из актов Киевского центрального архива, относящиеся к процессам прошлого столетия по обвинению в колдовстве и извлеченные им из книг градских и магистратских судов Юго-Западного края. Рассмотренные дела Антонович распределяет по следующим группам – по цели, с которой колдовство производилось:

Самые многочисленные данные свидетельствуют о посягательстве посредством чародейства на жизнь, здоровье и рассудок, а также об излечении таинственными средствами различных болезней.

Другая группа фактов относится к применению колдовства с целью снискать или предотвратить любовь.

Далее следуют дела, касающиеся причинения вреда в хозяйстве или ремесле.

Группа фактов, свидетельствующих об использовании колдовства при разнообразных предприятиях.

Группа дел, заключающих факты о колдовстве, которым пользуются стороны при судебном процессе.

В 1701 году каменецкий мещанин почтарь Судец жаловался на гречанку Антониеву в том, что она желала причинить ему болезнь, посыпая порог его дома каким-то порошком. Магистрат освободил обвиняемую от ответственности, присудив ее лишь к принятию очистительной присяги.

В 1705 году ковельский мещанин Трофим Григорьевич жаловался на соседа своего Михаила Максимовича о том, что обвиняемый с женою совершили «такое преступление, какого и высказать нельзя». Преступление заключалось в том, что Максимовичи с целью повредить здоровью истцов вылепили из теста что-то круглое, в виде калача, и в собственном саду истцов повесили на дереве. По распоряжению магистрата отправлен был присяжный заседатель освидетельствовать факт и действительно нашел на вербе кругло вылепленный калач из ржаного теста. Максимович не явился в суд к ответу и был заочно приговорен к уплате штрафа и судебных издержек.

В 1716 году в магистрате города Выжмы на Волыни разбиралось дело по обвинению мещанки Ломазянки некими Супрунюками в том, что она таинственным образом причиняла смерть всем лицам, имевшим с нею тяжбу в суде.

В 1732 году в Дубенском магистрате разбиралось дело по жалобе солдата Степана Гембажевского на его соседку мещанку Дембскую в том, что она причинила истцу семинедельную болезнь, разложив на его заборе какое-то истолченное зелье. Обвиненная объяснила, что зелье это не имело значения, приписываемого истцом, что она только просушивала истолченную горчицу, приготовленную на лекарство больного ребенка. Магистрат определил, чтобы Дембская приняла очистительную присягу.

В 1733 году в Овручском городском суде дворяне Ярмолинские обвинялись в том, что похвалялись публично посредством колдовства умертвить дворян Верновских и искоренить их род.

В 1739 году в магистрате города Олыки разбиралось дело по обвинению мещанки Райской в том, что будто она чародейством причинила смерть сыну мещанки Анны Шкопелихи.

В 1747 году состоялся приговор Овручского магистрата по жалобе мещанина Опанаса Моисеевича, обвинившего мещанку Омельчиху в том, что она, желая причинить ему вред, вылила какой-то состав под его хлев. Обвиняемая объяснила, что она вылила «щелок» для того, чтобы там не было грязи. Магистрат определил, чтобы Омельчиха вместе с мужем приняла очистительную присягу и извинилась перед истцом, «а впредь если она осмелится выливать что бы то ни было, доброе или злое, в чужую усадьбу, то безотлагательно будет наказана 50-ю ударами».

В редких случаях, когда какое-либо народное бедствие возбуждало народное воображение, были случаи более жестокой расправы с теми, которых считали чародеями.

В 1738 году в Подолии распространилась моровая язва. Желая предохранить свое село от заразы, жители села Гуменец предприняли ночью крестный ход по своим полям. Между тем в соседнем селе Пржевратье у дворянина Михаила Матковского пропали лошади. Матковский ночью же отправился на поиски и наткнулся на крестный ход. Жители Гуменца вообразили, что неизвестный им человек, ходящий ночью по полям с уздечкой, есть не что иное, как олицетворение моровой язвы; подозревая, что он упырь, парубки бросились на Матковского, жестоко его избили, порвали на нем одежду и полумертвого оставили на земле. Едва возвратился Матковский домой, как из Гуменца прибежал посланный узнать, жив ли он. Узнав, что он вернулся и жив, жители Гуменца целой толпой, вооруженные ружьями, пиками, косами, цепами, пришли ночью в село Пржевратье и окружили дом Матковского. Разбив двери, они схватили Матковского и увели в Гуменец. Здесь у дома дворянина Кочковского собрались все жители села. Предварительно арестованному дали 50 ударов, допытываясь о связи его с моровой язвой. Несмотря на уверение в невинности, большинством голосов решили его сжечь; несколько лиц заявили, впрочем, сомнение в юридической правильности приговора. Некто дворянин Выпрышинский протестовал, что дворянина нельзя жечь без приговора городского суда. Тогда большинство потребовало от него, чтобы он дал запись о том, что он принимает на себя ответственность за все бедствия, могущие возникнуть вследствие оставления в живых Матковского. От этого Выпрышинский уклонился, отговариваясь сначала отсутствием чернила, и наконец сказал: «Некогда мне писать – жгите!»

Впрочем, люди пришли в раздумье, боясь судебной ответственности. Но тут нашлись лица, выведшие их из сомнения. Дворянин Скульский прискакал верхом на сборный пункт и крикнул: жгите скорее, я готов уплатить сто золотых, если за это будет штраф. Затем явился священник и, исповедав Матковского, объявил: «Мое дело заботиться о душе, а о теле – ваше; жгите скорее». В толпе раздавался крик: «Нужно жечь!» – и Матковского передали в руки палачей. Один из них, дворянин Лобуцкий, вырезал пояс из сыромятной кожи, окружил им голову жертвы, заложив в уши под повязку камушки и затем, сложив в узел пояса палку, стал его сильно стягивать. Другой, Войтех Дикий, замазывал свежим навозом рот Матковского, а дьяк Андрей Софончук, намочив большую тряпку в дегте, обвязал глаза Матковского. После этого устроили костер из сорока возов дров и двадцати возов соломы, втащили на него Матковского и сожгли. После этого послали в дом Матковского за его одеждой и ее также бросили в огонь.

В XVII–XVIII веках было весьма распространено у нас кликушество, напоминающее во многом одержимость бесом на Западе. Кликуша (от слова «кликать»), или икотница, – это женщина испорченная, в которую вселился бес. В автобиографии протопопа Аввакума имеется описание кликуши, которая, когда «паде на нее бес, учала собакою лаять, и козою блекотать, и кукушкою куковать». Обыкновенно припадки случаются с кликушами в многолюдных собраниях, особенно в церквах. Кликуша не может переносить запаха ладана и слышать Евангелие. Во время припадка она говорит от имени дьявола и его языком. Приписывая свою болезнь «порче», кликуша обыкновенно выкликает имя того лица, которое чародейством напустило на нее болезнь. В XVII столетии такие лица, имена которых кликуши выкликивали, привлекались к суду по обвинению в чародействе и предавались пыткам, самих же кликуш только отчитывали для изгнания поселившихся в них бесов. В допетровский период погибло под пытками немало людей благодаря таким выкликанием кликуш.

Кликуши нередко играли роль в борьбе партий при московском дворе, и ими часто пользовались для возведения обвинения в чародействе и устранения противников. Вследствие этого в XVIII столетии кликушество начинает вызывать против себя строгое отношение со стороны правительства. Петр I видел в кликушестве притворное беснование, имеющее целью возведение поклепа на невинных людей. В 1715 году вышел указ: «Ежели где явятся мужеска и женска пола кликуша, то, сих имея, приводить в приказы и розыскивать» (то есть допрашивать под пыткой). Указом 1716 года и духовным регламентом 1731 года на архиереев была возложена обязанность выявлять кликуш и предавать их гражданскому суду. В 1729–1730 годах в одной волости обвинены были в икотном деле 232 человека, в том числе замужних женщин 116, вдов 5, малолетних и девушек 26, мальчиков и женатых мужчин 84. Указ 1737 года, замечая, что «в Москве являются по церквам и монастырям кликуши, которым в той притворной жалости свобода дается, а сверх того над ними молитвы отправляются», подтверждает обязанность архиереев обнаруживать кликуш и за недонесение грозит им извержением из сана.

Лиц, которых выкликали кликуши, обвиняли у нас даже во второй половине XVIII столетия. На это указывает любопытный указ Сената от 14 марта 1770 года по поводу поступившего на ревизию приговора Яренской волостной канцелярии и Великоустюжской духовной консистории над лицами, обвиненными кликушами в порче. Вот этот указ под титулом «О предостережении судей от неправильных следствий и решений по делам о колдовстве и чародействии и о наказании кликуш плетьми, яко обманщиц»: «…Находит Правительствующий Сенат, к великому сожалению своему, с одной стороны, закоснелое в легкомыслии многих людей, а паче простого народа о чародейственных порчах суеверие, соединенное с коварством и явными обманами тех, кои или по злобе, или для корысти своей оным пользуются, а с другой, видит с крайним неудовольствием не только беззаконные с ними, мнимыми чародеями, поступки, но невежество и непростительную самих судей неосторожность в том, что, с важностью принимая осязательную ложь и вещь совсем несбыточные за правду, следственно пустую мечту – за дело, внимания судейского достойное, вступили без причины в следствие весьма непорядочное, из чего сверх напрасного невинным людям истязания, не иное что произойти могло, как вящее простых людей в сем гнусном суеверии утверждение вместо того, что по долгу звания своего и на основании явных законов обязаны они стараться о истреблении оного. При таковых обстоятельствах за нужно поставляет Правительствующий Сенат, для отвращение впредь подобных сему неистовств, а поэтому для предостережения судей, приметить и изъяснить нижеследующие к сему случаю принадлежащие окрестности»… Далее Сенат вошел в подробное опровержение суеверия колдовства и между прочим признал «порчу людей посредством пускания на ветер даваемых якобы от дьявола червяков» за «пустую, смеха и презрения паче, а не уважения достойную басен»; самые же доставленные червяки, по вскрытии в Сенате, оказались «не иное что, как засушенные простые мухи». Сенат постановил: отрешить судей от должности, начать следствие вновь, но над кликушами, а не над теми, кого они выкликали.

Такой же взгляд на кликушество проводится и в нашем действующем законодательстве[127]. В Уложение о наказаниях 1846 года была включена статья: «Так называемые кликуши, которые делают на кого-либо изветы, утверждая, что он причинил им зло будто бы посредством чародейства, подвергаются за сей злостный обман заключению в смирительном доме на время от 6 месяцев до 1 года». Уложение о наказаниях 1885 года сохранило это установление (ст. 937), заменив лишь заключение в смирительном доме тюремным заключением на время от 4 до 8 месяцев.

В литературных памятниках прошлого столетия имеются указания относительно заклинания и изгнания бесов. По всей вероятности, такие заклинания у нас производились, как и на Западе, но ни по своему ритуалу, ни по последствиям борьбы с заклинаемыми бесами они не походили на заклинания, производившиеся в католических странах.

Буслаев приводит повесть, составленную в начале XVIII века и вошедшую в сказание об Иларионе Суздальском.

При державе благочестивейшего царя Алексея Михайловича всей России самодержца случилось в царствующем граде Москве вот какое дело в нищепитательнице патриаршей на Куличках, что за Варварскими воротами, близ Ивановского монастыря. Под действием некоторого чародея вселился там демон и живущим различные пакости творил, как поведал о том отец Марко, который в то время сам был вместе с Иларионом в тех богадельнях и все то видел своими глазами. Ни днем ни ночью тот демон никому не давал уснуть, таская людей с постели и с лавок и всем вслух нелепости вопиял, и на печи, и на полатях, и в углах, стуча и гремя и нелепыми голосами крича, всех устрашал. Благочестивейший же царь Алексей Михайлович повелел духовного чина людям на отогнание того демона молитвы творить; но успеха не было, и демон еще свирепее укорял всех и грехи всех явно рассказывал, обличая и стыдя, а иных даже бил и выгонял вон. Много раз принимались изгнать того беса, но не могли с ним сладить.

Тогда кто-то из приближенных возвестил царю о преподобном Иларионе, что он сподобился от Бога принять власть на изгнание нечистых духов. Благочестивый царь повелел преподобного к себе призвать, потому что он был тогда в Москве. Посланные нашли Илариона где-то на пути и позвали к царю, к великому испугу Илариона, потому что он подумал, не оклеветал ли его кто перед царем. Однако повиновался и пошел к царю. На преподобном была в то время овчинная шуба, лычным поясом подпоясана, а сверх шубы суконная ряса, ветхая. Представ перед царем, он сначала отказывался от трудного подвига изгнать бесов из женских богаделен, но потом, в виде монашеского послушания, согласился и в тот же день к вечеру отправился в богадельню с монахами Марком и Иосифом, по прозванию Рябиком.

Пришедши в богадельню, монахи по своему пустынножительскому обычаю стали петь вечернее пение и читать молитвы. Дьявол же, не терпя их пения, начал на полатях крепко стучать и нелепыми голосами кричать, укоряя Илариона бесстыдными речами: «Уж не ты ли, калугере[128], пришел сюда выгонять меня? Поди-ка ко мне, переведайся со мною!» Но преподобный продолжал свое пение, никуда не озирался, между тем как демон все кричал: «Поди, калугере, ко мне! Переведаемся со мною!» Когда же преподобный стал читать акафист Богородице, в умилении вознося свои руки к небу, ударяя ими себя в грудь, испуская потоки слез и припадая к земле, тогда дьявол, молитвами преподобного, как огнем, опаляем, отскочил оттуда, яко стрела быстра, и умолк до тех пор, пока не кончилось чтение акафиста. Потом опять стал вопить нелепыми голосами, приговаривая: «Эй ты, плакса! Еще расплакался! Иди же ко мне, переведаемся!» По совершении пения, уже ночью, когда погасили огни, преподобный стал читать молитвы на изгнание беса, неутешно проливая слезы; а дьявол продолжал кричать громким голосом: «Э-эх, калугере. Еще ты и в потемках расплакался! – И застучал на полатях крепко и, промолвив: – Я к тебе иду, к тебе иду!» – замолчал.

При этом монах Марко свидетельствует следующее: «От страха хотел было я вон из кельи бежать, но преподобный ободрил меня на молитве крепко стоять и ничего не бояться, присовокупив: “Даже и над свиньями дьявол без повеления Божия власти не имеет”». Дьявол же обернулся тогда черным котом и начал преподобному под колени подскакивать всякий раз, как он поклонится в землю. Мешая так преподобному молиться, дьявол хотел навести его на гнев и отклонить от молитвы. Но Иларион был незлобив. Подскочит к нему бес под колени, а он рукою его отбросит в сторону и сотворит поклон. Отправив свое келейное правило, повелел он всем перекрестить лицо свое крестным знамением, лечь спать. «Я же, – присовокупляет отец Марко, – под шубу глубоко от боязни спрятался».

На следующий день преподобный, совершив утреннее пение, вышел из богадельни по своим делам. Тогда дьявол сказывал богаделенным бабам о преподобном, как он хорошо перед Богом живет: «Как стал он во время акафиста плакать, то, – говорил бес, – устрашил он меня, будто огнем опалил, так что я выбежал вон; а как молился он в потемках, я черною кошкою к нему подскакивал, мешать ему класть земные поклоны, думая его на гнев привести и уклонить от молитвы; но ничего не мог я успеть». И все это говорил окаянный бабам, а сам был невидим.

В это время одна баба положила ребенка в люльку и стала качать его. Дьявол же выхватил ребенка, взял невидимой силой саму бабу, положил в люльку и начал ее трясти, приговаривая: «Люли, баба! Люли, дурная!» Тут вошел в богадельню сам преподобный; дьявол бросился от него в великом страхе, оставив бабу в люльке. Когда Иларион стал святить воду, бес начал страшно кричать и бросать белым камнем, так что вся богадельня потряслась; однако, по молитвам преподобного, никому вреда от того не учинилось. Преподобный совершал свое служение, никуда не оглядываясь, между тем как дьявол все вызывал его с ним переведаться. Наконец, окропляя иконы и стены святою водою, Иларион вступил с дьяволом в решительную борьбу и, обращаясь в ту сторону, где он кричал нелепыми голосами, преподобный воскликнул: «Где еси ты, враже всякие правды? Аз раб Господа моего Иисуса Христа, от его имени гряду бороться с тобою; выходи же, окаянный!» И начал повсюду кропить водою, и на печи, и на полатях, и на лавках, и под лавками, и потолок, и стены. Дьявол же умолк и скрылся и не являлся целые три дня. Но потом опять очутился в богадельнях и опять стал кричать богаделенным бабам: «Хорошо этот монах перед Богом живет, нельзя мне приблизиться к нему!» Когда воротился Иларион, дьявол уже стал не так дерзновенно подавать голос, видимо, ослабевал, и говорил как-то немо. Преподобный говорил ему: «Все ли ты бесстыдствуешь, окаянный? Заклинаю тебя именем Божиим, поведай мне, где ты был в эти три дня и где скрывался, когда я кропил святою водою?» – «Когда ты кропил, – отвечал дьявол, – в то время я под платьем на шесте сидел, а как там не мог усидеть, перескочил я на шесток, потому что там ты забыл окропить: там и сидел я до сих пор и отдыхал». Иларион опять спросил: «А камни белые где берешь?» – «С белого города», – отвечал дьявол. «Как твое имя?» – спрашивал Иларион. «Имя мое Игнатий, – отвечал бес, – княжеского рода; я телесен, живу по плоти. Мамка послала меня к демону, и тотчас же взяли меня демоны». Потом Иларион стал его изгонять из богаделен, но он не шел, говоря, что не сам он здесь вселился, но был послан, и потому не может уйти. Однако мало-помалу стал говорить немо и, ослабевая, исчезал.

Однажды, в отсутствие Илариона, мимо той богадельни шли попы и, став под окном, начали заклинательную молитву читать. Дьявол же, застучав и как бы устремляясь на них, стал нелепыми голосами кощунствовать. «Ох вы, пожиратели! – кричал он. – Сами пьяны, как свиньи, – меня ли вам выгнать!» Другой раз стали богаделенные бабы между собою браниться из-за того, что многие пропажи между ними бывают. Демон же перекликался их устами. Одна скажет: «Отдай мыльце!» – а другая ей в ответ: «Свиное рыльце!» Итак, сначала окаянный научил их воровству, а потом сам же и обличал их. Еще раз как-то монах Иосиф Рябик спал в той богадельне на полатях, но, ложась, забыл лицо свое перекрестить. Дьявол же дерзнул поцеловать его в губы и громко воскликнул, обращаясь к самому Илариону: «Я поцеловал в уста дьякона вашего, что на полатях лежит: долгие у него волосы, но студеные губы!» – «Как ты смел, окаянный, на это дерзнуть?» – спрашивал Иларион. «А я узнал, что он не перекрестясь заснул», – ответствовал дьявол.

И боролся Иларион с тем дьяволом пять недель, и наконец совсем изгнал его от богаделенных баб. Пожив в богадельнях десять недель, возвратился в свой монастырь в духовной силе, яко царев храбрый воин, и во бранях победитель крепкий, от супостата же отнюдь не преодоленный; нечистым духом страшный и всему миру преславный…

Верования в колдовство и ведьм весьма распространены в народе и в настоящее время. В особенности это характерно для Малороссии: тут в каждом селе имеется одна или несколько ведьм, о проделках которых отлично известно всякому. Здесь в народных представлениях о черте и о ведьмах нет ничего таинственного. Черт представляется более комичным существом, чем грозным, более добродушным, чем злобным. Колдуны и ведьмы – обыкновенные люди, они живут среди людей, всем в деревне известны, и с ними входят в постоянные сношения и даже обращаются к ним за помощью и советом во всех трудных случаях жизни.

Существует два вида ведьм: ведьмы прирожденные и ведьмы ученые. Первые обладают таинственной силой ведовства от природы, вторые научаются пользоваться этой силой от первых или непосредственно от черта, отдавая ему взамен свою душу. Природные ведьмы, а также ведьмачи или упыри могут оказывать добро людям, и к ним люди обращаются, чтобы исправить зло, нанесенное учеными ведьмами.

Вот образ ведьмы по представлениям народной фантазии: пожилая женщина, чаще старуха, высокая, тонкая, худая, костлявая, несколько сгорбленная, растрепанные или выбившиеся из-под платка волосы, большие, с сердитым выражением глаза, желтые или серые, косой из-под насупленных бровей взгляд, всегда вбок, а никогда прямо в глаза другому человеку; в зрачках «мальчики» головою вниз; рот широкий, губы тонкие, подбородок, выдавшийся вперед, руки длинные. У прирожденной ведьмы всегда небольшой хвост и черная вдоль спины полоска волос от затылка до плеча[129].

По народным верованиям, ведьмы (у нас, как и на Западе, колдовством занимаются преимущественно женщины) способны причинять людям всякое зло: они доят по ночам чужих коров, причем выдаивают их до крови и тем портят их; скрадывают с неба дождь и росу, которые они уносят в завязанных сосудах с собою и хранят в своих домах, чем причиняют засуху или, наоборот, вызывают дождь, град, чем уничтожают посевы и производят голод; также они делают «закрутки» или «заломы» на нивах, которые «закручивают», с целью причинить смерть хозяину нивы или чтобы перетянуть к себе чужое хлебное зерно. Им также приписывается моровое поветрие и падежи скота. Ведьмы умеют превращаться в разных животных и в различные неодушевленные предметы. Они также сосут кровь у людей, в особенности у парней и девушек, и тем причиняют им смерть.

Между ведьмами есть чаровницы, которые разным зельем и приговорами причиняют людям зло, вмешиваясь в частные дела человека, расстраивая семейное счастье, отнимая любовь или, напротив, заставляя влюбиться в нелюбимую особу, расстраивая здоровье, причиняя смерть и т. д. Но чаровницы могут также действовать на пользу человека: давать во всем удачу, успех, освобождать своими чарами от угрожающих опасностей и т. д.

Способность ведьм к превращениям, по народным рассказам, безгранична. Ведьма может принять вид иглы и копны сена, мухи и лошади, медленно ползущего бревна и быстро несущегося вихря. По некоторым верованиям, превращениям подвергается не тело ведьмы, а душа ее, тело же ее остается дома бездыханным в то время, когда блуждающая душа меняет свой образ, являясь людям в разных видах. Так, однажды солдат переворотил тело ведьмы, ушедшей на свой промысел, головой туда, где лежали ноги; возвратившаяся с ночных похождений душа ее начала летать вокруг да около, «то куркою, то гускою, то мухою, то пчелою», чтобы как-нибудь попасть в свою телесную оболочку, однако не могла войти в нее, пока наконец тело не было приведено в то положение, в каком его оставила душа, когда ушла странствовать.

Ведьмы прибегают к превращениям, чтобы отводить глаза, морочить людей. Зато им достается, когда они попадутся в руки народа. Лет тридцать тому назад в Купянске жила старуха с совершенно обезображенным шрамами лицом, про которую рассказывали, что она ведьма. С ней был следующий случай. Поздно вечером вез крестьянин по Колонтаевской улице на мельницу рожь в мешках, видит – бежит за санями большущая крыса да все старается вспрыгнуть на мешки. Сколько ни отгонял ее мужик от саней, не мог прогнать, так вместе с крысой и доехал до мельницы. Рассказал здесь мирошнику[130] о чудной крысе, а тот ему и говорит: «Знаю я, что это за крыса! Надоела она мне хуже горькой редьки. Постой, не будет больше таскаться сюда». Взял да поймал эту крысу. Внес ее в сукновальню, бросил в ступу и приказал ударить пестом три раза, а потом выбросить за греблю. Наутро нашли около гребли женщину, всю окровавленную, со страшно изуродованным лицом и перебитой рукой. Это и была старуха со шрамами на лице.

Наши ведьмы, как и западные, способны к оборотничеству. Существует масса народных рассказов о превращениях в собак, кошек, свиней и т. д.

«У одного чоловика була мать видьма. От вона раз сняла з неба зирку и зробылась собакою. Той чоловик выйшов ночью надвир и баче – чужа звирына по двору ходе. Вин на ней почав крычаты: “Пишла, пишла, поганко!” А вона стоить соби, наче не чуе! Вин як схвате сокиру та як трахне – так ий одрубив лапу. На другый день лыжыть его мате та квохче на печи без руки».

«Иде парубок уночи по вулыци, а его мате зробылась собакою и перебита ему дорогу. Вин догадався, шо це видьма, а не знав, шо его мате, пиймав ии и потянув додому. Дома взяв одрубав ий лапы передни и задни. Уранци встае: “Ой, лышечко!” Мате лежыть на лави без рук и ниг».

Очень часто ведьма принимает вид клубка, это еще опаснее, чем если она принимает вид собаки. Клубок, под видом которого скрывается ведьма, катится обыкновенно, пересекая путь пешеходу, попадает под ноги и наносит ему удары в различные части тела. У одних людей доила ведьма корову; пошли они к знахарю, просить их горю пособить, посулили ему за это кусок полотна. Знахарь пришел вечером, нашел в загороде в плетне дырку и сел около нее; как стемнело, видит – лезет в дырку что-то, он и схватил, а оно обратилось в клубок. Знахарь отнес этот клубок к себе домой и прибил его к стене гвоздем. Наутро смотрит – висит не клубок, а женщина, за губу прибитая. Стала она просить знахаря отпустить ее и пообещала никогда уже не ходить доить чужих коров, а ему предложила три куска полотна. Он отпустил ведьму и получил от нее три куска полотна да от хозяев коровы еще один кусок.

Однажды ведьма превратилась в копну сена, передвинулась через дорогу, приблизилась к стоявшей тут корове и стала ее доить. Корова, заметив, что около нее сено, стала щипать и есть. Выдоивши корову, копна сена поползла назад домой. На следующий день утром встали дети и видят, что у матери вырваны на голове все волосы – это корова ей ночью повыщипала. Корова наутро издохла. Хозяйка коровы пришла в хату к ведьме и видит, что та варит кашу с молоком. Она ее спрашивает: «Где ты взяла молоко, у тебя ведь нет коровы?» Ведьма ответила, что купила. Тогда хозяйка, придя домой, содрала с коровы шкуру, разрезала живот и нашла там волосы ведьмы».

Существует также масса рассказов о волкулаках, то есть оборотнях, принимающих образ волка. Это или колдун, принимающий звериный образ, или простой человек, чарами колдовства превращенный в волка. В последнем случае волкулаки представляются существами незловредными, а страждущими, несчастными, заслуживающими полного сострадания. Они живут в берлогах, рыскают по лесам, воют по-волчьи, но сохраняют человеческий образ. Наоборот, колдуны, принимающие образ волка, крайне опасны: они наводят голод, высасывают кровь из людей и скота, причиняют смерть. Большей частью волкулаки – это мертвецы, которые при жизни занимались колдовством и умерли без покаяния. После смерти в их тело входит дьявольский дух, одушевляет его и вынуждает под различными образами причинять всевозможные несчастия человеку. Народная фантазия яркими красками рисует образ волкулака: желтоватое, изрытое глубокими морщинами лицо, всклокоченные, стоящие дыбом волосы, красные, налитые кровью глаза; покрытые кровью до локтей руки, железные зубы, черные как смоль, голубоватые усы и отвисшая кожа на теле.

Ведьмы обязательно должны участвовать на сходках шабаша, которые происходят на Лысой горе в Киеве и куда они летают обыкновенно на метле или кочерге через дымовую трубу. Эти полеты ведьм на шабаш считаются актом, вменяемым дьяволом им в обязанность, от которой они никак не могут освободиться. Вот один рассказ, в котором с наивностью и добродушием выражается народное воззрение на эти обязательные полеты ведьм на шабаш: «Одна женщина пришла к своей соседке, старухе, слывшею ведьмою, вечером под Пасху, когда ведьмы обыкновенно летают на шабаш. Начали звонить в церквах, старуха стала одеваться; соседка спрашивает ее: “До церкви одягаетесь, бабусю?” – “Ни, моя дочко, не до церкви, а треба лититы”. – „Куды, бабусю?“ – “Луче и не пытай, треба; хочь ни хочь, а треба”. – “А вы б, бабусю, пишлы до церквы, Богу помолылысь, – так вам ничого и не вдиють”. – “Ни, мое сердце, не можно: не полечу, сами являтьця, озьмуть мене и горе буде мини, треба лититы”. – “А можно мини поглядиты, як вы, бабусю, политите?” – “Чом ны можно – можно”. Вышли в сени: старуха стала пид бовдур[131] и вдруг, как дым, вылетела из трубы».

По общепринятому мнению, ведьма когда умирает, то страшно мучится и так стонет и корчится, что при виде страданий ее ни у кого не хватает духа оставаться в хате. Она до тех пор не умрет, пока не просверлят дыры в потолке или в стене над дверью. После смерти распространяется от трупа страшный смрад и труп в тот же день разлагается. Погребают женщин, слывших ведьмами, по обыкновенному христианскому обряду, как и прочих умерших естественной смертью крестьянок, но иногда хоронят их поздно вечером. Это бывает тогда, когда родственники умершей, боясь посещения ее из могилы, просят священника прочитать над нею «заклятие молитвы», а потому желают, чтобы было поменьше народа при исполнении этого обряда. Часто ведьма после смерти приходит по ночам к своим домашним и занимается хозяйством, как при жизни. Чтобы избавиться от этих ужасных посещений ведьмы, ее прибивают к гробу колом или по крайней мере осиновым колком прибивают крышку к гробу.

В народе крепко держится поверье, что умершие могут оставлять могилы и являться среди людей. В особенности распространена вера в упырей, то есть ведьмачей, или ведьмунов. Упыри встают из могил по ночам, ходят в разных видах, пьют кровь из детей, вступают в связь с девками и женами.

Как пишет Афанасьев[132], автор книги «Поэтические воззрения славян на природу», упыри – это злобные блуждающие мертвецы, которые при жизни своей были колдунами, волкулаками и вообще людьми, отверженными церковью, каковы: самоубийцы, опойцы, еретики, богоотступники и проклятые родителями. Упыри и упырицы бывают виновниками чумы и других эпидемических болезней, засухи, неурожаев и вообще всяких общественных бедствий. Вот один рассказ об упыре: «В одном селе жили два кума-ведьмача; один из них умер и был по общепринятому порядку похоронен, как обыкновенно хоронят крестьян. Через несколько дней после похорон оставшийся в живых ведьмач вспомнил о своем умершем куме и сказал: дай пойду проведаю кума. Сказано – сделано. Пришедши на кладбище, он отыскал могилу кума, наклонился над нею и крикнул в отверстие, которое было в могиле: “Здоров, кум!” – “Здоров!” – отвечал ему из могилы голос. “Я тебя, кум, пришел проведать”. – “Спасибо, кум!” Долго переговаривались они; между тем наступили сумерки, стемнело, в хатах зажглись огни. Выходит из могилы ведьмач и предлагает своему куму отправиться вместе в деревню, как только заснут люди. Долго ходили они по деревне, отыскивая такую хату, где бы окна не были на ночь осилены крестным знамением. Наконец нашлась хата, хозяйка которой забыла перед сном перекрестить окна, в эту хату они и вошли. Мертвый пошел в кладовую, принес оттуда хлеба и меду, сели за стол и поужинали. Все хозяева хаты спали крепким сном и, конечно, не видели и не слышали, что делается у них в хате. Между тем упырь заметил, что в люльке лежит грудной ребенок; поэтому, когда, поужинав, они вышли из хаты и прошли улицу до конца, он сказал своему товарищу: “Эх, кум, что мы сделали: мы забыли в хате погасить свечу! Побудь тут, я пойду погасить”. Воротился мертвец в хату, а живой, догадываясь, зачем он воротился, пошел вслед за ним, подошел к окну и видит: кум наклонился над колыбелью и сосет из младенца кровь. Потом вышел мертвец из хаты, подошел к куму и сказал: “А теперь, куме, отведи до могилы меня”. – “Нет, кум, я не хочу идти туда с тобою”. – “Почему?” – “Боюся”. – “Не бийся, кум, я для тебе не злодей, пошли, брат, ты взял меня из гроба, ты и отведи”. Делать нечего: пришлось живому куму идти с мертвым до могилы. Пришли к могиле, мертвый и говорит: «Пошли со мною в могилу, меня будешь веселить!» Схватил кума за полуда и тянет за собою в могилу. Но кум был настороже: отполосовал ножом часть полы, а тут, к счастью, запели петухи, и кум-мертвец скрылся в могилу. Тогда живой кум побежал в деревню, собрал народ и рассказал все, что в эту ночь с ним случилось. Пошли на кладбище, разрыли могилу, вынули гроб, видят, что мертвый лежит лицом вниз, взяли осиновый вол и забили ему в затылок. Когда вбивали кол, мертвец проговорил: “Эх, кум, кум! Не дал ты мне на свете пожить!”»

Вот случай народной расправы с упырем, сообщенный в «Киевской старине» (1890 год, том XXVIII) на основании акта, извлеченного из документов о гайдамаках[133], которых судила в Кодне военно-судная комиссия. Во время поветрия в 1770 году между крестьянами села Войтовка возникли частые толки о том, что по селу что-то ходит, отворяет окна и «надыхуе» через них в хаты, отчего народу мрет больше, чем бы мерло без этого. Несколько человек из народа, ввиду таких толков, поставили себе целью выследить виновника народного бедствия. Вскоре на одном из их сборищ было заявлено некоторыми из присутствовавших, что они видели ходящего по селу упыря, что на упыря этого с остервенением нападали собаки, а скот при виде его стремительно убегал. Проследили при этом и во что был одет упырь: он был в белой рубахе и синих суконных штанах, от колен подштукованных белым сукном. А в таком одеянии, как всем было известно, ходил обыкновенно приходский войтовский поп, отец Василий. Тогда у всех явилось подозрение, что ходит по селу по ночам не кто иной, как поп. Обратились с вопросом об этом к самому батюшке, но он категорично отрицал возводимое на него обвинение. Тогда спросили попадью, ходит ли батюшка ночью по селу, – и она тотчас заявила, что ходит и что у него бывает по ночам его уже умершая сестра вместе с другими мертвецами, причем все они толкутся с шумом по комнате и «клацают ртами, как будто что едят». Ввиду такого показания сделали очную ставку попадье с попом, ее мужем, требуя, чтобы она сказанное ею повторила в его присутствии. Она повторила, добавив: «Не запирайся, это ведь правда, что ты ходишь по селу в ночи». Это подтвердила и попова кухарка. После этого участь попа была решена. Тринадцать человек, выбранные сельчанами, сначала выкопали на кладбище яму, а затем явились к попу и в то время, как он вышел из приходского дома, кинулись на него и стали бить дрючьями. Избив его до полусмерти, достали носилки, положили его на них и отнесли к выкопанной яме.

Там, пробив его осиновым колом от плеча к плечу «навылет», бросили в яму и, не слушая мольбы попа, заживо закидали его землей. Поветрие после этого, по показаниям участвовавших в убийстве, затихло, хотя не совсем. На суд попал только один участник убийства, 26-летний крестьянин села Войтовки Леско Ковбасюк, остальные умерли от поветрия. Кодненская военно-судная комиссия отпустила его без наказания.

В 1727 году 6 июля в Решетиловку Полтавской губернии явился некий Гаврило Мовчаненко, уроженец села Стасовец, объявил себя упырем и говорил, что дождя в Решетиловке нет потому, что там много ведьм. Народ привел его в ратушу и потребовал от сотника, чтобы он, кого упырь покажет ведьмами, велел в воду топить. Хотя сотник и не допустил топления ведьм, но, «невозмогши народ уняти» и уступая принуждению, велел при всем народе допросить упыря. На этом допросе упырь показал: родом он из села Стасовец, волшебству учился в Зенькове, у Ивана Голи-Постолы. Наука волшебства состояла в мазанье под плечами «неяким зельем». В Зенькове он находился три года и знает там трех ведьм, с которыми вместе волшебствовал. В Решетиловке он указал на четырех ведьм. Показания упыря произвели сильное волнение в народе, и сотник, боясь бунта и того, что его убьют, если он не даст топить указанных ведьм, донес обо всем этом полтавскому наказному полковнику. Для унятия бунта была выслана из Полтавы помощь. Упырь и четыре решетиловские обывательницы, объявленные им ведьмами, были доставлены в Полтаву для допроса. При допросе Мовчаненко назвал себя волшебником и на очной ставке с Марией Пещанской, Марией Пустоваровой, Мотрей Гуринкой и вдовой Ефимьей Сорочихой показал, что все они ведьмы, что Пустоварова ночью, сделав его конем, ездит на нем и погоняет его коленом, что Иван Голи-Постолы, зеньковский житель, упырь, пересказал ему упырство, и с того времени ведьмы, узнав, что он упырь, ездят на нем в Киев. Обвиняемые ведьмы показали, что ничего про то не ведают. Когда же упырь был спрошен вновь и под «батожным боем», то сознался, что «в безумии опорочил» этих жен и что в «новомесяц припадает ему в голове заметание», вследствие которого три раза он был близок к смерти. Полтавский полковой суд, узнавши «явную его Мовчаненко плутню и обману», приговорил «опороченных жен освободить из-под караула и отпустить их домой по-прежнему, о чем всему урядово-решетиловскому товариществу и посполитству и кому того ведати надлежит объявить, дабы всяк, ведая о таковом вымышленном обманщика и неполного ума человека потворе, впредь оному и подобным ему лжецам весьма не доверял».

Мы не имели в виду системно и всесторонне охватить все проявление народной фантазии в отношении колдовства. Тут надо сказать, что наша литература бедна исследованиями по этому вопросу, а нашими учеными обществами и лицами, занятия которых ближе всего соприкасаются с этой областью народоведения, ничего не делается для организации таких исследований. Если не считать двух-трех монографий и статей, разбросанных по различным журналам и газетам, – в нашей литературе совершенно не разработана область народных верований в колдовство. Между тем эта область представляет огромный интерес – не только культурно-исторический и этнографический, но и юридический, ввиду возникающих у нас время от времени на почве этих верований судебных дел о колдовстве и фактов народной расправы с ведьмами. Поэтому мы и посчитали нужным в общих и кратких чертах охарактеризовать эти верования. Теперь же мы перейдем к изложению некоторых дел о колдовстве, разбиравшихся в наших судах в течение XIX столетия.

В 1824 году общество крестьян деревни Аксеновки через своего выборного донесло управляющему местной удельной конторы, что крестьянин Андрей Копалин, мельник на мукомольной мельнице, «имея за собою колдовство», портит людей, «садит икоты под названием кликуш и впускает другие болезни, как то: грыжи, вздутие живота, боль в пояснице и проч.». Управляющий конторой, «принимая в уважение рапорт крестьян», просил суд произвести законное расследование возводимого на Копалина подозрения. Копалин в колдовстве не признался. Крестьяне же утверждали, будто бы многие из-за этого уже померли и что терпеть в селении Копалина они не согласны.

В числе обвинителей Копалина явился, между прочим, родной его племянник Евдоким, «одержимый болезнью и не в полном разуме». Когда с ним «случалось», он кидался при людях на своего дядю мельника, называл его отцом и «выговаривал», что тот впустил ему в утробу воробья с золотыми перышками. Крестьянин Иван Мысов удостоверил, что мельник напустил ему на правую ногу болезнь с большою опухолью, под названием грыжа. Крестьянин Рычков удостоверил, что жена его от порчи Копалина «подвержена такой икоте, что почасту и вовсе ума лишалась». Во время припадков она бьется об землю, не щадя жизни своей. При встречах с мельником порченая кидается ему в ноги и вопит, обнимая его колена: не трогайте моего батюшку! Таких больных, кликуш, испорченных Копалиным, оказалось в волости не менее семнадцати. Каждая из них заявляла, что Копалин испортил ее по злобе на мужа, брата или отца. Молодой крестьянин Уронтов показал, что вскоре после свадьбы его семнадцатилетняя жена Марья сделалась больна икотою и со временем эта болезнь стала так тяжела, что она уже больше не встает с постели. Порчу эту Копалин напустил на нее единственно за то, что на свадьбе молодая не подала ему вина. Старуха Ларионова жаловалась, что ее двадцатитрехлетний сын «с глазу» Копалина «начал скучать и болеть сердцем, и расходится оная болезнь по всей его утробе». У других также «с глазу» оказывается ломота во всех членах, в руках и в ногах.

Вологодский совестный суд[134] первоначально решил, «передав дело воле Божией, наказать Копалина в селении прутьями, дав ему 70 ударов». Но спустя восемь лет дело это опять было возбуждено, так как крестьяне нескольких смежных волостей, как видно не удовлетворенные решением суда, «составили приговоры» об удалении из обществ, с ссылкою на поселение в Сибирь, Андрея Копалина, его свояченицы, жены Прасковьи Копалиной и еще троих крестьян, водившихся с ними, «за зловредные действия их порчею людей, напусканием кликуши или икоты, от которой порчи страждут люди». Департамент уделов[135], не утвердив эти приговоры, передал дело для нового судебного расследования.

Прасковья Копалина, по свидетельству крестьян, кроме порчи девок и женок, изобличалась еще в том, что «для привлечения в дом свой кого-либо из мужчин для сожития с нею источала из разных частей тела своего кровь и клала оную в муку, дабы таковою лепешкою приворожить к себе молодого мужчину».

Следователь при вторичном расследовании дела пригласил местного штаб-лекаря «для исследования в истине болезни одержимых». Врач после тщательного осмотра дал следующий отзыв: «Таковые люди одержимы истерическими припадками, а не порчею или напущением на них посредством чародейства икоты или кликуш».

Старинное народное верование, что для прекращения моровой язвы необходимо отыскать виновницу в ее распространении и сжечь или закопать живою в землю, со временем перешло в другое верование, по которому для уничтожения мора самое вернейшее средство – похоронить живой вообще какую-либо старуху. Такое поверье до сих пор не вывелось в некоторых местностях России до конца XIX века. В 1855 году оно даже получило осуществление на практике жителями деревни Окопович Новогрудского уезда во время свирепствовавшей тогда холеры. Когда двое крестьян упомянутой деревни везли хоронить своих только что умерших детей, то к печальной процессии по дороге присоединилось еще несколько человек крестьян, и между прочими сотский и старуха крестьянка Манькова. Манькову уговорили идти на похороны сотский и некоторые из крестьян. Они задались целью вместе с умершими детьми похоронить и ее, так как были уверены, что самый верный способ прогнать холеру состоит в том, чтобы применить испытанное средство – закопать в землю живую старуху. Манькову действительно похоронили вместе с детьми. Но холера не прекратилась и похитила всех участников преступления, за исключением одного крестьянина Козакевича, на которого и обрушилось наказание. Козакевич, по решению Минской уголовной палаты, был признан виновным в убийстве с обдуманным заранее намерением и приговорен к наказанию плетьми и ссылке в каторжные работы на двенадцать лет.

По сообщению «Киевской старины» (1883 год, том XI), в 1864 году в Старобельском уезде Харьковской губернии в селе Белявке, принадлежащем помещику Штенгеру, в волостное правление явился крестьянин и принес жалобу, что соседка его, будучи во вражде с ним, испортила его корову, которая чрез это и околела; с тем вместе добавил он, что соседка его ведьма и что он просит правосудия волостного правления. Жалоба крестьянина была выслушана волостным старшиной и присутствовавшими с ним в правлении стариками. Чтобы не впасть в ошибочное решение столь трудного обстоятельства, старшина и все сборище после долгого обсуждения дела остановились на том заключении, что необходимы доказательства более ясные к обличению вины подозреваемой преступницы, и для этого предложили жалующемуся крестьянину отыскать знахаря, который один только может обнаружить виновного. На расстоянии четырех верст от Белявки в селе Варваровке, принадлежащем графине Клейст-Мос, отыскан был знахарь и привезен в Белявское волостное правление. При сборище народа, интересующегося всегда подобного рода событиями, знахарь спрошен был: кто извел корову крестьянина? Он подтвердил вполне обвинение хозяина коровы и удостоверил, что соседка его действительно ведьма. После этого крестьяне схватили бедную женщину, подвергли ее исследованию, не имеет ли она хвоста, избили ее и присудили уплатить соседу за погибшую корову. Семья ее также подверглась преследованию: не было ни ей, ни мужу, ни детям житья в селении, их встречали бранью, укорами в колдовстве и провожали свистом.

В газете «Неделя» (№ 46 за 1875 год) помещена корреспонденция, в которой рассказывается, что крестьяне одного села в Полесье по совету стариков и старосты задумали испытывать ведьм водой и просили помещика, чтобы он позволил использовать для этого свой пруд. Дело остановилось только вследствие того, что помещик не дал согласия. Тогда крестьяне порешили осмотреть женщин, предполагая, что у кого-нибудь из них окажется хвост или другие очевидные признаки. Староста и сотские приказали мужьям гнать баб в корчму, и мужья волей-неволей исполнили это. Для осмотра была привлечена повивальная бабка, которая осматривала женщин по очереди и, выпуская на улицу, кричала стоявшему караулу в виде старосты и сотского: пустить, не ведьма! Ревизия выявила трех ведьм – их посадили под арест и написали донесение становому. Дело окончилось взяткой, которую становой взял с мужиков.

Как сообщала газета «Киевлянин» (№ 132 за 1877 год), в 1877 году крестьяне села Рябухи Дмитровской волости заподозрили в чародействе жительницу этого села крестьянку Акулину Чумаченкову. Вследствие этого 23 августа по приглашению старосты, сотского и волостного писаря крестьяне собрались на сход и потребовали Чумаченкову для допроса. Так как она не сознавалась, то судьи при каждом задаваемом ей вопросе подвергали ее пытке. Привязав веревку за большой палец одной ноги, привешивали обвиняемую к потолку, и она, вися вниз головою, в конце концов призналась в том, что занимается чародейством и «испортила» казака села Дементия Педько. При этом она оговорила в соучастии еще одну женщину, Варвару Чузенкову. Дело было передано судебному следователю.

В 1885 году летом в деревне Пересадовке Херсонской губернии был случай расправы крестьян с тремя бабами, которых они сочли за колдуний, задерживающих дождь и производящих засуху. Женщин этих насильно купали в реке, и они избежали печального для себя конца тем, что указали разъярившимся крестьянам место, где будто бы они спрятали дождь: староста с понятыми вошел в избу одной из колдуний и там, по ее указанию, нашел в печной трубе замазанными два напильника и один замок. Волнение улеглось, хотя дождь после этого так и не пошел.

13 октября 1879 года временное присутствие Новгородского окружного суда в Тихвине разбирало с участием присяжных заседателей дело о сожжении колдуньи солдатки Игнатьевой. Обстоятельства этого дела заключались в следующем: 4 февраля 1879 года в деревне Врачеве Деревской волости Тихвинского уезда была сожжена в своей избе солдатская вдова Аграфена Игнатьева, 50 лет, слывшая среди местного населения еще со времени своей молодости за колдунью, обладавшую способностью «портить» людей. По выходе замуж Игнатьева около двенадцати лет жила в Петербурге и года за два до своей смерти возвратилась на родину. Когда крестьяне услышали, что Игнатьева переселяется в деревню Врачево, то стали опасаться «порчи»; высказывалось мнение, что лучше всего сразу взять Аграфену, заколотить в сруб и сжечь. Как колдуньи Игнатьевой боялись все в деревне и старались всячески ей угождать. Так как она по своему болезненному состоянию не могла работать, то все крестьянки из страха перед ее колдовской силой старались снискать себе ее расположение и оказывали ей всякие услуги, как то: работали за нее, отдавали ей лучшие куски, мыли ее в бане, стирали ей белье, мыли пол в ее избе и т. д. Со своей стороны Игнатьева, не уверяя положительно, что она колдунья, не старалась разубеждать в этом крестьян, пользуясь внушаемым ею страхом для того, чтобы жить на чужой счет.

Глубоко вкоренившееся в крестьянах убеждение в ее колдовстве нашло себе подтверждение в нескольких случаях нервных болезней, которым подверглись крестьянки той местности вскоре после возвращения Игнатьевой. Происхождение всякой такой болезни народ связывал с каким-нибудь случаем мелкого разлада или ссоры между заболевшей крестьянкой и Игнатьевой. Так, однажды Игнатьева приходила в дом Ивана Кузьмина и просила творогу, но в этом ей отказали, и вскоре после того заболела его дочь Настасья, которая в припадках выкликивала, что испорчена Игнатьевой.

Кузьмин ходил к Игнатьевой и кланялся ей в ноги, прося поправить его дочь. Но Игнатьева ответила, что Настасьи не портила и помочь не может. Такой же болезнью с припадками была больна и крестьянка Мария Иванова. Наконец, в конце января 1879 года заболела дочь Ивана Иванова, Екатерина, у которой ранее того умерла от подобной же болезни родная сестра, выкликивавшая перед смертью, что она испорчена Игнатьевой. Екатерина Иванова была убеждена, что ее испортила Игнатьева за то, что раз она не позволила своему маленькому сыну идти к Игнатьевой наколоть дров. Так как Екатерина выкликала, что испорчена Игнатьевой, то ее муж, отставной рядовой Зайцев, подал жалобу уряднику, который и явился во Врачево для производства дознания, за несколько дней до сожжения Игнатьевой.

В воскресенье 4 февраля в деревне Врачеве в доме крестьян Гараниных происходил семейный раздел, и к Гараниным после обеда собралось много гостей. Один из крестьян, Никифоров, обратился к собравшимся с просьбой защитить его жену от Игнатьевой, которая будто бы собирается ее испортить, как об этом выкликала больная Екатерина Иванова. Тогда Иван Андреев-Коншин вызвал Ивана Никифорова в сени и о чем-то советовался с ним и затем, возвратившись в избу, стал убеждать крестьян в необходимости, до разрешения жалобы, поданной уряднику на Игнатьеву, обыскать ее, заколотить в избе и караулить, чтобы она никуда не выходила и не бродила в народе. Все бывшие у Гараниных крестьяне, убежденные, что Игнатьева колдунья, согласились на предложение Коншина, и для исполнения этого решения Иван Никифоров отправился домой и принес гвозди и, кроме того, несколько лучин. Затем все крестьяне в числе четырнадцати человек отправились к избе Игнатьевой.

Войдя в избу, они объявили Игнатьевой, что она «неладно живет», что они пришли обыскать ее и запечатать, и потребовали у нее ключи от клети. Когда пришли в клеть, то Игнатьева отворила сундук и стала подавать Коншину разные пузырьки и баночки с лекарствами. Эти лекарственные снадобья, найденные в сундуке Игнатьевой, окончательно убедили крестьян, что она действительно колдунья. Ей велели идти в избу, и когда она туда направилась, то все крестьяне в один голос заговорили: «Надо покончить с нею, чтобы не шлялась по белу свету, а то выпустим – и она всех нас перепортит». Решили ее сжечь вместе с избой, заколотив окна и двери. Никифоров взял доску, накрепко заколотил большое окно, выходившее к деревне. После этого Коншин захлопнул дверь и зажженной лучиной зажег солому, стоявшую у стены клети, другие крестьяне зажгли висевшие тут веники, и огонь сразу вспыхнул. Услышав треск загоревшейся соломы, Игнатьева стала ломиться в дверь, но ее сначала придерживали, а потом подперли жердями и заколотили.

Дым от горевшей избы был замечен в окрестных деревнях, и на пожар стало стекаться много народу, которого собралось человек триста. Крестьяне не только не старались потушить огонь, но, напротив, говорили: «Пусть горит, долго мы промаялись с Грушкой!» Иван Иванов, который в тот день приходил во Врачево к своей больной дочери Екатерине, узнав, что Игнатьева заколочена в горевшей избе, стал креститься и бегать около избы, говоря: «Слава Богу, пусть горит; она у меня двух дочек справила». Вскоре пришел брат Игнатьевой, Осип. Он бросился к дверям, но сени были в огне, и туда нельзя было попасть; он подошел к окну, желая оторвать прибитое полено, но крестьяне закричали на него, чтобы он не смел отрывать полена, потому что «миром заколочено и пусть горит». Игнатьева, видя неминуемую смерть, пробовала было спастись в незаколоченное окно, выходившее на огород, но окно оказалось слишком тесным, а тут крестьяне на всякий случай поспешили заколотить и это окно. Так как дым и огонь ветром относило на реку, в сторону от избы, на крыше которой лежал толстый слой снега, то крестьяне решили спихнуть крышу; несколько крестьян принялись за это, и один из них разворотил жердью бревна на потолке, чтобы жар скорее проник в избу. После этого огонь охватил всю избу, потолок провалился, и исчезла всякая возможность спасти Игнатьеву. Пожар продолжался всю ночь, и на следующий день на пожарище была только развалившаяся печь и яма с испепелившимися остатками костей Игнатьевой.

К ответственности было привлечено семнадцать человек. На суде подтвердились все обстоятельства произошедшего; подсудимые и свидетели чистосердечно рассказали все подробности дела – что Аграфену все считали колдуньей, что она многих испортила и что решили ее сжечь. Между прочим, во время судебного следствия со свидетельницей Екатериной Ивановой (вышеупомянутой больной) случился ужасный припадок. Она вдруг упала на пол, и в течение четверти часа ее страшно ломало. Судорожные движения были настолько сильны, что трудно было понять, как она не повредила себе руки и ноги и в особенности как осталась целой голова, которой Иванова колотила об пол. Выражение лица ее было страшное. Глаза то открывались, блистая каким-то адским огнем, то снова закрывались, и в это время лицо искажалось до невероятности. Эта сцена произвела весьма тяжелое впечатление как на присяжных заседателей, в ногах у которых валялась Иванова, так и на собравшихся крестьян.

Присяжные отнеслись весьма снисходительно к подсудимым, в которых они видели не обыкновенных преступников, а несчастных, сделавшихся жертвою глубоко укоренившегося в их среде предрассудка. Суд приговорил только троих к церковному покаянию, а остальных оправдал.

15 декабря 1895 года Кашинский окружной суд, с участием присяжных заседателей, разбирал в городе Мышкине Ярославской губернии дело о колдунье, подробности которого заключаются в следующем. В конце ноября 1893 года крестьянка Ольга Брюханова внезапно заболела нервным расстройством, причем стала подвергаться припадкам сильной тоски, конвульсивным судорогам и то отрывисто выкрикивала, то смеялась, то плакала. Не умея объяснить себе этих явлений, муж Брюхановой, Петр, и мать ее, Капитолина, а равно и сама она относили причину болезни к колдовству, «порче», как они выражались, и за исцелением обратились к ворожеям и бабкам; когда же те никакой пользы не принесли, больную стали как можно чаще водить в церковь, но от этого припадки только усиливались: больная кричала, билась, так что приходилось ее держать. Вполне уверенная в том, что она «испорчена», Брюханова, находясь в нехороших отношениях со своей свекровью Марьей Марковой, неоднократно высказывала мужу и другим родственникам предположение о том, что во всем виновата свекровь. Чтобы с достоверностью узнать, кто «испортил» его жену, Петр Брюханов, по совету знахарок, в первый день Пасхи, 17 апреля 1894 года, облил святой водой церковный колокол и, собрав ту же воду в пузырек, дал в тот же день из него выпить жене во время бывшего с ней припадка и решительно спросил, кто ее «испортил». Та ответила: «Твоя мать». Тогда Брюханов отправился за соседями и пригласил к себе в дом Андрея Виноградова, Владимира и Федора Грязновых и их семейства, чтобы все убедились, кого «выкликает» его жена. Когда все собрались, он вторично дал жене выпить воды из пузырька и, окропив всех присутствовавших «святой водой», опять предложил жене тот же вопрос о «порче». Та твердо и подробно ответила, что на Введениев день (21 ноября)[136] 1893 года свекровь дала ей в рюмке водки «порчу», которую взяла от сестры своего мужа Марьи Артемьевой вместе со 100 рублями, каковые зарыла затем у себя дома в погребе. После этого решено было потребовать в избу Марью Маркову.

Она пришла вместе с мужем своим, дряхлым стариком, Никитой Артемьевым. Петр Брюханов в третий раз дал жене «святой воды» и снова предложил вопрос о том, кто ее «испортил», на что получил такой же, как и прежде, ответ, после чего Ольга Брюханова, при виде стоявшей перед ней свекрови, сильно переменилась в лице, вскочила, «точно ее вихрем подняло», запела что-то и, сотрясаясь в конвульсиях, бросилась на 70-летнюю старуху, повалила ее на землю, стала ее таскать за волосы и наносить ей побои, требуя, чтобы она «отделала порчу». К ней присоединился Петр Брюханов и вместе с женой стал бить свою мать ногами куда попало. Все присутствовавшие молча смотрели на это, когда же Никита Артемьев порывался защитить свою жену, Виноградов сел к нему на колени и не допустил встать с места, а Владимир Грязнов в это время придерживал дверь. Наконец Виноградов предложил затащить Маркову в погреб, чтобы она откопала 100 рублей, в которых была «порча», и с этой целью принес веревку, надел старухе на шею и потащил ее к погребу, куда вместе с Грязновыми и втолкнул ее, после чего дали ей в руки косарь, требуя, чтобы она откопала «порчу». И лишь когда Маркова совершенно ослабела, ее оставили в покое.

К этому времени стал собираться народ из соседней деревни Петрушино, где от мальчишек узнали, что в Синицах «бьют колдунью». Из вновь пришедших кто-то посоветовал Петру Брюханову накалить железный засов, чтобы прижечь ведьме пятки. Петр разложил на дворе костер, но в это время Марья Маркова упала с завалинки, на которой сидела, и скончалась. Ольга Брюханова, находясь все время в сильном истерическом припадке, плясала, хлопала в ладоши и кричала: «Сейчас разделают, разделают!» (снимут порчу).

Привлеченные в качестве обвиняемых, все упомянутые лица, не отрицая самого факта совершения преступления, утверждали, что, не имея намерения лишить старуху жизни, хотели лишь, чтобы она «отделала порчу», которую, по их мнению, действительно причинила Марья Маркова. Все они, по их словам, были «словно околдованные», так что совсем потеряли рассудок.

Ольга Брюханова была подвергнута судебно-медицинскому испытанию в Ярославской земской больнице и признана совершившей преступление в состоянии умоисступления, вследствие чего уголовное преследование ее по настоящему делу было дальнейшим производством прекращено.

На судебном следствии все свидетели единогласно показали, что побои наносила только Ольга Брюханова, остальные не помогали, но и не мешали. Далее было установлено, что слух о «порче» Марковой Ольги держался в деревне всю зиму; что и в соседней деревне Горохове появилась «порченая» и молва приписывала «порчу» той же Марье Марковой; что «порчи» вообще случаются нередко, и, по народному верованию, кого больная выкликает, тот и «испортил». Далее выяснилось, что Ольга Брюханова была всегда женщина здоровая, родила трех детей и сама их выкормила, но что действительно с Введеньева дня она внезапно заболела. Покойная Марья Маркова была женщина хорошая, да и Петр был хороший сын, и никто из подсудимых не был во вражде со старухой.

Эксперт, уездный врач Ковалев, признал побои тяжкими, угрожающими опасностью жизни; смерть Марковой, по мнению эксперта, последовала от кровоизлияния в мозг, бывшего, в свою очередь, результатом ударов твердым предметом в голову покойной. Далее, на вопросы защиты эксперт высказал мнение, что сильный припадок больной истерией действует заразительно на окружающих, что обвиняемые, будучи сами нормальными и здоровыми людьми, по всей вероятности, однако, находились в состоянии психического оцепенения и едва ли сознавали, что они делали.

Суд приговорил: Петра Брюханова к шести годам каторжных работ; Виноградова к четырехлетней каторге, а Грязновых к ссылке на поселение – с лишением всех подсудимых всех прав состояния. Приговор произвел огромное впечатление. Подсудимые, бывшие к моменту его оглашения на свободе, немедленно были взяты под стражу. Огромная толпа мужиков, баб и детей с рыданиями и воплями провожала их через весь город до стен тюрьмы.

Московский корреспондент «Нового времени» Old Gentleman[137] в одном из своих талантливых фельетонов (№ 7036 за 1895 год) рассказывает о народной расправе с колдуньей, имевшей место в Москве, в самом центре города, на Никольской улице.

«Одна из наиболее чтимых московских святынь – часовня Святого Пантелеймона на Никольской. В ней и около нее всегда толпа. По ночам часовня заперта, но ранним утром, далеко до рассвета, в ней служится молебен; затем чудотворная икона вывозится в город для служения молебнов в частных домах. Тогда в часовню собирается особенно много народа – все больше мещан и крестьян. Так было и в ночь 25 сентября. Часовня еще не была отперта, а около нее уже толпилось человек триста. Между ними находились крестьянский мальчик Василий Алексеев и какая-то простая женщина, одержимая припадками – не то истерического, не то эпилептического свойства. Возле этой пары стояла крестьянка Наталья Новикова; она разговорилась с мальчиком и подарила ему яблоко… Мальчик куснул яблоко – и надо же быть такому несчастью, чтобы как раз вслед за тем с ним сделался истерический припадок. На крик Алексеева прибежал с ближайшего поста городовой и отвез больного в приемный покой. Толпа, конечно, всполошилась:

– Отчего был крик? В чем дело?

Наталья Новикова и женщина, сопровождавшая Алексеева, вероятно, успели тем временем повздорить, потому что вторая из них принялась объяснять народу происшедший случай таким ехидным образом: мальчика испортила вот эта баба. Дала ему яблоко, а яблоко-то было наговорное. Едва он закусил яблоко – как закричит и почал выкликать…

Суеверная сплетка быстро обошла толпу и подчинила ее себе. На Новикову глядят со страхом и ненавистью. Слышны голоса:

– Ведьма!

– Мальца заколдовала!

– Пришибить – и греха не будет…

На Новикову начинают нажимать; она струсила и решила лучше уйти подальше от греха: народ – зверь, с ним не сговоришь. Пока она пробиралась к Проломным воротам, толпа рычала, но не кусалась; со всех сторон ругательства, отовсюду свирепые взгляды, но ни у кого не хватает мужества перейти от угроз к действию… В это время кто-то громко и отчаянно крикнул:

– Братцы… бей колдунью!

И в ту же минуту Новикова была сбита с ног и десятки рук принялись молотить по ней кулаками… Молотили с яростью, слепо, не жалея, насмерть… И, не случись на Никольской в ту пору опозднившегося прохожего, чиновника Л. Б. Неймана, Новиковой не подняться бы живой из-под града ударов. Г-н Нейман бросился в толпу:

– Что вы делаете? С ума сошли?

– Бей колдунью!

– Этот – что тут еще?!

– Вишь, заступается…

– Заступается? Видно, сам из таких… бей и его!

– Уйди, барин! Не место тебе здесь… Наше дело, не господское…

– Бей! бей! бей!..

Г-н Нейман, обороняясь, как мог, протискался, однако, к Китайскому проезду, где подоспел к нему городовой, чтобы принять полуживую Новикову: она оказалась страшно обезображенною, защитника ее тоже, выражаясь московским жаргоном, отделали под орех…

И над сценой этой средневековой расправы ярко сиял электрический фонарь великолепной аптеки Феррейна, и повезли изувеченную Новикову в больницу мимо великолепного Политехнического музея, в аудитории которого еженедельно возвещается почтеннейшей публике то о новом способе управлять воздухоплаванием, то о таинствах гипнотизма, то о последних чудесах Эдисоновой электротехники. И когда привезли Новикову в больницу, то, вероятно, по телефону, этому чудесному изобретению конца XIX века, дали знать в дом обер-полицмейстера, что вот-де в приемном покое такого-то полицейского дома лежит женщина, избитая в конце века XIX по всем правилам начала века XVI…»

Рафаэль Сабатини

Торквемада и испанская инквизиция

История, написанная Рафаэлем Сабатини, автором «Жизни Чезаре Борджиа», «Заблудшего святого» и др

El fuego está encendido; quemará fasta que falle cabo al seco de la leña[138].

Андрес Бернальдес. История католических королей, гл. XIV

Предисловие

Рассказ о Томасе де Торквемаде – это рассказ о возникновении новой инквизиции; это история не столько человека, сколько абстрактного духа, руководящего работой гигантской и жестокой машины, которую он довел до совершенства. Сегодня мы можем изучить сложные механизмы этой машины. С помощью дошедших до нас хроник можем увидеть ее холодную, слаженную работу, в которой прослеживается пугающий разум ее создателя. Однако самого создателя видно лишь мельком; очень редко и лишь на краткий миг встает он перед нами ясно, превращаясь в человека из плоти и крови.

Мы видим, как он горячо убеждает сопротивляющуюся королеву исполнить свой долг перед Господом и обнажить меч гонений; как он в резких выражениях угрожает монархам гневом небес, едва возникает опасность, что они смягчатся и перестанут орудовать этим мечом. Однако изучать Торквемаду следует главным образом не по поступкам, а по указам, в которых воплотился его непреклонный дух; по ним видно, как он творит зло в страстных поисках добра.

Равнодушный к мирским желаниям, он одновременно кажется и сверхчеловеком, и недочеловеком. Не страшащийся проклятий, глухой к рукоплесканиям, питающий надменное презрение к мирским благам, ничем он не вызывает такого восхищения, как решительным самоотречением, с которым посвящает себя служению своему Богу; ничто не делает его столь ужасным и достойным осуждения, как те поступки, которые он при том совершает.

«Его историю, – пишет Прескотт, – можно считать доказательством того, что из всех человеческих слабостей именно фанатизм приносит обществу самые большие несчастья».

Испания и по сей день, четыре века спустя после его смерти, все еще несет на себе отпечаток его безжалостного труда, и никто не может отрицать справедливость обвинения Руссо Сент-Илера, говорившего, что Торквемада был вторым человеком после Филиппа II, причинившим наибольший вред стране, в которой родился.

Материалы для этой книги были собраны из источников, приведенных в библиографии, и автор выражает глубокую признательность им всем. Однако особую благодарность он (как и все, кто занимается изучением испанской инквизиции) испытывает к объемным, лаконичным и исчерпывающим трудам Хуана Антонио Льоренте – историка, отличавшегося неоспоримой честностью и авторитетом, писавшего при необыкновенно благоприятных обстоятельствах и обладавшего большими познаниями.

Хуан Антонио Льоренте родился в Логроньо в 1756 году; в 1779 году, окончив университетский курс по римскому и каноническому праву, он принял духовный сан и смог получить место адвоката в Высшем совете Кастилии – то есть в Совете инквизиции. Получив диплом доктора церковного права, он покинул должность генерального викария при епископе Калаорры и позднее стал комиссаром инквизиции в Логроньо; для этого ему было необходимо доказать чистоту своей крови, не испорченной примесью крови евреев, мавров или еретиков.

В 1789 году его назначили секретарем инквизиции. Это назначение привело его в Мадрид, где его тепло принял король, даровавший ему должность каноника Калаорры.

Льоренте глубоко изучал вопросы социологии, а его склонность к рационализму вызывала некоторое недоверие, и, когда либеральная партия утратила власть и потянула за собой многих людей, занимавших важные посты, молодой священник не только лишился должности, но и столкнулся с обвинениями, в результате чего его отправили в монастырь, где он отбыл месячную епитимью.

После этого он занимался вопросами образования, пока в Испанию не явились орлы Бонапарта. Когда началось вторжение, он славил французов как спасителей своей страны и в результате оказался членом Собрания нотаблей, созванного Мюратом для реформирования испанского правительства. Однако мы считаем, что самым важным является то, что после упразднения инквизиции в 1809 году он взял на себя обязанности по изучению ее обширных архивов и, наняв нескольких секретарей, два года копировал или делал выборки из всего, что ему казалось важным.

Он занимал несколько важных постов при французском правительстве, и, когда французов в конце концов изгнали из Испании, он тоже был вынужден уехать. Он нашел пристанище в Париже, где написал свою знаменитую «Критическую историю испанской инквизиции», в которой обобщил все свои масштабные изыскания. Это был очень дерзкий поступок, и при роялистском и клерикальном правительстве он недолго оставался безнаказанным. Льоренте запретили принимать исповеди и служить мессу (практически это означало лишение духовного сана), а также преподавать кастильский язык в частных школах. Он ответил на эти запреты публикацией книги «Политические портреты пап», после чего получил приказ немедленно покинуть Францию. В декабре 1822 года он отправился в Испанию и умер через несколько дней после приезда в Мадрид: его убили тяготы пути, перенесенные в столь пожилом возрасте.

Несмотря на то что его «Критическая история» порой демонстрирует некоторую горячность, по большей части она представляет собой переписанные здравомыслящим человеком сведения из тех старинных хроник, которые ему повезло исследовать.

Испанская инквизиция является темой большого количества несдержанных и преувеличенных произведений, в которых выражаются диаметрально противоположные взгляды. Произведения таких авторов, как Гарсиа Родриго, которые превозносят работу инквизиции по духовному очищению, искажают ее цели и сетуют (в наше-то время!) по поводу исчезновения этого ужасного суда, разительно отличаются от работ таких писателей, как доктор Рул, которые обмакивают свое перо в желчь нетерпимости столь же ожесточенной, как и та, на которую они нападают.

Автор этой книги попытался придерживаться курса, свободного от религиозной пристрастности, и отнестись к организации, за создание которой был во многом ответственен Торквемада, лишь как к фазе исторического процесса. Автор не писал ни в чьих интересах – ни католиков, ни протестантов, ни евреев. Он придерживается того мнения, что по части нетерпимости христианам не след бросать камни в евреев – так же как этого не могут сделать евреи по отношению к христианам или представители одного христианского течения по отношению к другому. Каждый народ найдет в своей истории более чем достаточно событий, за которые ему придется отвечать перед судом Человечества. А если измерять достижения благоприятным стечением обстоятельств, то каждый обнаружит, что ему не следует слать в адрес других упреки, так же как и они не должны упрекать его.

Если испанская инквизиция и показана в этой книге как безжалостная машина уничтожения, с колес которой капает кровь искалеченных поколений, то наше повествование вовсе не подразумевает, что религиозные преследования являются преступлением, характерным лишь для католической церкви.

«Она действовала со всей мощью, которой обладало ее духовенство, и мощь эта была велика. Преследование, в котором были виновны все протестантские церкви, измерялось той же мерой, но влияние священников в протестантских странах было относительно слабым».

Именно так писал Лекки, которого мы цитируем здесь, дабы ни у кого не было искушения использовать написанное в этой книге в качестве орудия для неуместной поддержки христианства. Пусть такие люди помнят, что Торквемаде, которому, к сожалению, сослужили хорошую службу благоприятные обстоятельства, можно противопоставить кровожадного Джона Нокса, которому, к счастью для человечества, повезло меньше; пусть они задумаются над убийствами пресвитерианцев, пуритан и католиков во времена Елизаветы; пусть припомнят преследования анабаптистов при Эдуарде VI и то, как сами анабаптисты громко требовали крови всех, кто не был перекрещен.

1

Начало гонений

В попытке проследить за инквизицией до самых ее истоков не обязательно углубляться в древность так далеко, как это сделал Парамо; невозможно также согласиться с ним в том, что сам Господь был первым инквизитором, что первое аутодафе было совершено по отношению к Адаму и Еве и что их изгнание из рая – самый настоящий прецедент конфискации собственности у еретиков[139].

И все же углубиться придется довольно сильно, ибо зачатки этой организации можно найти на заре христианства.

Нет более печального урока, извлеченного из истории, чем ее неспособность предоставить хотя бы один пример религии, принимаемой с безусловной искренностью и пылом, которая при этом не порождала бы нетерпимость именно по причине этих качеств. Кажется, лишь в тех случаях, когда религия разбавлена некоторыми общими элементами сомнения, лишь когда в соблюдение господствующего культа вкрадывается определенная степень равнодушия, приверженцы этого культа могут держаться почтительно по отношению к представителям иной веры. А до тех пор нетерпимость составляет самую суть религии, и в присутствии власти эта нетерпимость всегда выражается в преследовании инакомыслящих.

Это прискорбная черта всех религий, однако нигде она не принимала столь аномальных черт, как в христианстве – религии, которая основывается на принципах милосердия, терпения и воздержания и главным заветом которой является высочайшее наставление ее Основателя: «Любите друг друга!»

С самых ранних дней христианства преследования неизменно сопровождали его распространение – до тех пор, пока вдумчивому наблюдателю христианство не стало казаться самым мрачным, самым печальным и самым трагическим парадоксом из тех, что составляют историю человеческой цивилизации. Евангелие добра и любви грозно шагало по земле, неся с собой зло и ненависть; божественные уроки терпения и терпимости преподавались с убийственным нетерпением и кровожадной нетерпимостью; мягкие принципы милосердия и сострадания жестоко излагались при помощи огня, меча и дыбы; заповеди о смирении внушались с невиданной гордыней и высокомерием. Невозможно отрицать, что почти в любой момент истории христианства просвещенный язычник II века с полным основанием мог бы повторить свою язвительную насмешку: «Смотрите, как эти христиане любят друг друга!»

О ранних христианах можно даже сказать, что они навлекли на себя гонения, которым периодически подвергались на протяжении трех веков, главным образом из-за собственной нетерпимости во взглядах. Можно утверждать наверняка, что они первыми поколебали ту веротерпимость, с которой в политеистическом Риме относились ко всем религиям. Они вполне могли бы следовать своему культу без помех, если бы позволяли остальным ту же свободу. Однако тот пыл, с которым они объявляли ложными все учения, кроме их собственного, оскорблял ревностных почитателей других богов и нарушал мирное существование общества; отвергая подчинение государству, в котором они проживали, отказываясь брать в руки оружие на основании утверждения «Nolo militare; militia mea est ad Dominum!»[140], они вызывали негодование представителей закона. Когда начались гонения и христиане были вынуждены собираться и отправлять свои обряды втайне, сама эта секретность стала причиной дальнейших преследований и более суровых разбирательств. Таинственность вызывала подозрения, и ее пытались объяснить, строя различные догадки. Очень скоро против христиан начали выдвигать обвинения, которых едва ли сумел избежать любой культ, практикуемый втайне. Распространились слухи, что они творят мерзости и занимаются ритуальными убийствами младенцев. Общественное мнение, всегда легковерное ко всему, что касается темы зла, еще более ополчилось против них, и последовали новые, более серьезные беспорядки. Христиан обвинили в безбожии, неподчинении властям и подрыве общественного порядка.

Суровость наказания, которому их подвергло государство, прежде безразличное к религиозным убеждениям своих граждан (в правящих кругах преобладал агностицизм), была продиктована желанием подавить элемент, который начал вызывать возмущение в обществе, а не мстительностью или нетерпимостью по отношению к новому культу родом из Сирии.

Мы видим, что при Клавдии назареев изгоняют из Рима как нарушителей общественного порядка; при Нероне и Домициане их объявляют hostes publici[141], и они подвергаются первым серьезным гонениям. Но то, что римлянам было противно преследование лишь по религиозным мотивам, проявляется в поведении императора Нервы, который запретил доносы и притеснения за вероисповедание и призвал обратно ранее изгнанных христиан. Его преемник, справедливый и мудрый Траян, возможно спровоцированный яростным восстанием евреев, случившимся в его правление, поначалу выступил против христиан, однако позже даровал им полную свободу веры. Точно так же не преследовал их и образованный император Адриан, который, кстати, настолько одобрял их учение, что даже собирался включить Христа в пантеон римских богов. Оставил их в покое и его преемник Антонин, несмотря на то что был так предан вере своей страны и служению богам, что заработал себе прозвище Пий[142].

С воцарением императора-философа Марка Аврелия, который был враждебно настроен по отношению к новому учению не только потому, что сам являлся приверженцем стоицизма, но и потому, что питал к христианам политическую неприязнь, началась новая масштабная волна гонений, ставшая уделом христиан на ближайшие 60 лет – время правления четырех императоров, до воцарения Севера Александра в третьем десятилетии III века н. э.

Считается, что мать Александра, Юлия Мамея, получала наставления в новом учении от александрийца Оригена Адаманта, хотя ее обращение в христианство и ее мысли о нем, похоже, ненамного опередили убеждения Адриана: говорят, что она включила образ Христа в группу добрых богов, установленных в ее ларарии[143].

В течение 20 лет христиане жили в мире и наслаждались полной свободой. За этим последовал период суровых притеснений, начавшийся при Деции, продолжавшийся при Валериане и Аврелиане и достигший пика при Диоклетиане, в начале IV века, когда христианам пришлось пережить самые жестокие и безжалостные гонения. Однако конец их страданий был близок: с воцарением Константина в 312 году для христианства началась новая эра. Константин, которого христиане поддержали как своего спасителя, согласился с неизбежным превосходством, обретенным новой религией менее чем за 300 лет, и был вынужден признать право ее приверженцев не только на существование, но и на полномочия.

История этого императора окружена легендами. Самая популярная из них рассказывает о том, как, отправившись в поход против Максентия, его соперника в борьбе за престол, он пал духом, понимая, что его войско гораздо меньше; на закате на небесах появился пылающий крест с надписью EN ΤΟΥΤΩ ΝΙΚΑ – СИМ ПОБЕДИШЬ. Считается, что он повиновался этому знамению, и впоследствии начал изучать христианство, был крещен и публично признал это вероучение. Другие полагают, что он был воспитан в христианстве своей матерью, святой Еленой – той самой, которая совершила паломничество в Святую землю, чтобы привезти оттуда Животворящий Крест, и которая, как говорят, построила храм Гроба Господня в Иерусалиме. Есть и те, кто по сей день утверждает, будто Константин крестился лишь перед смертью и что всю свою жизнь он, хоть и оказывал несомненное расположение христианам, сам продолжал придерживаться языческой религии, в которой его воспитал отец.

Истина, вероятно, находится где-то посередине. В первые годы своего правления Константин не только придерживался компромисса, даруя религиозную свободу всем вероучениям, но и сам, сильно склоняясь к христианству, сохранял императорское достоинство верховного жреца политеистического римского культа и титул Pontifex Maximus, который позже христиане позаимствовали (вместе с большим количеством других языческих практик) и наделили им своего верховного владыку. Однако в 313–314 годах Константин отказался устраивать ludi seculares[144], в 330 году издал указ, запрещавший поклонение в храмах, а христианский Никейский собор 325 года несомненно прошел под его эгидой.

С того самого момента, как новая религия была признана и наделена не только гражданскими правами, но и фактической властью, с того момента, как христианин смог поднять голову и открыто, без страха ходить повсюду, – с этого самого момента мы видим, что он принялся преследовать представителей других верований: язычников, евреев и еретиков. Ибо, хоть существование христианства и насчитывало три с небольшим века, эта религия распространялась широко и неудержимо, несмотря на репрессивные меры, и при этом уже начинала претерпевать разделение внутри себя. Было подсчитано, что число схизм в IV веке приближалось к 90.

Самой известной из них была схизма Ария, священника из Александрии, который отрицал, что Христос был богочеловеком, считая его лишь боговдохновенным, первым и величайшим из сынов человеческих. Несмотря на то что это учение осудили на синоде, собравшемся в Александрии в 321 году, оно распространилось настолько широко, что Вселенский собор в Никее был созван специально по этому вопросу. Там учение признали еретическим, а также определили и записали в Никейском символе веры догматы, которые цитируются и сегодня.

Другими известными ересями были манихейство, гностицизм, движение адамитов, учение Севира и донатизм; к ним вскоре прибавятся, помимо прочих, пелагианство и учение Присциллиана.

Возможно, главная причина известности манихейства состоит в том, что Блаженный Августин, отказавшись от беспутств своей юности, пришел в христианство через эту секту, которая исповедовала учение Христа с примесью солнцепоклонничества и буддизма.

Другие ереси (за исключением пелагианства) были одинаково причудливыми по своей сути. Гностицизм с его многочисленными ответвлениями состоял из мистицизма и магии и основывался на зороастрийских идеях о дуализме, о силах добра и зла, света и тьмы. К власти зла он относил все, кроме человека, чья душа, как считалось, обладает божественной сущностью. Адамиты провозгласили, что они находятся в состоянии изначальной невинности Адама до грехопадения; они требовали от своих последователей непорочности, отрицали брак, который, как они утверждали, никогда не возник бы, если бы не грех, и изгоняли из своей церкви всех, кто грешил против их принципов – так же, как Адама и Еву изгнали из рая. Последователи Севира отрицали воскрешение, не принимали деяния апостолов и доводили непорочность до крайности. Флориниане отрицали Страшный суд и считали непреложной истиной, что воскрешение плоти возможно лишь через рождение потомства. Пелагиане были последователями Пелагия – британского монаха, поселившегося в Риме около 400 года; его ересь, по крайней мере, основывалась на разумных доводах. Он отрицал принцип первородного греха, считал, что каждое человеческое существо рождается невинным и что стойкость в добродетели зависит от самого человека. У него было множество последователей, и конфликт между пелагианами и официальной церковью полыхал в течение 20 лет, пока папа Зосима не высказался против них и не изгнал Пелагия из Рима.

Начиная со времени правления Константина, христианство неуклонно сохраняет свое влияние; самой ранней демонстрацией его силы стало начало гонений, когда христианство забыло о своих собственных возвышенных протестах против преследований и о широкой и благородной поддержке терпимости, к которой побуждало других в дни собственных страданий. Мы читаем, как Оптат призывал к массовым убийствам донатистов, утверждавших, что именно их церковь является истинной, и как Константин угрожал сожжением на костре любому еврею, оскорбившему христианина, и любому христианину, ставшему евреем. Мы видим, как они уничтожали церкви ариан и донатистов, изгоняли их священников и запрещали под страхом смерти распространять их учения.

После этого власть христианства претерпела лишь одно небольшое ограничение – при правлении Юлиана Отступника, который вновь открыл языческие храмы и восстановил культ прежних богов; однако христианство снова возродилось, окончательно упрочив свои позиции при Феодосии в 380 году.

С этого времени языческие храмы не только закрывают, но и ровняют с землей, статуи разбивают и выбрасывают, а поклонение им, и даже частные жертвоприношения, запрещены под страхом смерти. У Либания можно найти кое-что о безысходности, распространившейся среди крестьян-язычников. Проживая вдали от крупных центров, где разъяснялись и толковались новые учения, они оказались лишенными прежних богов, ничего не зная о новых. Их положение было гораздо более плачевным, чем у ариев, манихейцев, донатистов и всех прочих сект, против которых принимались такие же законы.

Именно теперь, в ранние века, мы впервые встречаем звание «инквизитора веры» в первом законе[145], который ввел смерть в качестве наказания за ересь. Именно теперь Блаженный Августин – величайший гений церкви – осуждает свободу вероисповедания, задавая вопрос «Quid est enim pejor, mors animæ quam libertas erroris?[146]»[147] и категорически требуя смерти еретиков на том основании, что это милосердная мера, поскольку она в итоге спасет остальных от осуждения на вечные муки, которые ждут их в результате заблуждений. Точно так же он приветствовал смертные приговоры для всех, кто исповедовал политеизм, всего несколькими поколениями ранее являвшийся официальной религией Римской империи.

Именно Августин (о котором справедливо говорили, что «ни один человек со времен апостолов не привнес в церковь больше собственного духа, чем он») в своем чудовищном рвении и при помощи сокрушительных доводов, вдохновленных его выдающимся умом, изложил принципы, которые стали основой преследований и цитировались в оправдание гонений на протяжении почти 1500 лет после его смерти. «Он был, – говорит Лекки, – самым стойким и вдохновенным защитником всех тех доктрин, которые возникают из привычек ума, приводящих к преследованиям»[148].

Пока что, сколько бы гонений ни инициировала церковь, их исполнение находилось целиком и полностью в руках гражданской власти, и именно к этой отстраненности призывал священников святой Августин. Однако уже к концу IV столетия мы видим, что священники напрямую задействованы в казнях еретиков.

Присциллиан, испанский богослов, руководствовался словами святого Павла «Разве не знаете, что вы храм Божий, и Дух Божий живет в вас?»[149], чтобы попытаться при помощи целомудрия устроить себе достойную жизнь. Основываясь на этом тексте, он проповедовал строжайший аскетизм и запрещал священникам вступать в брак. В то время это не являлось обязательным условием[150], и, объявив об этом как о законе Христа, он навлек на себя обвинения в ереси. Его обвинили в использовании магии и распутстве, отлучили от церкви в 380 году и сожгли заживо вместе с несколькими его последователями по приказу двух христианских епископов. Присциллиана считают первым мучеником, сожженным испанской инквизицией[151].

Следует добавить, что эта казнь вызвала глубочайшее негодование со стороны священников по отношению к тем епископам, которые были за нее ответственны, а святой Мартин Турский резко ее осудил. Однако негодование было вызвано не тем, что человек лишился жизни из-за еретических взглядов, а тем, что инициаторами этой казни стали священники. Ведь частью чистого учения ранней церкви было то, что ни при каких обстоятельствах – будь то в роли судьи, солдата или палача – христианин не должен становиться орудием смерти своего ближнего; отчасти именно благодаря тому, что христиане твердо придерживались этого принципа, они и привлекли к себе внимание и вызвали недовольство римского правительства, как описано выше. После возвышения церкви не было периодов, в которые это учение соблюдалось бы с какой бы то ни было строгостью, однако возможность пренебрегать им имела пределы, и теперь все сочли, что эти пределы нарушены прелатами, ответственными за смерть присциллиан.

Мы подробно описываем здесь этот случай, явно тривиальный на сегодняшний день, из-за важной и необычной роли, которую ему было суждено сыграть в действиях инквизиции.

К тому времени церковь уже отождествляла себя с государством. Она усилила свои структуры, ее влияние распространилось и на государственное устройство, и можно сказать, что государство почти утратило способность к независимому существованию и стало ее инструментом. Гражданское законодательство основывалось на духовных законах церкви, стандарты морали – на ее учениях; развитие искусства – живописи, скульптуры, литературы и музыки – шло так, чтобы наилучшим образом приспособиться к служению церкви, а поскольку по этой причине искусство было загнано в слишком узкие рамки, то на какое-то время его развитие остановилось; науки и ремесла поощрялись лишь потребностями церкви и ограничивались ее принципами; и даже развлечениями людей руководил дух церкви.

И все же, влияя на государство во всех его сферах так глубоко, что государство и церковь, казалось, слились в неразделимое целое, церковь оставалась независимой, автономной и ничем не ограниченной. Поэтому, когда великая Западная империя, на которую она опиралась, оказалась в руинах после нашествия варваров, церковь выстояла, и этот гигантский катаклизм ее не затронул. Она сумела завоевать варваров гораздо более ловко и всецело, чем то делали они сами: ее завоевание заключалось в том, чтобы заставить их считать ее естественной наследницей павшего Рима. Вскоре она получила это великолепное наследие, заявив свое право на превосходство, которым обладал Рим, и получив власть над новыми государствами, возникавшими на руинах разрушенной империи.

2

Каноническое учреждение инквизиции

На протяжении примерно семи столетий после падения Римской империи преследования за ересь были очень редкими и незначительными, однако не стоит приписывать этот факт милосердию. Несмотря на то что некоторые из старых ересей сохранились, они до такой степени лишились своей жизнестойкости, что их больше не выставляли напоказ наперекор матери-церкви, а практиковали в безвестности, помогавшей избежать надзора.

Новые же схизмы в этот период, похоже, не возникали. В большой степени это объясняется четкими формулировками католического богословия, появлявшимися после различных вселенских соборов, которые проводились после освобождения христианства, а также интеллектуальной широтой учения, полностью соответствовавшего духовным возможностям людей того времени и являвшегося для них вполне достаточным. Однако такое положение дел могло сохраняться лишь ценой прекращения интеллектуального прогресса. Несомненно, применялись некоторые ограничения, но держать в узде творческие и мыслительные способности человека было (и всегда будет) не под силу ни одному учению. Напрасно церковь пыталась сдерживать мысль и подавлять ученость, подрывавшую ее основы и раскрывавшую ошибочность мировых и исторических концепций, на которых строилось богословие; напрасно она со всех сторон защищала себя доктринами и жестко придерживалась той формы, которую приняла.

Бескомпромиссная жесткость католической церкви стала предметом серьезного порицания. Наша цель – беспристрастное исследование определенных исторических особенностей, а при выполнении подобных задач следует избегать полемических вопросов. Однако же позволительно будет сказать несколько слов, чтобы объяснить, но не защитить подобную позицию, которую неоправданно много порицают.

Считается, что именно неуступчивая политика церкви серьезно препятствовала интеллектуальному развитию, и по этой причине ее следует осуждать. Однако давайте на минуту непредвзято рассмотрим альтернативу. Допущение заблуждений – начало разрушения. Где допущено одно заблуждение, там выдергивается нить из ткани, волокна которой взаимозависимы и обеспечивают ее прочность. Тот, кто единожды уступил, создает прецедент, который ему предъявят, чтобы заставить его уступать снова и снова, пока он не уступит во всем, а оставшись ни с чем, будет вынужден подвергнуться незаметному уничтожению.

Если принять во внимание все вышеизложенное, в позиции церкви есть неоспоримое достоинство: утверждая, что ее учение основывается не на человеческом знании, а на божественном вдохновении, она отказывается уступить хотя бы йоту своих догматов открытиям, сделанным человеком; она считает (и считает неоспоримо, по крайней мере, при условии допущения основной идеи), что какими бы верными ни казались истины, обнаруженные человеческой проницательностью, какими бы ложными ни выглядели догматы, которым она обязана своим существованием, это не отменяет того, что первые имеют человеческое, а вторые – божественное происхождение. Церковь гордо считает, что между ними двумя не может быть споров и что заблуждение, возможное для человека, невозможно для божественного; что человеческое восприятие заблуждений в учениях церкви – не более чем демонстрация склонности человека заблуждаться.

Католическая церковь осознала, что она либо должна пребывать всецело и всюду, либо полностью прекратить свое существование. Стоило бы без предубеждения подумать о том, не является ли демонстрация ее неподвижности более достойной, чем если бы она постепенно отказывалась от божественного в угоду человеческому и таким образом претерпевала бы разделение, которое в конце концов устранило бы и самое последнее ее притязание на существование. Заняв свою позицию, церковь оставалась полной хозяйкой своих приверженцев; отклонись она от нее – и она, должно быть, стала бы их смиренной служанкой.

