Аслак Нуре

Морское кладбище

© Aslak Nore. Havets kirkegård. Published by H. Aschehoug & Co. (W. Nygaard), Oslo 2021

© Н. Федорова, перевод на русский язык, 2024

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

® Издательство CORPUS

От автора

Перед вами роман. Места, события и персонажи вымышлены. За немногими важными исключениями, о которых подробнее говорится в «Благодарностях». Все, что касается внешних обстоятельств гибели парохода «хуртигрутен»[1] «Принцесса Рагнхильд» 23 октября 1940 года, основано на документальных источниках.

Сюда относятся чертежи судна, попавшие мне в руки благодаря любезному помощнику из музея «Хуртигрутен» в Стокмаркнесе. Кроме того, описание базируется на показаниях свидетелей в Салтенском уездном суде, в частности на показаниях шкипера Кнута Иннергорда из Батнфьордсёры, до сих пор неизвестных общественности. Его рассказ мне предоставило Норвежское общество истории мореплавания в Нурмёре, и повествует он о случившемся совершенно по-новому.

Вместе со своей командой – штурманом Петтером Сёхолтом из Молде, машинистом Юханом Бревиком со Смёлы, помощником машиниста Хансом Ли из Кристиансунна и стюардом Оскаром Мортенсеном – Иннергорд провел одну из крупнейших спасательных операций в Норвегии в ходе Второй мировой войны, не получив за это никакой награды.

Эта книга посвящается героическому экипажу грузового судна «Батн-фьорд», который в тот день спас из ледяного моря более 140 норвежцев и немецких солдат, и всем тем, кого им спасти не удалось, тем, кто упокоился тогда на морском кладбище.

Пролог

«Дагенс нарингслив», 4 августа 2006 г.

Медик

Ханс Фалк спас тысячи человеческих жизней. Ценой того, что часто забывал дни рождения своих детей.

Автор – Джон О. Берг

ЛИВАН, СЕНТЯБРЬ 1982 г. Молодой врач быстрым шагом идет через погруженный во тьму лагерь беженцев Шатила в Бейруте. В одной руке у него вместительная санитарная сумка. На другой руке он несет закутанного в плед младенца.

Ханс Фалк чует смрад порохового нагара и нечистот, в следующие десятилетия он еще не раз столкнется с этой вонью, и всегда она будет напоминать ему этот вечер в Шатиле. Вечер, когда в лагерь ворвалась милиция, христиане-фалангисты. Под тем предлогом, что здесь прячутся палестинские боевики. Сейчас резня в разгаре, фалангисты не щадят никого. Отовсюду доносятся крики и стрельба.

В небо взлетает ракета, постройки заливает нереальный серебристо-серый свет. Ханс замирает. Среди куч мусора, армейских пайков и бутылок спиртного лежат мертвецы: молодые мужчины с отрезанными гениталиями, беременные женщины с распоротыми животами, дети, грудные младенцы. Слева, метрах в двадцати, он краем глаза видит еще одну груду тел – крепко обнявшиеся мужчины, женщины, закрывающие собой детей, у всех на лбу маленькое входное отверстие. Люди расстреляны в упор.

Ракета сгорает, свет гаснет, словно повернули выключатель. У южного выхода из лагеря он различает очертания взорванных низких построек, за остатками стен караулит железное кольцо милиционеров.

Младенец заплакал, тихо и жалобно. Ханс прячется за мусорным баком, опускается на колени, пытается укачать новорожденного.

Кто-нибудь заметил его? Нет, он в укрытии.

Надо что-то делать, иначе ребенка отнимут. Он расстегивает молнию санитарной сумки. Выкидывает пластиковые бутылки с физраствором и спиртом, выкидывает складные носилки, они занимают слишком много места, выкидывает катетеры, стетоскопы и тонометры. Их острые края могут поранить малыша.

В боковом кармане лежит бутылка виски – «Джонни Уокер», черная этикетка. Подарок палестинских руководителей, с которыми он встречался. Он знает, еще не узнав: никого из них теперь нет в живых.

Ханс откупоривает бутылку, смачивает кончик пальца. Дает младенцу вдохнуть запах виски, потом сует палец ему в ротик. Малыш сосет палец с непостижимой силой новорожденного. Тихонько хнычет – и затихает. На дне сумки Ханс осторожно устраивает из пледа и пеленок постельку, кладет туда младенца, прикрывает ушными компрессами и тонкими марлевыми салфетками. Снова застегивает молнию.

Ханс Фалк берет сумку и направляется к милиционерам. Уже в то время Ханс славился своим обаянием, по словам одного из коллег, он способен был «очаровать кого угодно, от налоговых чиновников до политиков высшего уровня и женщин в никабах[2]». В этот страшный вечер 1982 года доктору Фалку предстоит главное испытание его жизни. В разгар бойни он должен вынести из лагеря новорожденного младенца.

ЛИВАН, ЛЕТО 2006 г. Почти четверть века минуло после потрясшей весь мир кровавой резни в лагерях палестинских беженцев. Много воды утекло с тех пор. Но кое-что осталось по-прежнему: Ливан воюет; Ханс Фалк такой же загорелый, с гладкой кожей, легкой походкой и «по-мальчишески» чертовски обаятельный, как и в суровые семидесятые годы, когда этот сын бергенского судовладельца, в соответствии с духом «коммунистической пролетаризациии», одевался как работяга, кружил голову женщинам и твердил, что после революции непременно реквизирует отцовские верфи.

– Но суд о разделе имущества снял этот вопрос с повестки дня, – говорит Фалк, раскланиваясь со знаменитой палестинской актрисой на пути к стойке бара в «Мейфлауэре», легендарном отеле, где Фалк обычно останавливается в Бейруте.

– Мы зовем его просто – Ханс Сакр. – Молодая палестинка заливается краской. – По-арабски Сакр значит Сокол, то же самое, что Фалк по-норвежски.

Ханс, естественно, заказывает два «Джонни Уокера» без льда и добавляет, что «надо потрафить вкусам    ООП[3]».

– Давайте, – продолжает он, поднимая хрустальный стакан, – выпьем за живых, за погибших и за угнетенных.

Причислить к угнетенным самого Ханса ни у кого язык не повернется. Он родом из могущественного семейства Фалк, которое на протяжении всего двадцатого века играло центральную роль в общественной жизни Норвегии, – как судовладельцы, благотворители и политики. Его дед, «Большой Тур» Фалк, известный пароходчик, погиб в войну при крушении «Принцессы Рагнхильд» и посмертно был награжден Боевым крестом с мечами как организатор Сопротивления на побережье.

С тех пор семейство Фалк разделилось на две ветви. Бергенцы, в том числе Ханс, живут в усадьбе на юге района Фана. Злые языки твердят, будто при разделе наследства с бергенской ветвью обошлись несправедливо. Можно ли в будущем ожидать тяжбы на этот счет между ословскими и бергенскими Фалками?

– О нет, такого никогда не случится, даю слово, – восклицает Ханс. – Я коммунист и потому принципиально против института наследования. Ничто так не обостряет неравенство, как наследство. – Вдобавок, – с улыбкой говорит он, – то, что мы всё потеряли, на самом деле наше преимущество. Нам повезло. Проблема богачей в том, что они идут по жизни в страхе, что когда-нибудь у них все отнимут. Человек свободен, только когда все потерял.

С другой ветвью семьи, с так называемой ословской фалангой империи Фалков, дело обстоит иначе. Дядя Ханса, Улав Фалк, в прошлом военный министр, возглавляет влиятельную промышленную группу САГА, со штаб-квартирой в Редерхёугене недалеко от столицы. Он закулисный заправила, чурающийся СМИ,    и «стоит» якобы 10 миллиардов, а оценить в деньгах его влияние вообще невозможно.

Здесь что же, угадывается раскол, классический для норвежской истории, меж культурой грюндерского побережья и правящей ословской элитой?

– Нас, бергенцев, столица не слишком интересует, – смеется Ханс. – Скажем так: на континент или на Ближний Восток я никогда не лечу через Осло, разве только при крайней необходимости.

Патриот Бергена, идеалист-радикал, этакий «икорный левак», который проповедует пролетарские идеи, а сам как сыр в масле катается. Ханса Фалка можно называть по-разному. И о чем бы ни шел разговор, у него почти всегда наготове меткий ответ и плутовская улыбка. Впрочем, как говорят те, кто хорошо его знает, Ханс похож на русскую матрешку: он многослоен, и каждый слой – новая его версия. Он знаком с половиной Ближнего Востока – от ведущих политиков до таксистов на Хамра-стрит, – но загадка для своих близких. Этот человек, чей заразительный смех разносится по всему холлу, видел больше страдания, чем любой норвежец его поколения, но внешне оно как будто бы его не затронуло. Врач, который далеко за пределами сугубо медицинских кругов известен тем, что спас тысячи беззащитных в самых горячих точках мира, не раз забывал дни рождения собственных детей. Феминист, который всегда в первых рядах демонстрации на 8 Марта, ничтоже сумняшеся обманул всех своих женщин. Но и на это у Ханса Фалка есть ответ:

– Перефразирую Хемингуэя: мне нравятся коммунисты-врачи, но ненавистны коммунисты-пасторы. Я всего лишь человек и ошибаюсь, как все.

Неужели ничто не способно вывести его из себя?

Да нет, кое-что есть.

А именно вопрос, любил ли Ханс Фалк кого-нибудь, кроме угнетенных и собственного отражения в зеркале. Впервые он отводит взгляд и ерзает на стуле. Отвечает уклончиво, но, пожалуй, это и есть ответ.

ЛИВАН, СЕНТЯБРЬ 1982 г. От милиционеров за несколько метров несет алкоголем. Лучше уж это, чем запах смерти, думает Ханс. Взгляд у молодых парней мутный, лица до глаз закрыты носовыми платками, оружие направлено на него. За спиной Ханса громыхают автоматные очереди, раздаются крики… потом тишина.

– Мы проводим операцию против палестинских террористов, – говорит лейтенант. – Как иностранец вы имели возможность покинуть лагерь до начала операции. – Он закуривает сигарету. – Вы этой возможностью не воспользовались, а значит, сами принадлежите к вооруженным боевикам.

Несколько самых молодых милиционеров, которым, пожалуй, нет и двадцати, передергивают затвор, угрожающе делают шаг вперед.

– Я ассистировал во время родов, – говорит Ханс.

– Сегодняшний младенец – завтрашний террорист, – говорит лейтенант, словно выплевывая слова. – Где ребенок?

Ханс чувствует, что ладони вспотели, он вот-вот выронит сумку из рук. Писк младенца или обыск сумки – и всё, обоим конец.

– Не знаю, – отвечает он. – Последнее, что я видел, это штурм роддома.

– Из какой вы страны?

– Из Норвегии… Страна христианская… дружественная Израилю… тесные узы.

Лейтенант кривится, бросает соседу несколько слов. Потом кивает Хансу:

– Можете идти.

Ханс сдерживает облегченный вздох.

– Но сперва мы проверим вашу сумку.

Что же теперь делать? Ханс осторожно ставит сумку наземь. Осторожно расстегивает молнию. Боевики глядят ему через плечо. Лицо младенца спрятано, но Ханс замечает, что салфетка чуть-чуть шевелится, ребенок дышит.

Другие тоже это видят?

Он достает бутылку «Джонни Уокера», протягивает лейтенанту.

– Вам выпивка нужна больше, чем мне, – говорит он.

Ливанец рассматривает этикетку. К счастью, сумка подозрений не вызывает. Офицер хватает бутылку.

– Get lost[4], – говорит он.

Руки у Ханса так трясутся, что ему не удается задернуть молнию, он невесом и бесчувствен, когда идет сквозь строй ливанских фалангистов к свободе, утешаясь тем, что если они начнут стрелять, то перебьют друг друга. Ханс Фалк возвращается в отель, тот самый, где он теперь, спустя четверть века, сидит на темно-коричневом честерфилдовском диване, а по его самоуверенному лицу скользит темная тень.

– Что произошло с ребенком?

– Я оставил его под опекой других людей. Обещал матери никогда не раскрывать, чей он, и нарушать обещание не стану. Но надеюсь, его жизнь сложилась лучше, чем ее.

Часть 1. Обрыв

Глава 1. Сокол, готовый взлететь

Бабушка издавна пророчила, что семейная усадьба сгинет прежде, чем она сама. Что она имела в виду – объявляла ли себя бессмертной или насылала на потомков проклятие, – никто толком не понимал. Недаром Вера Линн была писательницей, но из рассказанных ею историй ни одна не пугала Сашу так, как эта.

Вообще-то ее крестили Александрой Фалк, но, еще когда она была маленькая, бабушка настояла, чтобы ее звали Сашей или Сашенькой, в честь русского деда, которого никто даже на фотографиях не видел.

Мучаясь бессонницей, Саша встала рано, надела темно-синюю водолазку и твидовый блейзер. Когда ждут неприятные дела, надо одеться построже. Накануне она обнаружила, что один из стипендиатов архива, который она возглавляла, просматривал файлы с отчетом фонда за 1970 год. Тем самым он нарушил условия подписанного им обязательства хранить тайну, а вероломство она терпеть не намерена.

Стипендиатово вынюхиванье мало того что само по себе неприятно – в первую очередь это симптом. Она прямо-таки чуяла его, точно дуновение ветра на рубеже времен года: истории, которые долго утаивались, вот-вот выйдут наружу.

Что бабушка имела в виду, говоря, что правда и семейная лояльность друг с другом не в ладах?

Саша вышла из привратницкого флигеля, где жила с семьей. Он временно опустел: девочки на даче у друзей, Мадс в командировке, в Азии. На заре их семейной жизни он намекнул, что они, пожалуй, будут чувствовать себя стесненно в усадьбе, где расположен офис семейного предприятия и обитает целая куча родственников. Саша жутко разозлилась, как бывает, когда тебе выкладывают очевидную правду о любимом доме.

О переезде даже речи быть не могло.

Редерхёуген находится к западу от столицы: морем до нее ходу всего ничего. Сейчас Саша шла по кленовой аллее к развороту. За ночь пейзаж окрасился в блеклые морозные оттенки. Ледяной ветер ударил ей в лицо, пробрал насквозь через куртку. Она невольно поежилась.

Она жила здесь всю жизнь, и все равно подчас ее переполняла огромная любовь к этому месту. Здесь был ее мир. Усадьба и семья были одним целым, продолжением ее существа – пологие камни «бараньих лбов»[5] на западной стороне, где она в детстве купалась, причалы и лодочные сараи на южном мысу, ровные лужайки, летом изумрудно-зеленые, а за ними густой, гудящий хвойный лес, который с востока, где стояла Верина «контора», круто обрывался в море.

От выключенного фонтана на развороте она по засыпанной гравием дорожке направилась к трехэтажному белому кирпичному дому; украшенный портиками, эркерами, коваными ажурными балконами и круглой, похожей на крепостную башней с амбразурами поверху, он господствовал над всей усадьбой, возвышаясь на заросшем травой гребне.

По натуре Саша была консервативна. Перемены вызывали у нее страх и неприязнь. Однажды во время ссоры Мадс бросил, что человек вроде нее – а в один прекрасный день Саша, ее брат и сестра унаследуют самую, пожалуй, роскошную частную недвижимость в стране, миллиардный концерн и гуманитарный фонд – от революционных преобразований ничего не выиграет. Что верно, то верно, но ее консерватизм коренился глубже: в конечном счете значение для нее имела только семья.

Лояльность к семье Саша ставила превыше всего, и когда самые главные члены семьи конфликтовали – бабушка и властный Сашин отец, например, полвека жили бок о бок, почти не разговаривая друг с другом, – именно она старалась уравновесить крайности.

В дом она вошла через заднюю дверь цокольного этажа. И направилась в библиотеку, где располагался ее кабинет. В почтовой корзине лежала открытка с пометкой «Финсе 1222»[6]: «Помнишь поход на Хардангерский ледник? Люблю тебя. М.»

Такие вот маленькие сюрпризы вполне в духе Мадса. Надо же, раздобыл открытку с видом Финсе и не поленился отослать ее перед отъездом, с нежностью подумала Саша. Раньше, когда была моложе, она бы наверняка отмахнулась от открытки как от циничной попытки понравиться. А сейчас решила, что это любовь.

Она села в коричневое эймсовское кресло.

Как директор музея фонда САГА Саша несла личную ответственность за постоянных и прикомандированных стипендиатов-докторантов. Открыла ежедневник. «Встреча: 08.00–08.10». Глянула на часы. Еще пятнадцать минут. Ей стало не по себе.

Последний год она занималась подготовкой амбициозного проекта в сотрудничестве с немецким Федеральным архивом во Фрайбурге, Abteilung Militärarchiv[7]. Когда она рассказывала о проекте людям, далеким от этой темы, они нередко начинали прятать глаза. Архивы вообще-то штука занудная, но Сашу это ничуть не беспокоило. Через письма и короткие телеграммы с ней говорила сама история. И подобные археологические раскопки были ей очень по душе. Бабушка, правда, твердила, что история как наука объективна не больше, чем роман, но она частенько преувеличивает.

Сотрудничество с немецкими архивами предусматривало сбор информации о многих сотнях немецких солдат, размещенных в годы войны на норвежской земле. Чтобы родственники, историки и другие интересующиеся, введя в электронную систему имена, номера смертных медальонов и проч., могли получить доступ к имеющейся информации. Логистически задачи весьма сложные, но, по задумке отца, фонду необходимо получить широкую известность в Германии.

В дверь постучали, раз и другой, но ответила Саша, только когда на ее собственных часах было ровно восемь:

– Да?

Стипендиат Синдре Толлефсен осторожно вошел в кабинет. Одежда потрепанная, голова с длинными залысинами, которые соединялись у макушки, окружая взъерошенный пучок волос. Он неуверенно смотрел на нее мягким, слегка уклончивым взглядом. По возрасту, пожалуй, ее ровесник.

– Садитесь, – сказала она.

Он покорно сел. А она думала о том, скольких людей довелось уволить отцу, и устно, и письмом на серой бумаге.

Как он с этим справлялся, ей-то все это ужасно неприятно?

– Как вам известно, – кашлянув, нерешительно сказала она, – фонд САГА уже долгое время сотрудничает с университетом, стипендиатам которого предоставлена возможность использовать наши архивы при подготовке докторской диссертации. Наше сотрудничество зиждется на взаимном доверии. Вы внесли существенный вклад в военную историю и были важным участником в проекте сотрудничества с немцами.

Он сглотнул, острый кадык поднялся и опустился. Докторская работа Толлефсена привела Сашу в восторг. Он занимался историей антинацистского Сопротивления в вооруженных силах Третьего рейха на норвежской территории. В частности, совершенно неизученными событиями, связанными с двумя немецкими унтер-офицерами, которых казнили в Кристиансанне в конце войны. Результаты проекта могли изрядно продвинуть фронт исследований вперед.

– Но, получая доступ к нашим архивам, – продолжала Саша, – вы письменно обязались не разглашать сведения как о немецких солдатах, так и о фактах, касающихся САГА и нашей семьи.

Казалось, стипендиат только теперь понял серьезность ситуации:

– Откуда вам известно…

– Я не могу раскрывать, как действует внутренняя схема безопасности, – ответила она.

Фактически схему разработал начальник службы безопасности Редерхёугена по образцу журнальной системы в здравоохранении, она позволяла сразу увидеть, кто заходил в архивы и куда именно. Накануне, после неприятного разговора с Верой, Саша заглянула в оцифрованные документы и в файле регистрации обнаружила толлефсеновский логин. А ей не нравится, когда кто-нибудь норовит подобраться поближе к семье. Тут они с отцом были солидарны.

– Вы просматривали отчеты руководства САГА за шестьдесят девятый и семидесятый год, – сказала она. – Это внутренние дела, они не имеют значения ни для ваших исследований, ни для общественности.

– Не имеют значения для общественности?! – Стипендиат повысил голос.

– Совершенно верно. Думаю, вам известно, что в общении с прессой наша семья чрезвычайно сдержанна. Вы ведь никогда не читали светских репортажей из нашего дома – их не было и не будет. Лояльность и тактичность – вот что мы ценим превыше всего. – Саша стукнула шариковой ручкой по кожаной крышке письменного стола. – Вы злоупотребили нашим доверием, а потому прямо с этой минуты уволены и лишены доступа к архивам.

Нижняя губа у него задрожала:

– Вышвыриваете меня?

Она кивнула:

– К сожалению.

Она думала, он уйдет, но нет, он не встал, молча сидел, с кривой усмешкой на губах.

– Знаете, зачем я читал эти отчеты?

– Нет, и мне это неинтересно.

– Затем что история Веры Линн напрямую связана с темой моего исследования. Я имею в виду выдуманную историю, которую вы всегда рассказывали о самих себе.

Саша глубоко вздохнула, подавляя желание ответить тем же тоном.

– Разговор окончен, – коротко сказала она и кивком указала на дверь.

Стипендиат пошел к выходу, но на пороге остановился, обернулся к ней:

– Мне казалось, вы не такая, как другие, Саша Фалк. Но, вижу, вы такая же трусиха. А может, еще хуже. Я не хочу работать для фонда, который взял себе девизом правду, а на самом деле лжет. Спросите свою бабушку, что в действительности произошло в фонде САГА в семидесятом году.

Дверь за ним захлопнулась.

* * *

Саша так и сидела, глядя в потолок. Вера, опять Вера. Правда и лояльность? 1970-й? В согласии со своей натурой – чуткой и дипломатичной, как считала она сама, самоотверженной и соглашательской, как считали брат и сестра, – Саша обыкновенно каждую неделю проведывала бабушку в ее домике на Обрыве.

Вчера она тоже там побывала.

И, как всегда, принесла с собой свежие пирожные, а бабушка, как всегда, угостила ее бокалом красного вина и сигаретой, пока Саша читала вслух главу одного из любимых Вериных романов. Поначалу все было как обычно, но затем разговор принял новый оборот.

– Скоро семьдесят пять лет со дня кораблекрушения, – осторожно сказала Саша. – Мы зафрахтовали пароходную поездку на то место, где все произошло.

Бабушка медленно повернулась к ней.

– Мне нужна еще одна сигарета, Сашенька.

– По-моему, тебе тоже хорошо бы поехать, – продолжала Саша. – А может, и рассказать, как все случилось.

– Рассказать?

– Ты же никогда ничего не рассказывала.

Бабушкино поколение, пожалуй, вообще не привыкло говорить о душевных травмах. А она в той катастрофе потеряла мужа и едва не потеряла маленького сына.

– Я-то бы с удовольствием, – сказала Вера. – Только не уверена, что мой рассказ доставит удовольствие вам.

– Но мы хотим его услышать. Война давно кончилась, мы стерпим правду.

Бабушка долго смотрела на нее сквозь завесу дыма.

– Мы, – повторила она, качая головой. – Ты всегда была лояльна к семье, Сашенька. Это хорошо. Однако лояльность и поиски правды иной раз противоречат друг другу. Я с вами не поеду, точно не поеду. Но ты хочешь услышать мой рассказ?

Саша кивнула.

– В таком случае будь готова: все может рухнуть.

– Тогда и мне нужна сигарета.

Вера умолкла, но, когда Саша собралась уходить, бабушка попросила заказать такси и проводить ее через лес до разворота.

– Ты ведь уже не выходишь из дома, бабушка, – сказала Саша.

– А теперь вот выйду, дорогая Сашенька, – сердито ответила бабушка. – Я, черт побери, не под опекой!

Саша обиделась, она не привыкла, чтобы Вера так резко ставила ее на место. Обида грызла ее по дороге через лес и весь остаток дня.

Куда Вера отправилась после вчерашнего разговора, она до сих пор не знала, но пора это выяснить.

Возле цокольного этажа стоял Джаз, сторожевой пес. Увидев Сашу, он ткнулся в нее мордой и стал на задние лапы.

– Что такое? – пробормотала она и почесала собаку за ухом. Джаз нетерпеливо тявкнул. Это была бельгийская овчарка породы малинуа, с длинной мордой в черной маске, кофейно-коричневая, только шерсть у нее короче, тело легче и спина прямее, чем у немецких родичей. Джаз был ласковый, как щенок, храбрый, как волк, и поддавался любой дрессировке. Умел карабкаться по деревьям, словно кошка. И вообще, в охране президентов и при ловле террористов вперед всегда пускают малинуа.

Саша поспешила за собакой сквозь заросли. Каждый корень и каждый камень на тропинке были ей знакомы, вся география усадьбы накрепко отпечаталась в мозгу и в теле: сперва темная, мягкая, усыпанная хвоей тропинка через ельник, потом через «бараний лоб», где в дождь было скользко, потом по голым, выбеленным корням вокруг озерца с водяными лилиями, между двух скал, похожих на лезвия топора и разделенных щелью. В детстве им, понятно, запрещали заходить в Дьявольский лес.

Дальше ландшафт неожиданно раскрывался, лес заканчивался крутым обрывом, этаким естественным защитным укреплением, а несколькими метрами левее стоял бабушкин домик.

Она ощутила легкий порыв ветра, от высоты аж дух захватило. Джаз выбежал на выложенную плитками площадку у входа, стал на задние лапы и тявкнул.

Саша взялась за подкову на двери, осторожно постучала.

Безрезультатно.

– Бабушка?

Она открыла дверь, та тихонько скрипнула.

– Вера, ты дома?

В лицо пахнуло спертым воздухом. Саша обвела взглядом переполненные стеллажи, не задерживаясь на книжных корешках. Паркет слегка пружинил под ногами, когда она шла к спальне. Отворила дверь. Кровать аккуратно застелена, поверх одеяла наброшено белое кружевное покрывало. Над кроватью – сделанная на пароходе фотография бабушки и отца, совсем крошечного младенца. Этот снимок всегда трогал ее, дарил ощущение, что мир и время взаимосвязаны.

Когда Саша была моложе, старики при виде ее порой умилялись до слез: мол, больно похожа на бабушку, прямо одно лицо. Она и сама замечала сходство. Уголки губ у обеих чуть-чуть опущены, что придает лицу совершенно естественное аристократично-меланхолическое выражение, которое многие считали надменностью. Жемчужно-бледная, безупречная кожа контрастировала с волосами, темными, с оттенком красного дерева, как и у бабушки. Глаза тоже бабушкины – чуть раскосые, в рамке острых скул и густых темных бровей. С лазурно-синей радужкой. Саше было сейчас тридцать с небольшим, а, по словам доктора Ханса Фалка, «в этом возрасте женщины краше всего». О бергенском дядюшке, ловеласе и сексисте, можно говорить что угодно, но в этой теме он дока.

Она осторожно закрыла дверь спальни, прошла в кухонный уголок. Чистота, посуда перемыта. В холодильнике – продукты, которые она сама купила накануне. Саша открыла один из шкафчиков над рабочим столом.

И уже собиралась закрыть дверцу, когда солнце осветило шеренгу бокалов, расставленных на верхней полке. Три из них запотели. Саша взяла один, потрогала кончиком пальца. На стекле несколько капель, край влажный, словно бокал недавно вымыли. Джаз заскулил, прижался холкой к ее бедру.

Она вышла из домика. Собака метнулась к обрыву, резко замерла, сделала шажок вперед по краю, опустив морду, словно на что-то показывала.

Поскольку обрыв выступом нависал над морем и местами оброс можжевельником и всяким кустарником, внизу ничего толком не разглядишь. Метрах в десяти там была мелководная бухточка, полная ракушек, тины и ила, с каменным островком, связанным с сушей узкой полоской песка, гальки и камыша, поэтому в отлив туда можно добраться, не замочив ног.

Саша решила глянуть под обрыв. Опустилась на корточки, обняв Джаза за шею. Низкое солнце слепило глаза, она стала на колени, нащупала руками неровный край скального выступа, хвоинки кололи ладони, на воде виднелись легкие круги.

Бабушка лежала головой в воде, тело чуть покачивалось на поверхности, словно буй, словно забытая надувная пластиковая игрушка… одежда промокла, потемнела. Низкий луч света упал на нее, вода заискрилась. Тело облепили жгучие красные медузы. Рвота утопленников, так их называла бабушка. На спине зеленого вязаного жилета – логотип САГА: готовый взлететь сокол и семейный девиз внизу; поверхность воды была покрыта рябью, и оттого казалось, будто распростертые крылья шевелятся.

Глава 2. Не учи отца своего…

Улав Фалк бросил купальный халат на лавку и нагишом вышел на пристань. Холодновато для этого времени года. Заиндевелый настил липнул к подошвам. Температура воздуха – минус семь, воды – градуса два или три. Пристань располагалась в бухточке, с обеих сторон укрытой невысокими, похожими на лезвия топора скалами, рядом с красным лодочным сараем. Как обычно, Улав удостоверился, что поблизости нет медуз. И прыгнул в воду.