Доктор Рул приглашает своих читателей обратить внимание на то, что «ни в одной церкви, кроме католической, никогда не было инквизиции»[152]. Однако он забывает довести эту мысль до ее логического конца и добавить, что ни в одной христианской церкви, кроме католической, инквизиция не была бы возможна. Ибо было бы невозможно совершить преступление ереси против любой церкви, которая приспосабливается к новым способам мышления по мере их появления и постепенно отступает под натиском учености[153].

Католическая церковь представляла миру свои непреложные формулировки и неизменные догматы. «Это, – заявляла она, – мое учение. Его я твердо придерживаюсь. Его вы должны принять без сомнений, в его полноте и цельности, иначе вы не дети мне».

Здесь не к чему было придраться. Прибавь она к этому допущение свободы принимать или отвергать ее учение, оставь она человеку свободу признавать или не признавать ее догматы, как велит ему его совесть и разум, все было бы хорошо. К несчастью, церковь сочла своим долгом пойти дальше и использовала принуждение и насилие в такой мере, что внушила своим детям душевный настрой, который выразил один якобинец XVIII века[154], воскликнувший: «Стань мне братом, или я убью тебя!»

Неспособная рациональными методами остановить людей, выходивших из ее рядов по рациональным причинам, она прибегла к мерам физического воздействия и вернула жестокие насильственные практики первых веков христианства.

Ересь массово и быстро распространялась на юге Франции. Там словно собрались все схизмы, которые тревожили церковь с самого ее основания: ариане, манихейцы и гностики, к которым прибавились несколько новых сект – катары, вальденсы и Boni Homines, или Добрые Люди. Эти новоприбывшие заслуживают некоторого пояснения.

Катары, как и гностики, были дуалистами; на самом деле их учение было всего лишь ответвлением гностицизма. Они считали, что земля – единственный существующий ад или чистилище, что она отдана во власть дьявола, а человеческое тело – не более чем тюрьма для ангельских духов, падших вместе с Люцифером. В раю их по-прежнему ожидают их небесные тела, но они не могут вернуть их себе, пока не заслужат искупление. Для этого человек должен умереть, примирившись с Господом; в противном случае его ждет новое земное существование в теле человека или животного в соответствии с его заслугами. Как мы увидим, это вероучение, если не считать обилия присутствующих в нем элементов христианства, было лишь возрождением метемпсихоза – самого древнего и увлекательного из разумных верований.

Вальденсы, с которыми объединились Добрые Люди, были самыми ранними протестантами – в том смысле, в каком мы обычно понимаем этот термин. Они утверждали, что каждый человек имеет право толковать Библию и совершать церковные таинства, не будучи посвященным в духовный сан. Кроме того, они отрицали, что римская церковь – это церковь Христа.

Все эти секты были известны под общим названием альбигойской ереси, так как Ломберский собор, созванный для их осуждения в 1165 году, проходил в епархии Альби.

Папа Иннокентий III предпринял попытку обратить альбигойцев в католичество и с этой целью отправил двух монахов, Пьера де Кастельно и некоего Родольфа, чтобы они призвали их к порядку и уговорили подчиниться церкви. Однако, когда катары убили одного из папских легатов, понтифик был вынужден прибегнуть к менее законным мерам борьбы со свободой вероисповедания. Он приказал королю Франции, а также дворянам и священникам королевства стать крестоносцами и приступить к истреблению альбигойских еретиков, которые, по его словам, представляли для христианского мира большую опасность, чем сарацины. Он вооружил их для этой битвы тем же духовным оружием, которое Иоанн VIII даровал тем, кто отправлялся воевать в Палестину в IX веке: всем, кто мог погибнуть в служении церкви, он объявил полное отпущение грехов.

У нас нет цели описывать историю чудовищных событий, которые за этим последовали, – убийств, грабежей и сожжений, происходивших во время войны между альбигойцами под предводительством Раймунда Тулузского и крестоносцев под командованием Симона де Монфора. Эта война длилась более 20 лет; за это время ее изначальные причины забылись, и она перешла в борьбу за верховенство между севером и югом – в этом качестве она, строго говоря, не имеет отношения к истории инквизиции[155].

Итак, несмотря на то, что звание «инквизитор веры» впервые было представлено в Кодексе Феодосия, и притом что преследования еретиков и других инакомыслящих устраивались еще до правления Феодосия, Иннокентий III должен считаться основателем святой инквизиции как неотъемлемой части церкви. Именно при нем право преследовать еретиков, которое прежде принадлежало исключительно мирской власти, было даровано священникам. Он отправил двух монахов-цистерцианцев в качестве инквизиторов во Францию и Испанию, чтобы они занялись там уничтожением еретиков, и строго приказал государям, дворянам и прелатам оказывать этим посланникам всяческое содействие и всеми способами поддерживать их в той работе, которую их отправили исполнить[156].

Сам же папа Иннокентий обратил внимание на патаренов – секту, которая выступала против наложенного на священников целибата, и получила большое распространение в Италии. Он ходатайствовал перед светской властью о предоставлении ему помощи в их аресте, заключении в тюрьму, изгнании, конфискации их имущества и разрушении их домов. В 1209 году он созвал в Авиньоне собор, где под председательством его легатов и по его указанию каждому епископу было предписано выбрать из своих подданных, графов, кастелянов и рыцарей подходящих людей и взять с них клятву, что они берутся уничтожить всех отлученных от церкви еретиков.

«А для того, чтобы епископ мог лучше очистить свою епархию от еретической скверны, пусть возьмет клятву с одного священника и двух, трех или более достойных мирян в каждом приходе, чтобы они сообщали лично епископу и правителям городов или правителям и управляющим имениями о существовании еретиков или пособников ереси, где бы они ни находились, чтобы тех можно было наказать в соответствии с церковными и юридическими заповедями и чтобы они во всех случаях подвергались конфискации имущества. А если упомянутые правители и прочие станут пренебрегать исполнением этой богоугодной службы или уклоняться от нее, то их следует отлучать от церкви, а их земли подвергнуть карам врачующим»[157].

В 1215 году папа Иннокентий созвал в Латеранском дворце еще один собор, на котором расширил сферу деятельности церкви по части гонений. Он издал предписание для всех государей, «если они желают считаться верующими, публично поклясться, что они будут прилагать все усилия к уничтожению в своих владениях всех, кого церковь объявит еретиками»[158].

Это предписание было подкреплено буллой, угрожавшей отлучением от церкви и утратой полномочий любому государю, который не истребит еретиков в своих владениях; таким образом, папа одним этим указом укрепил свою власть до такой степени, что лишил людей свободы вероисповедания, а государей – независимости.

Тем временем собравшиеся в базилике Святого Иоанна святые отцы решили, что любого человека, обвиненного в ереси против католической и православной веры, следовало отлучить от церкви, и в этой связи постановили:

Приговоренные, в присутствии мирских властей или их представителей, должны быть доставлены к ним для наказания; церковные лица должны быть прежде лишены духовного сана. Собственность мирян конфискуется; собственность духовных лиц даруется их церкви. Находящиеся под подозрением, если не сумеют оправдаться, должны быть наказаны лишь мечом анафемы, и все должны избегать их. Если же они будут упорствовать и проживут в отлучении год, их следует обвинить в ереси.

Светские власти следует побуждать, направлять, а при необходимости и принуждать церковным осуждением к тому, чтобы они публично клялись защищать веру, если сами они желают считаться верующими, и обязывались прилагать все силы, чтобы уничтожить в своих владениях тех, кого церковь объявит еретиками[159].

Отлучение, ожидавшее непокорных, не было пустой угрозой, и оно касалось не только духовной жизни человека. Анафема папы подразумевала те же наказания, что и проклятие друидов в древности[160]. Люди, отлученные от церкви, не могли занимать государственные посты, претендовать на обычные гражданские права, а порой даже на существование. В случае болезни или несчастья никто не мог помогать им под страхом навлечь на себя такое же проклятие, и даже после смерти их не полагалось хоронить по-христиански. Можно сказать, что с этими мерами и предписаниями инквизиция вступила во вторую фазу своего развития и обрела исключительно церковный характер – словом, была учреждена канонически.

Именно папа Иннокентий предоставил церкви страшное оружие гонений, и именно он собственным крайне суровым отношением к свободе вероисповедания, свободе мысли и слова подал пример фанатизма и религиозной нетерпимости, которые станут беспощадно руководить людьми на протяжении многих веков.

3

Доминиканский орден

«Если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною!»[161]

Контраст между условием, выдвинутым основателем христианства, и мирским положением, которое занимал его наместник на земле, быстро приближался к своей кульминации и стал абсолютным в эпоху Возрождения. От простого народа, собиравшегося в Риме в середине I столетия, чтобы беседовать и наставлять друг друга в новом учении любви и смирения, которое передалось им изустно с Востока во всей своей чистой простоте, еще не обремененной богословскими сложностями и не стесненной правилами и предписаниями, было и в самом деле далеко до гордых куриальных христиан в Риме времен папы Иннокентия III.

Преемника Петра, бедного рыбака из Галилеи, возводили на престол с пышностью, превосходящей коронации всех земных владык. Он на время становился властителем обширных владений, в духовном же смысле претендовал на господство над всем христианским миром и сохранял верховную власть при помощи громовых раскатов анафемы, которую сам же и выдумал. Его блестящий двор был наводнен прелатами в алых шелестящих одеждах, наряженными в золото и серебро аристократами, военачальниками в стальных латах, жеманными щеголями и высокомерными сенаторами. Его самого наряжали в одежды, сотканные из тончайшей шерсти, короновали тройной диадемой из белых павлиньих перьев, вставленных в три сверкающих венца из драгоценных камней. Во время коронации монархи прислуживали ему за столом, стоя на одном колене, а в течение его правления государи и аристократы были его лакеями. Со ступеней Латеранского дворца в день своего восшествия на престол он бросал пригоршню монет римской толпе, восклицая: «Золото и серебро не для меня! Все, что имею, отдаю вам». Однако же его богатства были громадны, а их источники – почти неистощимы. Он жил и путешествовал с такой великолепной роскошью, которую только можно было получить за деньги и которую были способны создать искусство и ремесла.

Это церковное великолепие не ограничивалось лишь Римом и папским двором. Постепенно оно проникло во все структуры церкви и оказало влияние даже на монашеские ордены. От простоты своих первых дней они постепенно перешли к аристократической роскоши. Святые отцы в благородных аббатствах главенствовали над обширными участками пахотной земли и виноградниками, которыми владели и которые возделывали, а также над сельскими районами и приходами, которыми скорее управляли как феодалы, взимая с них налоги, вместо того чтобы служить им как священники.

Дух священства, чьей миссией было проповедовать самые возвышенные и безупречные демократические постулаты, стал настолько высокомерным и аристократическим, что церковь словно оказалась вне досягаемости для плебеев и простонародья. Она быстро становилась институтом аристократов для аристократов. Наверное, бесполезно размышлять о том, как долго продлилось бы такое положение дел и к каким результатам оно бы привело. Произошедшая перемена и возобновление заботы о бедных и незнатных случились благодаря появлению двух людей, которые были во многом похожи друг на друга, но во многом и отличались. Они встретились в Риме у подножия папского трона.

Любой из них мог бы стать основателем религии, если бы не нашел уже в этом мире идеальное вероучение, которому мог служить. Оба родились в обеспеченных семьях: один, Франческо Бернардоне, был сыном богатого купца из Ассизи, второй, Доминик де Гусман из Калаорры, – испанским аристократом. Сегодня церковь включает их в свой календарь как святого Франциска Ассизского и святого Доминика. Они – те блистательные двое, кого Данте узрел вместе в своем «Раю»:

L’un fu tutto serafico in ardore,

L’altro per sapienza in terra fue

Di cherubica luce un splendore[162].

Один пылал пыланьем серафима,

В другом казалась мудрость так светла,

Что он блистал сияньем херувима[163].

Святой Франциск (самый симпатичный из всех святых благодаря той безмятежности и мягкости, которая исходила от его поэтичной и мистической натуры) приехал из родного Ассизи, чтобы умолять святейшего отца разрешить ему создать орден вместе с такими же босоногими товарищами, чтобы они могли практиковать призыв Христа к бедности и самоотречению и служить страждущим. Святой Доминик (он интересует нас больше) за свое красноречие и образованность был избран сопровождающим для епископа Осмы, отправлявшегося с инквизиторской поездкой в Южную Францию. Там он стал свидетелем жестокой резни. Он читал проповеди еретикам в Тулузе, и его горячее, страстное красноречие сделало новообращенными многих из тех, кто уже готовился столкнуться с жестокими аргументами огня и стали. В пылу рвения он отказался от своего титула и той свободы и достоинства, которые этот титул ему давал. Как и святой Франциск, он ходил босиком, избрав бедность и самоотречение; однако же он был менее склонен к мистике, был жестче и практичнее в том, что касалось распространения веры; он ликовал по поводу тех кровавых побед, которые Симон де Монфор одержал над еретиками-альбигойцами. Но если он и радовался достигнутой цели (которую считал величайшим из человеческих устремлений), то, должно быть, все-таки испытывал сожаление по поводу средств ее достижения. Его называли свирепым и жестоким фанатиком. Однако жестокость и свирепость не могут идти рука об руку с той скромностью и смирением, которые, несомненно, были ему присущи. А сама цель его поездки в Рим если и не указывает на иной вывод, то допускает его. Он отправился туда, осуждая кровопролитие, свидетелем которого стал, – как бы сильно он ни славил его плоды. Вдохновленный тем успехом своего красноречия, он стремился найти иные, более мягкие средства, которыми изначально можно было бы достичь тех же целей. Он приехал просить папу Иннокентия разрешить ему основать орден проповедников, которые будут странствовать в бедности и смирении, чтобы вернуть под крыло католической церкви овец, заблудившихся на пастбищах ереси.

Папа Иннокентий рассмотрел одновременно поданные просьбы обоих – просьбы, возникшие из одного и того же пылкого рвения, однако пришедшие разными путями и приведшие в конечном итоге к некоему подобию единения. Он осознавал, какую службу могут сослужить церкви подобные люди, настолько одаренные притягательным умением привлекать последователей, воспламенять сердца и подливать масла в мерцающую лампу народного рвения. Он не обнаружил никакой ереси или иронии в культе бедности, который они собирались проповедовать с разрешения и одобрения роскошного и аристократического папского двора.

Однако существовало препятствие, мешавшее ему ответить на их молитвы: монашеских орденов уже было так много, что Латеранский собор постановил больше не учреждать новых. И все же папа поддержал двух просителей и решил сам заняться преодолением этой трудности, но тут его постигла смерть. Бремя решения было возложено на его преемника Гонория III. Говорят, что нового папу подтолкнул к принятию решения сон (ставший темой фрески Беноццо Гоццоли), в котором Гонорий увидел, как эти два праведника поддерживают руками шатающийся Латеранский дворец.

Поскольку папа не мог сделать их и их последователей монахами, он прибег к созданию братств. Эти братства он присоединил к ордену святого Августина – доминиканцев как братьев-проповедников (fratres predicatores), а францисканцев как меньших братьев, или миноритов (fratres minores). Вот так и появились два нищенствующих ордена, которые вскоре обретут такое гигантское число последователей, что им суждено будет стать одной из величайших сил католической церкви.

Пока были живы их основатели, фундаментальный закон бедности соблюдался во всей своей изначальной чистоте. Однако их последователи под своими грубыми одеяниями оставались обычными людьми, а значит, были подвержены присущему людям тщеславию, и вскоре за приобретением влияния последовало приобретение богатств. Основатели братств добились возрождения первоначального духа христианства, однако вскоре он начал претерпевать изменения и реагировать на мирские влияния – до тех пор, пока история нищенствующих братьев не повторила историю самого христианства и не стала ее отражением. По мере распространения орденов в христианских странах их представители приобретали монастыри, земли и имущество. Правда, личная бедность каждого из братьев продолжала соблюдаться: они по-прежнему ходили повсюду босиком и носили грубую одежду, «без посоха, или сумы, или хлеба, или денег», как велели им правила. Каждый соблюдал обет бедности, однако в коллективном смысле их бедность «оставалась за воротами монастыря», как говорит Грегоровиус, повторяя то, что сказал до него Данте[164].

Ради служения церкви нищенствующие братья стали великолепной армией; более того, содержание этой армии ничего не стоило папской казне, так как в силу обета бедности оба ордена были полностью самодостаточными. Благодаря прекрасной организации они стали чрезвычайно влиятельными, но доминиканцы превратились в грозную силу через контроль над той самой инквизицией, чьи первые проявления вдохновили святого Доминика на его задачу. Его целью было основание ордена проповедников с особой миссией – ниспровергать ересь, где бы они ее ни обнаружили. Его братья должны были сражаться с ней, применяя красноречие – с одной стороны, для того чтобы склонить еретиков к отречению от заблуждений, а с другой – чтобы воодушевить истинно верующих на борьбу с еретиками, дабы страх совершил то, чего нельзя добиться убеждением.

Возможно, именно эта особая миссия, которую доминиканцы сделали своей, как и предписывал их основатель, странным образом сделала их подходящими людьми для того, чтобы принять на себя управление церковным институтом, преследовавшим ту же цель. Именно доминиканский орден возведет мрачное здание святой палаты, разработает страшный механизм инквизиции и получит над ним полный контроль. Их аргументами станут жуткие доводы дыбы, а их красноречие превратится в пылающие языки настоящего огня, который будет без следа поглощать жизни их жертв. И все это во имя любви к Христу!

Трудно доказать (а такие попытки предпринимались), что сам Доминик де Гусман фактически стал первым посвященным в должность инквизитора, однако уже в 1224 году, через три года после его смерти, инквизиция в Италии и в других странах почти целиком находилась в руках доминиканцев. Это видно по указу, обнародованному в Падуе в феврале 1224 года императором Фридрихом II. В нем содержится следующее заявление:

«Да будет известно всем, что мы приняли под свою особую защиту монахов из ордена проповедников, отправленных в нашу империю по делу веры против еретиков, а также всех, кто может оказать им содействие как в их прибытии, так и в проживании, и в отъезде, за исключением тех, кому это уже было предписано; и мы желаем, чтобы все оказывали им поддержку и помощь, а посему приказываем нашим подданным принимать благосклонно упомянутых монахов, когда и куда бы они ни явились, оберегать их от враждебности еретиков, всячески помогать им исполнять их миссию в делах веры… И мы не сомневаемся, что вы воздадите должное Господу и своей империи, сотрудничая с вышеупомянутыми монахами ради избавления нашей империи от нового необычайного бесчестья – порока ереси»[165].

В указе говорилось, что еретики, признанные таковыми церковью и представшие перед светским судом, должны понести заслуженное наказание; на тех из них, кто из страха смерти пожелает вернуться в истинную веру, должно наложить епитимью согласно канонам и посадить в тюрьму пожизненно; если в какой-либо части империи еретиков обнаружат инквизиторы или ревностные католики, гражданские власти обязаны будут их арестовать по просьбе упомянутых инквизиторов или других католиков, и держать их под надежной охраной до отлучения от церкви, после чего их следует сжечь; такое же наказание должны понести и fautores[166] – то есть те, кто виновен в сокрытии или защите еретиков; беглецов следует искать, а обращенных еретиков использовать для их поисков.

Каким бы отвратительным ни был этот указ, в императорской конституции содержался закон еще более скверный. В нем говорилось, что «поскольку грех оскорбления Господа страшнее, чем грех оскорбления монарха, а Господь воздает за грехи отцов детям, дабы они не повторяли прегрешений родителей, потомки еретиков до второго колена должны считаться недостойными доброго имени и не могут занимать никаких постов – за исключением невинных детей, которые донесли на безнравственное поведение своих отцов»[167].

Варварское предписание, приведенное курсивом, не нуждается в комментариях.

Через четыре года после издания этого сурового воззвания против всех бунтовщиков, не желавших подчиняться власти Рима, сам Фридрих, восставший против бренной власти понтифика, почувствует на себе бич отлучения от церкви. После примирения с папой он обновил конституцию 1224 года, добавив в нее предписание в отношении богохульников, которых следовало предавать огню вместе с еретиками любых сект; однако же, если епископы пожелают спасти кого-либо из них, они могут сделать это лишь при обязательном условии: преступник должен лишиться языка, чтобы больше никогда не хулить Господа.

В 1227 году Уголино Конти, бывший другом Доминика и Франциска, занял папский престол под именем Григория IX. Именно этот понтифик продолжил работу, начатую Иннокентием III, и придал инквизиции четкую форму. Он определенно передал контроль над ней в руки доминиканских монахов, предоставляя им при необходимости помощь францисканцев. Однако участие вторых в этом страшном трибунале столь невелико, что его можно считать незначительным.

Папская булла Григория, приведенная в «Рейнальдусе»[168][169], отлучает от церкви всех еретиков. Далее она предписывает, что все осужденные церковью должны предстать перед светским судом для наказания, при этом всех виновных священнослужителей следует предварительно исключить из их орденов; если же кто-либо пожелает отречься от ереси и вернуться в лоно церкви, на него налагается епитимья, и он должен подвергнуться пожизненному заключению. Соучастники, укрыватели и защитники еретиков также отлучаются от церкви, и, если кто-либо из них не попросит отпущения грехов в течение года, его будут считать лишенным гражданских прав, не имеющим права занимать государственные должности или участвовать в выборах, а также быть свидетелем, завещателем, наследником или же искать правосудия в качестве пострадавшей стороны. Если это судья, ему не будут давать судебные дела, а вынесенные им приговоры будут считаться не имеющими силы; если это адвокат – у него не будет права защищать подсудимых; если нотариус – заверенные им документы будут считаться ничтожными; если священник – он будет лишен духовного сана и бенефиций. Подобным же образом отлучению подвергались все, кто поддерживал сношения с отлученными, а затем им назначались и иные наказания.

Попавшие под подозрение в ереси (если они не позаботились о том, чтобы снять с себя подозрение через каноническое очищение или иным образом, в зависимости от своего положения и мотивов для подозрения) должны быть отлучены, а если они не предоставят положенные извинения в течение года, их будут считать еретиками. Их жалобы и заявления не будут приниматься, а судьи, адвокаты и нотариусы не смогут исполнять свои обязанности в их интересах, священники будут отказывать им в святых таинствах и не будут принимать их пожертвования и дары церкви, и так же будут поступать тамплиеры и госпитальеры и прочие официальные ордены под страхом потери должности, от которой ничто не может их спасти, кроме папского рескрипта. Если кто-либо похоронит по христианскому обычаю человека, умершего отлученным, сам он тоже подлежит отлучению, которое не может быть с него снято до тех пор, пока он собственными руками не выкопает тело и не распорядится, чтобы это место никогда больше не использовалось для погребений.

Если кому-либо известно о существовании еретиков или о тех, кто участвует в тайных собраниях или же ведет странный образ жизни, они под угрозой отлучения должны сообщать об этом своему исповеднику или другому человеку, который, по их мнению, донесет это до сведения прелата. Дети еретиков и их пособников или укрывателей должны до второго поколения быть лишены возможности занимать государственную должность или получать церковные приходы.

К предписаниям этой буллы прибавил свои дополнения гражданский градоправитель Рима, представлявший светский суд, чьей задачей являлось исполнение тех наказаний, от явной связи с которыми церковь воздерживалась, ограничиваясь обещанием, что они будут «заслуженными».

Эти дополнения предусматривали, что арестованные должны содержаться в тюрьме, пока их не осудит церковь, а через восемь дней их следует подвергнуть наказанию. Их собственность должна быть конфискована, треть ее переходит к доносчику, треть – к вынесшему приговор судье, треть пойдет на восстановление стен Рима либо на другие нужды. Жилища еретиков или тех, кто сознательно принимал их в своем доме, должны быть разрушены до основания. Если кому-либо станет известно о существовании еретиков и он не донесет на них, с него следует взыскать штраф в размере 20 ливров. Если же у него нет средств заплатить штраф, то его следует изгнать, пока он их не изыщет. Пособники и укрыватели еретиков при первом таком нарушении должны подвергаться конфискации одной трети имущества, которая пойдет на ремонт городских стен. При повторном нарушении их следует навечно изгнать из города.

Все избранные сенаторы перед вступлением в должность должны поклясться, что будут соблюдать все законы против еретиков, а если кто-либо откажется дать эту клятву, то его действия на посту сенатора будут считаться не имеющими силы, и никто не будет обязан ему подчиняться, а те, кто поклялись ему служить, освобождаются от своей клятвы. Если же сенатор даст клятву, но впоследствии откажется от нее или не соблюдет ее условия, то должен понести наказание за клятвопреступление, уплатить штраф в 200 серебряных марок, его должно отправить ремонтировать городские стены и лишить права занимать государственные должности.

Два года спустя, в 1233-м, на соборе в Безье папский легат Готье де Турне дополнил эти каноны следующими предписаниями:

«Все правители, дворяне, вассалы и прочие будут усердно стараться обнаруживать, задерживать и наказывать еретиков, где бы они ни находились. Каждый приход, в котором обнаружится еретик, уплатит обнаружившему его человеку штраф в одну марку серебром за то, что приход дал еретику убежище. Все дома, в которых могли проповедовать еретики, должны быть разрушены, а собственность конфискована, а все пещеры и другие укрытия, в которых могли скрываться еретики, должны быть преданы огню. Вся собственность еретиков должна быть конфискована, чтобы их дети ничего не унаследовали. С их пособниками, укрывателями или защитниками должно поступить таким же образом. Все заподозренные в ереси должны публично исповедоваться под присягой, под страхом понести то же наказание, что и еретики. Они должны посещать богослужения во все праздничные дни, а те, кто примирился с церковью, должны носить на одежде отличительный знак – два креста, один на спине, второй на груди, из желтой ткани, в три пальца шириной, вертикальная часть в две с половиной ладони, горизонтальная – в две ладони[170]. Если человек носит капюшон, на нем должен быть третий крест – все это под страхом быть признанными еретиками и подвергнуться конфискации имущества»[171].

Эти постановления своей бескомпромиссной суровостью показывают и то, до какой степени церковь в своей нетерпимости ненавидела еретиков, и ее твердое намерение их уничтожить. Они также в некоторой мере демонстрируют далеко идущее, безжалостное коварство и ловкость священников, которые сделают этот трибунал столь ужасным.

Предписания о наказании для тех, кто, тронутый христианским милосердием, окажет помощь преследуемым, были составлены для того, чтобы страх задушил любое подобное сочувствие; указ о том, что дети приговоренных еретиков должны лишаться наследства и права занимать достойные должности, был расчетливо введен, чтобы сделать дополнительным орудием родительскую любовь. Если сам человек готов стать мучеником ради своих убеждений, то его можно заставить задуматься, прежде чем он принесет в жертву и своих детей, которым придется страдать от нищеты и позора.

В глазах церкви конечная цель оправдывала любые средства, применяемые для ее достижения. Искоренение ереси было столь горячо желаемым свершением, что любые шаги (и почти любой грех) были простительны, если вели к этой цели.

Некоторые утверждают, что этот крестовый поход против ереси был политической кампанией, проводимой церковью, чтобы защититься от натиска свободы мысли, которая угрожала ей свержением. Несомненно, в ранние века дело обстояло именно так; но позже все изменилось. Римский католицизм разросся, словно мощное дерево, пока в его тени не оказалась вся Европа, а корни были глубоки и широки. Они слишком крепко цеплялись за землю, были слишком полны жизненной силы, чтобы позволить одной увядшей ветви заставить все дерево тревожиться по поводу собственной жизнестойкости. У этого дерева не было таких забот. Каким бы отвратительным, жестоким, даже нехристианским ни было учреждение инквизиции, трудно представить, чтобы дух, в котором ее основали, не был чистым и беспристрастным.

Горькой иронией может показаться тот факт, что нашлись люди, которые во имя смиренного и милосердного Христа беспощадно мучили на дыбе и сжигали своих собратьев. Это и в самом деле горькая, прискорбная, трагическая ирония. Однако они этого не осознавали. В своих поступках они были искренни – так же искренни, как святой Августин, когда призывал к истреблению еретиков, и никто не может ставить под сомнение его искренность или чистоту помыслов.

Чтобы понять подобное отношение, необходимо принять во внимание абсолютное убеждение католиков в том, что Лекки называет «догматом единственно возможного спасения». Начиная с предпосылки, что католическая церковь – единственная истинная церковь Христа, они считали, что никакое спасение невозможно для человека, который не является ее последователем. Оправданием заблуждения не могло служить незнание, пусть даже абсолютное, об истинной вере – точно так же, как в сегодняшних судах не служит оправданием незнание закона. Таким образом, они не только считали безвозвратно проклятыми тех, кто покинул церковь ради ереси, и тех, кто, подобно евреям и мусульманам, намеренно оставался за ее пределами, но подобным же образом (таково уж было довольно лестное представление человека о божественной справедливости и божественном разуме) воспринимали и дикарей, которые никогда не слышали имени Христа, и того самого младенца, который умер прежде, чем унаследованный им первородный грех был смыт крестильной водой. Отцы Церкви вели жаркие войны из-за разногласий в том, когда именно начинается жизнь до рождения; следовательно, проклятие падает на душу плода, если он погибает в матке.

Если принимать во внимание, что подобных доктрин придерживались категорически и безусловно, то мы поймем, что с точки зрения церкви, чьим делом было спасение душ, не было греха столь недопустимого и отвратительного, как ересь. Мы поймем, почему церковь могла относиться к тем своим чадам, которые совершали такие преступления, как убийство, изнасилование, прелюбодеяние и грех содомии, с терпением снисходительного родителя, и в то же время с фанатичным гневом обрушивалась на еретиков, чья жизнь могла быть образцом чистоты. Первые были виновны лишь в грехах слабого человечества, а верующие грешники могут искать прощения и найти его в раскаянии. Но ересь была не просто худшим из грехов, как считали некоторые. В глазах церкви она выходила за пределы царства греха; она была бесконечно хуже греха, потому что представляла собой совершенно безнадежное состояние, которое невозможно искупить или облегчить добрыми делами или непорочной жизнью.

Придерживаясь такого взгляда на ересь, церковь считала своим долгом искоренять эту ужасную духовную чуму, чтобы не давать ей распространяться; у нее было слово святого Августина, подтверждавшее, что быть милосердным означало быть беспощадным в достижении этой цели. Если смотреть на это, так сказать, изнутри, то в отношении церкви к ереси нет ничего нелогичного. Нелогично понятие о Боге, которое входит в догмат единственно возможного спасения. Даже если рассматривать дело Галилея – одного из самых прославленных заключенных, когда-либо представавших перед судом святой палаты, – у нас нет убедительных оснований считать, что, требуя его отречения от теории движения Земли вокруг Солнца, инквизиторы вдохновлялись какими-то иными мотивами, кроме страха, что распространение этой идеи (которую они искренне считали иллюзией) пошатнет веру человека в библейское учение, с которым данная идея входила в противоречие.

4

Изабелла Католичка

Льоренте соглашается с более ранними авторами, писавшими на данную тему, в том, что испанская инквизиция отличалась от организации, учрежденной для борьбы с альбигойцами и их современниками по ереси. Ее отличие в том, что она представляет собой дальнейшее развитие структуры, основанной Иннокентием III и доведенной до совершенства Григорием IX.

Прежде чем рассмотреть эту новую инквизицию, стоит взглянуть на Испанию католических королей – Фердинанда и Изабеллы, в правление которых в Кастилии и учрежден был этот трибунал.

В течение 700 лет в разной степени и с разным успехом на Пиренейском полуострове хозяйничали сарацины. Первым туда явился в 711 году Тарик ибн Зияд, свергнувший короля вестготов Родериха и расширивший владения мусульман до самых гор на севере и от моря до моря на востоке и на западе. Когда берберы, сирийцы и арабы начали борьбу между собой, из Африки прибыл Абд ар-Рахман I, основавший независимый эмират, в X веке ставший Кордовским халифатом.

Христиане тем временем объединили силы в горных крепостях на севере, куда их вытеснили, и основали королевство Галисия под рукою Алонсо I. Оттуда они, не падая духом пред лицом мавританского завоевателя, постепенно, но неуклонно продвигались на равнины Леона и Кастилии, так что к началу следующего века вытеснили сарацин к югу от реки Тахо. Воспользовавшись этим преимуществом, христиане продолжали теснить завоевателей, намереваясь вынудить тех отступить к морю – и, возможно, им бы это удалось, если бы не появление Юсуфа ибн Ташфина, который остановил наступление христиан, прогнал их обратно за Тахо и, став правителем территорий к югу от реки, основал там империю Альморавидов.

После них пришли Альмохады – последователи Мухаммада ибн Тумарта, и полвека здесь раздавался звон мечей в битвах креста и полумесяца, пока Кастилия, Леон, Арагон и недавно появившееся королевство Португалия не попытались вместе сокрушить общего врага в битве при Лас-Навас-де-Толосе.

В 1236 году Кастилия и Леон, ставшие к этому времени единым королевством, в союзе с Арагоном отвоевали у мавров Кордову; в 1248 году была завоевана Севилья, а в 1265-м Диего Арагонский изгнал сарацин из Мурции, после чего территории, оккупированные мусульманами, ограничились Гранадой и полосой Средиземноморского побережья у Кадиса; там мусульмане и оставались до тех пор, пока Фердинанд Арагонский и Изабелла Кастильская своим браком не объединили две короны после смерти в 1474 году Энрике IV, брата Изабеллы.

Фердинанду, помимо Арагона, принадлежали Сицилия, Сардиния и Неаполь; Изабелле – Кастилия, Леон и все остальные испанские территории, за исключением Гранады и части побережья, все еще находившейся в руках мавров. Именно так, путем объединения нескольких княжеств в одно государство, и появилось могущественное королевство Испания, которое Колумб вскоре обогатит территориями в Новом Свете. Однако основанное через брак королевство все же нуждалось в объединении и подчинении. Скверная власть в Кастилии на протяжении нескольких поколений, кульминацией которой стало слабое правление Хуана II и Энрике IV, привело к распространению беззакония, подобного которому не было ни в одном другом государстве того времени. Анархия сделалась верховной владычицей страны, и Фернандо дель Пульгар оставил нам поразительную картину господствовавших тогда невыносимых условий.

«В те дни, – пишет он, – страдало правосудие; оно не вершилось над преступниками, грабившими и тиранившими города, деревни и дороги. Никто не платил долги, если не желал этого делать, никто не удерживался от совершения любых преступлений и никто не помышлял о послушании или подчинении высшей власти. По причине нынешних и прошлых войн люди настолько привыкли к волнениям, что тот, кто не чинил насилия над другими, считался человеком, не имеющим веса.

Горожане, крестьяне и мирные люди не являлись хозяевами своего имущества, и им нечем было возместить ущерб, который им причиняли коменданты крепостей и прочие воры и грабители. Любой с радостью согласился бы отдать половину своей собственности, если бы такой ценой можно было купить мир и безопасность для себя и своей семьи. В городах и деревнях часто заходил разговор о том, чтобы создать братство для борьбы со всем этим злом. Но недоставало предводителя, которого заботила бы справедливость и спокойствие в королевстве»[172].

Аристократы, как можно себе представить (и как ясно указывает Пульгар) не только были развращены всеобщим беззаконием, но и сами являлись главными преступниками – каждый был сам себе закон, тиранил и грабил своих вассалов, велел казнить и миловать, беспринципно злоупотреблял властью и был немногим лучше разбойника с большой дороги; аристократу было наплевать на монархию, если та оставляла его в покое, и он был готов бунтовать против нее, если та пыталась обуздать творимый им разбой.

Сокрушить аристократию и прочие непокорные элементы государства, превратить в порядок тот хаос, который проник во все уголки королевства, – такова была задача, ожидавшая правительницу. Королева с самого начала это понимала, и подобная задача устрашила бы менее зрелый ум и менее решительный дух.

Были и другие, еще более неотложные дела, требовавшие ее немедленного внимания, если она желала сохранить место на почти разоренном троне Кастилии, который унаследовала от брата. Король Португалии Афонсу V вооружился и вторгся в ее владения, чтобы оспорить право Изабеллы на трон в интересах своей племянницы Хуаны. Энрике IV не оставил законных наследников, но его жена Жуана Португальская в браке родила дочь, притворившись, что он – ее отец, а король Португалии в собственных интересах признал девочку своей законной племянницей. Однако общественное мнение без колебаний объявило ее незаконнорожденной; люди прозвали ее ла Бельтранеха – по имени Бельтрана де ла Куэвы, известного любовника ее матери. А что думал об этом сам Бельтран де ла Куэва, становится понятно из того обстоятельства, что в последовавшей борьбе за трон он оказался сражающимся за честь Кастилии под знаменем королевы Изабеллы.

Война потребовала полного внимания и всех ресурсов католических монархов, и личный вклад Изабеллы в эти труды был значительным. Результатом стало поражение сторонников португальской претендентки при Торо в 1476 году. Этой победой Изабелла обеспечила себе прочное место на троне и сделалась соправительницей Фердинанда в Кастилии и Арагоне.

К тому времени ей исполнилось 25 лет; то была светловолосая, хорошо сложенная женщина среднего роста, со светлой кожей и зелено-голубыми глазами, грациозная, обаятельная, обычно державшаяся очень спокойно. Пульгар рассказывает, что самообладание Изабеллы было настолько велико, что она не только тщательно скрывала возникавший гнев, но даже при родах могла «молчать о своих чувствах, ни жестом, ни выражением лица не выдавая той боли, которую испытывают все женщины». Он добавляет, что она была очень чопорна по части одежды и свиты, осмотрительна в своих поступках, обладала быстрым умом и хорошо подвешенным языком и что среди государственных дел (где ей, как мы увидим, приходилось тяжело потрудиться) она находила время на изучение латыни, чтобы понимать все, что говорилось на этом языке.

«Она была пылкой католичкой, много жертвовавшей на благотворительность, однако в своих суждениях склонялась скорее к суровости, нежели к милосердию. Она прислушивалась к советам, но действовала главным образом согласно собственным суждениям. На редкость верная слову, она всегда исполняла свои обещания, за исключением тех случаев, когда ей приходилось отказываться от них под давлением обстоятельств. Ее, как и ее мужа, упрекали в недостатке щедрости, поскольку, видя, как королевское наследие уменьшается после отчуждения феодальных владений и замков, она всегда была очень осмотрительна в подобных уступках. “Короли, – говорила она, – должны тщательно беречь свои владения, потому что при их отчуждении они теряют и деньги, необходимые для завоевания любви подданных, и власть, которая внушает подданным страх”»[173].

Вот такой портрет Изабеллы оставил нам Пульгар; учитывая, что эти слова он писал о королеве, будет разумным предположить, что он ей польстил и проявил то странное и неразборчивое воодушевление, которое всегда делает из историка панегириста, когда речь идет об изображении государя, сколь угодно некомпетентного, для его современников. Но если Пульгар и заблуждался, изображая эту одаренную и отважную женщину, то лишь в том, что нарисовал ее портрет весьма сдержанно.

Поступки Изабеллы говорят о ее характере более красноречиво, чем перо любого хрониста; нам следует искать истинную натуру государей именно в их поступках, а не в том, как отзывались о них современники. Деяния Изабеллы (за одним мрачным исключением, ставшим темой этой книги) вполне подтверждают все, что написали Пульгар и прочие ради ее восхваления.

Нанеся поражение тем иноземцам, кто явился оспаривать ее право на корону, она обратила свое внимание на подчинение тех, кто оспаривал ее власть дома. В этом геркулесовом труде ей помогали Алонсо де Кинтанилья, ее канцлер, и Хуан Ортега, ризничий короля. Эти два человека на свой страх и риск предложили организовать одно из тех братств, которые упоминает Пульгар и в которых страна так остро нуждалась для защиты от желавших ее завоевать и ограбить. Это hermandad[174] должно было действовать с разрешения и под руководством монархов, с целью обеспечить мир и защиту собственности в королевстве. Изабелла с готовностью одобрила это предложение, и братство было немедленно создано, а налогом на его содержание обложили тех, в чьих интересах оно было учреждено, и они весьма охотно его платили.

Это великолепно организованное, наполовину военное, наполовину гражданское сообщество настолько эффективно исполняло функции, ради которых было создано, что 20 лет спустя, в 1498 году, стало возможным его упразднение и замена на гораздо более простую и менее дорогостоящую систему охраны, которой оказалось достаточно для сохранения восстановленного порядка.

Чтобы еще больше подчинить буйную и непокорную знать, Изабелла применяла методы, подобные тем, что использовал в похожем случае ее сосед, король Франции Людовик XI. Она назначала на государственные посты достойных людей независимо от их происхождения, которое прежде считалось единственно важным качеством. Для городского класса открылся доступ к юридической карьере, а те, у кого было юридическое образование, могли претендовать на любой пост при верховной власти – они превратились в верных друзей монарха. Аристократия хоть и не осмелилась взбунтоваться, однако в самых сильных выражениях протестовала против этих двух нововведений, столь сильно влиявших на ее престиж и ослаблявших его. В частности, говорили, что учреждение hermandad стало проявлением недостаточной уверенности в «верной аристократии», и просили, чтобы католические монархи назначили четырех человек из знати в совет для управления государственными делами, как то было при Энрике IV.

На это католические монархи ответили, что hermandad – охранное учреждение, в котором очень нуждается страна, и они желают его сохранить. Что касается государственных должностей, то монархи назначают на них тех людей, которых считают самыми пригодными. Аристократы, прибавили они, вольны оставаться при дворе либо удалиться в свои владения, если сочтут нужным; что же касается самих монархов, то до тех пор, пока Господу будет угодно, чтобы они занимали трон, на который он соблаговолил их возвести, они постараются не подражать королю, которого им привели в пример, и не становиться марионетками в руках их «верных аристократов».

Этот ответ заставил аристократов задуматься. Он дал понять, что произошла перемена, беззаконные времена Энрике IV закончились. Заставить их это осознать само по себе было достижением, однако еще многое предстояло сделать, прежде чем знать поймет, что должна подчиниться изменившимся условиям, и в этом Изабелла соблюдала политику непоколебимой прямоты, как свидетельствует приведенная ниже история из «Хроники» Пульгара.

Во дворце королевы в Вальядолиде произошла ссора между доном Фадрике Энрикесом (сыном адмирала Кастилии) и доном Рамиро де Гусманом. Известие об этом дошло до королевы, и она приказала обоим участникам ссоры находиться под арестом в своих домах, пока она не распорядится рассмотреть их дело в суде. Фадрике выразил свое презрение к королевскому приказу, не подчинился ему и продолжил свободно передвигаться по городу. Узнав об этом, Изабелла освободила более послушного Гусмана, дав ему свое королевское слово, что ему не причинят вреда. Несколько дней спустя он мирно ехал верхом по улице, уверенный в полученной от королевы гарантии безопасности, когда на него напали три всадника в масках из дома Фадрике и жестоко его избили. Услышав о втором посягательстве на свой авторитет, королева села на лошадь и под проливным дождем поехала из Вальядолида во дворец адмирала в Симанкасе. Она так спешила, что поехала одна, не дожидаясь сопровождения. Ее охрана вскоре последовала за ней, но догнала ее лишь у самых стен адмиральской крепости.

Королева призвала адмирала и приказала ему доставить сына на королевский суд, а когда дон Алонсо Энрикес возразил, что сына его нет во дворце, Изабелла велела своим спутникам обыскать замок сверху донизу. Обыск не дал результатов, и негодующая Изабелла с пустыми руками вернулась в Вальядолид. По прибытии она слегла, а тем, кто приходил справиться о ее здоровье, отвечала: «Мое тело болит от ударов, нанесенных вчера доном Фадрике моей охранной грамоте».

Адмирал, испугавшись королевского гнева, решил выдать сына на милость королевы. Комендант Кастилии (дядя Фадрике) взял на себя роль посредника. Он отправился с доном Фадрике в Вальядолид и умолял Изабеллу принять во внимание, что молодому человеку еще не исполнилось 20 лет и что он согрешил из-за юношеской безрассудности; он просил ее покарать его, если она того пожелает, или проявить надлежащее милосердие. Однако королева не была расположена проявлять милосердие, когда правонарушение оскорбляло ее королевскую власть. Она была неумолима; отказавшись встретиться с преступником, она подвергла его унижению: судья отвел его в тюрьму, проведя по городским улицам, а после отбытия тюремного заключения она изгнала Фадрике на Сицилию, запретив ему возвращаться в Испанию под страхом самого сурового наказания.

Однако оказалось, что дон Рамиро де Гусман счел, что его честь недостаточно отмщена ссылкой его врага. Как-то ночью, когда королевский двор находился в Медина-дель-Кампо, он, в свою очередь, устроил засаду со своими сторонниками и напал на адмирала, чтобы отомстить ему за удары, нанесенные его сыном. От этого унижения адмирала спасла его свита, но когда Изабелла услышала об этом деле, она обошлась с Гусманом как с бунтовщиком и конфисковала его замки в Леоне и Кастилии; она схватила бы и его самого, если бы он не бежал от ее гнева в Португалию[175].

Не менее решительно Изабелла повела себя и в деле Великого магистра ордена Сантьяго.

В Испании существовало три религиозно-военных ордена: орден Алькантара, дававшие обет безбрачия рыцари Калатравы (ставшие преемниками тамплиеров) и орден Сантьяго. Последний был основан для помощи паломникам, приезжавшим в Испанию, чтобы посетить в Компостеле гробницу апостола Иакова, который, как считают, первым принес ценности христианства на Иберийский полуостров[176]. Эти паломники, прибывавшие главным образом из Франции, приносили стране значительный доход, поэтому было важно обеспечить им безопасность от нападений разбойников, которыми кишели главные дороги. Затем рыцари ордена Сантьяго нашли применение своему оружию в крестовом походе, организованном на землях Испании против мавров, и в знак того носили на своих белых плащах красный крест. Они приобрели огромную власть и богатство, владели замками и монастырями во всех уголках Испании, так что Великий магистр ордена обладал большим весом и важностью – слишком большими, по мнению Изабеллы, чтобы оставить их в руках подданных.

Это мнение она бесстрашно выразила в 1476 году, когда со смертью дона Родриго Манрике пост Великого магистра освободился. Она по своему обыкновению села на коня, поехала в Уэте, где коллегия ордена собралась, чтобы провести необходимые выборы, и откровенно заявила, что на столь высокую должность не следует избирать никого, кроме короля. Это предложение было встречено без удовольствия. Фердинанд являлся арагонцем, и, несмотря на объединение двух королевств, которое должно было завершиться, как только он унаследует арагонский трон, кастильцы по-прежнему считали его чужаком. Однако по настоянию Изабеллы был достигнут компромисс: коллегия согласилась избрать Фердинанда на пост Великого магистра при условии, что он назначит кого-то из кастильской знати в качестве своего представителя для исполнения обязанностей на этом посту. Так и поступили, и Алонсо де Карденас, верный слуга монархов, был избран королевским представителем. Таким образом, Изабелла сделала так, что назначение Великого магистра стало прерогативой короля.

Решительный и энергичный характер королевы проявился еще более ярко, чем в упомянутых двух случаях, когда ей пришлось иметь дело с восстанием в Сеговии в самом начале правления.

Во время войны с Португалией католические монархи доверили свою старшую дочь, принцессу Изабеллу, заботам Андреса де Кабреры, сенешаля замка Сеговии, и его жены Беатрис Бобадильи. Кабрере, человеку твердому, суровому и справедливому, как-то раз пришлось снять с должности своего помощника, Алонсо Мальдонадо, и назначить вместо него шурина, Педро Бобадилью. Мадональдо устроил заговор, чтобы отомстить. Он попросил у Бобадильи разрешения вывезти из замка камни под предлогом, что они нужны ему для собственного дома, и отправил за ними своих людей. Эти люди, тайно вооруженные, получив пропуск в замок, убили часовых и захватили в плен Бобадилью, в то время как Мальдонадо с другими своими людьми завладел замком. Обитатели Алькасара, услыхав шум, бежали в башню Оменахе, взяв с собой инфанту, которой в то время было пять лет. Забаррикадировавшись там, они не подчинились Мальдонадо, когда тот атаковал башню. Обнаружив, что башня неприступна, мятежник приказал привести Бобадилью и пригрозил осажденным убить его, если они не откроют ворота. На эту угрозу Кабрера с достоинством ответил, что Мальдонадо может поступать как хочет, но ворота останутся для него закрытыми.

К этому времени у башни собралось множество горожан, встревоженных беспорядками и на всякий случай вооружившихся. Мальдонадо коварно сообщил им, что все, что он затеял, делается в их интересах и против тирании градоправителя, пригласив их присоединиться к нему в деле освобождения и завершить работу, которую он так превосходно начал. Большая часть населения встала на его сторону, и Сеговия погрузилась в состояние войны. На улицах постоянно происходили столкновения, а все ворота оказались в руках бунтовщиков, за исключением ворот Святого Иоанна, которые удерживал Кабрера.

Считается, что именно Мария Бобадилья незамеченной выбралась из Алькасара, бежала из Сеговии и сообщила королеве о происходящем и об опасности, которой подверглась ее дочь. Узнав об этом, Изабелла немедленно направилась в Сеговию. Руководители восстания узнали о ее приближении, однако не посмели довести свое неподчинение до того, чтобы закрыть перед ней ворота. Правда, они зашли так далеко, что выехали ей навстречу и попытались не пустить в город ее сопровождение; ее советники, видя народные настроения, убеждали ее проявить благоразумие и уступить их требованиям. Однако этот осмотрительный совет заставил гордую королеву вспылить.

«Знайте, – воскликнула она, – что я – королева Кастилии, этот город принадлежит мне, и мне не навяжут никаких условий, чтобы позволить мне в него войти. Я войду в него, а вместе со мной войдут все, кого я сочту необходимыми для службы мне».

С этими словами она приказала своей охране ехать вперед, въехала в город через ворота, которые удерживали ее сторонники, и добралась до Алькасара. Туда же ринулась разъяренная толпа и принялась колотить в ворота, требуя их открыть. Королева, несмотря на увещевания приехавших с ней кардинала Испании и графа Бенавенте, приказала распахнуть ворота и впустить столько людей, сколько поместится в крепости. Народ заполнил внутренний двор, громко требуя сенешаля. Им навстречу вышла стройная светловолосая королева, одинокая и бесстрашная, и, когда они изумленно умолкли, она спокойно обратилась к ним: «Жители Сеговии, чего вы хотите?»

Ее спокойствие усмирило их, ее величие внушило им благоговейный трепет, и их ярость утихла. Они смиренно высказали свои жалобы на Кабреру, обвинив его в притеснениях и прося королеву своей милостью отправить его в отставку. Она немедленно пообещала им, что их просьба будет удовлетворена, после чего произошел полный перелом в настроениях, и толпа, которая всего несколько минут назад выкрикивала угрозы и проклятия, теперь возвысила голос, чтобы преданно приветствовать королеву.

Изабелла приказала им возвращаться в свои дома и к своим трудам, и оставить исполнение правосудия в ее руках: пусть отправят к ней послов с жалобами на Кабреру, и она их рассмотрит. Все было сделано, как она велела, и, когда она рассмотрела жалобы против сенешаля и убедилась, что они не имели под собой никаких оснований, она объявила его невиновным и восстановила в должности, а побежденный народ послушно склонился перед ее решением[177].

В 1477 году Изабелла переехала в Андалусию – в этой провинции, как и в других местах, закон и порядок прекратили свое существование. Она въехала в Севилью, объявив, что намерена потребовать отчета с виновных, но едва до города дошли слухи о ее приближении и о деле, по которому она едет, как тысячи жителей, у которых совесть была нечиста, спешно покинули город.

Встревоженные сокращением численности населения, жители Севильи попросили королеву вложить в ножны меч правосудия и объяснили, что после кровавых стычек, от которых в течение многих лет страдал этот регион, в нем не осталось семей, где хотя бы один человек не был бы ответственным перед законом. Изабелла, по натуре мягкая и милосердная (что делает ее связь с инквизицией еще более предосудительной), прислушалась к этим объяснениям и объявила амнистию за все преступления, совершенные после смерти Энрике IV. Однако с теми, кто торговал правосудием, которое отправлялось от ее имени, она была не столь снисходительна. Узнав о судьях, которые занимались торговлей и вымогательством на основании ее решений, она в наказание лишила их должности и сама установила размеры судебных издержек, которые должны были соблюдаться в будущем.

Обнаружив множество незавершенных судебных дел, которые нависли над провинцией из-за плохого управления в предыдущие годы, она направила свои усилия на расчистку авгиевых конюшен. Каждую пятницу королева в сопровождении совета заседала в большом зале Алькасара Севильи и выслушивала жалобы своих подданных самого незнатного происхождения; она взялась за работу столь серьезно и энергично, что за два месяца рассмотрела тяжбы, которые могли бы тянуться годами.

Взойдя на престол, Изабелла обнаружила, что казна опустошена некомпетентным управлением во время двух последних царствований и теми расточительными и бездумными дарами, которые Энрике IV и Хуан II преподносили аристократам. Такое положение дел привело Изабеллу и Фердинанда в большое смятение, и им пришлось прибегнуть к различным уловкам, чтобы изыскать средства на войну с Португалией. Теперь, когда война подошла к концу, они обнаружили, что у них нет средств, необходимых для поддержания королевского статуса.

Изабелла тщательно изучила пожалования, сделанные ее братом и отцом, и отменила те, что были плодом капризов и распутства, вернув короне доходные статьи, бездумно отданные в чужие руки, и налоги, которые страна прежде платила не кому иному, как бандитам, которые ее же и угнетали.

Государственный кредит также оказался в полном упадке. При покойном короле халатность достигла такого уровня, что за три года было учреждено не менее 150 государственных монетных дворов, и это привело к таким злоупотреблениям, что в какой-то момент казалось, будто каждый испанец чеканит собственные деньги. Как выразился Руссо Сент-Илер, «чеканка денег была главной промышленностью страны».

Изабелла уменьшила число монетных дворов до пяти и установила строжайший контроль над выпуском монет, освободив таким образом торговлю от душившего ее страха обрести фальшивые деньги. Результатом этих мудрых мер стало почти немедленно увеличившееся благосостояние, которое продолжало расти.

Восстановив в стране порядок, Изабелла обратила свое внимание на двор, лично занявшись его духовным здоровьем, и принялась искоренять отвратительную распущенность, царившую среди придворных во времена правления ее брата.

Будучи крайне целомудренной, она требовала такой же чистоты от всех женщин, находившихся с ней рядом, и устанавливала строжайший надзор над девицами, представляемыми ко двору. Она искренне любила короля, но и ревновала его: стоило Фердинанду слишком внимательно взглянуть на даму из ее свиты, как Изабелла находила способ удалить ее от двора. Она следила за тем, чтобы ее пажи получали хорошее образование и таким образом избегали праздности, которая неизбежно приводит к порче характера и распущенности. Наконец, по словам Бернальдеса[178], она распространила свою реформу морали и на монастыри, которые нуждались в ней не меньше королевского двора, и исправляла и наказывала крайнюю развращенность, проникшую во все монашеские ордены[179].

Нет ни одного летописца времен Изабеллы, который не рассказывал бы пространно о ее великой набожности. Бернальдес сравнивает ее со святой Еленой, матерью императора Константина[180], и описывает как очень преданную святой вере и послушную католической церкви. Бернальдес, разумеется, писал уже после учреждения инквизиции, которое горячо одобрял вместе с тогдашними и более поздними летописцами; возможно, на него сильно повлияли размышления о той поддержке, которую Изабелла, к несчастью, оказала появлению инквизиции в Кастилии. Но то, что ее набожность была чрезвычайной и искренней, мы понимаем, когда видим, как после битвы при Торо, в итоге принесшей ей корону, Изабелла босиком идет в церковь на благодарственную мессу.

Однако же, каким бы пылким ни было ее благочестие, оно не заставило ее признать в папе римском временного повелителя Кастилии.

С XIII века власть церкви росла в Испании согласно догмату о духовном владычестве Рима над всеми католическими церквами мира. Духовенство накапливало огромные богатства со свойственной ему легкостью, если появлялась такая возможность, и с этой целью злоупотребляло беспечной и безрассудной щедростью предшественников Изабеллы. Луций Мариней сообщает нам, что доходы четырех архиепископств – Толедо, Сантьяго, Севильи и Гранады – составляли 134 000 дукатов[181], а доходы 20 епископств доходили до 250 000 дукатов.

Изабелла, окруженная духовными советниками, которых она уважала, тем не менее явно демонстрировала свое раздражение тем, что священники узурпировали права монархии. Главным из этих злоупотреблений, несомненно, было то, которое практиковал сам понтифик: он жаловал иноземцам самые лучшие и богатые приходы испанской церкви, игнорируя тот факт, что назначение епископов было прерогативой монарха и требовало лишь подтверждения от папы. То, что Изабелла, при своем благочестии и будучи окруженной священниками, осмелилась бороться со святым престолом и с ужасным папой Сикстом IV столь же бесстрашно, как она боролась со своими грабителями-дворянами, возможно, служит величайшим историческим доказательством силы ее характера.

Ее долго сдерживаемое негодование вспыхнуло с новой силой, когда папа, проигнорировав назначение ее капеллана Алонсо де Бургоса на вакантный пост епископа Куэнки, отдал эту должность своему племяннику Раффаэле Риарио, кардиналу Сан-Систо. До этого она уже дважды ходатайствовала, чтобы понтифик утвердил ее назначенцев на должности в других приходах (архиепископа Сарагосы и епископа Таррагоны), и в обоих случаях назначенные ею люди оттирались в сторону ставленниками папы. Однако третий случай презрительного пренебрежения ее правами она терпеть не стала. Фердинанд и Изабелла отказались утвердить назначение Риарио и попросили папу (вначале смиренно) его отменить.

Грубый и надменный Сикст дал ответ, характерный для его высокомерной натуры. Он заявил, что имеет право по своему усмотрению распределять все церковные приходы христианского мира, и снизошел до объяснения, что дарованная ему Господом власть на земле не может быть ограничена ничьей волей, кроме его, и что им движут лишь интересы католической веры, в которой он является единственным судией. Однако его неуступчивость столкнулась с не меньшим упрямством. Фердинанд и Изабелла в ответ отозвали своего посла при папском дворе и издали приказ, предписывавший всем испанским подданным покинуть Рим.

Обстановка накалялась; нависла угроза полного разрыва отношений между Испанией и Римом. Католические монархи уведомили папу, что они намерены созвать вселенский собор, чтобы уладить этот вопрос в ходе обсуждений, а в те дни ни один папа не мог спокойно смотреть, как созывают вселенский собор, на котором будут обсуждать его указы. Если на соборе ставился под сомнение авторитет папы, то, какими бы ни были результаты этого собора, они обязательно приведут к ослаблению папской власти. Следовательно, это была стандартная угроза, направленная на то, чтобы вынудить упрямого понтифика прийти к более разумному образу мыслей.

Это заставило Сикста осознать, с какой целеустремленностью он имеет дело; прекрасно зная, что за этой решительностью стоит неоспоримое право, которое он нарушил, папа понял, что ему не следует дальше сопротивляться. Так что, несмотря на его утверждение о том, что данная ему Господом власть не может быть ограничена ничьей волей, кроме его, и что он руководствуется лишь интересами веры, он полностью сдался. Три королевских назначения на вакантные места были должным образом подтверждены, и Сикст пообещал, что в будущем он не станет назначать в церковные приходы Испании никого, кроме тех священников, которых назовет правящая чета[182].

Следует добавить, что в результате этой блестящей победы Изабелла пользовалась полученными возможностями с такой благочестивой мудростью, искренностью и благоразумием, что, если бы папа последовал ее примеру в назначении церковных сановников, это увеличило бы честь и славу церкви, ибо королева строго противилась раздаче приходов на любых основаниях, кроме абсолютных заслуг.

Выиграв в этом деле, она получила возможность еще лучше обуздывать хищнические привычки своих священников, издавая указы, которые ограничивали их власть исключительно церковными рамками.

«Поразительно, – комментирует Пульгар, – что женщина сумела в одиночку и за столь короткое время, при помощи своей рассудительности и настойчивости, совершить то, что не удалось многим мужчинам и королям за многие годы».

«Чтобы верно судить о заметных улучшениях, – пишет Руссо Сент-Илер[183], – которые произошли за время этого царствования в производстве и сельском хозяйстве, необходимо год за годом отслеживать все указы, которые издавали Фердинанд и Изабелла. Мы бы увидели, что во многом гений основателей кастильской монархии опережал ход веков. Прекрасные результаты этих реформ вскоре ощутят все: дороги станут свободны от разбойников, откроются новые пути сообщения, через реки наведут мосты, в торговых городах организуют консульские суды, появятся испанские консульства во Фландрии, Англии, Франции и Италии; с быстрым ростом морской торговли и в какой-то мере с развитием промышленности в каждом городе возникали новые здания, а численность населения быстро росла. Все говорило о том, что в Кастилии началась новая эпоха возрождения. Современные писатели, пораженные этими чудесами, в один голос славят это выдающееся царствование, изменившее судьбу Испании».

Можно сказать наверняка, что ни в одной стране Европы того времени так хорошо не соблюдались законы и не защищались права человека. Правосудие вершилось неукоснительно, не было больше произвольных арестов и конфискаций, а существовавшее в прошлом неравное и непостоянное налогообложение было упразднено навсегда.

«Такова была, – пишет Мариней, – строгая справедливость, распределенная между всеми в это счастливое правление, что все люди, дворяне и рыцари, торговцы и землепашцы, богатые и бедные, господа и слуги, получали одинаковое обращение и равную долю этой справедливости».

Там, где было столько хорошего, где была проведена такая основательная работа на благо прогресса и цивилизации, еще печальнее обнаружить единственное в этом правлении зло, которое нам теперь следует рассмотреть – зло настолько губительное, что оно перевешивает все преимущества власти Изабеллы и сводит их на нет. Исключительные похвалы в адрес Фердинанда и Изабеллы, которые мы до сих пор слышали от их современников, – это похвалы, которым должен вторить любой человек любой эпохи. Но была и иная похвала, столь же громкая, но по другому поводу, которую так же единодушно повторяли все современники и многие более поздние историки; некоторые, несомненно, делали это потому, что были искренни в смертоносном фанатизме, который их вдохновлял, другие – потому, что не осмеливались выразиться иначе.

«При ней, – восклицает Бернальдес, подводя итог перечислению многочисленных добродетелей и мудрых постановлений Изабеллы, – была сожжена и уничтожена самая губительная и отвратительная, Моисеева, талмудическая, еврейская ересь».

А историк Мариана считает появление инквизиции в Испании самой славной страницей правления Фердинанда и Изабеллы. Он ставит ее выше прочего морального величия тех дней и восклицает: «Еще более прекрасной и счастливой судьбой для Испании стало учреждение в Кастилии примерно в это время нового священного суда, состоявшего из суровых и авторитетных судей, с целью расследовать и наказывать еретическую порочность и отступничество…»[184]

Было бы несправедливо предполагать, что сегодня в католической церкви, прискорбной и неотъемлемой частью которой была испанская инквизиция, найдется человек, который не стал бы сожалеть вместе с нами об этой черной тени, лежащей на одной из самых ярких страниц истории.

5

Евреи в Испании

Мы видели, как католические монархи установили порядок на смятенных землях Испании, заставили людей подчиняться закону, ввели систему охраны порядка для подавления разбоя, обуздали грабительские наклонности аристократии, прекратили злоупотребления и узурпацию прав со стороны священства, восстановили государственную казну и в целом подавили все очаги беспорядков, которыми было поражено государство. Однако оставался один элемент, доставлявший серьезное беспокойство, – непримиримая ненависть, существовавшая между христианами и евреями.

«Некоторые священники и многие миряне, – пишет Пульгар[185], – сообщали монархам, что в королевстве много христиан еврейского происхождения, которые снова начали исповедовать иудаизм[186] и соблюдать еврейские обряды дома и которые не принадлежат к католической вере и не исполняют обязанностей католиков. Они просили монархов, как христианских государей, наказать это отвратительное заблуждение, потому что, оставленное безнаказанным, оно может настолько распространиться, что нашей святой католической вере будет нанесен серьезный вред».

Чтобы четко представлять себе ситуацию того времени и силу доводов, которые применялись для убеждения католических монархов навести в королевстве окончательный порядок и подавить возврат к иудаизму, а также отступничество новых христиан (так называли крещеных евреев и их потомков), необходим хотя бы краткий ретроспективный обзор истории иудеев в Испании.

Трудно точно установить, в какой период евреи впервые появились на полуострове. Салазар де Мендоса и другие древние историки, чьи работы основаны на трудах Томаса Тамайо де Варгаса, высказывают на этот счет мнения скорее любопытные, чем представляющие какую-то важность. Они утверждают, что Испанское королевство основал Фувал, сын Иафета, который получил Европу, когда сыновья Ноя делили землю, и она называлась Фувалией; позже евреи называли ее Сефарадом, а греки – Гесперидой. Эти авторы считают, что первыми евреями на Иберийском полуострове, возможно, были те, кто пришел с Навуходоносором II, царем халдеев, и что он вместе с халдеями и персами привел с собой десять израильских племен, которые заселили Толедо[187] и построили там самую прекрасную синагогу, которая принадлежала им со времен храма Соломона. Эта синагога, по утверждению Мендосы, впоследствии стала монастырем Санта-Мария ла Бланка (хотя его архитектура в корне противоречит данному утверждению). Далее он сообщает, что они построили еще одну синагогу в Саморе, и те, кто молился в ней, всегда гордились тем, что именно к ним было обращено послание апостола Павла к евреям (точка зрения Мендосы, конечно, строго христианская).

Евреи основали университет в Лусене (недалеко от Кордовы) и школы, в которых преподавалось Пятикнижие, так что иудейская вера быстро распространилась и практиковалась по всей Испании до прихода в мир Иисуса Христа. Затем, в 37 году н. э., апостол Иаков пришел в Иберию проповедовать новое Евангелие, «так что Испания стала первой страной после Иудеи, получившей святое учение о милости Божьей». Варгас в своих трудах заходит так далеко, что утверждает: «И хотя многим казалось сомнительным, что евреи Толедо письменно осудили страдания Христа, это утверждение имеет под собой довольно веские основания»[188].

Амадор де Лос-Риос, вероятно, прав, считая, что евреи впервые появились в Испании в период владычества вестготов, после падения Иерусалима; едва они поселились на полуострове, как тут же испытали на себе горечь преследований. Однако после того, как их избавили от гонений сарацинские захватчики, к которым они испытывали некоторую симпатию из-за их происхождения и вероучения, евреи процветали в Испании (как при мусульманах, так и при христианах) до конца XIII века – и это несмотря на скрытое взаимное презрение и ненависть между иудеями и христианами, которое было непобедимым в эпоху сильных религиозных чувств.

Для христианина любой встречный еврей был естественным и традиционным врагом, потомком тех, кто распял Спасителя, а следовательно, объектом ненависти, человеком, отомстить которому похвально за величайшее в мире преступление, совершенное его предками. Евреи же, в свою очередь, столь же сильно презирали христиан. С высоты их чистого и неподдельного монотеизма они с насмешкой смотрели на религию, которая должна была казаться им не более чем версией политеизма, развивавшейся на учениях того, кого евреи отвергали как самозванца, попытавшегося занять место обещанного Мессии. Для истинно верующего иудея тех времен христианская религия была немногим лучше богохульства. Однако это был не единственный повод для презрения. Оглядываясь на своих выдающихся предков, на древность своей расы и на высоту своей культуры – плод многих столетий интеллектуального развития – что, кроме презрения, мог испытывать еврей по отношению к испанцам, появившимся едва ли не вчера, и только-только выбиравшимся из трясины варварства?

Совершенно ясно, что в эпоху сильных религиозных предрассудков не могло быть и речи о взаимном уважении между двумя народами. Терпимость, однако, была возможна, и евреи постарались ее добиться. Для этого они использовали одновременно и пороки, и добродетели, которые за долгие века бедствий стали неотъемлемой частью их натуры. Вооружившись почти что вызывающим жалость стоицизмом, они надевали маску безразличия в ответ на явную ненависть и презрение; насилию они противопоставляли хитрость и долготерпение, которое является их отличительной чертой, – терпение, соединенное с более высокой степенью ума, терпение, которое толковалось как «бесконечная способность прилагать усилия» и стало определением гения и секретом успеха евреев, чем бы они ни занимались.

Сила евреев заключалась в их сплоченности в чужой стране, народ которой не мог держаться вместе как единая нация, и в их чрезвычайной проницательности в делах коммерции. Они богатели благодаря трудолюбию и бережливости, пока наконец не приобрели положение, позволявшее им покупать те привилегии, которые в христианском мире принадлежат любому христианину по праву рождения. Их численность тоже мешала испанцам их унижать: по обоснованным оценкам Амадора де Лос-Риоса[189], к концу XIII века в Кастилии проживал почти миллион евреев. Благодаря своей солидарности они образовали – как делают это всегда – imperium in imperio, собственное государство в государстве; у них был собственный язык и обычаи, они руководствовались собственными законами, соблюдение которых обеспечивали раввины и старейшины, и без помех исповедовали собственную религию, поскольку даже к соблюдению шабата кастильцы относились с уважением. Таким образом, евреям удалось создать для себя подобие родной земли в чужой стране.

Правда, время от времени они подвергались спорадическим локальным гонениям, но в целом пользовались терпимым отношением и религиозной свободой, чему могли бы позавидовать несчастные альбигойцы, которых постоянно преследовали по ту сторону Пиренеев. Церковь, в которой уже появилась инквизиция, была весьма далека (по причинам, которые рассмотрим в следующей главе) от того, чтобы провоцировать гонения на сынов Израиля. Так, Гонорий III, продолжая политику Иннокентия III и наслаждаясь истреблением еретиков на юге Франции и в других местах, 7 ноября 1217 года подтвердил привилегии, дарованные евреям его предшественниками на папском престоле: евреям не следовало препятствовать в принятии крещения; если еврей захочет принять христианскую веру, он должен быть принят в нее с любовью и благожелательностью; христиане должны с уважением относиться к еврейским праздникам и религиозным церемониям; сечь евреев кнутом или побивать камнями запрещено; места их захоронений должны быть неприкосновенны. А когда король Фердинанд III (впоследствии канонизированный) отнял Севилью у мавров (1224 год), он передал один из лучших районов города евреям и отдал им четыре построенные в нем мечети, чтобы те могли превратить их в синагоги. На них было наложено лишь одно ограничение: под страхом смерти воздерживаться от попыток обратить в свою веру христиан, а к христианской религии относиться с уважением.

То были безмятежные дни процветания евреев в Испании. Страна признавала их выдающиеся способности, и они добивались многих значимых государственных постов. Финансы королевства находились в их ведении, и Кастилия процветала, когда они умело управляли ее торговлей. Альфонсо VIII, в чье правление в одном только Толедо, по некоторым подсчетам, проживало 12 000 евреев, назначил еврея своим казначеем и не счел ниже своего достоинства взять в любовницы еврейку – занятный факт с учетом того закона, который вскоре провозгласят по данному вопросу.

Не менее значимым, чем ценность евреев для государственной торговли, был их вклад в науку, искусство и литературу. Они особенно отличились в области медицины и химии, и представители этого народа были самыми умелыми врачами и хирургами в Средние века.

К сожалению, в середине XIII века начались перемены, и эту внешнюю гармонию, так старательно соблюдавшуюся, нарушил неумеренный рост истинных чувств, всегда лежавших в ее основе. Во многом виноваты были сами евреи. Введенные в заблуждение дарованной им религиозной свободой, высокими должностями, которых добились их единоверцы, и процветанием, которого достигли, они не осознавали, что накопленные ими богатства сами по себе являются угрозой их безопасности. Поощряемые проявляемым к ним уважением, они неблагоразумно дали волю своей восточной любви к пышности: окружали себя роскошью и позволяли себе показное великолепие в одежде и домашней обстановке, публично демонстрируя то богатство, которое многие поколения приумножали в относительной безвестности.

Ограничься они исключительно демонстрацией личного богатства, все еще могло бы сложиться хорошо. Но, одеваясь и живя по-королевски, они и вели себя как короли. Они стали надменными и высокомерными – тем ужасным высокомерием, которое приходит с богатством. Евреи позволяли своему презрению к менее богатым христианам проявляться в пренебрежительном к ним отношении, и эта несдержанность стала еще одним шагом к злоупотреблению привилегиями, которыми они обладали. Демонстрация богатства вызывала зависть – самое опасное и вредоносное чувство, которое только можно внушить человеческому сердцу. Высокомерие и надменные манеры евреев побудили эту зависть к действиям.

Начали возникать вопросы об источниках их богатства. Стали говорить, что своим ростовщичеством евреи погубили многих христиан, которых теперь осмеливаются презирать. И хотя ростовщичество было разрешено, и по закону они имели право брать за ссуды до 40 %, внезапно все вспомнили, что ростовщичество во все времена осуждалось церковью, а под этим термином церковь тогда понимала любой процент, сколь угодно низкий, уплачиваемый за одолженные деньги. Зашевелился прежде крепко спавший фанатизм, и вскоре под влиянием алчности он пробудился и поднял свою омерзительную голову. Отношение общества к иудеям усугубил тот факт, что они фактически получили контроль над вечно непопулярной службой по сбору налогов. Народные настроения сделались угрожающими. Про евреев принялись рассказывать страшные сказки, обвиняя их, помимо прочих отвратительных ритуалов, в человеческих жертвоприношениях.

Существовали ли реальные основания для подобных обвинений – это одна из тех загадок истории, которые ставят в тупик ее знатоков. С одной стороны, кажется невозможным собрать достаточное количество данных, чтобы доказать хотя бы одно из многочисленных обвинений; с другой же стороны, с учетом настойчивости, с которой эти обвинения возникали в разных странах и в разные эпохи[190], было бы самонадеянным отметать их как беспочвенные.

Первое официальное признание обвинения можно найти в сборнике законов, известном как «Партиды» и принятом при Альфонсо XI (1256–1263), в котором содержится следующий пункт:

«Поскольку нам стало известно, что в некоторых местах евреи в Страстную пятницу устраивают шутовскую церемонию в память о страданиях Господа нашего Иисуса Христа, крадут мальчиков и распинают их, или, если мальчиков добыть не удается, делают восковые фигуры и распинают их, мы приказываем, что впредь, если о подобных вещах станет известно в любой части королевства, все установленные участники подобного действа подлежат аресту и должны предстать перед королем. И когда он убедится в справедливости обвинения, он прикажет казнить их, сколько бы их ни было»[191].

Льоренте упоминает четыре отдельных дела о ритуальных убийствах, в которые, судя по всему, верит:

1250 – Мальчик-хорист кафедрального собора Сарагосы по имени Доминго де Валь, распят евреями. Его впоследствии канонизировали и поклонялись ему в Сарагосе как мученику.

1451 – Мальчик распят евреями в Вальядолиде.

1454 – Мальчик из поместья маркиза Альмарса, неподалеку от Саморы, распят. Сердце его затем сожгли, а пепел смешали с вином и выпили евреи, присутствовавшие на церемонии. Тело позже нашла собака, и это привело к аресту и наказанию преступников.

1468 – В городе Сепульведа, в епархии Сеговии, в четверг на Страстной неделе был схвачен мальчик; в Страстную пятницу на него надели терновый венец, высекли кнутом и распяли. Епископ, дон Хуан Ариас, получив известия об этом преступлении, учредил расследование, результатом которого стал арест нескольких человек, которых приговорили к смерти и казнили.

В качестве авторитетного источника по третьему и четвертому делу Льоренте приводит «Fortalicium Fidei» Альфонсо де Эспины, но к нему ни в коем случае не следует относиться с полным доверием. По второму делу он вообще не приводит источников, а для получения более полной информации по первому случаю отсылает своих читателей к «Истории святого Доминго де Валя», которая является не более авторитетной, чем большинство трудов подобного толка[192]. Однако канонизация этой жертвы заставляет задуматься, ибо в таких вопросах католическая церковь никогда не действовала опрометчиво и без должных доказательств. Но даже если бы она и поступила так в этом случае, для такой опрометчивости требовались бы мотивы. Единственным возможным мотивом могло быть желание оправдать преследование евреев. Но, как мы уже говорили (и как вскоре станет очевидно), католическая церковь никогда не стремилась заниматься таким преследованием или подстрекать к нему. Знаменитое дело о распятии «святого младенца» в Ла-Гардиа, суд по которому вел сам Торквемада, мы рассмотрим в надлежащем месте.

Хорошо известно, что практика человеческих жертвоприношений очень древняя, и в разных видах была связана с многочисленными и весьма разнообразными культами. Самое раннее и безусловно историческое свидетельство о том, что к этой практике прибегали евреи, – это, вероятно, те сведения, которые приводит Д. Д. Фрэзер в «Золотой ветви», цитируя «Церковную историю» Сократа Схоластика[193]. Этот схолиаст рассказывает, как в 416 году в сирийском городе Имнестар группа евреев во время одного из своих праздников принялась высмеивать христиан и Христа. Впав в исступление, они поймали мальчика, привязали его к кресту и повесили. Последовал скандал, власти вмешались и заставили евреев дорого заплатить за это преступление.

Амадор де Лос-Риос, говоря о распространении подобных обвинений против испанских евреев в XIII веке, объясняет их тем, что этот сюжет стал центральным в чрезвычайно драматичной эпической поэме из книги «Milagros de Nuestra Señora»[194] Гонсало Берсео. В то же время он не заходит так далеко, чтобы настаивать, будто история, описанная в балладе, могла основываться не на фактах. Напротив, он предполагает, что дело могло обстоять именно так, и, описывая живучесть этого обвинения, он воздерживается от того, чтобы выражать какое-то определенное мнение на эту тему, словно не зная, принимать на веру обвинения в ритуальных убийствах или отмахнуться от них как от досужей клеветы.

Исходя из компетентных доводов, приведенных на ту же тему Фрэзером и Вендландом, можно заключить, что христиане в любом случае ошибались, считая, будто эти предполагаемые распятия во время праздника Пурим (будь то люди или имитирующие их фигуры) проводились в насмешку над страданиями Спасителя. Они имеют гораздо более древнее происхождение и включают в себя обряд, отдельной частью которого могло быть и само жертвоприношение на Голгофе – это церемония в память о повешении Амана, которая опять-таки была продолжением ритуалов, практиковавшихся вавилонянами, и которую евреи переняли у них во время своего плена[195].

Какова бы ни была настоящая история этого ритуального убийства, нет сомнений в том, что слухи о нем старательно распространяли, чтобы настроить народ против евреев. Фанатичные монахи, игнорируя указания папы проявлять терпимость по отношению к сынам Израиля, пошли по Кастилии, рассказывая о творимых евреями беззакониях и о Божьем гневе, который падет на приютившую их страну. Подстрекаемые таким образом правоверные католики, понимавшие при этом, какую выгоду в делах им это сулит, поднялись, чтобы уничтожить евреев. Неизбежным результатом стали массовые убийства и грабежи, хотя власти, как правило, быстро вмешивались и усмиряли фанатизм людей и их жажду мародерства.

Однако в 1342 году, когда в Европу вторглась «черная смерть», доминиканцы и прочие монахи возобновили обвинения в адрес евреев и заставили народ поверить в то, что те ответственны за распространение чумы. В Германии евреев поставили перед безжалостным выбором: смерть или крещение, и они терпели ужасные страдания, пока за них не вступился папа Климент VI. Он умолял императора приструнить убийц, а когда понял, что его просьбы не действуют, разразился угрозами отлучить от церкви всех, кто продолжит участвовать в преследованиях евреев. В ужасе от этой страшной угрозы со стороны церкви, католики приостановили резню, и голоса обвинителей смолкли.

Таким образом, на некоторое время евреи вернулись к мирной жизни. Однако на протяжении всего XIV столетия тут и там то и дело вспыхивали гонения, а в Кастилии, Арагоне и Наварре происходили массовые убийства. Власти, имея перед глазами прецедент из «Партид», хоть и не доходили до того, чтобы одобрять или даже разрешать насилие, вместо того чтобы его подавлять, но все же подвергали евреев ужасающе несправедливому и жестокому обращению. Один из наихудших примеров – налог 20 000 золотых дублонов, который наложил на альхамы Толедо Энрике II, взошедший на трон в 1369 году. Чтобы собрать эту сумму, он приказал не только пустить с молотка собственность евреев, но даже продать их самих в рабство – это записано в его указе[196].

Преследования, которым подвергались евреи, происходили главным образом по наущению монахов: те повсюду читали направленные против евреев проповеди, провоцируя ненависть христиан к народу, представители которого по большей части были их кредиторами. Даже там, где религиозного подстрекательства было недостаточно, легкий способ аннулировать долги, потешив при этом свое благочестие, был непреодолимым соблазном для народа, чья вопиющая аморальность (во всех смыслах этого слова) шла рука об руку с пылкой набожностью.

Как мы уже говорили, власти спешили подавить эти гонения. Однако вскоре появился неистовый фанатик, оказавшийся совершенно неукротимым. Его звали Эрнандо Мартинес – монах-доминиканец, каноник города Эсиха. Нет никаких сомнений в его искренности, а искренность – самое ужасное качество таких людей, она ослепляет их до состояния полного безумия. Он был скорее готов подвергнуться любым пыткам, нежели молчать в вопросе, высказаться по которому считал своим священным долгом. С этим священным долгом он и отправился в путь, выкрикивая обвинения в адрес евреев, бешено подстрекая толпу восстать и уничтожить этот проклятый народ, этих врагов Господа, этих мучителей Спасителя. Он не мог бы продемонстрировать более лютой и яростной ненависти к ним, даже если бы они были теми самыми людьми, которые у трона Пилата шумно требовали крови Христа и за чье прощение кроткий Искупитель молился в минуты перед смертью – именно это ускользнуло от внимания архидиакона Эсихи, ибо он (как и многие другие) был слишком полон благочестия, чтобы найти в своей душе место для христианского милосердия.

На Мартинеса жаловались архиепископу Севильи, чьим служащим или представителем он был. Епископ приказал ему остановиться, а когда Мартинес проявил вопиющее неповиновение своему начальству и продолжил проповедовать свое евангелие ненависти и крови, люди обратились к королю и даже к папе римскому; и король, и папа приказали ему прекратить подстрекательские проповеди. Однако он и им не подчинился. Яростный фанатик дошел в своем неповиновении до того, что усомнился в авторитете папы и объявил незаконными разрешения, выданные папами на постройку и сохранение синагог. Это уже было угрожающе похоже на ересь. Людей сажали на кол и за меньшие прегрешения, и Эрнандо Мартинес, должно быть, окончательно сошел с ума, если считал, что церковь позволит ему и дальше распространять подобные взгляды. Ему пришлось предстать перед епископским судом, чтобы ответить за свои слова. Он отвечал дерзко, сказав судьям, что в нем находится дух Божий и что не людям затыкать ему рот. После этого архиепископ дон Педро Барросо приказал ему отвечать перед судом за неповиновение и ересь, а пока что отстранил его от исполнения любых обязанностей в качестве представителя архиепископа и лишил всех полномочий.

Однако случилось так, что Барросо вскоре умер – до того, как состоялся суд, и Мартинес сумел добиться, чтобы церковный капитул избрал его на должность одного из казначеев епархии, пока ожидали назначения преемника Барросо. Таким образом, он вернул себе полномочия и право на чтение проповедей, и воспользовался ими столь беспощадно, что в декабре 1390 года несколько синагог в Севилье были разрушены до основания толпой, действовавшей по его наущению. Евреи обратились к королю с просьбой о защите, и власти, окончательно выведенные из себя, приказали лишить Мартинеса должности и запретить ему проповедовать; разрушенные синагоги было приказано перестроить на средства церковного капитула, ответственного за избрание Мартинеса.

Но Мартинес, по-прежнему непокорный, проигнорировал и короля, и капитул. Он вершил свою кровожадную миссию, будоража народ, который благодаря его доводам был готов осознать, как совершить угодное Богу деяние и при этом обогатиться самим. Какой народ устоял бы против таких рассуждений? В конце концов, к лету 1391 года всю страну охватили гонения, устроенные фанатиками. Севилья стала первым городом, в котором вспыхнуло яростное пламя, старательно раздуваемое лишенным должности архидиаконом.

Тремя годами ранее, учитывая тот вред, который, как настаивали, причиняли религии евреи, свободно общавшиеся с христианами, король Хуан I приказал им жить отдельно, в специально отведенных для этого кварталах, которые стали называть Juderias (еврейскими кварталами, или гетто). Христианам было приказано не появляться в этих кварталах, а для торговли евреи должны были приходить на общественные рынки и возводить там свои шатры, однако не могли владеть домами или постоянным местом жительства за пределами территории Juderias, и обязаны были уходить туда с наступлением ночи.

И вот в гетто в Севилье ворвалась толпа, доведенная Мартинесом до исступления, почти равного его. Они пришли с оружием и устроили в гетто резню и грабеж, беспощадно убивая всех его жителей независимо от пола и возраста. По некоторым подсчетам, было убито около 4000 мужчин, женщин и детей[197].

Из Севильи этот пожар распространился на другие испанские города, и произошедшее в севильском гетто повторилось в Бургосе, Валенсии, Толедо и Кордове, а потом и в Арагоне, Каталонии и Наварре; говорят, в Барселоне по улицам текли реки крови убитых евреев. Разъяренная толпа входила в еврейские кварталы во всех городах, чтобы навязать их жителям Христа, как они его понимали, и предложить пораженным ужасом евреям выбор между сталью и водой – то есть между смертью и крещением.

Вспышка насилия была столь масштабной и неистовой, что власти оказались не в силах ее подавить, а там, где они пытались это сделать хоть сколько-нибудь решительно, сталкивались с яростью населения. Бойня прекратилась, лишь когда христиане пресытились убийствами, умертвив около 50 000 евреев.

В церкви хлынули евреи, требуя крещения, так как они поняли, что через его воды для них лежит путь не только к духовной, но и к мирской жизни; в большинстве случаев, доведенные до крайней степени ужаса, они больше заботились о второй, чем о первой. По оценкам Льоренте, число крещенных превысило миллион; к нему прибавилось значительное количество обращений в христианство, совершенных святым Викентием Ферером, который явился с этой миссией в начале XV века и своим красноречием, а также (как рассказывали) творимыми им чудесами убедил тысячи евреев прийти в лоно христианства.

Ярость толпы улеглась, постепенно установился мир, и понемногу те евреи, которые остались верны своей религии и при этом выжили, стали выходить из своих укрытий, собираться вместе и с поразительным, непобедимым терпением и упрямством своего народа вновь отстраивать разрушенное здание веры.

Но если меч гонений и лежал в ножнах, то дух, который его направлял, все еще бродил на свободе, и евреям пришлось испытать на себе новые репрессивные меры. В соответствии с принятыми в 1412–1413 годах указами они утратили большую часть тех немногих привилегий, которые оставил им покойный король. Согласно этим указам, теперь ни один еврей не мог занимать должность судьи даже в еврейском суде; не могли евреи выступать и в качестве свидетелей. Все синагоги следовало закрыть или превратить в христианские храмы, за исключением одной синагоги на город, отводившейся для евреев. Им запрещалось заниматься медициной, хирургией и химией – теми профессиями, в которых они специализировались, принося такую пользу местным сообществам. Им больше не позволялось занимать должности сборщиков налогов, а вся торговля с христианами была запрещена. Они не должны были продавать товары христианам или покупать у них, принимать вместе с ними пищу, пользоваться общими банями, отправлять детей в одни и те же школы. Вокруг всех гетто приказали выстроить стены, чтобы отделить их от остальной части города, и запретили евреям покидать эту территорию. Сексуальные контакты между евреями и христианскими женщинами запрещались под страхом сожжения на костре, даже если женщина была проституткой. Евреям запретили бриться, вынудив их отращивать бороды и волосы; вдобавок к этому они должны были носить в качестве отличительного знака кружок красной ткани на рукаве кафтана. Помимо этого, их обязали ежегодно выслушивать три проповеди от христианского священника, чьей целью было поливать их бранью и оскорблениями, поносить их проклятый народ и вероучение, уверять их в неотвратимости вечных мук, которые их ожидают, и превозносить блага католической религии (дабы во всей полноте оценить иронию происходившего, напомним, что религия эта основана на вере, надежде и милосердии)[198].

Когда в 1388 году король Хуан I учредил Juderias, в то же время ограничив привилегии, которыми прежде пользовались евреи (по крайней мере, за плату), многие из них решили, что наложенные на них ограничения совершенно нестерпимы, отказались от веры отцов и приняли христианство. Те, кто с почтением относился к мирским занятиям, стремились креститься; и, хотя многие после этого окончательно рвали со своим прошлым (и часто, как это бывает с новообращенными, начинали фанатично соблюдать принятую веру), множество других евреев, внешне подчиняясь обязанностям, налагаемым христианской религией, продолжали втайне соблюдать закон Моисеев и еврейские обряды. Подобным же образом новые указы, ограничивавшие их свободу, привели к еще более многочисленным обращениям в христианство.

Испанцы называли таких людей новыми христианами. Соплеменники, оставшиеся верными своей религии, называли обращенных евреев марранами – это презрительное прозвище происходит от арамейского маран-афа («Господь идет»), но христиане считали, что оно означает «проклятый». Вскоре это слово стало общеупотребительным.

Крещеные евреи в результате своего обращения в христианство не просто получали привилегии, недавно утраченные ими как евреями, но и оказывались в абсолютно равном положении с изначальными христианами: для них были открыты все профессии, и, занявшись ими со всей свойственной им энергией и умом, они быстро стали занимать самые высокие посты в стране. Тем временем суровость законов 1412 года значительно смягчилась: евреям стали позволять некоторую степень свободы и общение с христианами, и многие должности, которые они занимали в прежние времена, снова стали им доступны – главным образом они были связаны с торговлей, финансами и сбором налогов. Во время плачевного правления Энрике IV знать, чьим рабом он был, потребовала «прогнать со службы и из государства евреев, которые, пользуясь народными бедствиями, сумели вернуть себе назначение на должность сборщиков налогов». Слабовольный король согласился, однако не исполнил своего обещания; вскоре о нем забыли, и еврейской части общества позволили жить дальше в условиях свободы, которые мы описали выше. Именно в этих условиях евреев и обнаружили, взойдя на трон, Фердинанд и Изабелла, и похоже, они не обращали на это особого внимания, пока их не призвали к этому «священники и миряне», которые, как рассказывает Пульгар[199], разъяснили им, что случаи возвращения к иудаизму являются также подведомственной им сферой жизни.

6

Новообращенные

Следует ясно понимать, что инквизиция, которая уже на протяжении трех веков очень активно действовала в Италии и Южной Франции, пока что не добралась до Кастилии. Даже в 1474 году, когда папа Сикст IV приказал доминиканцам учредить инквизицию в Испании (в соответствии с этим приказом были назначены инквизиторы в Арагоне, Валенсии, Каталонии и Наварре), в Кастилии это не считалось чем-то необходимым, поскольку там не было замечено никакой ереси. Если и случались суды по обвинению в преступлениях против веры, то их проводили епископы, которые имели на то все полномочия; а поскольку такие преступления были редкостью, необходимости в специальном суде не возникало, и папа на этом не настаивал, хотя, возможно, и желал повсеместного учреждения инквизиции. Разумеется, на полуострове проживало большое количество евреев, а также значительное число мусульман, однако они не подпадали под юрисдикцию какого-либо церковного суда. Инквизиция могла не обращать на них внимания, поскольку они не совершали преступлений против веры.

Пожалуй, здесь требуются пояснения. Мы касаемся пункта, в котором религиозное преследование, известное как инквизиция, выигрывает в сравнении с любыми другими религиозными гонениями в истории, и ради справедливости этот пункт не должен замалчиваться (как это слишком часто случается). Слишком мало можно сказать в защиту этого суда, столь чудовищно несправедливого в своей деятельности, чтобы мы могли позволить себе оставить без внимания единственную его черту, которая хоть в какой-то степени наделена объективностью.

Что бы ни происходило в процессе гражданских и народных гонений, что бы ни творил разъяренный народ по наущению эксцентричных религиозных деятелей, действовавших без позволения высшей власти и дававших волю жестокому фанатизму, который они взрастили в своих душах, мы должны ясно понимать, что сама церковь не поощряла и не санкционировала преследование людей, рожденных в вере, не являвшейся ересью внутри католической религии. Суд инквизиции был учрежден и действовал исключительно для того, чтобы иметь дело с теми, кто отступал или откалывался от католической церкви – точно так же, как армия имеет дело с солдатами-дезертирами. По своей природе инквизиция была фанатичной, чудовищно узколобой, жестокой и нетерпимой, однако же инквизиторы ограничивались в своих обвинениях отступниками, прелюбодеями от веры, считая своей миссией сохранение чистоты и неподкупности этой веры. Если церковь подавляла свободу вероисповедания, если она душила рационализм и уничтожала свободу мысли, то делала это лишь в отношении собственных детей – тех, кто был рожден в католичестве или принял его после обращения. Ее не заботили те, кто родился в иной, независимой религии; евреям, мусульманам, буддистам, язычникам и дикарям Нового Света, который вскоре будет открыт, они предоставляли полнейшую религиозную свободу.

Чтобы понять это, необходимо всего лишь обратить внимание на указы, изданные для защиты евреев Гонорием III, решения Климента VI, который грозил притеснителям евреев отлучением от церкви, и действия папы и архиепископа в случае с подстрекательскими проповедями Эрнандо Мартинеса. Достаточно задуматься о том, что, когда евреев изгнали из Испании (вскоре мы об этом поговорим), они нашли прибежище в самом Риме, где их добросердечно принял папа Александр VI (Родриго Борджиа) – это само по себе является одним из самых странных парадоксов в церковной истории. А если и этого недостаточно, то давайте на минуту задумаемся о неприкосновенности и относительно мирной жизни, которой наслаждались евреи, жившие в самом Риме, в своем районе Трастевере. Они были признанной частью римского общества. Во время процессии по случаю своей интронизации каждый папа останавливался на Кампо-деи-Фьори и принимал группу евреев во главе с их раввином, которые подходили, чтобы засвидетельствовать свое почтение понтифику – точно так же, как их предки свидетельствовали почтение императору. Раввин протягивал викарию Христа завернутые в ткань свитки Торы; папа брал их в руки, показывая, что он уважает содержащиеся в них законы, а затем клал позади себя – это означало, что теперь эти законы остаются в прошлом. Раввин получал священные писания обратно из-за спины понтифика и удалялся вместе со своей свитой, обычно сопровождаемый насмешками, оскорблениями и поношениями от римской черни[200].

Становится понятно, что преследование евреев не было побудительным мотивом для учреждения инквизиции в Испании. Инквизицию не заботили евреи, если ограничить этот термин исключительно его религиозным смыслом, обозначающим людей, соблюдающих закон Моисея. Заботой инквизиции было исключительно отступничество тех, кто хоть и принадлежал к еврейскому народу, но стал христианином после обращения. Тайное соблюдение еврейских обрядов, то есть возвращение этих новообращенных христиан к религии своих отцов (от которой они отказались из материальных соображений), подпадало под юрисдикцию инквизиции, и такие люди становились возможным объектом преследования в качестве еретиков – преследования, которому они никогда бы не подверглись, если бы оставались в своей изначальной вере.

Невозможно отрицать, что многие из тех, кто крестился против воли, в качестве единственного средства спасти свою жизнь от обрушившейся на них яростной толпы христиан, в душе оставались евреями, продолжали тайно соблюдать еврейские обряды и изо всех сил старались вернуть своих отрекшихся собратьев в лоно иудейской веры. Другие же после крещения намеревались соблюдать те обязательства, которые они на себя взяли, и честно придерживаться христианства, однако многие древние иудейские ритуалы были для них очень привычны: выученное, почти врожденное отвращение к определенным видам мяса, соблюдение определенных праздничных дней, а также некоторые мелкие домашние традиции, которые являются частью еврейского свода правил, – все это укоренилось в них слишком глубоко, чтобы быть вырванным без остатка с первой же попытки. На привыкание к христианским обычаям требовалось время; в некоторых семьях потребовалось бы два или три поколения, чтобы эти обычаи в полной мере усвоились, а старые окончательно забылись. Если бы те, кто убеждал монархов учредить в Кастилии инквизицию, да и сами монархи понимали это и проявляли бы в этом вопросе необходимое и разумное терпение, Испания была бы избавлена от тех ужасов, которые укоренились в ее почве и высасывали из ее детей силы и интеллектуальную энергию; в ее случае упадок наступил быстро и почти сразу после величайшего взлета. Какой бы отвратительной ни была память об инквизиции в мире, самой ужасной она должна быть для Испании, поскольку причиненное инквизицией зло рикошетом ударило по самой стране.

Именно во время первого визита Изабеллы в Севилью (той самой карательной поездки, о которой мы уже упоминали) ей впервые предложили учредить святую палату в Испании. Король в тот момент находился в Эстремадуре, где занимался укреплением границ с Португалией. Предложение исходило от Алонсо де Охеды, приора доминиканского ордена в Севилье – человека, имевшего отличную репутацию и считавшегося праведником (Парамо называет его «vir pius ac sanctus»[201]). Увидев, с каким пылом Изабелла стремится пресечь беззаконие и восстановить порядок в стране, Охеда уведомил ее о распространении отвратительного движения по возвращению к иудаизму. Он делал упор на лицемерие, лежавшее в основе обращения многих евреев в христианство. Он указывал (с некоторой долей справедливости) на то, что эти люди подвергли осмеянию святую церковь, осквернили ее таинства и совершили самое отвратительное святотатство, притворившись, будто принимают христианскую веру. Он убеждал королеву, что подобные действия должны быть наказаны и что нужно пресечь хаос, который подобные отступники вносят в общество более верных новообращенных, заходя так далеко, что пытаются обратить в иудаизм изначальных христиан. Именно для осуществления этого необходимого очищения он и просил королеву учредить инквизицию[202].

Его доводы были благовидными и даже справедливыми и, должно быть, произвели впечатление на благочестивую королеву. Однако ее благочестие, при всей его силе, не заставило ее решиться на действия, предлагаемые советником. Ее великолепный ум был необыкновенно уравновешенным. Она понимала, что возник вопрос, который требуется решить; но также она понимала, что стоящим перед ней монахом движет фанатизм, и осознавала, что этот фанатизм непременно преувеличивает размеры бедствия. Кроме того, она знала, что новообращенные были объектом чрезвычайной недоброжелательности. Своим обращением в христианство они, возможно, и изменили религиозную враждебность кастильцев, но более глубокая расовая неприязнь никуда не делась. Она не только сохранилась, но и усугубилась благодаря той зависти, которую вызывали новые христиане: свойственные представителям их народа энергичность и ум, как и прежде, служили им же на погибель. Не было высоких постов, которые не занимали бы новообращенные евреи; не было таких должностей, на которых они не превосходили бы числом исконных христиан – чистокровных кастильцев.

Все это было известно Изабелле; она и сама была окружена обращенными и потомками обращенных. Несколько ее советников, три секретаря (одним из них был летописец Пульгар, чьи записи об этой ситуации мы цитировали) и ее казначей – все были новообращенными евреями[203]. Изабелла близко знала и высоко ценила этих людей. Она судила о новообращенных главным образом по тем, кто был в ее непосредственном окружении, и, естественно, была склонна скептически относиться к обвинениям Охеды в их адрес. Она понимала, что служит источником этих обвинений, и, должно быть, принимала в расчет неискоренимую неприязнь, которую народ испытывал к евреям, и силу предрассудков, которые, как мы уже говорили, распространились на новообращенных до такой степени, что их продолжали называть Judios[204], несмотря на принятое ими христианство, так что в летописях того времени часто бывает трудно понять, о ком именно пишет автор.

Мы уже говорили, что расовая враждебность сохранялась, несмотря на обращение евреев в христианскую веру. Отношение к ним христиан не изменилось за сто лет, которые прошли с тех пор, как по наущению архидиакона Эсихи толпа восстала и учинила массовые убийства. Евреи всегда оставались потомками тех, кто распял Христа. Следы этого чувства и по сей день ощущаются на полуострове. В Португалии в лексиконе низших слоев общества, и даже достаточно образованных людей, нет слова «жестокий»; его функции полностью узурпировало слово «еврей»: когда к человеку или животному обращаются с призывом не быть жестоким, единственная фраза, которая это выражает, – «Не будь евреем!» (Não seja judeu!)

Представление о том, каковы были народные чувства в то время, лучше всего передает перевод отрывка из книги Бернальдеса, который касается еврейских обычаев и традиций. Бернальдес был священником, а следовательно, в определенной степени образованным человеком, как в целом свидетельствует его история; однако столь смехотворно глупый и отвратительно злобный отрывок мог возникнуть лишь в голове человека, в котором фанатизм уничтожил всякое чувство меры. Историческая ценность этого отрывка заключается единственно в том печальном факте, что его можно считать верным отражением предрассудков, существовавших во времена правления Изабеллы. Вот этот отрывок:

«Так же как еретики и евреи всегда бежали от догматов христианства, они бежали и от христианских традиций. Они великие пьяницы и обжоры, которые никогда не отказываются от еврейской привычки есть отбросы в виде жаренного в растительном масле лука и чеснока и тушенного в масле мяса, которое они используют вместо сала; а масло с мясом очень дурно пахнет, так что из их дверей и домов всегда ужасно воняет этой дрянью; и сами они имеют характерный для евреев запах вследствие их еды и того, что они некрещеные. И хотя некоторые из них крестились, сила крещения была сведена на нет их легковерием [то есть их приверженностью собственной вере] и соблюдением иудейских обычаев, и поэтому они воняют как евреи. Они отказываются есть свинину, кроме как по принуждению. Они едят мясо в Великий пост и в канун праздников святых… Они как могут празднуют Пейсах и соблюдают шабат. Они посылают в синагоги масло для лампад. Евреи тайно приходят к ним, чтобы проповедовать в их домах, особенно тайно – к женщинам. Они просят своих раввинов убивать домашних животных и птицу. Они едят пресный хлеб на еврейский манер. Они соблюдают все свои еврейские ритуалы как можно более тайно, и женщины, как и мужчины, стараются, когда это только возможно, избегать таинств святой церкви… Они никогда не исповедуются искренне, и случалось так, что священник, исповедовав одного из них, отрезал кусок ткани от его одеяния, говоря: «Раз ты никогда не грешил, позволь мне оставить это как реликвию для излечения больных». Не напрасно Господь наш называл их generatio prava et adultera[205]. Они не верят, что Господь вознаграждает непорочность и целомудрие, и все, что они пытаются сделать, – это плодиться. И в дни, когда эта ересь была сильна, во многие монастыри силой проникали их купцы и богатые мужчины, и многие принявшие постриг монахини были изнасилованы и преданы осмеянию, ибо насильники не верили в отлучение от церкви и не боялись его, и творили это, чтобы поносить Иисуса Христа и церковь. Они всегда мошенничают, применяя разные хитрости и уловки, когда покупают и продают, а с христианами у них вовсе нет совести. Они никогда не занимались сельским хозяйством, пахотой или выращиванием скота, и никогда не учили своих детей ничему, кроме как сидеть и зарабатывать столько, чтобы хватало прокормиться, трудясь при этом как можно меньше. Многие из них за несколько лет обзаводятся огромными поместьями, не скупясь на воровство и ростовщичество и утверждая, что они зарабатывают на своих врагах…»[206]

Это чудовищное сплетение неверных представлений можно было бы не принимать в расчет и презирать, если бы не тот факт, что, как мы уже говорили, оно было написано искренне (с искренностью фанатика) и отражает тогдашние верования, которые поощрялись завистью – она совершенно явно обнаруживается, когда Бернальдес говорит о занятиях евреев и новообращенных, которых считает неискренними в принятой ими вере.

Должно быть, Изабелла знала об этом чувстве и давала ему соответствующую оценку. В 1474 году она получила весьма жалостливую эпическую поэму авторства новообращенного по имени Антон Монторо, в которой тот с пугающей яркостью изображал убийство conversos[207] и молил о правосудии для убийц, уверяя в невиновности новых христиан и в искренности их обращения. Должно быть, ее мягкую сострадательную натуру тронула эта жалоба, а ее острый ум понял, какие пагубные страсти и какая зависть скрываются под прекрасными одеждами священного рвения. Взвесив все, Изабелла не согласилась с доводами Охеды.

Однако самой весомой могла оказаться мысль о той власти, которую суд инквизиции даст священникам. Королева уже смело высказала свое недовольство тем, что духовенство узурпировало королевские права в Испании, и для усмирения клириков не остановилась даже перед папой римским. Если сейчас она уступит просьбе Охеды, то позволит священникам учредить суд, который, не подчиняясь никаким светским законам, лишит ее некоторой части той верховной власти, которую она столь ревностно берегла.

Изабелла отклонила прошение доминиканского приора, и, если принять во внимание все обстоятельства (вскоре мы это сделаем), можно не сомневаться, что в этом ее полностью поддержал кардинал Испании дон Педро Гонсалес де Мендоса, архиепископ Севильи, который был рядом с ней все это время.

Охеда удалился – огорченный, но ни в коем случае не смирившийся. Он решил подождать более благоприятного случая, а пока поддерживать брожение народных умов. Как только Фердинанд присоединился к королеве в Севилье, доминиканец возобновил свои настойчивые просьбы. Он надеялся найти в короле союзника. Более того, теперь его поддержал Филиппо Барбьери, инквизитор Сицилии, недавно прибывший в Испанию, чтобы получить из рук католических королей (являвшихся также правителями Сицилии) подтверждение давнего указа, принятого в 1223 году императором Фридрихом II. Согласно этому указу, треть конфискованного имущества еретиков становилась собственностью инквизиции; указ также обязывал наместников всех регионов предоставлять инквизиторам защиту и содействие в их трудах по преследованию еретиков и евреев, вступивших в брак с христианами. Король и королева должным образом подтвердили привилегии, считая это своим долгом, так как они касались инквизиции, учрежденной Гонорием III. Однако Изабелла стала склоняться в сторону введения инквизиторского суда в Кастилии не поэтому. Случилось так, что к доводам Охеды и Барбьери прибавились уговоры папского легата a latere[208] при кастильском дворе – Никколо Франко, епископа Тревизо, который, несомненно, понимал, что учреждение инквизиции в Кастилии будет приятно папе Сиксту IV, поскольку непременно усилит влияние церкви в Испании.

Что касается Фердинанда, то, вероятно, это предложение имело для него некую привлекательность, так как одновременно давало возможность удовлетворить присущее королю благочестие и пополнить почти пустую казну за счет конфискаций, которые должны были стать результатом преследований столь состоятельной части общества. Когда путь совести ведет к выгоде, следовать ему нетрудно. Однако Фердинанд, хоть и был соправителем Испании и владыкой Арагона, в Кастилии не имел той же власти, что Изабелла. В конце концов, это было ее королевство, и, хотя сам он вовсе не занимал в нем положения простого принца-консорта, однако был связан законом и политикой и должен был подчиняться ее воле. С учетом ее отношения к вопросу об инквизиции он мог лишь добавить свои уговоры к доводам трех священников; все вместе они оказали на Изабеллу такое давление, что она уступила, пойдя на компромисс. Она согласилась, что следует принять меры не только для предотвращения возврата к иудаизму со стороны новых христиан, но также для обращения в христианство самих евреев; трудную задачу принуждения к соблюдению христианской веры и догматов католичества Изабелла доверила кардиналу Испании. С христианской и человеческой точки зрения ни один из его современников не был более желательным кандидатом; это означает, что с точки зрения его современников-католиков не было никого более нежелательного для выполнения этой задачи.

Когда Изабелла объявила о своем решении, это, должно быть, стало некоторым потрясением для Охеды, который считал, что вот-вот ее уговорит. Эта уступка его желаниям была вовсе не тем, на что он рассчитывал, поскольку она оставляла в стороне монахов-проповедников, которые собственными методами сделали эту работу своей особой миссией. Однако королева приняла решение, и сказать было больше нечего. Кардинал Испании принялся за выполнение задачи с искренним христианским настроем и с тем пылким стремлением к правде и справедливости, которые были ему присущи. Для этих целей он составил instrucción[209], которое не дошло до наших дней, но Ортис де Суньига[210] и Пульгар[211] сообщают нам, что оно было облечено в форму катехизиса. Там, как пишет Пульгар, «он обозначает обязанности истинного христианина со дня его рождения в таинстве крещения, как и во всех прочих таинствах, которые он обязан принимать, а также чему его следует учить, во что он должен верить и что совершать как верующий христианин во все время и во все дни до самой смерти».

Мариана, Зурита и другие историки, по словам Парамо[212] и Салазара де Мендосы, отваживались приписывать учреждение инквизиции в Кастилии кардиналу Испании. Их целью было покрыть честью и славой его имя и память о нем, ибо, по их мнению, именно этим он заслужил величайшее право на благодарность и уважение человечества. Однако справедливость менее нетерпимой эпохи требует, чтобы в этом отношении восторжествовала истина, так что его память следует освободить от этой весьма сомнительной чести. Современники кардинала не подтверждают того, что требует для него Парамо. Если свести этот спор к самой его сути, то крайне маловероятно, чтобы кардинал Мендоса выступал за учреждение суда, который должен был лишить его и других испанских епископов юрисдикции в causas de Fé[213], которая до этого по праву принадлежала им.

Итак, примас взялся за возложенную на него задачу, поручив всем приходским священникам разъяснять его «катехизис» во всех церквах и школах. Но какими бы усердными ни были его приемы, не таких методов желали Охеда и папский легат. Доминиканец, раздосадованный развитием событий и полный решимости возобновить натиск, как только представится такая возможность, обдумывал новые доводы, могущие стать убедительными для короля и королевы. И тут в Севилье произошло событие, которое удовлетворило его фанатичные потребности и дало ему именно то оружие, которое он искал. Молодой дворянин из известного семейства Гусман вступил в любовную связь с дочерью новообращенного. Ради встречи с возлюбленной он тайно отправился в дом ее отца в ночь на четверг на Страстной неделе в 1478 году, и девушка его впустила. Однако любовников потревожили раздававшиеся в доме голоса, и Гусману пришлось спрятаться. Из своего укрытия он подслушал разговор нескольких иудеев, которых принимал у себя отец девушки. Он услышал, как те неистово отрицали божественность Христа и столь же неистово оскорбляли его имя и католическую веру. Покинув этот дом, Гусман направился прямиком к приору доминиканского ордена, чтобы рассказать ему об услышанном и донести на богохульников.

Этот молодой кастилец представляет собой настолько интересный типаж, что мы позволим себе немного отступить от повествования, чтобы рассмотреть его более подробно. Это поможет понять взгляды и приземленное самодовольство религиозного фанатика. Он знал, что величайшая добродетель христианина – это целомудрие, а худшее преступление против Господа – безнравственность. По крайней мере, так его воспитывали, и он принимал эти постулаты на подсознательном уровне, полуавтоматически. Однако же то, что сам он был грешен, нисколько не тревожило его совесть, как и то, что он словно вор прокрался в дом новообращенного, чтобы совратить его дочь. Но стоило ему услышать, как этот новообращенный и его друзья говорят о неверии в того бога, в которого верит он сам и которого он, согласно собственному пониманию, оскорбил – и вот мы уже видим, как он возмущен поведением этих ужасных людей. Смотрите, вот он сломя голову бежит к приору Охеде, чтобы с ужасом рассказать ему о подслушанных мерзостях, и его так мало заботит низость, при помощи которой он получил эти сведения, что он даже не пытается ее скрыть. По-видимому, преступление новообращенных против бога, в которого они не верят, привело в такой же ужас и доминиканского монаха, так что он счел малозначительным то преступление, которое совершил верующий в этого бога кастилец. Данный случай хорошо демонстрирует разницу между теорией и практикой христианства.

На основании полученных от юноши сведений Охеда учредил расследование, и шесть отступников были арестованы. Они признали себя виновными и просили позволить им примириться с церковью. Поскольку еще не была учреждена инквизиция с ее страшным указом против relapsos[214], их просьбу удовлетворили после того, как они понесли назначенное им наказание[215].

С рассказом об этой «отвратительной порочности» Охеда немедленно отправился в Кордову, куда перед тем удалились Фердинанд и Изабелла. В пересказе благочестивого и праведного человека история не утратила никаких подробностей, и он мог себе позволить прибавить к ней то, что добрые люди Севильи находятся почти на грани восстания от негодования по поводу происходящего среди них. Показав таким образом, насколько срочно требуется учреждение инквизиции, он вновь обратился к монархам с просьбой пойти на этот шаг. Нет никаких сомнений, что его просьбу поддержал и находившийся при дворе легат Франко.

И все же Изабелла по-прежнему не была к этому расположена и не спешила давать согласие на предлагавшиеся чрезвычайные меры. Но в этот момент, если верить Льоренте[216], на сцене появился еще один сторонник инквизиции и защитник веры – фигура в белом одеянии и черном плаще доминиканского ордена, человек 57 лет, высокий, сухопарый, слегка сутулый, с добрым взглядом и мягким, благородным и кротким обликом. Это Томас де Торквемада, приор доминиканского монастыря Святого Креста в Сеговии, племянник прославленного и уже покойного Хуана де Торквемады, кардинала Сан-Систо. Его влияние на королеву огромно; его красноречие пламенно; его духовная сила неотразима. Охеда наблюдает за ним, и его надежды наконец превращаются в уверенность.

7

Приор Святого Креста

Если имя когда-либо служило в жизни человека предзнаменованием, то это имя – Торквемада. Оно до такой степени преисполнено намеком на машину огня и пыток, которой ему было суждено управлять, что выглядит почти как придуманное имя, псевдоним, мрачная выдумка, составленная из латинского torque[217] и испанского quemada[218], чтобы соответствовать человеку, которому было суждено занять пост великого инквизитора.

Фамилия происходит из северного города Торкемада (римляне называли его Туррис Кремата[219]), откуда родом это знаменитое семейство. Впервые семья обрела историческую известность, когда Альфонсо XI сделал рыцарем Лопе Алонсо де Торквемаду (Hijodalgo a los Fueros de Castilla)[220], после чего славу рода поддерживали несколько его представителей, занимавших более или менее значимые посты. Однако самым известным носителем фамилии был образованный доминиканский монах Хуан де Торквемада (правнук Лопе Алонсо), который дослужился до сана епископа, став кардиналом Сан-Систо. Он был одним из самых эрудированных, выдающихся и уважаемых богословов своего времени, сторонником догмы о непорочном зачатии и самым пылким со времен Фомы Аквинского поклонником учения о папской непогрешимости. Он обогатил богословскую литературу несколькими трудами, наиболее известным из которых являются его «Размышления».

Томас де Торквемада был сыном единственного брата кардинала, Перо Фернандеса де Торквемады. Он родился в Вальядолиде в 1420 году и после довольно заметной ученой карьеры (если верить в этом отношении Гарсиа Родриго)[221] пошел по стопам своего дяди и попросил принять его в доминиканский орден; монашеское облачение он надел в монастыре Святого Павла в Вальядолиде после того, как завершил изучение философии и богословия и получил докторскую степень.

Он достойно занимал должность заведующего кафедрой канонического права и богословия и в конце концов был избран приором монастыря Санта-Крус в Сеговии. Исполняя свои обязанности на этом посту, он отличался таким благочестием, образованностью и усердием, что его несколько раз переизбирали, поскольку в то время это не запрещалось уставом ордена. Характер его был настолько аскетичен, что он никогда не ел мяса и не использовал льняную ткань ни в одежде, ни в постельном белье[222]. Налагаемый орденом обет бедности он соблюдал столь тщательно, что не сумел обеспечить своей единственной сестре приданое, соответствующее ее положению, и мог выделять ей деньги, которых хватало лишь на жизнь в качестве монашки третьего ордена братства святого Доминика.

Сейчас невозможно сказать точно, в какое именно время приор Святого сделался духовником инфанты Изабеллы. Хайме Бледа говорит, что, находясь в этой должности в период, когда юная Изабелла находилась при дворе своего брата короля Энрике IV, Торквемада заставил ее пообещать, что если она сядет на трон, то посвятит жизнь искоренению ереси в королевстве[223]. Эту историю можно не принимать в расчет, как и многие другие, касающиеся личной жизни государей, поскольку нельзя сказать, что она подкреплена данными. Нежелание Изабеллы принимать крайние или даже энергичные меры против тех ее подданных, которых обвиняли в возвращении к иудаизму, признают все серьезные специалисты по эпохе ее правления, как бы ни разнились их мнения относительно мотивов, подтолкнувших ее к этому. Однако из рассказа Бледа у нас остается тот факт, что Торквемада был духовником Изабеллы в юности, и это само по себе подтверждает, что доминиканец добился исключительного положения. Отсюда мы можем сделать вывод, что он, должно быть, приобрел значительное влияние на ум столь набожной женщины в вопросах, касавшихся веры. И теперь явился, чтобы использовать это влияние.

Помимо влияния, Торквемада обладал бесспорной искренностью и непредвзятостью, имел ореол святости, который оправдывал строгой чистотой жизни и суровым аскетизмом – такая репутация не могла не поразить воображение женщины столь религиозной, как Изабелла; и, наконец, он обладал властной и неумолимой натурой и пылким красноречием.

Принимая все это во внимание, не стоит удивляться, что сопротивление королевы, уже слабеющее под натиском Охеды и его сторонников, короля и папского легата, в конце концов было сломлено и что после убедительных доводов приора Святого Креста она, пусть и неохотно, согласилась на учреждение святой палаты в своих владениях.

Вот так и случилось, что по приказу католических королей их представитель при папском дворе, Франсиско де Сантильяна, обратился к папе Сиксту IV с просьбой издать буллу, наделяющую Фердинанда и Изабеллу властью учредить в Кастилии суд инквизиции, чтобы они могли, как выражается Бернальдес, продолжить искоренение ереси «при помощи огня» – por via del fuego.

Эта булла была должным образом дарована 7 ноября 1478 года. Она давала монархам право избрать трех епископов или архиепископов, или же других богобоязненных и честных священников, мирских или принадлежащих к монашескому ордену, старше 40 лет, которые должны быть магистрами или бакалаврами богословия и докторами или лиценциатами церковного права, чтобы расследовать в королевстве дела против еретиков, отступников и их пособников.

Его святейшество предоставлял избранным таким образом людям необходимые полномочия действовать согласно законам и обычаям и вручал монархам власть аннулировать назначения и заменять назначенных людей другими, если те сочтут нужным[224].

В декабре буллу привезли монархам, которые на тот момент находились в Кордове; однако они не сразу перешли к действиям. Вначале Изабелла предприняла последнюю попытку подавить движение отступничества и возвращения к иудаизму мягкими мерами, задуманными кардиналом Испании в 1477 году. Задачу по еще более энергичному распространению составленных Мендосой учений в виде «катехизиса» теперь возложили на епископа Кадиса Диего Алонсо де Солиса, коадъютора Севильи Диего де Мерло и Алонсо де Охеду, для которого королевский приказ, должно быть, стал новым источником разочарования и недовольства. Торквемада, надо полагать, вновь удалился в свой монастырь в Сеговии, и, возможно, избавление от его сурового влияния помогло королеве сделать последнюю попытку избежать того пути, к которому он ее почти принудил.

Завершив все приготовления, король и королева удалились в Толедо. Там весной 1480 года собрались кортесы, чтобы присягнуть на верность принцу Астурии, которого Изабелла родила в июне 1478 года. Присяга была главным поводом для этого собрания, однако не единственным вопросом, которым пришлось заниматься. Внимания требовали многие другие дела, и среди них всерьез рассматривалась необходимость искоренить те беды, возникающие из-за торговли между христианами и евреями. Было решено, что старые законы касательно евреев, в последнее время частично вышедшие из употребления, должны быть ужесточены, особенно те, в которых всем евреям предписывалось носить отличительный знак в виде кружка из красной ткани на плече верхней одежды, оставаться в пределах еврейского квартала и всегда удаляться туда с наступлением ночи; вокруг гетто следовало возвести стены в тех местах, где они еще отсутствовали; евреи не должны были заниматься профессиями врача, хирурга, аптекаря или держать гостиницы и постоялые дворы. Однако дальше этого кортесы не пошли, а учреждение инквизиции для борьбы с отступниками было лишь упомянуто – это обстоятельство Льоренте рассматривает как еще одно доказательство неприязни королевы к святой палате.

Можно не сомневаться в том, что меры, принятые в тот момент, когда евреи вновь почувствовали сладкий вкус свободы, и опять навязывавшие им подневольное и позорное положение, вызвали у них досаду и гнев. Возможно, предписания, направленные против представителей его народа, подтолкнули некоего нового христианина к поспешному шагу – публикации памфлета, в котором он критиковал и порицал действия монархов по этому вопросу. Охваченный сильными чувствами автор – намеренно или случайно – в процессе работы над произведением впал в ересь, на которую опубликовал ответ монах-иеронимит Эрнандо де Талавера.

Родриго[225] предполагает, что этот еретический памфлет исчерпал терпение Изабеллы. Вполне возможно, так оно и было; по крайней мере, это могло дать Фердинанду и прочим желавшим учреждения инквизиции последний аргумент, при помощи которого они оказались способны преодолеть еще имевшиеся у королевы сомнения. Как бы то ни было, вскоре после этого, 7 сентября 1480 года, король и королева, остававшиеся в тот момент в Медина-дель-Кампо, наконец предприняли действия согласно папской булле, к этому времени находившейся в их руках почти два года, и передали свои полномочия по назначению инквизиторов в Кастилии кардиналу Испании и Томасу Торквемаде.

Мендоса и Торквемада немедленно приступили к выполнению порученной им задачи и назначили в качестве инквизиторов веры в Севилье (где отступничество евреев преподносилось как самое вопиющее) доминиканских монахов Хуана де Сан-Мартино и Мигеля Морильо. Последний являлся настоятелем доминиканцев Арагона и уже имел опыт в подобных делах, поскольку служил инквизитором в Руссильоне. Для помощи им в исполнении обязанностей были назначены мирской священник Хуан Руис де Медина, доктор канонического права, и Хуан Лопес де Барко, один из капелланов королевы – первый на должность асессора, второй на должность обвинителя.

Ввиду всего вышеизложенного необходимо (пусть и рискуя слишком подробно остановиться на деталях) более пристально рассмотреть отношение монархов к суду, учреждение которого они санкционировали.

Религиозный и политический пыл Изабеллы заставлял ее действовать таким образом, чтобы положить конец беспорядкам, возникавшим из-за отношения народа к отступникам – евреям и морискам (крещеным маврам). Фердинанд не просто разделял ее чувства; его религиозный пыл доходил до фанатизма, и он изначально ставил своей целью политическое единство, которое должно быть неразрывно связано и переплетено с единством религиозным.

Изабелла двигалась бы вперед медленно и предпочла бы, пусть даже жертвуя временем, добиваться своих целей мягкими средствами и терпением, которое так необходимо, если нужно достичь хороших результатов. Фердинанд, который, возможно, был менее милосердным, а возможно (если отдать ему должное в полной мере), меньше надеялся на силу убеждения и внушения, прислушиваясь скорее к священническому «contra negantes veritatis nulla est disputatio»[226], сразу перешел бы к введению в Кастилии суровых репрессивных мер, которые уже применялись в его родном Арагоне. Монархи, вероятно, вступили друг с другом в конфликт по причине разного отношения к этому вопросу, однако у них были и общие интересы. Оба были согласны с тем, что Испания ни в коем случае не должна попасть под власть церковников, которая установилась бы при появлении обычной формы инквизиции. Если инквизиция, как было принято до сих пор, будет находиться под контролем понтифика, то он станет назначать ее должностных лиц сам, либо косвенно, через настоятелей доминиканского ордена, а часть имущества, конфискованного после вынесенных приговоров, будет отправляться в папскую казну. При всем своем фанатизме и желании видеть инквизицию в Кастилии Фердинанд так же, как и Изабелла, не был расположен к ее учреждению в той форме, которая вновь позволит церковникам узурпировать часть королевских прав. Если Изабелла и признавала, что инквизиция – последнее средство для усмирения возмутителей спокойствия в ее королевстве, то конкретная инквизиция должна была в корне отличаться от тех организаций, которые до сих пор создавались в других местах. Назначение инквизиторов больше не должно оставаться в руках папы римского, как и право распоряжаться церковными приходами в Испании. Это должно быть прерогативой самих монархов, и они должны обладать правом в случае необходимости снимать и заменять инквизиторов, которых сами назначили. Кроме того, Рим не должен получать долю конфискованного у испанских подданных имущества: судьбу этой собственности должны полностью контролировать король и королева.

Считается, что именно в этом заключалась причина нерешительности Изабеллы: что главными стимулами в этом вопросе для нее были алчность и управление государством, а не гуманные соображения, что прошение о булле было подано папе раньше, чем все думали, и что отсрочка случилась из-за нежелания папы идти на те условия, которых требовали монархи.

Последнее утверждение, возможно, имеет под собой некоторые основания. Однако утверждать, что в своем поведении королева не руководствовалась гуманными соображениями, – значит сильно преувеличить то, что подтверждено обстоятельствами. Для доказательства данной гипотезы потребовалось бы предъявить какую-нибудь адекватную причину, по которой королева не желала действовать согласно булле, когда та уже находилась в ее руках. Ведь булла, датированная ноябрем 1478 года, признавала все требования монархов и удовлетворяла все их пожелания, однако же Изабелла ждала почти два года, прежде чем использовать дарованные буллой полномочия, и в течение этого времени кардинал Мендоса и его помощники прилежно занимались работой по обращению в христианство при помощи «катехизиса». Так что вывод о том, что это было продиктовано гуманными соображениями со стороны королевы, кажется единственно разумным, в отличие от альтернативных версий, объясняющих почти двухлетнюю отсрочку.

Когда кардинал Испании и приор Святого Креста, действуя совместно от имени короля и королевы, назначили первых кастильских инквизиторов, они дали им указания по организации трибунала в Севилье – из всех испанских городов именно Севилья считалась городом, в котором отступничество евреев выглядело самым вопиющим[227]. 9 октября монархи издали указ, повелевавший их верным подданным оказывать двум инквизитором всяческое содействие, которое может им понадобиться по дороге в Севилью, а в Севилье предоставить тем все условия для выполнения их миссии. Однако подданные проявили по этому поводу так мало верности, что инквизиторы, прибыв в Севилью, получили весьма торжественный прием, выражения полнейшего уважения и полное отсутствие помощи. Подданные воздерживались от оказания помощи до такой степени, что для инквизиторов оказалось совершенно невозможным заниматься тем делом, ради которого они прибыли. Они пожаловались королю на положение дел, и 27 декабря Фердинанд отправил особые приказы коадъютору Севильи и гражданским властям региона, повелев им оказывать инквизиторам всяческую поддержку. В результате инквизиторы смогли наконец учредить свой суд и перейти к делу[228].

Одни только слухи о приезде инквизиторов внушили новым христианам тревогу, а вид мрачного шествия, напоминавшего похоронное (инквизиторы в белых одеяниях с черными капюшонами, в сопровождении своих помощников и босоногих монахов, с возглавлявшим процессию доминиканцем, несшим белый крест), направлявшегося в монастырь Святого Павла, где разместили инквизиторов, заставил обратиться в бегство несколько тысяч человек, у которых были причины опасаться, что они могут стать объектом внимания этого страшного суда. Эти беглецы искали прибежища в феодальных владениях герцога Медина-Сидонии, грозного Родриго Понсе де Леона, маркиза Кадиса и графа де Аркоса.

Однако инквизиция во все века не только с готовностью подозревала, но и позволяла подозрениям занимать место, которое в других случаях отводилось для доказательств. Так она и поступила, истолковав бегство боязливых как доказательство их вины – это заметно по указу, опубликованному 2 января 1481 года. В нем инквизиторы сообщали о своем королевском назначении и об условиях буллы, по которым оно осуществилось, а далее объявляли: поскольку им стало известно о том, что многие люди покинули Севилью из страха преследований за порок ереси, инквизиторы приказывают маркизу Кадиса, графу де Аркосу и прочим дворянам королевства Кастилия в течение 15 дней после издания указа сообщить точное число людей обоего пола, просивших убежища в их поместьях или владениях, а также арестовать их и доставить под надежной охраной в инквизиторскую тюрьму Севильи; имущество этих людей должно быть конфисковано, описано и передано в руки надежного человека, который станет хранить его для передачи в распоряжение инквизиторов; никто не смеет давать убежище беглецам, но все должны в точности исполнять условия указа под страхом отлучения от церкви и прочих наказаний, установленных законом для пособников еретиков (среди этих наказаний было лишение дворян их титулов и должностей, а их подданные в данном случае освобождались от вассальной зависимости и обязанности им подчиняться); инквизиторы оставляют за собой и вышестоящими лицами право освобождать от церковного осуждения тех, кто подвергнется ему из-за неповиновения данному указу.

8

Святая палата в Севилье

Указ от 2 января 1481 года ясно продемонстрировал мрачные цели инквизиторов и суровость, с которой они намеревались их достигать. Грубая несправедливость обращенного к властям призыва арестовывать мужчин и женщин лишь потому, что они уехали из Севильи прежде, чем это было запрещено, вполне типична для вопиюще деспотичных методов инквизиции. Неудивительно, что это внушило ужас тем новым христианам, которые оставались в Севилье, и вынудило их принимать меры для своей защиты от суда, который вряд ли будет справедливым и чьи жестокие милости могут в любой момент обрушиться на самых невинных; это удивляет еще меньше, если принять во внимание число новообращенных, занимавших в Севилье высокие должности.

Группа высокопоставленных горожан собралась по приглашению Диего де Сусана – одного из богатейших и влиятельнейших людей Севильи, состояние которого оценивалось в 10 миллионов мараведи[229]. Люди встретились, чтобы обсудить, какие меры предпринять для защиты самих себя и своей собственности от беспринципной деятельности трибунала, и были полны решимости при необходимости прибегнуть к силе. Среди членов тайного собрания было несколько священников, а также люди, занимавшие должности при дворе, – например, градоправитель Трианы, Хуан Фернандес Аболафио – капитан юстиции и королевский откупщик, его брат Фернандес – лиценциат, Бартоломе Торральба и богатый, с хорошими связями Мануэль Саули.

Сусан обратился к ним, напомнив, что они – занимающие важное положение жители Севильи, что их богатство заключается не только в имуществе, но и в благожелательном отношении людей, и что от них требуется лишь решительность и сплоченность, чтобы противостоять инквизиторам, если те на них покусятся. Все с этим согласились и сообща решили, что каждый из заговорщиков обеспечит свою часть людей, оружия, денег и всего, что еще может потребоваться для их целей.

Но у Сусана, на его погибель, была дочь. Эта девушка, чья красота была настолько невероятна, что ее прозвали la hermosa hembra[230], взяла в любовники кастильца. Неизвестно, какими мотивами она руководствовалась и какую роль сыграл ее любовник; известно лишь, что она выдала заговорщиков инквизиторам, «нечестиво нарушив естественные законы, запечатленные рукой Бога в человеческом сердце». В результате этого позорного доноса Сусана и его неудачливых сторонников схватили, поместили в кельи монастыря Святого Павла, который временно служил тюрьмой, и передали суду святой палаты, заседавшему в монастыре[231]. Разумеется, им предъявили обвинение в ереси и отступничестве, поскольку святая палата не могла расправиться с ними на каких-то других основаниях. Жаль, что Льоренте не обнаружил записей об этом суде – одном из первых в Кастилии и что нам ничего не известно о тех событиях, кроме того, что Сусан, Саули, Бартоломе Торральба и братья Фернандес были признаны виновными во вменяемом им преступлении отступничества и переданы светскому суду для наказания.

Гарсиа Родриго посвятил пару страниц в своей «Подлинной истории» хитроумным домыслам, в которых он утверждает, что эти люди упорствовали в своих заблуждениях, несмотря на напряженные попытки спасти их. Он наделяет фанатичного Охеду характером милосердного ангела, изображая, как тот парит вокруг осужденных, почти со слезами увещевая их отречься от греха, и уверяет нас, что, хотя доминиканец до последнего продолжал свои милосердные попытки, все было напрасно.

Нет никаких свидетельств в поддержку этого утверждения, да Гарсиа Родриго и не пытается их предоставить. Бернальдес – единственный имеющийся у нас источник, упоминающий о смерти Сусана, – прямым текстом говорит, что тот умер христианином. А если принять во внимание тот факт, что Бернальдес – пылкий почитатель и сторонник инквизиции, то такого заявления из-под его пера достаточно, чтобы доказать, что инквизиторы Морильо и Сан-Мартин действовали карательными мерами и ultra vires[232]. В то время еще не существовало указа, по которому те, кто вернулся в иудаизм (relapsos), должны были подвергнуться казни, если упорствовали в своем отступничестве, – а Родриго (несомненно, с целью оправдать инквизиторов) безосновательно утверждает, что именно это сделали Сусан и его сообщники.

Льоренте полагает, что кровожадность инквизиторов подтверждается этими безжалостными приговорами, и считает невероятным, чтобы все заключенные отказались покаяться и смирились с наказанием – даже если предположить, что они действительно были виновны в отступничестве, которое им приписывали. Принимая во внимание все обстоятельства, остаются большие сомнения в том, что эти люди вообще были отступниками; а глядя на то, какими мотивами руководствовались инквизиторы, кажется вполне вероятным, что Морильо и Сан-Мартин истолковали поступки этих людей как преступление против веры, чтобы сделать их подсудимыми святой палаты.

Морильо и Сан-Мартина считают главными действующими лицами первого аутодафе, произошедшего в Севилье 6 февраля[233]. В нем было сравнительно мало помпы, церемоний и той отвратительной театральности, которая вскоре будет отличать подобные суды, однако основные признаки уже присутствовали. Сусана и его товарищей вывели босыми, в позорных покаянных балахонах желтого цвета, у каждого была в руке свеча. В окружении алебардщиков их провели по улицам города, в котором они прежде пользовались всеобщим уважением и расположением, под взглядами людей, должно быть выражавшими ужас и смятение. Во главе процессии шагал доминиканский монах в черном одеянии, высоко державший крест инквизиции, обмотанный крепом; за ним по двое шли члены святой палаты, представители братства святого Петра Мученика, а затем – приговоренные в окружении охранников; замыкали шествие инквизиторы со своими помощниками и большое число монахов доминиканского ордена из монастыря Святого Павла во главе с их фанатичным приором Охедой.

Процессия направилась в собор, куда страдальцев отвели на мессу и заставили слушать проповедь, специально написанную для этого случая, ее читал Охеда, и она наверняка усилила изощренную муку их долгой агонии. Из собора приговоренных снова повели процессией, на этот раз за город, на луга Таблады. Там их привязали к специально воздвигнутым столбам, обложенным вязанками хвороста, и подожгли; приговоренные приняли ужасную смерть – к вящей славе и чести католической апостольской церкви[234].

Возможно, Охеда с удовлетворением наблюдал за сожжением, глядя на жестокое пламя, разжиганию которого он способствовал больше, чем кто бы то ни было, и которое, раз вспыхнув, будет еще почти четыре столетия отбрасывать зловещий свет на эту прекрасную страну. То было первое сожжение, при котором присутствовал Охеда, и оно же стало последним. Близился его смертный час. Его миссия, каким бы целям она ни служила в общей картине мира, завершилась здесь, на лугах Таблады, и теперь он мог уходить. Через несколько дней он был мертв – его поразила чума, опустошавшая в то время юг Испании и сделавшая его одной из своих первых жертв.

С церковных кафедр Севильи гремели заявления доминиканских монахов, что эта чума – Божья кара для грешного города. Они даже не задумались, что, будь это и в самом деле так, это означало бы, что либо намерения Господа совершенно ошибочны, раз стрела его гнева поразила столь верного слугу, каким был Охеда, либо же… Однако неспособность довести свои рассуждения до логического конца и полное отсутствие чувства меры – главные черты любого фанатизма.

Далее мы видим, как инквизиторы, дабы самим не пасть жертвой этих вспышек заразы, направленных на неверных, поспешно бегут из Севильи! Они отправляются на поиски более здоровых областей, и, вероятно предполагая, что раз эти области остаются здоровыми, значит, избегли внимания Господа, доминиканцы с пылом зажигают там свои костры, чтобы исправить божественный недосмотр[235]. Однако эта их villeggiatura[236] состоялась лишь после того, как они совершили гораздо больше подобных дел в Севилье. Результаты указа от 2 января оказались поистине грандиозными. Аристократы, не осмеливаясь рисковать под угрозой церковного осуждения, приступили к осуществлению требуемых арестов, и ежедневно прибывали в город толпы связанных пленников из сельских районов, где люди пытались укрыться. В самом же городе члены святой палаты деятельно ловили и подозреваемых, и тех, на кого доносили из фанатизма или злобы. Аресты были столь многочисленны, что к середине января монастырь Святого Павла оказался переполнен, и инквизиторам пришлось перебраться оттуда вместе со своим судом и тюрьмой в более просторные помещения замка Триана, который им выделили монархи в ответ на их просьбу[237].

За указом от 2 января вскоре последовал еще один, известный как «эдикт милосердия»: в нем всех виновных в отступничестве увещевали добровольно явиться в назначенный срок, чтобы исповедаться в грехах и примириться с церковью. Их уверяли, что если они сделают это с искренним раскаянием и с твердым намерением исправиться, то получат отпущение грехов и не лишатся имущества. Эдикт завершался предупреждением: если таковые не воспользуются «сроком милосердия» до его истечения и впоследствии будут обвинены, то их будут преследовать по всей строгости закона.

Амадор де Лос-Риос считает, что публикации этого эдикта способствовал кардинал Мендоса; в этом случае вполне можно предположить, что в этом вопросе он был орудием в руках Изабеллы. Мы также можем допустить, что вдохновляющая идея эдикта была вполне милосердной, и ни королева, ни кардинал не предполагали, что эдикт станут использовать в коварных целях, – но именно это и произошло.

Эдикт возымел мгновенное действие. Считается, что не менее 20 000 виновных в возвращении к иудаизму conversos явились, чтобы воспользоваться обещанной амнистией и обеспечить себе отпущение греха неверности той религии, которую приняли. К своему ужасу, они обнаружили, что попали в самую жестокую ловушку из тех, что когда-либо расставляли священнослужители с гладко выбритыми лицами и добрыми голосами.

Инквизиторы отлично придумали обременить обещанное отпущение грехов и освобождение от наказания условием, которое не было опубликовано и которое они приберегли, чтобы теперь внезапно сообщить о нем отступникам, изобличившим самих себя и оказавшимся в их власти. С дьявольским коварством они заявили, что, согласно эдикту, раскаяние сознавшегося в грехе отступника должно быть искренним и что кающиеся могут предоставить лишь одно доказательство этой искренности: они должны открыть инквизиторам имена всех известных им отступников.

То было подлое требование, ибо даже при тайной исповеди священник не имеет права навязывать кающемуся в качестве условия для отпущения грехов разглашение имен других людей, пусть это даже его сообщники или виновные в том же грехе. И тем не менее от кающихся потребовали зайти еще дальше и выдать известных им грешников, причем требование это было сформулировано в таких благовидных выражениях (якобы только этим они могут доказать искренность собственного раскаяния), что никто не посмел упрекнуть инквизиторов в злоупотреблении своим положением или в том, что они извращают цели и замысел эдикта, который их вынудили опубликовать.

Несчастные отступники оказались между молотом и наковальней: они должны были либо совершить подлость и выдать своих соплеменников, о чьем отступничестве им было известно, либо не только подвергнуться жестокой казни огнем, но и обречь на нищету своих детей в результате конфискации имущества. Большинство из них сдались и купили примирение с церковью ценой предательства. И были люди, подобные Бернальдесу, приходскому священнику Паласьоса, которые приветствовали действия святой палаты. «Весьма славным событием (muy hazañosa cosa), – восклицает он, – было примирение с церковью этих людей, ибо через их признания были обнаружены все отступники, и в Севилье узнали об отступниках в Толедо, Кордове и Бургосе»[238].

По истечении срока милосердия Морильо и Сан-Мартин издали новый эдикт, в котором под страхом смертного греха и полного отлучения от церкви со всеми сопутствующими наказаниями приказывали найти всех людей, о которых известно, что они практикуют иудейские обряды. А чтобы никто не отговаривался, что ему неизвестно о подобных практиках, к эдикту прилагались 37 пунктов, чья страшная всеохватность не оставляла в безопасности никого. В них устанавливались следующие признаки, по которым можно было определить новых христиан, виновных в отступничестве:

I. Любой, кто ожидает прихода Мессии или говорит, что он еще не явился и что он придет, чтобы вывести их из плена в обетованную землю.

II. Любой, кто после крещения открыто вернулся к вере Моисеевой.

III. Любой, кто заявляет, что закон Моисеев так же хорош, как и закон Христа, и так же ведет к спасению души.

IV. Любой, кто соблюдает шабат в честь закона Моисеева; доказательством тому служит надевание чистой рубахи и более приличной одежды, чем в обычные дни, чистая скатерть на столе, а также воздержание от зажигания огней и от любой работы начиная с вечера пятницы.

V. Любой, кто срезает жир с мяса, которое собирается съесть, и очищает его, промывая в воде, спускает из него кровь или извлекает железы из ноги ягненка или другого животного, убитого ради пропитания.

VI. Любой, кто перерезает горло животным или птице, предназначенным в пищу, вначале проверив остроту ножа ногтем, засыпает пролитую кровь землей и произносит определенные слова, принятые у евреев.

VII. Любой, кто ест мясо в Великий пост и в другие дни, когда это запрещено католической церковью.

VIII. Любой, кто соблюдает еврейский великий пост, известный под разными названиями, или пост Йом Кипур в десятый еврейский месяц; доказательством чему служит хождение босиком в указанный период, как принято у евреев, чтение еврейских молитв, обращенные друг к другу просьбы о прощении, или если отцы возлагают руки на головы детей, не перекрестив их, или говорят другие слова, кроме «Благословен будь Господом и мною».

IX и X. Любой, кто придерживается поста Эстер, который евреи соблюдают в память о том, что они делали в плену в правление Агасфера, или пост Ребеасо.

XI. Любой, кто соблюдает прочие характерные для евреев посты, такие как постный понедельник и четверг, доказательством чему служит: неупотребление пищи в эти дни до появления первой вечерней звезды; воздержание от мяса; если накануне они мылись, стригли ногти или кончики волос, которые после этого сохранили или сожгли; если читают определенные еврейские молитвы, подняв или опустив голову и обратив лицо к стене, после омовения рук водой или землей; если одеваются во власяницу и подпоясываются веревкой или полоской кожи.

XII, XIII и XIV касаются всех, кто соблюдает Пейсах; это можно обнаружить, если в доме ставят зеленые ветки, приглашают к столу и шлют в подарок съестное и празднуют день свечей.

XV–XIX относятся ко всем, кто соблюдает застольные традиции евреев: благословение пищи по еврейской традиции, употребление «дозволенного» вина – то есть того, которое было произведено евреями, и мяса животных, которые были забиты евреями.

XX. Любой, кто читает псалмы Давида, не заключая их антифоном «Gloria Patri et Filio et Spiritu Sancto»[239].

XXI. Любая женщина, которая воздерживается от посещения церкви в течение 40 дней после родов из почтения к закону Моисея.

XXII–XXVI касаются всех, кто подвергает своих детей обрезанию, дает им еврейские имена или после крещения бреет им голову в том месте, где ее смазывали елеем, или те, кто моет детей на 17-й день после рождения в тазу, в котором помимо воды находятся золото и серебро, жемчуг, пшеница, ячмень и другие предметы.

XXVII. Любой, кто вступает в брак по еврейскому обряду.

XXVIII. Любой, кто соблюдает Ruaya – прощальный ужин перед долгим путешествием.

XXIX и XXX. Любой, кто носит при себе еврейские реликвии или делает всесожжение из хлеба.

XXXI. Любой, кто in articulo mortis[240] поворачивается, или его поворачивают, лицом к стене, чтобы умереть в этом положении.

XXXII. Любой, кто обмывает мертвое тело теплой водой, или бреет его по еврейскому обычаю, или обряжает его перед захоронением, как предписывает закон Моисеев.

XXXIII–XXXVI касаются еврейских выражений траура, таких как воздержание от мяса, выливание воды из кувшинов в доме умершего и т. д.

XXXVII. Любой, кто хоронит своих умерших в нетронутой земле или на еврейском кладбище[241].

Мы уже говорили о врожденном характере многих еврейских традиций, которые невольно продолжали соблюдать даже самые искренние из новых христиан; эти традиции, будучи скорее национальными, нежели религиозными, были весьма далеки от того, чтобы свидетельствовать о возвращении к иудаизму, поскольку в них не содержалось ничего, что прямо противопоставлялось бы христианской вере. В опубликованном севильскими инквизиторами списке видно, что подобные традиции намеренно включены в них как свидетельство отступничества.

Посмотрим на пункты IV, V, и VII, касающиеся использования чистого белья по субботам и срезания жира с говядины и баранины, – все это никоим образом не является преступлением против христианской веры и вполне может быть соблюдением древнего обычая, усвоенного еще до обращения в христианство. Еще более вопиющим является пункт XXXI, в котором признаком возвращения к иудаизму считают обращение лицом к стене перед смертью; но самый возмутительный из всех – пункт XXVIII, касающийся прощального ужина перед отъездом: ведь этот обычай был точно так же принят у христиан, как и в любой другой религии.

Совершенно ясно, что ни один новообращенный в Севилье не мог чувствовать себя в безопасности от доносов, поскольку инквизиция выдвинула до нелепости пустяковые основания для подозрения. Некоторые из этих пунктов настолько абсурдны и нелепы, что мы вынуждены согласиться с Льоренте: формулируя их, инквизиторы явно действовали со злым умыслом. Он утверждает, что они намеренно раскинули широкую сеть, чтобы в нее попалось как можно больше людей, – таким образом они убедят королеву, что ей говорили одну только правду о том, каким буйным цветом цветет отступничество в Кастилии, и что для учреждения инквизиции имелась насущная необходимость. Мы не знаем, действовали ли они по указанию Торквемады или Охеды, но можно не сомневаться, что полученные результаты удовлетворили обоих, поскольку оправдывали в глазах королевы настойчивые заявления монахов.

Чтобы добыть как можно больше жертв, инквизиторы организовали систему слежки, которая была самой искусной и коварной в истории шпионажа. Только представьте себе изобретательность монаха, забиравшегося на крышу монастыря Святого Павла по субботам, чтобы наблюдать за домами новых христиан и отмечать, у кого из них из трубы не идет дым; полученную таким образом информацию он предоставлял инквизиторам, а те арестовывали обитателей таких домов на основании серьезного подозрения в том, что те – отступники, которые не желают осквернять шабат разведением огня[242]. «Чего, – вопрошает Льоренте, – можно было ждать от суда, начавшегося таким образом?» И сразу же дает ответ: «Того, что произошло, – не больше и не меньше».

Сейчас не станем останавливаться на методах работы, которые использовали инквизиторы в судебных процессах. Пока достаточно будет сказать, что к порокам, присущим такой судебной системе, в случае с первыми севильскими инквизиторами следует добавить рвение, с которым они не только приговаривали, но и сжигали еретиков; рвение столь чрезмерное, что оно свидетельствует о ненависти инквизиторов к евреям, которую они таким образом тешили. Этот вывод возникает из слов того самого здравомыслящего летописца Пульгара, который, как мы уже видели, хоть и поддерживал в целом учреждение инквизиции, однако осуждал действия Морильо и Сан-Мартина в следующих точных выражениях: «То, как они проводили судебные разбирательства, показывает, что они питали ненависть к этим людям»[243].

За состоявшейся 6 февраля казнью последовала еще одна: 26 марта на полях Таблады были сожжены 17 жертв. Теперь, когда костры разгорелись, инквизиторы следили за тем, чтобы в них регулярно подбрасывали топливо в виде живых людей. Сожжения следовали одно за другим с такой скоростью, что к ноябрю (по словам Льоренте) на костер в одной только Севилье были отправлены 298 приговоренных, а еще 79 осужденных покаянием обеспечили себе замену смертного приговора на пожизненное заключение. Мариана – историк, благодаривший Бога за появление инквизиции в Кастилии, с вопиющим спокойствием сообщает нам, что число отступников-иудеев, сожженных в архиепископстве за 1481 год, достигло 8000, и еще 17 000 были подвергнуты наказанию. Людей сжигали не только заживо: многие из тех, кто бежал из страны, были осуждены и признаны виновными во время своего отсутствия, которое считали умышленной неявкой на суд, и в качестве казни сжигали их чучела. Подобным же образом инквизиторы устраивали чудовищный фарс, проводя судебные разбирательства над умершими, а приговорив их, выкапывали останки и бросали в костер.

Деятельность святой палаты приобрела такой чудовищный размах, а истребление людей обещало продолжиться в таких объемах, что градоправитель Севильи приказал возвести в Табладе большой постоянный помост из камня, известный как Кемадеро, или место сожжения. Его украшали статуи четырех пророков – высившиеся в каждом из четырех углов огромные фигуры из гипса, и Льоренте утверждает, что они стояли там не только в качестве украшения; он пишет, что внутри они были полыми и устроенными так, что приговоренного можно было поместить внутрь и сжечь на медленном огне[244]. Морильо и Сан-Мартин были так беспощадны и так небрежно относились к объективности и даже к общепринятым правилам судебных процедур, что в конце концов сам папа римский обратился с письменным протестом к королю и королеве в январе 1482 года.

Первый эдикт, приказывавший дворянам арестовывать всех, кто бежал из Севильи, привел к тому, что многие из этих беглецов отправились еще дальше в поисках безопасных мест. Некоторые бежали в Португалию, другие пересекли Средиземное море и искали убежища в Марокко, а кое-кто набрался мужества и попытался найти прибежище в самом Риме, обратившись к понтифику. Вскоре, когда трибунал начал свою страшную работу, за ними последовали новые беженцы; они шумно протестовали и заявляли, что, несмотря на свою невиновность, опасаются оставаться в государстве, где ни один новообращенный христианин не может чувствовать себя в безопасности от той ненависти и несправедливости, которую демонстрируют инквизиторы к представителям их народа. Они вынуждены искать у наместника Господа защиты, на которую имеют право все христиане и истинные католики.

Они сообщали понтифику о применяемых методах, описывали, как инквизиторы в своем желании обеспечить вынесение приговоров действовали исключительно по собственной инициативе, не согласовывая свои действия с асессором и священнослужителями епархии, как это было им предписано; как они уклонялись от всех судебных формальностей, несправедливо сажали в тюрьму, жестоко и неоправданно пытали, ложно обвиняли невинных людей в формальной ереси, после чего передавали их светским властям для наказания, вдобавок к конфискации имущества, которая оставляла детей осужденных в нужде и запятнанными позором.

Папа прислушался к этим жалобам, убедился в их правдивости и заявил протест Фердинанду и Изабелле. В своем бреве[245] он заявил, что лишил бы инквизиторов занимаемых постов, но его удерживает уважение к королю и королеве, которые их назначили; тем не менее он шлет им предостережение, и, если инквизиторы вновь дадут повод для жалоб, он будет вынужден лишить их должности. Пока же папа объявил недействительным право назначать инквизиторов, которое он предоставил монархам, и заявил, что, предоставляя его, недостаточно обдумал тот факт, что во владениях Фердинанда и Изабеллы уже были инквизиторы и что глава доминиканского ордена и его испанские настоятели имели право производить подобные назначения. Следовательно, выданная им булла противоречит этому праву, и он никогда не издал бы ее, если бы как следует обдумал этот вопрос[246].

9

Высший совет

Похоже, что Фердинанд и Изабелла без возражений подчинились вмешательству папы и отмене дарованного им права назначать инквизиторов в своем королевстве. Исходя из их прежней позиции, такой покорности вряд ли можно было ожидать, но есть две причины, каждая из которых, или обе сразу, могут ее объяснить.

Читатель помнит, что при дворе и в непосредственном окружении королевы было довольно много новых христиан, одним из которых был ее секретарь Пульгар. Нам известно отношение Пульгара к происходившему в Севилье, и не будет преувеличением предположить, что таких же взглядов придерживались все христиане еврейского происхождения. Эти и прочие новообращенные вполне могли уведомить монархов о жестоких и несправедливых судах и казнях и обратить их внимание на эдикт, вынуждавший невинных детей страдать за преступления, в которых обвинили их родителей – этот эдикт был достаточно отвратителен даже при условии виновности родителей и становился неописуемо чудовищным в случае, если эта вина была лишь предполагаемой. В свете подобных протестов король и королева могли счесть упреки папы справедливыми, а его действия – оправданными.

С другой стороны, они могли принять во внимание намечающуюся войну с Гранадой – последней провинцией полуострова, остававшейся под властью мавров. Для этой кампании были срочно нужны средства, а конфискации, которые ежедневно проводила святая палата, быстро их обеспечивали – ибо, как известно, первыми жертвами инквизиции становились богатые и знатные люди[247].

Папа римский в своем бреве, отменявшем королевскую прерогативу в назначении инквизиторов, не делал попыток направить в другую сторону этот поток конфискованной собственности и даже не упоминал о нем, так что Фердинанд и Изабелла, возможно, не решались возражать против тех мер, которые они признавали справедливыми и которые по-прежнему снабжали их средствами для кампании, рассматриваемой ими как праведный крестовый поход. Фанатизм и стяжательство вновь объединили свои силы, и это единство, как всегда, оказалось неодолимым.

Однако 11 февраля 1482 года римская курия опубликовала еще одно адресованное монархам послание, в котором, совершенно игнорируя уже написанное, папа заявлял следующее: магистр доминиканского ордена Алонсо де Себриан сообщил ему о необходимости увеличить число инквизиторов в Испании, и его святейшество решил назначить вышеупомянутого Алонсо и еще семь доминиканцев, которые будут заниматься делами святой палаты в королевстве, приказав им исполнять свою миссию в союзе со священнослужителями епархий и в соответствии с условиями, изложенными в адресованных им посланиях[248]. Одним из упомянутых доминиканцев был Томас де Торквемада, который к этому времени стал духовником короля и кардиналом Испании. Возможно, это бреве, так быстро последовавшее за тем, которое отменяло полномочия монархов, заставило Фердинанда и Изабеллу расценить его как второй ход в интриге, целью которой являлось укрепление церковной власти в Испании в ущерб авторитету короны.

17 апреля папа Сикст отправил обещанные указания инквизиторам Арагона, Каталонии, Валенсии и Майорки. В них описывался порядок ведения дел в вопросах веры, настолько противоречивший общему праву, что при первой же попытке инквизиторов применить его на практике последовали волнения, и это дало Фердинанду основания написать его святейшеству письмо с протестами.

Ответ пришел в октябре. Сикст писал, что апрельские послания были составлены после совещания с несколькими членами коллегии кардиналов, что этих кардиналов в данный момент нет в Риме, однако по их возвращении вопрос будет рассмотрен еще раз. Пока же, ввиду результатов, к которым привели эти решения, он сообщает инквизиторам, что они освобождаются от обязанности действовать согласно изложенным в посланиях условиям, и приказывает им, как и прежде, действовать в сотрудничестве со священнослужителями епархий.

Однако же, несмотря на все протесты папы против чрезмерной жестокости суда севильской инквизиции, жестокость эта нисколько не уменьшилась ни в самой Севилье, ни в регионах, подчинявшихся другим инквизиторам, и состоятельные семьи новообращенных продолжали уезжать из Испании. Многие из них направлялись в Рим, чтобы обратиться в епископальные суды и получить освобождение от наказания, что обеспечило бы им неприкосновенность для испанского суда инквизиции. Но, даже добившись этого, многие эмигранты не желали возвращаться в Испанию, считая более благоразумным поселиться в стране, где было меньше опасности подвергнуться преследованию.

Можно с уверенностью утверждать, что королевская чета не предвидела, каковы будут последствия эмиграции евреев (хотя последствия эти наступили не в их время, а гораздо позже), и была весьма далека от понимания того, что, вынуждая уехать из страны энергичных, трудолюбивых и умных людей, они лишаются финансово состоятельной и производящей материальные ценности части общества; тем не менее они, несомненно, осознавали, что ждет их в ближайшем будущем, и начали опасаться, что их страна может лишиться своего благосостояния, если эта эмиграция продолжится. Поэтому Изабелла написала папе римскому с просьбой учредить в Испании апелляционный суд, чтобы начатые в королевстве судебные дела можно было доводить до конца, не обращаясь с апелляцией в Рим. 23 февраля 1483 года папа ответил на эту просьбу в ласковых выражениях, пообещав тщательно рассмотреть этот вопрос[249].

Вскоре после этого папа провел совещание с испанскими кардиналами, главным из которых по части богатства, влияния и признания был Родриго Борджиа, кардинал Валенсии. На этом совещании были согласованы некоторые предписания, включенные затем в послания, отправленные из Ватикана 25 мая. Первым было послание к испанским монархам. Оно содержало в себе любезное согласие в ответ на их просьбу, призывало их проявлять усердие в этом вопросе веры, напоминало им, что царь Ииуй объединил свое царство, уничтожив идолопоклонство, и что монархов ожидает та же счастливая судьба, поскольку Господь уже даровал им многочисленные победы над маврами, чтобы вознаградить их за благочестие и чистоту веры.

Второе послание папа направил Иньиго Манрике, архиепископу Севильи (сменившему на этом посту кардинала Испании, который стал архиепископом Толедо), назначив его судьей апелляционного суда по вопросам веры.

Остальные письма были адресованы архиепископам Толедо и других испанских архиепархий; с целью добросовестного исполнения обязанностей инквизиции им предписывалось следующее: если во вверенных им церковных приходах есть епископы еврейского происхождения, следует вежливо предостеречь их от личного вмешательства в судебные разбирательства святой палаты и посоветовать отправить вместо себя официальных представителей и генеральных викариев – непременно при условии, что они не еврейской крови.

Этот указ был достаточно естественным, и для него существовали определенные основания, если учесть количество испанских семей, имевших кровное родство с евреями вследствие браков между христианами и conversos; многие из этих браков были заключены между высокородными кастильцами и дочерями богатых крещеных евреев. Этот указ полностью противоречит утверждению Пульгара, будто бы Торквемада был еврейского происхождения.

Назначение Манрике в качестве судьи апелляционного суда было очень кратким; его работа оказалась неудовлетворительной, и он не исполнил того, чего желала королева. В августе следующего года папа составил очередное послание, в котором сообщал, что, несмотря на это назначение, в Рим продолжают прибывать бежавшие из Севильской архиепархии новые христиане, которые обращаются в апостольский суд и утверждают, что они опасаются подавать прошения в суд, назначенный в Севилье, из страха, что с ними обойдутся с чрезмерной суровостью. Многие говорят, что в силу запрета покидать город они боятся, что их бросят в тюрьму, не выслушав; многих уже подвергли суду в их отсутствие и сожгли их чучела, поэтому они опасаются, что по возвращении их просьбы не станут выслушивать, а отправят прямиком на костер во исполнение уже вынесенного им приговора. По этой причине папа приказывает Манрике допустить к примирению с церковью всех желающих, невзирая на любые решения суда и вынесенные приговоры.

Если бы эти приказы исполнялись, инквизиция причинила бы гораздо меньше бед, поскольку от нее страдали бы лишь самые упрямые отступники; однако похоже, что это бреве даже не было отправлено. Едва сей милосердный документ был составлен, как о нем тут же пожалели и отказались от него. 11 дней спустя папа Сикст написал Фердинанду, ознакомив его с условиями бреве, которое намеревался отправить Манрике, но объяснил, что эти условия не были достаточно хорошо продуманы, и потому он отложил свое послание до обсуждения новых мер.

Должно быть, положение становилось для испанских монархов невыносимым, ибо святая палата в Испании, получавшая подобные указания из Рима, находилась под управлением непостоянных и вечно меняющихся стихий, которые доставляли государству серьезное беспокойство – особенно теперь, когда влияние инквизиции быстро росло. Изабелла вновь написала понтифику, прося его придать этой организации некую установленную форму. На это папа согласился; возможно, он и сам понимал, что эту просьбу необходимо удовлетворить. Объединенной организации, которую было предложено сформировать, требовался глава, и Томаса Торквемаду, на основании сведений о его жизни, характере и способностях, сочли тем самым человеком, который должен занять сей важный пост. Король и королева надлежащим образом порекомендовали его папе Сиксту, и Торквемада получил от понтифика назначение – вначале на пост великого инквизитора Кастилии, а вскоре после этого (согласно булле от 17 октября 1483 года) в его юрисдикцию вошел также и Арагон, так что он оказался главой святой палаты в Испании, наделенным всеми полномочиями. Он имел право избирать, смещать и заменять подчиненных инквизиторов по своему желанию, а полномочия всех тех, кого он назначал, были подвластны ему самому[250].

Льоренте пишет о нем: «Результат соответствовал выбору. Казалось почти невозможным, чтобы существовал другой человек, настолько способный осуществить намерения короля Фердинанда умножать количество конфискаций, намерения римской курии распространять свои полномочия и финансовые принципы и намерения тех, кто планировал учреждение инквизиции и ее аутодафе, чтобы внушить людям страх»[251].

С повышением Торквемады до столь важного поста у испанской инквизиции начнется новый этап, а важность самой этой должности Торквемада своей энергией и решительностью увеличит до такой степени, что его власть в стране будет почти соперничать с властью короля и королевы. Под контролем и управлением этого сурового аскета с кротким взглядом изменился весь характер святой палаты. После своего назначения Торквемада немедленно занялся ее переустройством, чтобы привести все в согласие с пожеланиями монархов. В помощь себе он назначил асессорами правоведов Хуана Гутьереса Лачавеса и Тристана Медину, а затем учредил четыре постоянных суда: один в Севилье, под управлением Морильо и Сан-Мартина, которых оставил на занимаемых ими должностях, но с подчинением новым правилам, составленным им для ведения дел; один в Кордове, под началом Педро Мартинеса де Баррио и Антона Руиса Моралеса, и с Мартином де Касо в качестве асессора; один в Хаэне, под руководством Хуана Гарсиа де Каньяса и Хуана де Ярса; и один в Вильярреале[252] – он вскоре был перенесен в Толедо, и им управляли Франсиско Санчес де ла Фуэнте и Педро Диас де Костана. В дополнение к этим инквизиторам он назначил других, которые не были привязаны к постоянным судам и должны были отправляться туда, куда он их направит при необходимости учреждения временных судов.

В Толедо, Вальядолиде, Авиле, Сеговии и других городах уже имелись инквизиторы, назначенные папой римским. Некоторые из них не проявили полного подчинения приказам, которого требовал Торквемада, и в результате их быстро сместили, а их места заняли назначенные Торквемадой люди. Тем же, кто проявил послушание, он подтвердил их назначения, однако обычно отправлял к ним собственного назначенца, который должен был работать вместе с ними.

Сам Торквемада остался при дворе, ибо теперь, с учреждением инквизиции на новом основании, ему необходимо было постоянно поддерживать связь с монархами, от чьего имени он действовал. Необходимо было советоваться с ними касательно мер, которые следовало принимать для управления организацией, быстро приобретавшей огромное влияние в королевстве. В результате к четырем существующим королевским советам, занимавшимся управлением государственными делами, вскоре прибавился пятый, который занимался исключительно вопросами инквизиции. Мы не можем с уверенностью установить, исходило ли это предложение от монархов или от Торквемады, но это не имеет большого значения.

Высший совет инквизиции был учрежден в 1484 году и состоял из трех королевских советников: епископа Мадзары Алонсо Карильо, Санчо Веласкеса де Куэллара, Понсио де Валенсия (все трое были докторами права) и двух асессоров Торквемады. Председательствовать над Супремой (так стал называться этот совет) назначили Торквемаду, что значительно увеличило власть и влияние, которыми он и без того обладал. Три королевских советника обладали решающим голосом во всех вопросах, находившихся в юрисдикции монархов; однако в вопросах духовных, которые папская булла целиком поручала великому инквизитору, их голоса носили лишь консультативный характер – то есть по сути позволяли им выразить свое мнение.

Торквемада желал, чтобы при исполнении доверенных им обязанностей его подчиненные действовали абсолютно согласованно и чтобы все без исключения суды инквизиции в Испании применяли одинаковые методы ведения судебных процессов, служили инструментами его воли и выразителями его идей. С этой целью он призвал назначенных им инквизиторов Севильи, Кордовы, Хаэны и Вильярреаля на совет с ним и его асессорами, а также с королевскими советниками. Совет состоялся в Севилье 29 октября, и его задачей было сформулировать первые указания Торквемады и ознакомить с ними всех инквизиторов.

В библиотеке Британского музея есть переплетенный в бархат экземпляр одного из изданий этого кодекса, напечатанного в Мадриде в 1576 году[253]. Помимо статей Торквемады 1484 года и последующих лет, в нем содержатся другие статьи, добавленные его преемниками, а также заметки на полях, указывающие авторство каждой из статей. Кодекс частично напечатан, частично написан от руки, и довольно большое число страниц оставлено чистыми, чтобы на них в случае необходимости можно было записать новые указания. Печатный текст во многих местах подчеркнут пером кого-либо из инквизиторов, через чьи руки этот экземпляр прошел за время своей активной жизни. 28 статей, составленных Торквемадой на совете 1484 года, представляют собой его первый сборник «Указаний по управлению святой палатой», и их описание требует отдельной главы.

10

Юриспруденция святой палаты. Первые «Указания» Торквемады

Первое руководство для инквизиторов, вероятно, было написано около 1320 года. Это был труд доминиканского монаха Бернара Ги («Practica Inquisitionis Heretice Pravitatis – Bernardo Guidonis, Ordinis Fratrum Predicatorum»), и в нем обобщался опыт, приобретенный за сто лет инквизиторами Южной Франции.

Руководство состояло из пяти частей. Первые три напрямую касаются судебных процессов, с формулировками на любой случай (вызов в суд, арест, помилование, смягчение наказания, приговор), и весьма подробно описывают, как именно должны действовать инквизиторы. Четвертая часть касается полномочий, которыми наделен трибунал инквизиции, – там цитируются представители власти, то есть приводятся указы понтификов и различных советов. Пятая часть исследует и определяет различные еретические секты времен Ги, дает детальное описание учений, традиций и обрядов, по которым каждую из них можно распознать, и излагает методы, которыми коварство ереси можно разоблачить при допросе.

Этим руководством пользовались французские инквизиторы вообще и тулузские в частности, так что весьма вероятно, что именно оно вдохновило Николаса Эймерика на составление его «Directorium Inquisitorum»[254] в середине XIV века. Николас Эймерик был великим инквизитором Арагона и составил свой учебник, или справочник по исполнению служебных обязанностей, в качестве руководства для своих собратьев, занимавшихся судебным преследованием виновных в пороке ереси. Это руководство свободно распространялось в рукописной форме и было одним из первых, напечатанных в Барселоне после изобретения печатного станка, так что во времена Торквемады его копии были широко распространены и имелись у инквизиторов по всему миру.

«Руководство» по большей части представляет собой компиляцию. Оно разделено на три части. В первой изложены основные догматы христианства, вторая представляет собой собрание декреталий, булл и посланий римских пап на тему ересей и еретиков, а также решений различных соборов, проводившихся для решения вопросов, связанных с еретиками, их пособниками, колдунами, отлученными от церкви, евреями и иноверцами. Третья часть – личный вклад Эймерика в эту сферу – описывает, как именно следует проводить суды, и приводит подробный список преступлений, находящихся в юрисдикции святой палаты. Прежде чем мы двинемся дальше, стоит коротко описать, на каких основаниях инквизиция возбуждала судебные дела, как это изложено в «Руководстве».

Все еретики подлежат осуждению со стороны святой палаты, однако помимо них существуют и другие преступники, которые, не будучи напрямую виновными в ереси, тем не менее становятся подсудными инквизиции. В это число входят:

БОГОХУЛЬНИКИ, которые, богохульствуя, произносят вещи, противоречащие христианской вере. То есть тот, кто говорит: «Стоит такая плохая погода, что сам Господь не мог бы ее улучшить», грешит против веры.

КОЛДУНЫ И ПРОРИЦАТЕЛИ, которые, занимаясь колдовством, совершают то, что есть в природе ереси: повторно крестят младенцев, воскуряют фимиам черепу и т. д. Однако, если их колдовство ограничивается предсказанием будущего по руке, вытягиванием короткой соломинки или обращением к астролябии, они виновны в обычном колдовстве, и наказывать их должен светский суд. К их числу следует отнести и тех, кто снабжает женщин приворотным зельем.

БЕСОПОКЛОННИКИ – те, кто вызывает демонов. Их следует делить на три типа:

(а) Те, кто поклоняется дьяволу, приносит ему жертвы, падает ниц, читает молитвы, постится, воскуряет фимиам или зажигает свечи в его честь.

(б) Те, кто ограничивается культом Сатаны во время поклонения ангелам и Богородице, вставляя в литании имена демонов.

(в) Те, кто вызывает дьявола, вычерчивая магические фигуры, помещая младенца в центр круга, используя меч, кровать, зеркало и т. д.

Тех, кто имеет дело с дьяволом, обычно легко распознать по их свирепому лицу и ужасному виду.

Любой из трех видов поклонения дьяволу всегда является ересью. Однако, если дьявола просят делать лишь то, чем он ведает, – например, искушать женщину грехом роскоши – и при условии, что это делается без почитания или молитвы, а в виде приказа, есть авторы, которые считают, что действующий таким образом человек не виновен в ереси.

К тем, кто вызывает демонов, относятся также астрологи и алхимики, которые, не преуспев в попытках совершить открытие, всегда прибегают к помощи дьявола, принося ему жертвы и вызывая его словами или молча.

ЕВРЕИ И ЯЗЫЧНИКИ: первые, когда они грешат против своей религии в любом из догматов веры, которые одинаковы для них и для нас (то есть являются общими и для еврея, и для христианина), или когда критикуют догмы, общие для обоих учений.

Что касается язычников, то церковь и папа римский, а следовательно, и инквизиция могут наказывать их, когда те грешат против законов природы – единственных законов, которые им известны.

Евреи и язычники, которые пытаются совратить христиан, тоже считаются пособниками или приверженцами ереси.

Несмотря на запрет помогать еретикам, не считается пособником человек, который дал пищу еретику, умирающему от голода, поскольку возможно, что последний, оставшись в живых, еще может быть обращен в истинную веру.

ОТЛУЧЕННЫЕ ОТ ЦЕРКВИ, которые остаются в этом положении целый год; под этим понимаются не только те, кого отлучили как еретиков или их пособников, но и отлученные на любых других основаниях. Равнодушие к отлучению делает их подозреваемыми в ереси.

ОТСТУПНИКИ – христиане, которые становятся иудеями или магометанами (эти религии не считаются ересями), даже если они совершили отступничество под страхом смерти. Страх пытки или смерти не может волновать человека, твердого в своей вере, а потому отступничество, совершенное на таких основаниях, не имеет прощения[255].

Имея перед глазами «Руководство» Эймерика, Торквемада принялся за составление первых статей своего знаменитого кодекса. Позже в него будут вноситься дополнения, по мере того как необходимость этих дополнений подтверждалась опытом, но ни одно из них не обладало такой важностью, как изначальные 28 статей. Можно сказать, что они придали юриспруденции испанской инквизиции определенную форму, сохранявшуюся практически неизменной более 300 лет после смерти Торквемады.

Исследование этих статей и отрывков из Эймерика, которые оказали на них влияние, а также некоторых комментариев схолиаста Франческо Пеньи[256], дает некоторое представление о судопроизводстве святой палаты и о чрезвычайном воодушевлении, которое ее вдохновляло и управляло ею, – воодушевлении одновременно коварном и глупом, неуловимом и явном, священном и дьявольском, ни в чем не последовательном, даже в жестокости, ибо в своем извращенном и ужасном понимании инквизиция считала себя милосердной и не только заявляла, но и верила, что цели ее богоугодны. Инквизиция творила жестокие мерзости из любви к роду человеческому, ради спасения его от вечного проклятия; и, пока одни ее представители проливали слезы над несчастным еретиком, брошенным в костер, другие ликовали от мысли, что, сжигая того, кто заражен чумой ереси, они спасают сотни других от этой заразы и от необходимости очищаться от нее в вечном адском пламени.

Опрометчивы в своих суждениях те, кто видит лицемерие в приведенном ниже священном кодексе. Возможно, и даже наверняка, в инквизиции были лицемеры, и их было немало – подобная система являлась весьма благоприятной почвой для двуличия. Однако же сама эта система не была лицемерной; она была искренней – чудовищно, трагически, пламенно искренней. Ее искренность была самого безнадежного, невыносимого и глупого толка – это была искренность фанатиков, которая уничтожает всякое чувство меры и искажает разумное восприятие до такой степени, что человек со спокойной совестью создает из коварства, обмана и лжи те принципы, которые позволят ему делать то, что он считает своим долгом по отношению к собратьям.

Источником всего зла был догмат единственно возможного спасения, однако его придерживались твердо и искренне. Торквемада или любой другой инквизитор вполне мог произнести слова, которые вдохновенный поэт вложил в уста Филиппа II:

Кровь и пот еретиков на костре —

Лучшая божья роса для бесплодного поля[257].

И он произнес бы их со спокойной и твердой убежденностью, уверенный в том, что лишь провозглашает очевидную истину, которая может послужить ему руководством к исполнению долга по отношению к людям и Богу. На все, что он делал, можно было найти предписание в Библии. Было ли сожжение на костре правильной смертью для еретиков? Вы увидите, что он отвечал на этот вопрос устами самого Христа. Следует ли конфисковать имущество еретика? Эймерик и Парамо указывают на изгнание Адама и Евы из рая как наследствие их неповиновения – первой из всех ересей – и спрашивают вас, что это, если не конфискация. Следует ли навязывать позорное одеяние приговоренным за меньшую ересь или тем, кто покаялся и примирился с церковью? Парамо ответит вам, что Адам и Ева после своего грехопадения носили шкуры, подразумевая, что это настоящий прецедент позорного санбенито[258]. И так далее: Моисея, Давида, Иоанна Крестителя и самого милосердного Спасителя по мере необходимости заставляют давать основания то для одного, то для другого образа действий, и каждое из этих оснований гротескнее предыдущего, так что вас ошеломляют эти неуклюжие аргументы. Вы перестаете удивляться тому, что переводить Библию было запрещено и что ее изучение тоже было под запретом. Если имеющие богословское образование могли интерпретировать ее столь нелепым образом, то чего добились бы не имевшие образования?

Однако перейдем к рассмотрению кодекса Торквемады.

Статья I

В случае если инквизиторов назначают в епархию, город, деревню или другие местности, где прежде не было инквизиторов, они должны предъявить прелату главной церкви и наместнику области свидетельство своих полномочий, после чего им следует при помощи официального объявления собрать народ и созвать священников. Далее они должны назначить воскресный или праздничный день, когда все должны собраться в соборе или главной церкви на проповедь о вере. Следует устроить так, чтобы эту проповедь читал хороший проповедник или один из инквизиторов – как они сочтут нужным. Цель проповеди – рассказать людям о должности инквизиторов, их полномочиях и намерениях.

По окончании этой службы инквизиторы должны приказать всем верующим христианам выйти вперед и поклясться на кресте и Евангелии служить святой инквизиции и ее посланникам и не чинить им помех, прямых или косвенных, в исполнении их миссии. Эта клятва особо налагается на наместников или иных представителей закона в присутствии нотариуса инквизиторов.

Статья II

По окончании вышеупомянутой службы инквизиторы приказывают зачитать вслух и опубликовать предостережение с порицанием в адрес тех, кто проявляет непокорство или оспаривает власть святой палаты.

Статья III

По окончании вышеупомянутой службы инквизиторы должны опубликовать эдикт, дарующий срок милосердия на 30 или 40 дней (как они сочтут нужным) всем, кто впал в грех ереси или отступничества, соблюдал иудейские или иные обряды, противоречащие христианской религии. Эти люди могут явиться и признаться в своих грехах; их следует уверить в том, что если они сделают это с искренним раскаянием, рассказав все, что им известно или что они смогут вспомнить, не только о своих грехах, но и о грехах других людей, то их примут милосердно.

Они должны подвергнуться спасительному наказанию, но их не следует казнить, подвергать тюремному заключению или конфискации имущества; не следует также налагать на них какие-либо штрафы, если только инквизиторы, рассмотрев качества кающихся и грехи, в которых они признаются, не решат наложить на них какое-либо денежное взыскание.

Учитывая милосердие и сострадание, которое их величества считают подобающим даровать тем, кто примирился с церковью, король и королева приказывают доставить повсюду охранную грамоту с королевской печатью, содержание которой должно быть включено в опубликованный эдикт.

Из условий этой статьи становится ясно, что эдикт милосердия был опубликован по приказу монархов и что, вопреки утверждению Гарсиа Родриго, это не было милосердным разрешением, спонтанно данным инквизицией.

Статья IV

Явившиеся с покаянием должны предоставить свои признания в письменной форме инквизиторам и их писцам, в присутствии двух или трех свидетелей из числа служителей инквизиции или других честных людей.

После получения такого признания инквизиторами с кающихся должна быть в судебном порядке взята клятва, касающаяся не только признания, но и других известных им людей, о которых их могут расспросить. Пусть у них спросят, как давно они вернулись к иудаизму или иным образом грешили против веры и как давно отказались от ложных верований, раскаялись и прекратили соблюдать эти обряды. Далее пусть их расспросят об обстоятельствах поступков, в которых они признались, чтобы инквизиторы могли убедиться, что эти признания правдивы. В особенности пусть расспросят их о том, какие молитвы они читали, где их произносили и с кем обычно собирались, чтобы послушать проповедь закона Моисея.

Статья V

Явившиеся с признанием и ищущие примирения со святой матерью-церковью должны публично отречься от своих заблуждений, и на них следует наложить публичное наказание по выбору инквизиторов, которые должны проявлять милосердие и доброту настолько, насколько это возможно сделать со спокойной совестью.

Инквизиторы никого не должны допускать до тайного покаяния и отречения, за исключением тех случаев, когда грех был настолько тайным, что никто другой не знает и не мог знать о нем, кроме самого исповедавшегося; такой грех все инквизиторы могут прощать и отпускать втайне.

Льоренте пишет, что допуск к тайному покаянию стал для римской курии богатым источником золота, поскольку тысячи людей обращались к папе с предложением тайной исповеди и твердого намерения исправиться при условии тайного отпущения грехов, для которого требовалось папское бреве.

Здесь следует кое-что добавить относительно отречения от ереси. Это было публичное покаяние, которое Эймерик[259] предписывал тем, кто своими речами или поведением попадал под подозрение в ереси – например, уклонялся от таинств святой церкви.

Существовало три степени подозрения, под которое мог попасть человек: легкое, сильное и тяжелое. Требуемое отречение было практически одинаковым во всех трех случаях, однако наказание, налагаемое на отрекающегося, варьировалось в зависимости от степени подозрения. Это отречение должно было осуществляться публично, перед лицом собравшихся в церкви людей. Подозреваемых, как и всех кающихся или обвиненных в ереси, помещали на возвышение на виду у всех верующих. Инквизитор зачитывал догматы христианской веры и список основных грехов, делая особый упор на те, в которых подозревались кающиеся и от которых они должны были отречься, возложив обе руки на Евангелие, в соответствии с формулой, изложенной Эймериком.

Те, кто находится под легким подозрением (leviter), получают предупреждение: если они вновь согрешат, их передадут светскому суду для наказания. С этим предупреждением, и после наложения взыскания в форме поста, молитвы или паломничества, их отпускают.

Те, кто находится под сильным подозрением (vehementer), получают такое же предупреждение, однако в дополнение к этому их могут отправить на некоторое время в тюрьму, после чего они должны подвергнуться суровому взысканию – например, стоять в определенные дни у двери главной церкви или у алтаря во время мессы, держа свечу (однако не надевая санбенито, поскольку, строго говоря, они не были еретиками), или же отправиться в паломничество.

Те же, кто находится под тяжелым подозрением (violenter), получают освобождение от отлучения, однако для того, чтобы преступление не осталось безнаказанным и чтобы такие люди меньше страдали в мире ином, их приговаривают к тюремному сроку, после чего они должны стоять у дверей церкви по большим праздникам в покаянном одеянии, известном как санбенито, чтобы все знали об их позоре.