Кровеносные сосуды мгновенно сузились, чтобы защитить жизненно важные органы. Улав лег на спину, съежившийся от холода член плавал на поверхности; наконец Улав, совладав с дыханием, смог устремить взгляд в чистое синее небо. Сколько себя помнил, он купался круглый год, еще задолго до того, как это вошло в моду. Вдобавок всем известный факт, что младенцы под водой автоматически задерживают дыхание, хорошо вписывался в историю, которую Улав любил рассказывать о себе, вносил в нее героические нотки. Для Улава Фалка жизнь была единоборством. Он и начал жизнь в борьбе за нее.

Жизнь к нему благоволила. В свои без малого семьдесят пять он по-прежнему обходился без постоянных медикаментов. Кардиолог, правда, решительно не советовал ему купаться в холодной воде без присмотра.

Но он плевать хотел на подобные советы: коли умирать, то уж лучше в воде.

Зимние купания – единственная зависимость, которой он страдал. Конечно, сложных проблем хватало, например, кому передать бразды правления, когда он уйдет в отставку. Но в общем и целом с семейным бизнесом все обстояло так же, как со страной, где они жили. Главная задача уже не строительство, а управление.

Спустя довольно много времени он выбрался на пристань и тотчас ощутил легкие покалывания, когда кровь опять устремилась к кончикам пальцев, – вот так же тепло камина распространяется в по-зимнему холодной комнате.

На пристани Улав проделал несколько энергичных упражнений, имитируя боксерские удары. Он любил классические виды спорта. Во время Олимпийских игр или чемпионатов мира по легкой атлетике он вполне мог отменить встречи, чтобы посмотреть важнейшие соревнования. И больше всего любил бокс. Ему было девятнадцать, когда в 1959-м Ингемар Юханссон победил Флойда Паттерсона, а в 1960-е и 1970-е, золотые годы бокса, он, точно аргус, следил за всеми матчами и отсидел на приступке возле ринга десятки боев на чемпионатах в Лас-Вегасе.

Мало что раздражало его сильнее, чем запрет профессионального бокса и прочие мелочные норвежские регламентации. Да, определенный риск, безусловно, есть, но что останется от жизни, если убрать из нее риск? Жизнь тем и хороша, что опасна. Без боли нет радости.

Он поспешил обратно по тропинке через замерзший лесок, отделявший бухточку от сада, и дальше по траве, к бюсту отца, выполненному из сплава меди и олова одним из лучших норвежских скульпторов и установленному на цоколе из необработанного гранита. Яркие блики солнца освещали лоб и гравированную надпись на цоколе: «Продолжая жить в сердцах потомков, человек не умирает. Тур С. Фалк 03.11.1903-23.10.1940». Хотя Улав потерял отца вскоре после рождения и помнить его не мог, принадлежность к династии Фалков наполняла его почтительной благодарностью.

В дом он вошел через цокольный этаж, через заднюю дверь в башне. После обязательного душа в раздевалке поднялся по винтовой лестнице на башню, отпер кабинет, проверил ежедневник. Никаких встреч до конца дня, ну и хорошо, можно написать доклад, который он задумал давным-давно. Речь пойдет об отце, рабочее название доклада – «Пионер Сопротивления». Большой Тур, директор крупного бергенского пароходства, обеспечивавшего несколько каботажных маршрутов, организовал шпионаж за немцами, послал рыболовные суда через Северное море и получил оттуда радиопередатчики.

В докладе Улав остановится и на том, как британцы заминировали норвежское побережье. Что отец погиб от взрыва английской подводной мины, а не от немецкого оружия, являло собой некоторый парадокс.

Улав успел сформулировать несколько фраз, когда в дверь постучали.

– Сверре? – отозвался Улав. – Что ты здесь делаешь?

Старшему сыну Улава было уже под сорок, и отрицать, что Сверре внешне начал походить на него, с годами становилось все труднее. Как и он, сын был рослый, атлетичный, а на длинном, бронзовом от загара лице с небольшими сверлящими глазами выдавался крупный нос с легкой горбинкой, который злые языки называли соколиным клювом.

На сей раз сын оставил в шкафу свой обычный строгий твидовый пиджак с лондонской Савил-Роу[8], надев великолепную черную рубашку, расшитую цветочным узором. К покорности на лице сына сейчас примешивалась бодрость.

– Я хотел поговорить с тобой, – сказал Сверре.

– Обойдемся без walk-ins[9]: я рассчитывал до конца дня любоваться фьордом, наслаждаться отсутствием встреч и писать доклад об отце.

– Дело касается погружения к затонувшему судну, запланированного на время конференции, – продолжал Сверре. – Тут находится один человек, и мне бы хотелось, чтобы ты с ним встретился.

Сверре возглавил проект SAGA Arctic Challenge, который будет осуществлен позднее в этом году. Сын проделал серьезную работу по организации конференции. Фонд САГА пригласит интеллектуалов из разных стран, зафрахтует «хуртигрутен», и судно пройдет мимо места катастрофы 1940 года, меж Лофотенскими островами и островами Вестеролен. Предприятие чисто норвежское и одновременно весьма привлекательное для иностранцев.

– Ага, – вздохнул Улав. – Ладно, заходите.

Спутник Сверре был в двубортном вишневом бархатном блейзере, который подействовал на Улава, точно красная тряпка на быка.

– Собрался на детский праздник к Стурдаленам[10]? – сказал он. – Еще вроде не время?

Разумеется, он прекрасно видел, кто перед ним. Улав не презирал выскочек-нуворишей, которые в последние годы запестрели в списках самых богатых людей страны, наоборот, в глубине души ему нравилось наблюдать, как неуютно чувствовали себя от их бесцеремонности собратья из денежной знати. И превосходил всех вульгарностью именно Ралф Рафаэльсен.

Улав распорядился подать кофе, пытаясь тем временем прикинуть соотношение сил между сыном и Рафаэльсеном. В последние годы СМИ часто писали о Рафаэльсене как о человеке предприимчивом и рисковом. В родных местах он создал огромное рыбоводческое предприятие и с тех пор только расширял поле деятельности.

– Итак, вы хотите обсудить погружение? – Улав обвел их взглядом. – И гидрокостюм принадлежит вам?

По плану, когда судно подойдет к месту крушения, дайвер в специальном костюме погрузится на три сотни метров, причем погружение будет демонстрироваться участникам конференции в прямом эфире.

– Совершенно верно. – Рафаэльсен смотрел прямо на него. – Только называть это снаряжение гидрокостюмом все равно что приравнивать рейсовый самолет к космическому шаттлу.

– Или все равно что выпускать на рынок ваши рыбопродукты, именуя их атлантическим лососем, а? – отпарировал Улав. – У ваших хилых рыбешек сходства с гордым атлантическим лососем не больше, чем у пуделя с волком.

Рафаэльсен хохотнул.

– Экзокостюм – это революция. Внутри него обеспечивается нормальное атмосферное давление, так что проблем с кессонной болезнью не будет. По сути, это одноместная подводная лодка, и ее пилоту резкая перемена давления не грозит. В Норвегии только один такой костюм, и он мой. Погружение очень украсит конференцию.

Рафаэльсен продолжал рассуждения о технической оснастке этого чуда, но Улав особо не прислушивался. Ему было достаточно общих сведений. И он совершенно не понимал зануд-специалистов с их маниакальной одержимостью подробностями.

К его большой досаде, Сверре, который был лет на десять старше Рафаэльсена, вел себя, будто его подчиненный, смеялся шуткам северянина и не в меру энергично кивал, поддакивая каждому его слову.

Проблемы со Сверре были главной причиной того, что Улав в свои семьдесят пять по-прежнему возглавлял группу САГА, активы которой «Капитал» оценивал в 12 миллиардов крон. Хотя благосостояние семьи обеспечивали доходы от компании по недвижимости и от инвестиционного траста, Улав весьма пренебрежительно относился к торговцам, лавочникам и мелким коммерсантам. Зато всегда норовил завести речь о фонде САГА, где был председателем правления. Разумеется, деньги должны капать, однако у САГА иное кредо. САГА должен поведать историю страны. У одних миллиарды на банковском счету, у других – культурный капитал. Только САГА владеет и тем и другим.

Однако Улав едва ли захотел бы и на пенсии оставаться председателем правления, если бы САГА, подобно большинству общественно полезных фондов такого типа, занималась лишь конференциями и распределением стипендий. Уже в первые послевоенные годы компании семейства Фалк оказались вовлечены в деятельность секретных служб страны – сперва в проект, который обеспечивал обороноспособность на случай коммунистического вторжения, под названием Stay Behind[11], а затем… нет, история была длинная и запутанная. Денег сотрудничество с разведкой не приносило, да и общественного признания тоже. Наоборот, могло поставить весь бизнес под угрозу. Но Улав получал от этого нечто куда более важное – ощущение собственной значимости. И прежде чем думать об уходе, он должен посвятить в эти дела преемника, то есть, по уставу, одного из детей.

Вот почему он до сих пор стоял у кормила.

– Звучит неплохо. – Улав оборвал Рафаэльсена посреди рассуждений о специальной подводной видеокамере. – Скажем так.

– Есть еще кое-что, – сказал Сверре, словно готовясь к прыжку.

– Слушаю, – улыбнулся Улав.

– Как тебе известно… – начал Сверре, и Улав заметил, что он нерешительно мнется. – Как тебе известно, в конференции будет участвовать множество именитых специалистов. Все они приняли приглашение, все хотят побывать на Лофотенах. Мы по-прежнему притягательны для людей. У одних миллиарды в банке, у других культурный капи…

– Давай к делу, – перебил Улав.

– Вот только что я получил подтверждение, что будет представлена королевская семья Саудовской Аравии, – сказал Сверре, – возможно, прибудет наследный принц на личном самолете.

– Самая длинная посадочная полоса в стране – в Будё[12], – вставил Рафаэльсен. – В шестидесятом там садился У2, так что и для частного самолета отлично подойдет.

Сверре взглянул на него и продолжил:

– Мы с Ралфом обсуждали, не предложить ли молодым ВИП-персонам дополнительную программу. У Ралфа хорошие связи с вертолетчиками, и он может организовать несколько машин. После обеда сядем на вертолеты, слетаем к Лофотенам и в имение Ралфа на Вестеролене, а на следующее утро вернемся на судно.

– Так сказать, добавка, – ввернул Рафаэльсен.

«Королевская семья Саудовской Аравии… организует вертолеты… имение Рафаэльсена…» – обрывки фраз сливались в мозгу Улава в путаный кошмар вроде тех, что порой мучили его в детстве.

Он долго молчал, склонив голову набок, потом наконец обронил:

– Можно мне сказать?

– Для того мы и здесь, – отозвался Сверре.

Улав кашлянул.

– Когда я последний раз был в Лондоне, в отеле «Дорчестер», я разговорился с тамошним портье. Он спросил, не хочу ли я остановиться в апартаментах, как обычно поступают Фалки.

Он заметил, что при упоминании отеля сын прикусил нижнюю губу, словно догадываясь, что будет дальше. Улав улыбнулся и продолжил:

«Ну что вы, – сказал я портье, – лично я предпочитаю обычные номера, лишь бы с хорошим видом из окна, хоть я… – Он выдержал паузу, словно подбирая слова. – …Хоть я и богатый человек. – Но ваш сын всегда живет в апартаментах, – ответил портье. – Да, – сказал я, – но он сын богатого человека».

Он долго смотрел на Сверре; тот сидел с открытым ртом и пристыженным взглядом. Ралф Рафаэльсен осторожно засмеялся.

– В Норвегии хорошо сколотить капитал и быть состоятельным. Обычно норвежцы не имеют ничего против людей с деньгами, наоборот, восхищаются как людьми рисковыми и ловкими. И здешние законы прекрасно защищают наши интересы. Но баланс этот хрупок. Точно так же, как мы восхищаемся дельностью и старанием, мы ненавидим декаданс и упадок. Со знатью мы почти не сталкивались, тем паче что по закону о дворянстве от тысяча восемьсот двадцать первого года титулы и привилегии были упразднены. Управлять в Норвегии состоянием – во всяком случае, если имеешь бóльшие амбиции, чем финансовый инвестор, если хочешь стать созидателем общества, – означает не бороться с профсоюзами и не нанимать за гроши поляков, чтобы нелегально строить себе дома.

Улав посмотрел на Ралфа, который выглядел как школяр, пойманный на краже сластей в магазине. Газеты много писали об условиях труда рабочих, когда он строил на Вестеролене свою огромную виллу.

– В Норвегии управлять состоянием означает понимать норвежскую модель, – продолжал Улав. – Понимать трехстороннее сотрудничество – работник, работодатель и государство, понимать преимущества минимального разрыва в оплате труда, а вдобавок крепко выпивать с доверенными лицами и руководством Объединения профсоюзов. Ведь, собственно говоря, это и есть норвежская модель. Мы заботимся о том, чтобы рядовые, честные люди жили хорошо, платим им деньги, чтобы они могли съездить на курорт, купить новый автомобиль, взять ипотеку и купить жилье. Взамен мы получаем народ, который относится к нам с уважением, не голосует за подстрекателей и не штурмует наши владения. А все, что вы тут говорили об идеях, связанных с поездкой, об этих чертовых саудовских арабах, вертолетах и вечеринке в вашем имении, идет вразрез с таким общественным договором.

– Не учи отца своего… – воскликнул Рафаэльсен.

Он не договорил, потому что в дверь постучали.

– Я занят, – сказал Улав.

Тем не менее секретарша заглянула в дверь.

– Плохо со слухом? – раздраженно спросил Улав.

– Простите, но дело очень важное.

– Подождет.

Он потянулся к чашке с кофе, но взгляд вошедшей секретарши – одновременно изумленный и какой-то мертвый – заставил его передумать.

– Разговор окончен, – сказал он Сверре и Рафаэльсену; те недоуменно переглянулись, поскольку разговор прервался так внезапно, однако встали и вышли из кабинета.

– В чем дело? – спросил Улав, когда они с секретаршей остались вдвоем. Но в глубине души он уже знал ответ.

Глава 3. Ничейная земля

Американский центр радиоперехвата, где-то на Ближнем Востоке

Когда конвоиры ввели Джонни Берга в освещенную комнату, он вспомнил, что когда-то говорил ему наставник, старый офицер, которого все звали инициалами, Х.К.: «Пытка – это    в первую очередь не сама боль, а ожидание, какой она будет».