После вынесения приговора инквизитор должен обратиться к кающемуся в следующих выражениях:

«Мой дорогой сын, будь терпелив и не отчаивайся: если мы заметим в тебе признаки раскаяния, мы смягчим твое наказание; однако остерегайся уклоняться от того, что мы тебе предписали – в этом случае ты будешь наказан как нераскаявшийся еретик».

Наказанием для нераскаявшихся был, разумеется, костер.

Инквизитор должен завершить церемонию, даровав отпущение грехов на 40 дней тем, кто посетил службу, и на три года тем, кто принимал в ней участие.

Тюремный приговор с питанием хлебом и водой мог быть смягчен; но этого никогда не происходило с ношением санбенито, которое Эймерик и все инквизиторы считали самым благотворным из всех наказаний для тех, кто ему подвергался, и самым поучительным для народа в целом.

С теми, кто сам явился с признанием и был допущен Торквемадой к торжественному отречению, обращались как с подозреваемыми первой степени – leviter.

Статья VI

Ввиду того что еретики и отступники (пусть даже они вернулись в католическую веру и примирились с церковью) опозорены согласно закону и поскольку они должны нести свое наказание с покорностью и печалью о том, что впали в грех, инквизиторы должны приказать им не занимать государственных должностей и не иметь церковных приходов, и они не могут быть адвокатами или посредниками, аптекарями, врачами и хирургами, им запрещено носить золото, серебро, кораллы, жемчуг, драгоценные камни или другие украшения, одеваться в шелк и камлот, ездить верхом и носить оружие до конца жизни, под страхом признания вернувшимися к ереси (relapsos); такими же признаются все те, кто после примирения с церковью не несет возложенных на них наказаний.

Этот указ был всего лишь возрождением закона, который полутора столетиями ранее Альфонсо X включил в кодекс, известный как «Партиды», и которому милосердно позволили выйти из употребления. Льоренте говорит нам, что он стал источником значительного обогащения для римской курии: люди часто обращались с просьбой о «реабилитации», которая даровалась согласно папскому бреве – оно налагало на заявителей серьезные денежные штрафы, которые требовалось оплатить.

Торквемада проявляет милосердие и не доходит до того, чтобы приказывать самостоятельно явившимся с повинной носить санбенито, но все равно, приказывая им не носить шелк и шерсть и довольствоваться лишь самой простой одеждой, не украшенной драгоценными металлами или камнями (не говоря уже о запрете носить оружие и ездить верхом), он навязывал им одеяние, которое лишь немногим отличалось от покаянного и служило той же цели – выделять их и подчеркивать их позор. Ношение санбенито тоже было традицией, которая несколько забылась, но аскет Торквемада был не тем человеком, который позволил бы и дальше пренебрегать формой наказания, считавшейся столь благотворной. Он возобновил и расширил ее использование, добавив собственные нововведения, так что носить санбенито приказывали не только осужденным еретикам, но и тем, кто покаялся (за исключением явившихся с повинной), и тем, кого подозревали в ереси – они должны были надевать его на церемонию торжественного отречения. Происхождение и историю этого отвратительного одеяния мы вскоре рассмотрим более подробно.

Статья VII

Поскольку ересь – ужасное преступление, желательно, чтобы раскаявшиеся через назначенные им наказания осознали, как серьезно они преступили закон и согрешили против Господа нашего Иисуса Христа. Однако же, поскольку целью нашей является доброе и милосердное обращение с ними, их следует освободить от мук огня и пожизненного тюремного заключения и оставить им все их имущество, если, как говорилось выше, они явились признаться в своих грехах в назначенный срок милосердия; в этом случае в дополнение к наказанию, наложенному на раскаявшихся, инквизитор должен приказать им раздать в виде милостыни определенную часть их имущества – согласно положению раскаявшегося и серьезности грехов, в которых он признался. Эти финансовые взыскания пойдут на священную войну, которую светлейшие государи ведут против мавров Гранады, врагов нашей святой католической веры, и на другие благочестивые начинания, которые могут быть предприняты. Ибо раз вышеупомянутые еретики и отступники согрешили против Господа нашего и его святой веры, то после возвращения в церковь справедливо будет, если на них будет наложено денежное взыскание, которое пойдет на защиту святой веры. Размеры этих взысканий определяются на усмотрение инквизиторов, однако они должны руководствоваться тарифами, переданными им святым отцом – приором Святого Креста (то есть Торквемадой).

От кающихся требовали немалую часть их собственности, как мы можем судить по «благотворительным взносам» на войну против Гранады, которые обязали платить тех, кто примирился с церковью в Толедо двумя годами позже: от них потребовали пятую часть их имущества[260].

Статья VIII

Если какое-либо лицо, виновное в упомянутом грехе ереси, не явится в назначенный срок милосердия, однако придет добровольно после его истечения и должным образом сознается прежде, чем его арестуют или вызовут в суд инквизиторы, или прежде, чем инквизиторы получат свидетельства против него, такое лицо должно быть допущено до отречения и примирения с церковью так же, как и те, кто явился в срок, указанный в упомянутом эдикте, и его следует подвергнуть наказанию на усмотрение инквизиторов. Однако эти взыскания не должны быть финансовыми, поскольку собственность такого лица подлежит конфискации [так что его допущение к отречению происходит не совсем на тех же условиях]. Если к тому времени, как этот человек явится исповедаться и примириться с церковью, свидетели уже сообщат инквизиторам о его ереси или отступничестве, или его уже вызовут в суд отвечать на обвинение, в таком случае инквизитор должен допустить кающегося к примирению с церковью (если тот полностью признается в своих грехах и в том, что ему известно о грехах других людей) и наложить на него более серьезные взыскания, чем на предыдущее лицо, вплоть до пожизненного тюремного заключения, если это потребуется.

Это всего лишь одна из уловок, которыми пронизано все инквизиторское законодательство. Статья сформулирована так, чтобы казалось, будто в подобных обстоятельствах инквизиторы действуют более милосердно, чем в случае с обвиненным еретиком, но спектр наказаний таков, что у них нет необходимости проявлять подобное милосердие – ведь пожизненное заключение в тюрьму назначалось любому еретику, не впавшему в ересь повторно и искавшему примирения с церковью.

«Однако лица, которые явятся на исповедь после истечения срока милосердия, должны быть подвергнуты финансовым взысканиям, если только их величества не проявят милосердие и не согласятся освободить их от частичной или от полной конфискации имущества».

Это последнее условие выглядит весьма похожим на предостережение монархам против проявления любой милосердной слабости.

Статья IX

Если дети еретиков впали в грех ереси по причине родительского воспитания и если им не исполнилось 20 лет, они должны явиться и исповедаться во всех грехах, которые им известны о себе самих, об их родителях и о других людях, и даже если они придут по истечении срока милосердия, инквизиторы должны принять их милостиво, назначить им более легкое наказание, чем прочим людям в таких случаях, и добиться того, чтобы этих детей обучали в истинной вере и таинствах святой матери-церкви, поскольку их следует простить по причине их возраста и воспитания.

Однако прощение не заходило так далеко, чтобы позволить им пользоваться имуществом своих родителей: оно подлежало конфискации по причине ереси родителей, и по той же причине эти дети и их потомство должны были оставаться с клеймом позора, им запрещалось носить золото, серебро и т. д., занимать любые должности при дворе или руководить церковными приходами. Слова о легком взыскании звучат почти иронически в отношении тех несчастных, которые автоматически подвергались подобным наказаниям. Но Льоренте считает, что под «легким взысканием» подразумевалось ношение санбенито в течение пары лет во время церковных служб и процессий.

Статья Х

Лица, виновные в ереси и отступничестве, фактом своего впадения в эти грехи навлекают на себя утрату всего имущества и права им распоряжаться, начиная с того дня, когда они впервые согрешили, и указанная собственность конфискуется в казну их величеств. Однако в отношении духовных стараний в случае тех, кто примирился с церковью, инквизиторы, вынося им приговор, должны объявить их еретиками, отступниками или соблюдающими иудейские обряды и церемонии, но поскольку они ищут возвращения к Богу с чистым сердцем и истинной верой и готовы понести возможное наказание, им простят грехи и примирят со святой матерью-церковью.

На самом деле цель этой статьи – придать акту конфискации обратную силу, если в этом возникнет необходимость, чтобы обмануть тех, кто попытается избежать конфискации собственности через ее отчуждение. Поскольку конфискация назначалась с первого случая согрешения против веры, инквизиторы должны были отслеживать собственность, от которой нарушитель позже мог избавиться, и даже если она пошла на выплату долгов или на приданое дочери, вышедшей замуж за старого и «чистого» христианина, святая палата могла завладеть ею и конфисковать в королевскую казну.

Статья XI

Если какой-либо еретик или отступник, арестованный на основании сведений против него, говорит, что желает примирения с церковью, и признается во всех своих грехах, рассказывает, какие иудейские обряды он соблюдал и что ему известно о грехах других людей, полностью и без утайки, то инквизиторы допускают его к примирению с церковью, подвергнув пожизненному тюремному заключению, как предписано законом. Но если инквизиторы совместно со священнослужителями епархии ввиду раскаяния преступника и искренности его признаний сочтут возможным заменить его наказание на более легкое, они имеют право это сделать.

Похоже, подобное должно было происходить в том случае, когда еретик на первом заседании суда или при первом появлении в суде, не дожидаясь объявления о своих преступлениях, сам заявлял о желании сознаться и отречься, и такое признание должно было случиться до того, как будут оглашены показания свидетелей или факты, выдвинутые против него.

Статья XII

Если судебное преследование обвиняемого дошло до оглашения свидетелей и их показаний, но он признаётся в своих грехах и просит допустить его к покаянию, желая официально отречься от заблуждений, инквизиторы должны допустить его к покаянию, подвергнув пожизненному тюремному заключению, к которому его приговаривают, за исключением тех случаев, когда ввиду его раскаяния и других сопутствующих обстоятельств у инквизиторов есть причины считать, что покаяние такого еретика фальшиво, – в этом случае его объявляют нераскаявшимся еретиком и передают светскому суду; все это остается на совести инквизиторов.

«Передача светскому суду», как мы вскоре увидим, является церковным наименованием смерти через сожжение на костре. Термин «оглашение свидетелей» не следует понимать буквально. Что под ним подразумевалось, становится ясно из статьи XVI, которую Торквемада специально сформулировал для того, чтобы менять и ограничивать эту старинную традицию гражданских и церковных судов.

Статья XIII

Если кто-либо из раскаявшихся в течение срока милосердия или по его истечении не сознается во всех своих грехах и в известных ему грехах других людей, особенно в серьезных случаях, и если причиной подобного упущения стала не забывчивость, а злой умысел, как впоследствии смогут доказать свидетели, то, поскольку становится ясно, что такие раскаявшиеся нарушили клятву, следует предположить, что их раскаяние было фальшивым, и несмотря на то, что им уже могли отпустить их грехи, против них следует возбудить дело как против нераскаявшихся еретиков, как только указанный обман и нарушение клятвы будут обнаружены.

Подобным же образом, если человек, раскаявшийся в течение срока милосердия, публично хвалится (так, что это можно доказать) и говорит, что он не совершал тех грехов, в которых признался, его следует счесть нераскаявшимся еретиком и мнимым обращенным, и инквизиторы должны судить его как нераскаявшегося еретика.

Статья XIV

Если кто-либо после обвинения и признания виновным в ереси станет отрицать это до тех пор, пока ему не вынесут приговор, и если указанное преступление будет доказано, хотя обвиняемый исповедует католическую веру и утверждает, что является христианином и всегда им был, инквизиторы должны объявить его еретиком и приговорить его как такового, ибо по закону преступление доказано, и, отказываясь признать свои грехи, осужденный не позволяет церкви отпустить их и обойтись с ним милосердно.

Однако в таких случаях инквизиторам следует с большим тщанием проводить допрос свидетелей, устраивая им всесторонний перекрестный допрос, собирая информацию на основании их характеров и проверяя, существуют ли мотивы, по которым они дают показания из ненависти или недоброжелательности по отношению к заключенному.

Статья XV

Если грех ереси или отступничества доказан наполовину (semiplenamente provado), инквизиторы могут, посовещавшись, подвергнуть обвиняемого пытке, и если под пыткой он признается в своем грехе, то должен подтвердить свое признание в течение следующих трех дней. Если он это сделает, будет наказан как обвиненный в ереси; если же он этого не сделает, а объявит свое признание недействительным, так как преступление полностью не доказано и не опровергнуто, инквизиторы должны приказать ему публично отречься от своего прегрешения вследствие презумпции вины и ограничения его прав; либо же инквизиторы могут повторно подвергнуть его пытке.

В этой статье нет ничего, что можно было бы счесть отклонением или расширением правил, изложенных Эймериком в его «Руководстве», как мы еще увидим, дойдя до страшной темы пыток. Апологеты утверждают, что по большому счету пытки, к которым прибегали инквизиторы, так же как и смерть на костре, не были исключительно церковными установлениями – то были обычные мирские способы наказания преступников, и, применяя их, церковь лишь согласовывала свои действия с тем, что предписывал закон.

Это правда, что изначально подобные методы применялись светскими судами в отношении тех, кто согрешил против веры. Однако следует также иметь в виду, что светские власти, поступая подобным образом, косвенно повиновались булле «ad extirpanda»[261] папы Сикста IV, возложившей на них этот долг под угрозой отлучения от церкви. Из-за неудобств, сопровождавших эту процедуру в том, что касалось пыток и вопросов веры, позже сочли желательным, чтобы ее взяли на себя сами инквизиторы. Им, однако, было предписано следить за тем, чтобы во время пыток не происходило кровопролития или смертей, поскольку в соответствии с христианскими принципами священник не мог быть виновен в подобных вещах. Так что, если, по несчастью, случалось так, что кровь все-таки проливалась или человек умирал в руках мучителей, инквизитор, который вел допрос, обвинялся в незаконных действиях и должен был просить отпущения грехов у собрата-священника. Чтобы облегчить инквизиторам эту задачу и избавить их от забот, им сообщали, что в подобных обстоятельствах они имеют право отпускать грехи друг другу. Но даже если мы целиком признаем, что использование пыток и сожжения на костре было принято в светских учреждениях и церковь просто воспользовалась этими методами как единственно возможными и одобряемыми в ту эпоху, мы все равно должны винить инквизиторов в том, что эти методы не стали ни умереннее, ни мягче в их руках.

Статья XVI

Поскольку считается, что оглашение имен свидетелей, которые донесли о грехе ереси, может причинить большой вред и поставить под угрозу личность и собственность указанных свидетелей (известно, что многие были ранены и убиты еретиками), разрешено не предоставлять обвиняемому копию показаний против него, а лишь объявлять ему о том, что в них заявляется, и умалчивать о тех обстоятельствах, которые могут привести к опознанию свидетелей. Однако если доказательства получены при допросе свидетелей, инквизиторы должны предать огласке эти показания, всегда скрывая имена и обстоятельства, которые могут помочь обвиняемому опознать свидетеля; инквизиторы могут предоставить обвиняемому копию опубликованных показаний в такой форме [то есть урезанной], если он этого потребует.

Если обвиняемый потребует услуг адвоката, они должны быть ему предоставлены. Адвокат должен принести официальную клятву в том, что будет честно помогать обвиняемому, но если на какой-либо стадии разбирательств он поймет, что правосудие не на стороне обвиняемого, он должен немедленно прекратить помогать преступнику и сообщить инквизиторам об этом обстоятельстве. Услуги адвоката обвиняемый должен оплачивать из собственных средств, если они у него имеются; если же нет, то адвокату платят из конфискованного имущества других обвиненных – такова воля их величеств.

Вряд ли возможно более вопиющее отступление от всех законов правосудия, чем то, что содержится в указаниях Торквемады касательно свидетелей. Тот факт, что обвиняемый ничего не знал о свидетельствах против себя и даже не был в полной мере информирован о них и не встречался лицом к лицу со своими обвинителями, несомненно, является одной из самых чудовищно несправедливых черт инквизиции. В полной мере воспользовавшись этой статьей и приведя судебное разбирательство к секретности, неслыханной для любого суда, инквизиторы сумели внушить людям страх, превосходивший даже тот ужас, что вызывали костры из живых людей на часто проводившихся аутодафе.

Торквемада опирался на предостережение, высказанное Эймериком по поводу оглашения имен свидетелей. Но Эймерик всего лишь говорил, что имена следует скрывать, если при этом существует опасность для доносчиков; однако обвиняемому могли зачитывать полную запись разбирательств, и он мог предположить, кто стал его обвинителем. У Эймерика не обсуждаются никакие урезанные версии показаний.

Цель Торквемады совершенно ясна. Дело было не в тревоге об опасности, которой могут подвергнуться доносчики, как это сказано в статье. В конце концов, как мы ясно увидим, изучая юриспруденцию инквизиции, ранение или даже смерть этих свидетелей считались бы (или по крайней мере провозглашались бы) завидной участью: они пострадали за веру и таким образом заслужили бессмертный венец мученичества. Скорее Торквемада стремился к тому, чтобы уничтожить все страхи, которые могут помешать доносчикам и удержать их от дачи показаний. Доносчик должен находиться под защитой с единственной целью: чтобы прочие с уверенностью сообщали о тайных еретиках и отступниках и чтобы деятельность святой палаты не прекращалась. Трасмьера, инквизитор более позднего времени, восхваляя секретность, говорит о ней как о «шесте, который помогает главам инквизиции удерживать равновесие и требует почитания от верующих, поощряя свидетелей давать показания и являясь поддержкой и основой этого суда – лишенная его конструкция, несомненно, рухнет»[262]. Пункт, касающийся адвокатов, основывается на древнем церковном законе, который запрещал им представлять интересы еретиков. Заручиться поддержкой адвоката согласно этой статье, несомненно, послужило бы увеличению рисков для обвиняемого.

Статья XVII

Инквизиторы должны сами допрашивать свидетелей, не доверяя допрос писцам или прочим лицам, за исключением случаев, когда свидетель болен или не может явиться к инквизитору – в этом случае инквизитор может отправить к нему судью местного церковного суда в сопровождении еще одного праведного человека и писца для записи показаний.

Статья XVIII

Если какое-либо лицо подвергают пытке, при этом должны присутствовать инквизиторы и обычные священники, или по крайней мере кто-либо из них. Однако если это по какой-либо причине невозможно, то человек, которому доверили допрос, должен быть сведущим и благочестивым (hombre entendido y fiel).

Статья XIX

Отсутствующий обвиняемый вызывается в суд приказом, который прикрепляют к дверям посещаемой им местной церкви, а по истечении 30-дневного срока милосердия инквизиторы могут судить его в его отсутствие как не подчинившегося распоряжению суда. Если найдено достаточно доказательств его вины, ему могут вынести приговор. Если же доказательств недостаточно, его могут заклеймить как подозреваемого и приказать ему (как должно поступать всем подозреваемым) явиться и доказать свою невиновность под присягой. Если он не сделает этого в назначенное время, его следует считать виновным.

Судебное разбирательство в отношении отсутствующего лица может происходить любым из трех способов:

(1) В соответствии с главой «Cum contumatia de hereticis»[263], когда обвиняемого под угрозой отлучения от церкви вызывают в суд, чтобы он защищал себя по определенным вопросам, касающимся веры и некоторых грехов ереси; если он не является, его объявляют мятежником, а если он упорствует в своем сопротивлении в течение года, его официально объявляют еретиком. Это самый надежный и наименее суровый метод.

(2) Если инквизиторы сочтут, что факт совершенного отсутствующим лицом преступления доказан, то ему должны приказать в течение 30 дней явиться и доказать свою невиновность; этот срок может быть продлен, если необходимо, для того чтобы человек смог вернуться из тех мест, где он находится. Его должны вызывать в суд на всех этапах разбирательства, вплоть до вынесения приговора, и, если он по-прежнему отсутствует, его обвиняют в мятеже; если его преступление доказано, то приговор может быть вынесен незамедлительно в его отсутствие.

(3) Если в процессе разбирательства в отношении отсутствующего лица возникает презумпция ереси (хотя само преступление не является несомненно доказанным), инквизиторы могут приказать такому человеку явиться в назначенный срок, чтобы в установленном порядке оправдаться по поводу упомянутого заблуждения, на том условии, что, если он не явится или, явившись, не сможет оправдаться, его сочтут приговоренным, и далее инквизиторы должны действовать согласно предписаниям закона. Инквизиторы, будучи сведущими и проницательными, изберут способ, который сочтут наиболее надежным и практичным, исходя из конкретных обстоятельств дела.

Человек, приговоренный как неподчинившийся суду, становился изгоем, и любой мог законно убить его.

Доказывание своей невиновности посредством присяги, упомянутое в этой статье, значительно отличается от отречения, и об этом отличии стоит упомянуть. Первое применяется лишь в отношении обвиняемых от имени общества – то есть тех, кто приобрел «репутацию» еретиков, но при этом не был замечен в действиях или речах, из-за которых их можно было бы заподозрить в ереси какой-либо определенной степени. Различие кажется почти искусственным, и это отличный пример, по сути, неестественной беспристрастности, которой грешил этот суд по части деталей, при этом грубо нарушая принципы справедливости в главных вопросах.

Чтобы доказать свою невиновность через присягу, пишет Эймерик[264], обвиняемый должен найти определенное количество поручителей, или compurgatores, число которых зависело от тяжести предполагаемого преступления. Поручители должны быть честными людьми, занимающими то же социальное положение, что и обвиняемый, и знать его в течение нескольких лет. Обвиняемый должен поклясться на Евангелии, что он никогда не придерживался указанной ереси и не проповедовал ее и что compurgatores поклянутся, что это правда. Подобная процедура должна быть проведена во всех городах, где обвиняемый был оговорен. Обвиняемому предоставляется определенный срок на поиски compurgatores, а если он не найдет требуемое их количество, его немедленно обвинят и осудят как еретика.

Пенья в своем комментарии добавляет, что любой обвиненный в ереси, если он уже бывал в этом положении, должен считаться relapso, и его следует передать светскому суду. По этой причине он предписывает не назначать оправдание под присягой необдуманно, поскольку оно во многом зависит от воли третьих лиц.

Далее Эймерик добавляет, что иногда оправдание через присягу может быть назначено тем, кто был оговорен общественным мнением, но не находится в руках инквизиторов. Если такой человек отказывается сдаться, инквизиторы должны отлучить его, а если он упорствует в своем отлучении в течение года, его признают еретиком и подвергают наказанию, положенному при таком приговоре.

Статья XX

Если какие-либо документы или судебные разбирательства выявят ересь покойного, его следует судить, пусть даже со времени совершения преступления прошло 40 лет; судебные исполнители должны предъявить ему обвинение перед судом, и, если вина будет доказана, тело следует эксгумировать. Его дети или наследники могут явиться, чтобы его защищать, но, если не явятся или, явившись, не сумеют доказать его невиновность, ему должно вынести приговор, а его имущество конфисковать.

Разумеется, совершенно очевидно, что проведение судебного разбирательства в отношении мертвого человека не могло служить какой-либо хорошей или полезной цели, так что этот варварский указ был вдохновлен исключительно алчностью. Инквизиция заявляла – и делала это очень громко и настойчиво, – что ее целью является искоренение ересей и предотвращение их распространения; инквизиторы считали, что мучительная необходимость, навязанная им их долгом перед Господом, – уничтожение тех, кто упорствовал в ереси, чтобы они своим примером и учением не заражали другие души и не подвергали их опасности. Так инквизиция оправдывала себя и устраняла все сомнения в чистоте своих мотивов. Но как применить подобное оправдание к суду над мертвыми, пусть даже они пролежали в могиле свыше 40 лет?

Это предписание, однако, не было личным изобретением Торквемады. Он следовал по стопам ранних инквизиторов. Прецедент он нашел в 120-м вопросе, предложенном Эймериком: «Confiscatio bonorum hæretici fieri potest post ejus mortem»[265]. В нем автор «Руководства для инквизиторов» утверждает, что, хотя согласно гражданскому праву судебное дело против преступника прекращается с его смертью, в отношении ереси дело обстоит иначе по причине чудовищности данного преступления. (Будь он вполне честен, сказал бы: «По причине выгод, которые могут возникнуть в результате судебного преследования».) Еретики, продолжает он, могут подвергаться судебному преследованию после смерти, и, если их признают виновными, их имущество конфискуют – и это в течение 40 лет после смерти – и лишают наследников всех прав на него, пусть даже имуществом владеет третье поколение. Торквемада всего лишь увеличил срок судебного преследования, не ограничивая его 40 годами, о которых писал Эймерик.

К вышеизложенному Эймерик прибавляет, что, если наследники покойного в какой-либо момент узнали, что тот был еретиком, их следует осудить за заведомый обман и сокрытие этих сведений! Этим он, по сути, обязывает людей добровольно являться и обвинять своих покойных отцов и дедов в еретических практиках, делая самих себя нищими и лишенными гражданских прав до такой степени, чтобы не иметь возможности занимать публичные должности или заниматься какой-либо достойной профессией – пусть даже они являются самыми добрыми католиками, на которых не пало и намека на подозрение!

Это неописуемо чудовищный и несправедливый указ, и, однако же, инквизиция может оправдать его, как и все прочие свои указы. Если и существует что-то, в чем инквизиторы были превосходны, так это ловкость, с которой они умели оправдать и примирить со своей совестью самые негуманные поступки. Они отвечали на вопросы о законности такого судебного преследования, утверждая, что поступают так с величайшей неохотой, но долг требует этого от них, чтобы живые страшились отступить от преданности вере, дабы наказание не пало на их потомков и после того, как сами они окажутся за гранью человеческого правосудия. Таким образом, инквизиторы представляли эту процедуру как целительную и полезную для веры. А поскольку в этом есть по крайней мере крупица правды, кто скажет, что они не успокаивали свою совесть и не обманывали себя тем, что конфискация – всего лишь случайный эпизод, который никоим образом не влиял на их суд?

То, что судебные процессы против покойников вовсе не были редкостью, демонстрируют хроники того, как часто сжигали трупы – именно для этой цели их эксгумировали; другой целью было сделать так, чтобы они перестали осквернять освященную землю.

Статья XXI

Король и королева, желая, чтобы инквизиция действовала одинаково во владениях знатных людей и на землях, принадлежащих короне, повелевают, чтобы инквизиторы приступили к осуществлению этой задачи и потребовали от владетелей этих земель дать клятву подчиняться всем требованиям закона и оказывать инквизиторам всяческое содействие.

Статья XXII

Если еретики, переданные светскому правосудию, оставляют после себя несовершеннолетних и не вступивших в брак детей, инквизиторы должны возложить заботу о них и об их воспитании на людей, которые будут наставлять их в нашей святой вере. Инквизиторы должны подготовить для каждого такого сироты описание его обстоятельств, чтобы предоставить им в необходимом размере милостыню из королевских пожертвований, – таково желание их величеств, если дети являются добрыми христианами, особенно девочки, которые должны получить приданое, достаточное для вступления в брак или поступления в монастырь.

Льоренте пишет, что, хотя он просмотрел множество записей прежних судебных разбирательств инквизиции, он не обнаружил ни одного упоминания о том, чтобы ребенка приговоренного еретика обеспечили таким образом[266]. Указы инквизиции были суровы в отношении всего и всех, но ни в чем они не были так суровы, как в отношении детей еретиков. Даже будучи совершенно невиновными в той ереси, за которую могли пострадать их отцы или деды, они должны были не просто остаться без средств к существованию – их лишали возможности хоть немного подняться из нищеты, поскольку до второго поколения им запрещалось занимать любые государственные посты, иметь церковные приходы или заниматься достойным и прибыльным ремеслом. И словно этого было недостаточно, их приговаривали к ношению внешних атрибутов позора – они должны были одеваться в саржу, не могли носить оружие или украшения и никогда не должны были ездить верхом под страхом того, что с ними может случиться и кое-что похуже. Одним из неизбежных результатов этого варварского указа стало исчезновение многих добропорядочных испанских семей еврейского происхождения в течение последнего десятилетия XV века. Вот так инквизиторы понимали буквальное применение в реальной жизни добрых и милосердных заветов милостивого Христа, от чьего имени действовали.

Эймерик и его комментатор Пенья совместно поясняют точку зрения инквизиторов. Автор «Руководства для инквизиторов» говорит нам, что нельзя позволять сочувствию к обреченным на нищенство детям еретиков смягчать эту суровость, поскольку все законы, божественные и человеческие, предписывают детям страдать за грехи отцов[267]. Комментатор же пространно поясняет справедливость этих мер. Он говорит, что существуют авторы, такие как Остиенсе[268], утверждающие, будто этому указу недостает справедливости древних законов, которые допускали детей католиков до владения наследством, однако уверяет нас, что они не правы в своих взглядах, что в этом предписании нет никакой несправедливости и что оно оказывает благотворное влияние, поскольку вызываемый им страх рассчитан на то, чтобы повлиять на родителей и отвратить их – из любви к своим отпрыскам – от великого греха ереси. Тем, чей ум был менее затуманен фанатизмом, наверняка было ясно, что этот указ (как, в сущности, и многие другие предписания) достигал лишь одной цели: придавал большое значение лицемерию.

Еще одно соображение, ускользнувшее от внимания инквизиторов (поскольку они были способны воспринимать лишь одну сторону вопроса), заключалось в том, что, раз эта изощренная мера предписана всеми законами, божественными и человеческими, она должна быть неизбежной. Однако, как нам известно, они сами обеспечивали способ ее избежать – для ребенка, который был в достаточной степени подлым, чтобы донести о ереси своих родителей. Согласно каким законам, божественным или человеческим, инквизиторы смели поощрять столь позорное поведение? Согласно собственным – тем, чьей главной целью было увеличить число обвинительных приговоров, и цель эта была совершенно ясна на каждом этапе. Какого мнения люди были о детях, доносивших на своих родителей, чтобы предотвратить ужасную судьбу, ожидавшую их в случае, если ересь родителей будет обнаружена другими людьми, явно видно из случая с дочерью Диего де Сусана – вполне вероятно, она руководствовалась именно этими соображениями.

Статья XXIII

Если какой-либо еретик или отступник, раскаявшийся в течение срока милосердия, будет освобожден их величествами от наказания в виде конфискации имущества, то подобное освобождение касается лишь той собственности, которую он утратил, согрешив. Оно не распространяется на собственность, которую раскаявшийся имеет право унаследовать от другого человека, подвергшегося конфискации имущества. Это делается для того, чтобы прощенный подобным образом человек не оказался в лучшем положении, чем безгрешный католический наследник.

Статья XXIV

Поскольку король и королева в своем милосердии приказали освобождать христианских рабов еретиков, и даже если еретик раскаялся и освобожден от конфискации, это освобождение не должно распространяться на его рабов – их в любом случае отпускают на волю во славу нашей святой веры.

Статья XXV

Инквизиторы, асессоры и прочие должностные лица инквизиции, такие как обвинители, коменданты, писцы и приставы, должны воздержаться от получения подарков от тех, кто имеет дело с инквизицией или может иметь его в будущем или от их имени через других людей; и приор Святого Креста приказывает им не принимать подобные дары под страхом отлучения или лишения должности в инквизиции и обязанности возместить дары, если они их получат, выплатив их двойную стоимость.

«Руководство для инквизиторов» Эймерика позволяло им получать подарки при условии, что они не будут слишком значительными, однако он предписывал инквизиторам не проявлять слишком большую алчность – похоже, не по причине греха, таящегося в алчности, а для того, чтобы не вводить в соблазн мирян[269].

Статья XXVI

Инквизиторы должны стараться работать вместе слаженно: этого требует честь должности, которую они занимают, а из разногласий между ними могут возникать неудобства. Если какой-либо инквизитор действует вместо священника епархии, то пусть он по этой причине не считает, что обладает превосходством над коллегами. Если между инквизиторами возникают какие-либо разногласия и они не могут сами их разрешить, то должны держать их в тайне до тех пор, пока не изложат их приору Святого Креста, который, будучи вышестоящим лицом, разрешит дело так, как сочтет наилучшим.

Статья XXVII

Инквизиторы должны стараться, чтобы их служащие обращались друг с другом хорошо и жили достойно и в согласии. Если кто-либо из служащих допускает невоздержанность, следует наказывать его милосердно, а если инквизиторы не могут заставить служащего исполнять свой долг, им следует сообщить об этом приору Святого Креста, и он немедленно лишит подобного человека должности и назначит его туда, где он сможет приносить больше пользы Господу нашему и их величествам.

Статья XXVIII

При возникновении случая, который не предусмотрен в настоящем кодексе, инквизиторы должны действовать согласно предписаниям закона – им предоставляется право давать распоряжения согласно своему разумению и тому, что лучше послужит Господу нашему и их величествам.

К этим 28 статьям Торквемада внесет дополнения – в январе следующего года, в октябре 1488 и в мае 1498 года. Мы коротко расскажем о них, но пока что достаточно будет упомянуть, что все они (за исключением некоторых, сделанных в 1498 году) не представляют первостепенной важности и являются главным образом выводами из описанных выше статей, касаясь скорее внутреннего управления инквизицией, чем ее взаимоотношений с внешним миром.

11

Юриспруденция инквизиции. Порядок судопроизводства

Полное представление о юриспруденции святой палаты невозможно сформировать, не понаблюдав за тем, как этот суд работал и какими методами вел дела тех, кто перед ним представал. Мы уже рассмотрели границы его возможностей и те правонарушения, которые попадали в сферу его юрисдикции в то время, когда Торквемаду назначили на влиятельный пост великого инквизитора и председателя Супремы. Остается лишь добавить, что в стремлении расставить сети все шире он пытался расширить юрисдикцию инквизиции и вывести ее за рамки дел, непосредственно относившихся к вере, и включить в нее преступления, связанные с верой лишь структурно.

Удалось ли ему в полной мере преуспеть в достижении этой цели, неизвестно. Однако мы знаем, что он сумел добиться того, чтобы двоеженство стало заботой святой палаты: он утверждал, что это в первую очередь преступление против Божьих законов и осквернение таинства брака. Прелюбодеяние, являющееся не меньшим преступлением против этого таинства и не наказываемое светскими законами, он оставил без внимания, но добился, что содомия впервые попала под юрисдикцию инквизиции и чтобы обвиненных в ней сжигали живьем.

Сам он был человеком крайне строгого целомудрия, и поэтому его, должно быть, крайне возмущала распущенность, столь распространенная среди священников. Правда, бороться с ней было вне его власти без особого разрешения от Рима, и с его стороны было бы весьма самоуверенно добиваться подобного разрешения от скандально известного отца семейства[270] Джанбаттисты Чибо, который занимал престол святого Петра под именем папы Иннокентия VIII. Самая скандальная форма этой распущенности была известна как sollicitatio ad turpia[271] – злоупотребление исповедью с целью соблазнения кающихся женщин. Данный вопрос крайне досаждал церкви как организации, поскольку давал страшное оружие ее врагам и клеветникам. Эти злоупотребления действительно цвели пышным цветом, и вполне вероятно, что именно они послужили причиной появления исповедальни, обустраивать которую церкви обязали в XVI веке, – она надежно отделяла исповедника от кающегося, и общение происходило через решетку.

Этот вопрос, как и все прочие нарушения священников, находился целиком в юрисдикции епископов, которые яростно сопротивлялись любым попыткам Торквемады еще дальше вторгнуться в сферу их компетенции, так что церкви предоставили сражаться с этим злом в меру своих сил. Похоже, за исключением какого-нибудь старого епископа, который занимал суровую позицию и решал этот вопрос так, как приличествовало его достоинству и чести духовенства, всюду преобладала чрезвычайная терпимость[272], как можно судить по наказаниям, налагаемым на провинившихся. Опасности и искушения, которым подвергался священник во время близкого общения, по необходимости возникавшего между ним и теми, кто приходил к нему на исповедь, полностью признавались и соизмерялись с самим нарушением. Правда, позже этот вопрос, который Торквемада рассматривал как находящийся вне своей власти, был фактически навязан инквизиции самой церковью, решившей, что ради самого ее существования с этим злом следует покончить.

Злоупотребление исповедью всегда было досадной неприятностью, однако оно стало неотложным и опасным вопросом после Реформации, когда появились те, кто осуждал исповедь, приводя для этого причины, на которые невозможно было дать возражение. Было принято мудрое решение передать дело инквизиторам, так как методы святой палаты были лучше рассчитаны на решение подобных вопросов. Осквернение таинства исповеди служило звеном, связывавшим домогательства с ересью. Более того, в некоторых случаях могла существовать ересь более несомненного толка – например, когда священник уверял кающуюся женщину, что ее согласие не является грехом. Женщину, обвинившую священника в домогательстве перед святой палатой, всегда тщательно допрашивали именно по этому пункту.

В более поздних редакциях руководства для инквизиторов (оно всегда публиковалось в собственных типографиях инквизиции) под заголовком «Causas de Solicitacion»[273] можно найти указания по допросу женщины, обвинившей священника на этих основаниях[274]. Но даже в этом случае не в интересах церкви было выставлять нарушителей напоказ, демонстрируя таким образом свои больные места.

Лимборх настаивает, что преступников отправляли на галеры или даже передавали светскому суду. Но для этого, как указывает Льоренте, необходимо было бы включать их в аутодафе, о котором не могло быть и речи по причине скандала, непременно последовавшего бы ввиду характера преступления. Он совершенно прав: никто не станет сомневаться в желании избежать огласки подобных дел и не сочтет, что церковь заслуживала упреков за подобное поведение. Но какой бы оправданной мы ни сочли эту секретность, мягкость вынесенных приговоров почти невозможно оправдать. Самое невероятное заключается в том, что обычно наказание даже не доходило до лишения преступников сана. Инквизиторы ограничивались тем, что лишали обвиненного священника права принимать исповеди в будущем и назначали ему епитимью в виде нескольких лет уединенной жизни в монастыре. Однако возможно, что подобное наказание было тяжелее, чем может показаться на первый взгляд, ибо к чести монахов, в чей монастырь отправляли наказанного, следует сказать, что они нисколько не старались облегчить ему отбывание наказания. Это обнаруживается в деле, которое подробно цитирует Льоренте, нашедший записи о нем[275].

Речь идет о деле монаха-капуцина, которого в XVIII веке судил великий инквизитор Агостино Рубин де Севальос. В том, что касается характера и серьезности преступления и бесстыдной изобретательности, с которой защищал себя в суде монах, эта хроника читается словно самая труднопереводимая история из «Декамерона» Боккаччо. Его приговорили к пяти годам пребывания в одном из монастырей его ордена, и этот приговор внушил монаху такой ужас, что он умолял инквизиторов проявить милосердие и позволить ему отбыть наказание в одной из темниц инквизиции. Когда его спросили о причинах столь необычной просьбы, он заявил, что слишком хорошо знает, какое бремя обычно возлагают его братья на монахов, получивших такую же епитимью, как он.

Его просьбу проигнорировали, и великий инквизитор отказался изменить приговор. Льоренте прибавляет, что три года спустя этот монах умер в том монастыре, куда его сослали.

О том, насколько это преступление было распространено, когда инквизиции поручили за него взыскивать, можно судить по статистике, которую приводит Г. Ч. Ли[276]. Из нее видно, что в одном только Толедо в течение первых 35 лет после того, как вопрос перешел в ведение святой палаты, было вынесено 52 приговора священникам, признанным виновными в совращении прихожанок; как проницательно замечает Ли, не стоит предполагать, будто количество жалоб соответствовало числу подобных случаев или что большая часть этих жалоб могла привести к обвинительному приговору, поскольку, всеми силами стараясь избежать скандала, инквизиция не предпринимала никаких действий, за исключением тех случаев, когда доказательства вины были явными.

Это мнение подкрепляется предписанием проявлять осмотрительность и прочими указаниями в руководстве для инквизиторов в части «Causas de Solicitaciones», которую мы уже цитировали. И наконец, приведенная Льоренте статистика показывает, что нарушителями были главным образом монахи; среди обычных священников обвинительный приговор получал лишь один из десяти. Это, однако, не означает, что среди мирских священников было больше целомудрия. Льоренте дает этому очевидное объяснение – слишком очевидное, чтобы повторять его здесь[277].

Еще одно нарушение, которое позже попадет под юрисдикцию святой палаты, – ростовщичество, но во времена Торквемады оно, как и совращение, не являлось заботой инквизиторов.

В своих методах ведения дел суд инквизиции под усердным управлением приора Святого Креста строго придерживался заданных Эймериком направлений. В руководствах, изданных позже для использования инквизиторами (несколько экземпляров дошли до наших дней) правила целиком взяты из «Руководства» Эймерика и внесены в качестве дополнения в кодекс, созданный Торквемадой, – они состоят из уже рассмотренных выше статей и тех, что добавятся позже.

Эти методы мы теперь и рассмотрим.

Обвиняемый представал перед судом, заседавшим в зале для слушаний святой палаты, или в Священном доме (Casa Santa), как стали называть здание, где располагалась инквизиция.

В число судей входил по крайней мере один из инквизиторов, назначенных Торквемадой, священник местной епархии, судебный исполнитель и писец, который должен был записывать все, что могло выясниться в ходе слушаний. Они сидели за столом, на котором стояло высокое распятие между двух свечей и лежало Евангелие – на нем должен был клясться обвиняемый.

После принесения присяги у подсудимого спрашивали его имя, место рождения, сведения о его семье и о том, в какой епархии он живет. Затем ему задавали туманные вопросы, слышал ли он разговоры о тех делах, в которых его обвиняют[278]. Пенья предостерегает инквизиторов от того, чтобы задавать слишком точные вопросы, дабы не подсказывать обвиняемому ответы[279]. Второй причиной для такой неясности было то, что, отвечая на четко поставленные вопросы, обвиняемый может ограничиться сутью этих вопросов, в то время как при допросе в общих и туманных выражениях он в своих ответах может выдать информацию или людей, которых до этого никто не подозревал.

Очевидно, с той же целью схолиаст предлагает спрашивать у обвиняемого, что ему известно о причине его ареста и кого он подозревает в своем обвинении, а в качестве быстрой проверки, соблюдает ли он обязанности католика, инквизиторам рекомендуется спросить, кто его духовник и когда обвиняемый в последний раз был на исповеди. Ответ того, кто втайне является отступником, или даже того, кто пренебрегает исполнением предписанных религиозных обязанностей, должен непременно быть весьма обличающим и может подтвердить уже имеющееся сильное подозрение в ереси, со всеми его последствиями.

Далее Пенья предписывает инквизиторам следить за тем, чтобы не давать обвиняемому никакой возможности уклониться от их вопросов и не поддаваться на протесты или слезы, так как, уверяет он, еретики весьма ловко умеют скрывать свои грехи. Эймерик выделяет десять различных способов, которыми еретики обманывают инквизиторов. Они не представляют большой важности и, конечно же, нисколько не убеждают нас в том, что подобные уловки действительно применялись. Очевидно, что Эймерик основывался скорее на знании хитрости священников, чем на опыте, касавшемся ловкости настоящих еретиков. Коротко говоря, эти уловки описываются такими, какие могли бы применять сами инквизиторы, если бы судьба повернулась против них и еретик оказался бы на месте судьи. Эймерик убеждает инквизиторов отвечать на хитрость хитростью: ut clavus clavo retundatur. Он оправдывает обращение к лицемерию и даже ко лжи, говоря инквизиторам, что таким образом они будут иметь возможность сказать: «Cum essem astutus dolo vos cepi»[280], а десяти способам уклонения, которые, по его утверждению, используют еретики, он предлагает противопоставить десять определенных правил, с помощью которых еретиков можно обмануть и завлечь в ловушку. Эти правила и комментарии Пеньи к ним заслуживают нашего внимания, так как позволяют нам ближе рассмотреть, как мыслили средневековые священники.

Обвиняемый должен подвергаться постоянным допросам, чтобы добиться от него ясных и точных ответов на задаваемые вопросы. Если обвиненный в ереси решил не признавать свою вину, инквизитор должен обращаться с ним очень мягко (blande et mansuete)[281], давая ему понять, что суду уже все известно, и говоря следующее: «Послушай, я сожалею, что ты так заблуждаешься в своей доверчивости и что твоя душа гибнет; ты виноват, но еще большая вина лежит на том, кто обучил тебя этому. А значит, не бери на себя грех другого и не пытайся выглядеть учителем в делах, в которых ты всего лишь ученик. Скажи мне правду, ибо, как видишь, мне уже все известно, и дабы ты не потерял свое доброе имя, а я смог бы быстро освободить и простить тебя, чтобы отправиться домой, скажи мне, кто склонил тебя – тебя, не знавшего зла, – к этому греху».

Подобными же добрыми словами (bona verba), столь же невозмутимо (sine turbatione) инквизитор должен продолжать говорить и далее, притворяясь, что главное ему уже известно, и ограничивая свои вопросы лишь обстоятельствами.

Пенья добавляет к этому еще одну формулу, которую, по его словам, применял инквизитор Ивонет. Она звучит так: «Не бойся признаться во всем. Ты ведь верил, что те, кто учил тебя поступать так-то и так-то, – добрые люди; и в этой вере ты выслушивал их открыто и т. д.… Ты с доверчивой простотой относился к людям, которых считал хорошими и о которых не знал ничего дурного. Совершить подобную ошибку могли и гораздо более мудрые люди, чем ты»[282]. Так несчастного убеждали оговорить себя, лаская и гладя его бархатной перчаткой, внутри которой скрывалась железная рука.

В случае с еретиком, против которого свидетели не предоставили достаточно доказательств для обвинения, его следует привести к инквизитору, и тот должен допрашивать его, задавая случайные вопросы. Когда обвиняемый станет отрицать что-либо (quando negat hoc vel illud), о чем ему говорят, пусть инквизитор возьмет записи предыдущих допросов, пролистает их и скажет: «Мне ясно, что ты скрываешь правду; прекрати лицемерить». Таким образом, обвиняемый может решить, что его признали виновным и что в записях имеются свидетельства против него. Или же пусть инквизитор держит документ в руке и, когда обвиняемый отрицает что-либо, пусть притворится удивленным и воскликнет: «Как ты можешь отрицать это? Разве мне не ясна правда?» После этого пусть он вновь просмотрит документ, внесет в него изменения, а потом снова прочтет его и скажет: «Я был прав! Говори же, ибо ты понимаешь, что мне все известно».

Инквизитор должен следить за тем, чтобы не углубляться в детали, которые могут выдать обвиняемому его неведение. Пусть придерживается общих вопросов. Если обвиняемый упорствует в отрицании, инквизитор может сказать ему, что собирается отправиться в поездку и не знает, когда вернется, говоря так: «Послушай, я сочувствую тебе, и я хочу, чтобы ты рассказал мне правду, ибо я хотел бы ускорить дело и отпустить тебя. Но поскольку ты упрямо отказываешься признаться, мне придется оставить тебя в тюрьме и в кандалах до моего возвращения; и мне жаль, потому что я не знаю, когда вернусь».

Если обвиняемый упорствует в отрицании, пусть инквизиторы сделают допросы более частыми, а вопросы более многочисленными – тогда обвиняемый либо сознается, либо, запутавшись, начнет противоречить сам себе. Если он станет противоречить сам себе, этого будет достаточно для того, чтобы подвергнуть его пытке, чтобы таким образом добиться правды. Однако частые допросы должны применяться лишь в случае крайнего упрямства, потому что на повторяющиеся вопросы об одном и том же легко получить разные ответы – мало кто не будет вынужден себе противоречить.

Здесь мы видим чрезвычайную гибкость, которую проявляла совесть инквизиторов. Букву закона следовало соблюдать во всех разбирательствах, но дух его непременно следовало обходить в тех случаях, когда это было целесообразно. Прежде чем обвиняемого можно было подвергнуть пытке, должны были возникнуть определенные условия, которые мы вскоре рассмотрим. Одним из этих условий было противоречие самому себе во время допроса. Это правило инквизиторы скрупулезно соблюдали, но они без всяких угрызений совести добивались этого при помощи уловок – вынуждали обвиняемого противоречить самому себе, задавая ему одни и те же вопросы на одну и ту же тему. Сам Эймерик признает, что мало кто сумел бы избежать разных ответов при таком допросе.

Наверное, будет жестоко предположить, что последний абзац этого правила был задуман скорее как намек, чем как предупреждение, которым он прикидывается; но дальнейшее изучение совести инквизиторов должно внушить это подозрение любому мыслящему человеку – ведь действия в таком духе полностью соответствуют удивительному отношению инквизиторов к букве закона.

Если обвиняемый по-прежнему упорствует, инквизитору следует смягчиться; пусть устроит так, чтобы заключенного лучше кормили и чтобы достойные люди навестили его и завоевали его доверие, а затем посоветовали бы ему сознаться, обещая, что инквизитор простит его (faciet sibi gratiam) и что сами они выступят в роли посредников. В конце концов, и сам инквизитор может присоединиться к ним и пообещать даровать милость (то есть прощение) обвиняемому, и даже даровать ему эту милость, ибо все является милостью, что делается для обращения еретиков в истинную веру, – сами наказания тоже служат милостью и лекарством. Когда обвиняемый, признавшись в преступлении, попросит обещанной «милости», пусть ему ответят в общих выражениях, что он получит даже больше того, что просит, чтобы таким образом можно было выяснить всю правду и обратить еретика[283] – «и спасти по крайней мере его душу», добавляет Пенья[284].

Чтобы в полной мере оценить намеренную двуличность, которая здесь применяется, необходимо принять во внимание двойной или даже тройной смысл слова «милость» – gratia, – которое использует Эймерик и которое в испанском языке имеет в точности те же значения, что и в латыни. Несмотря на то что это слово не так часто используется в разных значениях, оно может означать (а) прерогативу на милосердие как полное прощение, (б) ту же прерогативу, применяемую для снятия части назначенного наказания, или (в) состояние принятия Богом. Обвиняемого намеренно вынуждали думать, будто термин «милость» применяется в значении полного прощения. Инквизитору оставалось успокоить свою совесть, предпочтя букву этого обещания его духу: он сообщал обвиняемому, что под «милостью» подразумевалось лишь освобождение от части наказания (обычно это была незначительная его часть), или даже что он имел в виду милость Божью, которой удостоится душа обвиняемого, чтобы, как поясняет Пенья, спасти хотя бы ее.

Пенья еще многое говорит на эту тему, и все это чрезвычайно интересно. Он задает вопросы: «Может ли инквизитор применять хитрость для выяснения правды? Если он дает подобное обещание, разве не обязан он его сдержать?» Во втором вопросе он, конечно же, имеет в виду обещание прощения, которое, как дали понять заключенному, ему даруют. Далее он говорит, что доктор Кушалон разрешил первый из двух вопросов, одобрив применение обмана и оправдывая его примером Соломонова решения в деле двух матерей. Похоже, для богословов и в самом деле не существует ничего, что они не оправдали бы, вывернув наизнанку, ниспровергнув или извратив какой-либо прецедент (более или менее сомнительный сам по себе), чтобы добиться своих целей. Сам схолиаст соглашается с преподобным доктором и считает, что, хотя правоведы могут не одобрять подобные методы в гражданских судах, использование их в судах инквизиции вполне соответствует этическим нормам: он поясняет, что инквизитор обладает большей полнотой власти, чем гражданский судья [что кажется невероятной причиной для оправдания злоупотреблений этой властью]. Таким образом, продолжает Пенья в поучительном трактате об использовании лицемерия, при условии, что инквизитор не обещает преступнику абсолютной безнаказанности, он всегда может пообещать ему «милость» (которую преступник понимает как «полное освобождение от наказания») и сдержать свое обещание, несколько преуменьшив канонические усилия, которые зависят от него самого. На практике это означало, что еретику, которого приговорили к сожжению, могли пообещать прощение, если он сознается в грехах, в которых его необходимо обвинить перед сожжением. А когда, сознавшись в них и сдавшись инквизитору, он потребует прощения, его должен удовлетворить следующий ответ: под прощением подразумевалось прощение, то есть отпущение грехов, чтобы его душу можно было спасти, когда тело его сожгут.

Что касается второго вопроса, предложенного схолиастом («Если он дает подобное обещание, разве не обязан он его сдержать?»), он отвечает на него, говоря, что многие богословы не считают, что на инквизиторе лежит такая обязанность. Данную позицию они объясняют тем, что подобный обман полезен и служит общественному благу; кроме того, если допустимо узнавать правду под пытками, то уж тем более допустимо делать это при помощи притворства – verbis fictis. Насколько мы можем судить, таково общее, но вовсе не единодушное мнение. Есть авторы, выступающие против него. И тут схолиаст удивляет нас еще больше. Послушайте, что он говорит: «Два этих противоположных мнения можно примирить между собой, если принять во внимание вот что: какие бы обещания ни давали инквизиторы, не следует считать, что они относятся к чему-то иному, нежели наказания, суровость которых инквизиция имеет право смягчить, – а именно церковные наказания, а не те, что предписаны законом».

Он пишет это, зная, что заключенный понимает подобные обещания как нечто совершенно иное и что инквизиторы хотят, чтобы он понимал их именно так, и заставляют его это делать.

Доводы Пеньи не следует подвергать сомнению в честности. Он не апологет святой палаты, пишущий для всего мира и применяющий слабые аргументы по необходимости, потому что ему приходится наилучшим образом использовать имеющиеся доводы, даже если его заподозрят в недобросовестности. Он пишет как наставник, исключительно для глаз инквизитора. Из этого мы можем сделать вывод, что эти ученые казуисты, которые погружались в такие глубины мысли и следовали такими извилистыми путями рассуждений, не сумели понять элементарный факт морали: ложь заключается не в произносимых словах, а в той идее, которую они несут. «Каким бы малым ни было смягчение наказания, дарованное инквизитором, – продолжает он, полируя этот перл казуистики, – его всегда будет достаточно, чтобы выполнить обещание».

Видите, каков он, сторонник соблюдения буквы закона? Вы заметите гораздо больше подобных вещей, прежде чем мы двинемся дальше. Однако здесь схолиаст начинает прилагать усилия. В нем заговорила совесть; возможно, луч сомнения проник в его мрачную уверенность в том, что черное – это белое, а белое – черное. И чтобы, как мы полагаем, успокоить тревожные движения души, он пишет последний абзац на эту тему: «Однако для сохранения совести инквизиторы должны давать обещания лишь в самых общих выражениях, и никогда не обещать того, что не смогут исполнить»[285].

Существует еще одна уловка Эймерика для борьбы с хитростью упрямых еретиков.

Пусть инквизитор найдет сообщника обвиняемого или же человека, которого тот уважает и которому доверяет инквизитор, и уговорит его часто беседовать с обвиняемым и разузнавать его секреты. При необходимости пусть этот человек притворится таким же еретиком, который отрекся из страха и обо всем рассказал инквизитору. Затем, когда обвиняемый станет доверять этому посетителю, пусть тот останется вечером допоздна, скажет, что ему слишком поздно возвращаться домой и что он проведет ночь в тюрьме. Пусть поставят людей подслушивать разговоры обвиняемого, а по возможности и писца, который запишет признания еретика, к этому моменту втянутого шпионом в рассказ о своих деяниях.

Тут Пенья занимается морализаторством в пользу шпиона, подчеркивая, как тот может справиться со своей двусмысленной задачей, не вовлекаясь в ложь и ничем не запятнав нежную, чувствительную душу, которая, конечно же, должна обитать в его теле.

«Следует заметить, что шпион, изображая дружбу и пытаясь вытянуть из обвиняемого признание в преступлении, вполне может притвориться, что принадлежит к той же секте, но [обратите внимание на это предостережение] он не должен говорить этого, поскольку, сказав, совершит по меньшей мере простительный грех, а мы знаем, что его не следует совершать ни на каких основаниях».

Вот так рассуждает схолиаст. Он совершенно ясно дает понять, что человек может притвориться другом, чтобы предать другого человека смерти, и, чтобы сделать это предательство более надежным, он может даже притвориться, что придерживается тех же религиозных убеждений, – и, поступая так, он не совершает греха, даже простительного, при условии, что он не облекает свое притворство в слова. Какие же надежды возлагает казуист на слова! Именно такой аргумент мог бы применить Каиафа, однажды вечером беседуя с Иудой Искариотом в Иерусалиме.

Апологеты инквизиции очень любят тезис, что в своей судебной практике она не делала ни больше, ни меньше того, что происходило в то время в мирских судах и что если ее методы и были варварскими и если они шокируют нас сегодня, то следует помнить, что это были совершенно обычные методы судебной работы в то время. Однако в Европе XV века (каким бы полным лжи и вероломства этот век ни был) не существовало мирского суда, который не счел бы неприемлемым применение столь бесчестных и оскорбительных методов в качестве признанной, нормальной и неотъемлемой части своей работы. Сам Пенья сообщает об этом, когда находит нужным далее оправдывать эти практики именно потому, что они не использовались в гражданских судах:

Быть может, против нас выступит авторитет Аристотеля, который из глубин язычества осуждал всякое лицемерие, как и авторитет правоведов, осуждающих уловки, которыми могут пользоваться судьи, чтобы узнать правду. Но существует два вида уловок: одни используются во зло, и допускать этого нельзя; вторые же нацелены на выяснение истины, и никто не может за них винить[286].

Получив признание, было бы напрасно даровать преступнику защиту, отмечает Эймерик. «Ибо, хотя в гражданском суде признания в преступлении недостаточно без доказательств, его достаточно здесь». Причина, которую он для этого приводит, столь же лицемерна, как и любая другая в «Руководстве»: «Поскольку ересь – грех души, признание может оказаться единственно возможным доказательством». Если адвокат получал возможность защищать обвиняемого, то в статье XVI «Указаний» Торквемады мы видели, что он обязан был прекратить защиту в тот момент, когда понимал, что его клиент виновен, поскольку согласно церковному праву адвокатам запрещалось защищать еретика в любых судах, гражданских или церковных, и в любых делах, связанных с ересью или другими вопросами.

Что касается свидетелей, то к сказанному в предыдущей главе следует добавить, что инквизиция допускала в свидетели обвинения любого человека, пусть даже отлученного от церкви или еретика, при условии, что его показания говорили против обвиняемого, и при этом отказывалась допускать к защите свидетелей, которые сами были запятнаны ересью. Поскольку выступление свидетелем в защиту человека, обвиненного в ереси, могло привести к тому, что такой свидетель сам становился подозреваемым, понятно, что обвиняемому нелегко было найти людей для своей защиты.

12

Юриспруденция инквизиции. Пытки

Мы уже рассматривали хладнокровные указания Эймерика о том, что обвиняемого, отказавшегося признаться в преступлении, следовало вынудить к противоречивым высказываниям, которые оправдали бы применение к нему пыток. Инквизиторы могли перейти к применению этой процедуры (как эвфемистически называли пытки) лишь при определенных, предписанных законом обстоятельствах, а строгое соблюдение буквы закона, как вы уже видели и увидите в дальнейшем, было незыблемым правилом для этих весьма коварных судей. Такими обстоятельствами, как поясняет Эймерик в своем «Руководстве»[287], являлись (а) противоречивость ответов на вопросы о деталях дела и одновременное отрицание основного его факта; (б) существование частичного доказательства совершенного им преступления. Это частичное доказательство считается возникшим в следующих случаях:

(а) Когда обвиняемый «считается» еретиком и есть хотя бы один свидетель, который может дать показания под присягой, что видел или слышал, как тот делал или говорил нечто идущее против веры. (Для установления вины по закону требовалось два свидетеля.)

(б) Когда в отсутствие свидетелей существуют основания для сильного или тяжелого подозрения.

(в) Когда обвиняемый не имеет дурной репутации, но есть один свидетель против него и основания для сильного или тяжелого подозрения – то есть не само подозрение, а намеки на него; подозрение на подозрение, так сказать. Различие тонкое и едва уловимое.

Схолиаст Пенья в своих комментариях добавляет, что это сочетание «репутации» (или оснований для подозрения) и одного свидетеля не является необходимым для оправдания применения пыток к обвиняемому:

(а) Когда к дурной репутации прибавляется порочный нрав, который легко приводит к ереси – так невоздержанные и чрезмерно привязанные к женскому полу убеждают себя, что эта невоздержанность сама по себе не является грехом. (Подобное мнение, будучи заявленным, почти равнялось бы ереси; следовательно, тот, кто ведет себя так, словно он его придерживается, навлекает на себя подозрение в ереси.)

(б) Когда обвиняемый, который приобрел дурную репутацию, бежал. (Само обстоятельство его побега считается доказательством нечистой совести[288].)

Далее Эймерик предписывает применение пыток только в том случае, если все прочие способы добиться правды не сработали, и рекомендует использовать увещевания, мягкость и хитрость, чтобы вытянуть из заключенного правду[289]. Он замечает, что, в конце концов, добиваясь признания, даже на пытку не всегда можно полагаться. Есть слабые люди, которые после первой же пытки признаются в том, чего не совершали, а есть настолько упрямые и крепкие, что могут переносить величайшую боль; есть те, кто уже подвергался пытке и теперь может переносить ее с большей стойкостью, зная, как к ней приспособиться, а есть и такие, кто, прибегнув к колдовству, остаются почти нечувствительными к боли и могут умереть, ничего не рассказав. Последние, предупреждает он инквизиторов, используют отрывки из Евангелия, необычным образом написанные на чистом пергаменте, перемежая их с именами неизвестных ангелов, изображениями кругов и магических символов. Эти амулеты они носят на теле. «Я еще не знаю, – признается он, – какие средства имеются против этого колдовства, но следует раздеть и тщательно осмотреть человека, прежде чем подвергать его процедуре».

Если обвиняемого приговорили к пытке, то, пока палачи готовятся начать ее, Эймерик рекомендует инквизитору не прекращать попыток уговорить его сознаться. Раздевать обвиняемого следует быстро, но с печальным видом, словно инквизитор тревожится за него (quasi turbati). Раздетого, его следует отвести в сторонку и снова заклинать сознаться. Ему можно пообещать жизнь, при условии, что преступление, в котором он обвиняется, не предусматривает лишения жизни. Если все уговоры напрасны, инквизитор переходит к процедуре, начав допрос с более мелких обвинений, так как заключенный естественным образом сознается в них с большей готовностью (а признанные обвинения могут привести к большему); рядом должен находиться писец, записывающий все вопросы и ответы.

Если обвиняемый упорствует и не желает сознаваться, ему следует показать инструменты дальнейших пыток и уверить его, что ему придется пройти через них, если он не скажет правду. Если он отказывается, то процедура может быть продолжена на второй или третий день, но не должна повторяться. Здесь мы вновь видим, как инквизиторы соблюдают букву закона и грубейшим образом нарушают его дух. Пытка не должна повторяться, потому что по закону обвиняемого нельзя подвергать этой процедуре больше одного раза, за исключением тех случаев, когда в деле возникли новые доказательства; однако продолжать пытку не запрещено, потому что те, кто составлял законы, даже не задумывались о том, что может возникнуть такая словесная уловка. Трудно поверить, что люди способны вот так жонглировать словами, но вот сам этот отрывок:

Ad continuandum non ad iterandum, quia iterari non debent, nisi novis supervenientibus indiciis, sed continuari non prohibentur[290].

Чтобы не оказаться в ситуации, когда придется повторять пытку, инквизиторы старались прекратить ее, как только обвиняемый достигал предела своей стойкости, и просто возобновляли или продолжали ее два-три дня спустя, и делали это столько раз, сколько считали нужным. Похоже, они не придавали никакого значения тому, что несчастной жертве было все равно, каким глаголом они описывают эту процедуру. Разница была – важная словесная разница.

В этом отношении апологет инквизиции Гарсиа Родриго в своей «Подлинной истории инквизиции» очень дерзко привлекает внимание к мягкости инквизиторского суда по сравнению с гражданским. Он противопоставляет их методы и, чтобы выставить вопрос в выгодном для инквизиции свете и доказать нам, что тот, кто проповедовал учение милосердия, умел и проявлять его, довольно изворотливо рассказывает, что в гражданских судах заключенного могли трижды подвергать пытке, в то время как в судах инквизиции такой приказ мог быть отдан лишь один раз – ведь правила запрещали повторение пытки. Он не считает нужным добавить, что «Руководство для инквизиторов», в котором он нашел то самое правило, указывает, как его можно обойти.

Гораздо легче собрать доказательства для противоположной точки зрения и показать, что светские суды в вопросе пыток проявляли большее милосердие. К примеру, от пыток освобождались представители знати, чего не происходило в судах инквизиции, которые, несомненно, действовали на основании того, что перед лицом Господа все равны. Исключений не делалось ни для кого. А в Арагоне, где пытки никогда не применялись в гражданских судах, к ним тем не менее прибегали инквизиторы.

Если обвиняемый выдержал пытку и не сознался, инквизиторы могут приказать освободить его, заявив, что после тщательного допроса они не сумели найти никаких доказательств преступления, в котором он обвиняется, – и это, конечно же, не оправдательный вердикт, поскольку человека можно в любой момент снова арестовать и предать суду.

В комментариях Пенья говорит нам[291], что существует пять степеней пытки. Он не описывает их в деталях, говоря, что они достаточно хорошо известны. Эти пять степеней описаны у Лимборха[292].

Первые четыре представляют собой не столько пытку, сколько запугивание, или душевную пытку; физическое воздействие начинается лишь с пятой ступени. Возникает ощущение почти что дьявольского коварства, и, однако же, целью его, как мы должны считать, было милосердие, поскольку инквизиторы считали, что милосерднее пытать и запугивать разум, чем ранить плоть.

Основой для этих степеней стали указания Эймерика, хотя сам он не разбивает процедуру на части. Вот они:

(1) Обвиняемому угрожают пыткой.

(2) Его ведут в пыточную и показывают инструменты пытки и их назначение.

(3) Его раздевают и готовят к пытке.

(4) Его кладут на орудие пытки и привязывают к нему.

(5) Начинается сама пытка.

Сами пытки бывали разными, и инквизитор мог применять те из них, которые считал наиболее подходящими и эффективными, но Пенья призывает его не прибегать к необычным методам. Марсилий, сообщает нам схолиаст, упоминает 14 различных видов пыток и прибавляет, что придумал другие способы – например, лишение сна. Похоже, в этом он получил одобрение других авторов, но не одобрение Пеньи. Даже схолиаст потрясен изобретательностью священника в этой области и признается, что подобные исследования больше подходят не богословам, а палачам.

Надо признать, что в хрониках нет ни одного из тех дьявольских изобретений, которые, согласно распространенному мнению, использовали инквизиторы. Применявшиеся ими жестокие ухищрения были скорее духовного, а не физического толка, как мы только что видели у Пеньи, который порицает инквизитора, обращавшегося к изобретению новых и необычных пыток.

Из имеющихся хроник становится ясно, что святая палата была вполне готова полагаться на уже существующие орудия пыток, или, скорее, на ограниченное число наиболее эффективных из них. Разумеется, бывали и исключения. Пытка огнем (она заключалась в том, что ноги узника смазывали жиром и жгли их огнем), похоже, применялась редко, а варварский пример чрезмерной жестокости случился на большом аутодафе в Вальядолиде в 1636 году: десять евреев, обвиненных в том, что они высекли кнутом распятие, заставили стоять с одной рукой, прибитой к перекладине Андреевского креста, пока им зачитывали смертный приговор. Но как правило, и в пытках, и в казнях инквизиторы избегали новшеств. Для пыток они обычно прибегали к одному из трех методов: к дыбе в виде ложа, к garrucha – подвешиванию на дыбе, которое у итальянцев называлось tratta di corda, и к escalera, или potro, – лестнице, или пытке водой.

Инквизиторы лично, как им предписывал Торквемада, посещали пытку в сопровождении писца, который подробнейшим образом записывал ход процедуры. Из всех орудий наиболее простым была дыба для подвешивания: она состояла лишь из веревки, пропущенной через блок, закрепленный на потолке пыточной. Руки узника связывали за спиной, и к ним прикрепляли один конец веревки. Затем за другой конец веревки тянули, отчего руки поднимались назад и вверх, пока человек на вставал на цыпочки, а потом и вовсе не поднимался в воздух, при этом весь вес его тела переносился на напряженные руки. В этот момент возобновлялся допрос, и узника спрашивали, не желает ли он сознаться. Если он отказывался говорить или говорил не то, что желали слышать допросчики, его поднимали к потолку, а потом резко опускали на несколько футов, остановив падение рывком, от которого его руки почти выворачивались из суставов. Снова задавали вопросы, и, если человек упорствовал, его вновь резко опускали вниз, и так несколько раз, пока он не опускался на землю или не сознавался. Если узник опускался на землю не сознавшись, к его ногам привязывали груз, усиливая таким образом пытку, и возобновляли мучения. По мере продолжения пытки увеличивали вес груза, удлиняли этап опускания или оставляли человека висеть – до тех пор, пока у него не удавалось вырвать признание или пока узник не достигал предела своей стойкости из-за вывихнутых плечевых суставов[293]. Во втором случае пытку могли приостановить, чтобы, как мы уже видели, продолжить ее два или три дня спустя, когда узник в достаточной степени придет в себя. Писцы тщательно записывали происходившее на audiencia – какой вес привязывали к ногам, сколько подъемов на дыбу выдержал человек, какие вопросы ему задавались и какие ответы получены.

Лестница, или пытка водой, была более сложной и гораздо более жестокой; похоже, святая палата оказывала ей наибольшее предпочтение. Узника помещали на узкое короткое орудие пытки в форме лестницы, наклоненной так, чтобы голова находилась ниже уровня ног, – вскоре вы поймете почему. Голову фиксировали в одном положении при помощи металлического или кожаного обруча, а кисти и ступни привязывали к сторонам лестницы так крепко, что любое движение заставляло веревку впиваться в тело. В дополнение к этому к бедрам, ногам и рукам привязывали жгуты – куски веревки, которые плотно связывали каждую часть тела, иногда даже торс поверх рук. Между телом узника и веревками вставляли палку, поворот которой приводил к стягиванию жгута; таким образом, вначале возникало сильное сдавление тканей, а затем крайне мучительная боль – если палку вращали достаточно долго, то веревки впивались в мышцы до тех пор, пока не разрывали их до костей. Рот узника раскрывали и удерживали раскрытым при помощи железного приспособления под названием bostezo[294]. Узнику затыкали ноздри, а поперек рта накладывали длинную полосу ткани – toca[295], которая проникала глубоко в горло под весом воды, лившейся в раскрытый рот. По мере того как вода, которую медленно и непрерывно лили на ткань, проникала через нее, узник страдал от всех мук удушения, тем более жестоких, что инстинкт заставлял его совершать тщетные попытки облегчить свое состояние. Он постоянно с усилием глотал воду, надеясь таким образом впустить хоть немного воздуха в разрывающиеся легкие. Немного воздуха в них действительно попадало – ровно столько, чтобы он оставался живым и в сознании, но недостаточно для того, чтобы смягчить ужасные страдания задыхающегося человека, поскольку ткань все время оставалась мокрой под весом льющейся воды. Время от времени toca поднимали и приглашали тяжело дышавшего несчастного сознаться. Для того чтобы побороть его упрямство и, вероятно, чтобы привести в чувство, когда он почти терял сознание, палачи начинали крутить один-два жгута на его или ее теле (святая палата не делала различий между полами в таких делах). Чтобы предотвратить рвоту, которую может вызвать любая пытка, а potro в особенности, инквизиторы со своим неизменным вниманием к деталям давали распоряжение не кормить узника за восемь часов до начала пытки. Писца, присутствовавшего при audiencia de tormento[296], просили записывать не только вопросы и ответы, но и все детали применяемой пытки – в частности, сколько кувшинов воды применялось, поскольку именно они служили мерой суровости испытания[297].

Дыба-ложе слишком хорошо известна, чтобы описывать ее здесь, – в свое время она использовалась во всех странах Европы. При всей жестокости она, вероятно, была наименее жестоким орудием пытки, применявшимся в те времена.

Закон требовал, чтобы любое признание, полученное под пыткой, было впоследствии подтверждено узником – таково было одно из предписаний Альфонсо XI в «Партидах». Это предписание признает, что боль может вынудить человека говорить неправду, и запрещает судам принимать в качестве доказательства то, что было заявлено под пыткой. Следовательно, в один из трех дней после применения пытки – вероятно, как только узник в достаточной степени приходил в себя, чтобы присутствовать в зале суда, его приводили туда. Перед ним клали его признание, записанное писцом, и предлагали подписать его – это было необходимо для того, чтобы признание стало допустимым доказательством. Если он его подписывал, далее суд шел быстро и без перерывов до самого конца; если же отказывался, отрекаясь от сделанных заявлений, инквизиторы действовали согласно статье XV «Указаний» Торквемады, чтобы разрешить этот вопрос.

Пенья предостерегает инквизиторов в отношении преступников, которые симулируют безумие, чтобы избежать пытки. Не следует медлить с такими людьми, пишет он, ибо пытка может оказаться лучшим средством выяснить, является ли безумие истинным или притворным[298].

В конце этой мрачной главы добавим, что пытке можно было подвергать не только обвиняемых. Свидетель, заподозренный во лжи или впавший в противоречие во время дачи показаний, тоже мог подвергнуться пытке in caput alienum[299],[300].

13

Юриспруденция инквизиции. Мирской суд

Мы уже рассмотрели относительно мягкие приговоры, выносимые тем, кто откликался на призыв отречься от ереси, в которой их подозревали, и тем, кто доказывал свою невиновность под присягой, дабы очиститься от «дурной репутации». Остается узнать, как святая палата обходилась с negativos, то есть с теми, кто упорно отказывался признаться в первом случае ереси или отступничества после того, как его вина была установлена убедительным для суда образом, и с relapsos – теми, кто обвинялся в возвращении к греху после того, как понес наказание и был прощен.

Нарушителей обеих категорий следовало передавать в руки мирского суда – этот эвфемизм священники применяли в отношении сожжения на костре. Та же участь ожидала нераскаявшихся еретиков и тех, кто не явился в суд. Тот, кто после обвинения достаточным числом свидетелей продолжает отрицать свою вину, должен, по словам Эймерика, быть передан светскому суду на том основании, что человек, отрицающий доказанное преступление, очевидно является нераскаявшимся грешником[301].

Эта нераскаянность ни в коем случае не является очевидной. В конце концов, возможно, обвиняемый мог все отрицать потому, что был невиновен и являлся добрым католиком. Хотя эту возможность не игнорировали, ей уделяли очень мало внимания. В задачи инквизитора входило предполагать, что любой представший перед ним человек виновен. Правда, Эймерик призывает инквизиторов действовать очень осмотрительно при допросе свидетелей против такого человека и рекомендует им дать обвиняемому время на то, чтобы решиться на признание, а также применить все возможные средства для получения такого признания. Он советует заключить его в темницу, сковав кандалами руки и ноги, часто посещать его там и убеждать сознаться. Если в конце концов он это сделает, с ним следует обойтись как с раскаявшимся еретиком[302] – другими словами, он избежит костра, но будет приговорен к пожизненному пребыванию в тюрьме.

Термин «пожизненное заключение» не следует понимать слишком буквально. Инквизиторы могли по своему усмотрению менять часть приговоров и заменять их другими, и они пользовались этой возможностью в отношении тюремного заключения; но конфискация имущества и позор, навлекаемый на заключенного, его детей и внуков (гораздо более тяжелая часть наказания), ни в коем случае не могли быть заменены на что-то другое.

Как бы поздно ни случилось признание со стороны negativo, инквизиторы должны были принять и признать его. Даже когда он уже был привязан к столбу перед сожжением и его наконец охватывал страх смерти, если он обращался к монаху (который не отходил от него, пока не начинал полыхать костер), признавал свою вину и предлагал отречься от ереси, ему сохраняли жизнь. И это притом, что инквизиторы признавали: в подобных чрезвычайных обстоятельствах признание было вырвано у человека «скорее страхом смерти, чем любовью к истине».

Любому человеку должно естественным образом прийти в голову, что проводимые втайне допросы свидетелей и отсутствие у обвиняемого возможности опровергнуть полученные против него свидетельства, поскольку ему редко сообщали об их серьезности, приводили к тому, что многие добрые католики – или, по крайней мере, многие люди, не виновные в еретических практиках, должны были принять смерть в качестве negativo. Для методов инквизиции открылась чрезвычайно широкая дверь к злонамеренности, а поскольку человеческая натура такова, какая она есть (и какой она была в XV веке), не стоит предполагать, что злонамеренность никогда не пользовалась этой возможностью, никогда не проникала в эту широко распахнутую дверь, чтобы отвести душу втайне и в уединении – в темноте, почти в полной неприкосновенности нанести удар в спину человеку, которого ненавидели, которому завидовали или чье место хотелось занять.

Заключенному недостаточно было утверждать, что он невиновен. Он должен был твердо это доказать. Невиновный человек мог оказаться не в состоянии предоставить надежные доказательства; обвиненному в ереси было чрезвычайно трудно найти свидетелей в свою защиту – ведь свидетельствовать в пользу такого человека было опасно, а если его все же приговорят, то свидетель защиты может оказаться преследуемым в качестве fautor, или сообщника еретика. И даже если свидетельство в защиту обвиняемого было получено, судьи из принципа склонялись на сторону обвинителей, а поскольку они считали своей миссией скорее приговорить человека, чем судить его, то всегда придерживались мнения, что обвинители осведомлены лучше защитников.

Следовательно, существовала опасность казни невиновных. Сами инквизиторы никогда не упускали ее из виду, ибо они не упускали из виду ничего. Но какие меры принимали? Пенья многое может сказать на эту тему. Он рассказывает, что некоторые представители власти отговаривались тем, что, когда negativus утверждает, будто он твердо верит во все, чему учит Римская католическая церковь, такого человека нельзя передавать светскому суду. Но схолиаст упоминает этот довод лишь для того, чтобы иметь возможность его опровергнуть. Он недоказуем, заявляет он с уверенностью, а поскольку он недоказуем, его почти всегда отвергают. Торквемада, несомненно, не одобрял его. В статье XXIV своих первых «Указаний» он ясно говорит, что negativo следует считать нераскаявшимся еретиком, сколько бы он ни твердил о своем католичестве. Обвиняемый не убедит церковь, которая требует признания вины единственно для того, чтобы простить ее, и она не может даровать прощение без признания – вот как смотрела на этот вопрос инквизиция.

Очевидно, что опасность случайно сжечь на костре невинного человека не тревожила умы инквизиторов. По сути дела, Пенья в полной мере разоблачает невозмутимость, с которой инквизиция могла рассматривать подобные случаи. «В конце концов, – говорит он, – если невиновного несправедливо приговорили, он не должен жаловаться на приговор церкви, который основан на достаточных доказательствах и который не может судить о том, что скрыто. Если его обвинили ложные свидетели, он должен принять приговор со смирением и торжествовать, умирая за истину»[303]. Надо полагать, с таким же легким сердцем он должен торжествовать при мысли о той нищете и позоре, которые ждут его детей. Похоже, что все можно превратить в аргумент, и даже самый безумный довод может быть убедительным для того, кто его применяет. Пенья предельно ясно дает это понять.

Невиновный человек может подвергнуться искушению спасти свою жизнь при помощи лжи, сделав желаемое признание, и, возможно, многие избегли сожжения таким образом. Эту возможность схолиаст тоже надлежащим образом рассматривает. Он ставит вопрос: оправданно ли для человека, оговоренного лжесвидетелями, спасать свою жизнь, признаваясь в преступлениях, которых не совершал?[304] Он утверждает, что, поскольку репутация – внешнее благо, каждый волен пожертвовать ею, чтобы избежать болезненных пыток или спасти свою жизнь, которая является самым драгоценным достоянием. В этом утверждении схолиасту недостает его обычного правдоподобия. Он совершенно упустил из виду вот что: независимо от того, сознался или нет невиновный человек, сожгли его на костре или до конца жизни посадили в тюрьму, его репутация в любом случае уничтожена. Об этом позаботятся инквизиторы. Его молчание интерпретируется как нераскаянность. Но очевидно, что сам Пенья не вполне удовлетворен тем, что советует. Он немного колеблется. Хоть он и сильный пловец, но водоворот казуистики начинает причинять ему затруднения. Похоже, здесь он разворачивается в попытке вернуться на берег. «Тот, кто подобным образом обвиняет сам себя, – заключает он, – совершает простительный грех против любви, которую должен проявлять к себе, и лжет, сознаваясь в преступлении, которого не совершал. Эта ложь особенно преступна, когда она говорится судье, ведущему допрос по закону, ибо тогда она становится смертным грехом. И даже если бы этот грех был простительным, непозволительно было бы совершать его ради того, чтобы избежать смерти или пытки. Следовательно, какой бы тяжелой ни казалась в таких обстоятельствах смерть невиновного человека, обвиненного как negativus, его исповедник должен убедить его не возводить на себя ложных обвинений, напомнив ему, что, приняв смерть со смирением, он получит венец бессмертия как мученик».

Словом, сжигание на костре за несовершенное преступление – это благо, привилегия, слава, которой нужно наслаждаться с глубокой благодарностью по отношению к обеспечившим ее инквизиторам. Невозможно не испытывать глубокого сожаления при мысли о том, что самому схолиасту было в этой славе отказано.

Человек считался relapsus – вновь впавшим в ересь – не только если он уже был прощен после признания в ереси (как в случае с тем, кто сам явился с повинной, воспользовавшись эдиктом милосердия), но и если он уже отрекался от ереси, в которой его серьезно или очень серьезно подозревали. И не имело никакого значения, является ли ересь, в которой его обвиняют сейчас, той же самой, в которой его прежде подозревали, или совершенно новой. Более того, для обвинения отрекшегося от ереси человека в возвращении к ней было достаточно доказать, что он имел связи с еретиками.

Кроме того, человека считали relapsus в случае появления официального доказательства того, что он действительно совершил ересь, от которой отрекся в качестве подозреваемого, пусть даже его поведение после отречения было совершенно безупречным. Считалось, что новые доказательства, хоть и полученные после отречения, обнаруживают истинную вину человека и показывают, что ему вынесли слишком мягкий приговор, позволив отречься просто по подозрению[305]. По сути, считалось, что он действовал с дурными намерениями по отношению к инквизиторам, что он не сознался в своем грехе, когда ему давали такую возможность, что попытался обманом не дать своему имуществу перейти в казну после конфискации. Поскольку он не сделал полного и честного признания, то мог безусловно считаться нераскаявшимся еретиком, для которого не существовало милосердия – или существовала лишь небольшая его толика, как вскоре увидим.

Доказательство своей невиновности под присягой влекло за собой те же последствия, что и отречение для человека, против которого позже были выдвинуты доказательства его ереси. Процитируем пример, который приводит Пенья: если человека подозревают в мнении, что к еретикам нужно относиться терпимо, и если после доказательства своей невиновности в преступлении против веры, содержащемся в таком мнении, будет доказано, что его действия или слова на самом деле выражали подобное чувство, то его должно считать еретиком, вновь впавшим в ересь. Торквемада помимо этого указывал, что любой, кто после примирения с церковью не понес наложенное на него наказание или любую его часть, должен считаться вернувшимся к ереси. Доводом, очевидно, служило то, что отказ понести наказание демонстрирует отсутствие истинного раскаяния, которое можно объяснить лишь одной причиной.

Вновь впавшего в ересь еретика, как только его вина была должным образом доказана, следовало «передать мирскому суду», даже если он демонстрировал раскаяние или давал обещания на будущее – «Sine audientia quacumque»[306], пишет Эймерик[307]. «В сущности, – добавляет его комментатор, – достаточно того, что подобные люди уже единожды обманули церковь, сделав ложное признание»[308] – утверждение, диаметрально противоположное предписанию основателя христианства на предмет прощения. Все милосердие, которое они гарантировали вновь впавшему в грех еретику, признавшемуся и выразившему раскаяние, – это милость быть задушенным у столба, прежде чем его тело сожгут.

Эймерик предписывает инквизиторам следить за тем, чтобы заключенного навещали и беседовали с ним о презрении к этому миру, несчастьях земной жизни и радостях рая. Следует дать ему понять, что у него нет надежды избегнуть смерти, и побуждать его к тому, чтобы привести в порядок дела совести. Ему нужно разрешить исповедаться и причаститься, если он просит об этом со смирением. Кроме того, инквизиторам рекомендовалось не посещать заключенного лично, чтобы их вид не возбуждал гнева приговоренного и не отвращал его от мыслей о терпении и раскаянии, которые следовало ему внушать. Похоже, у инквизиторов не было иллюзий хотя бы касательно того, какие чувства их вид вызывал у их жертв, но они могли переносить это с христианским смирением – возможно, даже с ощущением мученичества, которое обычно испытывает неправильно понятый или недооцененный человек.

После нескольких дней такой подготовки заключенного к смерти инквизитору следовало сообщить гражданскому суду день, час и место передачи им еретика. Одновременно следовало объявить об этом народу и пригласить людей присутствовать при этом, так как инквизитор будет читать проповедь о вере, и присутствующие получат обычное в этих случаях отпущение грехов[309].

Сейчас не стоит вдаваться в подробности этой страшной церемонии и жутких, почти театральных формальностей, из которых состоял величайший ужас, возникший в недрах христианства, – аутодафе. «Какой-нибудь азиат, – писал Вольтер, – прибыв в Мадрид в день аутодафе, засомневался бы в том, куда он попал – на торжество, религиозный праздник, жертвоприношение или сцену массового убийства. Этот день был одновременно всем перечисленным. Монтесуму упрекают в том, что он приносил пленников в жертву богу. Что бы он сказал, став свидетелем аутодафе?»[310] Позже у нас будет повод рассмотреть эти детали. Сейчас слова инквизиторов нас заботят больше, чем их деяния, а касаясь темы законов, управлявших аутодафе, нужно поговорить о самой невероятной уловке, посредством которой святая палата избегала – буквально – нарушения правил.

Ничто в законодательстве инквизиции так сильно не отдает лицемерием, как вопрос передачи еретика мирскому суду. Это новейшее достижение в науке, которую принято называть «иезуитством» и которую, на наш взгляд, столь же справедливо и к месту можно назвать «доминиканством». Однако было бы весьма опрометчиво заявлять, что этими людьми двигало осознанное лицемерие. Разумеется, из их свода законов нельзя сделать такой вывод. Ответственность за то, что они совершали, следует возложить не на лицемерие, а на глупость – глупость человека, одержимого одной идеей, человека, способного воспринимать проблемы исключительно по одной.

Инквизиторы были одержимы страстью к формализму, к тому, чтобы процедура скрупулезно соблюдалась в соответствии с буквой закона, и оправдывали свой обман и извращение духа закона безумными доводами, которые должны были звучать убедительно хотя бы для них самих, поскольку их невероятная ученость была затуманена прорывавшимся сквозь нее фанатизмом.

Мы говорим, что эти аргументы должны были звучать убедительно для самих инквизиторов, потому что находим их в книгах, не предназначенных для чтения кем-либо еще, кроме инквизиторов и богословов. Поскольку эти книги никто не собирался представлять миру, нельзя подозревать инквизицию в том, что она намеренно и лицемерно прибегала к софистике с целью одурачить ум мирянина. Дурачили они сами себя – теми доводами, которые сами же и выдумывали; и, хотя нельзя отрицать, что они практиковали обман, который должен вызывать презрение у всякого мыслящего человека, следует помнить, что этот обман был в первую очередь самообманом, и он поджидает любого фанатика, каким бы ни был предмет его фанатизма. Если долго и пристально смотреть на предмет, он становится размытым и нечетким.

Ecclesia abhorret a sanguine[311]. Вот каким принципом они руководствовались. Подумать только!

Принцип, согласно которому христианин не должен быть виновен в кровопролитии или причинении смерти своему собрату, уже неоднократно упоминался на этих страницах. Мы видели, как на самой заре христианства отказ его последователей носить оружие на службе государству привел к разногласиям с римскими властями и, будучи истолкован как неподчинение, стал одной из причин для гонений, которым христиане подвергались в I–II веках. Со временем под грузом требований нашего бренного мира христианин был вынужден отказаться от этого прекрасного и высокогуманного идеала. Вскоре он не только покинул его под давлением целесообразности, но и вовсе о нем забыл, надел одежду с нашитым крестом и с мечом в руке отправился проливать кровь тех, кто исповедовал иную веру, во имя того самого милосердного основателя, чей ученик принес в Рим великое послание о долготерпении. Но каким бы оправданным и даже необходимым ни считалось для христианина-мирянина обнажать меч, священнику по-прежнему запрещалось проливать кровь или замышлять смерть человека. А если подобный запрет налагался на священника, то он должен был касаться и суда, подконтрольного священнослужителям. Из этого следует, что для инквизитора было незаконным не только выносить смертный приговор и отправлять человека на смерть, но и принимать какое-либо участие в подобном деянии.

Это была буква закона, и, что бы ни случилось, ее нельзя было нарушать. И этого не происходило. Когда человека признавали виновным в ереси, сочтя нераскаявшимся или вновь впавшим в грех еретиком, инквизитор заботился о том, чтобы в вынесенном приговоре не содержалось ни единого слова, которое могло бы сделать его ответственным за смерть преступника. Отнюдь. Инквизиторы искренне призывали мирских судей, которым передавали обвиненного, не причинять ему никакого вреда. Однако посмотрите, как формулировали приговор по предписанию Эймерика. В нем содержатся следующие слова:

«Церковь Господа нашего больше ничего не может для тебя сделать, ибо ты уже злоупотребил ее добротой… Следовательно, мы изгоняем тебя из церкви и оставляем тебя мирскому суду, призывая его, и делая это искренне, смягчить приговор так, чтобы наказать тебя, не проливая твоей крови и не подвергая тебя риску смерти»[312].

Инквизиторы были до такой степени осторожны, что даже не говорили, что передают обвиняемого светским властям, ибо передача предполагает некую деятельность, а в этом вопросе они должны были сохранять совершенную пассивность. Они просто оставляли его мирскому суду. Подобно Пилату, они умывали руки. Если светские власти решали забрать жизнь еретика и сжечь его на костре, несмотря на «искреннее заступничество» инквизиции, то это было их дело. Таким образом, буква закона тщательно соблюдалась, а инквизитор в своем заступничестве за еретика демонстрировал доброту, приличествующую его священнической должности. Его совесть была совершенно спокойна. Что касается прочего, то он, конечно же, знал о существовании папской буллы Иннокентия IV, известной как «ad extirpanda», которая обязывала светские суды под страхом полного отлучения от церкви и преследования их самих как еретиков и fautores предавать смерти в течение пяти дней любого приговоренного еретика, переданного под их юрисдикцию.

Франческо Пенья советует инквизиторам стараться не забывать о заступничестве за еретика, чтобы их не сочли виновными в нарушении закона. Одновременно он поднимает интересный вопрос: может ли инквизитор примирить это заступничество со своей совестью – но не по причине притворства, которое оно за собой влекло (как вы могли подумать), а исключительно на том основании, что заступаться за еретиков строжайше запрещалось; сделать это по сути означало навлечь на себя подозрение в пособничестве еретикам, а это правонарушение каралось так же, как и сама ересь. У Пеньи не возникает трудностей с ответом. Он рассуждает так:

«В действительности не дозволяется заступничество за еретика, если оно принесло бы ему какую-либо выгоду или было бы направлено на воспрепятствование правосудию, которое полагается применить за это преступление; дозволено лишь такое заступничество, чья цель – освободить инквизитора от нарушения правил, которое он в противном случае может допустить».

Далее Пенья говорит, что после передачи еретика мирскому суду этот суд должен сам вынести ему приговор и отвести его к месту казни, позволив благочестивым людям сопровождать его, молиться за него и быть с ним рядом, пока он не отдаст богу душу. Он также напоминает инквизиторам (хотя это вряд ли было так уж необходимо), что если судьи затягивают с казнью переданного им еретика, то их следует считать fautores и подвергнуть преследованию.

Иннокентий IV, как мы уже видели, давал судьям срок до пяти дней, в который они должны были исполнить свои обязанности по делу; в Италии было принято возвращать еретиков в тюрьму после приговора и вновь выводить их оттуда в будний день (всегда в пределах предписанного срока) для сожжения. В Испании же традиция была иной: сразу после передачи еретика суду светские судьи выносили ему свой приговор, который немедленно приводился в исполнение.

По мнению некоторых источников, приговор (под которым чаще всего подразумевалось сожжение на костре) не должен был оглашаться в церкви. Пенья согласен с этим, но не потому, что это осквернило бы священное место, – а именно эту причину приводили другие. Он соглашается с этим потому, что на большом открытом участке для аутодафе можно было соорудить более высокий помост и большее число людей могло собраться, чтобы присутствовать при этом воодушевляющем зрелище триумфа веры. По тем же причинам он презрительно относится к тем, кто считает, что еретиков не следует предавать смерти в воскресенье. Он считает его лучшим днем недели и превозносит испанский обычай назначать на него аутодафе, «ибо хорошо, что большое число людей могут на нем присутствовать, чтобы страх отвратил их от прегрешений; это зрелище из тех, что внушают присутствующим страх и представляют собой пугающую картину Страшного суда».

Ни одна набожная власть никогда не отваживалась оспаривать целесообразность предания еретиков смерти, однако существовали различные мнения касательно того, каким способом следует это делать. Схолиаст полностью поддерживает большинство, считавшее огонь самым подходящим средством, и даже цитирует по этому поводу источник в лице самого Спасителя: «Кто не пребудет во Мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет; а такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают» (Ин., 15: 6).

Если обвиняемый окажется священником, епископ должен расстричь его и лишить сана, прежде чем его нарядят в отвратительный санбенито и передадут мирским властям; тех же, кто был приговорен за неявку в суд (если на момент вынесения приговора они все еще отсутствовали), сжигали в виде чучел до их поимки, после которой их без всякого суда сжигали уже живьем. В виде чучел сжигали и тех, кто был приговорен после смерти, – в этом случае изображение мертвого человека бросали в огонь вместе с его останками, эксгумированными для этой цели.

Мы уже несколько раз упомянули санбенито, который был обязателен для всех, кого святая палата сочла виновными в ереси, независимо от того, раскаялись ли они, а также для тех, кто находился под подозрением в степени violenter. То была извращенная версия одеяния стыда и позора, основанная на покаянной одежде, изначально предписанной святым Домиником; когда-то такое одеяние (в его изначальном виде) надевали даже государи в качестве внешнего признака раскаяния за собственные грехи; теперь же оно непременно должно было подвергать того, кто его надел, позору и презрению.

Согласно указаниям святого Доминика, одеяние должно было шиться из мешковины – той самой, которую носили его собратья по ордену, а цвет его мог быть любым на усмотрение владельца, однако обязательно темным. По традиции церковь всегда благословляла «рубаху» или тунику, которую носили члены религиозных братств или те, кому приходилось надевать ее в качестве наказания; такое одеяние называли saco bendito, с течением времени сократившееся до sanbenito, но известное также и под испанским названием zamarra. В разгар Крестового похода против альбигойских еретиков в Южной Франции крест на одежде носили не только крестоносцы – все верные католики приняли его в качестве символа защиты, ибо ни один человек не мог считать, что его жизнь в безопасности, если не демонстрировал этого знака (как это случится несколько веков спустя в Варфоломеевскую ночь). Святой Доминик желал, чтобы кающийся пользовался той же защитой, но для того, чтобы его покаяние было видно публично, ему приказывали носить два креста – по одному на каждой стороне груди.

Позже, когда Религиозные войны прекратились, и всеобщее ношение креста ушло в прошлое, на Тулузском соборе 1229 года было решено, что покаянные кресты должны быть желтого цвета, а собор в Безье четыре года спустя пошел еще дальше и решил, что кресты должны быть две с половиной ладони в длину и две ладони в ширину и что их следует делать из ткани шириной три пальца. Теперь вместо двух крестов на груди один нашивался на грудь, второй на спину, а третий – на капюшон или монашеский головной убор, если человек их носил. Для пособников ереси Таррагонский собор 1242 года предписывал следующую мрачную епитимью:

«В День Всех Святых, в первое воскресенье Рождественского поста, в дни Рождества, Обрезания Господня, Богоявления, в Праздник очищения Пресвятой Девы, на Благовещение и во все дни Великого поста кающиеся должны являться в собор для участия в процессии. Они должны быть одеты в одну лишь рубаху, быть босыми, идти со скрещенными руками, и во время процессии епископ или приходской священник должен бить их плетью. Таким же образом они должны являться в собор в Пепельную среду – в рубахе, босиком, со скрещенными руками, и им должно запрещать входить в церковь на протяжении всего Великого поста – в этот период они должны оставаться у дверей церкви и слушать службу оттуда. В четверг на Страстной неделе они должны явиться в церковь для примирения согласно каноническим предписаниям, при этом предполагается, что епитимья в виде запрета на вход в церковь в Великий пост и битья плетью во время процессии в назначенные дни должна исполняться ежегодно до конца жизни кающегося».

Поначалу, и вплоть до времен Эймерика, санбенито сохранял свою изначальную форму в виде туники, похожей на ту, что носили члены религиозных орденов; но в XIV веке его сменил наплечник, или накидка, с отверстием для головы; в ширину он должен был полностью покрывать тело, а в длину опускаться не ниже коленей, чтобы не слишком напоминать наплечники, которые носили монахи в дополнение к рясам. Вскоре после этого было решено, что его следует шить из желтой мешковины, а кресты должны быть красными. Можно сказать, что с наступлением этого этапа завершился переход от одеяния, предназначенного исключительно для покаяния, к одеянию, символизирующему позор и бесчестье.

Мы уже говорили, что обязательное ношение санбенито уходило в небытие в XV веке, и Торквемада вполне мог счесть его совершенно устаревшим. Однако случилось так, что приор Святого Креста осознал его достоинства и благотворные результаты, которые можно получить, прогоняя по улицам жертв святой палаты, одетых в отвратительный наряд. Поэтому он возродил традицию и настоятельно рекомендовал использование санбенито для всех преступников, за исключением тех, которые имели всего лишь дурную репутацию и являлись доказывать свою невиновность под присягой.

Однако масштабное использование санбенито началось лишь при знаменитом Хименесе де Сиснеросе, который стал великим инквизитором примерно через десять лет после смерти Торквемады; эта форма санбенито сохранится до самого исчезновения инквизиции. Сиснерос заменил обычный прямоугольный крест, который нашивался на грудь и спину санбенито, на aspa, или Андреевский крест, а кроме того, распорядился, чтобы санбенито говорил о преступлении и приговоре, вынесенном человеку. Для тех, кто отрекался от ереси, в которой их подозревали, были придуманы три разновидности: подозреваемый степени leviter надевал совершенно обычный санбенито без крестов и прочих деталей; у подозреваемого vehementer на груди и на спине была нашита лишь одна перекладина Андреевского креста, а подозреваемый violenter должен был носить полный крест.

Обвиненные в ереси в дополнение к санбенито надевали высокий колпак, сделанный из картона и обшитый желтой мешковиной; чтобы можно было понять, какими именно еретиками они являются, были предписаны следующие различия: еретик, раскаявшийся до вынесения приговора и (не будучи вновь впавшим в ересь) не подлежащий сожжению, носил полный Андреевский крест на груди и спине санбенито и на передней и задней части coroza, как называли колпак; еретик, вновь впавший в ересь и раскаявшийся перед сожжением, в дополнение к таким же крестам имел изображение верхней части тела над горящими поленьями в нижней части санбенито; кроме того, его санбенито и coroza были покрыты языками пламени, направленными вниз в знак того, что он не умрет в огне, хотя тело его будет сожжено. Он заслужил милость быть задушенным у столба до того, как поленья подожгут. Следует добавить, что эту милость святая палата даровала любому еретику, который в последний момент признавал вину и желал примириться с церковью и умереть, так сказать, на ее любящей груди. Для этого приговоренного сопровождали два монаха, которые постоянно увещевали его сознаться и спасти свое тело от временной пытки физическим огнем, а душу – от вечной пытки в огне духовном. И наконец, нераскаявшийся еретик носил те же атрибуты, что и вновь впавший в ересь и раскаявшийся, но в его случае языки пламени были направлены вверх в знак того, что он умрет на костре, а его санбенито был к тому же размалеван грубыми изображениями демонов – ужасными и гротескными карикатурами, – чтобы показать, какие духи владеют его душой.

У вас уже должно было сложиться какое-то представление о духе инквизиции, каким он отражен на страницах, написанных Эймериком и его комментатором Пеньей в «Руководстве», к которому мы так много обращались в главах, посвященных юриспруденции святой палаты. Прежде чем мы продолжим, стоит процитировать еще один взгляд автора на справедливость и милосердие, как их понимала инквизиция, и обдумать разъясняющий пассаж, вышедший из-под пера Гарсиа де Трасмьеры.

Этот Трасмьера, на которого мы уже ссылались, был арагонцем, инквизитором, жившим в XVII веке – спустя почти два столетия после той эпохи, которая нас сейчас занимает. Мы могли бы обратиться ко множеству других источников, от Парамо и далее, и найти там весьма похожие чувства; так что единственной причиной для выбора именно этого отрывка из труда Трасмьеры стало то, что он представляет собой нечто вроде краткого изложения. Он словно суммирует те самые доводы, которыми Торквемада и его уполномоченные убеждали себя не только в правильности, но и в неизбежности задачи, за которую взялись – если они желают исполнить свой долг по отношению к Богу и человеку и выполнить предназначение, ради которого были посланы в этот мир.

«Две этих добродетели – Милосердие и Справедливость, – пишет арагонский автор со всем авторитетом евангелиста, – так тесно соединены в Боге, хотя мы в несовершенстве своем считаем их противоположностями, что божественная мудрость пользуется одной из них, чтобы еще более блистательно осуществлять вторую. Самым достойным результатом божественной Справедливости, вне всякого сомнения, является спасение души, и кто станет сомневаться в том, что происходящее в суде инквизиции и кажущееся суровостью правосудия на самом деле является лекарством, предписанным Милосердием для блага преступника? Приписывать жестокость врачу, прижигающему огнем заразную опухоль на теле пациента, – невежественное суждение; точно таким же грубым невежеством будет предполагать, будто все эти законы, кажущиеся жестокими, предписаны для какой-либо иной цели, кроме той, что движет врачом, лечащим пациента, или отцом, наказывающим свое дитя. Ибо сказано Святым Духом: “Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына”[313], и еще: “Ибо Господь кого любит, того наказывает”»[314][315].

Может ли извращенность интерпретации зайти еще дальше? В Риме во времена Торквемады отец христиан даровал отпущение грехов, заменяя казнь через повешение на финансовые взыскания в тех случаях, когда об этом просили, и оправдывал эту замену, напоминая христианам, что Господь не желает смерти грешника – он желает, чтобы тот жил и исправился. Похоже, понтифик и инквизитор имели разное мнение касательно Милосердия и Справедливости – к чести понтифика будь сказано.

Трасмьера, повторяя многовековую инквизиторскую казуистику, считает, что суровость Справедливости предписывается Милосердием ради блага преступников. Нераскаявшегося еретика отправляли на костер. Как это могло обернуться для него благом в этом мире или в ином? Мы могли бы признать определенную логику их доводов, если бы инквизиторы ограничивались сжиганием тех, кто раскаялся, или даже тех, кто был невиновен: сжигая их в тот момент, когда им отпущены грехи, они обеспечили бы им спасение, уведя их от всякой опасности согрешить в будущем. Но сжигать на этом основании нераскаявшегося? Ведь сами они верили и утверждали, что его душа будет вечно гореть в аду, и это столь же несомненно, как и то, что его тело сгорит на костре; согласно собственному же их пониманию, это означало совершить убийство его души.

14

Педро де Арбуэс

Нетрудно поверить утверждению Льоренте (основанному на отрывках из современных ему летописей) о том, что в Кастилии к инквизиции относились без благосклонности. Невозможно, чтобы цивилизованные и просвещенные люди невозмутимо смотрели на учреждение трибунала, чьи методы, хоть и основанные по сути на методах гражданских судов, в деталях своей деятельности настолько противоречили бы всем понятиям о справедливости.

Ни в одной католической стране пылкая вера сама по себе не подразумевает уважения к священникам. Если уж на то пошло, приверженность какой бы то ни было религии сама по себе не означает уважения к тем, кто отправляет ее обряды. Представляется, что это так; даже предписывается, чтобы так было; но на самом деле так бывает редко, если не считать простого крестьянства. В конце концов, священники – тоже люди, но по причине своей службы они трудятся в менее выгодных условиях, чем обычные люди. Когда они проявляют слабости, свойственные любому человеку, эти слабости приобретают гораздо более серьезное значение из-за занимаемого священником поста и большей непорочности, которую этот пост подразумевает. Святость считают ремеслом священника и ожидают от него, что он будет заниматься этим ремеслом честно – так же, как любой мирянин занимается тем, чем зарабатывает себе на жизнь. Единственная проверка честности для священника любой конфессии заключается в его поведении, и, когда оно не дотягивает до того высокого уровня, на который он претендует в своих занятиях, он заслуживает презрения сродни тому, что вызывает торговец, обманывающий своих кредиторов. Тогда в ущерб ему все припоминают, что под сутаной священник – всего лишь человек, подверженный всем недостаткам, составляющим наследие человека; но случается, что вдобавок к этому он подвержен и другим слабостям, характерным для священников, – слабостям, которые мир всегда спешит в нем разглядеть. Худшая из них – присущее духовенству высокомерие, жреческая гордыня, которую демонстрируют священники всех религий и которая ни в ком не является столь невыносимой, как в христианине, толкующем евангелие смирения и самоотречения. Он похож на феодального тирана, который угнетает своих рабов, читая им лекции о славных достижениях демократии.

Таких священников в Испании XV века было в избытке. Страна их знала и не доверяла им, а следовательно, не доверяла любой их организации, выходившей за строгие рамки должности. Инквизиторский суд вызывал к себе особенное недоверие вследствие секретности процедур – секретности, которая весьма повысилась благодаря постановлениям Торквемады. Судебные разбирательства не были открытыми, допрос свидетелей проходил тайно и под покровом анонимности, и у общества не было гарантий, что разбирательства ведутся честно. Если человека арестовывали, другие люди, как правило, больше ничего о нем не знали до тех пор, пока он не являлся одетым в санбенито, со свечой в руке, чтобы сыграть свою трагическую роль на аутодафе.

Благодаря секретности инквизиция наделила себя властью гораздо более серьезной, коварной и масштабной, чем власть любого светского суда. Могущество великого инквизитора было почти безграничным, и он не отвечал ни перед какими мирскими властями за тот произвол, с которым этим могуществом пользовался. Во многом соперничая с королевской властью, власть инквизитора в чем-то даже превосходила ее, ибо даже сам король не мог вмешиваться в вопросы веры и иметь дело с тем, кто получал свой пост напрямую от папы римского.

Торквемада раскинул довольно широкую сеть; ячейки этой сети были весьма частыми, так что ни один человек, даже самый простой и смиренный, не мог чувствовать себя в безопасности; нити ее были крепчайшими, так что ни один человек, даже самый влиятельный, не мог быть уверен, что, попав в эту сеть, сумеет из нее вырваться.

Что еще, кроме ужаса, мог внушать Торквемада и созданная им зловещая машина? Нетрудно поверить бывшему секретарю инквизиции, когда он уверяет нас, что на святую палату в Испании смотрели неблагосклонно. Чудом можно считать то, что, пока кастильцы от ужаса впали в бездействие и покорность, Арагон, в котором инквизиция существовала уже 100 лет, поднял восстание. И все же то, что на первый взгляд кажется причиной для подчинения Арагона власти Торквемады в вопросах веры, может оказаться причиной его поспешного и тщетного мятежа. Суд святой палаты действовал там уже на протяжении 100 лет, но его деятельность, никогда не отличавшаяся энергичностью, стала совсем пассивной. Арагон продолжал терпеть инквизицию в этой малоактивной форме, но внезапно Торквемада пробудил ее от апатии. Ей было приказано привести в исполнение ее суровые указы и еще более суровые постановления, добавленные Торквемадой к уже существующим, и следовать изложенному им курсу деспотичных судебных процедур. Инквизиция, которую никогда не привечали в Арагоне, стала там невыносимой. Новые христиане, знавшие о судьбе кастильских собратьев, ходили со страхом на лице и с отчаянием и пылким мужеством в сердце.

Весной 1484 года Фердинанд собрал кортесы в Таррагоне. По этому случаю к нему явился Торквемада, и король воспользовался возможностью представить своему королевству сурового приора Святого Креста – назначенного папой римским великого инквизитора. Деятельность, которую развил Торквемада, вполне соответствовала его безграничному рвению. Он немедленно созвал совет, состоявший из вице-канцлера Арагона Алонсо де Кабальера (новообращенного христианина), королевского советника Алонсо Карильо и нескольких докторов канонического права; они должны были решить, какого курса следует придерживаться в Арагоне, чтобы инквизиция могла действовать там с той же абсолютной согласованностью, что и в Кастилии. Сделав это, Торквемада перешел к назначению инквизиторов в архиепископство Сарагосы, и его выбор пал на монахов Гаспара Юглара и Педро Арбуэса де Эпила, магистра богословия и каноника кафедрального собора Сарагосы.

После публикации «Указаний», составленных в том же году в Севилье, Торквемада назначил в Сарагосе обвинителя, судебного пристава, писцов и управляющих имуществом, после чего это ведомство немедленно начало действовать согласно новой системе. С мужеством отчаяния новые христиане немедленно начали протестовать. Среди них были те, кто занимал высокие посты при дворе и пользовался большим уважением и влиянием; они сразу же решили отправить делегацию в Ватикан и еще одну – к королю и королеве, чтобы выразить свой протест против учреждения трибунала в Арагоне и просить о его упразднении или по крайней мере об ограничении его власти и запрете на конфискацию имущества, противоречившую законам королевства. Последняя просьба была прозорливой и несомненно основывалась на убеждении, что трибунал, лишившись конфискаций, на которых он наживался, зачахнет и вернется к своему прежнему бездействию. Conversos были не единственными, кто осуждал действия святой палаты. Зурита пишет, что против нее бунтовали многие знатные аристократы Арагона, утверждавшие, что конфискация имущества людей, которым даже не позволялось узнать имена тех, кто против них свидетельствовал, противоречит свободам королевства.

С тем же успехом они могли жаловаться на смерть, ибо сама смерть не была более неодолима и непреклонна, чем Торквемада. Единственными плодами, которые принесли их труды, в конечном итоге стало преследование тех, кто подписал это прошение, – их обвинили в воспрепятствовании деятельности святой палаты. Однако это произошло не сразу.

Тем временем назначенные Торквемадой Арбуэс и Юглар занялись порученным им делом с той невозмутимостью, которую предписывает «Руководство для инквизиторов». Они издавали указы, выдавали ордера на арест, проводили конфискации, и действовали с таким старанием, что вскоре Сарагоса увидела те же жуткие огненные спектакли, которые уже можно было наблюдать в главных городах Кастилии. В мае следующего, 1485 года они с большой торжественностью отпраздновали первое аутодафе, на котором многим назначили наказание, а некоторых сожгли. Второе аутодафе последовало в июне.

Отчаяние и недовольство новых христиан все больше усугублялось видом этих зрелищ. Считается, что их чувства достигли пика после внезапного ареста Леонарди Эли – одного из самых влиятельных, богатых и уважаемых conversos Сарагосы. Те, кто составлял и подписывал прошения, отказались от надежды получить какой-либо ответ от монархов или папы и собрались, чтобы договориться о других мерах. Их предводителем стал влиятельный человек по имени Хуан Педро Санчес. Четверо его братьев занимали важные должности при дворе и ранее предложили свои услуги в передаче прошения, адресованного королю и королеве.

Встреча состоялась в доме некоего Луиса де Сантанхеля, и на ней Санчес настаивал, что в их отчаянном положении требуются отчаянные средства. Они должны сами внушить страх тем, кто их запугивает. Он предложил ни много ни мало как убийство инквизиторов, с уверенностью заявив, что после их смерти другие не осмелятся занять их место. Похоже, он недооценил характер Торквемады.

Предложение было принято, все поклялись соблюдать тайну, составили планы, приняли меры и собрали средства для осуществления этих планов. Выбрали шестерых убийц, среди которых были Хуан де Абадиа, его гасконский слуга Видаль де Урансо и Хуан де Эсперандеу. Последний был сыном converso, который на тот момент находился в инквизиторской тюрьме и чья собственность уже была конфискована, так что Хуаном руководила еще и личная месть. Был еще один стимул в виде суммы 500 флоринов, которую заговорщики пообещали тому, кто убьет Арбуэса, и отдали ее для этой цели Хуану Педро Санчесу[316].

Несколько первых попыток осуществить этот план не были успешными из-за возникавших помех. Более того, было похоже, что Арбуэс получил предупреждение, что его ждет (либо же он просто осознавал, что вызывает всеобщую ненависть), ибо он вел себя крайне осмотрительно, начал носить нательную броню и старался никоим образом не подставляться под удар; все это говорит о том, что в нем не было того страстного желания принять венец мученика, которое владело им по утверждению его биографа Трасмьеры. Однако в конце концов заговорщики нашли возможность исполнить задуманное. Поздно вечером 15 сентября 1485 года они проникли в кафедральный собор, чтобы устроить засаду на своих жертв, которые должны были явиться на полуночную службу, обязательную для членов их ордена. Хуан де Абадиа, его слуга-гасконец Урансо и еще один человек вошли через главный вход, а Эсперандеу и его товарищи – через ризницу. Расположившись за колоннами большой церкви, в тени, которую почти не рассеивала алтарная лампада, они молча ждали, «словно кровожадные волки, – пишет Трасмьера, – появления этого кроткого агнца».

Ближе к полуночи наверху послышался шум, в темноте слабо засветились огни: каноники собирались на хорах к заутрене. Тишину нарушил звук органа, и в церковь из крытой галереи вошел Арбуэс. Казалось, даже теперь судьба не благоволит к заговорщикам: Арбуэс пришел один, а их целью были оба инквизитора. Доминиканец собирался присоединиться к своим братьям на хорах. В одной руке он нес фонарь, в другой – длинную дубинку, но этими предосторожностями он не ограничился: под белым одеянием на нем была надета кольчуга, а бархатная монашеская шапочка была со стальной подкладкой. Должно быть, он действительно пребывал в опасениях, если даже к заутрене явился во всеоружии.

Он пересек неф, направляясь к лестнице, которая вела на хоры, но, дойдя до кафедры слева, остановился и опустился на колени, чтобы вознести положенную молитву в честь святейшего таинства. Он поставил фонарь на пол рядом с собой, а дубинку прислонил к колонне. Теперь у убийц появился шанс. Арбуэс был в их власти, и, хотя напасть сейчас означало оставить половину задачи невыполненной, они, должно быть, решили, что лучше не откладывать дело в надежде убить обоих инквизиторов, а убить того, который попался им сегодня.

Пение на хорах заглушало звук их шагов, пока они подкрадывались к Арбуэсу из темноты в круг слабого света, отбрасываемого его фонарем. Первым напал Эсперандеу; его удар был неуклюжим и лишь ранил инквизитора в левую руку, но за ним быстро последовал удар, нанесенный Урансо, – настолько сильный, что под ним раскололась часть стальной шапки, и меч, отскочив, ранил инквизитора в шею – предположительно, именно это стало причиной его смерти. Правда, эта рана обездвижила его не сразу. Он с трудом поднялся и повернулся к ведущей на хоры лестнице; но теперь Эсперандеу вновь набросился на него с такой яростью, что, несмотря на кольчугу, меч проткнул его бок насквозь. Инквизитор упал и лежал неподвижно. Орган внезапно смолк, и убийцы бросились бежать. На хорах поднялась суматоха. По лестнице стали спускаться монахи с фонарями; внизу они обнаружили истекавшего кровью инквизитора, который лежал без сознания. Его подняли и отнесли домой. Он умер через 48 часов, в полночь субботы, 17 сентября 1485 года[317].

К утру весь город знал о произошедшем, но это событие произвело совершенно не тот эффект, на который рассчитывали заговорщики. Старые христиане, движимые кто религиозным пылом, кто чувством справедливости, похватали оружие и вышли на улицы с криком «На костер всех conversos!». Народ – неопределенная величина, всегда готовая прислушаться к первому же достаточно громкому голосу и пойти за первым же предводителем, указавшим путь, – подхватил этот крик, и вскоре в Сарагосе начались беспорядки. По всем улицам с криками бежала толпа, угрожавшая учинить массовое убийство, в котором огонь спорит со сталью за страшные лавры победы.

Шум достиг дворца Алонсо Арагонского, 17-летнего архиепископа Сарагосы, и пробудил ото сна незаконнорожденного сына Фердинанда Католика. Этот горячий юноша призвал городских грандов и служителей закона и выехал с ними навстречу мятежникам, чтобы их утихомирить; но заставить их разойтись и восстановить порядок в обезумевшем городе ему удалось лишь после того, как он пообещал, что убийц покарают по всей строгости закона.

«Божественная справедливость, – пишет Трасмьера, – допустила это деяние, но не оставила его безнаказанным».

Поступок новых христиан оказался поспешным, и ужасно было понесенное ими наказание; страшной ценой заставили их заплатить за жизнь, которую они отняли. Думая, что таким образом они смогут внушить страх человеку с характером Торквемады, они продемонстрировали прискорбную недальновидность, и очень быстро в этом убедились. Для осуществления мрачной задачи – мести за убитого инквизитора – Торквемада немедленно отправил в Сарагосу монахов Хуана Кольверу, Педро де Монтерубио и Алонсо де Аларкона. Для обеспечения большей безопасности эти делегаты устроили суд в королевском алькасаре в замке Альхаферия и занялись активными поисками преступников. Нескольких человек схватили; в их числе был слуга Абадиа, Видаль де Урансо. Его допросили и вынудили сознаться в собственной вине. После этого его подвергли пыткам, стремясь вырвать имена его сообщников, и в конце концов пообещали ему «милость», если он их выдаст. Такой ценой несчастный гасконец согласился говорить, выдав всех известных ему участников заговора и всех сочувствующих. Льоренте, видевший записи судебных разбирательств, рассказывает нам: когда Урансо потребовал обещанной милости, ему благосклонно ответили, что милость заключается в том, что ему не отрубят руки, как остальным, прежде чем его повесить, утопить и четвертовать.

Среди схваченных были Хуан де Абадиа, Хуан де Эсперандеу и Луис де Сантанхель. Эсперандеу и Урансо вместе приняли муки на аутодафе 30 июня 1486 года – седьмом за этот год в Сарагосе. Эсперандеу провезли по городу на телеге, на ступенях собора отрубили ему руки, после чего повесили, утопили и четвертовали. Пятеро других заговорщиков подверглись мучениям на этом же аутодафе, после чего их передали мирским властям и живьем сожгли на костре. Двое других сумели скрыться, поэтому были сожжены их чучела; одним из них был Хуан Педро Санчес, ставший вдохновителем заговора. Вместе с живыми людьми и гротескными чучелами из соломы, наряженными в санбенито и колпак coroza, сожгли и тело Хуана де Абадиа: он сумел хотя бы отчасти обмануть справедливый суд святой палаты и совершил самоубийство в тюрьме, проглотив стекло от лампы[318].

После этого казни в Сарагосе сменяли друг друга с такой скоростью, что в 1486 году их было не менее 14; 42 человека сожгли живьем, 14 в виде чучел, и еще 134 приговорили к различным наказаниям – от пожизненного заключения до публичной порки. Для того чтобы весть об этих казнях распространилась как можно шире и дабы преподанный полезный урок усвоило как можно больше людей, Торквемада приказал за две недели до каждого аутодафе сообщать о нем публично, с большой торжественностью и конной процессией служителей святой палаты; после этого прецедента такие объявления стали традиционными по всей Испании.

Говоря об этих казнях, Трасмьера[319] занимается обычной софистикой, которую применяла инквизиция для оправдания своих вечных заявлений о том, что ее действия продиктованы милосердием. Он уверяет нас, что для преступников было счастьем (dicha) умереть так быстро, и поясняет, что оставить их в живых означало бы большую суровость правосудия: «Как свидетельствует Каин, которого Господь пометил знаком, запрещавшим убивать его, так как в продолжение своей жизни, с его натурой, он должен был совершить еще больше грехов и таким образом еще вернее заслужить более суровое наказание в своем вечном проклятии».

Из уст священника звучит богохульное утверждение, будто Господь желает проклятия грешника; таким образом, он считает, что, сжигая этого грешника в нужное время, Господа можно, по крайней мере отчасти, лишить его неизъяснимой цели. Этот пример отлично демонстрирует, на какие отчаянные уловки в своих доводах были вынуждены идти инквизиторы в попытках оправдать действия святой палаты. С точно такой же уверенностью Трасмьера уверяет нас, что все убийцы умерли раскаявшимися – вследствие молитв, которые с любовью возносил за них Арбуэс перед смертью.

Признание Видаля де Урасо дало инквизиторам имена не только участников убийства Арбуэса, но и тех, кто, по мнению гасконца, сочувственно относился к этому поступку. Следуя собственным методам, благодаря которым преследование распространялось словно масляное пятно и медленно, но верно покрывало все более обширную территорию, инквизиторы сумели добиться предъявления обвинений многим людям, чья связь с этим преступлением была весьма отдаленной, а также тем, кто, движимый вполне христианской жалостью, предложил убежище новым христианам, в ужасе бежавшим от слепой мести инквизиции. Среди последних многие подверглись судебному преследованию даже в отсутствие доказательств того, что беглецы, которых они приютили, были вернувшимися к иудаизму или неверными. Считается, что паника вынудила многих совершенно невиновных новых христиан уехать из города, в котором ни один из них не мог чувствовать себя в безопасности. Однако из-за пункта, введенного безжалостным Торквемадой в его «Указаниях», само бегство было достаточной причиной для того, чтобы считать человека виновным.

Теперь Сарагосой правил страх. Инквизиторский трибунал в этом городе стал одним из самых деятельных в Испании, и, по некоторым подсчетам, еще около 200 человек тем или иным образом заплатили за смерть Педро Арбуэса, так что в городе почти не осталось семей, простых или благородных, которые не погрузились бы в траур благодаря правосудию веры. Среди тех, кто подвергся судебному преследованию, были люди, занимавшие в королевстве посты первой важности. Одним из них был Алонсо де Кабаллериа, вице-канцлер Арагона, сыгравший видную роль на соборе, созванном Торквемадой для определения деталей учреждения инквизиции в Арагоне. Однако инквизиторы не ограничивали свое внимание лишь новыми христианами: среди тех, кого они призвали к себе для объяснения своих поступков, мы обнаруживаем ни больше ни меньше как дона Хайме де Наварру, известного как инфант Наваррский или инфант Туделы, сына королевы Наваррской и племянника короля Фердинанда. Он бежал, добрался до Туделы и сдался на милость правителя, укрывшись в Наварре на несколько дней, пока не подвернется возможность бежать во Францию. Инквизиторам, от которых ничего не ускользало, стало об этом известно; их власть и высокомерие были настолько велики, что они без колебаний арестовали инфанта в столице независимого королевства его матери. Они притащили принца королевской крови в Сарагосу на суд по обвинению в воспрепятствовании деятельности святой палаты. Его бросили в тюрьму и подвергли унизительному наказанию: два священника били его плетьми, пока он обходил кафедральный собор, в присутствии его незаконнорожденного кузена, 17-летнего архиепископа Алонсо Арагонского. После этого его заставили стоять и каяться со свечой в руках у всех на виду во время торжественной мессы; лишь этим он смог заслужить отпущение грехов, и наложенное на него церковное осуждение было отозвано.

Алонсо де Кабаллериа – один из немногих людей в истории, сумевший бросить вызов и успешно противостоять страшной власти инквизиции. Этот вице-канцлер обладал выдающимися способностями и был сыном богатого крещеного еврейского дворянина по фамилии Бонафос, сменившего ее на Кабаллериа после крещения согласно преобладавшей тогда традиции. Алонсо арестовали не только по обвинению в том, что он предоставил убежище беглецам, но и по подозрению в том, что сам он вернулся к иудаизму. Полагаясь на свое высокое положение и на большое уважение, которое питал к нему его король, Кабаллериа продемонстрировал инквизиторам бесстрашное хладнокровие. Он отказался признать власть суда и самого Торквемады, обратился к папе римскому и включил в свое обращение серьезные жалобы на действия инквизиторов.

Прошение это имело такой характер, а положение Алонсо было настолько значимым, что 28 августа 1488 года Иннокентий VIII отправил инквизиторам бреве, запрещавшее им дальнейшее судебное преследование вице-канцлера и передававшее дело в руки самого папы. Но к этому времени высокомерие Торквемады было так велико, что его больше не пугали папские бреве. По его указанию инквизиторы Сарагосы ответили папе, что обвинения, содержавшиеся в прошении Кабаллериа, ложны. Однако папа проявил настойчивость и вынудил святую палату подчиниться своей воле и верховной власти. 20 октября того же года записи по делу были отправлены в Ватикан. Ознакомившись с ними, папа, должно быть, оправдал Кабаллериа, ибо тот не только избежал опасности, в которой оказался, но и продолжал неуклонно повышать свое положение и влияние, пока не стал главным судьей и главой Эрмандады[320] Арагона[321].

Льоренте сообщает нам[322], что изучил записи около 30 судебных разбирательств, связанных с делом Арбуэса, и что публикации любой из них было бы достаточно, чтобы инквизицию стали презирать, если бы к ней и без того не относились с достаточным презрением во всех цивилизованных странах, включая Испанию. Однако он упоминает о двух интересных и важных случаях[323], демонстрирующих, насколько деспотичным был дух инквизиции и какими длинными были ее руки.

Предводитель заговорщиков Хуан Педро Санчес, бежавший в Тулузу, был, как мы уже знаем, обвинен в неподчинении суду и сожжен в виде чучела в ожидании его поимки. В Тулузе в то время жил некий студент по имени Антонио Августин, выходец из прославленной арагонской семьи и человек, которому было суждено достичь большого величия и почета. Под влиянием фанатизма, действуя совместно с несколькими другими проживавшими в Тулузе испанцами, он подал ходатайство об аресте Санчеса. Когда Санчеса арестовали, Августин составил письмо инквизиторам Арагона и отправил его своему брату Педро в Сарагосу, чтобы тот его доставил. Однако Педро сначала обсудил это дело с Гильермо Санчесом – братом беглеца и тремя друзьями; все они выступили против намерений Августина. Они решили не доставлять письмо и написали Августину, прося его отозвать свои обвинения против Санчеса и согласиться на то, чтобы беглеца отпустили на свободу.

Августина удалось уговорить, и в своем ответе он сообщил брату, что выполнил их просьбу. Как только Педро Августин в Сарагосе уверился в этом, он доставил письма инквизиторам – хотя совершенно непонятно, зачем он это сделал. Возможно, он счел, что это наиболее мудрое решение, дабы позже не выяснилось, что он скрыл эту переписку. Но из последующих событий становится ясно, насколько опрометчиво он поступил.

Святая палата, получив письма и считая, что Хуан Педро Санчес все еще находится под арестом в Тулузе, приказала привезти его в Сарагосу. Суд в Тулузе ответил на это, что Санчеса уже отпустили и что его местонахождение неизвестно.

Инквизиторы занялись этим делом с той ужасающей тщательностью, для которой у них были все средства. Они управляли самой эффективной полицейской системой, которая только существовала в тогдашнем мире. На службе святой палаты состояла огромная гражданская армия – члены третьего ордена братства святого Доминика. Это были братья-миряне, а поскольку такое положение давало его обладателю некоторые замечательные привилегии, одной из которых было освобождение от налогов[324], понятно, что число братьев приходилось ограничивать, так как заявления на вступление в братство поступали в больших количествах.

Изначально это был орден кающихся, но он очень быстро стал известен как «Христово воинство», а его члены – как служители святой палаты, то есть часть братства святого Доминика. Они одевались в черное и носили крест святого Доминика на камзолах и плащах, и их заставляли вступать в братство святого Петра Веронского. Инквизиторы редко ездили куда-либо без сопровождения этих вооруженных братьев-мирян.

В рядах Христова воинства можно было встретить людей всех профессий и званий. Они составляли тайную полицию инквизиции, были глазами и ушами святой палаты, присутствуя во всех сферах и слоях общественной жизни. Через этих агентов инквизиторы довольно быстро выяснили, что происходило в деле Хуана Педро Санчеса, и вскоре пятерых друзей арестовали и заставили отвечать на серьезное обвинение в воспрепятствовании деятельности святой палаты.

6 мая 1487 года их публично провели к месту наказания в качестве подозреваемых (степени leviter) в возвращении к иудаизму. Одетых в санбенито, их заставили стоять на виду у всех со свечой в руках во время мессы, после чего запретили им занимать какие-либо должности, получать церковные приходы или заниматься достойной профессией так долго, как это будет угодно инквизиторам.

Можно сказать, что они легко отделались. То, что они стали подозреваемыми leviter в возврате к иудаизму, демонстрирует нам, насколько легко можно было попасть под такое подозрение. В данном случае это подозрение было исключительно умозрительным – вывод был сделан из того факта, что они помогали осужденному иудею.

Второе дело куда более ужасно. В нем показано действие указа Торквемады, касающегося детей еретиков, и в полной мере раскрывает его чудовищную жестокость.

Другим человеком, бежавшим в Тулузу из страха быть привлеченным по делу об убийстве Арбуэса, был некий Гаспар де Санта-Крус. Случилось так, что в Тулузе он умер – после того, как в Сарагосе его обвинили в неподчинении суду и сожгли его чучело. До слуха инквизиторов дошло, что бежать ему помог его сын; и, не удовольствовавшись тяжким наказанием в виде бесчестья, автоматически обрушивавшегося на голову сына за грехи отца, и тем, что они обрекли его на нищету, конфисковав имущество и запретив какую-либо службу, приход или достойное занятие, инквизиторы схватили его и обвинили в воспрепятствовании деятельности святой палаты.

Одетый в желтый санбенито, этот сын, исполнивший по отношению к отцу свой долг, налагаемый природой и гуманизмом, был выставлен для осмеяния на аутодафе, после чего ему приказали явиться в суд инквизиции и дать показания о бегстве отца и его неподчинении суду. И даже тогда этот отвратительный трибунал не почувствовал себя удовлетворенным. Сыну приказали поехать в Тулузу, выкопать останки отца и публично сжечь их, а затем вернуться в Сарагосу с должным образом засвидетельствованным отчетом об этом деянии – тогда его освободят от всех наказаний, которым он подвергся.

Санта-Крус исполнил этот жестокий приказ – это был единственный способ спасти свою свободу, а возможно, и жизнь. Можно с уверенностью сказать, что если бы он отказался, то инквизиторы заявили бы, что он отверг предложенный ему способ примириться с церковью, против которой он столь серьезно согрешил, и его казнили бы как нераскаявшегося еретика; а если бы он воспользовался этой возможностью и бежал, то его обвинили бы в неподчинении суду и отправили бы на костер в случае поимки.

После смерти Педро Арбуэса де Эпила стали считать святым и мучеником, и члены его ордена старательно поощряли эту идею в умах верующих. Как это обычно бывает в таких случаях, стали говорить, будто проявления его святости начались прямо в момент его гибели. Трасмьера пишет, что, когда Арбуэс умер, все колокола зазвонили сами собой, и полагает, что этот факт служит для одобрения их использования во времена, когда Лютер и прочие порицают их как бесполезные. Из этого же источника мы узнаем, что кровь инквизитора кипела на камнях церкви, где она пролилась, и продолжала кипеть еще две недели, а в любой из 12 дней после ночи убийства на платке, приложенном к этим камням, появлялись алые пятна. Трасмьера утверждает, что у этих чудес было множество свидетелей. У него еще много подобных историй, включая рассказ о появлениях призрака инквизитора после его смерти – по свидетельству Мозена Бланко, которому явился призрак и долго с ним беседовал; все это можно найти в труде Трасмьеры «Жизнь и смерть преподобного инквизитора Педро Арбуэса».

Меч, которым убили Арбуэса, хранили в кафедральном соборе Сарагосы как реликвию, освященную обагрившей его кровью. Похоронили инквизитора в том же соборе, а на том месте, где он упал, Изабелла в 1487 году приказала поставить великолепный памятник в его честь. Часть надписи на нем гласит: «Счастлива Сарагоса! Возрадуйся, ибо здесь похоронен тот, кто обрел славу мученичества».

Через 200 лет папа Александр VII причислил Арбуэса к лику блаженных – главным образом благодаря усилиям испанских инквизиторов, которые понимали, какой дополнительный престиж получит их орден, если одного из его членов станут почитать как мученика. Канонизация последовала в XIX веке; ее произвел папа Пий IX, и в тогдашнем Риме это стало поводом для множества насмешливых комментариев, поскольку город как раз сбросил с себя оковы церковного правления, которые мешали ему около 1500 лет.

15

Новые «Указания» Торквемады

Бесстрашное и безрезультатное сопротивление, оказанное инквизиции Сарагосой, было подхвачено другими крупными городами Арагона; все они как один протестовали против учреждения этого трибунала в той новой форме, которую придал ему Торквемада. Однако это сопротивление нигде не имело ни малейшей силы против железной воли великого инквизитора, вооруженного всеми полномочиями гражданского правосудия и вынуждавшего людей покориться воле церкви.

В Теруэле случился открытый бунт после предложения назначить в город инквизиторов; вооруженное сопротивление было настолько яростным и решительным, что порядок и покорность удалось восстановить лишь после того, как на улицах города в марте 1485 года появились королевские войска.

Валенсия тоже оказывала энергичное сопротивление под руководством дворян, а по всей Каталонии противодействие инквизиции было столь решительным, что принудить людей к подчинению властям удалось лишь два года спустя.

Барселона заявила свое древнее право назначать собственных инквизиторов, упорно и гневно отказываясь признавать власть Торквемады или назначенных им людей, несмотря на все буллы, изданные папами Сикстом IV и Иннокентием VIII. Упрямство этого города удалось сломить лишь в 1487 году, после того как папа Иннокентий издал вторую буллу, утверждавшую Торквемаду на посту великого инквизитора Кастилии, Леона, Арагона и Валенсии и распространявшую его юрисдикцию на территорию всех частей Испании, – этой буллой папа официально отменял древнее право Барселоны назначать собственных инквизиторов.

Из всего этого становится ясно, что, несмотря на расовую неприязнь между испанцами и евреями, несмотря на пылкую религиозность жителей Испании, настолько усугублявшую ненависть к евреям, что она переходила все разумные пределы, они вовсе не желали иметь инквизицию в том виде, в каком ее понимал руководивший ею Торквемада. То, что эта деспотичная организация сумела так твердо укорениться на испанской земле и обладать при этом властью, которой не владела ни одна католическая страна Европы, произошло исключительно благодаря братству святого Доминика и фанатизму Торквемады, игравших на нетерпимости и алчности короля и королевы.

Противники католической церкви утверждают, что инквизиция была религиозной организацией. Защитники той же церкви в попытке снять с ее плеч столь тяжкое бремя стараются доказать, что инквизиция была политическим механизмом. Она не была ни тем ни другим, но одновременно касалась и религии, и политики. Однако в первую и главную очередь она была просто орудием клерикалов, а пропитанный духом Торквемады клерикализм на Иберийском полуострове превратил тамошнюю инквизицию в инструмент куда более страшный и деспотический по сравнению с инквизицией Италии, Франции или любой другой католической страны мира, в которой у инквизиции были какие-либо полномочия. В Испании же на исходе XV века святая палата установила абсолютную власть страха, лишив людей всякой свободы слова и вероисповедания и распространив по всей стране шпионскую сеть.

Тем временем практика выявила определенные недостатки в указах, уже изданных Торквемадой, и в 1485 году он добавил к своим указаниям еще 11 статей. Правда, они главным образом касались внутренних дел святой палаты, а не ее отношения к преступникам.

Статьи I и II предусматривают плату служителям инквизиции и постановляют, что ни один из них не должен получать каких-либо подарков под угрозой немедленной отставки.

Статья III предписывает инквизиторам иметь постоянного агента в Риме – опытного законоведа, который может заниматься делами, входящими в компетенцию святой палаты. Из этого можно сделать вывод, что обращения в Ватикан по-прежнему были многочисленными, несмотря на меры, предпринятые папой для назначения Торквемады главным судьей в вопросах веры.

Статьи V–XI целиком посвящены деталям проведения конфискаций. Они не представляют для нас особого интереса, но служат доказательством того, насколько расширилась к тому времени эта практика, раз методы проведения конфискаций и использования конфискованного имущества потребовали такого количества определяющих статей.

Можно сказать, что статья IV – единственная, напрямую касающаяся юриспруденции. Она направлена не столько на смягчение суровости наказаний, сколько на устранение неудобств, которые могли возникнуть из статьи X «Указаний» 1484 года. Согласно этой статье, конфискация должна была иметь обратную силу – то есть имущество еретика забирали не со дня обнаружения его преступления, а с даты совершения этого преступления. Таким образом, любое имущество, которое могло быть отчуждено в этот период – будь то в порядке обычной торговли или каким-то иным образом, – должно было считаться собственностью святой палаты и подлежало конфискации независимо от того, в чьи руки оно успело перейти.

Подобный указ, как мы еще увидим, создавал серьезные препятствия для торговли, ибо покупать что-либо у кого угодно стало небезопасно – ведь если любой участник сделки впоследствии будет признан впавшим в ересь до ее совершения, второго участника лишат приобретенной собственности, а возможно, и всего имущества. Кроме того, поскольку судебное преследование велось и в отношении умерших, а временных границ для ретроспективной конфискации установлено не было, никто не мог считать себя свободным от лишения имущества через грехи другого человека, у которого он или его предшественники что-либо приобрели.

Неопределенность этой статьи требовала срочных поправок, и именно они стали целью статьи IV «Указаний» 1485 года. Согласно этой статье, все договоры, заключенные до 1479 года, считались действующими, даже если выяснится, что одна из сторон договора была виновна в ереси на момент его заключения. Это единственный случай, когда мы видим, что Торквемада опубликовал указ, смягчающий суровость предыдущих актов, и совершенно ясно, что этот указ был продиктован не добротой, а целесообразностью. В случае мошенничества или причастности кого-либо к мошенничеству и злоупотреблениям привилегиями, даруемыми этой статьей, Торквемада предписывал, что раскаявшийся нарушитель должен получить 100 ударов плетьми, а на лице ему следовало выжечь клеймо каленым железом; если же он не раскается, то, пусть даже он является добрым католиком, все его имущество должно быть конфисковано[325]. Для оправдания клейма на лице в качестве подходящего прецедента приводится произошедшее с Каином, и даже такой современный историк, как Гарсиа Родриго, всерьез и без колебаний выдвигает это как аргумент[326].

Три года спустя, в 1488 году, Торквемада счел необходимым добавить к своим «Указаниям» еще 15 статей, и мы можем немного предвосхитить знакомство с ними, сделав краткий обзор их условий.

Жалобы в Рим на несправедливость и чрезмерную жестокость инквизиторов – неизменная черта того периода, когда Торквемада занимал пост великого инквизитора, – к тому времени стали столь многочисленными, что папа посчитал нужным приказать Торквемаде отредактировать то, что Амадор де Лос-Риос очень метко назвал «Кодексом страха»[327]. Главная причина этих жалоб касалась задержек, которые часто случались, прежде чем обвиняемого приводили в суд. Если заключенного в конечном итоге оправдывали, это происходило после долгого тюремного заключения, за которое не полагалось никакого возмещения или компенсации; а если человек, с которым обращались подобным образом, был влиятелен и занимал видное положение, то он, разумеется, всячески протестовал против обращения, которому его подвергли, прежде чем выяснить, что выдвинутое против него обвинение не подтвердилось. Не следует считать, будто истинная причина этих задержек крылась в медлительности или неповоротливости инквизиции. Наоборот, чрезмерная быстрота, с которой они вели судебные дела, стала скандальной темой, к которой Льоренте неоднократно привлекает внимание – в особенности когда рассказывает, что в год учреждения инквизиторского суда в Толедо этот суд (как мы еще увидим) разобрал ни много ни мало 3300 дел, 27 обвиняемых были сожжены, а остальные понесли наказания различной степени тяжести. Он вполне обоснованно заявляет, что при такой скорости судебных разбирательств совершенно невозможно как следует отбирать доказательства и вершить какое-либо правосудие.

Когда задержки случались, они становились результатом чрезвычайного нежелания святой палаты отпустить на свободу того, кто уже попал в ее когти. Поэтому, если у инквизиторов не было ни малейших доказательств, необходимых для признания человека виновным, они тянули время в ежедневной надежде получить такие доказательства, а тем временем постоянно проводили допросы, пытаясь вынудить несчастного узника впасть в противоречия, которые позволят им прибегнуть к пыткам.

Ввиду ясно высказанного приказа понтифика Торквемада был вынужден исправить существующее положение дел, по крайней мере в теории, постановив (статья III), что к судебным разбирательствам следует переходить без задержек из-за отсутствия доказательств. Если доказательства отсутствовали, обвиняемого следовало немедленно отпустить на свободу, поскольку его можно было в любое время арестовать вновь при появлении новых улик. Также с целью ускорения судов он постановил (статья IV), что, поскольку не во всех судах есть необходимые юристы, по завершении дела досье всех судебных процедур должно отправляться лично великому инквизитору, а тот будет передавать его в верховный совет инквизиции, который даст по нему заключение.

Однако Торквемада щедро компенсировал любое смягчение суровости, содержавшееся в этих статьях, еще большей суровостью некоторых других указов, которые включил в эти «Указания» в 1488 году. Обнаружив, что инквизиторы Арагона нарушают определенные указы 1484 года, разбавляя их менее строгими правилами, существовавшими в этом королевстве при старой инквизиции, он приказал, чтобы все инквизиторы строго повиновались законодательным актам, содержавшимся в прошлых «Указаниях». Он распорядился (статья V), чтобы инквизиторы лично посещали тюрьмы раз в две недели, но при этом общаться с узниками не позволялось никому из посторонних – разумеется, за исключением священников, которые приходили их утешать. Для соблюдения еще большей тайны ведения судебных разбирательств Торквемада приказал (статья VI), что во время дачи показаний свидетелями присутствовать при этом должны были лишь совершенно необходимые для этого по закону лица; он также приказал (статья VII) обеспечить надежное и тайное хранение всех документов, относящихся к рассматриваемым делам.

Нам остается сделать вывод, что жестокость его указа в отношении детей еретиков немного смягчила естественная человеческая жалость, которая вовсе не прельщала безжалостного великого инквизитора, ибо далее мы видим (статья XI), как он приказывает инквизиторам следить за строгим соблюдением указа, запрещавшего этим несчастным пользоваться золотом, серебром и красивой одеждой, и отлучавшего их от любого достойного занятия.

Он распорядился (статья XIII), что все расходы святой палаты (которые к тому времени наверняка были огромны, если учитывать, каких гигантских размеров достигла при нем эта организация) должны оплачиваться из конфискованного имущества, прежде чем оно передавалось в королевскую казну; и далее (статья XV), чтобы все назначенные писцы, обвинители и судебные приставы исполняли свои обязанности лично, а не через представителей.

Самый интересный из этих законодательных актов 1488 года – вследствие информации, которую он дает о деятельности инквизиции и огромном масштабе проводимых ею преследований, – содержится в статье XIV. Тюрьмы в Испании настолько переполнились, а расходы на содержание заключенных требовали от святой палаты таких трат, что возникла срочная необходимость в каком-нибудь новом постановлении, облегчающем бремя. Поэтому Торквемада, как изложено в данной статье, предписал королевской чете издать приказ о строительстве в каждом районе четырехугольного огороженного участка с маленькими домиками (casillas) для проживания тех, кто был приговорен к тюремному заключению. Дома должны быть устроены таким образом, чтобы заключенные могли заниматься в них своим ремеслом и зарабатывать себе на жизнь, облегчая инквизиции тяжкое бремя своего содержания. Каждый из этих четырехугольных пенитенциариев (отсюда и возникло это понятие) должен был иметь собственную часовню[328].

16

Инквизиция в Толедо

Льоренте, историк инквизиции, и Фидель Фита, внесший выдающийся вклад в создание Boletin de la Real Academia de la Historia[329], имели доступ к записям, оставленным лиценциатом Себастьяном де Ороско – свидетелем учреждения инквизиции в Толедо. Фидель Фита опубликовал эти записи дословно[330].

Сведения, которые сообщает Ороско, настолько подробны, что стоит тщательно изучить их, поскольку, можно сказать, они описывают типичную картину происходившего не только в Толедо, но и по всей Испании.

Инквизиция в Толедо появилась в мае 1485 года. Этот величественный город возведен на скале, возвышающейся прямо над бурлящими водами реки Тахо и увенчанной королевским дворцом, по сей день носящим мавританское название – алькасар. Инквизицию перевели сюда по приказу Торквемады из Вильярреаля, где она действовала в течение нескольких месяцев.

«Для прославления нашего Беспредельного Искупителя Иисуса Христа за все Его дела и ради большего могущества Его святой католической веры, – пишет Ороско, – знайте все, кто придет после нас, что в году 1485, в месяце мае, святая инквизиция, борющаяся против порока ереси, была прислана в благородный город Толедо нашими просвещенными монархами доном Фернандо и донной Изабеллой… Управляющими этой инквизицией были Васко Рамирес де Бибера, архидиакон Талаверы, и Педро Диас де ла Костана, лиценциат богословия, а с ними один из капелланов королевы в качестве обвинителя и прокурора и некий Хуан де Альфаро, знатный человек из Севильи, в качестве альгвазила (alguazil), и два писца».

Лиценциат Педро Диас де ла Костана на третий день после Троицы (во вторник 24 мая) обратился к жителям города, сообщив им о папской булле, согласно которой действуют инквизиторы, и о власти, данной инквизиторам в делах, касающихся ереси; он также пригрозил вечным отлучением от церкви тем, кто словом, делом или умыслом посмеет помешать инквизиции исполнять свой долг. В заключение были вынесены Евангелия и распятие, на которых все должны были торжественно поклясться в своем желании служить Господу и монархам, поддерживать католическую веру, защищать и оберегать представителей святой инквизиции. И наконец, лиценциат издал обычный эдикт милосердия для тех, кто пожелает сдаться сам. Он призвал всех впавших в иудаизм вернуться к истинной вере и примириться с церковью в течение 40 дней, как было указано в эдикте, прикрепленном по его приказу к дверям собора.

Прошла неделя, но никто не откликнулся на этот призыв. Проживавшие в Толедо conversos заранее готовились сопротивляться учреждению инквизиции в их городе и под руководством некоего де ла Торре и еще нескольких человек уже продумали свои планы и способы сопротивления.

Если верить Ороско, который, как вы уже догадались, был пылким сторонником святой палаты, план состоял в том, чтобы в праздник Тела Господня, который в тот год выпал на 2 июня, вооруженные заговорщики ждали в засаде процессию и напали бы на нее, пока она двигалась по улицам города, убив инквизиторов и их охрану. Сделав это, они должны были захватить городские ворота и удерживать город от королевских войск.

Удачное стратегическое расположение города могло бы помочь осуществлению этого смелого плана, и, вероятно, целью новых христиан было удерживать мятежный город до тех пор, пока не будут достигнуты необходимые условия капитуляции – они должны были гарантировать повстанцам неприкосновенность и освобождение от любых наказаний, а сам Толедо должен был оставаться неподвластным юрисдикции святой палаты. Однако в целом это был настолько бессмысленный заговор, что у нас есть все основания сомневаться в его реальном существовании.

«Наш Искупитель возрадовался, – пишет Ороско, – что этот заговор раскрыли накануне праздника Тела Господня». Он не удовлетворяет наше любопытство касательно того, как именно был раскрыт заговор, и это упущение еще больше усиливает наши сомнения.

Детали, сообщает Ороско, были получены от нескольких заговорщиков, арестованных в тот день коррехидором Толедо Гомесом Манрике. Ввиду полученной информации Манрике приказал схватить де ла Торре и четверых его друзей. Одного из этих пленников, сапожника по имени Лопе Маурисо, коррехидор не раздумывая повесил утром праздничного дня, прежде чем процессия вышла из собора. Возможно, это было сделано для того, чтобы напугать тех, кто еще надеялся осуществить план.

Процессия прошла по городу без помех, и Манрике, повесив еще одного узника, наложил на остальных крупные штрафы, так что они весьма легко отделались по сравнению с тем, как судил бы их инквизиторский суд. К счастью для них, власти сочли, что их преступление подпадает под юрисдикцию гражданского суда.

Вскоре после этого – возможно, осознав, что им больше не на что надеяться, – к инквизиторам стали являться кающиеся с просьбой о примирении с церковью. Однако, когда срок милосердия закончился, оказалось, что неутомимый Торквемада подготовил в дополнение к нему еще один. Он приказал опубликовать совершенно новые меры: все, кому было известно о существовании еретиков, отступников или вернувшихся в иудаизм, должны были под страхом отлучения и того, что их самих сочтут еретиками, выдать инквизиторам имена таких преступников в течение 60 дней.

На тот момент уже существовал указ инквизиции, который не предлагал награду за выдачу беглецов от правосудия, как это во все времена делали светские суды, а налагал штраф в 500 дукатов и подвергал отлучению тех, кто не брался немедленно за выполнение этой задачи, если представлялась такая возможность. Однако новое распоряжение Торквемады пошло еще дальше. Его условия не заканчивались вместе со сроком эдикта, который мы уже упоминали. По истечении 60 дней он приказывал продлить этот срок еще на 30 дней – не только в Толедо, но и в Севилье, где приказал опубликовать тот же указ; после этого наступала очередь самых жестоких мер. Торквемада приказал, чтобы инквизиторы призвали к себе раввинов синагог и заставили их поклясться согласно закону Моисея, что они донесут инквизиторам на любого крещеного еврея, который вернется к иудейской вере, если им станет об этом известно; наказанием за сокрытие подобной информации Торквемада сделал смертную казнь.

Но даже теперь он не считал, что достаточно далеко зашел в этих постыдных методах преследования. Он приказал раввинам повесить в своих синагогах эдикт об отлучении по закону Моисея всех евреев, которые не предоставят инквизиторам информацию о вернувшихся в иудаизм, если им станет о них известно.

В этом указе прослеживается сила той фанатичной, надменной ненависти, которую питал Торквемада к евреям; ибо не что иное, как смесь ненависти и презрения, вдохновило его на то, чтобы настолько попрать чувства еврейских священников и вынудить их под страхом смерти пойти путем, на котором им придется пожертвовать самоуважением, переступить через совесть и сделаться омерзительными в глазах всех здравомыслящих евреев. Этот чудовищный указ вынуждал самих евреев стать тайными агентами инквизиции и под страхом духовных и физических последствий обратил доносчиков против их же собратьев.

«Многочисленны были мужчины и женщины, – пишет Ороско, несомненно считавший эту меру похвальной и чрезвычайно хитроумной, – пришедшие дать показания».

Немедленно начались аресты, проводившиеся с беспрецедентной активностью, о чем свидетельствуют записи об аутодафе, которые сохранил для нас Ороско. В огне уже заполыхали дрова, сложенные у столба в Толедо, ибо первые жертвы вскоре попали в жадные руки инквизиторов веры. Это были трое мужчин и их жены, коренные жители Вильярреаля, бежавшие оттуда, когда там появился инквизиторский трибунал. Они благополучно добрались до Валенсии, купили там ял, оснастили его и отправились в море. Они провели в плавании пять дней, когда, конечно же, «Господь пожелал наслать встречный ветер, пригнавший их обратно в порт, из которого они уплыли» – и там они попали в руки добрых инквизиторов, страстно желавших спасения их душ. Всех шестерых арестовали, как только они сошли на берег, и привезли в Толедо, куда к тому времени перенесли суд. Их допросили; их побег подтвердил их виновность; а значит – Christi nomine invocato – по приказу инквизиторов они были сожжены.

В результате добровольной явки с повинной первое большое аутодафе прошло в Толедо в первое воскресенье Великого поста, 12 февраля 1486 года. Кающихся из семи церковных приходов (около 750 мужчин и женщин) провели процессией и подвергли наказанию, известному как verguenza («позор»), которое было достаточно унизительным и для христианина, а уж гордость еврея (да и мавра) ранило так сильно, что он почти предпочел бы ему саму смерть. Наказание состояло в том, что мужчин и женщин проводили по улицам босиком, с непокрытой головой и обнаженными до пояса. Во главе процессии несли белое распятие, а следом по двое шли представители братства святого Петра Веронского – служители инквизиции, одетые в черное и с белым крестом святого Доминика на плащах. За ними шла толпа полуобнаженных кающихся, к душевным мучениям которых добавлялись физические, ибо погода была такой сырой и холодной, что инквизиторы сочли целесообразным выдать им сандалии, иначе они не смогли бы идти. Каждый из них нес в руках незажженную свечу из зеленого воска – это означало, что свет веры еще не осветил его душу. Вскоре, когда их допустят к примирению с церковью и отпущению грехов, эти свечи зажгут в знак того, что свет веры вновь вошел в их сердца; свет был символом веры, и понятия «вера» и «свет» стали почти взаимозаменяемыми.

Ороско сообщает нам, что среди кающихся было много видных жителей Толедо, людей, занимавших высокое положение и пользовавшихся уважением; должно быть, они глубоко переживали свой позор, пока их таким образом вели по запруженным народом улицам, чтобы они явили собой полезное зрелище для толпы, собравшейся в Толедо из всех окрестных деревень. Для обеспечения массового посещения аутодафе о нем было широко объявлено за две недели до проведения.

Хроникер этих событий сообщает нам, что многие из этих несчастных громко и горестно стенали, но совершенно ясно, что их положение не вызывало у него сочувствия: он считает, что они скорее страдали от бесчестья, которому подверглись, а не потому, что согрешили против Господа (именно по этой причине им следовало бы страдать).

Процессия прошла по главным городским улицам и наконец дошла до собора. У главного входа стояли два капеллана, которые большим пальцем рисовали распятие на лбу каждого кающегося, сопровождая это действие словами: «Прими символ распятия, от которого ты отрекся и которое в своем заблуждении утратил». Внутри собора были установлены два больших помоста. К одному из них подвели кающихся; там их ждали преподобные инквизиторы. На втором помосте помещался алтарь, увенчанный зеленым крестом инквизиции, и, как только все кающиеся собрались, а праздная толпа плотно окружила помосты, началась месса и была прочитана проповедь о вере.

По ее окончании поднялся писец святой палаты и начал выкликать имена кающихся по длинному списку; каждый должен был отозваться и выслушать, как ему зачитывают его преступление, а затем называют назначенное наказание. Их должны были бить плетьми во время процессии в каждую из следующих шести пятниц – раздетыми до пояса, босыми и с непокрытой головой; им до конца жизни запрещалось занимать какие-либо должности, получать церковные приходы или заниматься достойным ремеслом, а также носить золото, серебро, драгоценные камни и красивые ткани. Они получили предостережение: если они вновь впадут в грех или не исполнят какую-либо часть назначенного наказания, их сочтут нераскаявшимися еретиками и передадут светскому суду; после этого зловещего предупреждения их отпустили.

В следующие шесть пятниц Великого поста их водили процессией от церкви Сан-Педро-Мартир, каждый раз до нового храма, а когда они наконец отбыли это унизительное наказание, им было приказано раздать «милостыню» в размере одной пятой от их имущества, которая пойдет на войну с неверными в Гранаде.

Едва избавившись от кающихся на этом аутодафе (последняя процессия состоялась 23 марта), инквизиция тут же провела второе. Оно прошло во второе воскресенье апреля, и на этот раз были наказаны 486 мужчин и женщин; процедура и наказания остались прежними.

В праздник Троицы в тот год проповедь о вере читал инквизитор Костана, после чего собравшимся зачитали указ, призывавший всех беглецов сдаться инквизиции в течение 90 дней под страхом быть обвиненными в неподчинении суду; указ затем вывесили на дверях собора, а среди упомянутых в нем людей, как мы узнаем, были несколько священников, включая трех монахов-иеронимитов.

Наконец, во второе воскресенье июня, 11-го числа, прошло последнее аутодафе, проведенное в срок милосердия. На нем кающиеся из четырех приходов числом около 750 человек прошли процедуру покаяния ровно на тех же условиях, что в и предыдущие два аутодафе.

17

Аутодафе

Теперь инквизиции Толедо пришлось иметь дело с теми, кого следовало считать нераскаявшимися, поскольку они не прибегли к милосердной снисходительности церкви и не раскаялись немедленно, как было предложено. С этого момента суды приобретают гораздо более зловещий характер.

Первое аутодафе при новых условиях прошло 16 августа 1486 года. Среди обвиняемых, приведенных для оглашения приговора, были 20 мужчин и пять женщин, чьи прегрешения обрекли их на передачу светскому суду; одним из этих людей был не кто иной, как рехидор – или градоправитель – Толедо, командор ордена Сантьяго.

Около шести часов утра узников привели из инквизиторской тюрьмы, одев в санбенито и колпаки. На каждом санбенито было написано имя носившего его человека и характер его преступлений против веры; вдобавок к этому санбенито были размалеваны гротескными красными изображениями драконов и демонов. На шее у каждого узника была веревка, а руки были связаны другим ее концом. В связанных руках узники держали незажженную свечу из зеленого воска.

В таком виде их провели процессией по улицам города; как обычно, процессию возглавляла группа братьев ордена святого Петра Веронского – воинов веры, а впереди несли зеленый крест инквизиции, на который было наброшено траурное покрывало из черного крепа. Зеленый цвет не только символизировал собой постоянство и вечность, но и сделан был из свежесрубленных ветвей, представлявших собой живое дерево – символ истинной веры в противовес засохшим ветвям, которые бросят в костер[331]. Следом за солдатами веры, под красно-золотым балдахином, который несли четыре псаломщика и перед которым шел звонарь, следовал священник – он должен был вести службу, а его алая риза была предписана в литургии как одеяние, необходимое для этого страшного церемониала. Он нес хлеб для причастия, и, когда проходил мимо людей, они опускались на колени и били себя в грудь под звон колокола.

За балдахином следовала еще одна группа служителей инквизиции, а за ними шли приговоренные, каждый в сопровождении двух доминиканских монахов в белых сутанах и черных плащах – они пылко убеждали тех, кто еще не сознался в преступлении, сделать это хотя бы в последний час. По бокам этой части процессии шли приставы святой палаты и солдаты светской власти со сверкающими алебардами на плечах.

Далее следовала группа людей, несших на длинных зеленых шестах чучела тех, кого должны были приговорить в их отсутствие как не подчинившихся суду, – то были ужасные, гротескные фигуры из соломы с раскрашенными лицами и намалеванными дегтем глазами, наряженные в санбенито и колпаки, которые украшали бы самих осужденных, если бы тем не посчастливилось остаться на свободе.

За пешими участниками процессии ехали преподобные инквизиторы верхом на мулах, покрытых длинными траурными попонами; их сопровождала группа конных людей в черном, с белыми крестами на груди, означавшими, что это служители святой палаты и ее трибунала. Перед ними несли знамя инквизиции с изображением овального медальона на черном фоне; на медальоне был нарисован зеленый крест между оливковой ветвью справа и обнаженным мечом слева. Оливковая ветвь – эмблема мира – символизировала готовность инквизиции милосердно обходиться с теми, кто, проявив искреннее раскаяние и признав грехи, был готов примириться со святой матерью-церковью. Милосердие, которое таким образом выставляли напоказ, могло заключаться в удушении перед сожжением или в лучшем случае в пожизненном тюремном заключении, конфискации имущества и позоре, распространявшемся на детей и внуков приговоренного. Меч же говорил об ином выборе. По словам Гарсиа Родриго, он объявлял о том, что инквизиция медлит с карой. Если так, то для этой цели был выбран странный символ; однако эта медлительность в любом случае вряд ли была заметна взгляду мирянина. Замыкал процессию мирской судебный чиновник и его альгвазилы.

В таком порядке мрачный кортеж продвигался к соборной площади, где стояли два больших помоста, покрытые черной тканью для предстоящей церемонии, кощунственно названной актом веры[332]. Узников подвели к одному из этих помостов и рассадили на расположенных ярусами скамьях (самый высокий ярус предназначался для тех, кого передадут светским властям) – вероятно, для того чтобы их хорошо видел собравшийся внизу народ. Каждый обвиняемый сидел между двух доминиканских монахов. Шесты с чучелами расположили по бокам от скамей.

На другом помосте располагался алтарь и стулья для инквизиторов; теперь появились и они в сопровождении писцов, сборщика налогов и служителей. Покрытый крепом зеленый крест водрузили на алтарь, зажгли свечи и кадило, и, как только поднялось облако ладана, распространявшее сладковатый едкий запах, началась месса. После нее была прочитана проповедь веры, в которой объявили о грехах обвиняемых; тех, кого предстояло передать светскому суду, горячо убеждали покаяться и примириться со святой матерью-церковью, чтобы спасти свою душу от проклятия, в которое в противном случае ее вскоре ввергнет инквизиция.

Когда проповедник умолк, писцы святой палаты Толедо принялись зачитывать преступления каждого из обвиняемых, подробно останавливаясь на том, в какой именно форме происходило возвращение к иудейству. Когда выкликали имя обвиняемого, его выводили вперед и ставили на табурет[333], где он стоял, пока писцы долго зачитывали ему приговор.

Не требуется больших усилий воображения, чтобы представить себе картину судилища и мертвенно-бледного несчастного узника, пораженного ужасом и покрывшегося испариной от чудовищного страха, который должна была вызывать эта длительная агония даже у самых отважных людей, сидевших там и, возможно, уже наполовину оглушенных милосердной рукой природы – на ярком августовском солнце, под пристальными взглядами тысяч глаз, в которых читалось и сострадание, и ненависть, и жадное желание увидеть предстоящий спектакль. Это могла быть и несчастная, почти теряющая сознание женщина, которую поддерживали два доминиканца, пытавшиеся укрепить ее слабеющее мужество и смягчить невыразимые муки не приносящими облегчения словами, обещавшими ей безжалостное милосердие. И все это – Christi nomine invocato!

Чтение приговоров подходит к концу. Оно завершается формулой, гласящей, что церковь, будучи не в состоянии что-либо еще сделать для преступника, изгоняет его из своего лона и передает светской власти. Последней следует насмешка в виде заступничества, efficaciter (дабы уберечь инквизиторов от неправомочных действий) – светский суд просят обращаться с узником так, чтобы не проливалась его кровь и чтобы не причинялось вреда его жизни или телу.

После этого несчастного приговоренного уводят с помоста, его хватают альгвазилы светского суда, рехидор бормочет несколько кратких слов приговора, узника сажают на осла и увозят из города, к месту сожжения в Ла-Дехесу. На этом поле стоит белый крест, вокруг 25 столбов навалены дрова, и шумит толпа омерзительных любителей зрелищ, с нетерпением ожидающих начала спектакля. Приговоренного привязывают к столбу, доминиканцы тем временем продолжают свои уговоры. Они размахивают распятием перед его остановившимся взглядом, призывают покаяться, сознаться и спасти душу от вечного ада. Они не оставляют его до тех пор, пока дрова не затрещат и первые жестокие языки синеватого пламени не начнут лизать голые ступни осужденного. Если он сознаётся под воздействием духовного или физического страха, доминиканец делает знак, палач встает позади столба и быстро душит приговоренного. Если физического страха оказывается недостаточно, чтобы преодолеть его религиозные убеждения, если он остается тверд в намерении умереть медленной страшной смертью, став мучеником веры, которую считает единственно истинной, то доминиканец наконец отступается, потрясенный этим «порочным упрямством», и несчастного оставляют терпеть страшную агонию смерти от медленно разгорающегося огня.

Тем временем под ясным небом – Christi nomine invocato – идет безжалостная работа веры: один обвиняемый сменяет другого, выслушивает свой приговор, и наконец последние 25 жертв переданы в неутомимые руки светского суда. На лугах Ла-Дехесы полыхают такие костры веры, что может показаться, будто христиане мстят этими живыми факелами, которые, как утверждают, когда-то в Риме зажигали враги христианства.

Эта страшная процедура заняла шесть безжалостных часов, как сообщает нам Ороско[334], ибо суд святой палаты всегда должен действовать с величавой и напыщенной неспешностью, с той спокойной невозмутимостью, которую предписывают «Указания» (simpliciter et de plano), дабы в спешке не впасть в нарушение правил.

Судилище закончилось лишь к полудню, и оставшихся 25 приговоренных в спешке повезли на Ла-Дехесу. Инквизиторы и их прислужники медленно спустились с помоста и удалились в Casa Santa, чтобы отдохнуть от тяжких трудов по распространению христианства. До завтра у них не будет никаких дел, а завтра произойдет весьма значимое событие, требующее совершенно иного церемониала, – именно по этой причине оно происходит отдельно, в специально отведенный день.

Обвиняемых в этот раз всего два, но то были два священника. Один – приходский священник Талаверы, другой занимал видное положение королевского капеллана. Обоих признали виновными в иудейских практиках. На аутодафе их привели в полном облачении, словно для присутствия на торжественной мессе, и оба несли в руках покрытый тканью потир. Когда их подвели к помосту для приговоренных, они увидели, что на втором помосте находятся не только инквизиторы и их помощники, но и епископ в сопровождении двух иеронимитов – аббата монастыря Святого Бернара и приора монастыря Санта-Мария де Сисла.

Писец святой палаты зачитал преступления обвиняемых и объявил об их изгнании из лона церкви. После этого их поочередно подвели к епископу, который лишил их сана, поскольку закон не мог применить насилие к священнику, не совершив при этом святотатства. Епископ начал с того, что отнял у обоих священников потиры, затем с них сняли ризы, епитрахили, манипулы и подризники (при этом епископ произносил предписанные формулы для каждого этапа), далее им испортили тонзуру, срезав часть окружавших ее волос.

В конце концов приговоренные священники были лишены всех признаков сана, и на плечи каждому из них набросили санбенито – ризу позора; их головы увенчали гротескные колпаки, на шеи им повязали веревку и связали другим концом руки. Приговор завершился передачей узников в руки светских властей, которые отвезли их к месту сожжения.

В воскресенье 16 октября в соборе была зачитана прокламация, объявлявшая нескольких умерших людей еретиками и пояснявшая, что, несмотря на их смерть, о них продолжали говорить как о христианах. Следовательно, их ересь необходимо предать огласке, а их наследники должны явиться в течение 20 дней и передать инквизиторам информацию о своем наследстве, пользоваться которым им отныне запрещалось, поскольку вся собственность покойных, согласно указу Торквемады, должна быть конфискована в пользу королевской казны.

10 декабря 900 человек были допущены к публичному покаянию. Это были явившиеся с повинной из отдаленных районов, которые откликнулись на недавно опубликованный там эдикт милосердия. Нотариус объявил, в каких именно формах они исповедовали иудаизм, и сообщил об их намерении впредь жить и умереть в вере Христовой. Затем он зачитывал догматы веры, и после каждого из них кающиеся должны были говорить «Верую», а затем поклясться на Евангелии и распятии никогда больше не впадать в грех иудаизма, доносить на всех известных им людей, которые вернулись в иудейство, и всегда оказывать помощь и поддержку святой инквизиции и святой католической вере.

Наказание заключалось в том, что по месту их жительства их будут бить плетьми во время процессии по пятницам на протяжении семи недель, а затем в первую пятницу каждого месяца. Вдобавок к этому они должны были являться в Толедо и подвергаться порке плетьми во время процессии в праздник Успения и в Страстной четверг. 200 из них было приказано носить санбенито поверх своей обычной одежды в течение года с этого дня и никогда не появляться без него на людях под страхом того, что их сочтут нераскаявшимися и накажут как вновь впавших в ересь.

Еще 700 человек явились для покаяния 15 января 1487 года, и еще 1200 – 10 марта. Последние, по словам Ороско, прибыли из окрестностей Талаверы, Мадрида и Гвадалахары; он прибавляет, что некоторых из них приговорили носить санбенито всю оставшуюся жизнь.

На аутодафе 7 мая были сожжены 14 мужчин и 9 женщин. Среди мужчин был бывший каноник Толедо, обвиненный в ужасных ересях, который, как пишет Ороско, под пытками признался в отвратительных извращениях слов мессы. Он заявил, что вместо предписанной формулы освящения Святых Даров он часто произносил абсурдную и почти бессмысленную тарабарщину: Sus Periquete, que mira la gente.

На следующий день прошло дополнительное аутодафе, особой целью которого было рассмотрение дел покойных и беглых еретиков; эта церемония проводилась необычным и особенно театральным порядком, который не столько типичен для происходившего по всей Испании (по сравнению с другими описанными аутодафе), сколько свидетельствует о нездоровой изобретательности инквизиторов Толедо. На помосте, где обычно располагались обвиняемые, был возведен деревянный могильный памятник, накрытый черной тканью. Когда писец называл имя обвиняемого, служители снимали с памятника покров и доставали оттуда чучело покойного, одетое в погребальное одеяние, характерное для евреев. Этому чучелу торжественно зачитывали подробный список его преступлений и приговор суда, который обвинил его в ереси. После объявления приговора чучела бросали в разведенный на площади костер; вместе с чучелами в него бросали останки умерших, эксгумированные для этой цели.

Следующее важное аутодафе состоялось 25 июля 1488 года, когда 20 мужчин и 17 женщин отправили на костер, а на следующий день провели дополнительную казнь с сожжением чучел более 100 беглых и покойных еретиков.

Так оно и продолжалось, судя по записям лиценциата Себастьяна Ороско и цитатам из Льоренте[335] и Фиделя Фиты[336]. Случаи сжигания становятся все более многочисленными. Когда истекали все сроки милосердия, а назначение новых не дозволялось, приговор к сожжению (посредством передачи светским властям) и к пожизненному тюремному заключению становился главной задачей инквизиции в Толедо и в других местах.

Санбенито сожженных хранили в церквах приходов, где они жили до казни. Их вывешивали там словно знамена, добытые в битве, – трофеи победы над ересью.

18

Торквемада и евреи

В первый год после учреждения инквизиции в Толедо были сожжены 27 человек, обвиненные в иудейских практиках, а 3300 понесли различные наказания; происходившие в Толедо события разыгрывались и во всех прочих крупных городах Испании.

Теперь протесты против страшной и чрезмерной жестокости Торквемады сделались более многочисленными и неистовыми. После смерти папы Сикста IV некоторые занимавшие высокие посты испанцы предприняли энергичную попытку добиться смещения приора Святого Креста с поста великого инквизитора. Существовало мнение, что поскольку он получил свое назначение от Сикста, то оно автоматически заканчивалось со смертью папы; но какие бы надежды ни основывались на этом доводе, они быстро рухнули: как мы уже видели, папа Иннокентий VIII не только утвердил Торквемаду на его должности, но и значительно расширил сферу его полномочий. Фактически он не только получил юрисдикцию над всеми территориями Испании; папская булла от 3 апреля 1487 года, motu proprio, под страхом отлучения от церкви приказывала всем католическим государям, в случае если великий инквизитор обратится к ним с такой просьбой, арестовывать любых беглецов, на которых он укажет, и отправлять их пленными к инквизиции[337]. Несмотря на угрозу, подкреплявшую эту буллу, приказ Ватикана, похоже, игнорировался большинством европейских правительств[338].

Тот факт, что такая булла потребовалась, дает нам возможность вновь увидеть страшную ненависть к евреям, которую фанатизм зажег в душе Торквемады. Если бы его целью, как он заявлял, было лишь искоренение ереси на испанской земле, то добровольная ссылка, в которую отправлялись несчастные беглецы, должна была его полностью удовлетворить, и он не счел бы необходимым изгонять их из найденного за границей убежища ради удовольствия бросить их в разожженный им костер.

Поскольку положение Торквемады значительно укрепилось благодаря более полным и широким полномочиям, полученным от нового понтифика, он еще более дал волю природной жестокости, что и привело к более частым и настойчивым прошениям, обращенным к Ватикану. Многим новым христианам, втайне практиковавшим иудейские обряды, претила мысль о том, чтобы воспользоваться эдиктом милосердия, из-за навязываемой им необходимости пройти уже описанную выше чудовищную церемонию verguenza, и они обращались к понтифику за тайным отпущением грехов. Для этого требовались особые папские бреве. Особые бреве приносили деньги в папскую казну и обеспечивали ему обращенных в католичество. Невозможно было придумать лучших оснований для удовлетворения таких прошений, и потому папская курия на это согласилась.

Однако подобное вмешательство курии в автономную юрисдикцию святой палаты в Испании вызвало негодование Торквемады. Между великим инквизитором и папским двором начались споры, подобные тем, что ведут два юриста по поводу богатого клиента. Торквемада высокомерно потребовал, чтобы Рим не только прекратил оказывать протекцию еретикам в будущем, но и отозвал ее в тех случаях, когда она уже была дарована; в этом требовании его полностью поддержал Фердинанд Католик, которого вовсе не радовала картина, как золото его подданных утекает в чью-либо казну, помимо собственной. Рим же, положив в свой карман уплаченные просителями деньги, был расположен к сговорчивости в ответ на претензии испанских монархов и великого инквизитора, и папа самым возмутительным образом отменил свои бреве, даровавшие особые разрешения.

Обманутые жертвы были возмущены. Они обращались к папе с мольбами, говоря, что признались в своих грехах против веры и что им было даровано отпущение. Они совершенно справедливо настаивали на том, что теперь это отпущение не может быть отменено, и утверждали, что, будучи прощенными, они не должны подвергаться преследованиям за ересь. Однако они упустили из виду ретроспективные полномочия, которые присвоила себе инквизиция, – какими бы неоправданными они ни были с точки зрения церковного или любого другого права. Мы уже видели, как, пользуясь этими полномочиями, инквизиторы могли возбуждать судебные дела даже против тех, кто умер прощенным, примирившись со святой матерью-церковью, если было доказано, что грех ереси был совершен на каком-либо этапе их жизни и не был искуплен так, как того требовала святая палата.

На протесты несчастных иудеев, своими действиями (как они теперь осознали) добившихся лишь того, что они сами себя выдали, священники ответили следующим образом: их грехи были отпущены лишь судом совести, и они должны просить мирского отпущения в суде святой палаты. Как мы уже знаем (и как было известно им), это мирское отпущение грехов давало им право всю жизнь провести в тюрьме, после конфискации имущества и обречения детей на нищету и бесчестье.

Этого ответа, каким бы коварным и софистическим он ни был, оказалось недостаточно, чтобы протесты утихли. Они продолжились, становясь все более требовательными, и папа, не имея возможности их игнорировать и боясь возможного скандала, пошел на некоторый компромисс. С королевского согласия Иннокентий VIII издал несколько булл, каждая из которых приказывала католическим королям допустить к тайному отпущению 50 человек с последующим освобождением от наказания. Эти тайные отпущения покупались высокой ценой, и даровали их при условии, что в случае возврата прощенного к иудаизму с ним будут обходиться как с повторно впавшим в ересь, а тайное отпущение его грехов будет обнародовано. Такие отпущения были особенно полезны в случае с умершими: некоторые из них по просьбе их наследников были включены в списки тайно прощенных, и таким образом их наследство избежало конфискации.

Всего в 1486 году папа Иннокентий издал четыре таких буллы[339]. В последней из них он предоставил королю и королеве решать, кто будет допущен к этой милости, и им даже было разрешено включить в список тех, в отношении кого уже начались судебные разбирательства. Неизвестно, насколько хладнокровно отнесся Торквемада к этим буллам; но вскоре мы увидим, как его раздражало вмешательство папы иного характера.

Симония никогда не была распространена в Риме столь широко, как при папе Иннокентии VIII. Он был скандально известен своей алчностью, и некоторые сметливые крещеные евреи раздумывали, как обратить ее себе на пользу. Они ловко дали понять святому отцу, что, хотя они и являются добрыми католиками, жестокость великого инквизитора по отношению к людям их крови настолько велика, что они живут в постоянной тревоге и страхе, как бы само обстоятельство их еврейского происхождения не стало достаточной причиной для подозрений или не сделало их жертвой происков злых недругов. Поэтому они просят его святейшество даровать им привилегию быть исключенными из-под юрисдикции инквизиторов. Эта неприкосновенность стоила дорого, и вскоре остальные, видя успешные усилия авторов этой хитроумной идеи, последовали их примеру и принялись ставить палки в колеса скорого суда Торквемады.

Можно не сомневаться, что это вызвало у него праведный гнев, несмотря на раболепный и обиженный тон его протестов, обращенных к понтифику. Иннокентий ответил ему бреве от 27 ноября 1487 года, в котором говорилось, что в случае, если великий инквизитор сочтет необходимым начать судебное преследование одного из таких привилегированных лиц, он должен уведомить апостольский суд обо всех существующих уликах против обвиняемого, чтобы его святейшество мог решить, сохранит ли это лицо свои привилегии[340]. Из этого неизбежно следовало, что в случае ереси или подозрения в ней папа должен позволить святой палате следовать своей процедуре; так что те евреи, которые купили неприкосновенность, должны были осознать, что имеют дело с человеком, который понимал экономику (и ловкость, с которой ею нужно заниматься) даже лучше, чем они сами, несмотря на их прославленную дальновидность в таких делах.

Тем временем Торквемада, пользуясь полученной властью, накапливал огромные богатства из той доли имущества, которая после конфискации переходила к нему; но какими бы ни были его недостатки, он всегда был в них последователен – и всегда был совершенно, ужасающе искренен. Возможно, он впал в грех гордыни – признаки этого мы видим. В самом деле, трудно представить, чтобы человек прошел путь от мрака монашеской кельи до ослепительного блеска деспотичного и высокого положения – и остался при этом смиренным душой. Торквемада остался смиренным, но это было то агрессивное смирение, которое является худшей формой гордыни и становится сродни самодовольству – греху, которого больше всего страшатся те, кто стремится к святости. Нам известно, что он неуклонно следовал суровому пути аскетизма, предписанного основателем его ордена. Он никогда не ел мяса; его постелью была голая доска; плоть его никогда не знала прикосновения льна; его одеждой была белая шерстяная ряса и черный плащ доминиканского монаха. Ему могли оказывать почести, но он их презирал. Парамо пишет[341], что Изабелла пыталась навязывать ему титулы – в частности, она могла бы обеспечить его назначение на пост архиепископа Севильи, когда его покинул кардинал Испании. Но Торквемада по-прежнему довольствовался положением приора Святого Креста Сеговии – так же, как в то время, когда его призвали из монастыря, чтобы управлять делами святой палаты в Испании. Единственное внешнее проявление роскоши, которое он себе позволял, заключалось в том, что во всех поездках его сопровождали 50 служителей верхом на лошадях и 200 пеших. Льоренте признает[342], что на этом эскорте настояли король и королева. Возможно, это было нужно для защиты от врагов, поскольку смерть Арбуэса показала, как далеко готовы зайти новые христиане; но более вероятно, что он согласился на эскорт как на внешнее проявление своего высокого положения, а также в качестве меры устрашения, которое Торквемада считал столь полезным. В том, что он не только проповедовал презрение к мирским благам, но и практиковал его, можно не сомневаться. Мы не обнаружили, чтобы какая-то часть накопленных им богатств использовалась в мирских целях или чтобы ими пользовался кто-либо из его родственников. Мы уже писали о том, как он отказался дать приличное приданое своей сестре, выдав ей жалкое содержание, которого хватило лишь на то, чтобы поступить в монастырь ордена святого Доминика третьего порядка[343]. Богатства, которые приносила ему его должность, Торквемада использовал исключительно для вящей славы и чести религии, которой служил с таким ужасающим пылом. Он щедро тратил их на такие дела, как перестройка доминиканского монастыря в Сеговии вместе с близлежащей церковью и хозяйственными постройками; он также построил главную церковь в родном городе своей семьи – Торквемаде и половину большого моста через реку Писуэрга[344].

Фидель Фита цитирует любопытное письмо Торквемады, датированное 17 августа 1490 года, где он благодарит дворян родного города за то, что те послали ему вьючного мула, но скорее порицает их за подарок. «Не было, да и нет необходимости, – пишет он, – посылать мне подобные дары; и, конечно же, мне следовало отослать подарок обратно, но это могло вас обидеть; ибо я, слава Господу нашему, владею девятью вьючными мулами, и их мне достаточно»[345]. Отправляя ему этого мула, жители просили его оказать помощь в работах, проводившихся в церкви Санта-Олалья, поскольку того вклада, что он уже внес, оказалось недостаточно. Он отвечает, что сейчас, к сожалению, ничего не может сделать, поскольку находится не при дворе, но обещает, что по возвращении ко двору обратится к королю и королеве и сделает все необходимое, чтобы отправить им необходимые средства[346].