Берг понятия не имел, где находится. Недели и месяцы после того, как его схватили курдские ополченцы, виделись словно сквозь пелену, так бывает в пургу на горном плато, когда не знаешь, где кончается земля и начинается небо, когда минуты, будто часы, и наоборот.

Его перевозили из одного лагеря военнопленных в другой, а в итоге он оказался в тюрьме у американцев.

Прежде чем втолкнуть в комнату, конвоиры сняли с Джонни балаклаву: пусть, мол, видит, что его ждет. Лампа дневного света под потолком слепила глаза. Из динамиков оглушительно гремел тяжелый рок.

Посередине стояла слегка наклонная лавка, с кожаными ремнями по бокам, черной шерстяной балаклавой и аккуратно сложенным полотенцем. В комнате ждали двое мужчин в балаклавах, серых флисовых куртках и камуфляжных армейских берцах. У стены стояли две канистры с водой.

Музыка умолкла.

Сердце у Джонни стучало молотом. Да, думал он, смотреть на это – уже испытание, страшный сон, что угодно, дайте мне уйти, это хуже смерти.

– Яхья Сайид Аль-Джабаль? – сказал один с сильным американским акцентом. – Так тебя зовут?

Джонни не ответил.

– Я задал вопрос, – сказал мужчина, чуть громче.

– Нет, сэр, – ответил Джонни, – меня зовут Джон Омар Берг.

– Национальность?

– Норвежец.

– О’кей, – сказал мужчина сквозь балаклаву, по-прежнему без агрессии в голосе, – у нас есть несколько вопросов, на которые ты должен ответить.

В разговор вступил второй мужчина, тоже в балаклаве, но телосложением покрупнее. Тон был будничный, будто речь шла о ремонте стиральной машины, певучий говор выдавал уроженца южных штатов:

– Есть два способа получить ответ. Ты предпочтешь первый.

Джонни не сводил глаз с шершавой серой стены.

– Ты ездил в Ирак и в Сирию под именем Аль-Джабаль, – сказал здоровяк. – Пересечение границы, по данным органов курдского самоуправления, зарегистрировано в Эрбиле[13] двенадцатого сентября прошлого года. А теперь ты говоришь, что Аль-Джабаль имя не настоящее?

Джонни зажмурился, откинул голову назад, закрыл лицо руками.

– Я не могу вдаваться в детали задания, – сказал он. – Но мое начальство может подтвердить.

– Чем ты здесь занимался? – наседали американцы.

Что стоит здесь и сейчас подписка о неразглашении? Да ничего.

– Я должен был… хм… ликвидировать норвежского добровольца.

– Его имя?

– Абу Феллах. Норвежские инстанции могут подтвердить мои слова.

В последний год европейские мусульмане толпами хлынули в этот регион строить новопровозглашенный «халифат». Западные службы безопасности всполошились. Опасались, что эти люди, обладающие боевым опытом и воинственные, решат вернуться в свои родные страны.

Американец медленно покачал головой, под балаклавой слегка обозначились черты лица.

– Мы навели справки. Ни Норвегия, ни другие союзники не могут подтвердить твою складную историю.

Джонни почувствовал, как перехватило горло, дышать стало нечем. Всему приходит конец, в том числе и удаче, которая до сих пор была на его стороне. Десять лет он работал на разведку, в самых горячих точках, в Афганистане, Ливии и Ираке. Удостоился многих наград. Не раз был на волосок от гибели, но бог любит норвежцев, так вроде говорят?

Дело дрянь.

– Повторяю, – продолжал допросчик. – Чем ты занимался?

За долгие годы службы все в нем выгорело, иллюзии пропали. Ближний Восток так или иначе катится в тартарары, хоть вмешивайся Запад, хоть не вмешивайся. Вмешательство либо бессмысленно, либо только ухудшает положение.

Примерно год назад с ним связался некий офицер, предложил задание вне официальных каналов. Задание величайшей национальной важности, для выполнения которого мирной Норвегии недостало политической воли. Нужно было выехать в Курдистан, забрать американское оружие, купленное на оружейном рынке в столице, связаться с бывшим американским спецназовцем, который сражался там против Исламского государства[14], и перейти через ничейную землю, то есть фактически через линию фронта, в подконтрольный ИГ поселок, где находился норвежец Феллах. О том, что посылают его без ведома государства, никто словом не обмолвился.

На миг вспомнилось случившееся – пот, сердцебиение и обрывки зрительных образов. Низкий дом, зеленая картинка в приборе ночного видения. Прохладные комнаты, пыльные ковры, выстрелы через глушитель, взгляд мальчугана в коридоре.

Думать об этом не было сил, и Джонни оттолкнул воспоминания.

Их засекли прямо перед тем, как они добрались до зарослей высокой травы на ничейной земле. Задание было выполнено, только вот американец погиб. Джонни сумел сбежать, однако когда вернулся на курдскую сторону, курдские ополченцы задержали его. Почему его сцапали, он не знал, но предполагал, что ИГ пустило слух насчет исчезновения одного из их собственных людей. Отомстило ему за содеянное и за то, что он сумел от них сбежать. На фронте все знали, что воюющие стороны доверяли депешам друг друга.

Курды отвезли его в лагерь интернированных террористов, а затем передали американцам. Вот почему он здесь, в комнате без окон, у людей, которые не верят его рассказу.

До него дошло, насколько безнадежна ситуация. Задание было неофициальное, deniable, а те, кто с норвежской стороны мог бы сказать свое слово в его поддержку, палец о палец не ударили. Вдобавок он был смуглым черноволосым норвежцем с арабскими корнями, который    очевидным образом утратил доверие к западной военной стратегии.

Норвежские власти награждали его медалями за отвагу. Ему жали руки генералы, министры и члены королевской семьи. Но в глубине души он знал, что всегда останется в их глазах чужаком. И все смуглокожие норвежцы это знали. Когда проявляешь храбрость в бою или успешно выступаешь в национальной команде, ты стопроцентный норвежец. Но когда все летит к чертовой матери, ты всего-навсего паршивый марокканец, черномазый, даго, мусульманин, иностранец, четырнадцатилетний мальчишка, которому пришлось удирать от нацистов и, стиснув зубы, прятаться в кустах. Норвежцы любят онорвежившихся, угодливых иностранцев, которые зимой ходят на лыжах, 17 мая[15] наряжаются в бюнады[16], а на Рождество едят ребрышки, но вдобавок им нравилось, когда подтверждались их предрассудки: «Ясное дело, нельзя было ему доверять».

Он, Джонни, был превосходным козлом отпущения.

Американцы натянули ему на голову плотную черную балаклаву, уложили на косую лавку. Уложили на спину, и один затянул ремни прямо поперек трех диагональных шрамов у него на груди, так что пошевелиться он не мог.

Кроме бульканья воды в канистрах, которые подняли с полу, царила полная тишина. Все черным-черно. Он почувствовал, как в лицо плеснули затхлой водой, она потекла в черную балаклаву, медленно залилась в ноздри. Мокро, вода хлюпает.

Он задержал дыхание, надолго, пока легкие не закричали и боль не свела все нутро. В конце концов все почернело.

Джонни думал об Ингрид. С тех пор как он стал отцом, мечты о дочке всегда поддерживали его, когда приходилось совсем туго. Иной раз она была так близко, что Джонни мог погладить ее по длинным, до плеч, темным волосам. Она сидела рядом с ним среди узников в оранжевых робах на краю железной койки, болтала короткими ножками со ссадинами на коленках и грязными ногтями или хитро рассаживала кукол, прислонив к стене камеры, и играла с ними или наказывала. Была близко-близко, когда легкими детскими шагами шла к умывальнику почистить зубы розовой пастой, а потом исчезала, как исчезает мираж на длинной дороге через пустыню. Она была его кровь и плоть, с его чертами, смесь норвежского и чего-то чужого, он и сам не знал чего.

Страх вдохнуть воду у людей настолько силен, что превосходит страх остаться без кислорода.

В конце концов он сдался, уже не зная, вдохнул или выдохнул, дыхательные пути просто наполнились водой, а сам он тонул, беспомощный, как человек, оказавшийся взаперти, глубоко в недрах тонущего корабля. Инстинкт, не позволяющий дышать под водой, был тоже настолько силен, что он мог признаться в чем угодно, совершенно в чем угодно, лишь бы этого избежать.

Сопротивляться невозможно.

Кто в ответе за то, что он здесь мучается? Да, задание пошло наперекосяк, бывает, но что заказчики пальцем не пошевелили, этого простить нельзя. Если он когда-нибудь отыщет виновных, то не пожалеет оставшейся жизни, все сделает, чтобы с ними случилось то же самое, чтобы они лежали тут, на деревянной лавке в темном подвале, и чувствовали, как вода заливает дыхательные пути.

– Я… я…

Мужчины подняли его, усадили. Джонни набрал воздуху и в страхе и боли выкрикнул:

– Меня зовут Джон Омар Берг, раньше я был «морским охотником»[17] и разведчиком! Под… именем… Яхья Аль-Джабаль… я приехал сюда, чтобы примкнуть к Исламскому государству.

– Отлично. Отведи его обратно к курдам, – сказал американец.

Глава 4. Что это за писанина?

Сын вошел, когда Улав голышом стоял в раздевалке, поставив одну ногу на скамейку, и натирал «спенолом» внутреннюю поверхность бедра.

Тем утром, когда ему сообщили о смерти, он сразу понял, что случилось. В глубине души он всегда знал, что мать сведет счеты с жизнью. Знал все семьдесят пять лет. Ожидал этого. В детстве по ночам слышал, как она кричала. Надеялся, что это прекратится. Мать закончила свои дни в воде, в точности как отец.

До похорон осталось четыре дня, дел по горло. Необходимо держать все под контролем, сохранять статус-кво. Ведь именно Вера создала нынешний Редерхёуген и заложила основы САГА. Ее смерть может породить новые вопросы, ведущие вспять, в темные годы, что в свою очередь разверзнет бездну внутрисемейного разлада.

Нет. Он перевел дух.

Не спеши, не вали все в кучу, подумал Улав, проблемы вокруг смерти матери надо решать, как всегда, спокойно и систематично.

Он уполномочил Сири Греве, семейного адвоката, забрать у городского судьи[18] Верино завещание.

С минуты на минуту Сири вернется, и Улав со страхом думал: что же там, в завещании?

Он давно уже разговаривал с матерью разве что раз в год, в свой день рождения в конце июля, и она всегда плакала. Как считал Улав, его конфликт с матерью имел совершенно очевидную причину. Для него самым важным были интересы клана, мать же всегда ставила себя выше семьи.

Звук открывающейся за спиной двери резко вырвал его из размышлений. В запотевшем зеркале он узнал Сверре. Чем старше становился сын, тем больше походил на давние фотографии самого Улава, только вот в Сверре сквозило что-то бессильное и уклончивое, хотя по фотографиям этого не видно, как не видно, скажем, различий между настоящим «Ролексом» и хорошей копией.

– Ты? – сказал Улав, продолжая втирать крем. Раньше он думал, что уж где-где, а в армии сына наверняка научат уму-разуму, подготовят к задачам, какие ждут его в САГА. Но нет, сын отслужил срок за границей и вернулся домой бледный и дрожащий.

Сверре кивнул, его вроде как смутила отцовская нагота.

– Вчера вечером священница прислала мейлом проект своей речи. Я сделал распечатку.

Улав обернул бедра полотенцем, взял распечатку, начал читать: «Вера Линн покинула земную юдоль».

– Сверре? – сказал он, взмахнув распечаткой. – Что это за хреновина?

Сын не отрывал глаз от мокрого пола.

– «Оставила свой дорожный посох…» Что это за писанина? Ерунда какая-то, Сверре! Мама была писательницей. Язык – орудие ее труда. Да она бы скорее дала руку на отсечение, чем написала такое.

– Писательница. Ну и что? Последний раз ее печатали чуть не пять десятков лет назад. И это вот написал не я, а священница.

– Плевать я хотел на норвежских священниц, на всю эту шайку безбожных лесбиянок-социалисток. Надо было дать ей несколько тезисов про Веру, которые даже священница не могла бы истолковать превратно. Это никуда не годится. – Улав скомкал листки, швырнул в мусорную корзинку. – Попрошу Александру еще раз поговорить с этой священницей. Если она опять не справится, мы ее заменим. В крайнем случае пусть Александра сама напишет речь.

– Ты просил меня, а не Сашу, – хмуро сказал Сверре.

Улав брызнул одеколоном в ямку на шее.

– Датчане экспортируют свинину, французы – вино, Норвегия – нефть и лосося. Понимаешь, о чем я? Если б мы воевали и хотели ликвидировать лидера Талибана из дальнобойной снайперской винтовки, я бы, конечно, попросил тебя. Я очень ценю твою работу в Афганистане, Сверре.

Сын не ответил.

– У нас, у людей, разные природные задатки. Покойный Адам Смит назвал бы это разделением труда. Зря я сначала попросил тебя. – Улав улыбнулся. – Моя ошибка.

Сверре мрачно смотрел на отца. Улава бесконечно раздражало, что сын даже не пытается возражать. Сейчас он явно обижен, хотя Улав всего-навсего сказал правду. Но рано или поздно ему придется этому научиться.

С ранних лет Улав воспитывал Сверре как будущего наследника. Часто бросал перепуганного мальчонку в холодную воду, тот кричал и трепыхался, как рыбка. Лишь через год-другой он свыкся с суровым воспитанием, но Улав рассчитывал, что сын оценит «приучение к воде», когда станет старше. Увы, этого не произошло.

В молодости Улав всегда думал, что уйдет с поста директора САГА и председателя правления фонда в обычном пенсионном возрасте. Но время шло, а он все не находил ни подходящего времени, ни достойного преемника. И поднял пенсионный возраст до семидесяти, о чем и сообщил детям и коллегам. Однако во время пышного торжества по случаю своего семидесятилетия, на котором присутствовали король и премьер-министр, постучал по бокалу и объявил, что после долгих размышлений решил «продлить свой срок».

Формально и юридически закон был на его стороне. Как основателю фонда САГА устав давал ему право оставаться у руля сколь угодно долго, без каких-либо ограничений. Ведь без него семья станет еще одной сворой наследников старых денег, вечно сидящих в долгах, с огромной недвижимостью и нулевыми активами.

– Это была попытка что-то сказать о человеке, который много для нас значил, – сказал Сверре. – А вовсе не новогодняя речь премьер-министра.

Улав обнял сына за плечи.

– Новогодние речи гроша ломаного не стоят, чувства в речах норвежских политиков не больше, чем в их публичных отчетах.

– Я в политики не собираюсь.

– Вот и хорошо, – сказал Улав. – Политики избираются на несколько лет и, отведав чуток афродизиака власти, уходят в забвение. Глянь на список тех, с кем вместе я заседал в правительстве. Все забыты, за редким исключением. А has been[19] политик – зрелище почти столь же печальное, как неудачливая телезнаменитость или спортсмен, ставший наркоманом. Ты, Сверре, из уцелевших, боксер с гранитной челюстью. Станешь руководителем, придется терпеть комментарии и похуже. Когда я был министром обороны, стервятники охотились за мной круглые сутки. Жизнь – это борьба, Сверре, ледяная купель, из которой ты либо выберешься на сушу, либо утонешь. Ладно, идем.

Они вышли из раздевалки в коридор. В одном его конце винтовая лестница вела наверх, в башню, где располагался кабинет Улава. В противоположном конце была двустворчатая дверь в библиотеку, где в полном составе соберется семья, чтобы всесторонне обсудить задачи, связанные с кончиной Веры.

Сири Греве стояла, прислонясь к шершавой каменной стене. Как всегда, на ней был костюм с юбкой в обтяжку, подчеркивающей длинные ноги, темно-синий цвет красиво контрастировал с волнистыми белокурыми волосами.

По ее взгляду Улав мгновенно понял, что есть важные новости.

– Сверре, ты иди, а я быстро поговорю с Греве, – сказал он, жестом отсылая сына.

Тот, не говоря ни слова, исчез, а Улав по гранитному полу направился к адвокату. Что-то явно не так, как надо.

– У тебя плохие новости?

– Боюсь, могут возникнуть сложности, – ответила Греве.

– Переход наследства легким не бывает, – сказал он, словно пытаясь отсрочить неприятности.

Греве отбросила волосы со лба и сказала как отрезала:

– Завещание пропало.

Улав замер, руки в карманах. Мерзкий вкус во рту, ощущение, что он потерял контроль.

Он был готов к тому, что завещание преподнесет неприятные сюрпризы, но никак не ожидал, что оно исчезло.

– Завещание так просто не пропадает, – сказал он. – Я полагал, у судьи оно в надежной сохранности?

– После семидесятого года Вера Линн действительно хранила свое завещание у судьи, – отвечала Греве.

– В таком случае нам надо только получить к нему доступ?

– Судья письменно подтверждает, что твоя мать под расписку забрала завещание. – Греве помахала бумагой. – Забрала в тот день, когда совершила самоубийство.

Улав потер пальцами кончик носа, потом рот, потом подбородок.

– Мама забирает завещание, чтобы затем прыгнуть с Обрыва?

– В голове укладывается с трудом, – сказала Греве, – но выходит так.

Он засунул руки в карманы, прошелся по лестничной площадке.

– Каков здесь worst case[20], Греве?

Таков был его всегдашний принцип, его деловой секрет: когда эксперты по атомному оружию или климатологи выступали в САГА с докладами, Улав непременно спрашивал, до чего все может дойти в худшем случае, и соответственно выстраивал стратегии.

– Возможно, Вера хотела избавиться от завещания. Но worst case: она составила новое, юридически неоспоримое завещание, учитывающее интересы других ветвей семьи.

– Ханса и этих чертовых бергенцев, – проворчал Улав.

Ословская ветвь в Редерхёугене, сперва под богемным присмотром Веры, а позднее под его собственным надзором, очень разбогатела благодаря доходам группы САГА. А одноименный фонд вдобавок обеспечил их кое-чем еще более ценным – влиянием. Но надолго ли?

– Такие вот дела. – Греве кивнула на библиотеку. – Пора. Идем.

Глава 5. Значительные ценности

Итак, вопрос в том, где похоронить усопшую, – сказал похоронщик, упитанный краснощекий мужчина средних лет в темном костюме.

На сей счет Саша составила себе вполне обоснованное мнение и послушно подняла руку.

Четыре дня минуло с тех пор, как она нашла бабушку, и все время, днем и ночью, перед глазами у нее стояла эта картина: тело под обрывом, лежащее ничком, промокший вязаный жилет с гербом, темно-зеленый от воды. Никогда раньше Саша не находила покойников, видела и то очень-очень редко.

С собственными травмами она как-нибудь справится. Куда хуже было навалившееся на нее чувство вины. Вера повела себя странно, уже когда Саша задала наивный, дурацкий вопрос, может ли бабушка рассказать о кораблекрушении. И тем же вечером Вера положила конец всему.

– В Мемориале на Кладбище Спасителя? – предложил Сверре.

– Он уже потерял былой блеск, – буркнул Улав. – Либо переполнен, либо просто вышел у покойников из моды.

– Папа, – резко сказала Саша. – Нельзя так говорить.

– Отец похоронен на Западном кладбище, – продолжал Улав. – Западное вполне подойдет. Родственное захоронение, никаких вопросов не возникнет.

– Я против, – сказала Саша.

Все взгляды обратились на нее. Совещание происходило в библиотечном атриуме, светлом, круглом помещении радиусом примерно пять метров. Солнце светило в узкое окно, кольцом опоясывающее помещение, и слепило Сашу. На круглом плафоне – сюжеты библейских Книг Царств. Под окном, до пола из светлого полированного гранита, тянулись стеллажи с книгами, посредине стоял стол и глубокие кресла для читателей, где теперь и расположилась семья.

– И с чем же ты не согласна? – спросил Улав.

– Я предлагаю устроить мемориал у Обрыва, – ответила Саша. – А ее прах развеять над фьордом.

Похоронщик неуверенно глянул по сторонам и записал.

– Над фьордом, ну что ж.

Улав не удостоил его взглядом, посмотрел на адвоката:

– Греве, что на сей счет говорит закон?

– Чисто формально это возможно, коль скоро развеивание праха происходит не над плотной застройкой и не над акваторией с интенсивным движением прогулочных судов.

Далее похоронщик заговорил о практической стороне церемонии – устроит ли их мореный гроб из вишневого дерева, какую фотографию Веры они предложат для программы прощания, какие музыканты будут играть в церкви и на поминках.

– Как насчет «Серебряных мальчиков»? – спросил Улав. – Я хочу, чтобы в церкви пели именно они.

Похоронщик замялся:

– На хор мальчиков всегда много запросов, и, мне кажется, заполучить их будет трудновато, срок слишком короткий.

– Ладно, – с досадой сказал Улав, глянув на «Ролекс-Дейтону» с ремешком цветов норвежского флага. – Я сам позвоню дирижеру. И если у нас возникнут еще вопросы, мой сын позвонит вам.

Похоронщик кивнул и поспешил к выходу.

Вполне в духе отца – вот так унижать людей, но, долгие годы наблюдая подобные сцены, Саша об этом почти не задумывалась. Несмотря на десятилетнюю разницу в возрасте, Сири вовлекла ее в свой круг: формально – любительниц женской бани под Редерхёугеном, а по сути, женщин, настроенных противостоять мужскому засилью в семье.

Что бы им и бабушку туда пригласить, она была вполне себе стихийной феминисткой, однако это никому в голову не пришло. Да и сама бабушка при всей ее буйной фантазии вряд ли бы согласилась, а теперь уже поздно.

Улав откашлялся.

– Цель нашего небольшого совещания – довести до вашего сведения, во-первых, практическую информацию о похоронах, а во-вторых, юридические вопросы, связанные с наследованием. Андреа по-прежнему в Швеции, но постарается приехать как можно скорее.

Сверре бросил красноречивый взгляд в сторону Саши, оба они единодушно считали младшую сестру человеком безответственным. Андреа была результатом случившегося в 90-е годы недолгого романа отца со спившейся дамочкой из    мелкопоместных шведских дворян.

– Александра, Мадс летит домой? – спросил Улав.

Саша покачала головой.

Когда она рассказала о смерти бабушки, муж ответил, что бронирует билет на первый же рейс домой, но она его отговорила. Хотя обыкновенно именно Мадс был ей наперсником, смерть Веры сблизила ее с семьей. Веру он знал более чем поверхностно, а самоубийство – дело семейное, внутреннее и в общем-то его не касается.

– Я его отговорила, он прилетит в день похорон.

– И хорошо. У него в Азии важные деловые встречи. – Улав поочередно обвел взглядом собравшихся. – На всякий случай сообщаю: мы тесно сотрудничали с полицией. Они действовали по стандартной процедуре: провели осмотр места происшествия, изучили ее телефонные звонки, опросили всех, кто был здесь, а в итоге исключили возможность преступления и закрыли дознание. Вполне естественно, но все ж таки облегчение.

Он тускло улыбнулся и посмотрел на Сири Греве так, будто у них есть общий секрет. Неужто Вера разнесла свое завещание гранатами, например?

– Я хочу точно знать, что содержится в завещании, – сказал Сверре.

Иной раз брату удавалось блеснуть точностью мысли, однако, к Сашиному удивлению, и отец, и Греве почему-то пришли в замешательство.

– С маминым завещанием возникли некоторые сложности, – сказал Улав.

– Сложности? – в один голос проговорили Саша и Сверре.

– Да, – кивнула Сири Греве.

– Завещание не обнаружено, – сказал Улав. – Мне только что сообщили, что мама забрала его у судьи в тот день, когда покончила с собой.

В атриуме надолго воцарилась тишина.

Сашу будто огрели молотком по затылку. Голова пошла кругом.

Черт побери, думала она, с какой стати из-за этого известия я чувствую себя виноватой? Ну, то есть виноватой не в юридическом смысле слова, а в моральном. Уму непостижимо. Просто очень странно. Включить кого-то в завещание или, наоборот, обойти наследством – это хотя бы логическое следствие ненависти или любви.

Но забрать завещание и покончить с собой?

Что-то здесь не так. И она не могла отделаться от ощущения, будто это связано с неким высказыванием, которое она обронила в разговоре с бабушкой.

– Но почему? – спросил Сверре.

– Не знаю. Может быть, она вообще не хотела наследования по завещанию, – сказал Улав. – Иначе зачем было его изымать?

– Что это означает юридически? – продолжил сын.

Сири встала. На протяжении нескольких поколений ее семья была юридическим представителем Фалков. Улав не очень-то доверял посторонним. А у Сири с родословной все в порядке, к тому же она замечательный юрист и, прежде чем Улав переманил ее в САГА, успела стать компаньоном в одной из ведущих фирм.

– Если наследодатель не составил заверенного завещания, право наследовать переходит к наследникам по прямой, в данном случае к Улаву. Покуда мы исходим из предположения, что Вера составила завещание, но оно не найдено. Чтобы понять, насколько высоки здесь ставки, нам необходимо четко представлять себе, чем Вера фактически владела, а к чему не имела касательства.

– Как насчет предприятий САГА? – спросил Сверре.

– В САГА Вера доли не имела. Там своя система наследования, по нисходящей линии. Детали вам известны. Улав контролирует компанию, каждый из троих детей владеет меньшей долей. То же касается бергенцев. Как вы знаете, в случае возможной продажи акционеры-члены семьи имеют преимущественное право на покупку. Так что судьба группы САГА не должна вас заботить.

– Отец понимал, насколько важно, чтобы семья всегда сохраняла контроль над САГА, – кивнул Улав.

Подобно всем своим предшественникам, патриархам семейства Фалк, он был буквально одержим мыслью о смене поколений. Навещая Сашу в роддоме, когда родилась Камилла, он, новоявленный дед, подхватил малышку на руки и сказал: «Бесконечность поколений. Что может быть прекраснее?»

Сири обвела взглядом собравшихся.

– Таким образом, оставленное Верой наследство, чем бы оно ни регулировалось – законом о наследовании или завещанием, – это в первую очередь недвижимость. Важнейшая семейная недвижимость: Хорднес в Бергене, охотничий домик в Устаусете и, разумеется, Редерхёуген. Стало быть, значительные ценности.

«Значительные ценности» – вот так нынче говорят, вдобавок еще и «охотничий домик», а фактически – целый хутор.

– Просто из интереса, – сказал Сверре, – сколько стоит эта недвижимость?

Сири натянуто улыбнулась. Саша заметила, до какой степени брат ее раздражает.

– Н-да. Нетрудно прикинуть цену трехкомнатной квартиры или обычной виллы, поскольку рынок велик и такая недвижимость все время продается и покупается. Но охотничий домик, Хорднес и Редерхёуген? Все три и каждый по отдельности уникальны для страны и стоят столько, сколько вероятный покупатель готов заплатить. А таких покупателей немного.

– Вы говорили с бергенцами? – Сверре подался вперед.

– Они наверняка клянчили у нее деньги, – сказал Улав.

Дела у бергенцев шли до того скверно, что роскошную старинную усадьбу на Хорднесе возле Фана-фьорда даже пытались принудительно продать с молотка. Вера купила ее и позволила им жить там, за грошовую аренду, но, по словам отца, доходы бергенцев были так скудны, что им едва хватало средств на оплату счетов за электричество.

– Вы опасаетесь, что Вера могла завещать бергенцам один или несколько объектов недвижимости? – спросила Саша.

– Вполне возможно, – ответила Сири.

Улав встал и беспокойно прошелся по атриуму.

– Ханс и бергенцы знали, что Вера по-прежнему указана как владелица нашей недвижимости. Ханс – юбочник, и на сей раз он попробовал заигрывать с эксцентричной девяностопятилетней старухой. Иначе как низостью это назвать нельзя.

Люди из самых лучших семей – и те утрачивают способность к здравым суждениям, как только речь заходит о разделе наследства. И все-таки Саша думала, что собственная ее семья сумеет держаться вполне достойно. Какая наивность. Порой очень тяжко быть одной из Фалков.

– Это серьезное обвинение, – сказала она. – Мы ведь понятия не имеем, что произошло. Все это домыслы, причем предельно пессимистичные.

– Ханс и бергенцы все время цеплялись к нам, еще когда тебя, Саша, на свете не было. Так и не примирились с тем, что в семидесятые плохо разыграли свои карты.

– Все равно это домыслы, – сказала Саша. – До похорон осталось несколько дней. Если Вера забрала завещание и спрятала, оно наверняка где-то здесь.

– Ладно, Александра. Я хочу, чтобы ты тщательно обыскала все на Обрыве.

Саша послушно кивнула отцу.

– А почему так важно найти его? – спросил Сверре. – Завещание ведь так или иначе не подлежит отмене?

– Потому что информация – сила, – сказала Сири и через стол улыбнулась Саше.

Улав опять обратился к дочери:

– Как только найдешь, немедля сообщи мне.