Уже в 1482 году Торквемада начал в Авиле строительство церкви и монастыря Святого Фомы. Авила – приятный городок в сельской местности, с домами, теснящимися внутри кирпичных городских стен, обрамлен башнями, делающими его похожим на грозный замок, и стоит на возвышении среди плодородной равнины, орошаемой рекой Адаха. Торквемада построил великолепный монастырь за городскими стенами, на месте гораздо более скромного здания, возведенного благочестивым доном Мария де Авилой. Строительство завершилось в 1493 году, и похоже, что все деньги, полученные Торквемадой после этого, шли на украшение этого огромного монастыря, с его красивыми и просторными внутренними двориками, окруженными аркадами, и великолепными галереями; монастырь стал и его главной резиденцией, и местом проведения судов, и тюрьмой[347].

Фанатичная ненависть Торквемады к евреям вновь проявляется в условии, которое он выдвинул (и одобрение которого получил от папы Александра VI): ни один потомок евреев или мавров не мог быть допущен в эти стены, на которых он приказал выгравировать надпись[348]:

PESTEM FUGAT HÆRETICAM[349].

В этом монастыре были созданы самые подходящие условия не только для суда инквизиции, но и для заключения узников. Гарсиа Родриго, желая опровергнуть широко распространенное мнение, будто тюрьмы инквизиции были нездоровыми подземными темницами, привлекает внимание читателя к полным воздуха и солнечного света помещениям, отведенным в монастыре для заключенных[350]. В данном случае дело обстояло именно так – это становится ясно из некоторых записей, которые мы вскоре рассмотрим[351]. Но в целом все обстояло иначе, и со стороны Родриго довольно лицемерно было приводить поразительное исключение в качестве примера повсеместно существующих правил.

Какой бы простотой ни отличалась жизнь Торквемады и каким бы ни было его личное смирение, напрасно было бы делать вид, будто он не оказался пропитан гордыней и высокомерием своей службы, которые росли с увеличением дарованной ему власти до тех пор, пока в вопросах веры он не стал без колебаний диктовать свою волю самим монархам, упрекая их почти с угрозой, когда они не спешили действовать по его указке; для тех же, чей титул был ниже королевского, вступать в конфликт с великим инквизитором было просто опасно.

В качестве примера можно привести дело генерал-капитана Валенсии. Инквизиция Валенсии арестовала некоего Доминго де Санта-Круса по обвинению в препятствовании деятельности святой палаты; по мнению же генерал-капитана, совершенное этим человеком правонарушение относилось скорее к юрисдикции военного суда. Действуя сообразно этому убеждению, он приказал солдатам забрать обвиняемого из инквизиторской тюрьмы, применив для этого силу, если потребуется. Инквизиторы Валенсии пожаловались на его действия в Супрему, после чего Торквемада надменно приказал генерал-капитану предстать перед советом и объяснить свои действия. В этом его поддержал король, который письменно приказал нарушителю и всем, кто помогал ему осуществить освобождение Доминго де Санта-Круса из тюрьмы, сдаться под арест инквизиторам. Не смея сопротивляться, сановник был вынужден покорно просить освободить его от навлеченного на себя церковного осуждения, и, должно быть, счел, что ему повезло, поскольку Торквемада не стал подвергать его публичному унижению сродни тому, которое претерпел инфант Наваррский.

Блестящий и знаменитый молодой итальянец Джованни Пико делла Мирандола тоже едва не угодил в руки страшного инквизитора. Когда Пико бежал из Италии от яростно полыхавшего гнева священников, воспламененного его работами, папа Иннокентий издал буллу от 16 декабря 1487 года, адресованную Фердинанду и Изабелле, в которой утверждал, что, по его мнению, граф Мирандола отправился в Испанию с намерением преподавать в тамошних университетах пагубные доктрины, которые уже опубликовал в Риме, несмотря на то, что его убедили в их ложности, и он от них отрекся. (Еще один случай «e pur si muove»[352] Галилея.) А поскольку Пико был знатным дворянином, красивым, любезным и красноречивым (Pseudopropheta est; dulcia loquitur et ad modicum placet)[353], существовала серьезная опасность, что к его учениям станут прислушиваться. Ввиду этого его святейшество просил короля и королеву, чтобы их величества приказали арестовать графа, если подозрения касательно намерений Пико подтвердятся, дабы страх телесного наказания остановил его, если уж страха перед духовными страданиями оказалось недостаточно.

Король и королева передали эту буллу Торквемаде, чтобы он мог действовать сообразно ей. Однако Пико, прослышав о том, какой его ожидает прием, и зная достаточно о бескомпромиссных методах великого инквизитора, чтобы его встревожила такая перспектива, нашел убежище во Франции, где написал апологию католицизма, посвятив ее Лоренцо Медичи[354].

Говоря об учреждении инквизиции в Испании, мы упоминали о том, что до определенной степени и в каком-то смысле ее следовало считать самой оправданной (следует понимать, что под этим мы подразумеваем «в наименьшей степени неоправданной») формой религиозного преследования, поскольку ее заботили лишь те, кто покинул лоно римской церкви. Всем религиям, которые не считались еретическими (то есть сами по себе не являлись отделившимися от римского католицизма), была дарована свобода, так что евреям и мусульманам нечего было опасаться со стороны святой палаты. Они становились объектом преследования лишь в том случае, если принимали крещение, а затем возвращались к своим изначальным культам – тогда их начинали считать еретиками, или, точнее, отступниками.

Однако эта точка зрения, вполне удовлетворявшая папский престол, совершенно не устраивала приора Святого Креста. Его ожесточенная, фанатичная ненависть к иудеям, почти соперничавшая с ненавистью настоятеля из Эсихи в XIV веке, вынуждала его попрать жалкие остатки справедливости, побуждала переступить через последнюю грань видимости правосудия и перенести религиозную войну в область полной и страшной нетерпимости.

Он аргументировал это тем, что, пока евреи спокойно живут на полуострове, существование единой христианской Испании невозможно. Несмотря на наказания, тюрьму и костры, возврат к иудаизму продолжался. Новых христиан по-прежнему соблазнял ложный закон Моисея, а число обращений в христианство было ограниченным из-за уважения евреев к тем, кто оставался верным своей древней религии. Но преступления евреев против христианства на этом не заканчивались. Существовали еще оскорбления, которым подвергались в их руках святыни, а также преступное святотатство (если верить Торквемаде), посредством которых они выражали ненависть к святой христианской вере. Примером мог послужить вопиющий случай с распятием в Касар-де-Паломеро в 1488 году.

В четверг на Страстной неделе в этой деревне, относившейся к епархии Кории, несколько евреев вместо того, чтобы в такой день сидеть дома за закрытыми дверями, как того требовал христианский закон, веселились в саду, к огромному возмущению заметившего их человека по имени Хуан Калетридо. Этот соглядатай, пришедший в ужас от одной только мысли о том, что потомки тех, кто распял Христа, осмелились веселиться в такой день, пошел и рассказал об увиденном нескольким знакомым. Группа молодых испанцев, вполне готовая совершить похвальный поступок и при этом развлечься освященной веками травлей евреев, проникла в частный сад, набросилась на евреев и вынудила их разойтись по домам.

Опечалившись от такого унижения (ведь в конце концов, они находились в собственном саду и не хотели никого оскорбить, немного нарушив строгие предписания закона), те рассказали обо всем посетителям синагоги и раввину. Последующие события ясно говорят о том, что они, должно быть, сразу решили отомстить за честь своего народа, которой, по их мнению, было нанесено оскорбление.

Льоренте, основываясь на хрониках Веласкеса и оскорбительных антиеврейских работах Торрехонсильо, предполагает, что их целью было как можно точнее повторить страдания Христа на одном из его изображений. Правда, это вполне могло быть предвзятым мнением великого инквизитора. Гораздо более вероятно другое: чтобы досадить христианам, прибавившим это оскорбление к постоянным унижениям, которым они подвергали евреев, те просто решили уничтожить один из публичных символов христианства. Детали произошедшего не подтверждают предположения, будто их намерения были более серьезными.

Назавтра, в Страстную пятницу (это обстоятельство, вероятно, внесло свой вклад в более популярную версию этой истории), пока христиане находились в церкви на службе, посвященной Страстям Христовым, несколько евреев отправились на открытое место под названием Пуэрто-дель-Гамо, где стояло большое деревянное распятие. Они сломали его и бросили на землю. Утверждали, что прежде, чем сломать его, они насладились замысловатыми оскорблениями, «делая и говоря то, что их ярость против Христа диктовала им».

Старый христианин по имени Эрнан Браво увидел их и побежал рассказывать об этом кощунственном деянии. Христиане шумной толпой выбежали из церкви и набросились на евреев. Троих забили камнями на месте; двое других, одному из которых было всего 13 лет, лишились правой руки; раввина Хуана, которого сочли подстрекателем, подвергли допросу с целью заставить его сознаться. Однако он так решительно отрицал то, в чем от него требовали сознаться, а инквизиторы пытали его так непреклонно, что он умер на дыбе – нарушение, за которое каждый виновный в нем инквизитор должен был просить прощения у своих коллег.

Все участники этого святотатства были лишены собственности, а куски распятия, которое этот случай сделал особенно священным, собрали и отнесли в церковь Касар, где распятие починили и поставили на почетное место[355].

Весьма вероятно, что раздутая история об этом возмутительном случае стала одним из аргументов, которые применил Торквемада, когда только начинал убеждать монархов в желательности высылки евреев из страны. Он приводил этот случай как вопиющий пример ненависти иудеев к христианству, который вызывал его недовольство и который, по его мнению, делал невозможным объединение Испании до тех пор, пока проклятый народ продолжает осквернять ее землю. Кроме того, можно не сомневаться, что это происшествие способствовало тому, чтобы воскресить и сделать более правдоподобными старые истории о практиковавшихся евреями ритуальных убийствах, за которые предусматривалось наказание в одном из указов в «Партидах» Альфонсо XI.

Существует множество свидетельств, что король и королева неохотно прислушивались к подобным аргументам. Даже Фердинанд при всем его фанатизме не мог не осознавать, что основные виды торговли в стране находятся в руках евреев и что за их изгнанием неизбежно последует упадок испанской коммерции, которая весьма процветала. Он на практике и к своей пользе убедился в их способностях к финансовым делам, а великолепное оснащение его армии в нынешней кампании против мавров Гренады целиком и полностью было результатом тех договоренностей, которые он заключил с еврейскими поставщиками. Кроме того, внимание короля и королевы было занято самой этой войной, так что они могли лишь внимательно, но равнодушно выслушать яростные призывы великого инквизитора.

Но в 1490 году внезапно стало известно о событии, чрезвычайно наглядно продемонстрировавшем практику ритуальных убийств, в которой обвиняли евреев; оно подтвердило и усилило всеобщую веру в бытовавшие на эту тему истории. В Ла-Гардиа, в провинции Ла-Манча, был распят четырехлетний мальчик, ставший известным как «святое дитя из Ла-Гардиа».

Торквемада не мог и желать более серьезного аргумента для достижения своих целей. Вероятно, именно это обстоятельство заставило многих авторов высказать мнение, что он сфабриковал всю эту историю и подстроил доказательства обвинения, которое так кстати предоставило ему дополнительное оружие.

До недавнего времени все наши знания об этом деле основывались на довольно туманном «Testimonio»[356], сохранившемся в святилище ребенка-мученика, и на небольшом рассказе Мартинеса Морено «Santo Niño»[357], опубликованном в Мадриде в 1786 году. Рассказ (как и драма Лопе де Веги на ту же тему) был основан на «Воспоминаниях», подготовленных Дамиано де Вегасом из Ла-Гардиа в 1544 году, когда еще были живы люди, помнившие этот случай, в их числе и брат вовлеченного в то дело ризничего[358].

Рассказ Мартинеса Морено представляет собой странную смесь возможных фактов и очевидной выдумки, и это само по себе может быть причиной мнения, будто вся история была выдумана Торквемадой, чтобы воплотить собственные замыслы. Но в 1887 году выдающийся и скрупулезный автор Фидель Фита публикует в «Boletin de la Real Academia de la Historia» обнаруженный им полный отчет о судебном деле против Юсе (или Хосе) Франко – одного из обвиненных евреев.

Многое все равно остается неясным, и останется таким до тех пор, пока не будут обнаружены записи о судах над другими обвиняемыми. Возможно, до тех пор лучше воздержаться от окончательных выводов. Однако пока что исследование обнаруженных записей склоняет нас к мысли, что если эта история и выдумана, то за это ответственны те, кто был обвинен в преступлении (маловероятная случайность, и мы надеемся это доказать), но Томас де Торквемада никак не мог быть ее автором.

19

Легенда о святом дитяти

Как мы уже говорили, необыкновенная история, рассказанная приходским священником Ла-Гардиа Мартинесом Морено в его небольшой книге «Santo Niño», частично основана на «Свидетельстве» и частично – на «Воспоминаниях» де Вегаса; кроме того, в ней объединены все те легендарные и сверхъестественные детали, которыми народное воображение приукрасило произошедшее. Это либо одна из тех намеренных подделок, которые известны как «благочестивый обман», либо же произведение авторства крайне глупого человека. Принимая во внимание то, что автор был доктором богословия и инквизитором, мы склоняемся к первой версии.

В этой смеси фактов и выдумок рассказывается, как несколько евреев из городков Кинтанар, Темблеке и Ла-Гардиа, ставших свидетелями аутодафе в Толедо, преисполнились такого гнева и ярости не только против святой палаты, но и против всех христиан вообще, что договорились осуществить полное уничтожение правоверных католиков. Среди них был некий Бенито Гарсиа, чесальщик шерсти из Лас-Месурас; ему довелось постранствовать, и в своих странствиях он узнал о колдовстве, которое попытались применить во Франции для уничтожения христиан, но попытка провалилась, потому что колдунов обманули. Эту историю стоит повторить здесь, поскольку она проливает свет на легковерность простых испанцев в подобных делах – эта легковерность в отдаленных районах полуострова и сегодня почти так же велика, как и в эпоху Морено.

В случае, о котором прослышал Бенито, колдунами были несколько евреев, бежавших из Испании после первого учреждения инквизиции в Севилье в 1482 году. Они отправились во Францию, намереваясь уничтожить всех христиан, чтобы сыны Израиля могли стать владетелями земли и чтобы всюду правил закон Моисея. Для колдовства, к которому они собирались прибегнуть, им требовалась освященная облатка и сердце христианского ребенка. И то и другое следовало сжечь, произнося определенные заклинания, а пепел выбросить в реки, и все христиане, выпившие речной воды, сойдут с ума и умрут.

Добыв облатку, евреи обратились к обедневшему христианину, у которого была большая семья, и посулили ему денег за сердце одного из его многочисленных детей. Тот, разумеется, отверг это чудовищное предложение, но его жена, в характере которой сочетались коварство и алчность, заключила с евреями сделку, в которой ее муж отказался участвовать. Она заколола свинью и продала ее сердце под видом человеческого. В результате колдовской обряд, который совершили обманутые евреи, не возымел желаемого и ожидаемого эффекта.

Вооруженный знаниями о произошедшем, Бенито предложил своим друзьям прибегнуть к такому же обряду в Испании, убедившись, однако, что необходимое для него сердце действительно принадлежало христианскому мальчику. Он пообещал им, что этот обряд уничтожит не только инквизиторов, но и всех христиан и что евреи станут бесспорными властелинами Испании.

Среди присоединившихся к Бенито был человек по имени Хуан Франко из семьи возчиков в Ла-Гардиа. Этот человек отправился с Бенито в Толедо в праздник Успения с твердым намерением найти ребенка для их целей. Они приехали туда в повозке, оставили ее за городскими стенами и отправились на поиски, каждый своей дорогой.

Франко нашел искомое у одной из дверей собора, известной как Puerta del Perdon[359], – Морено прибавляет, что через эту дверь вошла Дева Мария, когда спустилась с небес, чтобы удостоить ризой набожного верующего святого Ильдефонса. У этой двери еврей увидел прекрасного ребенка трех или четырех лет от роду – сына Алонсо де Пасамонтеса. Его мать находилась неподалеку, но весьма кстати оказалась слепой – то есть весьма кстати для развития сюжета Морено, поскольку ее слепота не только позволила незаметно похитить дитя, но и послужила для того, чтобы ребенок-мученик смог сотворить первое чудо, продемонстрировавшее его святость.

Хуан Франко уговорил мальчика уйти с ним, посулив ему засахаренных фруктов. Он вернулся к своей повозке, спрятал в ней свою жертву и вернулся в Ла-Гардиа. Там он держал ребенка поближе к себе до Страстной недели следующего года, или, вернее, до Песаха, когда 11 евреев (шестеро из которых приняли крещение) собрались в Ла-Гардиа. Ночью они отвели ребенка в пещеру в холмах над рекой и там заставили его сыграть главную роль в детальной имитации Страстей Христовых: били его плетьми, увенчали терновым венцом и прибили его к кресту.

Морено рассказывает, что евреи тщательно подсчитывали число ударов плетьми, стремясь в этом и во всех прочих деталях к полной исторической достоверности. Но после 5000 ударов, которые ребенок стерпел молча, он внезапно расплакался. Один из евреев (видимо, считая, что эти слезы требуют объяснения) спросил его: «Мальчик, почему ты плачешь?» На это ребенок ответил, что он плачет, потому что получил на пять ударов больше, чем его Господь. «Так что, – вполне серьезно пишет этот доктор богословия, – если Христос получил 5495 ударов, как подсчитал Лодулфо Картухано в “In Vita Christi”, святое дитя Кристобаль получило 5500»[360].

Здесь он упоминает имя ребенка – Кристобаль, говоря, что на это имя сменили имя Хуан, дабы ребенок мог надлежащим образом изобразить смерть Христа. Нет сомнений, что подобные соображения учитывались, когда ребенку давали это наводящее на размышления имя; но истинной причиной было то, что имени его никто не знал (личность мальчика была неизвестна), и было необходимо дать ему то имя, под которым его можно будет почитать.

Когда ребенка распяли, один из евреев разрезал ему бок и начал искать[361] внутри его сердце. Не найдя его, он внезапно остановился, услышав вопрос мальчика: «Что ты ищешь, еврей? Если ты ищешь мое сердце, то ты ошибся, ища его с этой стороны; поищи с другой, и ты его найдешь». В момент смерти, рассказывает нам Морено, святое дитя сотворило свое первое чудо: его слепая от рождения мать обрела зрение в тот миг, когда умер ее сын[362].

Похоже, это собственная вставка Морено, и она подкрепляет наше предположение о том, что эту работу следует отнести к разряду благочестивых выдумок. Однако он, конечно же, ошибся, назвав это первым чудом, совершенным святым ребенком. Он упустил из виду чудесную способность к счету, которую продемонстрировал четырехлетний мальчик, а также речь, с которой распятое дитя обратилось к еврею, разрезавшему его бок.

Бенито Гарсиа получил сердце вместе с освященной облаткой, украденной ризничим церкви Санта-Мария-де-Ла-Гардиа; взяв их, он отправился на поиски мага, который должен был совершить колдовской обряд. Однако случилось так, что, проходя через Асторгу, Бенито, который сам был converso, притворяясь добрым католиком, отправился в церковь и, встав на колени, чтобы как следует изобразить благочестие, вынул молитвенник, между страницами которого была спрятана освященная облатка.

Добрый христианин, стоявший на коленях чуть позади, был поражен, увидев сияющий свет, исходивший от книги. Естественно, он решил, что присутствует при чуде и что этот незнакомец – какой-то святой человек. Преисполнившись благоговейного интереса, он последовал за евреем на постоялый двор, где тот остановился, а потом отправился прямиком к отцам-инквизиторам, чтобы сообщить им об увиденном чуде, дабы они могли его изучить.

Инквизиторы отправили своих подручных на поиски мужчины, и при виде их Бенито впал в ужас, «так что само его лицо показало, насколько велико было его преступление». Его немедленно арестовали и привели к инквизиторам на допрос. Там он сразу же во всем сознался. Когда ему велели отдать сердце, он достал коробочку, в которую перед тем его положил, но, когда он снял ткань, в которую было завернуто сердце, оказалось, что оно чудесным образом исчезло.

Морено упоминает еще одно чудо: когда инквизиторы вскрыли могилу, в которой, как им сказали, был похоронен ребенок, она оказалась пустой, и доктор богословия считает, что, поскольку дитя испытало всю горечь Страстей Христовых, по воле Господа оно должно было также познать радость воскрешения и что его тело вознеслось в небеса.

* * *

Морено цитирует «Свидетельство» из архивов приходской церкви в Ла-Гардиа, начертанное на табличках, хранящихся в святилище святого дитяти. В нем говорится:

«Мы, Педро де Тапиа, Алонсо де Дорига и Матео Васкес, секретари совета святой великой инквизиции, свидетельствуем для всех, кто может это прочесть, что посредством судебного дела, начатого святой палатой в год 1491-й, его высокопреосвященство Томас де Торквемада, являющийся главным инквизитором королевств Испании, а также инквизиторы и судьи, им назначенные в городе Авила, – его высокопреподобие доктор Д. Педро де Вильяда, аббат Сан-Марсиаля и Сан-Мильяна в церквах Леона и Бургоса, лиценциат Хуан Лопес де Сигалес, каноник церкви Куэнсы, и брат Фернандо де Санто Доминго из ордена проповедников – выступили против порока ереси, данной им властью и по особому поручению его высокопреподобия Д. Педро Гонсалеса де Мендосы, кардинала Санта-Круса, архиепископа Толедо, примаса Испании, главного министра Кастилии и епископа Сигуэнсы.

Выяснилось, что вышеупомянутые инквизиторы, ведя дело против неких евреев и новых христиан, обращенных из иудеев, из окрестностей Ла-Гардиа, Кинтанара и Темблеке, установили, что среди прочих совершенных ими преступлений было следующее: один из упомянутых евреев и один из новообращенных, будучи в Толедо и присутствуя на сожжении, проводимом святой палатой в этом городе, были повергнуты в печаль этим зрелищем отправления правосудия. Еврей сказал новообращенному, что он боится большого вреда, который может причинить и уже причинила им святая инквизиция, а затем, обсудив различные вопросы, относящиеся к этой теме, еврей сказал, что если им удастся добыть сердце христианского мальчика, то все можно исправить. И поскольку у него был большой опыт в этом деле, еврей из пригорода Кинтанара взялся найти христианского мальчика для указанной цели.

И было решено, что упомянутый новый христианин пойдет в Кинтанар, как только еврей велит ему это сделать, и после этого соглашения каждый из них покинул город Толедо и вернулся к себе домой.

Несколько дней спустя упомянутый еврей позвал новообращенного к себе в деревню Темблеке, где ждал его в доме своего отца. Там они встретились и договорились о дне встречи в Кинтанаре, куда вернулся новый христианин и сообщил, как было уговорено, своему брату, который тоже был новообращенным, и он рассказал ему обо всех договоренностях, так как его брат был тех же взглядов.

Чтобы лучше исполнить свой отвратительный план, они выбрали место, куда привести ребенка, и решили, что будут с ним делать, – это должно было произойти в пещере возле Ла-Гардиа, по правую сторону от дороги в Оканью. Итак, чтобы исполнить задуманное, упомянутый новый христианин пошел в оговоренный день в Кинтанар вместе с упомянутым евреем.

Чтобы лучше скрыться, он отправился в таверну, где вскоре смог поговорить с евреем, и в результате их договоренности новый христианин пошел ждать его на дороге в Вилла-Паломас, в овраге, где вскоре к нему присоединился указанный еврей, ехавший на осле, а впереди него сидел ребенок трех или четырех лет от роду.

Дальше они пошли вместе и после наступления ночи добрались до пещеры, откуда, как они и договорились, вышел брат нового христианина, а с ним новообращенные евреи, с которыми, как видно, вышеупомянутое дело было обговорено.

Собравшись в пещере, они зажгли свечу из желтого воска, а чтобы снаружи свет не был виден, завесили вход в пещеру плащом. Они схватили мальчика, которого еврей забрал от дверей собора в Толедо; мальчика звали Хуан, сын Алонсо Пасамонтеса и Хуаны Ла-Гиндеры. Новые христиане сделали крест из досок лестницы, которую принесли с мельницы. Они набросили веревку мальчику на шею и положили его на крест, другой веревкой привязали к кресту руки и ноги, и прибили ступни и кисти гвоздями к кресту.

Разместив (puesto) его таким образом, один из новых христиан из окрестностей Ла-Гардиа пустил ребенку кровь, вскрыв ему вены на руках ножом, и собрал полившуюся кровь в котелок; и веревкой, на которой они навязали узлов, некоторые секли его, а другие надели терновый венец на его голову. Они били его, плевали на него, обращались к нему с бранными словами, притворяясь, что сказанное ребенку адресовано Христу. И пока они секли его, они говорили: "Предатель, обманщик, который, проповедуя, проповедовал ложь против закона Божия и Моисеева; теперь ты заплатишь за то, что говорил тогда. Ты думал уничтожить нас и возвыситься. Но мы уничтожим тебя”. И далее: "Распните этого предателя, который однажды объявил себя Царем, который разрушил наш храм…” и т. д., и т. д.[363]

После жестокого обращения и поношения один из новых христиан из Ла-Гардиа разрезал левый бок ребенка и вынул его сердце, посыпав его солью; и ребенок умер на кресте. Все это делалось в насмешку над Страстями Христовыми; и кто-то из новых христиан взял тело ребенка и закопал его в винограднике неподалеку от Санта-Мария-де-ла-Пера.

Через несколько дней упомянутый еврей и новые христиане снова встретились в пещере и попытались совершить определенные заклинания и чары с сердцем ребенка и с освященной облаткой, добытой через ризничего, который был новым христианином. Эти заклинания и действия они совершали с той целью, чтобы инквизиторы порока ереси и все прочие христиане впали в бешенство и в бешенстве умерли (rabiendo) и чтобы закон Иисуса Христа, нашего Искупителя, был полностью уничтожен и заменен законом Моисеевым.

Когда они увидели, что эти действия не удались и не дали результата, на который они надеялись, они вновь собрались в другом месте и, обсудив все, чего они желали достигнуть, с общего согласия послали одного из них с сердцем упомянутого ребенка и освященной облаткой в альхама в Саморе, которую считали главной альхама в Кастилии, чтобы тамошние евреи, известные своей мудростью, совершили с этим сердцем и этой облаткой указанный обряд и колдовство, от которого христиане впадут в безумие и умрут, и таким образом совершится то, чего они так страстно желали.

Для более полного установления преступления и доказательства правды вышеупомянутые инквизиторы арестовали указанных преступников, новых христиан и евреев, и свели арестованных лицом к лицу, чтобы добиться единообразия в их признаниях, и эти признания состояли в том, что здесь изложено. В дополнение к этому прочие меры были предприняты, чтобы узнать о месте совершения преступлений и о месте, где закопали тело ребенка, и там они обнаружили признаки и доказательства истинности всего[364]. Обвиняемые, некоторые уже будучи покойными, были осуждены, приговорены и переданы мирскому суду; все записанное нами соответствует записям судебного дела, на которые мы ссылаемся.

Указанное свидетельство, написанное на трех листах с нашими примечаниями, мы, вышеупомянутые секретари, передаем по просьбе генерального прокуратора деревни Ла-Гардиа, по приказу достославнейших сеньоров совета инквизиции его величества в городе Мадриде, в епархию города Толедо, 19-го дня сентября месяца, года от рождества Господа нашего Иисуса Христа 1569-го.

АЛОНСО ДЕ ДОРИГА = Nec auro frangenda fides[365].

МАТЕО ВАСКЕС = In cujus fide foedera consistuut[366].

ПЕДРО ДЕ ТАПИА».

Это «Свидетельство» не дает нам имен преступников – предположительно для того, чтобы священное место, в котором были выставлены таблички, не было осквернено. Если сравнить его с рассказом Морено, становятся очевидны расхождения в этих двух историях; если же принимать во внимание нелепости, допущенные Морено, нет ничего удивительного в том, что многие приходили к выводу, что все это дело было сфабриковано, чтобы способствовать кампании против евреев, к которой Торквемада прилагал огромные усилия.

Однако записи о суде над Юсе Франко, обнаруженные Фиделем Фитой, представляют это дело в совершенно ином свете. Нам известно, что Торквемада в полной мере воспользовался делом святого дитяти, чтобы добиться высылки евреев из Испании, однако идею, будто он просто придумал эту историю для достижения этой цели, следует считать совершенно несостоятельной по причине доказательств, которые мы теперь рассмотрим.

Из записей о суде над Юсе Франко мы можем не только в значительной степени восстановить ход событий, но и описать исчерпывающий пример того, как инквизиция применяла законы. Даже если бы мы перерыли все архивы святой палаты в поисках типичного судебного дела, в котором были бы представлены все характерные для этого страшного суда особенности, мы не нашли бы лучшего примера.

20

Арест Юсе Франко

В мае или июне 1490 года (время года определено приблизительно по последующим событиям) крещеный еврей из Лас-Месурас по имени Бенито Гарсиа поселился на постоялом дворе в северном селении Асторга. Это был пожилой мужчина примерно 60 лет, чесальщик шерсти, который довольно много путешествовал, занимаясь своим ремеслом. В общей зале таверны, где он сидел за столом, находились несколько мужчин из Асторги; эти люди то ли решили спьяну развлечься, то ли были ворами, и поэтому переворошили содержимое его заплечного мешка и обнаружили в нем какие-то травы и облатку для причастия, которая, как они сразу решили, была освященной (а для мирянина было величайшим святотатством даже прикоснуться к ней). Когда они объявили об этой находке, последовало всеобщее волнение, и с криком «Святотатство!» эти то ли воры, то ли пьяницы набросились на еврея. Они избили его, накинули ему на шею веревку, выволокли из таверны и потащили к судье Асторги, доктору Педро де Вильяде. Его преподобие исполнял в Асторге обязанности агента святой палаты. Он имел большой опыт в инквизиторских делах, и его вот-вот должны были повысить до должности инквизитора в суде Авилы.

Вильяда получил облатку, выслушал обвинения, и, когда Бенито отказался давать объяснения, разговор с ним у Вильяды был короткий: он приказал дать ему 200 ударов плетью, а когда тот продолжил упрямиться и после этого наказания, подверг его пытке водой. После нее несчастный наконец заговорил. О том, что именно он говорил, у нас нет сведений; но мы знаем это с его слов (переданных позже Юсе Франко, с которым он об этом говорил), что «он сказал больше, чем ему было известно, и достаточно, чтобы сжечь его на костре»[367].

Получив от Бенито признание собственной вины, Вильяда, как предписывалось «Указаниями для инквизиторов», начал склонять его к тому, чтобы тот обличил других. Нам известны методы, обычно применявшиеся с этой целью, и из того, что последовало дальше, будет вполне резонным предположить, что к ним прибегли и в этот раз.

Следуя указаниям Эймерика, Вильяда, несомненно, увещевал его очень по-доброму, делая вид, что возлагает вину не на самого Бенито, а на тех порочных людей, которые ввели его в грех; он уговаривал пленника спасти себя, продемонстрировав истинное раскаяние, и подчеркивал, что единственным доказательством этого раскаяния может быть лишь откровенный и добровольный донос на тех, кто ввел его в такое прискорбное заблуждение.

Из тех отрывочных сведений, которыми удостаивают нас хроники суда над Юсе Франко, складывается впечатление, что Бенито Гарсиа был довольно безрассудным человеком, обладавшим мрачным, сардоническим чувством юмора, проблески которого проникают даже через обезличивающие юридические документы и вызывают нашу симпатию.

Бенито преисполнен презрения к этим христианам, чью религию он принял 40 лет назад, – он объясняет это моментом слабости в молодые годы; от этой религии он тайно отошел примерно за пять лет до ареста. Его мучает раскаяние за то, что он предал иудейскую веру, в которой был рожден; он считает, что его настигло проклятие, которое наложил на него отец, когда он совершил это отступничество; он совершенно разочарован в христианстве; увидев костры веры, он пришел к выводу, что как религия христианство потерпело полную неудачу; у него было обыкновение насмехаться над евреями, склонявшимися к христианству. «Примите крещение, – бросал он им с издевкой, – а потом отправляйтесь смотреть, как они сжигают новых христиан»[368].

В тюрьме Авилы, когда он туда попадет, он открыто заявит, что его единственная цель – умереть в вере своих отцов. Однако, когда над ним потрудилась инквизиция и он на себе ощутил ужасы ее методов, он, похоже, понял ценность жизни и охотно воспользовался ложной лазейкой, так соблазнительно предоставленной ему преподобным доктором. Во время допроса 6 июня он сообщает Вильяде, как проходило его возвращение к иудаизму. Он рассказывает, что пять лет назад, во время беседы с неким Хуаном де Оканьей, обращенным, который, по его мнению, в душе оставался евреем, несмотря на внешний облик христианина, этот человек убеждал его вернуться в иудейскую веру, говоря, что Христос и Дева Мария – мифы и что нет другого истинного закона, кроме закона Моисея. Послушавшись этих уговоров, Бенито делал много еврейского: не ходил в церковь (хотя сек своих детей, если они уклонялись от хождения в церковь, дабы их отсутствие не выдало его отступничества), не соблюдал церковных праздников, ел мясо по пятницам и в постные дни в доме Мосе Франко и Юсе Франко – евреев из окрестностей Темблеке и в любых других местах, где он мог есть его, не будучи замеченным. Он признает, что в течение последних пяти лет он был евреем в душе, и если в этот период он не соблюдал еврейские обряды и традиции более полно, то лишь потому, что не смел, из страха быть пойманным; все же подобающие христианину действия, которые он совершал, были лишь притворством, чтобы по-прежнему казаться христианином. Его исповеди священнику в Ла-Гардиа были ложными, и он никогда не ходил к причастию, «считая, что Тело Христово – это фарс (creyendo que todo era burla el Corpus Christi)». Он даже прибавил, что каждый раз, видя, как по улицам несут причастие, он плевался и делал higas[369] (жест презрения)[370].

В этих последних деталях его признание отличается чрезвычайной прямотой, и мы можем лишь предположить, что он просто повторяет то, что из него вырвали при помощи пытки. Чтобы до конца пролить свет на это дело в том, что касается Бенито Гарсиа, нам нужны полные записи судебного процесса над ним самим (а они пока не обнаружены), так что в настоящий момент нам придется полагаться на разрозненные документы из этого досье, представленные в деле Юсе Франко и относящиеся к Бенито.

Когда Бенито стали более подробно расспрашивать об упомянутых им евреях, Мосе и Юсе Франко, он заявил, что они жили в Темблеке вместе со своим отцом, Са Франко, что он имел привычку навещать их по делам и что он часто ел мясо в их доме по пятницам и субботам и в другие запрещенные дни и часто давал им деньги на покупку масла для лампад в синагоге. Нам известно, что в результате этих признаний Са Франко, пожилой человек 80 лет, и его сын Юсе, 20-летний юноша, занимавшийся сапожным делом, были арестованы 1 июля 1489 года по обвинению в склонении в иную веру – то есть за то, что они склонили Бенито Гарсиа отказаться от христианства, в которое он был обращен. Второй сын Са, Мосе, либо был мертв к тому времени, либо умер вскоре после ареста, не дождавшись суда. Хуан де Оканья был арестован по тому же обвинению. Их отвезли в Сеговию и бросили там в инквизиторскую тюрьму.

В этой тюрьме Юсе Франко так сильно заболел, что считал себя при смерти. Врач по имени Антонио де Авила, говоривший на тогдашнем иврите или на смеси иврита и романских языков, бывшей в ходу у живших на полуострове евреев, пришел лечить больного юношу. Юсе умолял его попросить инквизиторов прислать к нему еврея, чтобы тот помолился с ним и подготовил его к смерти – «que le dixiese las cosas que disen los Judios quando se quieren morir»[371]. Врач, который, как и все служители инквизиции, был шпионом, передал инквизиторам эту просьбу, и те ухватились за возможность применить на практике одно из указаний Эймерика. Они отправили доминиканского монаха, некоего Алонсо Энрикеса, переодев его в еврея, чтобы он помог умирающему. Этот монах бегло говорил на языке, использовавшемся испанскими евреями. Он представился юноше как раввин Авраам, совершенно его покорил и завоевал его доверие. Он стал уговаривать Юсе довериться ему, следуя коварным рекомендациям Эймерика. Эймерик, как мы помним, предписывает во время допроса не сообщать узнику, какое именно обвинение ему предъявлено; его следует спрашивать, почему, по его мнению, он был арестован и кто, как он предполагает, его обвинил – с целью обнаружить дальнейшие и до сей поры неизвестные улики против него.

Против Юсе Франко и других арестованных на этом этапе не было других обвинений, кроме того, что они соблазнили Бенито Гарсиа вернуться к иудаизму – само по себе это обвинение уже было достаточно серьезным. Однако переодетый монах стал задавать ему наводящие вопросы, спрашивая его, что он такого сделал, что его арестовали. Юсе, не знавший, какое обвинение ему предъявляют, был совершенно одурачен и, считая своего посетителя раввином и единоверцем, ответил, что «он был арестован из-за mita nahar, как было принято у Otohay»[372]. Mita означает «убийство», nahar – «мальчик», а вот Otohay – буквально «тот человек» – нас удивляет, потому что этот же термин используется в Евангелии от Луки (23: 4) и в Деяниях апостолов (5:28) для обозначения Христа.

Юсе умолял фальшивого раввина Авраама пойти к главному раввину синагоги в Сеговии[373], человеку довольно высокого положения и большого влияния, и сообщить ему об этом, но хранить все в тайне от других людей. Доминиканец отправился к инквизиторам с этой неожиданной информацией, которую подтвердил и врач, находившийся в пределах слышимости во время всей беседы.

По приказу инквизиторов Алонсо Энрикес вернулся к Юсе через несколько дней, чтобы попытаться узнать у юного еврея подробности дела, на которое тот ссылался. Но юноша, который, вероятно, к этому времени почувствовал себя лучше, а следовательно, стал более осторожным, проявил величайшее недоверие к врачу, который находился с ним рядом, и не сказал больше ни слова об этом деле[374].

Дело было настолько серьезным, что мы вполне можем предположить (и у нас есть доказательства, подкрепляющие это предположение), что о нем немедленно сообщили Торквемаде, который в то время находился в своем монастыре в Сеговии, практически на месте событий.

Нам известно (и вскоре это станет ясно), что именно по приказу Торквемады Юсе Франко и прочих привезли в инквизиторскую тюрьму в Сеговии, а не в тюрьму весьма деятельной инквизиции Толедо, в юрисдикции которой находился обвиняемый и совершенное преступление. Мы не можем привести абсолютно достоверную причину, но считаем, что допрос Са Франко или Оканьи, а возможно, и самого Бенито (сказавшего «больше, чем ему было известно»), должно быть, привел к открытиям такого характера, что узнавший о них великий инквизитор пожелал, чтобы разбирательство немедленно передали под его личное руководство.

Король и королева, находившиеся в Андалусии с мая прошлого года и занимавшиеся войной с Гранадой, написали Торквемаде в июле 1490 года, желая, чтобы он к ним присоединился. Великий инквизитор ответил из Сеговии, что у него возникло крайне важное дело, которому он должен лично уделить внимание, и потому он просит монархов позволить ему отложить свой приезд[375].

Примерно в это время Торквемада отправился из Сеговии в Авилу, где быстро продвигались работы по строительству церкви и монастыря Святого Фомы – настолько быстро, что он даже смог занять свои комнаты в монастыре.

Можно предположить, что неотложным делом, о котором он писал монархам и по причине которого он отложил поездку в Андалусию, было желание расследовать предполагаемые преступления еврейских узников. Нам известно, что Торквемада намеревался приказать привезти их к нему в Авилу, но поскольку он не мог рассмотреть это дело до конца августа и еще дольше откладывать отъезд ко двору, ему пришлось доверить дело своим назначенцам – доминиканцу Фернандо де Санто-Доминго и прежнему судье Асторги доктору Педро де Вильяде, которым он, несомненно (как сам и утверждает), дал самые подробные указания.

Это видно по тону письма, которое он отправил им 27 августа в качестве ордера для перевозки узников из Сеговии на суд в Авилу. В письме говорится следующее:

«Мы, Томас де Торквемада, приор монастыря Святого Креста в Сеговии, из Ордена проповедников, духовник и советник короля и королевы, наших высочайших повелителей, главный инквизитор порока ереси и отступничества в королевствах Кастилии и Арагона и в других владениях их величеств, назначенный святым апостольским престолом, извещаем вас, преподобных и благочестивых отцов Педро де Вильяду, доктора канонического права… Хуана Лопеса де Сигалеса, лиценциата святого богословия… и вас, брата Фернандо де Санто-Доминго… инквизиторов порока ереси в указанном городе и епископстве Авилы, что мы, получив надежные и истинные сведения, приказали арестовать следующих лиц: Алонсо Франко, Лопе Франко, Гарсиа Франко и Хуана Франко из окрестностей Ла-Гардиа в архиепископстве Толедо, и Юсе Франко, еврея из окрестностей Темблеке, и Мосе Абенамиаса, еврея из города Самора, и Хуана де Оканью и Бенито Гарсиа из окрестностей упомянутого города Ла-Гардиа, конфисковать всю их собственность за ересь и отступничество и за совершение определенных деяний, преступлений и нарушений против нашей святой католической веры, и мы приказали отвезти их в тюрьму святой инквизиции в городе Сеговия и держать там до тех пор, пока их дела не будут полностью рассмотрены и разрешены нами или теми, кому мы передадим их, с ними ознакомившись.

Но поскольку сейчас мы заняты прочими трудными вопросами и, следовательно, не можем лично ознакомиться с указанными делами или каким-либо из них, то, доверяя приверженности закону, учености, опыту и здравой совести всех вышеупомянутых преподобных отцов-инквизиторов и каждого из них и тому, что вы являетесь теми людьми, которые верно и достойно исполнят то, что мы доверяем вам сим письмом, мы поручаем вам, упомянутым отцам-инквизиторам, и каждому из вас, in solidum[376], вышеуказанные судебные действия и суды над упомянутыми лицами или любым из них, если они были участниками или соучастниками до или после факта упомянутых преступлений и нарушений, каким-либо образом совершенных против нашей святой католической веры, а также над пособниками, советчиками, защитниками, укрывателями, теми, кому было известно о фактах и о нарушителях в какой-либо степени, для того чтобы в их отношении вы могли получать и добывать любые сведения из любой части королевства, и арестовывать и допрашивать любых свидетелей, и расследовать, узнавать, действовать, заключать в тюрьму, приговаривать и передавать мирскому суду тех, кого вы сочтете виновными, освобождать от наказания и отпускать тех, на ком нет вины, и совершать в их отношении все то, что мы сами делали бы, присутствуя на месте…

И этим письмом мы приказываем отцам-инквизиторам города Сеговия, всем и каждому из них, в чьей власти находятся вышеупомянутые заключенные, немедленно доставить их к вам под надежной охраной.

Отправлено из монастыря Святого Фомы Ордена проповедников, находящегося за пределами и неподалеку от стен города Авила»[377].

Нам неизвестно, на какой стадии расследования и по чьему доносу были арестованы четыре брата Франко из Ла-Гардиа – Алонсо, Лопе, Гарсиа и Хуан; но нам известно (ибо досье суда над Юсе является полным), что их выдал не Юсе.

Тот факт, что их имена стали известны, подтверждает предположение о том, что допросы Оканьи, Са Франко или даже Бенито Гарсиа уже дали дополнительные сведения о деле в Ла-Гардиа. Следует понимать, что записи о любых допросах этих заключенных, в которых не упоминалось имя Юсе Франко, не попали бы в досье суда над ним.

Четверо Франко из Ла-Гардиа были братьями, но они не являлись родственниками Франко из Темблеке – Са и Юсе. Они занимались продажей зерна (возможно, мельничным делом) и владели некоторым количеством повозок, которые, по-видимому, использовали и для извоза. Они были крещеными евреями – это становится ясно уже из письма Торквемады, который не называет их евреями, как делает это, говоря о других. Все связанные с этим делом люди, за исключением некоего Риберы, который в настоящий момент нас не интересует, были представителями простого люда – данный слой населения из-за своего невежества всегда был доверчивым и склонным верить в колдовство и магию. Любопытно, что в письме Торквемады ни разу не упоминается 80-летний Са Франко, который уже находился под арестом.

Передав таким образом ведение дела своим подчиненным, великий инквизитор отправился к королю и королеве в Андалусию. Узников в скором времени привезли в Авилу, соблюдая такую секретность, что каждый из них оставался в неведении относительно ареста остальных. Но прежде чем перевезти Юсе из Сеговии, его приводили на допрос к тамошним инквизиторам 27 и 28 октября. Характер вопросов, о которых можно судить по записанным показаниям, заставляет нас предположить, что инквизиторы стремились еще больше обличить Франко из Ла-Гардиа, ведя дело на основе сведений, полученных от них или же от других заключенных.

В ответ на заданные вопросы Юсе Франко показал, что около трех лет назад он ездил в Ла-Гардиа покупать пшеницу для пресного хлеба на Песах у Алонсо Франко, так как ему сказали, что у Алонсо есть на продажу хорошая пшеница. Он нашел Алонсо на рынке и оттуда пошел с ним к нему домой. По дороге они беседовали, и Алонсо спросил его, почему они делают пресный хлеб, на что Юсе ответил, что это делается в память о том, как Бог вывел сынов Израиля из Египта. Такой вопрос может показаться странным из уст человека, рожденного евреем, но следует помнить, что это легко объясняется невежеством и недостаточной образованностью.

Далее Юсе показал, что в ходе беседы Алонсо не только выразил ностальгическую склонность к своей изначальной вере, но и признался, что вместе с несколькими своими братьями он как-то раз в Страстную пятницу распял мальчика таким же образом, как евреи распяли Христа. Затем Юсе сказал, что Алонсо спросил его, являлся ли пасхальный агнец, съеденный евреями во время исхода из Египта, terefa[378] (то есть убили ли его и выпустили кровь по еврейской традиции), на что Юсе ответил, что нет, потому что в то время закона еще не существовало.

Эти ответы инквизиторы истолковали как признание в попытках обратить в свою веру со стороны Юсе, и, когда впоследствии в Авиле (10 января 1491 года) ему напомнили о том, что он рассказал в Сеговии о разговоре между ним и Алонсо Франко, и спросили, помнит ли он что-нибудь еще, он подтвердил все свои показания, но смог прибавить к ним лишь один вопрос на тему обрезания, заданный ему Алонсо[379].

Прокурор инквизиторского суда подготовил дело против Юсе Франко и 17 декабря 1490 года предстал перед судом после вечерней молитвы, чтобы приступить к обвинению.

21

Суд над Юсе Франко

Прокурор, дон Алонсо де Гевара, объявляет преподобным отцам, что у него готово обвинение против Юсе Франко и он просит их отдать приказ привести заключенного в зал для судебных слушаний, чтобы тот мог выслушать, как ему зачитают приговор. Судебный пристав приводит обвиняемого к инквизиторам и их писцу, которому Гевара передает официальное обвинение. Писец приступает к чтению.

«Преподобные и добродетельные господа, я, Алонсо де Гевара, бакалавр юриспруденции, обвинитель святой инквизиции в этом городе и в епархии Авилы, предстаю перед преподобными отцами, как предписано законом, чтобы обвинить присутствующего здесь Юсе Франко, еврея из окрестностей Темблеке.

Не довольствуясь тем, что ему вместе со всеми прочими евреями было гуманно позволено проживать вместе с верующими христианами-католиками и общаться с ними, он соблазнял и склонял некоторых христиан к своему мерзкому закону лживыми и обманчивыми учениями и предложениями, говоря им, что закон Моисея истинный, что в нем спасение и что закон Иисуса Христа – ложный и выдуманный закон, который Бог никогда не устанавливал и не налагал на людей.

И с душой неверной и развращенной он отправился с несколькими другими людьми и распял христианского мальчика в Страстную пятницу, почти таким же образом и с той же ненавистью и жестокостью, с которой его предки евреи распяли нашего Искупителя Иисуса Христа, насмехаясь над ним и плюя в него, избивая его и нанося ему раны, чтобы поносить и подвергать осмеянию нашу святую католическую веру и страдания нашего Спасителя Иисуса Христа.

Также он сумел, как главарь среди прочих, добыть освященную облатку, чтобы оскорблять и насмехаться над ней в знак поношения и презрения над нашей святой католической верой, и потому что среди других евреев, его пособников в этом преступлении, были колдуны, которые в день своего Праздника опресноков должны были совершить колдовство с упомянутой облаткой и сердцем христианского мальчика. И если бы это было сделано, как сказано, то все христиане впали бы в безумие и умерли. Намерение, которое ими руководило, было в том, что закон Моисея должен шире распространяться и почитаться, его обряды, заповеди и церемонии должны совершаться более свободно, что христианская религия должна быть ниспровергнута и погибнуть, и что сами они стали бы владеть всей собственностью католиков и правоверных христиан, и что некому будет вмешиваться в их развращенные заблуждения, и что их род будет расти и множиться на земле, на которой все верующие христиане будут истреблены.

Также он совершил другие преступления, касающиеся святой инквизиции, как я буду заявлять и указывать в ходе этого судебного дела, когда сочту это необходимым.

С каковой целью я прошу вас, преподобные господа, за указанные преступления объявить упомянутого Юсе Франко преступником, пособником еретиков, ниспровергателем и разрушителем католического и христианского закона; и признать его навлекшим на себя все наказания и осуждения, предписанные каноническим и гражданским правом для тех, кто совершает подобные преступления, а также конфискацию и потерю всей собственности, которая будет переведена в королевскую казну; и передать его светскому суду и правосудию, чтобы они поступили с ним так, как подобает по закону поступать с преступником, пособником еретиков и ниспровергателем католической веры…

В связи с чем я прошу ваши преподобия возбудить дело против упомянутого Юсе Франко simpliciter et de plano et sine estrepitu judicii[380], как предписывает формула закона в таких случаях[381], чтобы свершилось правосудие.

И я клянусь Господом на этом распятии, на которое возлагаю мою руку, что это прошение и обвинение, которое выдвигаю против Юсе Франко, я выдвигаю не злонамеренно, а потому что верю, что он совершил все, о чем я сообщил, и с тем, чтобы свершилось правосудие, чтобы грешники и пособники еретиков были наказаны, и чтобы добрые люди были известны, и чтобы наша святая католическая вера возвысилась»[382].

Вскоре станет понятно, что на этом этапе судопроизводства Юсе совершенно не подозревал, что мнимый раввин Авраам, навещавший его в тюрьме Сеговии во время болезни, был не тем, кем себя называл. Обвинение также не дало ему ни малейшего намека на то, что кто-либо из его товарищей схвачен или что Бенито Гарсиа допрашивали под пытками. Инквизиторы так ловко все устроили, что он не догадывался даже об аресте своего старого отца. Следовательно, его ждало довольно сильное потрясение, когда он услышал о деле с распятием ребенка в Ла-Гардиа, включенном в обвинительный акт. Тем не менее он без колебаний заявил, что это обвинение является «величайшей в мире ложью». Гевара ответил на это просьбой к суду рассмотреть доказательства, которые он готов представить.

На вопрос, требуются ли ему для подготовки к защите услуги советника, Юсе ответил утвердительно, и суд назначил его поверенным бакалавра Санса[383], а его адвокатом – Хуана де Пантигозо. Эти юристы, как было положено, дали обычную в таких случаях клятву, и Юсе уполномочил их действовать в его интересах в тех узких рамках, которые дозволялись инквизицией: у адвокатов не было возможности вести перекрестный допрос свидетелей обвинения и даже присутствовать на их допросах.

Писцу суда было приказано предоставить обвиняемому копию обвинения, а Юсе дали срок девять дней, чтобы подготовить ответ. Пять дней спустя обвиняемый обращается к суду с просьбой назначить ему еще одного адвоката, некоего Мартина Васкеса, которому он дает необходимые полномочия. И это тот самый Мартин Васкес, который 22 декабря 1490 года представляет суду письменное отрицание обвинительного акта, подготовленное бакалавром Сансом от имени его клиента.

Адвокат начинает с почтительного указания на то, что данный суд не имеет юрисдикции над его клиентом в отношении тех преступлений, в которых его обвиняют, поскольку их преподобия – инквизиторы, назначенные (Auctoritate Apostolica) только в епархии Авилы и только над жителями этой епархии. Юсе же подвластен епархии Толедо, где находятся инквизиторы порока ереси, и перед ними он готов предстать и ответить на любые обвинения. Следовательно, его дело должно быть передано в суд Толедо, а их преподобия вообще не должны были выслушивать обвинение, предъявленное Геварой.

Далее он на более законных основаниях упрекает их преподобия в совершенных действиях и заявляет протест, так как обвинение невразумительно и составлено в слишком туманных и общих выражениях. В нем не указано место, год, месяц, день или час, в которые его клиент, как утверждается, совершил указанные преступления, а также лица, с которыми он его совершил.

Далее он возражает, что, поскольку его клиент – еврей, он не может быть справедливо обвинен в грехе ереси или отступничества, а следовательно, неправильно отказывать ему в полном изложении и разъяснении выдвинутых против него обвинений (как это можно делать в случае с еретиком), поскольку в этом случае его клиент не имеет возможности защищаться, не зная, какие именно обвинения ему предъявлены.

Адвокат вполне справедливо заявляет: то, что прокурор таким образом настраивает судей против Юсе, не вдаваясь в детали обвинения, противоречит всякой справедливости; он предупреждает их преподобия, что это может оказаться пагубным для их совести, если в результате обобщений Гевары Юсе придется страдать и умереть, не имея защиты.

Плохо то правосудие, которое говорит человеку: «Тебя обвиняют в таких-то и таких-то преступлениях. Докажи свою невиновность, иначе мы тебя накажем». Но оно и вовсе перестает быть правосудием, если может сказать: «Ты обвинен кое в чем, неважно в чем. Докажи нам, что ты невиновен во всех преступлениях, за которые тебя может осудить этот трибунал, иначе мы признаем тебя виновным и пошлем на смерть». Однако именно такими были методы святой палаты, и адвокат, зная это, вынужден признать, что в случае тайно совершенной ереси инквизиция может признать обвинение, в котором не уточняется время или место предполагаемого преступления. Но это, настаивает он, не относится к его клиенту, который, будучи евреем и не имея крещеной души, не может быть по-настоящему объявлен еретиком. Он обращается к совести инквизиторов, дабы они не принимали это обвинение, и, наконец, грозит, что если они это сделают, то он на законных основаниях подаст жалобу в соответствующую инстанцию.

Из всего этого можно понять, что адвокат (как и его клиент) пребывает в полном неведении относительно движущих сил судебного преследования и даже не знает, что суд должен был состояться в Авиле по приказу самого Торквемады. Обвиняемому не сообщили о письме с ордером от великого инквизитора, чтобы тот, узнав имена других обвиняемых, не узнал слишком многого, не насторожился и не получил сведения, которые позволят ему организовать надежную защиту.

Но в любом случае адвокат, чтобы перестраховаться, категорически и красноречиво отрицает все пункты обвинения, выдвинутого прокурором. Он насмехается над абсурдностью обвинения Юсе Франко в попытке уговорить христиан принять закон Моисея. Он приводит в качестве доводов молодость юноши, его положение, его общее невежество (даже в отношении того самого закона Моисея, по которому он сам живет) и тот факт, что ему приходится тяжело трудиться, чтобы заработать на жизнь ремеслом сапожника, и то, что у его клиента нет ни времени, ни необходимых знаний, чтобы предпринимать попытки склонить других к своей вере, в которых его обвиняют. Он заявляет, что если Юсе когда-либо и излагал какую-то часть закона Моисея в ответ на заданные ему вопросы (на эту мысль адвоката, очевидно, навели воспоминания Юсе о том, что он говорил на допросе, касавшемся Алонсо Франко), то делал это просто и искренне, без всякой мысли о проповедовании, так что его слова нельзя истолковать таким образом. На самом деле, если не считать ответов, которые он давал на вопросы Алонсо Франко, юноша не помнит, чтобы когда-либо делал что-то подобное; но это в любом случае не было бы настоящим преступлением.

Также официально и полностью отрицается участие Юсе в распятии какого-либо мальчика и в получении или попытке получить облатку. Адвокат высмеивает идею, что этот сапожник – колдун, обладает познаниями в магии или интересуется ею.

И наконец (по-прежнему блуждая во тьме и пытаясь оспорить вероятности, так как ему не дали фактов, которые можно опровергнуть), он предполагает, что показания против Юсе, возможно, поддаются разным толкованиям и могут в одинаковой степени относиться и к хорошему, и к дурному; а поскольку он обвинен и арестован, то его показания (касавшиеся склонности Алонсо Франко к иудаизму) следует толковать в его пользу, а не против него. Следовательно, он просит их преподобия приказать свидетелям сообщить, с кем, когда, где и как Юсе совершил все те преступления, о которых они свидетельствовали против него. Когда ему в этом отказывают, он просит их объявить его клиента оправданным, освободить его, восстановить его доброе имя и вернуть ему всю собственность, которая могла быть конфискована по приказу их преподобий или других судей инквизиции[384].

Суд приказал писцу подготовить копию этой просьбы и доставить ее обвинителю, которому было велено ответить на нее в течение трех дней. Далее судьи приказали, чтобы в момент получения ответа Юсе Франко вновь предстал перед ними, чтобы узнать о решении, принятом касательно его судьбы.

Единственный интересный момент следующего заседания суда[385] (да и то лишь в качестве иллюстрации инквизиторских методов) – это отказ прокурора уточнять место и время преступлений, в которых обвинен Юсе Франко; он настаивает, что, несмотря на все доводы защиты, дело следует считать делом о ереси. Суд явно придерживается такой же точки зрения, так как он приказывает обеим сторонам переходить к предоставлению доказательств, и сделать это в течение 30 дней. Пока же, чтобы прояснить, где именно должны проходить заседания, суд вступает в переписку с кардиналом Испании. Примас очень быстро дает требуемое разрешение на перенос дела в Авилу из собственного архиепископства Толедо, под юрисдикцию тех, кто был уполномочен им заниматься. Это была всего лишь формальность, поскольку, принимая во внимание ясные приказы, отданные верховным судьей – Торквемадой, вряд ли кардинал мог поступить иначе.

Методы, которыми воспользовался прокурор, чтобы добыть требуемые доказательства или по крайней мере выстроить более полное и сокрушительное дело (мы не можем не предположить, что у него уже имелись достаточные материалы, на основании которых можно было добиться осуждения), были весьма типичными. Нам известно, что Са Франко, Бенито Гарсиа, Хуан де Оканья и четверо Франко из Ла-Гардиа к этому моменту находились в руках инквизиторов, и можно не сомневаться, что все они подвергались постоянным допросам. Но поскольку в интересующем нас досье отсутствуют документы, относящиеся именно к этому периоду, становится очевидным, что товарищи Юсе не сделали никаких признаний, которые обличили бы его еще больше.

Не станем выдвигать слишком много гипотез, чтобы заполнить лакуны, возникшие из-за отсутствия записей о разбирательствах в отношении других обвиняемых; лишь осторожно предположим, что в подготовке части обвинения, касавшейся распятия ребенка, Гевара просто использовал детали того, что сказал Бенито в ответ на туманное признание Юсе в тюрьме Сеговии. Это заключение вполне оправданно: оно основывается на том, что Гевара вообще вышел за рамки всех доказательств, выявленных в ходе всего судебного процесса, когда сказал, что Юсе «как главарю… удалось добыть освященную облатку». Кроме того, оно основано на уже упомянутом обстоятельстве: если бы в любых показаниях Бенито или любого другого обвиняемого упоминалось бы хоть какое-то участие Юсе в событиях в Ла-Гардиа, такие показания (или хотя бы соответствующий отрывок из них) обязательно оказались бы в досье суда над ним; а мы знаем, что в нем нет таких документов. Более того, мы знаем, что прошел месяц, назначенный судом для предоставления доказательств, затем еще один, а у Гевары все еще не было улик, которые он мог бы представить их преподобиям, не считая тех показаний, которые мы уже привели. Юсе все это время томился в тюрьме.

И тут возникает вопрос: с учетом признания, сделанного Юсе фальшивому раввину в Сеговии, почему его сразу тщательно не допросили по этому вопросу? А если он утаил какие-то подробности, то почему его не подвергли пытке, как предписывал закон? Вместо этого прямого метода ведения дела Юсе оставили в полном неведении и по поводу того, что он сам себя оговорил, и по поводу источника, из которого инквизиторы узнали о его связи с делом в Ла-Гардиа. Напрашивается лишь один ответ: Торквемада желал, чтобы это дело расследовали как можно более полно, чтобы сеть раскинули широко и тщательно (это нам еще предстоит увидеть) и чтобы ничто и никто не ускользнул из нее. И все же этот ответ вряд ли можно считать полностью удовлетворительным.

С одной стороны, Гевара за несколько месяцев так и не сумел предоставить суду необходимые доказательства вины Юсе; с другой – сам Юсе тоже оказался не способен дать своему советнику какие-либо доказательства своей невиновности – правда, это было невозможно за неимением каких-либо деталей выдвинутого против него обвинения. Так что дело остается в неопределенности в течение нескольких месяцев.

Тем временем попытки добиться обличающих улик от других заключенных обычными судебными методами оказались безуспешными, и теперь трибунал прибег к другим средствам. Не сумев вынудить или уговорить узников предать друг друга, инквизиторы попытались заставить их оговорить себя.

Для этого применяется хорошо известная схема. Бенито переводят в камеру, непосредственно соседствующую с камерой Юсе. Чтобы скоротать тягостное время заключения, и с беспечностью, поразительной для человека в таком отчаянном положении, однажды утром в конце марта или начале апреля Юсе сидит у окна, бренча на гитаре или виоле. Возможно, инструмент оставил ему тюремщик, участвующий в этом заговоре.

Происходит то, чего, без сомнения, ожидали инквизиторы: музыку Юсе внезапно прерывает голос снизу, спрашивающий: «Можешь дать мне иглу, еврей?» Юсе отвечает, что у него есть только сапожная игла[386]. Спрашивающий – это Бенито Гарсиа, и можно с уверенностью сказать, что для подслушивания происходящего были подосланы шпионы. Мы знаем, что беседа происходила через дыру в полу, проделанную тюремщиком, который действовал по указке инквизиторов[387].

Юсе весьма осторожен в словах, но Бенито в первые дни их общения ведет себя совершенно безрассудно. И все же, хоть он и считает себя погибшим после тех показаний, которые «эта собака доктор» (он имеет в виду преподобного инквизитора доктора Вильяду) вырвал у него под пытками в Асторге, он временами все же выражает некоторую надежду вновь оказаться на свободе.

Бенито упоминает человека по имени Пенья, градоправителя Ла-Гардиа. Этот человек, говорит он, интересуется им и имеет (или так воображает Бенито) влияние при дворе, которым он воспользовался бы, если бы знал, в каком положении оказался Бенито. В другой раз он клянется, что если когда-нибудь выберется из тюрьмы, то покинет Испанию и отправится в Иудею. Он убежден, что все случившееся стало ему наказанием за то, что он отказался от закона Моисея и отрекся от истинного Бога ради того, чтобы принять религию Бога Рожденного (Dios Parido). Но кроме этих слов, он ни на что не жалуется; чаще он саркастичен по поводу своих бед: например, сетует, что все, что он получил в обмен на деньги, отданные им для душ, находящихся в чистилище, – это блохи и вши, которые почти сожрали его живьем в тюрьме Асторги; или что вся награда, полученная им от церкви за купель для святой воды, заключается в пытке водой, которую применял «эта собака доктор в Асторге».

Бенито клянется, что умрет евреем, пусть даже его сожгут живьем. Он яростно поносит инквизиторов, называя их антихристами, а Торквемаду – величайшим антихристом из всех; насмешливо намекает на то, что называет обманом и шутовством церкви.

Именно от Бенито Юсе, к своему удивлению, узнает об аресте своего отца и о том, что тот находится в этой же тюрьме в Авиле. Бенито сообщает ему об этом во время их первой беседы, когда бранит музыку Юсе. «Не бренчи на гитаре, – говорит он, – пожалей своего отца, который находится здесь и которого инквизиторы пообещали сжечь»[388]. Во время другой, более поздней беседы между заключенными Юсе спрашивает Бенито, что стало причиной ареста его отца; когда Бенито рассказывает о произошедшем на постоялом дворе в Асторге, Юсе расспрашивает его об освященной облатке, и его вопросы явно выдают тот факт, что юный еврей уже знал и о ней, и о расследуемом деле. Он делается таким настойчивым в своих расспросах, что Бенито резко велит ему оставить эту тему, в то же время уверяя его, что он ни разу не назвал его имя инквизиторам (возможно, Бенито было неудобно отвечать на эти расспросы, не выдав при этом, до какой степени он обличил своих товарищей).

На первый взгляд это утверждение кажется ложным; но Бенито явно подразумевает, что он ни разу не упоминал имени Юсе в связи с облаткой или каким-либо иным образом, могущим его обличить. И здесь он говорит правду в той мере, в какой она ему известна, – он ведь не мог предположить, что рассказанное им о собственных преступлениях против веры, совершенных в доме Юсе в Темблеке, могло быть каким-либо образом истолковано против юноши и его отца.

Перейдя к другим темам, они говорят о некоей вдове в Ла-Гардиа, о которой Бенито известно, что она практикует иудаизм, потому что та никогда не ест ничего, содержащего в себе сало или ветчину, и что он часто видел, как она ест adafinas (еврейское блюдо, приготовляемое в пятницу для шабата)[389] и пьет кошерное вино[390].

В досье Юсе Франко нет показаний шпиона, приставленного для подслушивания его разговоров с Бенито, но, возможно, подобные показания найдутся в записях суда над Бенито, где им и положено быть, поскольку своей откровенностью он весьма серьезно обличил себя и совершенно не обличил Юсе. Можно не сомневаться, что инквизиторы воспользовались полученными таким образом сведениями, явившись допрашивать Юсе 9 и 10 апреля[391], а затем 1 августа[392], когда вытянули из него показания, объединяющие в себе все вышеизложенное.

На полях последнего из этих показаний есть примечание, отмечающее слова Бенито о вдове из Ла-Гардиа; это указывает на то, что инквизиторы не намерены упускать из виду случайные сведения.

Несомненно, действуя на основании отчета подслушивавшего шпиона и получив наконец сведения, на основании которых могли приступить к работе, инквизиторы Вильяда и Лопес в сопровождении писца наносят Юсе неожиданный визит в его камере воскресным утром 9 апреля. Получив от него подтверждение того, что он уже сообщил в Сеговии и в тюрьме Авилы, они при помощи туманных и ловких вопросов вытягивают из него следующие дополнения к предыдущим признаниям.

Около трех лет назад еврейский врач по имени Юсе Тасарте, ныне покойный, рассказал ему, что он просил Бенито Гарсиа добыть ему освященную облатку и что Бенито украл ключи от церкви в Ла-Гардиа и таким образом сумел раздобыть облатку; что в результате этой кражи Бенито был арестован (надо полагать, по подозрению) два года назад под Рождество (то есть в 1488 году) и провел в тюрьме два дня. Тасарте рассказал Юсе, что облатка была нужна для «веревки с определенными узлами», которую Тасарте вместе с письмом отдал ему, чтобы он доставил их раввину Пересу в Толедо, и Юсе исполнил эту просьбу. Но помимо этого, добавляет Юсе, ему ничего не известно о том, что стало с облаткой, и Тасарте ничего ему об этому не рассказал; и что не только Тасарте, но и Бенито Гарсиа, Мосе Франко (уже покойный брат Юсе) и Алонсо Франко из Ла-Гардиа были замешаны в этом деле, если верить тому, что Мосе рассказал своей жене Хамиле. Тут Юсе поправляет сам себя и после некоторого раздумья говорит: Мосе рассказал об этом не Хамиле, а самому Юсе.

Это странное утверждение, и оно, несомненно, высказано в ответ на череду вопросов о том, что ему известно о некой облатке, использованной в магических целях. Есть основания считать (и вскоре мы в этом убедимся), что Юсе намеренно лгал в надежде сбить инквизиторов со следов реального дела.

Однако следует отметить, что в других своих показаниях он старается не упоминать евреев, которым его слова могут навредить. Его брат и Тасарте мертвы, Алонсо и Бенито Гарсиа уже арестованы, и Бенито признался Юсе, что уже наговорил достаточно для костра. Кроме того, они – христиане, поскольку приняли крещение, и предать их не является для Юсе таким же серьезным проступком, как выдать правоверного еврея. Это особенно заметно, когда он отказывается от своих слов о некоторой связи с этим делом его невестки Хамилы, решив, вероятно, что даже такая малость может очернить ее – и, несомненно, именно так бы и произошло.

Инквизиторы удалились, явно не удовлетворившись допросом, а позже в тот же день приказали Юсе предстать перед ними в зале для судебных слушаний. Там они возобновили расспросы, и им удалось выудить у него довольно много сведений о его беседах с Бенито в тюрьме – о чем они, несомненно, уже были полностью проинформированы. На следующий день, в воскресенье, Юсе дважды заставили предстать перед их преподобиями. На первом слушании ему зачитывают его вчерашние показания, и, когда он их подтверждает, его вновь начинают незаметно донимать вопросами, чтобы заставить его добавить какие-нибудь сведения об этих беседах с Бенито. Во время второго допроса в это воскресение Юсе наконец обманом или уговорами вынуждают предоставить инквизиторам сведения, более близкие к тому, что им необходимо. Он говорит, что четыре года назад его брат Мосе рассказал ему, как он вместе с Тасарте, Алонсо Франко, Хуаном Франко, Гарсиа Франко и Бенито Гарсиа добыл освященную облатку, и при помощи определенных заклинаний они должны были добиться, чтобы правосудие христиан и инквизиторов не имело над ними власти. Мосе пригласил Юсе принять в этом участие, но тот отказался, не имея к этому склонности и к тому же собираясь отправиться в Мурсию. И он знает из рассказов Мосе, что около двух лет назад те же люди повторили тот же магический ритуал с той же облаткой[393].

Неизвестно, оставили ли Юсе после этого в покое на целый месяц, но можно предположить, что это было именно так. Нам придется объяснить отсутствие отчетов о допросах в этот период, предположив, что если какие-то допросы и проходили, то они были совершенно безрезультатными и не выявили никаких новых деталей. Поскольку в досье не содержится никаких упоминаний о бесплодных допросах, такое предположение кажется обоснованным (хотя мы и признаем его негативный характер).

Как бы то ни было, 7 мая Юсе сам просит отвести его к инквизиторам, чтобы рассказать им то, что он вспомнил: он спросил Мосе, где он и его товарищи собирались, чтобы сделать свое дело и чтобы об этом не знали их жены-христианки, на что Мосе ответил ему, что они встречались в пещерах между Досбарриос и Ла-Гардиа, по дороге в Оканью[394]. Трудно предположить, что подобное заявление было совершенно спонтанным после признаний, сделанных месяцем ранее. Гораздо больше похоже на то, что оно стало результатом бесплодных расспросов, которые, как мы предположили, могли происходить в промежутке. Подобным же образом мы предполагаем, что допросы постоянно продолжаются, но проходит еще месяц, прежде чем мы находим еще одну запись (от 9 июня)[395], и в ней содержится очень важное признание. Юсе говорит, что не помнит, упоминал ли он, как около четырех лет назад он заболел, будучи в Темблеке, и врач Тасарте пришел сделать ему кровопускание; тогда он случайно услышал разговор между своим братом и Тасарте, из которого узнал, что последний вместе с братьями Франко из Ла-Гардиа провел магический обряд с облаткой и сердцем христианского мальчика, благодаря чему инквизиторы не смогут подвергать их никаким судебным преследованиям, а если и подвергнут, то сами умрут.

Утверждение, будто он не помнит, говорил ли о столь серьезном деле, является либо глупой попыткой изобразить простодушие, либо само по себе наводит на мысль о смятении ума, наступившем в результате многочисленных допросов, в которых постоянно упоминалось дело с сердцем христианского мальчика (содержавшееся, как мы помним, в обвинительном акте Гевары).

Юсе спрашивают, слышал ли он, откуда они добыли облатку и где убили мальчика, чтобы получить его сердце. Но он отрицает, что слышал что-либо или каким-то иным образом узнал об этих деталях.

Мы видели предписание Эймерика навещать узника и уверять его, что инквизиторы простят его, если он честно и полностью признается в преступлении и во всем, что ему известно о преступлениях других людей. Хотя это не указано явно, есть основания предполагать из последующих событий, что именно этот метод применили инквизиторы в отношении Юсе Франко. На роль необходимого посредника у них имелся под рукой тюремщик, который, должно быть, дружески относился к узнику, поскольку устроил ему возможность общаться с Бенито в то время, когда тот занимал камеру под камерой Юсе. Можно смело предположить, что Бенито больше там не находился, поскольку он уже исполнил возложенную на него задачу, и его оттуда перевели.

Какими бы ни были приведшие к этому шаги, но 19 июля, когда с момента ареста Юсе прошло чуть больше года, его приводят к Вильяде и Лопесу[396] по собственной просьбе, чтобы он сделал кое-какие дополнительные признания вдобавок к тому, что он уже рассказал. Он начинает с того, что просит их преподобия простить его за то, что он раньше не признался во всем, что ему известно, и заявляет, что намерен сделать это теперь, при условии, что они дадут ему слово, что прощают его за все совершенные ошибки и что сам он и его отец будут в безопасности[397].

Очень похоже, что, не будучи заранее уверенным в том, что в намерения инквизиторов входило подобное отношение, Юсе никогда бы не отважился обратиться к ним с такой просьбой, одновременно обличающей (поскольку признавал, что обладает сведениями, которые до сих пор скрывал) и дерзкой в своем допущении, что эти сведения будут куплены названной им ценой. Инквизиторы милостиво ответили, что они согласны так поступить при условии, что он расскажет им всю правду, и предупредили его, что вскоре они смогут более или менее хорошо понять, правду ли он говорит[398]. (Притвориться уже знающими всю правду – уловка, которую Эймерик советует применять, чтобы убедить человека на допросе в том, что прибегать к ухищрениям бесполезно.)

Успокоенный этим ответом и несомненно обманутый явным обещанием прощения при условии полного признания, Юсе начинает с того, что в качестве извинения за молчание о событиях, о которых он собирается рассказать, заявляет, будто молчал по причине клятвы никому ничего не разглашать до тех пор, пока он не пробудет в тюрьме год. После этого он под присягой клянется, как принято у евреев, говорить только правду, не обманывая, не уклоняясь и не скрывая ничего, что ему известно и что может интересовать святую палату, и принимается подробно и с исправлениями излагать то, что уже говорил ранее.

Он признается, что около трех лет назад был в пещере, расположенной немного в стороне от дороги, ведущей из Ла-Гардиа в Досбарриос, по правую руку, если идти в сторону Досбарриос, и на полпути между этими двумя населенными пунктами. Кроме него, там присутствовали его отец Са Франко, брат Мосе, ныне покойный, врач Юсе Тасарте и некий Давид Перехон (оба ныне покойные), Бенито Гарсиа, Хуан де Оканья и четверо братьев Франко из Ла-Гардиа – Хуан, Алонсо, Лопе и Гарсиа. Алонсо Франко показал ему сердце, которое, по его словам, вырезали из груди христианского мальчика, и по его виду Юсе решил, что это было сделано недавно. Затем Алонсо показал ему облатку, по его словам освященную. Эту облатку вместе с сердцем Алонсо положил в деревянный ящичек, в котором и принес их Тасарте; тот вынул их и сказал, что отправляется совершать магический ритуал, чтобы инквизиторы не могли причинить никому из них вред, а если и попытаются это сделать, то сойдут с ума и умрут в течение года. Здесь инквизиторы перебивают Юсе двумя вопросами: знает ли он, откуда взялась облатка? Знает ли он о жертвоприношении мальчика с целью добыть сердце? На первый вопрос он отвечает отрицательно – ему это неизвестно. В ответ на второй вопрос он говорит, что слышал, как Алонсо Франко утверждал, что он и некоторые из его братьев распяли христианского мальчика, и это было его сердце.

Возобновив рассказ, Юсе говорит, что около двух лет назад вышеупомянутые люди снова собрались между Ла-Гардиа и Темблеке, и в этот раз было решено отправить освященную облатку Мосе Абенамиасу в Самору, и что эта облатка была доставлена Бенито Гарсиа завернутой в пергамент, перевязанный красным шелком. Бенито должен был отнести ее Абенамиасу вместе с письмом, которое сначала было написано на иврите, но потом его заменили другим, написанным на романском, чтобы оно не вызвало подозрений, если его вдруг обнаружат.

Это можно истолковать следующим образом: у сообщников возникли сомнения по поводу действенности обряда, совершенного Тасарте, и они сочли целесообразным прибегнуть к услугам мага с более весомой репутацией и отправить освященную облатку Абенамиасу в Самору, чтобы тот смог совершить с ее помощью необходимый ритуал.

Инквизиторы давят на Юсе, спрашивая, действительно ли Бенито доставил облатку Абенамиасу. Юсе отвечает, что ему неизвестно, как именно Бенито поступил с облаткой, но тот сказал ему [во время их бесед в Авиле], что отправился в поездку в Сантьяго и что, когда он проезжал через Асторгу, его арестовали по приказу доктора Вильяды, который в то время служил там судьей. Что касается сердца, то ему неизвестно, что с ним случилось, но он считает, что сердце осталось у Тасарте, который занимался с его помощью колдовством.

Когда Юсе спрашивают, кто был главным вдохновителем этого дела, он отвечает, что Тасарте пригласил его вместе с его отцом и братом Мосе и что все вместе они отправились в пещеру; он считает, что христиан (то есть Оканью, братьев Франко и Бенито Гарсиа) тоже позвал Тасарте.

Наконец, его спрашивают, получил ли Тасарте деньги за свое колдовство и заплатили ли Бенито Гарсиа за то, чтобы он отнес облатку в Самору; Юсе отвечает, что деньги Тасарте дал Алонсо Франко и что Бенито тоже должны были заплатить за хлопоты.

Из подтвержденных на следующий день (20 июля) признаний 80-летнего Са Франко становится ясно, что сразу же вслед за Юсе в зал заседаний привели его отца. Теперь инквизиторам известно, что Са присутствовал в пещере, когда Алонсо Франко показывал сердце христианского ребенка. Отталкиваясь от этого и от прочих подробностей, которые они узнали от Юсе, и с умом демонстрируя эти сведения (и проявляя при этом намеренную немногословность в отношении всего прочего), они сумели убедительно изобразить полнейшую осведомленность об этом деле. Именно так «Указания» Эймерика велят инквизитору вести допрос.

Сочтя, что все уже известно, а значит, дальнейшее сокрытие информации будет не только бесполезным, но и вредным, Са наконец начинает говорить. Он не только подтверждает все, в чем уже признался его сын, но и многое добавляет. Он признает, что сам он, двое его сыновей и другие упомянутые евреи и христиане собирались в пещере по правую сторону от дороги из Ла-Гардиа в Досбарриос, и говорит, что туда привели христианского мальчика и распяли его на двух скрещенных досках, к которым его привязали. Перед этим христиане раздели его, высекли и всячески поносили. Са утверждает, что сам он не принимал в этом участия, а лишь присутствовал там и видел все происходящее. Когда его спросили, какое участие в этом принимал его сын Юсе, он признал, что видел, как тот слегка толкнул или ударил мальчика.

Именно этому упоминанию о Юсе мы обязаны тем, что в досье включен этот отрывок из подтверждения признаний Са, который так ясно раскрывает методы работы инквизиторского трибунала. Са уводят, а в зал вновь приводят Юсе. Вопросы возобновляются, и теперь их формулируют на основе новых сведений, выдавая эту информацию порциями, достаточными для того, чтобы заставить Юсе сделать свои признания более детальными. Нет сомнений, что они прямо спрашивали его о распятии мальчика, настаивая на этом пункте, ставшем главным обвинением, и надеясь, что ответы Юсе снабдят их еще большим количеством деталей и дадут им возможность копать еще глубже.

Столкнувшись с тем, что инквизиторам уже многое известно, Юсе не может и дальше все отрицать и признается, что был свидетелем распятия в пещере три или четыре года назад. Он говорит (как и его отец), что ребенка распинали именно христиане и что они секли его, били, плевали в него и надели на него терновый венец.

Пока что он лишь подтверждает то, что инквизиторам уже известно; но далее он добавляет новые сведения. Он утверждает, что Алонсо Франко вскрыл вены на левой руке мальчика и оставил его истекать кровью больше чем полчаса, собирая кровь в котелок и в кувшин; что Хуан Франко достал цыганский (то есть изогнутый) нож и воткнул его мальчику в бок, а Гарсиа Франко достал его сердце и посыпал его солью.

Он признается, что все присутствующие принимали участие в происходящем и что он может сказать, чем именно занимался каждый из них, за исключением своего отца: он не помнит, чтобы его отец что-либо делал; он лишь стоял там, пока все это происходило. Юсе также напоминает инквизиторам, что его отцу уже за восемьдесят и зрение у него настолько слабое, что он даже не мог ясно видеть происходящее.

Когда ребенок умер, продолжает Юсе, они сняли его с креста (они его развязали, говорит он). Хуан Франко взял его за руки, Гарсиа Франко за ноги, и они вынесли его из пещеры. Юсе не видел, куда они его отнесли, но слышал, как Хуан Франко и Гарсиа Франко сообщили Тасарте, что они закопали его в овраге у реки Эскорчон. Сердце оставалось у Алонсо до следующей встречи в пещере, когда он отдал его Тасарте вместе с освященной облаткой.

«Это происходило днем или ночью?» – спросили Юсе.

«Ночью, – ответил он, – при свете свечей из белого воска; а вход в пещеру завесили плащом, чтобы свет не было видно снаружи».

Инквизиторы желают знать, когда именно это происходило, но все, что Юсе может сказать, – что, по его мнению, был Великий пост, перед самой Пасхой, три или четыре года назад. Его спрашивают, доходили ли до него какие-либо слухи о пропаже ребенка примерно в это время в тех местах, и он говорит, что слышал о пропавшем ребенке в Лильо и еще об одном – в Ла-Гардиа; второй пошел в виноградник с дядей, и больше его не видели. Но он добавляет, что в любом случае Франко перемещался между Ла-Гардиа и Мурсией и что во время одной из таких поездок они легко могли найти и украсть ребенка, потому что в повозках у них были бочки с сардинами, некоторые из них могли быть пусты – Юсе имеет в виду, что ребенка могли спрятать в одной из этих бочек.

Его побуждают говорить дальше, но он заявляет, что больше ничего не может вспомнить, и обещает сообщить суду, если ему удастся вспомнить что-нибудь еще. На этом его отпускают с приказом от доктора Вильяды (возможно, подкрепленным угрозой или обещанием) как следует подумать и признаться во всем, что ему известно и что является делом святой палаты, касается ли оно его самого или других людей.

22

Суд над Юсе Франко

(Продолжение)

Нетрудно догадаться, с какими новыми силами суд, вооружившись полученной информацией, приступил к повторным допросам остальных семи заключенных, обвиненных в соучастии в преступлении в Ла-Гардиа, оказывая на них давление в отношении конкретной роли, которую каждый из них предположительно играл в этом деле, и продолжая сталкивать их лбами между собой. Прискорбно, что хроники этих судебных заседаний недоступны – в противном случае мы могли бы обойтись без всяких догадок, шаг за шагом восстанавливая это необычное дело. Остается надеяться, что надежды Фиделя Фиты осуществятся и хроники в конце концов обнаружатся.

Неделю спустя, 28 июля, Юсе вновь приводят в зал судебных слушаний для допроса, но ему больше нечего добавить по поводу самого преступления. Все, что ему удалось вспомнить в промежутке, – это обрывки разговора, произошедшего во время второй встречи преступников, когда они собирались отправить освященную облатку Абенамиасу. Тем не менее, с точки зрения инквизиторов, его слова так же компрометируют тех, кто произносил свидетельствуемые им вещи, как и их участие в распятии мальчика, и точно так же они компрометируют его самого, поскольку доказывают, что он был fautor – пособником еретиков; вполне возможно, что он совершенно упустил из виду это обстоятельство.

Под присягой Юсе показывает: Алонсо Франко сказал, что письмо, которое они собираются отправить Абенамиасу, лучше, чем письма и буллы [с индульгенциями], приходящие из Рима и выставляющиеся на продажу. Оканья согласился с ним, бросив проклятие в адрес всех, кто тратит деньги на подобные буллы; он назвал буллы полным обманом (todo es burla) и заявил, что нет другого спасителя, кроме Бога. Но Гарсиа Франко побранил его, напомнив, что время от времени стоит покупать буллы, поскольку это помогает им выглядеть добрыми католиками. В ответ на это Алонсо поворчал по поводу хлопот, которые им доставляет тот факт, что они женаты на старых христианках – ведь они даже не позволяют делать сыновьям обрезание.

Три дня спустя Юсе вспомнил, что именно Бенито надел на ребенка терновый венец. Его вновь спрашивают, что ему известно о мальчике, и он признается, что слышал, как Тасарте говорил, будто ребенка забрали «из места, где его никогда не хватятся». Его продолжают расспрашивать об этом, но он может лишь повторить уже сказанное – что, поскольку Франко много ездят с места на место в повозках, они могли найти мальчика в одной из своих поездок.

Поскольку других сведений о мальчике инквизиторам добыть не удается, они меняют тему допроса и пытаются узнать что-нибудь о других практиках возвращения к иудаизму семейства Франко из Ла-Гардиа, спрашивая Юсе, что ему об этом известно. Он отвечает, что, насколько ему известно, около шести лет назад Франко праздновали Суккот и дали нищему Перехону денег на покупку трубы, которая должна была, как полагается, прозвучать на седьмой день праздника. Кроме того, ему известно, что они едят мясо, приготовленное на еврейский манер, над которым читают иудейские молитвы (Beraká и Hamoçi), и говорят, что они соблюдали великий пост и давали деньги на покупку масла для синагоги[399].

Далее Юсе спрашивают о клятве сохранять все в тайне, которую, по его словам, его заставили дать и которой объясняется его прежнее молчание; он заявляет, что Тасарте велел всем торжественно поклясться, что ни при каких обстоятельствах они не вымолвят ни слова о том, что происходило в пещере между Досбарриос и Ла-Гардиа, пока не пробудут в тюрьме инквизиции год, и даже если пытка вынудит их нарушить эту клятву, позже они должны отказаться подтверждать свои признания и отрицать все, что могли выдать.

Исидор Лёб так цепко держался за теорию, что дело о святом дитяти было сфабриковано Торквемадой, что не позволил поколебать свою убежденность даже откровениям, содержавшимся в записях суда над Юсе, когда они были обнаружены. Он хватается за это заявление Юсе и заявляет, что подобная клятва – вопиющая нелепость, из чего он делает вывод, что в этом, как и во всем остальном, Юсе лжет[400].

Критика этого досье со стороны Лёба заслуживает слишком большого интереса, чтобы обойти ее вниманием, и вскоре мы вернемся к ее рассмотрению. А пока что можем позволить себе отступление, чтобы поразмыслить над пунктом, на котором он основывает так много аргументов, доказывающих ложность всей остальной истории.

Если бы мы согласились с Лёбом в том, что в этот момент Юсе лжет, то это все равно не доказывало бы ничего в отношении других его показаний, и уж точно не говорило бы о том, что Торквемада выдумал все дело. Если предположить, что рассказ о клятве хранить молчание в течение года после ареста – ложь, то вполне можно утверждать, что Юсе лжет в надежде, что это оправдает его прежнее молчание и склонит инквизиторов проявить к нему снисхождение за это молчание. Отметим, что он предваряет свое признание этим оправданием как раз в тот момент, когда просит инквизиторов дать ему обещание простить его, если он расскажет все, что ему известно.

Но действительно ли он лжет? Нам кажется, что Лёб, придя к этому заключению, либо пропустил, либо недостаточно обдумал следующее заявление в признании Юсе: «Юсе Тасарте… отправился совершать магический обряд, чтобы инквизиторы никому из них не могли причинить вред, а если и попытаются, то сами сойдут с ума и умрут в течение года». Это, конечно же, означает «в течение года с попытки причинить кому-либо из них вред», а это, в свою очередь, подразумевает в течение года с момента ареста любого из них.

Тот факт, что сегодня мы не верим в действенность магических ритуалов Тасарте и в способность его колдовства с применением облатки и сердца совершить обещанное, не является причиной предполагать, что сам Тасарте не был твердо убежден в том, что его магия возымеет действие. Наоборот, он и его товарищи должны были твердо в это верить, иначе они ни за что не стали бы подвергать опасности свою жизнь в таком рискованном деле. Тасарте верил, что обряд наделит их всех неуязвимостью от преследования инквизиции, и, если кто-то из инквизиторов попытается нарушить эту неприкосновенность, он должен сойти с ума и умереть в течение года после ареста любого из сообщников Тасарте. Следовательно, в случае ареста все, что нужно, чтобы в конечном итоге освободиться, – это упрямо скрывать от инквизиторов все сведения об этой магии, пока не закончится срок ее действия.

Если как следует над этим поразмыслить, то похоже, что клятва, которую, по словам Юсе, наложил на них Тасарте, не только вполне вероятна, но и неизбежна. Участники дела должны были дать подобную клятву, чтобы обеспечить действенность заклинаний в случае ареста кого-либо из них. Трудно представить, чтобы Тасарте был обычным шарлатаном, втайне насмехавшимся над своими простодушными жертвами ради денег, которые мог от них получить; трудно, потому что он имел дело с относительно бедными людьми, и полученное от них вознаграждение было бы совершенно несоразмерно риску, которому он подвергался. Но даже если допустить это предположение, разве не должны мы прийти к выводу, что, будучи шарлатаном, Тасарте очень старался бы казаться искренним и потребовал бы клятвы, как если бы он был искренним в самом деле?

То, что инквизиторы лишь теперь воспользовались серьезным признанием Юсе фальшивому раввину Аврааму в Сеговии, кажется весьма необычным и требует объяснений, которых мы дать не можем. Правда, признание это было весьма туманным, но из показаний Са от 19 июля (а может, и раньше) инквизиторы получили необходимое им связующее звено. Однако они затрагивают эту тему лишь 16 сентября, когда посещают Юсе в камере. Они спрашивают его, помнит ли он, что, находясь под арестом в Сеговии, говорил о делах, касающихся инквизиции, и с кем он их обсуждал.

Его ответ ясно дает понять, что даже сейчас он не подозревает, что «раввин Авраам» был агентом святой палаты. Он говорит, что заболел в тюрьме и думал, что умрет, и потому попросил лечившего его врача уговорить инквизиторов позволить какому-нибудь еврею навестить его, чтобы вместе помолиться; дальнейшие его признания касательно того, о чем он говорил с «раввином», полностью подтверждают показания монаха Алонсо Энрикеса и врача Антонио де Авилы.

Инквизиторы просят Юсе пояснить три еврейских слова, которые он использовал тогда: mita, nahar и Otohays. Он отвечает, что они относятся к распятию мальчика, о котором он рассказал в своем признании[401]. На этом этапе, похоже, выясняется, что признания Бенито под пытками в Асторге (когда, по его словам, он рассказал достаточно, чтобы его сожгли на костре) ограничивались лишь найденной при нем облаткой и что до этого момента он ничего не рассказал о распятии мальчика. Это предположение скорее усугубляет таинственность некоторых частей дела, а не проясняет их, так как оставляет нас в полном неведении касательно того, как прокурор Гевара сумел девять месяцев назад вставить в свой обвинительный акт подробности «колдовских ритуалов с облаткой и сердцем христианского мальчика».

Из того, что Бенито рассказал Юсе в тюрьме, мы вполне можем предположить, что Бенито – доносчик; но с учетом того, какой оборот приняло судебное разбирательство, это предположение становится несостоятельным. Конечно, возможно, что упомянутые подробности узнали от других арестованных или что сам Бенито рассказал о них, а потом отказался подтвердить свои признания. Но мы можем лишь указать на эти вероятности, и не более того.

Фактом остается то, что 24 сентября инквизиторы сочли необходимым подвергнуть Бенито Гарсиа пытке, чтобы получить от него признания, относящиеся к распятию. И на дыбе Бенито признается, что он, Юсе Франко и прочие распяли мальчика в одной из пещер по дороге в Вильяпаломас, на кресте, сделанном из дышла и оси от повозки, связанных вместе пеньковой веревкой; что сначала они привязали мальчика к кресту, а затем прибили к нему его ступни и кисти, а поскольку мальчик кричал, они заткнули ему рот или задушили его (lo ahogaron); что все происходило ночью при свете свечи, которую сам Бенито добыл в церкви Санта-Мария-де-ла-Пера; что вход в пещеру был завешен плащом, чтобы свет не был виден снаружи; что мальчика били ремнем и надели на него терновый венец – в поношение и в насмешку над Иисусом Христом и что они унесли тело и закопали его в винограднике неподалеку от Санта-Мария-де-ла-Пера[402].

Есть некоторые несоответствия между деталями этого дела, описанными Бенито, и тем, что говорил Юсе. Второй не упомянул, что руки и ноги ребенка прибили к кресту, – по его словам, их просто привязали к нему. Не сказал он и о том, что ребенка задушили; с его слов выходит, что мальчик истек кровью после того, как ему вскрыли вены на руках, – Бенито же об этом не упоминает. Но что касается удушения, то, применяя слово ahogaron, Бенито, возможно, имеет в виду, что крики ребенка пытались заглушить; эта деталь подтверждается словами Юсе, что ребенку сунули в рот кляп.

Заключенным явно сообщили, что Бенито подвергся пыткам. Вполне возможно, это сделали для того, чтобы внушить им страх и заставить без дальнейшего промедления во всем сознаться. Однако не похоже, чтобы они были очень уж напуганы перспективой подвергнуться тем же страданиям, если судить по Гарсиа Франко. По хитроумному плану инквизиторов этому заключенному позволено было на следующий день (в воскресенье) пообщаться с Юсе. В ходе их беседы Гарсиа настоятельно советует все отрицать под пыткой, если их ей подвергнут[403], из чего становится ясно, что он понятия не имеет, до какой степени Юсе уже развязали язык.

В следующую среду пыткам подвергают Хуана Франко, и он в целом подтверждает то, что уже узнали от остальных. Он признается, что он, Юсе Франко и несколько других евреев и христиан распяли мальчика в пещере Карре-Оканья с правой стороны от дороги из Ла-Гардиа в Оканью; что они распяли его на кресте, сделанном из двух досок оливкового дерева, связанных пеньковой веревкой; что они высекли его веревкой и что Юсе присутствовал при том, как Хуан вырезал у ребенка сердце, – более полная информация об этом содержится в признании этого человека (и снова в досье попала лишь та его часть, которая относится к участию Юсе в преступлении). Хуан Франко утверждает, что магический ритуал проводился с сердцем для того, чтобы инквизиция не могла преследовать их. На следующий день это признание было должным образом подтверждено[404].

В пятницу той же недели инквизиторы пытают Хуана де Оканью и добиваются от него признания, которое в целом совпадает с уже полученными сведениями. Он рассказывает, как он вместе с остальными распял мальчика в пещере Карре-Оканья; что они били его веревками, когда он висел на кресте; что они вырезали у него сердце и собрали его кровь в котелок; что дело было ночью и у них был свет и что, сняв тело с креста, они закопали его недалеко от Санта-Мария-де-ла-Пера; все это полностью изложено в его признании[405].

Поскольку Оканья в своем признании говорил об облатке, отправленной в Самору Абенамиасу, 11 октября его вновь допрашивают по поводу этой детали. Его спрашивают, знает ли он, как это было сделано. Он отвечает, что слышал, как Алонсо Франко и евреи (то есть Са Франко и его сыновья Юсе и Мосе), Тасарте и Перехон говорили, что собираются это сделать, но не знает, доставили ли облатку или избавились от нее каким-то иным образом. Настойчивость, с которой возникает этот предположительно незначительный вопрос (особенно если вспомнить, что у самих инквизиторов имелась облатка, найденная у Бенито во время его задержания), наводит нас на мысль, что они пытались выяснить, была ли эта освященная облатка той самой, которую отослали и о которой говорилось в показаниях. Учитывая промежуток времени, прошедший между отправкой той облатки и арестом Бенито, они могли прийти к вполне резонному выводу, что найденная у Бенито облатка имеет отношение к какому-то похожему и более позднему делу. Это впечатление подтверждается тем, что у Бенито не нашли никакого письма, адресованного Абенамиасу.

Этот же вопрос вновь возникает во время допроса, которому подвергли Юсе на следующий день. Его спрашивают, отправился ли кто-нибудь из евреев или христиан в Самору к Абенамиасу по этому делу. Юсе отвечает точно так же, как и раньше: он не знает, что стало с облаткой, – он лишь видел, как ее отсылали вместе с письмом Абенамиасу, и все они присутствовали при этом. Инквизиторы пытаются выяснить, кто был зачинщиком, но Юсе не может ответить на этот вопрос с уверенностью. Он рассказывает им то, что знает: что Тасарте встретил его по дороге в Мурсию и спросил, присоединится ли он к некоему делу, которое будет произведено с помощью освященной облатки, чтобы инквизиция не могла причинить указанным христианам вред. Прежде чем они встретились, чтобы распять мальчика, Тасарте сказал Юсе и его брату Мосе, что он все организовал; и, хотя Юсе заявляет, что он не хотел участвовать в этом деле, он и его брат в конце концов позволили себя уговорить и присутствовать при этом, и той же ночью они с Тасарте отправились в пещеру. Там к ним присоединились христиане, которые привели с собой ребенка.

Пока что показания, полученные от других заключенных (притом что Юсе признал свое присутствие в пещере во время распятия мальчика – признание само по себе весьма серьезное и вполне достаточное для передачи Юсе светскому суду), не привели к обвинению Юсе в активном участии. В собственных показаниях он настаивал, что он и его отец были лишь зрителями и что они пришли в пещеру в относительном неведении, словно не понимая, свидетелями чего им предстоит стать.

Кроме того, прежде чем рассказать о событиях в пещере Карре-Оканья, Юсе заключил с инквизиторами нечто вроде сделки: его показания не должны использоваться против него или его отца. Следует также отметить, что другие выданные им евреи уже были мертвы и что он не раскрыл имя единственного живого еврея, Эрнандо де Риберы, принимавшего участие в этом деле. Как мы уже говорили, то, что он выдал новых христиан, волновало его меньше, так как они из-за своего отступничества наверняка были более презренными людьми в глазах правоверного иудея.

Понимали ли инквизиторы, что будет неправомерно переходить к крайностям ввиду пассивного участия Юсе в этом деле и обещания, которое они ему дали перед его признаниями? Этого мы не знаем. Трудно представить подобные колебания с их стороны. Какой бы ни была их цель, они явно не были до конца удовлетворены, и ради того, чтобы расследовать это дело до самого конца, они воспользовались новым методом ведения разбирательства, который, похоже, был направлен именно на то, чтобы еще больше обличить Юсе.

Инквизиторский суд имел привычку полностью или частично умалчивать о доказательствах или утаивать имена свидетелей в тех случаях, когда это служило его целям; но когда были получены показания других обвиняемых, очевидно, настал момент, когда оглашение доказательств и имен свидетелей, напротив, должно было помочь трибуналу. Гнев, который испытывает каждый заключенный, узнав, что его выдал один из товарищей, должен побудить его к ответным действиям и заставить признаться в том, что он мог до этого скрывать. Конечно, существует опасность, что он примется за выдумки, чтобы в свою очередь навредить навредившему ему человеку; но правосудие инквизиции не останавливалось перед такими соображениями. Пенья ясно дает понять, что с точки зрения святой палаты лучше было казнить невиновного, чем позволить виновному избежать наказания.

Следуя этому принципу, Бенито Гарсиа привели к инквизиторам 12 октября и спросили его, повторит ли он свои показания по делу о распятии и облатке в присутствии кого-либо из участников. Он отвечает утвердительно, после чего его уводят. Вводят Юсе Франко и задают ему тот же вопрос, с тем же результатом. Вновь вводят Бенито, и оба они в присутствии друг друга повторяют уже сделанные ими признания. После этого их спрашивают, повторят ли они их еще раз в присутствии Хуана де Оканьи, и они объявляют о своей готовности сделать это. Приводят Оканью, и, получив от него такое же согласие повторить свои признания перед теми, кого он обвинил в соучастии, инквизиторы приказывают привести обратно Юсе и Бенито. Писец отмечает, что они явно выражают удовольствие при виде друг друга. Оканья повторяет свое признание, а Юсе и Бенито – свои. Показания всех троих согласуются друг с другом, и теперь выясняется, что прошло около шести месяцев после распятия, когда они собрались между Темблеке и Ла-Гардиа, чтобы отдать Бенито письмо и облатку, которые он должен был доставить Абенамиасу в Самору.

17 октября происходит еще одна очная ставка – между Хуаном Франко, Са и Юсе Франко. На ней каждый из них повторяет свои признания, о которых мы узнаем впервые. Хуан Франко признает, что он сам разрезал мальчику бок и вынул его сердце; в этом, как и в остальных деталях, показания всех свидетелей согласуются друг с другом. Далее Хуан Франко говорит, что в следующий раз они встретились в пещере через некоторое время после распятия и что его брат Алонсо принес в ящичке сердце и облатку и отдал их Тасарте, который отошел с ними в угол пещеры, чтобы произвести магический обряд. Позже они собрались между Темблеке и Ла-Гардиа (по словам свидетеля, в месте под названием Соррострос) и отдали Бенито письмо в Самору, перевязанное разноцветной нитью.

Пока что показания Хуана полностью совпадали с показаниями других свидетелей, но тут возникает поразительное несоответствие. Он говорит, что во время последней встречи (которая, как уже было сказано, состоялась примерно через полгода после распятия) вместе с освященной облаткой и письмом Абенамиасу они отдали Бенито и сердце, чтобы он отнес их в Самору. А все прочие свидетельства приводят нас к предположению, что сердце и первая облатка были использованы Тасарте (возможно, уничтожены каким-то особым образом) во время первой встречи после распятия, и поскольку впоследствии возникли сомнения по поводу действенности обряда, проведенного врачом, через полгода была добыта вторая облатка, которую они отправили в Самору.

Может быть, все объясняется просто, и Хуан Франко ошибся в отношении сердца? Это возможно, так как он добавляет, что он не видел саму облатку (именно в тот раз), но понял, что ее отдали Бенито. Он мог подобным же образом решить (ошибочно приняв это как нечто само собой разумеющееся), что вместе с ней отдали и сердце.

А теперь вы можете видеть, что очная ставка принесла свои плоды и дала результаты, которых, как мы предполагаем, и добивались инквизиторы: дальнейшее обличение Юсе Франко.

Хуана Оканью вновь допрашивают 20 октября и расспрашивают его об участии Юсе Франко в этом преступлении. Теперь он добавляет к своим прежним показаниям, что Юсе и остальные всячески поносили ребенка, и эти поношения были на самом деле адресованы Иисусу Христу; он цитирует выражения, которые они использовали, и в целом это именно те выражения, которые мы видели в «Testimonio»[406]; он сказал, что их использовали Са Франко и два его сына. Он говорит, что все они секли мальчика и что именно Юсе пустил жертве кровь, надрезав ножом вены на его руках.

Его спрашивают, откуда был этот ребенок. Он отвечает, что мальчика привез в Темблеке из Кинтанара покойный еврей Мосе Франко и что, по словам Мосе, мальчик был сыном Алонсо Мартина из Кинтанара[407]. Несколько человек, среди которых были Юсе и его отец, привезли ребенка на осле из Темблеке в пещеру, где он был распят, и именно Юсе отправился звать братьев Франко из Ла-Гардиа, Бенито Гарсиа и самого Хуана.

Итак, из более или менее пассивного зрителя Юсе внезапно оказывается в роли одного из основных участников, почти что одного из зачинщиков этого преступления (и мы можем обоснованно считать, что это происходит из-за мстительности Оканьи).

В тот же день вновь допрашивают Бенито Гарсиа. Ему зачитывают его предыдущие показания и спрашивают, хочет ли он к ним что-либо добавить. Он говорит, что Юсе (которого он до этого едва упоминал) хлестал и бил мальчика, был активным участником всего происходящего и признавал, что его цель – уничтожение христианства, которое называл шутовством и идолопоклонством.

На следующий день Оканью приводят для подтверждения его вчерашних показаний. Его спрашивают, не хочет ли он прибавить что-нибудь касательно участия Юсе, и его ответ настолько похож на последние признания Бенито, что начинаешь задумываться: не отступили ли инквизиторы от своих традиций и не начали ли задавать вопросы, формулируя их четко и определенно (основываясь на показаниях Бенито), благодаря чему получили утвердительные ответы от Оканьи. Ибо и Оканья вспоминает, что Юсе называл христианство сплошным шутовством, а христиан – идолопоклонниками.

23

Суд над Юсе Франко

(Окончание)

Теперь можно сказать, что благодаря терпеливым усилиям, которые инквизиторы прилагали почти год, обвинитель наконец получил необходимые доказательства, подкреплявшие его изначальное обвинение против Юсе. Для этого он явился в суд 21 октября 1491 года и представил в качестве оснований для своего обвинительного акта полное досье, как записал судебный писец. Он просит, чтобы Юсе привели в зал заседаний, дабы он выслушал дополнения, которые обвинитель внес в первоначальный акт. К ним относились показания, недавно полученные от Оканьи и Бенито Гарсиа: что Юсе использовал бранные слова в адрес ребенка, когда мальчика распинали, и что эти поношения были на самом деле адресованы Господу нашему Иисусу Христу и святой католической вере; что он нанес мальчику многочисленные удары и что пустил ему кровь, разрезав ему руку перочинным ножом. После этого он просит инквизиторов передать заключенного светскому суду, как это положено по закону[408].

Он, однако, не говорит, что брат Юсе нашел ребенка и что Юсе был одним из тех, кто привел его в пещеру и позвал братьев Франко, – упущение, которое показывает доверие к заявлению Оканьи и недостаточное его подтверждение. Юсе в ответ отрицает все, что утверждает в своих добавлениях обвинитель, и заявляет, что никогда не делал и не говорил ничего сверх того, в чем он сам признался.

После этого Гевара обращается к суду с просьбой позволить ему предоставить доказательства своих обвинений в адрес заключенного, и, когда суд дает ему это разрешение, он предъявляет в качестве доказательства все досье, из которого мы извлекли приведенные на этих страницах сведения по делу[409].

Через пять дней обе стороны снова встречаются в суде, и в этот раз Гевара просит их преподобия перейти к оглашению свидетелей, чтобы суд мог завершиться. Доктор Вильяда заявляет о своей готовности сделать это, но дает стороне защиты три дня на предъявление возражений по любой части признательных показаний. Юсе через своего адвоката просит предоставить ему копии всех показаний тех, кто присутствовал при распятии, с указанием имени каждого враждебно настроенного свидетеля, а также дня, месяца, года и места, в которые происходили касающиеся его события. Однако Гевара немедленно возражает, заявляя, что в копиях показаний, выданных Юсе, не будут указаны имена свидетелей или какие-либо обстоятельства, которые позволят ему о них догадаться. Это возражение кажется совершенно формальным, поскольку после всех очных ставок оно вряд ли может принести какую-то пользу. Однако оно все-таки служит какой-то цели, поскольку в конце концов очные ставки ограничились лишь Оканьей и Бенито, а с того момента, когда инквизиторы перестали считать необходимыми очные ставки с другими заключенными, им, видимо, не требовалось подобных стимулов, чтобы заставить тех давать враждебные по отношению к Юсе показания.

Однако преподобный инквизитор довольно надменно отвечает, что он сделает то, чего требует правосудие, и приказывает писцу предоставить Юсе копии всех показаний против него. Правда, из жалобы адвоката Юсе от 29 октября (по истечении назначенных трех дней) совершенно ясно, что требуемые детали все-таки были скрыты.

Из того, что адвокат Санс выдвигает столь серьезное возражение от имени своего клиента, становится понятно, что даже в этот момент вина Юсе в ереси не может считаться установленной. Если бы это было так, Санс, повинуясь клятве, которую он давал, беря на себя этого подзащитного, был бы вынужден отказаться от дела и удалиться.

Юсе отрицает все показания, в которых он обвиняется в активном участии в распятии мальчика, и заявляет, что он не может как следует себя защитить, потому что в предоставленных ему копиях показаний не указаны время и место предполагаемых преступлений, а также имена свидетелей, сделавших эти заявления. Однако, исходя из предположения, что этими свидетелями являются Бенито Гарсиа, Хуан Франко и Хуан де Оканья, он будет отвечать на эти обвинения в меру своих возможностей.

Ответ его состоит из отрицания этих показаний как неприемлемых на том основании, что они не согласуются друг с другом и что каждое из них относится к отдельному случаю, и нет двух таких, которые бы подтвердили какое-либо конкретное обвинение; все они противоречат тому, что эти же свидетели утверждали на очной ставке с подсудимым, когда каждый из них подтвердил, что рассказ Юсе о событиях был правдив. Следовательно, установлено, что в каком-либо из этих двух случаев они солгали, а это значит, что они лжесвидетельствовали и недостойны доверия.

Далее Юсе заявляет, что их нельзя допускать к разбирательствам в качестве свидетелей, поскольку они сами участвовали в совершении преступления. И наконец, он объявляет, что их попытка сделать его замешанным в деле продиктована злобой и мстительностью. Его полное и правдивое признание снабдило инквизиторов фактами о деле и именами преступников, и теперь, поскольку они должны умереть, они полны решимости погубить его вместе с собой – именно поэтому, из злобы и враждебности, они его и обвинили. На этом основании и настаивая на том, что он рассказал инквизиторам полную правду, а сам был лишь свидетелем, а вовсе не участником событий, Юсе строит свою защиту и просит не принимать эти показания как свидетельства против него[410].

Ответ Гевары, хоть и выглядит почти гротескным, вполне типичен и явно приходится суду по вкусу. Он отрицает, что свидетелями двигала враждебность, в которой подозревает их Юсе, и утверждает, что они давали показания «с праведной пылкостью верующих и чтобы уберечь свои души от опасности». Следует помнить, что среди них был Бенито Гарсиа, который считал, что худшее, что он сделал в своей жизни, – это обращение в христианство, и который оставался тверд в своей решимости умереть евреем любой ценой. Только на костре (как мы это еще увидим) он вновь отрекся, чтобы заслужить милость быть задушенным. И однако же, Гевара без колебаний утверждает (хотя он должен знать, что это неправда), что эти люди давали показания «с праведной пылкостью верующих».

На этом основании Гевара заявляет, что показания, данные чистосердечно, должны быть приняты в качестве доказательства; а поскольку Юсе Франко не сразу признался в содеянном, то их преподобия должны подвергнуть его допросу под пыткой, как предписывает закон в подобных обстоятельствах[411]. Судьи соглашаются с обвинителем и переходят к составлению списка из 15 вопросов, которые будут заданы обвиняемому[412]. С этим списком Вильяда и Санто-Доминго в сопровождении писца отправляются в инквизиторскую тюрьму 2 ноября и приказывают привести к ним Юсе Франко. «Очень ласково и по-доброму» они уговаривают его рассказать всю правду об известных ему делах, представляющих интерес для святой палаты, ответив на подготовленные ими вопросы. В целом эти вопросы сводятся к следующему: откуда был распятый ребенок? Чей это был сын? Кто привел его в пещеру? Кто первым затеял это дело?

Инквизиторы обещают Юсе, что если он даст правдивые ответы, то с ним обойдутся настолько милосердно, насколько позволит закон и их совесть. У Юсе есть причины не доверять подобным обещаниям. Его первое признание было сделано три месяца назад при условии прощения, и у него есть все причины считать, что оно его погубило.

Однако он говорит, что во время собрания в пещере для магического обряда (примерно через две недели после распятия) он слышал, как Тасарте спрашивал, откуда ребенок, и Хуан Франко первым ответил, что он оттуда, где его никогда не хватятся, «как и значится в его показаниях». (Когда ему в последний раз задавали этот вопрос во время дачи показаний, он приписал эти слова Тасарте.) Он заявляет, что не может вспомнить ничего, кроме того, в чем уже признался.

Преподобные отцы сокрушаются по поводу его упрямства. Они говорят ему, что, раз он отказывается рассказать всю правду о том, что ему известно (а у них есть на то доказательства), им придется перейти к другим мерам. Они зовут палача Диего Мартина и передают заключенного в его руки, приказав тому отвести Юсе в камеру пыток, раздеть его догола и привязать к escalera – намереваясь при необходимости перейти к пытке водой.

Палач исполняет приказ, и вот обнаженный Юсе жестоко привязан к лестнице веревками, которые впиваются в тело, давая ему некоторое представление о garrote, с которой начнутся его мучения. В камеру входят инквизиторы – возможно, после некоторой задержки, достаточной, чтобы пытка страхом сильно запугала узника и сделала его более сговорчивым. Вновь они уговаривают его ради собственного блага рассказать все, что ему известно, и подчеркивают, что говорить правду – его долг как богобоязненного еврея. Вновь они обещают обойтись с ним милосердно, если он ответит на их вопросы правдиво и полностью; и наконец, они заявляют, что, если в процессе предстоящих пыток прольется его кровь или он пострадает каким-либо иным образом, получив увечье или даже умерев, вина за это будет полностью лежать на нем, и ни в коем случае не на их преподобиях.

Совершенно запуганный этим умелым нагромождением внушающих ужас факторов, Юсе умоляет их повторить вопросы, на которые он постарается ответить как можно лучше.

«Откуда, – вновь спрашивают его, – был мальчик, распятый в Ла-Гардиа?»

«Хуан Франко, – отвечает Юсе, – привез его из Толедо». Он прибавляет, что Хуан Франко объявил об этом в присутствии всех, и сказал, что он на сутки спрятал ребенка в Ла-Ос-де-Ла-Гардиа, прежде чем привести его в пещеру для распятия.

Что не поддается объяснению, так это то, почему Юсе ждал, пока его привяжут к escalera, прежде чем сделать это признание. Почему он не рассказал об этом, когда этот вопрос задали ему во время последнего допроса – или даже во время своего самого первого признания? Невозможно предположить, что он пытался прикрывать Хуана Франко, поскольку он в полной мере выдал его другими своими показаниями. Может быть, из страха перед пыткой он почувствовал, что нужно придумать ответ, который может удовлетворить инквизиторов? Вряд ли, поскольку, как мы увидим далее, Хуан Франко сам подтвердит подлинность этой детали. Остается лишь предположить, что сильный страх перед пыткой обострил память юного еврея, но и это объяснение совершенно не кажется нам удовлетворительным.

«Где находится Ла-Ос?» – спрашивают его далее.

«Это луг рядом с рекой Альгодор», – отвечает он и поясняет, что Хуан Франко сказал им всем, что он повез в Толедо партию пшеницы на продажу, а продав ее, отправился на постоялый двор; позже он увидел стоявшего в дверях мальчика и уговорил его пойти с ним, посулив ему nuégados (сладости, приготовленные из муки, меда и орехов – нуга). Он посадил его в свою повозку и привез в Ла-Гардиа. Юсе неизвестно, кто были родители ребенка и на какой из улиц Толедо нашел его Хуан Франко, поскольку тот не упоминал об этом.

«Кто первым предложил это дело? Евреи вовлекли в него христиан или христиане евреев?»

Юсе отвечает, что братья Франко из Ла-Гардиа, опасаясь инквизиции, вначале совершили магический обряд с освященной облаткой, как он уже рассказывал (11 октября), а потом отправились к Тасарте, прося его провести какой-то более действенный ритуал, поскольку обряд с облаткой не дал результатов. Тасарте согласился и велел им найти для этого христианского мальчика. Когда Хуан Франко привел ребенка, было решено вырезать у него сердце, чтобы при помощи сердца и облатки провести более сильный обряд.

«Почему его умертвили через распятие, а не каким-то иным образом?»

Юсе считает, что распятие предпочли в качестве поношения Христа, но вновь заявляет, что его участие ограничивалось тем, что он уже рассказал.

«Как именно поносили ребенка и кто это делал?»

Ответ Юсе на этот вопрос обличает всех, кто присутствовал при этом; использовавшиеся выражения, которые он пересказывает инквизиторам, были довольно непристойными и включали в себя оскорбительную версию Воплощения, которая в то время несомненно бытовала среди евреев и прочих врагов христианства в Испании и других местах; нет нужды добавлять, что история эта была совершенно безосновательной и глупой, и довольно очевидной выдумкой тех времен против любого исторического персонажа, которого ненавидели.

Юсе говорит, что Тасарте руководил всеми поношениями (это звучит довольно правдоподобно, поскольку именно Тасарте проводил обряд) и что остальные повторяли слова вслед за ним; он признает, что сам он тоже говорил некоторые из упомянутых слов, но в подробности не вдается.

«Для чего требовалось сердце и облатка и какой цели ожидалось достичь этим колдовством?»

Юсе отвечает, что все делалось для того, чтобы инквизиторы или другие люди, желавшие досадить этим христианам, умерли от бешенства.

«Какой выгоды ожидали евреи?»

Юсе говорит, что Тасарте уверил их, будто после этого колдовства все христиане в стране должны либо умереть, либо стать иудеями, чтобы закон Моисея распространился и восторжествовал.

«Кому должны были доставить сердце и облатку для этого обряда?»

«Мосе Абенамиасу в Самору».

«Мосе должен был сам провести обряд?»

«Нет, он должен был велеть колдуну из Саморы провести его».

«Знает ли Юсе или кто-либо другой этого колдуна и его имя?»

Юсе не может ответить на этот вопрос, сказав лишь, что он слышал, как Тасарте говорит, что знает Абенамиаса и колдуна и что со вторым он вместе учился в школе.

«Сколько раз они собирались, чтобы принять решение о распятии?»

Он знает, что все (за исключением его самого) собирались в той же пещере, чтобы провести обряд с облаткой еще до распятия мальчика. Ему это известно, потому что его приглашали на эту встречу; он не захотел пойти и не явился, но потом остальные рассказали ему о том, что было сделано.

«Кто из христиан, как ему известно, соблюдает шабат, празднует Песах и исполняет еврейские обряды?»

Юсе говорит, что Бенито однажды пришел в их дом в Темблеке и провел с ними шабат: не работал, ел adafinas и пил благословленное вино; и что он приходил еще раз и спрашивал их, когда соблюдается пост Эсфири (канун Пурима), и Юсе считает, что, получив ответ, Бенито соблюдал этот пост. Больше он никого не может вспомнить, за исключением некоего Диего де Айльона и его трех дочерей и сына – все они тайно соблюдали шабат и закон Моисея; он также упоминает вдову некоего Хуана де Оригела, уже покойного, которая иногда соблюдала еврейские посты, и Хуана Вермехо из Темблеке, который, как ему известно, однажды соблюдал самый строгий пост. Эти имена писец записывает на полях как важные сведения, которые необходимо расследовать.

«Где раздобыли облатку и откуда ему известно, что она была освященной?»

Юсе отвечает, что, когда они собрались через две недели после распятия, он слышал, как Алонсо Франко говорил, что взял ее из дарохранительницы в церкви Ромераль, заменив ее неосвященной облаткой.

«Эту облатку отдали Тасарте вместе с сердцем?»

Он думает, что да, но не уверен в этом и не знает, что стало с ней дальше.

«Кто принес вторую облатку, отданную Бенито, и где ее взяли?»

Ее принес Алонсо и сказал, что взял ее в церкви в Ла-Гардиа, и она освященная. Но Юсе не знает, дал ли ее Алонсо кто-нибудь[413].

Эти признания Юсе подтвердил двумя днями позже, прибавив в этот раз, что Хуан и Гарсиа Франко вместе привезли мальчика и что один из них оставался с ним в Ла-Ос, а второй приехал в Ла-Гардиа. Кроме того, он говорит, что под письмом Абенамиасу в Самору стояло шесть подписей: Тасарте, Алонсо Франко, Бенито Гарсиа, Юсе Франко, его брата и еще одна, чья – он не помнит[414].

Мы уже отмечали, что с этим письмом связана тайна. Что с ним стало? Сказано, что Бенито повез его вместе с облаткой. Как вышло, что письмо не забрали вместе с облаткой, когда Бенито арестовали на постоялом дворе в Асторге? Возможно, его все же забрали, но в таком случае (и раз под ним стояла подпись Юсе) почему оно не включено в досье и почему мы не находим никаких следов того, что инквизиторы им воспользовались? Единственное возможное объяснение (оно может появиться, когда будут обнаружены досье остальных обвиняемых) заключается в том, что облатка, найденная при Бенито Гарсиа, была не той, что отправили через него вместе с письмом в 1487 или 1488 году.

3 ноября старого Са допрашивают в пыточной. Как и его сына, его привязывают к escalera, но одного страха перед пыткой недостаточно, чтобы развязать старому еврею язык. Он упорствует и не желает ничего прибавить к тому, в чем уже сознался, пока палач не подвергает его этой ужасной пытке и не использует один кувшин воды. После этого он наконец дает требуемые сведения, рассказав, в каких именно выражениях поносили распятого мальчика, и признав, что это делалось в насмешку над Страстями Христа. Он говорит, что Тасарте произносил оскорбления, а остальные – вначале евреи, затем христиане – повторяли их. Далее он признается, что ребенка распяли и совершили магический обряд для того, чтобы инквизиторы и все христиане впали в бешенство и умерли[415].

В этот же день к escalera привязывают Хуана Франко; в его случае этого оказалось достаточно, и он удовлетворил инквизиторов своим признанием в поношении распятого мальчика[416].

4 ноября очередное подтверждение этому получают от Хуана де Оканьи, который признается в поношениях и говорит, что первыми их произносили евреи, а затем заставляли христиан их повторять. Он не помнит использовавшихся слов, и никогда не знал бы их, если бы не евреи[417].

Следующим допрашивают Бенито; инквизиторы предупреждают его, что им уже известна вся правда. Он признает, что использовались многочисленные бранные слова, и цитирует их; в целом они согласуются с тем, что уже было рассказано. Его спрашивают, кто первым произносил эти слова. Он отвечает, что первыми были Са Франко, его сыновья и Тасарте (то есть евреи) и что он и остальные христиане повторяли за ними.

Наконец 5 ноября Алонсо Франко целиком и полностью подтверждает то, в чем сознались остальные обвиняемые[418].

Теперь суд быстро приближается к концу. 7 ноября Юсе вновь предстает перед судьями, и (зловещий знак) на этот раз он приходит один. Его советник исчез, признав таким образом тот факт, что ввиду его долга по отношению к Господу для него более неприемлемо защищать того, в чьей «ереси» он сам убежден. С учетом этого сам Юсе, должно быть, понимает, что погиб и должен расстаться с последней надеждой.

В суде присутствует обвинитель Гевара, и доктор Вильяда объявляет, что судьи получили дополнительные доказательства. Он приказывает передать обвиняемому копии последних показаний, полученных в камере пыток, и дает Юсе три дня на то, чтобы выдвинуть возражения по поводу содержания этих показаний. Но Юсе не требуется столько времени. Он понимает, что все потеряно, и сразу признает, что все рассказанное свидетелями о поношениях – правда (за некоторыми исключениями), и что поношения эти были крайне богохульными и оскорбительными. После этого Гевара официально просит суд вынести приговор. Инквизитор Санто-Доминго объявляет заседание закрытым и отпускает обе стороны, велев им вновь явиться в суд через три дня для оглашения приговора[419].

Однако перед этим, 14 ноября, инквизиторы велели привести всех арестованных (за исключением Хуана Франко) в зал заседаний. Там, в присутствии остальных обвиняемых, каждому приказано пересказать свои признания, чтобы добиться таким образом большего единодушия в деталях. Последним вводят Хуана Франко, и теперь он признает, что действительно привез мальчика из Толедо, что они распяли его, как он ранее сознался, что он сам разрезал мальчику бок и вынул его сердце и что его брат Алонсо вскрыл вены на руках мальчика и т. д.; он сознается во всем, а также в том, что после этого он и его брат Алонсо закопали их жертву.

Далее он подтверждает слова Бенито о том, что в тот день, когда они украли ребенка, они вместе ездили в Толедо и что договорились вести поиски в разных кварталах города. Затем он говорит, что увидел мальчика в дверях собора, известных как Puerta del Perdon – как он уже заявлял в своих показаниях (которых у нас нет)[420].

На следующий день Гевара появляется перед инквизиторами с прошением: ввиду показаний против покойного Мосе Франко, Юсе Тасарте и Давида Перехона их преподобия должны приказать записать их ad perpetuam rei memoriam[421], чтобы санкционировать символическое наказание покойных, конфискацию их имущества и ограничение в правах их наследников.

Это происходит 15 ноября. 16 ноября на рыночной площади Авилы разыгрывается последняя сцена затянувшегося разбирательства. Здесь, рядом с церковью Святого Петра, возведены помосты для аутодафе. На одном из них, одетые в отвратительные желтые санбенито, стоят восемь заключенных и три чучела. На другом находятся инквизиторы – доктор Педро де Вильяда и монах Антонио де Санто-Доминго со всем персоналом святой палаты, писцами, обвинителем Геварой, служителями и приставами. Вокруг помостов столпилась большая часть жителей Авилы и те, кто пришел из соседних сельских районов – из этого становится ясно, что об аутодафе было объявлено за несколько дней. Народ настроен против евреев, и на аутодафе присутствует озлобленная и неспокойная толпа. В Авиле стоит людской гул, и ни один еврей не смеет показаться на улице, так как там он рискует подвергнуться оскорблениям или нападению[422].

Писец Антонио Гонсалес зачитывает приговоры, начиная с полного описания преступлений, совершенных каждым из обвиняемых; нет нужды приводить его здесь, поскольку мы уже обо всем этом говорили, а в «Testimonio» содержится практически полное повторение дела. Всех приговаривают к передаче светским властям – коррехидору дону Альваро де Сант-Эстибану, которого известили об этом несколькими днями ранее и который присутствует на площади со своими помощниками и альгвазилами.

Произносится обычная в таких случаях проповедь, осужденных хватают люди коррехидора и увозят из города к месту сожжения. Инквизиторы приказывают писцам сопровождать приговоренных, чтобы записать их последние признания на костре. В досье Юсе включено не только его признание, сделанное в последний момент, но и признания Бенито Гарсиа, Хуана де Оканьи и Хуана Франко; все они записаны Гонсалесом. Кроме того, в досье имеется письмо, написанное тем же Гонсалесом на следующий день после казни и адресованное властям Ла-Гардиа; оно приложено к отчету о преступлении и о вынесенных приговорах для обнародования в Ла-Гардиа, где преступление было совершено.

Из этого письма мы узнаем, что Бенито, несмотря на его утверждение, что он умрет евреем, что бы ни случилось, стоя у столба, принял утешение церкви и таким образом заслужил милость быть задушенным перед тем, как костер загорелся[423]. Хуан де Оканья и Хуан Франко тоже приняли помощь от присутствовавших на казни монахов и вернулись в церковь, из которой до этого втайне вышли. Однако евреи – храбрый 80-летний старик и его сын – остались преданными своей вере и отказались через отступничество избежать какой-либо части уготованной им агонии. По этой причине, в приступе злобы, которая кажется почти сатанинской, их плоть рвали раскаленными щипцами, прежде чем ее поглотило медленное пламя. «Они отказались, – пишет преподобный Гонсалес, – обратиться к Богу или Деве Марии или даже осенить себя крестным знамением. Не молитесь за них, – заключает он словно бы в нетерпении, – ибо они погребены в аду». В конце письма Гонсалес просит власти Ла-Гардиа не позволять перекапывать то место, где Хуан Франко закопал святое дитя, и проследить, чтобы оно осталось нетронутым. Их величества и кардинал Испании могут пожелать посетить его, добавляет он, и он молится о том, чтобы Господь «явил нам кости ребенка». Будет целесообразно отметить место захоронения, пишет он в заключение, поскольку ввиду достоинств такого места он надеется, что Господу будет угодно сделать так, чтобы на этой земле происходили чудеса.

Следует добавить, что письмо отправлено с приказом прочесть его с церковной кафедры в следующее воскресенье под страхом отлучения.

Народ в Авиле был настолько озлоблен против евреев, что их жизнь находилась в опасности, и в хрониках есть сведения, что одного из них на улице забили камнями до смерти. Альхама этого города была вынуждена обратиться к королю и королеве за защитой; Фидель Фита цитирует королевское письмо, повелевающее оказать такую защиту и грозящее строгими мерами тем, кто будет досаждать евреям[424].

24

Эпилог дела святого дитяти

Показания, данные Юсе Франко касательно того, где были добыты освященные облатки, – весьма туманные показания с чужих слов. Но похоже, что инквизиторам удалось вытянуть из Бенито Гарсиа или Алонсо Франко нечто более определенное, поскольку пока суд над восемью обвиняемыми подходил к концу, служители святой палаты занимались задержанием ризничего церкви в Ла-Гардиа.

18 ноября 1491 года, через два дня после казни, этот ризничий предстает перед судом в Авиле, и его призывают рассказать правду об этом деле, обещая проявить к нему милосердие. Он утверждает, что около двух лет назад его дядя, Алонсо Франко, дважды упрашивал дать ему освященную облатку, обещая за это плащ, деньги и многое другое. В конце концов в ответ на эти просьбы и следуя указаниям, полученным от Алонсо, он принес освященную облатку Бенито Гарсиа, который пришел за ней от имени Алонсо. Ризничий помнит, что дело было зимой, но он не помнит, какой был день или даже месяц. Он объясняет, что забрал облатку из дарохранительницы в алтаре церкви Санта-Мария, взяв ключи в глиняном горшке, где их хранили. Он говорит, что просил Бенито рассказать ему, зачем им облатка, но тот не согласился; однако ризничий был уверен, что они не замышляют ничего дурного. Он смог немного уточнить дату, вспомнив, что братьев Франко арестовали пять месяцев спустя.

В ходе допроса он заявляет, что верит в Истинное Присутствие и всегда в него верил, и что, когда он убеждал в этом Алонсо Франко и Бенито Гарсиа, они признали, что он согрешил, но уверили, что это не ересь, и никак не касается ереси, и что его духовник отпустит ему этот грех[425].

* * *

Один человек, предположительно участвовавший в деле в Ла-Гардиа, избежал какого бы то ни было внимания в то время, когда обвиняемые давали показания, и поэтому был совершенно упущен из виду. Это Эрнандо де Рибера, человек, занимавший гораздо более высокое положение, чем остальные; говорят, что по этой причине ему была назначена аристократическая роль Пилата в имитации Страстей Христовых. Его арестовали почти 30 лет спустя; рассказывают, что он сам себя выдал, хвалясь своим участием в этом деле. Его обвинили в участии в этом преступлении, а также в вопиющем возвращении к иудаизму, поскольку за это время он принял крещение, чтобы избежать высылки из Испании, когда был опубликован указ об изгнании всех евреев.

Итак, опубликованные Фиделем Фитой записи суда над Юсе Франко пролили довольно много света на это дело; однако не следует отрицать, что многое осталось без объяснений и что до появления этих объяснений (то есть до обнаружения записей о процессах над другими обвиняемыми, когда мы сможем сравнить их между собой) дело о святом дитяти из Ла-Гардиа будет до некоторой степени оставаться в категории исторических тайн.

Однако пока что, несмотря на явные противоречия, содержащиеся в ныне доступных источниках, и на несоответствия, не вписывающиеся в общую схему, мы не можем считать обоснованным вывод Лёба о том, что святое дитя из Ла-Гардиа (а следовательно, и рассмотренное нами дело) никогда не существовало на самом деле[426].

Лёб делает двойное заявление:

(а) Если преступление в Ла-Гардиа действительно было совершено, то согласно самим его доказательствам, это было вовсе не ритуальное убийство, а случай колдовства, в котором участвовали как евреи, так и христиане.

(б) Такого преступления никогда не было.

Свое несколько дерзкое заключение он основывает на трех предпосылках:

(а) Показания свидетелей, полученные под пыткой или под угрозой ее применения, полны противоречий, маловероятных деталей и фактов, по существу невозможных.

(б) Судьи не проводят расследование, чтобы выяснить истину.

(в) Инквизиция не сумела установить дату преступления, не подтвердила исчезновение ребенка и не сумела найти его останки.

Первая из этих предпосылок заслуживает наибольшего внимания. Две другие, на наш взгляд, упускают из виду тот факт, что наши нынешние знания ограничены записями суда над одним обвиняемым – юношей, чья степень участия в преступлении была сравнительно невелика. Никто не может утверждать, что судьи не проводили расследование с целью узнать правду. Все, что нам известно, – это то, что из суда над Юсе не явствует, что подобные усилия предпринимались. Однако такие усилия могут касаться не столько суда над Юсе, сколько процессов над зачинщиками, и вполне вероятно, что записи этих процессов могут содержать сведения об этих расследованиях – это более чем вероятно. Тот, кто подводил итог семи судебных процессов, ясно показывает, что это было сделано[427]. Он приводит тот факт, что после признания Хуана Франко о том, что он и его брат Алонсо закопали мальчика, инквизиторы отвели его туда, где, по его утверждению, было погребено тело, и заставили указать точное место, «и они обнаружили правду и доказательство всего этого»[428].

Разумеется, это не означает, что тело было найдено. Это просто означает, как и сказано в записях, что место, указанное Хуаном Франко, имело признаки того, что оно не так давно послужило могилой. То, что тело не удалось найти, несомненно, представляет собой одну из необъяснимых тайн этого дела. Но это не оправдывает утверждения, будто расследования не было, – само это утверждение подразумевает, что инквизиторы знали, что вся история – выдумка, и поэтому намеренно избегали расследований, которые могли бы разоблачить ее лживость.

Конечно же, следует также прокомментировать неясность и путаницу, которые возникают по поводу даты совершения преступления. Противоречия на этот счет кажутся вопиющими, и никак невозможно согласовать дату распятия с датой ареста Бенито Гарсиа в Асторге. По словам Юсе выходит, что распятие было совершено в конце Великого поста в 1488 году; он и остальные говорят, что примерно через полгода они вновь собрались, чтобы отправить облатку в Самору через Бенито. Однако Бенито арестовали в Асторге в мае или июне 1490 года – больше чем через полтора года после его отъезда в Самору, и облатка все еще находилась при нем. Так это выглядит в хронике. Но возможно, это несоответствие объяснится каким-нибудь весьма простым образом. Наши нынешние знания не дают нам права утверждать, что инквизиторы не сумели его объяснить. Мы не можем предполагать, что в записях о судах над другими обвиняемыми нет сведений, проясняющих этот вопрос.

К примеру, дата, которую называет ризничий, не так уж противоречит дате событий на постоялом дворе в Асторге. Вспомним, что он говорит, как добыл для Бенито облатку примерно за пять месяцев до ареста братьев Франко. Это во многом подтверждает уже сложившееся у нас впечатление, что облатка, найденная при Бенито во время ареста, была не той, что он подрядился доставить в Самору за два года до того. Облатка вместе с письмом Абенамиасу вполне могла добраться до места назначения. Если это признать (а в имеющихся сведениях нет ничего, что не допускало бы такого признания), то многие противоречия в показаниях сразу исчезают.

Лёб, конечно же, рассуждал исходя из предположения, что облатка, отправленная из Ла-Гардиа в 1488 году, и та, что была найдена при Бенито в Асторге в 1490-м, считаются одной и той же облаткой. Такое предположение кажется вполне очевидным; однако оно поспешно, и ничто в имеющихся у нас сведениях его не оправдывает.

Что касается других несоответствий, на которые обращает внимание мсье Лёб, то они в конечном итоге относятся к различным деталям, а в деталях возможны ошибки. Бенито утверждает, что ступни и кисти мальчика не только привязали, но и прибили гвоздями к кресту; Юсе же о гвоздях не упоминает. По утверждению Юсе и Хуана Франко, вены мальчику вскрыл брат Хуана; Оканья же сказал, что это сделал Юсе. Мы уже обращали внимание на обстоятельства, при которых Оканья обвинил Юсе, и предположили, что им двигала мстительность. Хуан Франко признался, что он сам разрезал мальчику бок и вынул его сердце, в то время как Юсе утверждал, что Хуан раздвинул края раны, а Гарсиа Франко вырвал сердце. В большинстве показаний говорится, что мальчик истек кровью; однако же Бенито заявляет, что его задушили (?), а Юсе в одном из показаний говорит, что ему засунули в рот кляп, потому что он кричал. Мы уже говорили, что выражение «lo ahogaron» не обязательно означает «задушить».

Итак, это главные несоответствия. Следует помнить, что эти люди рассказывали о том, что произошло по меньшей мере два года назад; что путаница по части мелких деталей не только возможна, но и более или менее неизбежна и что, несмотря на противоречия в этих деталях, основные факты в показаниях каждого осужденного остаются неизменными. Лёб не просто наводит нас на мысль, что это единодушие было замыслом инквизиторов. Он предлагает считать более чем вероятным то, что узников оставляли наедине на некоторых очных ставках, чтобы они могли договориться и рассказывать одно и то же.

Для такого предположения нет ни малейших оснований. В записях с процесса писец четко указывает, что инквизиторы присутствовали на всех очных ставках; важно также помнить, что эти записи не предназначались для обнародования, а должны были передаваться в секретные архивы инквизиции, так что любую идею о намеренно созданной подделке можно раз и навсегда отмести как совершенно необоснованную.

Но даже если бы не зафиксированный письменно факт присутствия инквизиторов на очных ставках и отсутствия у заключенных возможности прийти к соглашению, все равно крайне трудно было бы поверить в то, что они договаривались между собой, чтобы в конечном итоге быть сожженными на костре. Попытка Лёба сделать этот довод резонным – наименее убедительная часть очень талантливой, но совершенно неубедительной статьи. Она, конечно же, демонстрирует его недостаточную уверенность в том, что такая ситуация может получить общее признание.

«Мы могли бы понять, – пишет он, – что виновные договорятся между собой, чтобы вместе отрицать совершенное преступление, или чтобы смягчить вину, или переложить ее на других. Но в чем смысл договоренности, чьей целью, как в этом случае, является чистосердечное признание в настоящем преступлении? В этом случае обвиняемые напрасно старались бы. Но все становится понятным, если они, наоборот, готовились признаться в преступлении, которое никогда не совершалось».

Лёб опроверг свой довод абсолютным допущением, что договоренность существовала. Мы не можем это признать, полагаясь на имеющиеся сведения. Но если даже признаем, разве что-то существенно изменится? Мсье Лёб говорит, что «все объяснимо, если они готовились признаться в преступлении, которое никогда не совершалось». На наш взгляд, это ничего не объясняет. Какая цель могла заставить их прийти к согласию, чтобы сделать несовершенное преступление предметом единодушного признания, которое неизбежно приведет их на костер? Какую выгоду они надеялись извлечь из подобной ложной версии?

Одним из главных препятствий к неприятию истории как сфабрикованной является признание Юсе «раввину Аврааму» в тюрьме Сеговии. Лёб признает это, и, хотя он делает решительную попытку преодолеть это препятствие, его доводы слишком произвольны и не оказывают существенного влияния на этот вопрос, даже если их принять.

Но если Лёб совершенно неубедителен в своих попытках доказать, что распятие ребенка – выдумка, ничто не может быть более убедительным, чем его первый аргумент: даже если мы сочтем историю правдивой в том виде, в котором она содержится в досье Юсе, этот поступок следует рассматривать не как ритуальное убийство, а исключительно как магический ритуал. С этим выводом вам придется согласиться, хотя на первый взгляд и захочется решить, что распятие ребенка послужило обеим целям. Подобное мнение сложилось у инквизиторов, когда они спросили, почему ребенка распяли, а не убили каким-либо иным способом, раз для магического обряда требовалось лишь его сердце.

Ответ заключается в том, что распятие было выбрано в качестве насмешки и поношения Страстей Христовых. Но это совсем не то же самое, что ритуальное убийство или «повешение Амана». Если мы обратимся к использованным бранным выражениям[429], то увидим, что они выражают желание оскорбить самого Искупителя через форму магии, применявшуюся во все времена и известную как envoûtement[430]. В этом случае вместо восковой или деревянной фигуры использовалось тело живого человека. В остальном жертвоприношение ребенка играет роль в магических ритуалах не только у евреев: достаточно упомянуть скандально известные черные мессы, которые устраивал печально известный аббат Грибур в XVIII веке.

Похоже, мы можем без сомнений и с полным основанием отвергнуть теорию о том, что распятие ребенка в Ла-Гардиа следует считать случаем еврейского ритуального убийства. Здесь мы солидарны с Лёбом, но не более того. Мы не можем вместе с ним сказать, что подобное преступление никогда не совершалось. Чтобы убедить нас в этом, необходимо было бы доказать, что все рассмотренное нами досье было подделкой, служившей целям Торквемады; а у нас есть доказательства того, что это не так. Если бы досье было подделкой, если бы его изготовили для публичного пользования, оно не пролежало бы четыре столетия в секретных архивах инквизиции.

Конечно, следует признать, что Торквемада эксплуатировал это дело и в полной мере им воспользовался. Это лишь демонстрирует его оппортунизм, но вовсе не доказывает, что он подделывал документы. Сам приговор был изложен в выражениях, рассчитанных на возбуждение народного негодования против евреев (и ему это удалось). Кроме того, обнародование приговора не закончилось в Ла-Гардиа, куда были отправлены копии документов. Мы можем сделать вывод, что Торквемада разослал эти копии по самым разным местам Испании, поскольку мы обнаруживаем перевод на каталонский, специально выполненный для обнародования в Барселоне.

Культ святого дитяти из Ла-Гардиа возник сразу же и развивался очень быстро. В его честь были организованы многочисленные места поклонения, первое и главное из которых возникло на месте дома Хуана Франко, который сровняли с землей. В подвале дома был устроен алтарь – на том месте, где, как считалось, начались страдания ребенка; на алтаре установили фигуру ребенка, привязанного к столбу. Над этим подземным святилищем быстро появилась церковь.

Еще одну обитель возвели неподалеку от Санта-Мария-де-ла-Пера, на том месте, где, как утверждалось, закопали тело; еще одно святилище появилось в пещере, которую считали местом распятия. «С тех самых пор, – пишет Морено[431], – все три святилища посещают те, кто приходит помолиться этому ребенку как святому».

Первое из святилищ было построено до 1501 года – записи о нем начинаются с этой даты. Его назвали святилищем Святого Невинноубиенного, и Морено добавляет, что эти места всегда получали одобрение римских пап и епископов и что посещавшие их верующие обретали полное и частичное отпущение грехов.

Жители Ла-Гардиа сделали ребенка своим главным святым, и день накануне его праздника был назначен постным; вначале день этого святого отмечался 25 марта, но затем его перенесли на 25 сентября. Морено включил в свою книгу предписанные в этот день молитвы и литанию к святому дитяти[432]. Однако определенное значение имеет тот факт, что Рим (как мы уже упоминали, всегда осторожный в вопросах канонизации) еще не признал святое дитя из Ла-Гардиа одним из святых католической церкви. Йепес записал четыре чуда, совершенные ребенком после смерти, первым из которых было возвращение зрения к его матери. Все эти чудеса вместе с прочими интересными и исключительно романтическими деталями можно найти в благочестивом и жульническом труде – «Жизнь святого дитяти» авторства Мартинеса Морено.

25

Эдикт об изгнании

Как мы уже предположили ранее, именно своевременность суда и приговора участникам дела в Ла-Гардиа, давшая Торквемаде дополнительный аргумент для обращения к монархам в деле против евреев, заставила многих историков считать весь этот процесс выдумкой (до открытия, сделанного Фиделем Фитой). Другое основание для сомнений заключалось в том, что рассказы об этом деле ходили по Испании вместе с другими историями, которые были очевидной выдумкой, явно сочиненной с целью опорочить евреев и возбудить народное недовольство.

Фердинанд и Изабелла тем временем триумфально продолжали завоевание Андалусии. Лусена, Коин, Ронда и множество иных мавританских крепостей на южных холмах пали под неудержимым натиском христианского оружия, и монархи при помощи еврейского золота (это было не только золото, отобранное через конфискации, но и деньги, которые добровольно вносили в казну еврейские подданные) двинулись дальше, к покорению Малаги, ставшему прелюдией к осаде самой Гранады – последнего оплота ислама в Испании. Гранада пала 2 января 1492 года, а с ней пало владычество мусульман, с переменным успехом длившееся на полуострове почти 800 лет.

Католическим королям вполне могло показаться, что завоевание Испании и победа христианства наконец свершились, если бы поблизости не было Торквемады, указывавшего, что триумф христианства никогда не будет полным на этих территориях, пока среди их обитателей числятся евреи. Он утверждал, что беды, проистекавшие из взаимоотношений христиан и евреев, печально известны и непреодолимы. Он заявлял, что, несмотря на наличие инквизиции и на все прочие меры, предпринятые для разделения христиан и евреев, порок продолжает существовать и распространяться, как и прежде. Он убеждал королевскую чету в том, что евреи непрестанно развращают христиан и будут продолжать это делать до тех пор, пока те терпят их присутствие на полуострове. Особенно плачевно дело обстояло с маранами, или новыми христианами, которым иудеи не давали покоя до тех пор, пока им не удавалось вновь склонить их к греху – через внушение своих идей или же через насмешки и оскорбления, которым они их подвергали.

В доказательство своих утверждений Торквемада теперь мог привести дело в Ла-Гардиа, возмутительный случай с распятием в Касар-де-Паломеро и другие подобные дела, всплывавшие в последнее время. Он призывал монархов исполнить обещание, которое они дали в ответ на его предыдущие обращения, и уделить внимание вопросу, рассмотрение которого они отложили до тех пор, пока война против Гранады не подойдет к концу.

Сами евреи тем временем активно боролись против нависшей над ними угрозы изгнания. Их обращения к королю и королеве были красноречивы, и монархи вряд ли могли оставить без внимания ходатайства подданных, которым были стольким обязаны. Разве не евреи снабдили испанскую корону силами для кампании против врагов Христа? Разве не благодаря великолепному еврейскому управлению (управлению, которое им с благодарностью передали) армия Христа была оснащена, накормлена и оплачена из средств, предоставленных самими евреями? Иудеи нашли способы привлечь к этому внимание монархов, как к доказательству своей неизменной верности и ценности своего народа для Испании. У короля и королевы были и другие возможности убедиться в преданности и любви, проявляемой по отношению к ним их вечно страдающими еврейскими подданными. Например, когда их сын, инфант дон Хуан, был публично предъявлен жителям Арагона после собрания кортесов Толедо, евреи первыми устраивали ликующие и верноподданнические приемы повсюду, где по королевству Фердинанда проезжали их величества. Испанцы довольствовались шумными приветствиями, евреи же встречали монархов ценными подарками[433]. Бернальдес пишет[434] о роскошных дарах, предложенных монархам альхамой Сарагосы: 12 телят, 12 ягнят, необычная и очень красивая серебряная посуда, которую несли 12 евреев, роскошный серебряный кубок, полный золотых кастельяно[435], и серебряный кувшин – «все эти дары монархи приняли и похвалили, многократно за них поблагодарив».

Столь осязаемо продемонстрированная верность (а это лишь ее пример) должна была как-то перевесить фанатизм; более того, кажется невозможным, чтобы король и королева были совершенно слепы к возможному риску для промышленного процветания королевства, если из него будут изгнаны те, на ком это процветание главным образом и держится. Так что монархам пришлось отложить решение вопроса, мотивировав это тем, что текущая война требует полного их внимания. Но теперь, когда завоевание Гранады завершилось, им пришлось посмотреть проблеме в лицо, ибо Торквемада не оставлял их в покое. Движимый фанатичной ненавистью к иудеям, великий инквизитор стоял на тропе войны, и ничто не могло заставить его с нее свернуть.

Его доводы (все они основывались на любви к Христу) непрерывным потоком лились в уши короля и королевы, а в качестве доказательства здравости доводов он сумел представить конкретные факты или, по крайней мере, дела, по которым суды инквизиции вынесли приговоры, самым главным среди которых было дело в Ла-Гардиа.

То, чем занимался Торквемада по отношению к королю и королеве, его собратья делали по всей Испании. Народное негодование, направленное против евреев, было легко возбудить, и оно уже полыхало из-за возмутительного случая в Касар-де-Паломеро и распятия в Ла-Гардиа; еще сильнее его разжигали бессовестные выдумки, распространяемые в разных местах. Утверждали даже, что болезнь принца дона Хуана была вызвана злодеяниями евреев; для этого была выдумана глупая и гадкая история, которая быстро разошлась и которой всюду верили.

Льоренте цитирует эту историю из «Anonymo de Zaragoza»[436]. Она заключалась в следующем: инфант очень хотел заполучить золотой футлярчик для ароматических трав, который носил его врач, принадлежавший к еврейской семье, и в конце концов врач отдал эту безделушку своему пациенту. Однажды, движимый любопытством, мальчик захотел увидеть содержимое шарика. Открыв его, он увидел непристойную и богохульную картинку, оскорбительную для божественности Христа. Это зрелище внушило ему такой ужас и скорбь, что он заболел. Он не желал раскрыть причину своей болезни до тех пор, пока его отцу не удалось выудить из него эту тайну, после чего «было решено завести дело на врача и приговорить его к сожжению на костре».

Эта банальная, грубая и очевидно лживая история не стоила бы того, чтобы ее здесь повторять, если бы она не служила иллюстрацией к тому, какие слухи распространяли, чтобы навредить евреям. Ходила и другая история, в которой утверждалось, будто в Валенсии несколько евреев тоже предприняли попытку распять христианского мальчика. Эта история записана в оскорбительной и позорной публикации «Centinela contra Judios» авторства монаха Франсиско де Торрехонсильо (мы уже неоднократно о ней упоминали). Впервые она была напечатана в 1676 году; это книга монаха из ордена святого Франциска, постыдная работа, которая доказывает, что совести у ее автора было столько же, сколько и обуви. Это сборник глупых выдумок и вымыслов; можно без преувеличения добавить, что в нем содержатся и непристойности. Он может быть еще одним примером «благочестивых выдумок», но вряд ли он послужил к чести церкви, которая цензурировала печать при помощи «Index Expurgatorius»[437] и при этом допустила публикацию работы подобного сорта, вышедшей из-под пера священника. Но это так, к слову.

История, которую перескажем здесь, была взята, по словам Торрехонсильо, из «Sermon de la Cruz» авторства монаха Фелипе де Салазара[438]. Вечером Страстной пятницы некий юноша, шедший по улице в Валенсии, увидел, как несколько людей вошли в один дом. Сочтя это странным (хотя никаких подозрительных обстоятельств при этом не упоминается), он подошел к двери и стал подслушивать. Он услышал, как они говорят: «Кажется, кто-то есть за дверью». Испугавшись, что они откроют дверь, увидят его, и начнется драка, он вынул меч и бросился бежать. (Автор не считает нужным объяснить нам, каким образом обнаженный меч должен был помочь ему в бегстве.) По дороге юноша наткнулся на стражу, которая схватила его и потребовала объяснить, куда он так бежит с обнаженным мечом в руке. Он рассказал об увиденном, после чего солдат стражи, желавший не только проверить правдивость этого рассказа, но и выяснить, для чего собралось столько народу, пошел к этому дому и постучал в дверь. Дверь открыл еврей, который принялся явно оправдываться. Внезапно стражник услышал, как детский голос в доме крикнул: «Эти люди хотят распять меня!» Евреев схватили, дом разрушили, а на его месте построили церковь Санта-Крус.

В этот сборник выдумок и подделок включено также «письмо Христа Абгару», еще одно письмо Понтия Пилата Тиберию, в котором пространно рассказывается о чудесах Спасителя, и письмо от евреев Константинополя евреям Толедо, которое сыграло важную роль в этой антисемитской кампании. Считается, что это письмо обнаружил в Толедо кардинал-архиепископ Хуан Мартинес Силисео. Он также якобы нашел в Толедо письмо к евреям Константинополя, на которое и пришел ответ, – летописцы приводят текст обоих писем[439], и похоже, в то время никто не счел это обстоятельство странным.

Письмо в Константинополь гласит следующее:

«ОТ ЕВРЕЕВ ИСПАНИИ – ЕВРЕЯМ КОНСТАНТИНОПОЛЯ

Почтенные евреи, здоровья и благодати!

Знайте, что король Испании вынуждает нас стать христианами, лишает нас имущества и жизни, разрушает наши синагоги и всячески угнетает нас, так что мы не знаем, как быть.

Заклинаем вас законом Моисея и просим вас собраться и отправить нам как можно скорее решение, которое вы примете на своей встрече.

Чамарро, государь евреев Испании».

* * *

Полученный из Константинополя ответ изложен в следующих выражениях:

«ОТ ЕВРЕЕВ КОНСТАНТИНОПОЛЯ – ЕВРЕЯМ ИСПАНИИ

Возлюбленные братья в Моисее,

мы получили ваше письмо, в котором вы рассказываете нам о тяготах и страданиях, которые вы претерпеваете. Раввины считают, что, поскольку король Испании пытается сделать вас христианами, вы должны ими стать; поскольку он лишает вас добра и имущества, вы должны сделать своих детей купцами, чтобы они могли лишать христиан их собственности; раз они лишают вас жизни, вы должны сделать ваших сыновей врачами и аптекарями, чтобы лишать христиан их жизней; раз они уничтожают ваши синагоги, сделайте ваших сыновей священниками, чтобы они могли уничтожать христианские храмы; раз вы страдаете от прочих бед, пусть ваши сыновья получат государственные должности, чтобы таким образом подчинять себе христиан.

Не отклоняйтесь от этих указаний, и вы увидите, что из угнетенных вы станете теми, кто имеет большой вес.

Хусе, государь евреев Константинополя».

Содержание этих писем (совершенно явно поддельных) свободно распространялось по стране. Ему верили, и народное негодование внезапно еще больше возросло из-за страха. У людей разыгралось воображение, появились истории, основанные на предписаниях государя Хусе, и ни одна из них не казалась людям слишком вопиющей – они верили всему. Рассказывали, что врач-еврей в Толедо носил яд под ногтем одного из пальцев и что им он прикасался к языку пациента, убивая его таким образом. О другом враче говорили, что он намеренно отравлял раны, которые должен был лечить[440]. Нет сомнений в том, что бытовало и множество других подобных историй.

Как именно Торквемада воспользовался (и воспользовался ли) приведенными выше поддельными письмами и возникшими на их почве историями, нам неизвестно; но было бы странно, если бы распространение подобных историй и вера в них вызывали его неудовольствие, поскольку они явно были рассчитаны на содействие целям великого инквизитора и должны были вынудить монархов прислушаться к настойчивым обвинениям в адрес евреев. Он беспрерывно читал проповеди о необходимости религиозного единства в объединенной Испании. Испания, настаивал он, никогда не сможет стать единой и заслужить благословение небес, пока все люди на ее земле не станут чадами Господа, истинными верующими святой Римско-католической апостольской церкви. Господь уже явил Фердинанду и Изабелле свою великую милость, продолжал монах. Он собрал разрозненные части полуострова в одно сильное королевство, которое передал им в управление. Пусть же они сольют эти части в неделимое целое, отвергнув всех, кто сопротивляется слиянию, – и сделают это во славу Господа и своего королевства.

Ничто не могло устоять перед этим страшным евангелием о религиозном единстве. Соображения гуманности, принципы справедливости, чувство долга и благодарности – всего лишь пустяки, которые сметет ураган религиозных доводов. Король и королева столкнулись с вопросом такой важности, что не могли позволить мирским соображениям перевесить; а к давлению яростных аргументов Торквемады теперь прибавилось и давление общественного мнения, которое так ловко взбудоражили подручные великого инквизитора. К голосу Бога, звучащему из уст Торквемады, теперь прибавился vox populi – глас Божий, звучащий из уст народа. И глас этот был настолько громким, так настойчивы были выдвигаемые против иудеев обвинения в ритуальных преступлениях и в склонении к закону Моисея их собратьев-отступников, что евреи ощутили бурю, которая вот-вот должна была разразиться над их несчастными головами. Торквемада потребовал, чтобы они приняли крещение или покинули страну.

Король и королева все еще колебались. Вероятно, голос человечности в Изабелле был слишком силен, чтобы его можно было полностью заглушить велениями религиозного фанатизма. Однако целеустремленность Торквемады была сильнее и неодолимее из-за чистоты цели, на которой он был сосредоточен. Он, разумеется, не был своекорыстным. Конечно же, у него не было никаких мирских устремлений. То, чего он желал, он требовал во имя религии, которой служил, – и лишь ради чести и славы своего Бога; Фердинанду и Изабелле с их характерами нелегко было сопротивляться требованиям, вдохновленным такой идеей.

Несмотря на то что Торквемада не искал мирских благ для себя, он без всяких церемоний использовал перспективу мирских благ для монархов в качестве орудия для преодоления их сопротивления; он без колебаний соблазнял правителей теми преимуществами, которые они получат в результате изгнания евреев из страны. К доводам религиозного толка он добавил доводы мирской целесообразности, которые не могли не повлиять на стяжательскую натуру Фердинанда.

Испания никогда не познает спокойствия, утверждал великий инквизитор, пока дает приют евреям. Они склонны к хищничеству; им нельзя доверять; их единственная цель – удовлетворение своих материальных интересов, других интересов они не имеют; их алчность всегда будет располагать их к тому, чтобы служить любому врагу короны, если это будет им выгодно[441].

Однако Торквемада был не единственным советником при королевском дворе. Там присутствовали и евреи, обращавшиеся к монархам от имени своих собратьев с красноречием, которое в какой-то момент почти победило, ибо соблазнительный звон золота очень убедительно смешивался с их протестами. Они напоминали об оказанных короне услугах и обещали еще горячей служить ей в будущем; они клялись, что впредь будут более тщательно соблюдать суровые законы, составленные Альфонсо XI; что будут, как им предписано, жить в своих гетто и удаляться туда с наступлением ночи и станут строго воздерживаться от любого общения с христианами, которое запрещено законом. Последний и самый красноречивый из их доводов был передан через Авраама Сенеора и Исаака Абрабанеля (эти два еврея взяли на себя и великолепно исполнили задачу оснащения кастильской армии для кампании против Гранады): в дополнение к этому они соберут 30 000 дукатов на расходы в войне против мусульман.

Это предложение заставило Фердинанда колебаться еще сильнее. Ему и Изабелле вечно нужны были деньги, и мысль об этом золоте не просто искушала их – она, несомненно, взяла бы верх, если бы рядом не было Торквемады. Если бы не его яростное вмешательство, то более чем вероятно, что жестокий указ об изгнании евреев никогда не был бы издан. Доминиканец, узнав, что задумали евреи, бросился к королю и королеве, чтобы осудить их нерешительность и назвать ее тем словом, которое, по его мнению, она заслуживала.

Нетрудно вообразить себе Торквемаду в этот момент – один из тех редких случаев, когда это существо, этот Deus ex machina[442], холодный и суровый дух, управляющий действиями страшной организации под названием инквизиция, которую сам учредил, выступает вперед во плоти, как живой человек с бьющимся сердцем. Он бледен и слегка задыхается от овладевшего им волнения и гнева. Его глубоко посаженные глаза мрачно горят фанатичным пылом и негодованием. Он выпрямляется всем своим старым и худым телом и демонстративно воздевает кверху морщинистую, жилистую руку с распятием.

Это напряженный миг. Все этому способствует: долгое единоборство между религией и человечностью, между клерикализмом и христианством, для которого наконец наступил переломный момент; а евреи предложили всего лишь цифры. Эти 30 000, увы, кое о чем напоминают. Это позволяет приору Святого Креста провести весьма дерзкую параллель. «Иуда, – восклицает он, – однажды продал Сына Божия за тридцать сребреников. Ваши величества собираются вновь продать Его за тридцать тысяч. Вот Он, перед вами. Продайте Его, но освободите меня от всякого участия в этой сделке». И с грохотом опустив распятие на стол перед потрясенными величествами, он разворачивается и покидает зал для аудиенций[443].

* * *

Так Торквемада победил. Указ об изгнании был подписан в Гранаде 31 марта 1492 года – того славного года, в который Испания наконец завершила возведение монархии на руинах старого вестготского королевства и в который мореплаватель Колумб положил Новый Свет к подножию трона католических королей[444].

26

Исход из Испании

В указе об изгнании было торжественно объявлено, что он продиктован исключительно необходимостью раз и навсегда искоренить пороки, проистекающие из соприкосновения христиан и евреев, поскольку все усилия, предпринятые прежде с той же целью, оказались тщетными[445]. Согласно указу, все евреи независимо от возраста и пола, отказавшиеся принять крещение, должны покинуть Испанию в течение трех месяцев и никогда не возвращаться под страхом смерти и конфискации имущества.

Жестокость этой экспатриации требует некоторого объяснения. Испания была родиной для этих евреев. На протяжении веков она являлась домом их предков, и они питали к ней ту же любовь, которую каждый из нас испытывает к своей стране. Они должны были покинуть ее, отправиться в ссылку на чужбину, и единственным условием, которое могло обеспечить им неприкосновенность от этого сурового указа, была необходимость пожертвовать чем-то еще более дорогим, тем, что они ценили так же высоко, как собственную честь: они должны были предать веру отцов и отречься от Бога Израиля. Вот такой выбор навязали детям Иудеи – выбор, который надменная христианская церковь навязывала всем людям с того момента, как стала обладать достаточной для этого властью.

В указе говорилось, что по истечении трех месяцев, отведенных евреям для улаживания дел и отъезда, ни один христианин не будет вправе помогать им, поддерживать их, давать им кров и пищу – под страхом того, что его призовут к ответу как пособника еретиков. До отъезда все евреи и их имущество номинально находились под защитой короля и королевы. Им дозволялось продавать собственность и забирать с собой вырученные средства в переводных векселях[446] или в виде товаров, но не золотом, которое было запрещено вывозить из страны. Если бы их собственность в одночасье конфисковали, вряд ли это принесло бы намного больше вреда; ведь при необходимости продать имущество в столь короткие сроки и притом, что покупатели знали о принуждении к его продаже и жаждали воспользоваться этой вынужденной торговлей, каковы были шансы, что евреям удастся реализовать его по мало-мальски достойной цене? Как могли они избежать того, чтобы христиане безжалостно воспользовались их несчастным положением?

«Христиане, – пишет Бернальдес, – приобрели много имущества, богатых домов и поместий за очень небольшие деньги; евреи всюду предлагали собственность на продажу и не могли найти покупателей, так что им приходилось обменивать дом на осла или виноградник на одежду»[447].

Из одного этого отрывка хроники, написанной автором, чью ненависть к евреям мы уже обсуждали, можно понять, как страшна была их беда и как безжалостно пользовались этим христиане.

Амадор де лос Риос добавляет, что евреям пришлось пожертвовать целыми гетто и что, будучи не в состоянии продать общую собственность, они были вынуждены дарить ее местным властям, проявлявшим к ним так мало милосердия[448].

Торквемада в своем религиозном пылу этим не удовольствовался. В конце концов, его главной целью было не изгнание евреев, а их обращение в христианство и уничтожение их религии. Именно с такой целью он добивался от монархов этого указа. Теперь он бросил на кампанию по обращению иудеев армию доминиканцев. С королевского позволения он опубликовал эдикт, в котором призывал иудеев принять крещение, упирая на то, что тем, кто сделает это до истечения трех месяцев, назначенных для отъезда, будет позволено остаться. Во всех городах, селах и деревушках, в церквах, на рыночных площадях, на каждом углу черно-белые монахи пытались уговорами и доводами склонить евреев к крещению и таким образом обеспечить себе благополучие и процветание в этом мире и вечное спасение в мире ином. В своем рвении проповедники проникали даже в синагоги и лезли из кожи вон в иудейских храмах, чтобы обещаниями мирских благ привести евреев в лоно христианства. Не осталось мест, которые были бы неприкосновенны для монахов-проповедников. В Сеговии, когда настало время отъезда, евреи провели три дня на кладбище, плача над могилами своих умерших, которые они покидали; и даже в это горе вторглись ревностные доминиканцы, ухватившиеся за возможность проповедовать несчастным обращение[449].

Однако отклик на все эти проповеди был минимальным. Если монахи Торквемады проповедовали христианство и пытались доводами и подкупом склонить иудеев принять его, то раввины не менее энергично старались убедить евреев оставаться твердыми в верности своему Богу, сопротивляться искушениям морального разложения и помнить, что как Бог вывел их из Египта и привел в земли изобилия, так и, выводя их из Испании, Он позаботится о том, чтобы его дети не потеряли честь или мирские блага.

Верили в это иудеи или нет, но большая их часть оставалась непоколебима; вместо того чтобы получить избавление и улучшение положения ценой крещения, они твердо смотрели в лицо изгнанию и потере имущества, которые стали неизбежны после инспирированного Торквемадой королевского указа.

Бернальдес пишет, что, несмотря на закон, запрещавший вывозить из Испании золото, многие изгнанники все же везли его в больших количествах, спрятав на себе. Это вполне вероятно. Менее правдоподобно звучит передаваемый им слух, будто они разжевывали золотые дукаты, превращая их в шарики, и глотали, прибыв в порт или другое место, где их должны были обыскать; таким образом они вывозили золото в своих желудках. Бернальдес утверждает, что значительное число таких правонарушителей составляли женщины, и сообщает (опять же передавая распространенные слухи), что некоторым женщинам удавалось проглотить по 30 дукатов[450].

Истории о проглоченном золоте, очевидно, были очень распространены и добавили евреям страданий: рассказывают, что некоторые из тех, кто отправился из Кадиса в Фес и попал в руки мавров по прибытии на берберский берег, были не просто ограблены – в некоторых случаях разбойники разрезали им животы в поисках золота[451].

В отведенный им короткий трехмесячный срок евреи продали или обменяли все, что смогли, и бросили то, на что не нашлось покупателей. Всех девочек и мальчиков старше 12 лет женили или выдали замуж, чтобы каждая достигшая брачного возраста девушка отправилась в изгнание под защитой мужа[452].

Исход из Испании начался в первую неделю июля 1492 года. Более богатые изгнанники помогали своим более бедным собратьям, следуя традиции, которая всегда существовала в их гетто. Многие из тех, кто был очень богат и владел процветающей торговлей, отказались от своего процветания и, доверившись тому, что Бернальдес называет «тщетной надеждой их слепоты», пустились в тяжкий путь изгнания.

Приходский священник из Паласьоса оставил нам яркую картину еврейской эмиграции[453]. Над этой картиной христианство должно рыдать от стыда.

Пешком, верхом, на ослах, в повозках, молодые и старые, крепкие и слабые, здоровые и больные, умирая и рождаясь, падая по дороге, они образовывали целые процессии несчастных, с трудом продвигавшиеся вперед по июльской жаре и пыли. На всех дорогах, которые вели прочь из страны – на юг, к морю, на запад, в сторону Португалии, или на восток, в Наварру, – можно было встретить толпы людей, и они являли собой столь безрадостное зрелище, что не было христианина, который бы их не пожалел. Никто не осмеливался им помогать из-за указа великого инквизитора; но на всех участках пути их уговаривали принять крещение и таким образом положить конец своим несчастьям. И некоторые, неспособные более выносить крайнее утомление и безнадежное положение, сдавались и отрекались от Бога Израиля. Но таких было сравнительно мало. Раввины всегда были рядом, чтобы ободрять их и придавать им мужества. Женщин и юношей просили петь в дороге, а звуки тамбуринов воодушевляли эти несчастные толпы.

Евреи из Андалусии направлялись в Кадис, где намеревались сесть на корабли; жители Арагона тоже отправлялись на побережье, в сторону Картахены; многие каталонцы уплывали в Италию, где – уникальная аномалия! – папа римский каталонского происхождения (Родриго Борджиа) даст им приют и защиту в самом сердце той системы, которая их угнетала и преследовала.

О прибывавших в Кадис Бернальдес пишет, что при виде моря они начинали громко роптать. Воображение, воспламененное недавними проповедями раввинов, в которых их сравнивали с предками, уходившими из египетского плена, рисовало им повторение чуда, случившегося с Красным морем: они были уверены, что морские воды вновь расступятся, чтобы они могли посуху пройти в Берберию.

Тем, кто отправился на запад, король Португалии Хуан разрешил въезжать в свое королевство и оставаться там в течение полугода после оплаты небольшой пошлины один крузадо с человека[454]. Многие оставались в Португалии и занимались там торговлей, что позволялось им за взнос 100 крузадо с каждой семьи.

В нашу теперешнюю задачу не входит следование за иудеями в ссылку и наблюдение за несчастной судьбой, постигшей многих из них как от рук последователей милосердного Христа, так и от рук детей пророка. Среди многочисленных мудрецов и раввинов, покинувших Испанию, были Исаак Абоаб – последний правитель кастильских евреев, и Исаак Абрабанель, некогда служивший королевским откупщиком. Он писал: «Это изгнание сопровождалось грабежами на суше и в море; и среди тех, кто в ужасе и печали отправился в чужие края, был и я. С большими трудностями мне удалось добраться до Неаполя, но я не смог там отдохнуть вследствие вторжения французов. Французы были хозяевами города, а его жители покинули своих правителей. Все выступили против нас, изгнав богатых и бедных, мужчин и женщин, потомков рода Сиона, и подвергнув их величайшему разорению и несчастьям. Некоторые отказались от своей веры, боясь, что кровь их прольется словно вода или что их продадут в рабство, ибо женщин и мужчин, молодых и старых, увозили на кораблях, не обращая внимания на их жалобы, вынуждая их отречься от своего закона и жить в плену».

Франция и Англия приняли некоторое количество изгнанников, остальные же отправились на восток. Самыми несчастными, вероятно, были те, кто высадился на побережье Африки и попытался через пустыню добраться до Феса, где была еврейская колония. Их осаждали орды мародеров из местных племен; они отнимали у них вещи, обращались с ними крайне жестоко и бесчеловечно, на глазах у них насиловали их женщин и оставляли их совершенно ограбленными и сломленными. Их страдания достигли предела их выносливости. Выжившие просили крестить их в первом же христианском поселении, до которого им удавалось добраться, и многие из крестившихся вернулись в родную Испанию, обеспечив себе таким образом право въезда. Были и те, кто, не выдержав тягот, с которыми им пришлось столкнуться, в конце концов сдавались, принимали крещение и возвращались, или же возвращались и просили крестить их, чтобы иметь возможность мирно жить на родной земле.

Бернальдес пишет, что в течение трех лет не прекращался поток возвращавшихся евреев, которые, отказавшись от всего ради веры, теперь отказывались от веры, чтобы вернуться и начать все сначала. Их крестили группами, всех разом, брызгая на них иссопом[455]. Бернальдес лично крестил сотню евреев в Паласьосе, и после увиденного, пишет он, «я счел исполнившимся пророчество Давида – “Covertentur ad vesperam et famen patiuntur ut canes et circundabunt civitatem”»[456].

По подсчетам священника из Паласьоса, в изгнание отправились 36 000 еврейских семей[457], то есть около 200 000 человек. Но Салазар де Мендоса и Сурита считают, что общее число изгнанников было в два раза больше[458], а Мариана и вовсе приводит цифру 800 000[459]. Пожалуй, более надежными подсчетами, чем все приведенные выше, можно считать те, которые оставили еврейские авторы; они пишут, что в год 5252-й от Сотворения мира 300 000 евреев покинули Испанию – землю, на которой их предки обитали почти 2000 лет[460].

Эти цифры наглядно демонстрируют серьезность предпринятого монархами шага, когда они согласились на изгнание евреев; если и не хватало чего-то, что заставило бы в полной мере оценить непреодолимое упорство Торквемады и фанатизм того времени, эти цифры предоставили такую возможность.

Должно быть, предложенное Торквемадой изгнание полностью обсудили в королевском совете, прежде чем издавать указ[461]; для всех должно было стать очевидным, что Испания непременно обеднеет, если изгнать из нее 40 000 трудолюбивых семей. Немыслимо, чтобы король или канцлер не подняли бы вопрос о нецелесообразности и даже опасности подобных мер. И однако же, можно с уверенностью сказать, что ни король, ни канцлер не смогли устоять перед суровым бескомпромиссным монахом, представлявшим для них Бога, с которым шутки плохи, – Бога, которого их восприятие превратило в некое мстительное языческое божество. Распятие Торквемады, столь драматично брошенное на весы, окончательно решило вопрос.

Султан Баязид, принявший и приютивший в Турции немало беглецов, был изумлен такой грубой ошибкой в деле государственного управления; рассказывают, что он спросил, действительно ли этого короля следует считать великим правителем, если он обеднил собственную страну, чтобы обогатить другое государство. То, что без труда понял великий султан, находившийся под гнетом священника Фердинанд понять не сумел. Изгнав евреев и мусульман со своей земли (ибо мавры вскоре последуют за евреями, хотя им и будет разрешено временно остаться по условиям капитуляции Гранады), Испания, с одной стороны, изгнала купцов и финансистов, а с другой – ремесленников и земледельцев; словом, она изгнала рабочую силу, производительную часть своего общества. Многие считают, что она сделала это, вполне отдавая себе отчет о последствиях, и принесла героическую жертву принципам и религиозным убеждениям. Вполне возможно, Испания считала, что Господь наградит ее новым миром за принесенную ему жертву.

Искусство, промышленность, мануфактуры, сельское хозяйство и торговля в течение четырех столетий горевали о нехватке рук, которые могли бы ими заниматься. Новый Свет оказался всего лишь иллюзорной и кратковременной компенсацией. Его золото не могло обеспечить Испанию тружениками, которых ей не хватало. Напротив, нехватка рабочей силы еще больше возросла: Новый Свет с лихвой взял плату за свои дары. В обмен на подарки, которые он высыпал на колени Испании, он забрал ее детей, сманивая их за моря сказками о легком богатстве. Движимые жаждой золота, многочисленные семьи эмигрировали, усугубляя тем самым убыль населения в родной стране. А когда с течением времени дети Испании в Новом Свете набрали достаточную силу, чтобы потребовать освобождения, они сбросили ярмо родины и разделили между собой ее обширные владения. Они оставили совершенно нищей страну, которая своими собственными действиями лишила себя внутренних ресурсов и которая наконец поняла, какую службу сослужил ей приор Святого Креста.

* * *

Мавры Гранады тем временем получили от Фердинанда обещание, что инквизиции не будет в Гранаде в течение следующих 40 лет и что морисков (крещеных мусульман) не будут преследовать за соблюдение мусульманских обычаев. Однако этот срок оказался слишком большим бременем для терпения священников. В 1526 году, задолго до истечения оговоренного периода, святая палата коварно проникла в Гранаду под предлогом, что там требовалось наблюдение за многими подозрительными маранами, отправившимися туда жить в тени неприкосновенности, полученной морисками. Что это был всего лишь предлог, демонстрирует обстоятельство, что уже в 1505 году святая палата Кордовы приезжала в Гранаду и устраивала там преследования иудеев, когда представлялась такая возможность.

27

Последние «Указания» Торквемады

Изгнание евреев можно считать главным делом жизни и венцом карьеры Торквемады. Это апогей его достижений. После того его карьера постепенно утрачивает важность и медленно клонится к закату.

Тем временем в 1492 году в Риме на папский престол под именем Александра VI взошел новый понтифик – Родриго Борджиа. Из его рук Торквемада получил подтверждение важного поста, который он занимал; подтверждение было сформулировано в праздных изъявлениях чувств, часто встречавшихся в папских буллах, и многих заставило поверить, что Александр относился к Торквемаде и святой палате в Испании с особой любовью. Но вообще-то попытки этого папы обуздать чрезмерную суровость великого инквизитора были менее вялыми (мы не отважимся назвать их более энергичными), чем те, что предпринимали Сикст IV и Иннокентий VIII; именно Александр VI, устав от жалоб на Торквемаду, в конце концов сумел добиться отставки приора Святого Креста.

Но пока это время еще не настало. Прежде чем это случится, вновь повторятся скандалы с продажей тайных индульгенций, которые святой престол затем аннулировал. К святому отцу обращались с настойчивыми прошениями, в которых опротестовывались действия великого инквизитора, и понтифик, действуя по рекомендации апостольского суда, отправлял в ответ бреве с освобождением от наказания. Торквемада, которого привело в ярость очередное вмешательство в сферу его юрисдикции, обратился к королю и королеве, вместе с ними изложил свой протест папе, и тот любезно аннулировал свои бреве, которые уже были оплачены – вернее, ту их часть, которая касалась мирского суда. Можно считать, что за уплаченные деньги люди получали полную стоимость, поскольку такие бреве по-прежнему имели силу на суде духовном. К настоящему моменту мы уже знакомы с этой темой.

Число врагов Торквемады в Испании росло с тревожной быстротой. Но этот пожилой уже человек чувствовал себя в безопасности под королевской защитой и продолжал неуклонно и безжалостно идти по тропе нетерпимости, и его не страшила враждебность. Зная, какую ненависть вызывает, он, возможно, упивался проклятиями, которые посылали в его адрес преследуемые инквизицией, считая, что злоба неверных делает его поступки более приемлемыми в глазах Бога. Но с каким бы хладнокровием он ни воспринимал духовную враждебность, Торквемада все же предпринимал меры, чтобы обезопасить себя от ее физических проявлений. На то, что он жил, опасаясь нападения, явно указывает не только тот факт, что он никогда не передвигался без многочисленной вооруженной охраны, но и то, что он никогда не садился за стол, не положив на него рог единорога в качестве оберега от яда[462].

Торквемада столь произвольно и надменно расширял сферу дарованных ему единовластных полномочий, что вскоре начал узурпировать функции гражданских судов, вызывая тем еще большее недовольство. Он вел дела святой палаты так, что все прочие суды королевства стали подчиненными ей, а если магистраты, возмущенные подобными посягательствами, пытались ему противостоять или даже ставить под сомнение его власть, их тут же обвиняли в недостаточном рвении и даже отстраняли от должности как препятствующих деятельности святой палаты (как произошло в случае с генерал-капитаном Валенсии). Они были вынуждены подвергаться унизительным взысканиям, которые в случае с магистратами означали полную потерю достоинства и престижа; а влияние, которого достиг к этому моменту Торквемада, было столь велико, что жалобы или обращения к королю и королеве были бесполезны.

Однако же его враги внутри страны благодаря его действиям нашли двух влиятельных посредников для обращения к папе римскому – двух могущественных адвокатов, которые представили бы их дело в апостольском суде. Этими посредниками были Хуан Ариас Давила, епископ Сеговии, и Педро де Аранда, епископ Калаорры.

Бешеная ненависть Торквемады к людям еврейской крови вовсе не ограничивалась теми, кто исповедовал учение Моисея. Она распространялась и на тех, кто принял крещение, и на их потомков, и не давала угаснуть его недоверию к ним. Это очень ярко продемонстрировали судебные дела, которые он возбудил против вышеупомянутых епископов, несмотря на папский указ, запрещавший инквизиторам судебное преследование прелатов, за исключением особого разрешения от понтифика.

Епископ Сеговии Хуан Ариас Давила был внуком еврея, который крестился в правление Энрике IV и занимал почетное положение при дворе этого короля, пожаловавшего ему дворянство. Принимая во внимание видную церковную должность, занимаемую его внуком (не очень старым еще человеком), можно было бы подумать, что епископ надежно защищен от нападок инквизиторов на основании преступлений против веры, якобы совершенных его предком. Однако грозный Торквемада умел раскопать какое-то дело против давно почившего converso, обвинил его в возврате к иудаизму перед смертью и возбудил против него дело, которое должно было закончиться лишением его потомка-епископа собственности, сана и гражданских прав.