– Может, попробуем поговорить с Хансом? – сказала Саша. – Вдруг он что-то знает.

– Я пробовал, но каждый раз попадал на автоответчик, – сказал Улав. – Он, как обычно, где-то вне зоны доступа.

Глава 6. Договорились?

ФРОНТ, ИРАКСКИЙ КУРДИСТАН

– Последний шанс развернуться, – сказал шофер на ломаном английском, прикуривая от окурка новую сигарету. – Слишком опасно.

– Едем дальше. – Ханс Фалк опустил стекло старенького пикапа.

Дорога к тюрьме змеилась между зарослями плауна, бетонными блоками, бронетранспортерами и укреплениями из мешков с песком. Курдские спецназовцы в сероватом американском камуфляже стояли в карауле и, чтобы согреться на холодном пустынном ветру, то и дело хлопали себя по плечам.

Грязный «лендровер» медленно подъехал к первому КПП. Солдат в балаклаве и кевларовой каске остановил машину, второй проверил багажник и кузов на предмет оружия и бомб, с помощью зеркала осмотрел шасси. Потом махнул шоферу, и они опять двинулись по пыльной дороге.

У следующего КПП, всего сотней метров дальше, Хансу велели выйти из машины. Густой дым поднимался из ржавой нефтяной бочки, словно одеялом накрывал КПП, к запаху дыма примешивался запах горючего и пряной баранины. Запах Ближнего Востока.

Женщина-солдат приказала Хансу снять горные ботинки, жилет и куртку, обыскала его и просканировала металлодетектором. Блестящие глаза, лицо хмурое, узкое, асимметричное ровно настолько, чтобы выглядеть традиционно красивым.

– Какое у вас дело в тюрьме?

– Хочу потолковать с вашим начальством, – улыбнулся Ханс.

Ответной улыбки не последовало, но женщина проводила его в караульное помещение. В голой комнате за металлическим письменным столом, под красной курдской звездой на желтом фоне стены, сидел упитанный офицер в зеленой полевой форме, которая была ему на размер маловата. Ханс выложил на стол документы, удостоверение врача и сопроводительное письмо.

Начальник тюрьмы не торопясь листал бумаги. Поглаживал усы.

– Так-так… Афганистан в восьмидесятых, Ливан, Газа, Босния, Ирак, Сирия. Но в первую очередь Курдистан, вы давний друг нашего дела, как мне сказали. Соавтор учебника по полевой анестезии, которым пользуются врачи на театре военных действий по всему миру. Внушительная карьера, мистер Ханс.

Ханс кивнул, без воодушевления.

– Но ведь нашу тюрьму неоднократно инспектировали врачи из Красного Полумесяца, – продолжал начальник, – и не нашли к чему придраться. Мы обращаемся с врагами лучше, чем они с нами. Мы люди цивилизованные, а не звери. Вы в курсе, какие опасности грозят вам на территории тюрьмы? Если возникнут беспорядки, я не уверен, что мы сумеем вас вызволить.

– Я готов пойти на риск. – Ханс отпил глоток чая, приторного, как конфета. – У меня карт-бланш от норвежских властей на лечение норвежского заключенного.

Он по-прежнему никак не мог использовать имя Яхья Аль-Джабаль, когда думал о Джонни Берге, человеке, которого искал вот уже несколько месяцев, с тех пор как Х.К. шепнул ему, что Джонни пропал в Сирии.

– Парень очень опасен, с ним предписано соблюдать строжайшие меры предосторожности, – заметил начальник тюрьмы. – Доставлен к нам от американцев, которые крепко над ним поработали. Наши западноевропейские узники в большинстве люди малообразованные, в прошлом мелкие правонарушители. Сброд, подонки, садисты, преступники, это верно, но умом не блещут. Аль-Джабаль другой. Он из бывших норвежских спецназовцев, насколько я понял, говорит по-арабски и немного по-курдски, достаточно знаком с нашей культурой, чтобы сойти за симпатизанта. Можно спросить, почему именно Аль-Джабалю требуется медицинская помощь?

– Клятва Гиппократа обязывает меня лечить всех, и друзей, и врагов, – спокойно ответил Ханс, пригубив чай. – Меня тревожит его здоровье.

Норвежские власти считали Берга мертвым, но старый приятель Ханса из разведки шепнул ему, что ходят слухи, будто на самом деле парень гниет как джихадист в курдской тюрьме. Ситуация ему не нравилась. Курды всегда, и не без причины, подозревали, что зарубежные союзники предают их, вонзают нож в спину, и в последние годы, когда они держат линию фронта против исламистов почти в одиночку, паранойя только усилилась.

Начальник тюрьмы встал, вышел в соседнюю комнату, оставив после себя запах пота. Вернулся он очень нескоро.

– Сожалею, – сказал он. – Я все обдумал. Нет, не пойдет.

Он снова сел в кресло, подпер голову руками. Здесь «нет» означает не то же самое, что в Европе.

– Позвоните министру здравоохранения в Эрбиль, объясните ситуацию, – сказал Ханс. Отыскал фамилию, протянул телефон начальнику тюрьмы. – Он добрый друг.

Начальник долго, не говоря ни слова, смотрел на дисплей, потом вернул телефон Хансу.

– Позвоните сами.

Ханс позвонил, но попал на автоответчик и тихонько чертыхнулся.

– Невозможно это, – повторил начальник тюрьмы, бросив в чай еще один кусок сахару.

Ханс набрал в грудь воздуху и выложил последний козырь:

– Я приехал в горы Синджар прошлым летом, сразу после резни и этнической чистки, как один из немногих западных врачей. Не знаю, следили вы за международной прессой или нет, но, если вы сомневаетесь в моей лояльности к тем, кто храбро воюет с джихадистами, я скромно скажу, что сделал для курдского дела больше многих. Дайте мне побыть с заключенным, и еще до вечера у вас в тюрьме станет одной проблемой меньше.

Начальник долго смотрел на него.

– Ладно, мистер Ханс, – наконец сказал он. – Даю вам один час.

* * *

Здание тюрьмы было выстроено из серого бетона, поверху тянулись стрелковые амбразуры и оконца.

После звонка Веры минуло всего несколько дней. Ханс всегда любил ее, близкие узы связали их еще весной 1970 года, когда Ханс учился в гимназии, а Вера работала над книгой, которая привела ее в старую усадьбу Фалков на Фана-фьорде. В свет книга так и не вышла.

Вера звонила за два дня до самоубийства, но задним числом ему казалось, что говорила она сурово и серьезно, как человек, стоящий перед решающим выбором.

Продолжался разговор минут десять, но она сказала, что некоторые вопросы по телефону обсуждать нельзя.

Это было последнее, что он от нее услышал.

Что-то в этой истории не так, а чтобы докопаться до правды, просто необходимо потолковать с Джонни Бергом. Казалось бы, странно, что молодой норвежец, сидящий в тюрьме как иностранец-джихадист, может играть роль в споре о наследстве 95-летней писательницы. Но дело обстояло именно так.

Часовой отпер решетчатые железные ворота и снова запер за ним. Еще двое ворот – и он перед дверью тюрьмы.

Его провели в коридор. Вонь… с каждым шагом все сильнее несло пóтом, нечистотами и гниющей плотью. В прорези дверей были видны заключенные. Мужчины в оранжевых робах. Свет проникал внутрь сквозь единственное окно под самым потолком. Все проемы зарешечены. Стены бирюзовые и белые. Камеры переполнены, в воздухе висел запах антисептика и нелеченных инфекций. Лекарств явно не хватало, у многих узников недоставало конечностей; одни еще кое-как ковыляли, другие же не то лежали при смерти, не то притворялись. Как врач Ханс привык ко всему, но, когда тюремщик отпер дверцу, его едва не вырвало.

Камера, куда он вошел, была рассчитана на десяток-другой узников, но людей там теснилось во много раз больше. Тощие старики с птичьей грудью играли в карты с молодыми парнями-инвалидами – кто без руки, кто без ноги, – какой-то юнец жалобно тянул песню вроде как на фламандском, одни кашляли, другие обрабатывали увечья: накладывали турникетные жгуты, заматывали раны грязными бинтами. Человек с повязкой на глазу бродил по камере на костылях. Кое-кто пытался перехватить взгляд Ханса, выкрикивая «сахафи! – журналист!», но многие при виде его медленно проводили пальцем по горлу.

В глубине камеры смрад был гуще всего. Там разило смертью. Вокруг дыры в полу, служившей туалетом, висели полотенца и куртки.

– Вот он, – тюремщик пнул мужчину, сидевшего на полу в позе лотоса. – Аль-Джабаль, встань!

Джонни сидел возле бирюзовой стены – с закрытыми глазами, держа руки ладонями вверх, будто медитировал. На нем была оранжевая роба из тех, в какие ИГ обычно одевало заложников перед казнью. Надо полагать, курды не упускали случая показать ИГ средний палец. Хотя правильное лицо посерело и исхудало, парень был красивый. Или мужчина… Джонни было чуть за тридцать. Нос с легкой горбинкой, крупный рот, острые скулы над густой бородой, блестящие темные волосы до плеч. Джонни открыл глаза. Долго смотрел на Ханса, но прочитать по глазам его душевный настрой оказалось невозможно.

Ханс хорошо помнил их последнюю встречу. В 2006-м, когда Израиль бомбил Ливан, Берг, в ту пору молодой журналист-фрилансер, взял у него интервью. Хорошее интервью, одно из лучших. Ханс тогда не заподозрил, что Берг работал на разведку, но теперь был в этом уверен.

– Я пришел осмотреть тебя, – сказал Ханс. – И спасибо за то интервью.

Джонни долго смотрел ему в глаза, по-прежнему не говоря ни слова. Потом опустил веки и спокойно задышал через нос.

Курдский солдат настороженно озирался по сторонам, они начали привлекать внимание других узников.

Несмотря на худобу и изможденность, было заметно, что раньше Джонни был прекрасно тренирован. Наискось по груди тремя неровными полосами тянулись шрамы, прямо под лопаткой следы двух пулевых ранений, кожа там потемнела.

Ханс вооружился стетоскопом, измерил пульс в состоянии покоя, сердечный ритм и давление, потом взял кровь из указательного пальца.

– А теперь слушай внимательно, – сказал он, накрыв его руку обеими своими. – В твои годы я соглашался на любые задания за рубежом. Теперь вот старею. Ты когда-нибудь слыхал, чтобы человек на смертном одре жалел, что не заработал больше денег или не выполнил на Ближнем Востоке больше разведзаданий?

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил Джонни.

– У тебя есть дочь, – ответил Ханс.

Джонни наконец поднял на него глаза.

– Не повторяй мою ошибку, – продолжал Ханс. – На основании медицинских показаний я намерен от имени Норвегии потребовать, чтобы тебя освободили. Думаю, мне удастся, курды будут только рады отделаться от иностранца и бациллоносителя.

– Почему ты мне помогаешь? – после долгого молчания спросил Джонни.

– Клятва Гиппократа…

– Сам знаешь, что это чепуха, – перебил Джонни, покачав головой.

– С тобой обошлись очень несправедливо.

– Верно, но ты здесь не поэтому.

– Джонни, Джонни. Ты не сдаешься. Отлично. Когда вернешься в Норвегию, окажешь мне услугу, – прошептал Ханс. – Здесь мы не будем вдаваться в подробности, но я предлагаю тебе свободу в обмен на услугу.

Узник склонил голову набок, будто размышляя.

Ханс продолжил:

– В Норвегии у тебя по-прежнему есть надежные друзья, эти люди думали, что ты погиб, и потрясены тем, как с тобой обошлись. Двое полицейских доставят тебя под конвоем в Норвегию. Делай, как я скажу, и еще до вечера будешь в европейском воздушном пространстве.

– С какой стати я должен тебе верить? – Джонни смотрел на него ясными зелеными глазами.

– Верить ты мне не можешь, – сказал Ханс. – Но, мне кажется, в нынешней ситуации у тебя нет выбора. Договорились?

Глава 7. Выпьем за маму

Вечером накануне похорон на Обрыве послышались шаги. А немного погодя по толстой деревянной двери резко стукнули подковой-колотушкой, и не успела Саша открыть, как дверь распахнулась и кто-то вошел в темный дом.

Улав был в непромокаемых сапогах до колен, флисовом свитере и защитного цвета брюках с кожаными нашивками на коленях.

Он сделал шаг по скрипучему полу.

– Александра, нашла что-нибудь?

С самого раннего детства посещения бабушкина дома всегда казались Саше приключением. Конечно, объективный мир существовал, даже для Веры, однако этот мир инженеров, физиков и врачей интересовал ее меньше, чем его описания. С начала времен мы, сидя у костра, делились друг с другом рассказами о мире, они-то и сделали нас людьми, несчетные истории, что мало-помалу стали книгами, нашедшими приют на Вериных стеллажах здесь, на Обрыве, и из этого мира вне времени отец сейчас вырвал Сашу.

Она провела тут все последние дни. Утром отправляла детей в школу и договаривалась, что после обеда за ними присмотрит приходящая няня. Правда, сегодня забежала домой еще раз, выбрала одежду для похорон: черные бархатные платьица и лаковые туфельки для девочек, темный костюм с подходящим галстуком для Мадса. Он прилетит всего за час-другой до начала и будет рад, что костюм уже наготове. Они оба старались выказывать друг другу небольшие знаки внимания.

Все остальное время она пробыла на Обрыве.

Просматривать каждую книгу большой библиотеки – дело затяжное, а у Веры книг тьма-тьмущая. Все стены на Обрыве сплошь в книгах – на взгляд Саши, не меньше сотни погонных метров. Вдобавок картонные коробки в картофельном погребе и кучи папок переписки с издательством.

Кончики пальцев стерлись, словно от наждачной бумаги, ведь она пролистала множество книг. Иные с дарственными надписями Вере от более-менее известных коллег-писателей. Бесконечное число романов, трудов по истории, социологии и экономике, попадались и эзотерические работы о мифах и астрологии, а со страниц вставали воспоминания.

– Я нахожу все что угодно, – сказала Саша, – только не завещание.

– Я позвонил судье, – сказал отец, – хотел удостовериться, что мама действительно забрала завещание и что Греве нас не обманывает. Но она вправду его забрала.

– Ты не доверяешь Сири? – спросила Саша.

Отец улыбнулся:

– Доверяю больше, чем многим. Но она ведь не член семьи.

Смеркалось, поверхность фьорда иссиня-черная, как нефть. Вдали, на другом берегу, Саша видела на склоне слабые огоньки, словно отброшенные от уреза воды, а дальше серое вечернее небо.