Льоренте пишет об этом[463]: «Достаточно было того, что покойный еврей был удачлив и богат, чтобы искать повод для подозрений касательно его веры и религии; такова была враждебность по отношению к людям еврейской крови, таково было желание унизить их и алчное стремление завладеть их имуществом».

Давила оказал решительное сопротивление судебному процессу и обратился к папе, после чего Торквемада впервые получил серьезный отпор: папа приказал ему придерживаться буквы закона и передать дело в апостольский суд, как это было положено. Туда же отправился и епископ, чтобы защитить прах своего деда от выдвинутых обвинений. Понтифик принял его хорошо и в конечном итоге позволил ему одержать победу над Торквемадой, так как при рассмотрении дела память его деда была признана свободной от всякой вины[464]. Однако Давила не только получил сердечный прием в Ватикане, но и в ожидании суда обрел почетную должность и сопровождал кардинала Борджиа Монреале (племянника Александра), когда тот отправился в качестве папского легата в Неаполь, чтобы короновать Алонсо II Арагонского[465].

Второму обвиненному епископу, Педро де Аранде, повезло меньше. В его случае дело тоже было возбуждено на основании того, что его покойный отец (еврей, крестившийся во времена святого Викентия Ферреры) якобы вернулся к иудаизму. Его дело рассматривалось в Вальядолиде, но инквизиторы и епархиальный судья разошлись в выводах, и в 1493 году епископ в сопровождении своего незаконнорожденного сына Алонсо Солареса отправился в Рим, чтобы лично подать прошение понтифику. Папа и его принял с большой сердечностью. Его святейшество издал бреве, запрещавшее инквизиторам вести дело и передававшее его епископу Кордовы и приору бенедиктинцев Вальядолида. Они рассмотрели дело, вынесли совершенно благоприятный для епископа вердикт, и память его отца была оправдана. Однако беды сына на этом не закончились: Торквемада не смирился с тем, что жертва так легко ускользнула.

В 1488 году епископ был оклеветан и заподозрен в иудейских практиках, и на этот раз великий инквизитор настоял, чтобы его призвали к ответу на это обвинение, тайно отправив обвинительное заключение в Рим. В ожидании решения апостольского суда по этому делу папа Александр не только хорошо обращался с Арандой, но и осыпал его и его сына почестями и проявлениями благосклонности. Епископа отправили в Венецию в качестве папского легата, назначили магистром Священного дворца, а его отпрыску пожаловали должность апостольского протонотария[466].

Но, несмотря на благосклонность папы и на тот факт, что епископ призвал свыше сотни свидетелей в свою защиту, его признали виновным. Говорят, что вынесению приговора способствовали собственные свидетели. Папский суд был вынужден приговорить его к утрате всех церковных должностей и приходов, лишить сана и сделать мирянином, после чего его заключили в тюрьму в замке Святого Ангела, где он и умер несколько лет спустя[467].

Невзирая на решение апостольского суда, Льоренте считает невозможным поверить в то, что Аранда действительно был виновен в иудейских практиках. «Кажется невероятным, чтобы это было правдой; ведь он так долго пользовался репутацией доброго католика и всеобщим одобрением, что королева Изабелла назначила его главой Совета Кастилии. Его служба в Синодальном совете епархии свидетельствует о его рвении в вопросах чистоты религии и ее учений. То, что вызванные свидетели сообщили о словах или действиях, говорящих об ином, не означает того, что кажется на первый взгляд, ибо из множества примеров нам известно, что соблюдение поста в воскресенье, воздержание от работы в субботу, отказ есть свинину, нелюбовь к крови животных и прочие подобные действия были достаточными основаниями, чтобы объявить человека жидовствующим еретиком, и это несмотря на то, что, как всем ныне известно, эти обстоятельства вовсе не противоречат твердой приверженности католическим догмам»[468].

Приговор епископу был вынесен лишь в 1498 году. До этого он заслужил большую благосклонность при папском дворе. Воспользовавшись этим, он и епископ Сеговии не только выступили в роли посредников, изложивших папе жалобы своих соотечественников на Торквемаду; в своем естественном негодовании против несправедливости возбужденных против них самих дел они дошли даже до того, что просили папу снять великого инквизитора с поста. Льоренте утверждает это, опираясь на авторитет Люмбрераса, и добавляет, что все эти обращения возымели бы действие и сами по себе, если бы не королевская защита, которой Торквемада продолжал пользоваться[469].

Но жалобы на великого инквизитора и его злоупотребления властью продолжали в большом количестве приходить в Рим. Они были настолько многочисленными, носили такой характер и подавались настолько влиятельными при папском дворе испанцами, что Торквемада трижды был вынужден отправлять к святому престолу адвоката для своей защиты[470]. В конце концов папа Александр счел необходимым принять меры для обхода королевской протекции, по-прежнему не дававшей сместить приора Святого Креста с его должности.

Поскольку смещение с должности было бы слишком агрессивной тактикой по отношению к королю и королеве, с которыми папа желал сохранить дружественные отношения, власть Торквемады следовало хотя бы ограничить. В своем бреве от 23 июня 1494 года, составленном со всем мастерством и дипломатией, которыми так хорошо владел Родриго Борджиа, понтифик уверяет великого инквизитора, что «питает к нему самую искреннюю любовь за его труды по возвышению веры», с нежным беспокойством осведомляется о слабеющем здоровье Торквемады и говорит, что эти недомогания заставляют его думать, что Торквемада больше не в состоянии в одиночку исполнять тяжелые обязанности, налагаемые на него должностью; а посему его святейшество считает желательным назначить помощников, которые облегчат его труды на закате дней.

Назначенными папой помощниками стали Мартин Понсе де Леон – кастильский дворянин, который был архиепископом Мессины, дон Иниго Манрике, епископ Кордовы (племянник прелата с тем же именем, служившего архиепископом Севильи), дон Франсиско Санчес де ла Фуэнте, епископ Авилы, некогда декан Толедо и советник в Супреме, и дон Алонсо Суарес де Фуэнтельсас, епископ Мондонедо, который также занимал должность инквизитора. Этим помощникам понтифик предоставил самые широкие полномочия – столь же широкие, как полномочия самого Торквемады, так что они ни в каком смысле не подчинялись приору Святого Креста. Термин «помощник» был придуманным папой эвфемизмом, служившим, чтобы несколько замаскировать тот факт, что единовластное правление Торквемады фактически подошло к концу. Абсолютное равенство полномочий каждого из нынешних пяти великих инквизиторов открыто позволяло своей властью единолично решать любые вопросы или самостоятельно завершать любое дело, инициированное кем-либо из остальных четырех[471]. Однако из четырех назначенных помощников только двое вступили в должность совместно с Торквемадой: епископ Авилы и архиепископ Мессины, немедленно принявшиеся за исполнение своих обязанностей.

Новый шаг папа предпринял 4 ноября следующего года, когда дополнительным бреве назначил Санчеса де ла Фуэнте (епископа Авилы) на должность апелляционного судьи в делах веры. С этого момента именно ему папа адресует свои послания, касающиеся ведения дел святой палаты. Именно ему Александр дал персональные указания, что если какой-либо епископ не в состоянии или не желает сам лишать сана священника своей епархии, совершившего преступление, то эту задачу должен взять на себя епископ Авилы или же другой, назначенный им епископ.

Может показаться, что Торквемаду фактически сместили и что Санчес де ла Фуэнте стал вышестоящим лицом. Если и так, то это превосходство, конечно же, было лишь номинальным. Несмотря на это, Торквемада оставался главой и вдохновителем святой палаты в Испании, верховным судьей и законодателем; мы увидим это, когда дойдем до рассмотрения его последних «Указаний», опубликованных в 1498 году.

Несмотря на меры, предпринятые папой с целью смягчения суровости инквизиции и приведения ее в более разумные границы, поток приходящих в Рим жалоб не иссякал.

Назначение помощников великого инквизитора вовсе не ограничило юрисдикцию инквизиции, как это было задумано, а даже расширило ее. Теперь инквизиторы зашли так далеко, что сами продавали конфискованную собственность и распоряжались ею; прежде этим занимались чиновники королевской казны. Этого Фердинанд уже не мог стерпеть. Там, где соображениям гуманности и доводам политической целесообразности не удалось обуздать его фанатизм, алчность легко одержала победу. Итак, мы наконец видим, как сам король обращается к папе с жалобой на деспотизм суда, наделенного понтификом большей властью и влиянием, чем те, которыми обладает монарх в собственном королевстве. Ответом на его обращения стала булла, изданная в феврале 1495 года и приказывавшая инквизиторам под страхом отлучения воздерживаться от подобных действий и никогда не прибегать к ним, кроме как с позволения короля. Полномочия судить инквизиторов в случае мошенничества или нарушения законов в таких делах возлагались на знаменитого Франсиско Хименеса де Сиснероса[472]. Этот человек, которого называли испанским Ришелье, поднялся от весьма скромной жизни босоногого нищенствующего монаха до великолепия сана его преосвященства, примаса Испании – на этой должности он сменил кардинала Мендосу, умершего в 1495 году.

В следующем году Торквемада покинул королевский двор, где он в течение десяти лет был фигурой, уступавшей в значимости лишь самим монархам. Став инвалидом из-за подагры, он удалился в свой монастырь в Авиле[473]. Там он жил, отойдя от дел, – худой старик 76 лет, ослабленный и измученный телесными недугами, но полностью сохранивший энергию и силу ума и духа; суровость его оставалась прежней, а совесть была совершенно чиста благодаря убежденности в том, что он отдал все лучшее в себе – и всего себя – служению своему Богу.

Но даже теперь он отошел от дел всего лишь физически. Его внимание по-прежнему было сосредоточено на инквизиции, он был полностью поглощен ее делами. Мы видим, как он до последнего активно руководит деятельностью трибунала веры.

Весной 1498 года Торквемада призвал главных инквизиторов королевства в монастырь Святого Фомы в Авиле, чтобы они вместе с ним могли сообща подготовить издание новых указов, пресекавших злоупотребления, вкравшиеся в управление правосудием святой палаты, доказавшие недостаточность его указов 1484, 1485 и 1488 годов. Эти четвертые по счету «Указания» Торквемады были опубликованы 25 мая 1498 года. В них содержится довольно много того, что словно бы рассчитано на смягчение суровости более ранних указов, но в большинстве случаев это иллюзорное впечатление. Рассмотрим же кратко 16 статей, из которых состоят эти «Указания».

Первые три предусматривают следующее: (I) из двух инквизиторов, назначенных в каждом суде, один должен быть законоведом, а второй – богословом, и они должны вести дела лишь совместно, принимая решения о тюремном заключении, пытке или оглашении свидетелей; (II) инквизиторы не должны позволять своим чиновникам носить оружие в тех местах, где это запрещено; (III) никто не должен подвергаться аресту без достаточных доказательств его вины, а все дела должны рассматриваться как можно скорее, а не откладываться в надежде обнаружить дополнительные основания для приговора.

Последний пункт лишь повторяет более ранний, который мы приводили выше; исходя из этого повторения, можно предположить, что прежняя формулировка того же приказа не получила должного внимания и внедрения. Оговорка о том, что арест должен производиться лишь при наличии достаточных доказательств вины, не так великодушна, как может показаться. Она зависит от того, что инквизиторы сочтут «достаточным доказательством», и это показывает правоприменительная практика святой палаты: обвинение со стороны злого или недоброжелательного человека, или признание, вырванное у какого-нибудь несчастного под пыткой, считалось «достаточным доказательством», оправдывающим арест и все, что следовало за ним. Чтобы устранить пристрастный характер этой оговорки, потребовалось бы аннулировать указ, который объявлял «неполное» доказательство достаточным основанием для возбуждения дела.

Очень милосердна в своих формулировках статья IV, говорящая, что в судебных делах против умерших инквизиторы должны сразу выносить оправдательный приговор, если отсутствуют полные доказательства преступления, и не затягивать дело в надежде обнаружить новые улики, поскольку судебные отсрочки очень вредны для детей, не имеющих возможности заключить брак, пока подобное дело находится sub judice[474]. Однако данная статья появилась с опозданием, когда обильный урожай с состоятельных мертвецов уже был благополучно собран. Кроме того, никакие условия не могли смягчить чудовищную жестокость документа, приказывавшего эксгумировать и сжигать останки умерших вместе с их чучелами и обрекать их детей или внуков на нищету и лишение гражданских прав, даже если было известно, что покойный умер раскаявшимся и утешенным Святым причастием – вследствие чего, согласно их вере, инквизиторы считали его спасенным.

Статья V предписывает в случаях, когда у суда недостаточно денег на жалованье, не налагать дополнительные финансовые взыскания, кроме тех, которые были бы наложены, если бы у суда были средства. Только представьте себе: идеи справедливости восторжествовали в суде, которому потребовался указ, чтобы регулировать взыскания в соответствии со свершенным преступлением, а не с потребностями суда в деньгах на тот момент!

Столь же поучительна статья VI, указывающая, что тюремное заключение и телесные наказания не должны заменяться на штрафы и что только главные инквизиторы имеют полномочия освобождать преступников от ношения санбенито и реабилитировать детей еретиков, чтобы те имели свободу в вопросах одежды и выбора занятий. Как подчеркивает Льоренте[475], само существование этого указа свидетельствует о тех злоупотреблениях, в которых были виновны инквизиторы, желавшие увеличить свои и без того значительные доходы.

Статья VII полностью пропитана духом инквизиторской безжалостности. В ней инквизиторов предупреждают о том, чтобы они проявляли осмотрительность в допущении к примирению с церковью тех, кто признал вину после ареста, поскольку с учетом количества лет, прошедших с учреждения инквизиции, неподчинение таких лиц суду можно считать установленным.

По поводу статьи VIII, предписывающей инквизиторам подвергать лжесвидетелей публичным физическим наказаниям, Льоренте дает особенно интересный комментарий:

«Чтобы как следует понять эту статью, необходимо осознать, что существовало два способа стать лжесвидетелем: либо оклеветать кого-то, либо отрицать осведомленность о еретических словах или поступках, о которых человека могут спрашивать во время процесса над обвиняемым. Я видел множество записей о судах над вторым типом лжесвидетелей, но крайне редко (rarissima vez) – над первым. Вряд ли было легко доказать, что клеветник лжесвидетельствует, ибо несчастному обвиняемому пришлось бы догадываться, кто он, и даже если бы он угадал верно, суд бы этого не признал»[476].

Статья IX предписывает, чтобы в суде не было двух людей, приходящихся друг другу родственниками или служащих один другому, даже если у них совершенно разные и отдельные должности.

Статьи X, XI и XII рассчитаны на повышение секретности инквизиторских судов. Первая предусматривает тайное хранение всех документов и наказание любому писцу, который не оправдает доверия; вторая постановляет, что писец должен записывать показания свидетелей только в присутствии инквизитора; третья требует, чтобы после приведения свидетелей к присяге в присутствии обвинителя тот мог удалиться, чтобы не присутствовать при даче показаний.

Остальные четыре статьи касаются таких вопросов, как учреждение инквизиторских судов там, где их пока нет, передача трудных вопросов в случае их возникновения в Супрему, обеспечение отдельных тюрем для женщин и мужчин; также в них оговаривается, что судебные чиновники должны работать по шесть часов ежедневно.

В дополнение к представленным 16 статьям Торквемада в тот же год издал особые указания, касающиеся персонала святой палаты. Эти указания говорят сами за себя и очень ярко демонстрируют те злоупотребления, с которыми и были призваны бороться.

Начальникам и смотрителям тюрем он предписывал никому не позволять посещать заключенных, за исключением тех, кого назначили приносить им еду. Эти люди должны были давать клятву сохранять нерушимую тайну и проверять всю еду, чтобы убедиться, что в ней не спрятано записок. Еду узникам должны приносить только специально назначенные для этого люди и никогда – смотритель или тюремщик.

Со всех служителей брали клятву хранить в нерушимой тайне все, что они видят и слышат в тюрьме.

Судебным распорядителям было приказано в случае оправдания лица, на чье имущество наложен арест, вернуть ему его собственность согласно описи, составленной в момент наложения ареста; но если у такого лица были неоплаченные долги, их могли выплатить по приказу инквизиторов, не дожидаясь согласия должника.

Если среди конфискованной собственности обнаруживалось спорное имущество, этот спор должен был разрешаться в судебном порядке; если обнаруживалось, что часть собственности, подлежащей конфискации, успела перейти к третьим лицам, следовало принять меры по ее изъятию.

Конфискованное имущество подлежало продаже по истечении 30 дней, но судебным распорядителям запрещалось покупать его под страхом полного отлучения и штрафа в 100 дукатов. Каждому распорядителю предоставлялось право выдавать оправдательный документ на собственность стоимостью до 300 000 мараведи.

Сами инквизиторы должны были при вступлении в должность давать клятву исполнять обязанности добросовестно, честно и соблюдать секретность; инквизитор или служитель инквизиции не должен был получать никаких подарков от заключенного под страхом лишения должности и штрафа, вдвое превышающего стоимость подарка плюс 100 000 мараведи; любой же, кто знал о таком подарке и не сообщил об этом, подвергался такому же взысканию.

Инквизиторы также клялись никогда не оставаться с заключенным наедине; кроме того, инквизитор или любой служащий суда не мог занимать две должности и получать два жалованья. И наконец, в любом месте, где учреждена инквизиция, инквизиторы должны сами оплачивать себе жилье и никогда не должны пользоваться гостеприимством conversos[477].

* * *

Мы видим, какие напряженные усилия предпринимал Торквемада, чтобы получить по возможности полный контроль над всем, что подчинялось инквизиторской юрисдикции в Испании, и сделать самого себя единственным судьей в делах, касавшихся ереси. Мы видим его частые конфликты с Римом вследствие того, что он считал неуместным вмешательством со стороны святого престола в дела, которые рассматривал как относящиеся исключительно к его сфере компетенции. Несмотря на постоянные протесты, результатом которых становилась отмена освобождений от наказания, выданных апостольским судом, святой престол всегда принимал тех, кто бежал из Испании в поисках примирения с церковью, которое в Риме можно было получить на гораздо более легких условиях, чем те, что выдвигали представители Торквемады.

Однако беглецов в Рим никогда не было так много, как в правление Александра VI. Никогда еще такое количество людей, практикующих иудаизм (которые в Испании должны были подвергнуться пожизненному тюремному заключению или сожжению на костре), не искало отпущения грехов из рук понтифика, который в обмен на покаяние и епитимью охотно и с готовностью даровал им прощение. 29 июля 1498 года в Риме на огромной площади перед собором Святого Петра прошло аутодафе, на котором 180 испанских отступников должны были примириться с церковью[478]. Стоит взглянуть на это событие и отметить разницу между актом веры в самом сердце христианского мира и спектаклями, которые под таким же названием устраивала испанская нетерпимость и фанатизм.

На аутодафе присутствовали градоначальник Рима, Хуан де Картахена – представитель Испании в Ватикане, апостольские аудиторы и магистр Священного дворца; сам же папа наблюдал эту сцену с балкона над лестницей собора.

Кающимся раздали санбенито, которые они надели поверх своей обычной одежды и затем вошли в собор. Там они осуществили покаяние, после чего их процессией провели к церкви Санта-Мария-делла-Минерва. В этом храме они сняли с себя санбенито и разошлись по домам; больше они не носили этот символ стыда и бесчестья[479].

Как Торквемада относился к папе, столь мало понимавшему то, что великий инквизитор считал долгом наместника Христа на земле, можно понять из позиции, которую заняли король и королева в вопросе этих примирений, и из их протестов – несомненно, вдохновленных Торквемадой. В ответном бреве от 5 октября Александр сообщил Фердинанду и Изабелле, что при даровании этих отпущений одним из наказаний, наложенных на кающихся, было то, что они никогда не должны возвращаться в Испанию, кроме как с особого разрешения католических королей[480]. Таким образом, понтифик не покушался на власть, данную испанским инквизиторам, поскольку до тех пор, пока кающиеся находились за пределами страны, они были вне юрисдикции святой палаты Испании. Что касается запрета на возвращение как части наложенного на них взыскания, он, конечно же, был излишним, ибо невозможно представить, чтобы кто-нибудь из тех, кто столь удачно получил отпущение грехов, с легкостью подверг бы себя риску возвращения туда, где до него мог дотянуться инквизиторский суд, который проигнорировал или нашел бы способ отменить или обойти покаяние, совершенное в Риме.

* * *

К тому времени, как это бреве прибыло в Испанию, Томас де Торквемада, главный враг евреев, испустил последний вздох в роскошном монастыре Святого Фомы в Авиле. Он умер тихо, сняв с себя бремя жизни и погрузившись в сон с облегчением и благодарностью, какие испытывает землепашец в конце целого дня прилежного, напряженного и добросовестного труда. Его искреннее стремление к цели, прямота и величайшая преданность задаче, которую он на себя взял, лягут на чашу весов истории вместе с тем злом, которое он так ревностно причинял в непоколебимой убежденности, что его труды есть благо.

Его имя одновременно проклинают и почитают. Его поносят как демона жестокости и поклоняются ему почти как святому. И то и другое отношение предвзято, и все это лишь потворствует предубеждениям. Возможно, ближе всех к истине Прескотт, утверждающий, что «рвение Торквемады носило столь необыкновенный характер, что вполне могло бы носить имя безумия»[481].

Гарсиа Родриго пишет о варварах XIX века, которые осквернили монастырь Святого Фомы, разбив своими «революционными молотками» множество надгробий и других мраморных статуй. Он показывает нам оборотную сторону медали, когда разражается яростной обвинительной речью по поводу антирелигиозного фанатизма и говорит об этих разбитых скульптурах как о проявлениях «порочности, нетерпимости и недостатке просвещения»[482]. Антирелигиозный фанатизм и нетерпимость следует признать. Но надо признать и то, что они являются неизбежным результатом, к которому приводят нетерпимость и фанатизм: что посеешь, то и пожнешь. Что, кроме чертополоха, может вырасти из семян чертополоха?

Этот же автор яростно нападает на политический фанатизм испанского либерализма, который в качестве ответной реакции неистово разыскивал останки великого инквизитора. Он с негодованием осуждает попытки потревожить его прах. В целом мы разделяем его чувства; однако можем ли мы не видеть в этом некоторой доли карающего правосудия? Можем ли мы не различить в этом фанатичном акте месть человечества за непристойное осквернение тысяч могил, совершенное вследствие фанатизма того же великого инквизитора?

Торквемада упокоился в часовне своего монастыря, и на его могиле была высечена простая надпись:

HIC JACET REVERENDUS P. F. THOMAS DE TURRE-CREMATA PRIOR SANCTÆ CRUCIS, INQUISITOR GENERALIS HUJUS DOMUS FUNDATOR. OBIIT ANNO DOMINI MCDLXLVIII, DIE XVI SEPTEMBRIS[483],[484].

Но труды инквизитора пережили его. В течение еще трех столетий после смерти он через свои указы продолжал оставаться для инквизиции путеводным духом и исполнителем сурового завета, который оставил начертанным на стенах своего монастыря:

PESTEM FUGAT HÆRETICAM.

Библиография

Ariz L. Historia de Avila. Alcalá, 1607.

Babut C. E. Priscillian et le Priscilliantisme. Paris, 1909.

Bernaldez A. Historia de los Reyes Catolicos. 1870.

Bleda J. Coronica de los Moros de España. Valencia, 1618.

Burchard J. Diarium sive Rerum Urbanarum Commentarii / Ed. Thuasne. Paris.

Castillo H. del. Historia General de Santo Domingo. Valladolid, 1612.

Colmenar J. A. de. Delices d’Espagne. Leyden, 1715.

Colmenares D. de. Historia de Segovia. Madrid, 1640.

Copilacion de las Instrucciones hechas, etc. Madrid, 1576.

Didron A. N. Iconographie Chrétienne. Paris, 1835.

Douais C. Les Hérétiques du Midi au XIII Siècle.

Emeric D. Histoire de la Peinture. Paris, 1842.

Eymericus N. Directorium Inquisitorum. Romæ, 1578–1579.

Fita F. Boletin de la Real Academia de la Historia, т. V, VI, IX, XV, XVI, XVII, XVIII.

Frazer J. G. The Golden Bough. London, 1900.

Guidonis B. Practica Inquisitionis. Paris, 1886.

Lecky W. E. H. Rationalism in Europe. London, 1865.

Limborch P. Historia Inquisitionis. Amstelodami, 1692.

Llorente J. A. Anales de la Inquisicion de España. Madrid, 1812.

Llorente J. A. Historia Critica de la Inquisicion de España. Madrid, 1822.

Llorente J. A. Memoria Historica. Madrid, 1812.

Loeb I. Revue des Etudes Juives, т. XV, XVIII, XIX, XX.

Mariana J. de. Historia General de España. Madrid, 1849–1851.

Marin J. M. Procedimientos de la Inquisicion. Madrid, 1886.

Marineo L. Cronica d’Aragon. Valencia, 1524.

Mendoza S. de. Cronica de el Gran Cardinal. Toledo, 1625.

Mendoza S. de. Monarquia de España. Madrid, 1770.

Moreno M. M. Historia del Martirio del Santo Niño de La Guardia. Madrid, 1786.

Paramo L. De Origine et Progressu Sanctæ Inquisitionis. Madrid, 1598.

Pulgar H. del. Chronica de los Reyes Catholicos. Valencia, 1780.

Pulgar H. del. Claros Varones de Castilla. Madrid, 1789.

Rios J. A. de los. Estudios sobre los Judios de España. Madrid, 1848.

Rios J. A. de los. Historia de los Judios de España y Portugal. Madrid, 1875.

Rodrigo F. X. G. Historia Verdadera de la Inquisicion. Madrid, 1877.

Rule W. H. History of the Inquisition. London, 1874.

St. Hilaire R. Histoire d’Espagne. Paris, 1845.

Torrejoncillo F. de. Centinela contra Judios. Pamplona, 1720.

Trasmiera D. G. de. Epitome de la Vida de Pedro de Arbués. Madrid, 1664.

Zuñiga D. O. de. Anales de Sevilla. Madrid, 1677.

Zurita G. Anales de la Corona de Aragon. Madrid, 1852.

Примечания

1

Канон «Episcopi» – церковный закон, содержащий указания к истреблению колдовства, а также описания шабашей ведьм. Написан для епископов (отсюда его название) предположительно папой Дамасием I (366–384). – Здесь и далее, если не указано иное, примеч. ред.

2

Имеется в виду «Физика» Аристотеля.

3

Декреталии – указы римских пап в форме посланий.

4

Диана – в греческой мифологии богиня луны. Иродиада – супруга Ирода Антипы, приказавшего обезглавить Иоанна Крестителя.

5

Имеются в виду «Четыре книги сентенций», сочинение Петра Ломбардского (ум. 1160).

6

Постилла – комментарий к библейским текстам.

7

Порций Сольдин Ацо (ум. после 1230) – один из самых известных средневековых глоссаторов права.

8

Пифон – в греческой мифологии гигантский змей, рожденный богиней земли Геей.

9

Имеется в виду «Аппарат к декреталиям Григория IX», сочинение Бернарда де Ботоне (ум. 1263).

10

Архидиакон – Гвидо де Байзио (ум. 1313), архидьякон в Болонье.

11

«Незнание факта» (лат.).

12

Канцеллярий – прозвище Иоаганна Герсона (1363–1429), канцлера Парижского университета.

13

Историю об Анании и о Сапфире см.: Деян. 5: 1–10.

14

«Книга о причинах» – важная книга Средневековья, написанная неизвестным автором в IX в.

15

Здесь говорится об аде.

16

Антоний (1389–1459) – доминиканец, флорентийский архиепископ.

17

Мф., 4: 5–10. — Примеч. ред.

18

Сочинение Ульриха Страсбургского (ум. 1277).

19

Настоящий перевод сделан с латинского языка с издания: Malleus maleficarum: de lamiis et strigibus et sagis aliisque et daemoniacis eorumque arte et potestate et pocna. 1. Malleus maleficarum Jacobi Sprengeri et Henrici Institoris, Inquisitorum. Francofurti, MDXIIC.

20

Шарль Робер Рише (Charles Robert Richet; 1850–1935) – французский физиолог. Лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине за 1913 год.

21

Ормузд, Ормазд, Ахурамазда – в зороастризме безначальный Творец, глава сил добра, пребывающий в бесконечном свете, покровитель праведного человека.

22

Ариман, Ахриман, Ангро-Майнью – в зороастризме олицетворение зла.

23

Иоганн Вейер (или Вир; варианты написания имени: Wier, Weier, Weyer, Wierus; 1515–1588) – немецко-голландский теолог, врач, оккультист. Активный борец против мракобесия и преследований по обвинению в колдовстве; в то же время составил подробную классификацию демонов и инструкции для желающих вызывать их, разъясняющие, как заставить демона служить человеку.

24

Блоксберг (Blocksberg) – простонародное название горы Брокен в немецкой земле Саксония-Анхальт, самой высокой точки гор Гарца.

25

Пюи-де-Дом (Puy-de-Döme) – вершина в одноименном французском департаменте.

26

Бараона, Барахона (Baraonа) – муниципалитет в испанской провинции Сория.

27

Артуро Граф (Arturo Graf; 1848–1913) – итальянский поэт немецкого происхождения, профессор Римского, а затем Туринского университетов.

28

Иннокентий VIII (1432?–1492) – папа римский в 1484–1492 годах; его булла «Summis desiderantes affectibus», направленная против ведьм, послужила сигналом к многочисленным процессам инквизиции в католических странах.

29

Генрик Инститор (Henricus Institor; ок. 1430–1505) – монах-доминиканец, по происхождению немец, при рождении Генрих Крамер (Heinrich Kramer; латинское слово «institor» – точный перевод на латынь немецкого слова «Kramer» – «торговец мелочью»); автор знаменитого трактата по демонологии «Молот ведьм».

30

Якоб Шпренгер (Jacob Sprenger; 1436–1495) – монах-доминиканец, по происхождению немец, профессор теологии, декан Кёльнского университета, автор введения «Апология» к «Молоту ведьм».

31

Александр VI (1431–1503) – второй папа римский из испанского рода Борджиа в 1492–1503 годах. Еще при жизни имел репутацию развратника и отравителя. Официальной историей католической церкви его понтификат характеризуется как «несчастье».

32

Лев X (1475–1521) – папа римский в 1513–1521 годах. Последний папа, не имевший священнического сана на момент избрания.

33

Адриан VI (1459–1523) – папа римский в 1522–1523 годах.

34

Фома Аквинский (ок. 1225–1274) – учитель церкви, теолог; признан наиболее авторитетным католическим религиозным философом; в своем учении, получившем название «томизм», связал христианское вероучение с философией Аристотеля.

35

Жан Жерсон, Герсон (Jean Gerson; 1363–1429) – теолог, реформатор системы образования.

36

Доктор права (лат.).

37

Людвиг Генрих Зольдан-Хеппе (Ludwig Heinrich Soldan-Heppe; 1820–1879) – немецкий протестантский богослов.

38

Неверие в ведьм – величайшая ересь (лат.).

39

Иоанн XXIII (ок. 1370–1429) – антипапа периода Великого западного раскола, в 1410–1415 годах.

40

Жан Боден (Jean Bodin; 1529 или 1530–1596) – французский политик, философ, экономист, юрист, профессор права в Тулузе. Получил широкую известность благодаря предложенной им теории «государственного суверенитета».

41

Генри Томас Бокль (Henry Thomas Buckle; 1821–1862) – английский историк, автор «Истории цивилизации в Англии».

42

Филипп де Комин (Commynes, Comines; 1447–1511) – французский государственный деятель, писатель, историк.

43

Никколо Макиавелли (Niccolo di Bernardo dei Machiavelli; 1469–1527) – итальянский мыслитель, философ, писатель, политический деятель.

44

Генри Галлам (Henry Hallam; 1777–1859) – английский историк.

45

Пьер де Ланкр (Pierre de Lancre; 1553–1631) – французский судья, прославился тем, что во время охоты на ведьм в баскской земле Лабурдане отправил на костер около трех тысяч человек.

46

Никола Реми, Ремигиус (Remy, Remigius; ок. 1530–1612) – генеральный прокурор Лотарингии.

47

Ворожей не оставляй в живых (лат.; Исх. 22, 18).

48

Леопольд Клод де Бексон (Leopold Claude de Bexon; 1736–1807) – французский священник, епископ Намюра в 1802–1803 годах.

49

Бенедикт Карпцов (Benedikt Carpzov; 1595–1666) – немецкий юрист в области уголовного права, в Германии считается основателем современной немецкой правовой науки; получил печальную известность своим рвением в «охоте за ведьмами».

50

Гражданское право (лат.).

51

Филипп Меланхтон (Philipp Melanchton; 1497–1560) – немецкий гуманист, теолог, евангелический реформатор.

52

Ян Баптист ван Гельмонт (Jan Baptista van Helmont; 1580–1644) – химик, физиолог, врач и теософ-мистик; ввел в химическую терминологию термин «газ».

53

Роберт Фладд (Robert Fludd; 1574–1637) – английский врач, философ-мистик, астролог.

54

Себастьян Вирдиг (Sebastian Wirdig; 1613–1687) – немецкий врач, физик, химик; ректор Тартуского университета в 1650–1651 годах.

55

Христиан Томазиус (Christian Thomasius; 1655–1728) – немецкий философ и юрист, заложил основы немецкой философской терминологии.

56

Франческо Мария Гваццо (Francesco Maria Guazzo; втор. пол. XVI – нач. XVII) – итальянский демонолог, экзорцист, автор книги «Компендиум ведьм» (1608).

57

Жак Огюст Симон Коллен де Планси (Jacques Auguste Simon Collin de Plancy, 1794–1887) – французский писатель, автор сочинений по оккультизму и демонологии.

58

Мартин Антонио дель Рио, Дельрио (Martin Antonio del Rio; 1551–1608) – испанский богослов, иезуит. Его труд «Disquisitionum magicarum», в котором устанавливалась связь между ведьмами и еретиками, был вторым по популярности после «Молота ведьм» как среди католиков, так и среди протестантов.

59

Единственное правило – неподчинение правилам (лат.).

60

Иоганн Кристоф Фрёлих фон Фрёлихсбург (Johann Christoph Frölich von Frölichsburg; 1657–1729) – австрийский юрист.

61

Фридрих фон Шпее (Friedrich von Spee; 1591–1635) – немецкий иезуит; участвовал в процессах над ведьмами и пришел к выводам, что пытки не могут служить открытию истины.

62

Фульда – город в немецкой земле Гессен, вырос вокруг Фульдского аббатства (аббатства Святого Бонифация) – одного из центров интеллектуального и культурного возрождения в Западной Европе в конце VIII – середине IX века.

63

Агриппа Неттесгеймский (Agrippa von Nettesheim; настоящее имя Генрих Корнелиус; 1486–1535) – алхимик, астролог, писатель, врач, философ; боролся против фанатизма и схоластических предрассудков.

64

Синдик – в Древней Греции защитник на суде.

65

Улика (лат.).

66

Вильгельм Адольф Скрибониус (Wilhelm Adolf Scribonius; ок. 1550–1600) – немецкий философ, врач, педагог, автор трактата об испытаниях ведьм водой.

67

Йозеф Бернард Каннерт (Jozef Bernard Cannaert; 1768–1848) – бельгийский юрист; опубликовал многие документы, имеющие отношение к процессам против еретиков в XVI и XVII веках.

68

Пытка бессонницей (лат.).

69

Кляп (лат.).

70

Инквизиторов интересовало, каково семя дьявола, доставляет ли сношение с ним большее удовольствие, нежели с простым смертным, каким образом дьявол устраивает, что его любовница сохраняет девственность, и т. п.

71

Августин Блаженный (354–430) – епископ Гиппонский, богослов, философ, выдающийся проповедник; святой католической и православной церквей.

72

Все ангелы, хорошие и плохие, имеют силу изменять наши тела (лат.).

73

Юра – горный массив в Швейцарии и Франции. Во Франции это название носит департамент на востоке страны, в Швейцарии – кантон на северо-западе.

74

Уильям Кемден (William Camden; 1551–1623) – английский историк, автор труда «Старинные известия об Англии, Нормандии и Ирландии» (1603), за который получил от современников прозвище «английский Страбон», и «Летописи событий в Англии и Ирландии в царствование Елизаветы», признанной одной из лучших английских хроник.

75

Оссори, Осрайге – королевство в Ирландии, существовавшее во II–VIII веках.

76

Округ Доль входит в департамент Юра.

77

Это обращение дало свои результаты. Был задержан некто Жан Гренье, который признался в совершенном преступлении. Согласно его показаниям, однажды ночью ему явился призрак и дал чудодейственную мазь, которая могла превращать его в зверя. После этого Гренье убил по меньшей мере четверых детей в возрасте от 9 до 14 лет. Его признали виновным и сожгли на костре 18 января 1573 года.

78

Анри Боге (Henri Boguet; 1550–1619) – автор книги «Discours des sorciers» («Рассуждение о колдунах», 1590–1602).

79

Состав преступления (лат.).

80

К вящей славе Божьей (лат.). Девиз ордена иезуитов.

81

Уголовно-судебное уложение Священной Римской империи; принято в 1532 году при императоре Карле V (1519–1555). Было целиком построено на презумпции вины, то есть обвиняемый сам должен был доказывать свою невиновность.

82

Из уголовно-судебного уложения Карла V: «Если кто-то причинил вред или ущерб людям при помощи ведовства, его необходимо наказать, отняв у него жизнь, и это наказание должно осуществляться через сожжение. Но если кто-то занимался ведовством, никому не причинил вреда, то надлежит наказать иначе, в соответствии с тяжестью преступления; в этом случае надлежит судьям обратиться за советом, в соответствии с предписанием относительно обращений за советом».

83

Отвратительный карцер (лат.).

84

К сведению (нем.).

85

Жанна д’Арк была казнена 30 мая 1431 года.

86

Йоханн VII фон Шёненберг (1525–1599) – курфюрст и епископ в 1582–1589 годах Трирского курфюршества – духовного княжества в составе Священной Римской империи.

87

Шёффены – в средневековой Германии члены судебной коллегии, избиравшиеся из людей свободных сословий, определявшие наказание вместе с судьей, исполнявшим роль председателя суда.

88

Ныне Злате-Горы в Чехии.

89

Вольперт Мозель (Volpert Mozel; 1604–1662) – главный прокурор Инсбрука.

90

Кальвинизм – направление протестантизма, возникшее в 1536 году в Женеве; названо по имени его основателя – французского богослова и проповедника Жана Кальвина. Кальвинистское богословие характеризуется склонностью к рационализму и недоверием к мистике.

91

«Демонология» (1597) – трактат в трех книгах, написанный в форме диалога. Король описывает главные принципы магии и колдовства, их практическое применение и положенные за это наказания.

92

Реджинальд Скотт (Reginald Scot или Scott; до 1538–1599) – английский врач, писатель, автор книги «Разоблачение колдовства» (1584). После вступления на престол в 1603 году Якова I почти все экземпляры книги были сожжены.

93

Саддукеи – одна из трех древнееврейских религиозно-философских школ, возникших ок. 150 года до н. э. и просуществовавших вплоть до разрушения Иудейского государства римлянами в 70 году н. э.

94

Он человек Божий (фр.).

95

Эдвард Кок (Edward Coke, 1552–1634) – английский политик и самый известный юрист в правление королевы Елизаветы I и Якова I.

96

Генеральный атторней Англии и Уэльса – главный советник и адвокат британской короны.

97

Фрэнсис Бэкон (Francis Bacon; 1561–1626) – английский философ, историк, политический деятель, юрист, основоположник эмпиризма – направления в теории познания, признающего источником знания чувственный опыт.

98

Английская республика – историческая форма правления в Англии в 1649–1660 годах, введенная после казни короля Карла Стюарта и упразднения монархии и завершившаяся реставрацией Стюартов.

99

Мэтью Хопкинс (ок. 1620–1647) – «главный охотник на ведьм» во время Английской революции; самочинно присвоил себе эту должность, которая никогда официально не существовала. За четырнадцать месяцев вместе со своим единомышленником Стерном отправил на смертную казнь больше людей, чем за все 160 лет гонений на ведьм в Англии. Изложил свои методы в книге «Раскрытие ведьм» (1647).

100

Автор повторяет легенду, распространившуюся после смерти М. Хопкинса. На самом деле он умер в своей постели – предположительно от туберкулеза. Запись о его погребении сохранилась в метрической книге церковного прихода.

101

«Magnificat» («Магнификат») – славословие Девы Марии из Евангелия от Луки (Лк. 1.46–55) в латинском переводе; названо по первому слову первого стиха «Magnificat anima mea Dominum» (в синодальном переводе – «Величит душа Моя Господа»).

102

«Gloria Patri» – первые слова «Краткого славословия», молитвы к Пресвятой Троице, широко употребляемой в богослужении. На латыни полностью звучит так: «Gloria Patri, et Filio, et Spiritui Sancto, sicut erat in principio, et nunc, et semper, et in saecula saeculorum. Amen». В церковнославянском варианте: «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь».

103

«Ave maris stella» – католический гимн, обращенный к путеводной звезде. В буквальном переводе: «Радуйся, Звезда морская» (лат.).

104

Я. Шпренгер и Г. Инститор называли Бегемотом самого верховного дьявола в его звериной ипостаси. П. де Ланкр обозначает так демона, который принимает вид какого-либо хищного животного.

105

В. По какой причине вошел ты в тело этой девицы?

О. По причине злобы.

В. По какому договору?

О. По договору цветов.

В. Каких?

О. Роз.

В. Кто тебя послал?

О. Урбан.

В. Как его фамилия?

О. Грандье.

В. Кто он?

О. Священник.

В. Какой церкви?

О. Святого Петра.

В. Кто принес цветы?

О. Посланец дьявола (лат.).

106

Тридентский собор – XIX Вселенский собор, один из важнейших в истории католической церкви, проходивший в 1545–1563 годах в итальянском городе Тренте (или Триденте). Издал в 1562 году список запрещенных книг, впоследствии много раз переиздававшийся и дополнявшийся.

107

Бартоломео де Спина (Bartolomeo de Spina; 1475–1546) – доминиканский монах, инквизитор. Был руководителем гонений на ведьм в Модене в 1517–1519 годах. С 1542 года занимал в Римской курии особую должность «богослов Папского дома».

108

Бартоломео де Спина умер за семнадцать лет до выхода книги И. Вейера, о которой идет речь; следовательно, эти слова ему приписаны.

109

Адам Таннер (Adam Tanner; 1572–1632) – иезуит, профессор философии в Инсбруке и богословия в Вене.

110

Иоганн Филипп фон Шёнборн (Johann Philipp von Schönborn; 1605–1673) – курфюрст-архиепископ Майнца, эрцканцлер Священной Римской империи.

111

Сомнения (лат.).

112

Бальтазар Беккер (Balthasar Bekker; 1634–1698) – немецко-голландский протестантский богослов, философ, проповедник.

113

Жан-Батист Кольбер (Jean-Baptiste Colbert; 1619–1683) – французский государственный деятель, фактический глава правительства Людовика XIV после 1665 года.

114

Федор Иванович Буслаев (1818–1897) – русский филолог и искусствовед, академик Петербургской академии наук.

115

Владимир Бонифатьевич Антонович (1834–1908) – русско-украинский историк, археолог, этнограф, член-корреспондент Петербургской академии наук.

116

Бог за грехи посылает на какую-либо страну голод, или мор, или засуху, или иную казнь, а человек же ничего не ведает (др. – рус.).

117

Многих обманул, чуть ли не весь город (др. – рус.).

118

И была смута в городе, и все поверили ему и хотели погубить епископа (др. – рус.).

119

И разделились люди надвое: князь Глеб и дружина его стали около епископа, а люди все пошли к волхву (др. – рус.).

120

Так погиб он телом, а душою предался дьяволу (др. – рус.).

121

На пятый год Днепр потечет вспять, и земли начнут перемещаться, и Греческая земля станет на месте Русской земли, а Русская на месте Греческой, и прочие земли переместятся (др. – рус.).

122

Бесы ведь, подстрекая людей, во зло их вводят, а потом насмехаются, ввергнув их в пропасть смертную, подучив их говорить; как мы сейчас и расскажем об этом бесовском наущении и деянии (др. – рус.).

123

Иван Егорович Забелин (1820–1908) – русский историк, археолог. Почетный член Императорской академии наук.

124

«Стоглав» – сборник решений Стоглавого собора 1551 года; состоит из 100 глав; решения касаются как религиозно-церковных, так и государственно-экономических вопросов; содержит разъяснения о соотношении норм государственного, судебного, уголовного права с церковным правом.

125

Григорий Карпович Котошихин (ум. 1667) – чиновник российского Посольского приказа, перебежавший в Швецию и создавший по заказу шведского правительства обширное сочинение о России. Котошихин был осужден и обезглавлен в Швеции за убийство хозяина дома, в котором жил.

126

Войт – выборное служебное лицо в городах и селах Беларуси, Литвы, Польши и Украины, входивших в Российскую империю.

127

В 1899 году, во время выхода в свет второго издания книги Я. А. Канторовича, которое лежит в основе настоящего издания.

128

Калугер (греч. букв. «добрый старец») – монах. Слово встречается в древнерусских текстах.

129

Большая часть приводимых ниже рассказов о ведьмах заимствована нами из статьи г. Иванова, которым они собирались в течение 14 лет при посредстве учителей и учительниц сельских училищ Купянского уезда Харьковской губернии. – Прим. автора. (См.: Иванов П. В. Народные рассказы о ведьмах и упырях // Сб. Харьковского историко-филологического общества. 1891. Т. 3.)

130

Мельник (южн. диал.).

131

Дымоход (укр.).

132

Александр Николаевич Афанасьев (1826–1871) – историк и литературовед, собиратель фольклора славянских народов.

133

Гайдамаки – украинские повстанцы на принадлежавшей Речи Посполитой территории Правобережной Украины в XVIII веке. После 1768 года с присоединением Правобережной Украины к России гайдамачество постепенно исчезло.

134

Совестный суд – губернский суд в Российской империи в 1775–1862 годах; рассматривал гражданские дела с целью примирения сторон, уголовные дела малолетних, невменяемых, глухонемых, о мелких кражах, укрывательстве правонарушителей, нанесении легких телесных повреждений, о колдовстве, а также совершенные при особо неблагоприятном стечении обстоятельств.

135

Удельное ведомство, Департамент уделов – государственное учреждение Российской империи, в 1797–1917 годах осуществлявшее управление имуществом, а до 1863 года – также крепостными крестьянами, принадлежавшими императорской семье.

136

Введенье – день русского народного календаря; выпадал на 21 ноября (4 декабря н. с.) и был связан с церковным праздником Введения во храм Пресвятой Богородицы. Считалось, что в этот день начинается зима.

137

Old Gentleman – псевдоним Александра Валентиновича Амфитеатрова (1862–1938) – прозаика, публициста, фельетониста, литературного и театрального критика, драматурга, поэта-сатирика.

138

Огонь горит; он будет гореть, пока не догорят дрова. – Прим. ред.

139

Парамо. De Origine et Progressu Sanctæ Inquisitionis. С. 588. — Здесь и далее, если не указано иное, прим. автора.

140

Я не желаю воевать, мое служение – Господу! (лат.) – Прим. перев.

141

Враги государства (лат.). – Прим. перев.

142

Набожный, благочестивый (лат.). – Прим. ред.

143

Возможно, преобладавшие в III в. изображения Спасителя повлияли на то, что она сочла это действие уместным. Дело в том, что в ту эпоху, и еще примерно 300 лет после нее, эти изображения были воплощением греческих представлений о божественном: на них Христос был юношей, обладавшим великолепной грацией и красотой, и они по большей части основывались на представлениях об Орфее. На одном из дошедших до нас изображений мы видим его безбородым юношей, сидящим на горе и держащим в руках инструмент, которым он очаровывает диких зверей, собравшихся у подножия. На другом изображении из катакомб (оно включено в иллюстрации к «Руководству по христианской греческой и латинской иконографии» Дидрона), представляющем Христа в образе доброго пастыря, мы видим сильного юношу без бороды и с короткими волосами, в тунике до колен; левой рукой он придерживает ягненка, лежащего у него на плечах, а в правой держит свирель.

То, что подобные изображения воспринимались Отцами Церкви не как портреты, а лишь как идеализированные представления, становится ясно из споров, возникших во II в. (и продолжавшихся в XVIII в.) на тему внешности Христа. Святой Иустин считал, что Христос, дабы сделать свое самопожертвование более трогательным, должен был принять самое смиренное из человеческих обличий; святой Кирилл, также придерживавшийся этого мнения, бескомпромиссно объявил его «уродливейшим из сынов человеческих». Однако прочие, проникнувшиеся древнегреческими представлениями о том, что красота сама по себе является признаком божественности, протестовали: «Если Он не красив, значит, Он – не Бог».

Св. Августин официально утверждает, что в его время (в IV в.) не существовало знания о том, каковы были черты Спасителя или Его Матери. «Nam et ipsius Dominicæ facies carnis, innumerabilium cogitationum diversitate variatur et fingitur, quæ tamen una erat, quæcumque erat… Neque enim novimus faciem Virginis Mariæ. Nec novimus omnino, nec credimus» («О Троице», книга VIII). («Ведь даже внешность Самого Господа во плоти в бесчисленных представлениях воображается различным образом, и все же она одна, каковой бы она ни была… Ибо мы не знаем внешности Девы Марии… Но мы как не знаем, так и не верим в то, была ли та внешность Марии такой, какой она представилась, когда мы о ней говорили или воображали» (перевод А. А. Тащиан). – Прим. перев.).

Следовательно, ясно, что во времена св. Августина не были известны два чудесных портрета – Плат Вероники с изображением лица Христа, хранящийся в соборе Святого Петра в Риме, и еще один портрет схожего происхождения, о котором говорят, что сам Христос сотворил отпечаток своего лица на ткани и отправил его царю Абгару V (так в VIII в. рассказывал святой Иоанн Дамаскин). Чтобы сохранить лик, Абгар приказал наклеить ткань на дерево, и в таком виде изображение попало в Константинополь, а затем в Рим, где, как говорят, оно до сих пор хранится как сокровище в церкви Сан-Сильвестро-ин-Капите.

Эти портреты, а также письмо, которое, как утверждают, было написано римскому сенату Лентулом (он был проконсулом Иудеи до Ирода) и являлось подделкой для борьбы с отвратительной теорией, будто Христос был уродливым калекой («sine decore et specie» – лат. «без красоты и прелести». – Прим. перев.), дают нам материал о тех изображениях, с которыми мы знакомы и сегодня. В письме содержится следующее описание:

«В это время явился человек, доныне живущий и наделенный огромной силой. Имя его Иисус Христос. Его ученики называют его Сыном Божьим, прочие же считают его великим пророком… Он высок, держится сурово и властно, так что смотреть на него означает и любить его, и страшиться. Волосы на его голове винного цвета; до ушей они прямые и тусклые, а от ушей до плеч – вьющиеся и блестящие; ниже плеч они спадают на спину и разделены надвое, как принято у назареев. Лоб у него ровный и чистый, лицо без изъянов, слегка загорелое; выражение его мягкое и доброе. Нос и рот совершенной красоты, борода густая, раздвоенная, того же цвета, что и волосы. Глаза голубые и очень яркие. Лицо его несет на себе печать чудесной благодати и величия. Никто никогда не видел его смеющимся – скорее плачущим. У него прямая осанка, длинные кисти и красивые руки. Говорит он серьезно и веско, не тратя много слов. Он самый прекрасный из сынов человеческих (Pulcherrimus vultu inter homines satos)».

Однако ясно, что до IV–V вв. не было известно об упоминаниях этого описания или чудотворных портретов – все это время Христа изображали гибким безбородым юношей. Несомненно, именно эти изображения вдохновили Микеланджело на образ Христа в «Страшном суде», столь необычный и поразительный для современного взгляда.

Точно так же не существовало и портретов Девы Марии; достоверно установлено, что они появились лишь после Эфесского собора и что около семи картин, приписываемых святому Луке (четыре из которых находятся в Риме), являются работами флорентийского художника XI в. по имени Лука.

Говоря на эту тему, можно добавить, что распятие как символ христианства появилось лишь в VII в., когда его утвердил Пято-шестой (Трулльский) собор в Константинополе. Первоначальное предназначение креста делало более раннее его принятие опасным или даже невозможным, поскольку в качестве привычной римлянам виселицы он непременно вызвал бы насмешки и презрение людей.

Другую информацию на эту тему вы можете найти у Эмери-Давида в его «Истории живописи», в «Руководстве по христианской греческой и латинской иконографии» А. Н. Дидрона и в «Истории капеллы Санкта-Санкторум» Марангони.

144

Терентинские игры, устраивавшиеся на Марсовом поле и знаменовавшие смену эпох. – Прим. перев.

145

IX книга Кодекса Феодосия.

146

Ибо что хуже – смерть души или свобода заблуждаться? (лат.) – Прим. перев.

147

Epist. CLXVI

148

История возникновения и влияния рационализма в Европе. Т. II. С. 8.

149

1 Кор. 3: 16. — Прим. перев.

150

Декреталий папы Сириция, изданный через пять лет после казни Присциллиана, строго предписывал целибат всем посвященным в духовный сан выше иподиакона и отменял все браки священников, заключенные на тот момент. Папа Лев Великий в середине V в. еще больше расширил это правило, включив в него и иподиаконов. Это послужило одной из главных причин раскола между греческой и латинской церквами.

151

См.: Э.-Ш. Бабю. Присциллиан и присциллианство.

152

История инквизиции. Т. I. С. 14.

153

И все же утверждение доктора Рула опасно схоже с неверно излагаемой истиной, ибо дух преследования, являющийся спорной чертой инквизиции, присутствует и в других церквах, помимо католической, – смотри преследования всех, кто не состоял в англиканской церкви в эпоху Елизаветы.

154

Николя де Шамфор, французский писатель и моралист. – Прим. перев.

155

См.: С. Дуэ. Les Hérétiques du Midi au XIIIe Siècle.

156

Эймерик. Directorium Inquisitorum. С. 58.

157

Авиньонский собор, 1209 г.

158

Эймерик. Указ. соч. С. 60.

159

IV Латеранский собор, 1215 г.

160

См.: Гай Юлий Цезарь. Записки о Галльской войне. Кн. VI.

161

Мф. 19: 21. — Прим. перев.

162

Paradiso. C. XI. V. 37–39.

163

Данте Алигьери. Божественная комедия. «Рай», песнь XI, стих 37–39. Перевод М. Лозинского. – Прим. перев.

164

Но у овец его явился вкус

К другому корму, и для них надежней

Отыскивать вразброд запретный кус.

И чем ослушней и неосторожней

Их стадо разбредется кто куда,

Тем у вернувшихся сосцы порожней.

Данте Алигьери. «Рай», песнь XI, стих 124–129. Перевод М. Лозинского. – Прим. перев.

165

Лимборх. История инквизиции. Кн. I, гл. 12.

166

Пособник, сообщник (исп.). – Прим. перев.

167

Лимборх. Указ. соч. Кн. I, гл. 12.

168

Вероятно, имеются в виду «Annales Ecclesiastici», в составлении которых принимал участие итальянский историк Одорико Рейнальди, известный также как Одерикус Рейнальдус. – Прим. перев.

169

1231, № 14, 16–17.

170

То есть 1 1/2 фута на 1 фут.

171

Льоренте. История испанской инквизиции. Т. I. С. 135. Рейнальдус, 1233.

172

Пульгар. Хроника. Ч. II, гл. LI.

173

Пульгар. Хроника. Ч. II, гл. IV.

174

Братство (исп.). – Прим. перев.

175

Пульгар. Хроника. Ч. II, гл. С.

176

Иезуит Хуан де Мариана находится в числе тех, кто сомневается в посещении Испании святым Иаковом и наличии его тела в Компостеле, но считает, что «нежелательно тревожить подобными спорами набожность людей» («Всеобщая история Испании»).

177

Кольменарес. История Сеговии, гл. XXXIV, § XII–XIII, Пульгар. Хроника. Ч. II, гл. LIX.

178

Гл. СС. Бернальдес был приходским священником в Паласьосе на момент смерти королевы. Он оставил нам довольно интимную историю Фердинанда и Изабеллы, с большим количеством ярких деталей.

179

«Hizo corrigir y castigar la gran disolucion y dishonestidad que habian en sus reinos cuando comenzó de reinar entre los frailes y monjas de todas las ordenes, y fizo encerrar las monjas de muchos monasterios que vivian muy dishonestas, asi en Castilla como en los reynos de Aragon y Cataluña». Бернальдес. История католических королей, гл. СС.

180

Память св. Елены как раз тогда много обсуждалась, поскольку в Риме обнаружили серебряную шкатулку с табличкой, которая, как предполагали, висела на Кресте. Его возвращение из Святой земли, разумеется, приписывали святой Елене, и считалось, что именно она привезла его в Рим.

181

Дукат стоил 7 шиллингов 6 пенсов на сегодняшние деньги, а покупательная способность этой суммы была в пять раз выше; то есть это был приблизительный эквивалент нынешних 200 000 фунтов.

182

Салазар де Мендоса. Cronica del Gran Cardenal. Ч. I, гл. LII.

183

История Испании. Т. V. С. 432.

184

Всеобщая история Испании. Кн. XXIV, гл. XVII.

185

Хроника католических королей. Ч. II, гл. LXXVI.

186

Исповедовать иудаизм (исп. judaizar) означало соблюдать закон Моисеев; этот термин применялся, в частности, к тем, кто уже был обращен в христианство и возвращался к иудаизму.

187

Толедо, по словам Мендосы, был основан Гераклом, который приплыл в Испанию на корабле «Арго».

188

Томас Тамайо де Варгас считает, что, когда Христа распяли, евреи Толедо отправили своим собратьям в Иерусалиме предостерегающее и неодобрительное письмо. Это письмо (которое, как утверждают, было переведено на кастильский язык, когда Толедо оказался в руках Альфонсо VI) историк и цитирует. Амадор де Лос-Риос в своем компетентном и исчерпывающем труде по истории евреев в Испании заявляет, что этот документ был сфальсифицирован, чтобы воспользоваться доверчивостью необразованных людей, поскольку любому, кто знаком с ростом и развитием кастильского языка, достаточно одного взгляда на письмо, чтобы убедиться в его сомнительном происхождении.

Именно в этом письме кроются корни легенды о еврейском вторжении в Испанию после падения Вавилона. Оно заканчивается следующим утверждением: «…Вы знаете, что ваш храм скоро должен быть уничтожен, и по этой причине наши праотцы, выйдя из вавилонского плена, не вернулись в Иерусалим, но со своим предводителем Пирром (посланным Киром, который дал ему множество богатств, взятых в Вавилоне в 69-й год плена) они пришли в Толедо и построили там большую альхама». («Альхама» – испанский термин, обозначавший общины евреев и мавров в Испании. – Прим. перев.)

189

История евреев в Испании. Т. I. С. 28–29.

190

В настоящее время в российских судебных органах рассматривается одно такое дело, возникшее из обвинения, выдвинутого офицером полиции. (Речь о времени написания этой книги, то есть о 1913 г. – Прим. перев.)

191

Лос-Риос. История евреев, I, гл. Х.

192

См. также: Ф. Торрехонсильо. Centinela contra Judios.

193

Сократ Схоластик – византийский историк греческого происхождения. – Прим. перев.

194

Чудеса Богоматери (исп.). – Прим. перев.

195

Эту увлекательную тему исчерпывающе, убедительно и многозначительно раскрывает в «Золотой ветви» Д. Д. Фрэзер (кн. III, гл. III) и П. Вендланд в книге «Иисус как король сатурналий».

196

Этот указ цитирует Амадор де Лос-Риос в «Истории евреев в Испании и Португалии». Т. II. С. 571.

197

См.: Ortiz de Zuñiga. Anales de Sevilla, año 1391.

198

См.: Руссо Сент-Илер. История Испании. Кн. XIX, гл. I.

199

Хроника. Ч. II, гл. LXXVI.

200

См.: Грегоровиус. История города Рима. Кн. IX, гл. II.

201

Человек благочестивый, словно святой (лат.). – Прим. перев.

202

Пульгар. Хроника. Ч. II, гл. LXXVI.

203

В своем труде «Claros varones de Castilla» Пульгар пишет, что даже в венах ее прежнего духовника, Хуана де Торквемады, кардинала Сан-Систо, была примесь еврейской крови. Однако этот источник недостаточно авторитетен: Пульгар, сам будучи новообращенным, возможно, очень старался включить в эти ряды как можно больше прославленных людей своего времени. Сурита же говорит, что племянник кардинала, Томас де Торквемада, великий инквизитор, был «чистых кровей» – de limpia linaje (кн. XX, гл. XLIX). Понятие «чистоты» в этом контексте возникло из распространенного представления, будто кровь евреев является темной и ее легко отличить от ярко-красной крови христиан.

204

Иудеи (исп.). – Прим. перев.

205

Порочное и развратное поколение (лат.). – Прим. перев.

206

Бернальдес. История католических королей, гл. XLIII «Образ жизни евреев».

207

Обращенный (исп.). – Прим. перев.

208

Легат a latere обладал наибольшими правами и властью над всеми прелатами, вплоть до епископов, на определенной территории. – Прим. перев.

209

Наставление (исп.). – Прим. перев.

210

Anale. Кн. XII, год 1478.

211

Хроника. Ч. II, гл. LXXVII.

212

De Origine et Progressu Sanctæ Inquisitionis. Кн. II, тит. II, гл. III.

213

Вопросы веры (исп.). – Прим. перев.

214

«Relapsos», о которых мы вскоре еще услышим, называли тех, кто, будучи обращенным в христианство, был виновен в том, что вновь предался иудаизму.

215

Парамо. Указ. соч. Кн. II, тит. II, гл. III; Суньига. Anales, 1477.

216

Anales, гл. II, 10.

217

Крутящий (лат.). – Прим. ред.

218

Гореть (исп.). – Прим. ред.

219

От лат. turris cremate – сожженная башня. – Прим. перев.

220

Идальго по законам Кастилии (исп.). – Прим. перев.

221

Historia Verdadera de la Inquisicion. Т. II. С. 111. Эту книгу следует читать крайне осмотрительно: это попытка оправдать инквизицию и бороться с работами Льоренте, и, стараясь добиться этого, автор несколько опрометчив и пренебрегает точностью.

222

Парамо. С. 157, и Эрнандо де Кастильо в «Истории св. Доминго и его ордена», ч. III, гл. LXXIV.

223

Cronica de los Moros de España. С. 879.

224

Льоренте. Anales, гл. II, § 14.

225

Истинная история инквизиции. Ч. II. С. 71.

226

Для тех, кто отрицает истину, нет доводов (лат.). – Прим. перев.

227

Мендоса. Испанская монархия. Ч. III. С. 336. Бледа пишет, что в этой епархии было 100 000 отступников (Хроника мавров. С. 800).

228

Суньига. Указ. соч. Кн. XII, год 1480.

229

Мараведи – португальская и испанская монета, изначально золотая, с XVI в. – медная. – Прим. перев.

230

Прекрасная женщина (исп.). – Прим. перев.

231

Бернальдес, гл. XLIV; Гарсия Родриго, ч. I, гл. XX; Амадор де Лос-Риос. История евреев. Кн. III, гл. V.

Амадор в сноске пишет об этой девушке: «Дон Реджинальдо Рубино, епископ Тивериады, знавший о доносе и о положении la hermosa hembra, устроил так, чтобы она попала в один из городских монастырей и стала монашкой. Однако, движимая чувственными страстями, она покинула монастырь, не приняв монашеский сан, и родила нескольких детей. Красота ее померкла с возрастом, бессердечная дочь богача Диего де Сусана оказалась в нищете и в конце концов умерла под опекой некоего бакалейщика. В завещании она распорядилась повесить череп над дверью дома, в котором она провела свою порочную жизнь, – в качестве назидания и наказания за ее грехи. Этот дом находится на улице Атауд, вход в него расположен в противоположном от Алькасара направлении, и череп la hermosa hembra находится там и в наши дни».

232

С превышением полномочий (лат.). – Прим. перев.

233

У Льоренте указано 6 января – это явная ошибка, если учесть, что инквизиторы опубликовали свой первый указ 2 февраля, а правонарушение Сусана последовало за этой публикацией.

234

См. Гарсиа Родриго. Т. I, гл. XX.

235

Бернальдес рассказывает нам (гл. XLIV), что в одном только городе Арасена, куда инквизиторы бежали от чумы, они провели свой суд и заживо сожгли 23 человека, помимо тех, чьи трупы эксгумировали для этой цели.

236

Загородный отдых (ит.). – Прим. перев.

237

Бернальдес, гл. XLIV; Суньига. Указ. соч. Кн. XII, год 1481.

238

История католических королей, гл. XLIV.

239

Слава Отцу и Сыну и Святому Духу (лат.). – Прим. перев.

240

В момент смерти (лат.). – Прим. перев.

241

См.: Льоренте. Historia Critica. Т. I. С. 256 et seq.

242

Фидель Фита. Boletin de la Real Academia de la Historia, XXIII. С. 370.

243

Хроника. Ч. II, гл. LXXVII.

244

Однако в этом утверждении явно прослеживается заблуждение. Если статуи были гипсовыми (именно это утверждает сам Льоренте), то они не выдержали бы жара от разведенного под ними огня. Кроме того, поскольку смерть в подобной печи была бы более долгой и мучительной, чем сожжение у столба, трудно придумать возможные основания для того, чтобы некоторых из приговоренных за одно и то же преступление подвергали бы такой усиленной пытке, а других, наоборот, избавляли бы от нее и сжигали у столба. Кроме того, следует помнить: считалось желательным, чтобы жертвы страдали на глазах присутствующих верующих. Однако мы можем выявить вкравшуюся ошибку. На самом деле Бернальдес пишет: «Ficieron facer aquel quemadero en Tablado con aquellos quatro profetas de yeso en que los quemaban» (исп. «Сожжения проводились на Кемадеро в Табладо, со статуями четырех пророков, где их сжигали». – Прим. перев.). Словосочетание «en que» может относиться как к Кемадеро вообще, так и к самим статуям. Можно не сомневаться, что оно относится к Кемадеро и что Льоренте ошибается, относя его к статуям. В этой связи любопытен также пример адаптации факта, чтобы он соответствовал передаваемому замыслу: д-р Рул спокойно меняет материал, из которого были изготовлены статуи, переводя yeso как «известняк» (История инквизиции. Т. I. С. 134).

245

Бреве – письменное послание папы римского, посвященное второстепенным проблемам церковной и мирской жизни. Пишется на латинском или итальянском языке, скрепляется папской печатью и подписью кардинала-секретаря, отличается от буллы менее торжественным стилем. – Прим. ред.

246

Парамо. Указ. соч. С. 133. Льоренте цитирует это послание по Лумбрерасу, добавляя, что его оригинал находится в королевской библиотеке. См. его Memoria Historica. С. 260.

247

«…Е fueron aplicados todos sus bienes para la Camara del Rey y de la Reyna, los cuales fueron en gran cantidad» (исп. «…И везли прилежно все их имущество в покои короля и королевы, и имущество это перевозилось в больших количествах». – Прим. перев.). – Пульгар. Хроника, гл. XCV.

248

Парамо. Указ. соч. С. 136.

249

См. письмо, процитированное в приложении к «Memoria Historica» Льоренте.

250

Буллу с назначением полностью приводит Парамо. Указ. соч. С. 137.

251

Hist. Critica. Т. I, ст. I, § 2.

252

Впоследствии Сьюдад-Реаль.

253

Copilacion de las Instrucciones hechas, etc. Press-mark. C. 61, e. 6.

254

«Руководство для инквизиторов» (лат.). – Прим. перев.

255

Эймерик. Указ. соч. Ч. III, вопр. XLI и далее.

256

Сокращенный сборник этих весьма пространных комментариев был впервые опубликован в Риме в 1585 г.

257

Теннисон. Queen Mary, акт V, сцена 1.

258

Санбенито – одеяние желтого цвета с красным крестом, в котором сжигали еретиков и которое должны были носить раскаявшиеся. – Прим. перев.

259

См.: Эймерик. Указ. соч. Ч. III. С. 315 и далее.

260

См.: Фидель Фита в: Указ. соч. Т. XI. С. 296.

261

Булла, разрешившая пытать подозреваемых в ереси (лат.). – Прим. перев.

262

Vida de Arbués. С. 56.

Интересно обратиться к современным авторам, которые выступают в защиту подобной секретности, – к примеру, преподобный Сидни Смит из ордена иезуитов, в чьей добросовестности нет повода усомниться. Он пишет следующее: «Переходя к вопросу ущерба, который часто наносится репутации третьих лиц: время от времени внимание общества усиленно привлекают к тому, что преступления невозможно пресечь, потому что свидетели знают: давая показания, они подвергаются серьезным рискам, поскольку у обвиняемых есть влиятельные друзья, которые могут за них отомстить. Именно так обстояли дела во времена инквизиции. Мараны обладали большим влиянием благодаря своему богатству, положению и тайным связям с необращенными евреями. Они вполне могли попытаться свести на нет усилия святой палаты, если бы суды были открытыми. Торквемада в своем уставе 1484 г. открыто высказывается в защиту секретности и т. д.» – Испанская инквизиция, с. 17, в «Исторических заметках».

Это благовидный довод, и по сути своей он является правильным. Но если принять во внимание, что доносчик, столь тщательно укрытый от всех опасностей, находился под защитой исключительно за счет обвиняемого, становится ясно, что подобная процедура должна свидетельствовать о безрассудном стремлении приговорить как можно больше людей. Достаточно поразмыслить о том, что, хотя все аргументы, выдвинутые для оправдания этой секретности, в равной мере могли быть предъявлены и в современных светских судах Европы, невозможно назвать ни один суд, который прибег бы к такой несправедливой мере. Чрезвычайно терпимые люди могут понять точку зрения инквизиторов и даже в какой-то мере разделять ее, но ее нельзя оправдывать.

263

«Об упрямстве еретиков» (лат.). – Прим. перев.

264

Directorium. Ч. III. С. 312.

265

Конфискация имущества еретика может происходить после его смерти (лат.). – Прим. перев.

266

Historia Critica. Т. II. С. 15.

267

Ч. III, вопр. CXIV и CXV.

268

Энрико да Суза, известный также как Остиенсе, – итальянский кардинал и знаток церковного права. – Прим. перев.

269

См.: Directorium. Ч. III. С. 387.

270

Имеется в виду многочисленное внебрачное потомство, которым будущий папа обзавелся в молодости. – Прим. перев.

271

Подстрекательство к безнравственности (лат.). – Прим. перев.

272

См.: Льоренте. Historia Critica, I, гл. XXVIII.

273

«Причины соблазна» (исп.). – Прим. перев.

274

«Las delaciones sobre solicitacion en el confessionario se deben recibir con gran cuidado, haciendo que la denunciante declare todas las circunstancias siguientes:

En que dia, hora y en que confessionario, si fué antes de la confession ó despues, ó ella mediante; si estaba de rodillas y se avia ya persignado, ó si simulaba confession, que palabras la dijo el confessor, ó que acciones ejecutó, poniendo las palabras como ellas se dixeron; quantas veces sucedió, y si despues la absolvió, si alguna persona lo pude oir ó entender, ó si ella se lo ha dicho a alguien, y si sabe que el dicho confessor ó otro aya solicitado a otras, ó si ella ha sido solicitada por otro. Y declare la edad y señas personales del dicho confessor, y tambien en caso de aver pasado tiempo del delito, porque no lo ha delatado antes al Santo Oficio, y si sabe la residencia del dicho confessor».

«Orden de Procesar», составленный братом П. Гарсиа и опубликованный в типографии инквизиции в Валенсии в 1736 г.

275

Historia Critica. Ч. I, гл. XXVIII.

276

История испанской инквизиции. Т. IV. С. 135.

277

Historia Critica. Ч. I, гл. XXVIII.

278

Эймерик. Ч. III. С. 286 – «Modus interrogandi reum accustum».

279

Directorum. Ч. III, коммент. XIX.

280

Будучи хитр, лукавством брал с вас (лат.); 2 Кор. 12: 16. – Прим. перев.

281

Ласково и кротко (лат.). – Прим. перев.

282

Коммент. XXVIII (ч. III).

283

Directorium. Ч. III. С. 293.

284

Коммент. XXIV (кн. III).

285

См.: Directorium. Ч. III, коммент. XXIX.

286

Коммент. XXVI, I кн. II.

287

Ч. III, вопр. LXI.

288

Коммент. CXVIII, кн. III.

289

Directorium. Ч. III. С. 313 и далее.

290

Продолжая, но не повторяя, так как повторять нельзя, пока не прибавятся новые показания, но продолжение не запрещено (лат.). – Прим. перев.

291

Коммент. CXIII, кн. III.

292

Historia Inquisitionis. С. 332.

293

См. среди прочего: Мельгарес Марин. Procedimientos de la Inquisicion, I, с. 253. Этот автор пишет, что иногда узника оставляли висеть целых три часа.

294

Зевота (исп.). – Прим. перев.

295

Чепец (исп.). – Прим. перев.

296

Слушание под пыткой (исп.). – Прим. перев.

297

См.: Мельгарес Марин. Procedimientos, I, с. 256.

298

Коммент. CXIII, кн. III.

299

Пытка, применявшаяся для обличения сообщника (в отличие от пытки in caput proprium, которую применяли, чтобы принудить самого обвиняемого к признанию). – Прим. перев.

300

Directorium. Ч. III, вопр. LXXIII.

301

Directorium. Ч. II, вопр. XXXIV.

302

Directorium. Ч. III. С. 338.

303

«Sed si fortassis per iniquos testis est convictus, ferat id æquo animo ac lætatur quod pro veritatem patiatur». – Directorium. Ч. III, коммент. LXVI.

304

Коммент. LXVIII, ч. III.

305

Эймерик. Кн. II, вопр. LVIII и Пенья. Кн. II, коммент. LXIV.

306

Без какого-либо разбирательства (лат.). – Прим. перев.

307

Кн. III. С. 331.

308

Кн. II, коммент. LXIV.

309

Эймерик. Кн. III. С. 331.

310

См. «Опыт о нравах и духе народов».

311

Церковь содрогается при виде крови (лат.). – Прим. перев.

312

Rogamus tamen et efficaciter dictam curiam sæcularem quod, circa te, citra sanguinis effusionem et mortis periculum sententiam suam moderetur. – Directorium. Ч. III. – Forma Ferendi Sententiam. С. 549.

313

Прит. 13. – Прим. перев.

314

Евр. 12: 6. – Прим. перев.

315

Vida de Arbués. С. 57.

316

Льоренте. Anales. Т. I. С. 116.

317

Зурита. Anales. Кн. XX, гл. LXV; Амадор де Лос-Риос. Historia Social. Кн. III. С. 262; Гарсиа де Трасмьера. Vida de Pedro Arbués.

318

Льоренте. Anales. Т. I. С. 181.

319

Vida de Arbués. С. 82.

320

Эрмандада – вооруженная организация по охране общественного порядка в городах средневековой Испании. – Прим. перев.

321

Льоренте. Memoria Historica. С. 112, и Historia Critica. Т. I. С. 205.

322

Historia Critica. Т. II, гл. VI.

323

Там же.

324

Еще одним преимуществом было то, что любой член этого братства имел право ссылаться на неподсудность духовенства, так что ни один светский суд не мог возбудить против него дело.

325

См.: «Instrucciones hechas en 1485, etc.» в «Copilacion de las Instrucciones».

326

Historia Verdadera. Т. III. С. 165.

327

Historia de los Judios. Т. III. С. 272.

328

См.: «Instrucciones hechas en 1488, etc.» в «Copilacion de las Instrucciones».

329

Журнал Королевской академии истории Испании, посвященный историческим исследованиям. – Прим. перев.

330

См.: Boletin de la Real Academia, XI, с. 296 и далее, а также Льоренте. Anales, II, с. 110 и далее.

331

«Quia si in virido ligno hæc faciunt, in arido quid fiet?» (Ибо если с зеленеющим деревом это делают, то с сухим что будет?) (Лк. 23: 31). См.: Гарсиа Родриго. Hist. Verdadera. Т. I. С. 373.

332

Исп. auto de fe, лат. actus fidei – букв. «акт веры».

333

Табурет заменил применявшуюся ранее клетку.

334

См.: Boletin, XI, с. 310 и далее.

335

См. приведенные даты в «Anales».

336

Boletin de la Academia, etc. Т. XI. С. 296 и далее.

337

Лумбрерас, цитата Льоренте, Anales, I, с. 132. Полностью буллу цитирует Фидель Фита. Указ. соч., XVI, с. 315.

338

Льоренте. Historia Critica. Т. II. С. 118.

339

Лумбрерас, процитированный Льоренте, Anales. Т. I. Ч. III.

340

Лумбрерас, процитированный Льоренте, Anales. Т. I. Ч. III. С. 138.

341

De Origine. С. 276.

342

Historia Critica. Т. II. С. 146.

343

Парамо. Указ. соч. С. 157.

344

См.: Э. дель Кастильо. Historia General de Santo Domingo.

345

Boletin de la Academia. Т. XXIII. С. 413.

346

Кастильо. Historia de Sto. Domingo. Ч. I. С. 486.

347

Арис. Historia de Avila. Т. I. С. 46.

348

Парамо. Указ. соч. С. 158.

349

Он отгоняет еретическую заразу (лат.). – Прим. перев.

350

Historia Verdadera. Т. II. С. 115.

351

Дело «Святое Дитя из Ла-Гардии».

352

И все-таки она вертится (ит.). – Прим. перев.

353

Он лжепророк; сладко говорит и нравится недалеким (лат.). – Прим. перев.

354

Фидель Фита в: Boletin. Т. XVI. С. 315.

355

Льоренте. Anales. Т. I. С. 168, и Торрехонсильо. Centinela contra Judios.

356

Свидетельство (исп.). – Прим. перев.

357

Святое дитя (исп.) – Прим. перев.

358

Фидель Фита в: Указ. соч. Т. XI. С. 160.

359

Дверь прощения (исп.). – Прим. перев.

360

Historia del Santo Niño. С. 40.

361

«Искать» – единственное слово, которое соответствует оригиналу: «El judio andaba buscando el corazon, revolviendo las entrañas con su mano carniciera, y no lo hallando, le preguntó: “Que buscas, Judio? Si buscas el corazon yerras buscandolo en esa parte, buscalo al otro lado y lo incontrarás”». – Historia del Santo Niño. С. 50.

362

Historia del Santo Niño. С. 95.

363

Все это продолжается еще долго, но приписываемые участникам оскорбления становятся слишком непристойными, чтобы их переводить.

364

Однако они не нашли тела – кажется, об этом обстоятельстве здесь умолчали.

365

Веру нельзя сломить золотом (лат.). – Прим. перев.

366

Веру, на которой стоят заветы (лат.). – Прим. перев.

367

Фидель Фита в: Указ. соч. Т. XI. С. 35. Mas de lo que sabia – фраза, которая в оригинале звучит довольно двусмысленно. Она может означать, что он рассказал больше, чем ему было известно, во время пытки (то есть больше того, что было правдой), либо же что он рассказал больше, чем знал (то есть больше, чем он мог вспомнить) в момент разговора с Юсе Франко.

368

Записано с его собственных слов, пересказанных в показаниях Юсе Франко (Boletin, XI. С. 35 и далее) и признанных им самим.

369

Фига, кукиш (исп.). – Прим. перев.

370

Boletin, XI. С. 60.

371

Который сказал бы ему то, что говорят иудеи, когда хотят умереть (исп.). – Прим. перев.

372

«…Estava alli sobre una MITA de NAHAR que avido sido como de la manera de OTOHAYS».

373

См.: Лёб в: Revue des Etudes Juives. т XV. С. 218.

374

Это указано не только в показаниях Алонсо Энрикеса и врача Авилы (Boletin, XI. С. 56–57), но и признано и в деталях описано самим Юсе Франко во время допроса 16 сентября 1491 г. (там же, с. 58).

375

Boletin. Т. XXIII. С. 413.

376

С общей ответственностью (лат.). – Прим. перев.

377

Boletin, XI. С. 9.

378

Некошерный (идиш). – Прим. перев.

379

Boletin, XI, с. 29.

380

Просто и в обычной обстановке, и без шумного процесса (лат.). – Прим. перев.

381

Эймерик в «Directorium».

382

Boletin. Т. XI. С. 13.

383

Это имя везде пишется как Sanç, хотя это явно неверное написание.

384

Boletin, XI, с. 16.

385

Там же, с. 21.

386

Boletin, XI, с. 32.

387

Там же, с. 46.

388

Boletin, XI, с. 32 и далее.

389

Разновидность фрикаделек из бобовых с добавлением овощей, яиц и/или мяса. – Прим. перев.

390

Boletin, XI, с. 46.

391

Там же, с. 32.

392

Там же, с. 46.

393

Boletin, XI, с. 30–38.

394

Там же.

395

Там же, с. 31.

396

Boletin, XI, с. 39.

397

«E que lo diesen palabra e seguro de perdón e seguridad de todos sus errores e de su persona e de su padre».

398

«Que les plasia con tanto que en todo dixiese enteramente la verdad, porque ellos bien conoscerian poco más ó menos si la diria».

399

Boletin, XI, с. 26.

400

Revue des Etudes Juives. Т. XV. С. 232.

401

Boletin, XI, с. 52.

402

Boletin, XI, с. 55.

403

Там же, с. 50.

404

Boletin, XI, с. 52.

405

Там же.

406

Этот документ был основан на окончательном приговоре.

407

Всему этому противоречит более позднее признание Хуана Франко, в котором он говорит, что сам привез ребенка из Толедо и привел его в пещеру. Имя отца мальчика – такая же выдумка, как и все остальное в этом мстительном признании.

408

Boletin, XI, с. 24.

409

Там же, с. 26.

410

Boletin, XI, с. 72.

411

Там же, с. 78.

412

Там же, с. 80.

413

Boletin, XI, с. 80.

414

Там же, с. 87.

415

Boletin, XI, с. 91.

416

Там же, с. 90.

417

Там же, с. 91.

418

Там же, с. 89.

419

Boletin, XI, с. 97.

420

Там же, с. 94.

421

В вечную память о событии (лат.). – Прим. перев.

422

Boletin, XI, с. 421.

423

Там же, с. 113.

424

Boletin, XI, с. 421.

425

Boletin, XII, с. 169.

426

Revue des Etudes Juives. Т. XV. С. 232.

427

См.: Boletin, XIII, с. 113.

428

«Y se halló la verdad y demonstracion de todo ello».

429

См. фразы, процитированные в «Testimonio».

430

Порча (фр.). – Прим. перев.

431

Historia del Martirio. С. 83.

432

Там же. С. 146.

433

Амадор де Лос-Риос. История евреев. Т. III. Ч. 292.

434

Cronica, гл. XLVI.

435

Один кастельяно стоил 480 мараведи.

436

Anales. Т. I. С. 199.

437

Список публикаций, запрещенных к чтению Римско-католической церковью. – Прим. перев.

438

См.: Centinela. С. 153.

439

См.: Льоренте. Anales. Т. I. С. 196. и Centinela. С. 86.

440

См.: Centinela. С. 152.

441

Льоренте. Anales. Т. I. С. 182.

442

Бог из машины (лат.). – Прим. перев.

443

Парамо. Указ. соч. С. 143; Льоренте. Historia Critica. Т. II. С. 114.

444

Полностью указ процитирован в приложении IV к «Истории евреев» Амадора де Лос-Риоса.

445

См. текст указа в «Истории евреев», приложение IV.

446

Амадор де Лос-Риос (III, с. 310) вполне обоснованно подвергает сомнению то, что им можно было вывозить деньги в векселях, хотя это утверждение содержится в «Хронике» Бернальдеса и упоминается другими тогдашними авторами.

447

История. Т. I, гл. СХ.

448

История евреев. Т. III. С. 311.

449

Кольменарес. История Сеговии, гл. XXXV, § IX.

450

История. Т. I, гл. СХ.

451

Льоренте. Anales. Т. I. С. 190.

452

Бернальдес. История. Т. I. С. 339.

453

История. Т. I, гл. СХ.

454

Крузадо стоил столько же, сколько флорин, но его покупательная способность была по меньшей мере в пять раз выше.

455

История. Т. I. С. 344.

456

К вечеру они вернутся и, страдая от голода словно собаки, окружат город (лат.). – Прим. ред.

457

История. Т. I. С. 338.

458

Сурита. Anales. Кн. I, гл. IV; Салазар де Мендоса. Monarquia de España, III, с. 338.

459

Historia. Кн. XXVI, гл. I.

460

См.: Амадор де Лос-Риос. История евреев. Т. III. С. 316.

461

Парамо утверждает, что так и было. См.: Указ. соч. С. 143, а также Салазар де Мендоса. Monarquia de España, III, с. 337.

462

Парамо. Указ. соч. С. 156.

463

Historia Critica. Т. II. С. 125.

464

Кольменарес. История Сеговии, гл. XXXV, и Парамо. Указ. соч. Кн. II, гл. IV. Парамо пишет, что, помимо защиты умершего деда, епископ имел «causa propria» (лат. «своя причина». – Прим. перев.) для поездки в Рим.

465

Буркард. Diarium (Thuasne Ed.), II, с. 163.

466

Буркард. Diarium (Thuasne Ed.), II. С. 409, 494.

467

Лимборх. Кн. XIV, гл. 41; Льоренте. Historia Critica. Т. II. С. 126; Буркард. Указ. соч., II, 494, III, 13.

468

Льоренте. Hist. Critica, II, с. 126. В обвинениях против Аранды утверждалось, что во время своих иудейских практик он, молясь, всегда говорил «во имя Отца», намеренно опуская слова «и Сына и Святого Духа»; что он принимал пищу перед мессой; что он ел мясо в Страстную пятницу и в другие постные дни; что он отрицал силу индульгенций и не верил в ад и чистилище, и многое другое. См.: Буркард. Указ. соч., III, с. 14.

469

Anales. Т. I. С. 214.

470

Парамо. Указ. соч. С. 156.

471

Лумбрерас, цитируемый Льоренте, Anales. Т. I. С. 215.

472

Льоренте. Anales. Т. I. С. 222.

473

Парамо. Указ. соч. С. 150.

474

На рассмотрении судьей (лат.). – Прим. перев.

475

Historia Critica. Т. II. С. 77.

476

Там же, II, с. 78.

477

См.: «Copilacion de las Instrucciones» под соответствующей датой.

478

Эту цифру приводит Буркард, и она больше всего заслуживает доверия (Указ. соч., II, с. 492). Льоренте называет число 250, а Сануто (Diario, I, кол. 1029) – «zercha 300 marrani».

479

Льоренте. Anales. Т. I. С. 238; Буркард. Указ. соч., II, с. 491–492. Венецианский хронист Сануто с характерным для него сарказмом рассказывает об этом событии по письмам, полученным из Рима: «Понтифик отправил около 300 маранов каяться в церковь Минервы – одетых в желтое, со свечами в руках; это было их публичное покаяние, тайно же они каялись деньгами…» (Diario, I, кол. 1029).

480

Лумбрерас в цитате Льоренте. Anales. Т. I. С. 238.

481

История Фердинанда и Изабеллы. Т. I. С. 286.

Льоренте подсчитал число жертв Торквемады: 8800 сожженных заживо, 6500 сожженных символически и 90 000 приговоренных к различным наказаниям. Однако эти цифры ненадежны и несомненно преувеличены, хотя представляют собой скорректированный им самим более ранний подсчет, согласно которому число сожженных заживо составляло 10 000 – эту цифру возмутительным образом предпочитают доктор Рул и прочие ярые сторонники, писавшие на эту тему.

482

Hist. Verdadera. Т. II. С. 113.

483

Парамо. Указ. соч. С. 159.

484

Здесь покоится преподобный Томас де Торквемада, приор Святого Креста, великий инквизитор, основатель сего монастыря. Умер в год от Рождества Христова 1498, 16 сентября (лат.). – Прим. перев.

Content

Тайны инквизиции. Средневековые процессы о ведьмах и колдовстве

Генрих Крамер, Якоб Шпренгер Молот ведьм

Часть I О трех силах, составляющих колдовство, а именно: о дьяволе, о колдуне и о Божьем попущении

Часть II «Молот ведьм» трактует о способах околдования и о том, как таковое можно снять

Часть III Следует третья часть всего сочинения, рассматривающая способы искоренения или, по крайней мере, наказания ереси подлежащим духовным или светским судом и содержащая тридцать пять вопросов; общий вступительный вопрос предшествует им

Послесловие

Яков Канторович Процессы о колдовстве в Европе и Российской империи

Предисловие

1 Сатана и его власть

2 Предварительное следствие. Улики

3 Судебное следствие. Пытки

4 Судебное следствие. Признание

5 Тюрьмы. Костры

6 Преследование ведьм

7 Одержимые. Бесовская эпидемия в монастырях в XVII столетии

8 Реакция против преследования ведьм

9 Колдовство в России

Рафаэль Сабатини Торквемада и испанская инквизиция История, написанная Рафаэлем Сабатини, автором «Жизни Чезаре Борджиа», «Заблудшего святого» и др

Предисловие

1 Начало гонений

2 Каноническое учреждение инквизиции

3 Доминиканский орден

4 Изабелла Католичка

5 Евреи в Испании

6 Новообращенные

7 Приор Святого Креста

8 Святая палата в Севилье

9 Высший совет

10 Юриспруденция святой палаты. Первые «Указания» Торквемады

11 Юриспруденция инквизиции. Порядок судопроизводства

12 Юриспруденция инквизиции. Пытки

13 Юриспруденция инквизиции. Мирской суд

14 Педро де Арбуэс

15 Новые «Указания» Торквемады

16 Инквизиция в Толедо

17 Аутодафе

18 Торквемада и евреи

19 Легенда о святом дитяти

20 Арест Юсе Франко

21 Суд над Юсе Франко

22 Суд над Юсе Франко (Продолжение)

23 Суд над Юсе Франко (Окончание)

24 Эпилог дела святого дитяти

25 Эдикт об изгнании

26 Исход из Испании

27 Последние «Указания» Торквемады

Библиография

Примечания