– Ты огорчена, Александра?

Порой, вот как сейчас, взгляд у отца был ласковый, открытый и вызывал детское ощущение защищенности и уюта, словно ты сидишь у него на коленях.

– Да, пожалуй. – Она отвела глаза.

Саша всегда была любимицей бабушки. В детстве Вера обыкновенно давала ей на карманные расходы десять крон. Сверре довольствовался пятью, а то и вовсе ничего не получал, потому что из всей семьи одна только Саша понимала толк в литературе и устных рассказах. Только она одна обладала чутким, приметливым взглядом и спокойной силой, необходимыми писателю. Саша очень этим гордилась и никогда не понимала, почему бабушка перестала писать.

Как-то раз Вера читала ей вслух. Саше было тогда лет десять-одиннадцать, но этот миг она запомнила навсегда. Читали они греческие мифы, о богине Ириде, вестнице богов, и вдруг бабушка насторожилась. Возле Обрыва послышался какой-то звук. Стал громче. Словно плакал младенец, жалобно, душераздирающе. Бабушка заплакала.

– Почему ты плачешь? – спросила Саша. – Это же всего-навсего кошачья свадьба.

Бабушка посмотрела на нее:

– Для других. Но не для нас с тобой. Для писателя правдив тот образ, какой реальность создает в его голове. Если ты думаешь про кошку, ну что ж, а вот я думаю о младенце, которому плохо. И то, и это может оказаться правдой.

Улав полистал альбом с вырезками из старых газет.

– Мама, конечно же, хранила все рецензии на свои книги, – сказал он не то печально, не то радостно и прочел вслух: – «Безупречный и стилистически уверенный дебют, жутковато-прекрасное произведение нового скальда с наших берегов».

В пятидесятые годы два сборника новелл Веры Линн были благосклонно встречены критикой, но по-настоящему большого внимания не привлекли, успех пришел позднее, когда несколько новелл вошли в школьную программу и стали, так сказать, классикой. В шестидесятые она выпустила целый ряд мрачных триллеров («северонорвежская Дафна Дюморье»), которые хорошо продавались, хотя несколько опередили свое время, а примерно в 1970-м литературная деятельность внезапно оборвалась.

– А собственно говоря, насколько известна была бабушка?

– Меньше, чем заслуживала, как она считала, – буркнул Улав.

– Странно, что она перестала писать, – сказала Саша.

Отец не ответил, отошел в кухонный уголок, где нашел пыльную бутылку акевита[21], налил две стопочки и сел у торца письменного стола, придвинув одну стопочку дочери.

– Ты знаешь, что этот домик построили немцы, когда реквизировали Редерхёуген?

Пригубив водку, Саша аж вздрогнула.

– После войны Вера решила использовать его для работы, – невозмутимо продолжал отец. – Рубленые углы и бревенчатые стены по фасаду – результат переделки, но со стороны леса по-прежнему можно видеть оригинальные материалы.

Он стал было показывать, но Саша перебила:

– Я почти ничего не знаю о тех временах. Бабушка не рассказывала, да и ты тоже.

Улав отпил глоток водки, печально посмотрел на нее.

– Это причиняло боль.

– Боль? – Она смотрела прямо в изборожденное морщинами лицо отца, где над кустистыми бровями пролегла мудрая складка.

– А как иначе скажешь?

Он беспокойно глянул в окно.

– Вера не была такой матерью, как ты, Саша. Она была отстраненная, вперемежку то холодная, то ласковая.    Обычно за мной присматривала гувернантка, мама часто бывала в отъезде. Однажды на всю зиму уехала в Южную Францию. На всю зиму… Ей надо писать, так она говорила. Помню, как я плакал в день ее отъезда. Мне было девять, можешь себе представить, я стоял на перроне Восточного вокзала и плакал.

Саша прямо воочию увидела маленького Улава на длинном перроне, когда поезд медленно отходил от станции. И накрыла его руку своей.

– По ночам мама кричала, – продолжал он. – Это было задолго до того, как в Редерхёугене навели красоту, в главном доме было тогда пусто и до ужаса холодно, а вдобавок очень гулко, крики эхом разносились по коридорам, достигали моей комнаты. Мама кричала, ни с того ни с сего, каждую ночь сидела на кровати и кричала.

– Ей не помогли?

– Она не хотела помощи, да в ту пору и не знали, что делать, не как сейчас. Однажды, мне было тогда лет двенадцать-тринадцать, я не выдержал. Вышел на балкон в главном доме и накинул петлю на шею. Думал, что освобожусь, если брошусь через перила. Что до смерти всего один шаг. Что смерть черная, черное ничто.

– Ох, папа… – Саша погладила его по плечу.

– Потом стало лучше, всегда становится лучше, Александра. Наутро я проснулся со странным чувством. Конечно, я по-прежнему боялся маминых выходок, всю жизнь боялся. Но был свободен. Что-то во мне уразумело, что свою судьбу мы строим сами.

Саше хотелось спросить о многом, но его слова ошеломили ее.

– Только когда ты подросла, я ощутил тот же страх. Ты была как две капли воды похожа на старые мамины фотографии. Я не хотел, чтобы у тебя была такая же жизнь, как у нее. И ты такой не стала, Александра. В тебе есть то, чем славились мои предки, а может, когда-нибудь прославлюсь и я. Ты, конечно, умная, прозорливая, но одновременно в тебе есть и кое-что много более важное. Характер. Принципы. Лояльность к семье. Спокойствие, когда прижмут. Ты думаешь, прежде чем говорить, и заставляешь людей гадать, что ты имела в виду.

Саша улыбнулась отцу. Да, это чуть ли не патология. В других он видел только отражение себя. Постоянно навязывал другим свои собственные чувства, и, где бы ни находился, атмосфера там была во власти его настроения. Но она все равно любила его, и эта любовь совершенно не сравнима с той, какую она питала к другим. К Мадсу, к брату и сестре. Даже любовь к детям была совсем иная, куда менее сложная.

– Я нашла книгу о том кораблекрушении, – сказала она и взяла со стола «Сборник текстов по поводу гибели „Принцессы Рагнхильд“». – Помимо всего прочего, там есть протоколы опроса свидетелей в Салтенском суде на следующий день после крушения.

– Круто. – Улав полистал книгу, надел очки, висевшие на шее, и прочитал вслух: – «При взрыве нос судна подняло вверх, так что капитан был подброшен в воздух и упал на палубу мостика. Он приземлился на четвереньки, но его снова тряхнуло, и он завалился на левый бок. Капитан предполагает, что судно могло подорваться на мине, но добавляет, что ранее никогда не видел взрывов мин. В прошлую войну видел торпедирования, а этот взрыв был другим. Свое мнение, что взорвалась именно мина, он мотивирует, в частности, глухим звуком…»

– А мы действительно вполне уверены, что это была мина? – спросила Саша.

– Настолько, насколько позволяют исторические факты, – ответил Улав. – Все, кто писал об этом, разделяют данную точку зрения. Смотри, что говорит под присягой капитан Брекхус. – Он медленно прочитал: «По мнению капитана, все указывает на то, что причина взрыва – подводная мина. По-видимому, катастрофа произошло на минном поле, установленном англичанами 8 апреля 1940 года».

– Подумать только, англичане в ответе за смерть дедушки, – сказала Саша.

Отец кивнул и с нежностью посмотрел на нее.

– В любом случае это не самое главное. Ты представь себе, как мама со мной на руках прыгнула в ледяную воду. Не прыгни она, я бы не сидел здесь нынче вечером. – Он улыбнулся, взгляд опять стал мягким и теплым. – И ты тоже.

Саша давно не ощущала такой близости с отцом, чуяла даже его запах.

– При нашей последней встрече я спросила бабушку, может ли она рассказать про то крушение.

Улав вздрогнул, взгляд сделался жестче.

– Мама была писательницей, а не документалисткой.

– Я очень боюсь, не этот ли вопрос заставил ее прыгнуть с обрыва.

– Нет. – Улав, снова полный сочувствия, накрыл ее руку своей. – У убийства мотив простой, ненависть или любовь. Мотив самоубийцы – сама жизнь. А за жизнь мамы ты, Александра, не в ответе.

– Вокруг бабушки столько вопросов, оставшихся без ответа, – сказала Саша. – Где она спрятала завещание, само собой, но и кем она, собственно, была, откуда родом и почему бросила писать.

Лицо отца окаменело.

– Мамина жизнь – это лабиринт. Заплутаешь в нем и никогда больше не выберешься. – Он долго и цепко держал ее взглядом, потом улыбнулся. – Давай выпьем за маму.

Немного погодя Улав встал, отставил стопки на рабочий стол.

– Ты успеваешь дописать свою завтрашнюю речь?

Саша кивнула.

– Думаю, да.

– Скорей бы уж похороны остались позади. Ведь вместе с ними завершится целая глава нашей семейной истории. Сколь ни соблазнительны тайны в жизни Веры и как ни хочется мифоманам извлечь их на поверхность, ты, Александра, должна кое-что мне обещать.

Саша почувствовала, как ее обдало холодом.

– Что именно?

– Что не станешь ворошить камни. Ведь если стронешь с места хоть один, все, что мы здесь построили, может рухнуть.

Глава 8. Боевой крест с двумя мечами

Ссылаясь на безопасность государства, прокуратура ходатайствовала о рассмотрении дела в закрытом судебном заседании; ходатайство удовлетворили.

Адвокат Ян И. Рана занял место рядом с обвиняемым. Джон Омар Берг, или Джонни Берг, как он представился, находился в стране всего несколько дней, его под конвоем доставили из Курдистана; лицо по-прежнему изможденное, с острыми скулами. Он походил на ящерицу, но на сей раз длинные черные волосы были аккуратно зачесаны назад и падали на вязаную кофту.

Одеть подсудимого в вязаную кофту или, того хлеще, в традиционный норвежский свитер, конечно, довольно-таки карикатурно. Но шаблоны действуют, на то они и шаблоны, подумал Рана.

Судья – стройный флегматичный мужчина в темном костюме – с самоуверенным видом, который адвокат Рана отнес на счет четырнадцати поколений предков, обитавших среди пышных яблоневых садов западного Осло, зачитал требование прокуратуры: четыре недели предварительного заключения с запретом на переписку и посещения, согласно УК ст. 133 о террористических организациях и ст. 136 о поездках с террористическими целями.

– Согласен ли обвиняемый Джон Омар Берг с предварительным заключением или просит освободить его? – с деланным безразличием спросил судья.

– Освободить, – сказал Ян И. Рана.

– Тогда слово имеет представитель полиции. – Судья кашлянул.

Встала блондинка лет под сорок.

– Как нам известно, двенадцатого сентября две тысячи четырнадцатого года Джон Омар Берг прилетел в курдский город Эрбиль. Далее, нам также известно, что в последние годы он выражал все более экстремистские взгляды, как, например, в мейле, датированном двадцать третьим июля того же года. Цитирую: «Мне настолько омерзительна роль Запада на Ближнем Востоке, что впору завербоваться в ДАИШ[22]. У них хотя бы есть мозги». Конец цитаты. Берг имеет четкую цель: он примкнет к этой террористической организации.

Она сделала паузу. Рана посмотрел на Джонни, тот сидел неподвижно, как восковая фигура. Никогда Рана не видал, чтобы человек перед судом был спокоен, как тибетские монахи, десять лет кряду проведшие в медитации.

– Итак, намерения у Берга террористические, – продолжила дама из полиции. – В тот день он пересекает линию фронта у североиракского населенного пункта Тель-Скуф, чтобы встретиться с единомышленниками-норвежцами, проживающими в поселке, подконтрольном Исламскому государству, в том числе с находящимся в розыске джихадистом и иностранным добровольцем Абу Феллахом. Что происходит во время встречи Джона Берга с Феллахом, никому неизвестно. Но через иностранную разведку мы знаем, что на следующее утро Берг был арестован курдами из Пешмерга[23]. – Она обратилась к судье: – В данном случае прокуратура настаивает на предварительном заключении по причине серьезности обвинения. Но не менее важны личность Джона Омара Берга и его прошлое.

Судья, похоже, заскучал от бездарной речи представительницы полиции. Она совершенно под стать здешней минималистской меблировке, подумал Рана.

– Берг, – продолжала она, – профессиональный «морской охотник», много лет работал в вооруженных силах, имел высшую форму допуска к секретным материалам. Когда решение примкнуть к террористической организации принимает человек с таким опытом, это значительно усугубляет тяжесть обвинения по статье о добровольном участии в военном конфликте за рубежом. Он обладает террористическим потенциалом. Поэтому есть все причины держать его под арестом: от других европейских стран нам известно, что многие узники, освобожденные из той тюрьмы, где сидел Берг, находятся под следствием по подозрению в планировании терактов. Далее, по мнению прокуратуры, в данном случае существует конкретный и прямой риск уничтожения доказательств. К тому же его освобождение может быть воспринято обществом как оскорбление чувства справедливости.

На этом она закончила свое выступление, закрыла папку с документами и села на место, скромно сложив руки на коленях.

Ян И. Рана поправил галстук, одернул темный пиджак.

Изначально его звали Мухаммед Икбаль Рана, только вот, к его досаде, это имя легко сокращалось до Му-И-Рана, на слух не отличимое от названия области Му-и-Рана. В детстве это здорово его доставало, плюс Му-И-Рана быстро смекнул, что, если он намерен чего-то добиться в жизни, надо завязывать с обчисткой чуваков на задворках Тосена[24], лучше косить под норвежца. Мухаммедов в городе пруд пруди. Ему необходимо норвежское имя. Например, Турмуд. Или Бьёрн. Нет, не то. Для него не подходит.

В конце концов он обнаружил очень простой факт: самое обычное имя в Норвегии – Ян. А вдобавок это персидское слово, означающее «душа».

Отличное имя. То, что надо.

Ян И. Рана стал книжным червем. На юридическом держался особняком. Честолюбивые пакистанцы, мало-помалу наводнившие факультет, относились к нему с подозрением. А для сокурсников из роскошных вилл с яблочным садом он был обыкновенным иностранцем, мигрантом, сиволапым, деревенщиной. Куда ему до них! Булль, Станг, Смит, Люткен, Стоуд Плату, Колетт, Фалсен… Их родословные восходили к знати, к депутатам первого национального собрания, к председателям верховного суда, а его – к индийским раджпутам[25], да-да, к военной касте, но никто из норвежцев об этом и понятия не имел.

Тогда Ян И. Рана принялся культивировать имидж исконно норвежского работяги. В пивном погребке он хвастался перед девчонками с юридического, что ведет происхождение от строителей Бергенской железной дороги. Что Рана – обычная фамилия среди шведов и лесных финнов. Довольно скоро его догадки подтвердились: большинство сокурсников оказались ленивы и невежественны. Им что угодно можно впарить, лишь бы история была подробная и интересная.

Постепенно он понял, что на самом деле происхождение сулит ему выгоду. Друзьям детства постоянно требовались защитники-адвокаты, вдобавок подрастали новые поколения. Халифат стал для адвокатов золотой жилой, впору слать халифу    открыточку от фирмы на Рождество. Они процветали за счет его больных идей. Потому-то Рана и бросил все дела, когда знаменитый доктор Ханс Фалк позвонил в адвокатскую фирму «Рана & Анденес» и попросил Яна И. Рана взять на себя защиту норвежца, которого «безосновательно подозревают» в том, что он был иностранным добровольцем.

Yeah, right, подумал тогда Рана.

В большинстве случаев с иностранными наемниками достаточно было повторить старую басню, что они, мол, отправились помогать женщинам и детям, и надеяться, что у прокуратуры не слишком много доказательств обратного. Однако в этом Джон Омар Берг не был заинтересован. Он дал Ране записку с инициалами «Х.К.» и номером телефона. Обладатель инициалов снабдил Рану столь ценной информацией, что сейчас он с нетерпением ждал, когда получит слово.

– По нескольким пунктам, – начал он, – я соглашусь с представительницей полиции: Джон О. Берг профессиональный «морской охотник», прошел в армии самую суровую военную подготовку. – Рана избегал называть второе, иностранное имя Джонни. – Совершенно верно, несколько лет он служил в вооруженных силах и перешел через линию фронта в Исламское государство. Да, он писал мейлы, которые, пожалуй, можно истолковать как поддержку террористического ИГ, да, он сидел в тюрьме, связанной с террористическими планами. Но ведь тогда дело очевидно? Джона О. Берга необходимо заключить под стражу?

Рана посмотрел на представительницу полиции, потом на судью. Последовавшая затем риторическая пауза так затянулась, что не могла не возбудить интерес прокурора и судьи.

– В истории, изложенной представительницей полиции, есть только одна загвоздка, – наконец продолжил адвокат. – Чем Берг занимался в те годы, когда служил в вооруженных силах? Он работал на разведку.

Некоторое время он рассуждал о подвигах Берга в 2006–2010 годах, когда тот работал в Афганистане.

– Подвергая себя огромному риску, он разоблачает агентурную сеть, целью которой было изготовление бомб, предназначенных убивать норвежских солдат. Берг превосходный солдат. Выдающийся. Получает награды за отвагу, Боевой крест с одним мечом, затем с двумя мечами. – Рана посмотрел на судью и прокурора и повторил: – С двумя мечами.

Эта нарочитая пауза тоже длилась долго.

– Только у Гуннара Сёнстебю[26], прославленного героя Сопротивления, мечей было больше. Берг спасает жизни норвежцев, защищает наши интересы. Задания становятся все серьезнее. Его информаторами становятся афганские министры, перебежчики из Иранской революционной гвардии и русские политики. В Ливии он, как говорят в армии, «корректирует огонь», то есть, находясь на вражеской территории, сообщает координаты для бомбовых ударов авиации, для норвежских и зарубежных летчиков.

Рана опять сделал паузу.

– И конечно же… мало-помалу он начинает терзаться нравственно, ведь эта его работа стоила стольких гражданских жизней. Что тогда делает Джон О. Берг? Становится перебежчиком? Нет, он честно докладывает начальству о своих нравственных муках. Действует по инстанции, как говорят в армии. Берг лоялен, но он не послушный инструмент. Несколько лет Берг молчит. Становится отцом. После всех пережитых испытаний он совершенно измучен. Тестирование, проведенное под руководством главного врача вооруженных сил, выявляет симптомы поздних повреждений. Вот какую цену Берг заплатил за то, что защищал Норвегию. И что же происходит?

Рана вздернул подбородок. Он добрался до решающего момента защитительной речи.

– Да, так что же происходит? Джон О. Берг садится в самолет и, как нам сообщила представительница полиции, летит в курдский город Эрбиль. Однако она не упомянула кое о чем существенном, а именно о мотивах, по каким Берг туда отправился. Она нашла мейл, содержащий брошенное вскользь замечание. Я неоднократно защищал иностранных наемников и знаю, что обычно в таких случаях обвинение располагает обширной доказательной базой касательно интереса обвиняемого к радикалам и радикальным публикациям в Интернете, его контактов с ведущими исламистами в стране и за рубежом, об изучении им логистических вопросов, связанных с выездом и пребыванием. А в случае Джона О. Берга? Ничего. Ничего.

К своей радости, Рана заметил, что судья чуть подался на стуле вперед, будто внимательно прислушивался.

– Будь я прокурором и имей столь слабую доказательную базу, я бы, наверно, сказал, что как раз это и доказывает хитрость и профессионализм «джихадиста» Берга. Может быть, он совершил то, что не удавалось ни одному известному наемнику из западных стран, и ухитрился до поездки не попасть на радары ни одной из специальных служб. Что ж, в таком случае – при всей его малой вероятности – Джона О. Берга все равно нельзя брать под стражу. Нет попросту никаких, абсолютно никаких доказательств, говорящих о его намерении примкнуть к террористической организации. Мы, конечно, можем сказать, что решение въехать в страну, не рекомендуемую МИДом, наивно, хотя Берг ранее занимался журналистикой и мог бывать там как репортер. Мы не знаем, в том-то и дело. В заключение хочу напомнить, ваша честь, что требования к обоснованиям содержания под стражей однозначно гласят: вероятность того, что обвиняемый совершил инкриминируемые ему деяния, должна превышать вероятность противоположного. Ничто из изложенного обвинением об этом не свидетельствует. Посему позвольте мне несколько прояснить ситуацию и намекнуть, чем фактически занимался Берг.

Представительница полиции подняла голову.

– Берг работал на разведку, – с нажимом повторил Рана.

Она недоверчиво воззрилась на него.

– Берг – deniable[27]. Что это значит? Обычно шпионаж между государствами регулируется Венской конвенцией. В кратких словах эта конвенция гласит: если мы обнаруживаем, что чужая держава использует дипломатов для шпионажа за нами, мы этих дипломатов не караем. Мы просто их высылаем. Но на тех, кто работает deniable, эта роскошь не распространяется.

Рана сделал небольшую паузу.

– Яхья Аль-Джабаль – псевдоним Берга времен службы. Берг пересекает линию фронта и оказывается на территории, подконтрольной ИГ, разумеется, не затем, чтобы примкнуть к какой-либо террористической группировке. Наоборот: Джон О. Берг поступает так умышленно, чтобы делать то, что он столь блестяще делал много лет и что принесло ему столько наград за отвагу. А именно – защищать Норвегию, обеспечивать таким, как мы, законопослушным налогоплательщикам, спокойную жизнь.

О, какое наслаждение, когда слова и фразы обретают четкую форму и наносят нокаутирующий удар.

– И вот еще что: будь я на месте стороны обвинения, я бы не допустил копанья в грязном белье, которое может привести к огласке роли Берга как оперативного исполнителя.

– Вы закончили? – хрипло спросил судья.

– И последнее, – сказал Рана. – Джон О. Берг не только свободен от обвинений. Он – герой. Норвежский герой. Работая для Норвегии, он угодил в одно из самых страшных мест на свете, в тюрьму для террористов, военных преступников и джихадистов на территории Сирии, а официальная Норвегия даже пальцем не пошевелила. И, ваша честь, вот это и есть самое настоящее преступление.

Представительница полиции попросила слова для замечания:

– Что до Боевого креста с мечами, то не достойный его может быть лишен награды. Мы обратились в Государственный совет с запросом о лишении Берга Боевого креста, но такое решение может быть принято Госсоветом только на заседании с участием короля.

Впервые за все время заседания Рана заметил, что Джонни шевельнулся. При упоминании Боевого креста и короля он вздрогнул, губы побелели. Казалось, он хотел что-то выкрикнуть, но осекся.

– Теперь у вас все? – спросил судья, зевнул, глянув на часы и почесав затылок, и вышел из зала.

Рана бросил взгляд на Джонни Берга, тот опять сидел неподвижно, сложив руки на коленях и глядя в одну точку.

Дальше все прошло быстро. Судья вернулся, зачитал решение. Главный пункт звучал так:

– Суд считает, что главный пункт обвинения – статья сто тридцать третья о связи с террористическими организациями и статья сто тридцать шестая о поездке с террористическими целями – места не имеет. Берг освобожден.

Заскрипели стулья, присутствующие встали.

Рана повернулся к Джонни Бергу и подмигнул.

– Столик в «Театральном кафе» заказан, шампанское ждет на льду. Пошли?

Глава 9. Теплые руки врача

В одиночестве, руки в карманы, Улав шел по лужайке. Похороны напомнили ему, что он тоже не вечен. Число похорон и извещений о смерти в его жизни росло постоянно, как количество дорожных указателей по мере приближения к городу. И ведь никуда не денешься: жизнь подобна миграции леммингов, и до обрыва уже рукой подать. Смерть взбудоражила силы, которые Улав более не контролировал.

К счастью, официальная часть траурной церемонии уже позади. Самые неловкие фрагменты из надгробной речи пасторши вовремя изъяли. Мини-автобусы с наиболее немощными гостями подъехали прямо к входу. На балконе приглашенный струнный квартет и всемирно известный оперный певец исполнили «Аве Мария» Шуберта.

Неофициальным письмом Улав пригласил на похороны и короля, с которым его связывала давняя дружба. Раньше монарх иной раз заезжал в Редерхёуген и, пока охрана ждала в автомобиле, угощался рыбными фрикадельками и смотрел по телевизору «Ежедневное обозрение». Это весьма статусно – водить знакомство с королем, тем более что король, по всей видимости, получал редкое удовольствие, потому как мог положить ноги на стол, выпить пива и выкурить сигарету не на публике. На сей раз он на приглашение не ответил.

Что ж, пришло время поговорить с Хансом. Звуки струнного квартета, размещенного теперь на самом верху, смешивались в зале с негромким гулом голосов и звяканьем серебряных ложек о сервизный фарфор. Хотя за свою жизнь Улаву пришлось пожать куда больше рук, чем доводится среднему человеку, многолюдные сборища он терпеть не мог.

Медленно шагая по комнатам, соседствующим с просторным залом для приемов, он любезно кивал во все стороны. Сколько здесь людей, которых он много лет не видел, целая галерея лиц из жизни матери и его собственной, в большинстве изборожденных морщинами и изъеденных временем.

Почему все эти люди здесь, что им нужно? Дети обычно упрекали его в циничном взгляде на человеческую природу, но Улав-то знал лучше. Собственно говоря, он был реалистом, и только.

Он поздоровался с Юханом Григом, давним Вериным издателем и членом правления САГА, бледным, измученным, что неудивительно: ему же диагностировали недостаточность надпочечников. Когда-то Юхан был другом и собутыльником, но ведь все дружбы со временем становятся лишь блеклой тенью того, чем были когда-то, разве не так?

Неподалеку сидели за столиком старые политики. Улав всю жизнь был социал-демократом. Нет, он не симпатизировал Рабочей партии в целом. Мечты о золотом времени и поворот к гимназической сентиментальщине не вызывали у него уважения. Но тем важнее бывали встречи с кем-нибудь из по-настоящему ответственных взрослых в доме на площади Янгсторг[28]. А какие еще у него были возможности? И были ли, собственно говоря? Правые? Ну уж нет, хозяев вилл и злобных мелкотравчатых коммерсантов он презирал, пожалуй, почти так же, как мелкие партии, принимать их всерьез никак нельзя.

Но где Ханс? Улав прошел по залу дальше, мимо эркера и музыкального салона, и вдруг сбоку послышался женский голос с северонорвежским выговором:

– Фалк. Не могу не сказать, что я восхищаюсь вами.

Комплимент незамедлительно поднял ему настроение. Он повернулся и шагнул навстречу говорившей.

– Приятно слышать, тем более в такой день, как этот.

Перед ним стояла элегантная женщина лет семидесяти – короткая стрижка, ожерелье поверх черной водолазки, на лице выражение скорби.

– Соболезную, Улав Фалк, глубоко соболезную, и вы, конечно, сделали очень много…

Он изумленно воззрился на нее.

– …но, чтобы не усугублять возникшую неловкость, скажу прямо: мои слова относились к Хансу Фалку.

Только теперь Улав заметил Ханса, который стоял за колонной, в нескольких метрах от них. Пружинистым шагом тот подошел к женщине, чуткими руками мягко взял за плечи, наклонился поближе, глядя на нее этаким целительским взглядом. Видимо, личных границ для него не существовало.

– Большое спасибо за добрые слова. Я слышал лофотенский диалект?

– Точнее, москенесский. – Она зарделась.

– Люблю северян! – воскликнул Ханс и развел руками, народ аж попятился. – В своих разъездах я часто думал о том, как сильно радушие и житейская мудрость Северной Норвегии напоминают Ближний Восток. Вы, слава богу, не чета южанам.

– Я знаю, что когда-то, еще интерном, вы работали во Флакстаде. Мой отец тоже был врачом и знал Веру Линн.

– Мы говорим о самом докторе Шульце?

Улав забеспокоился, как всегда, когда окружающие оказывались более осведомленными, чем он. Доктор Шульц, мама порой говорила о нем, до того как начались сложности.

– Это мой отец.

– Мир его праху, – сказал Ханс. – Легендарный врач, радикал, гуманист, посвятивший свою жизнь улучшению жизни простых людей еще до создания государства всеобщего благоденствия и благосостояния. В семидесятые годы доктор Шульц был образцом для меня и для всех радикальных врачей, увлеченных решением социальных проблем.

Женщина явно расчувствовалась, тогда как Улав пытался скрыть недовольство. Все чаще его спрашивали, в родстве ли он с Хансом Фалком. А ведь в свое время все обстояло ровно наоборот. Ханс вечно паясничал, сын судовладельца, он объявил себя пролетарием, ходил в шмотках работяги и кадрил женщин. Паяцем он, по мнению Улава, оставался по сей день, однако в последние годы стал чем-то вроде народного героя, поскольку работал врачом в горячих точках планеты. Ханс первым из западноевропейцев поведал миру о злодеяниях ИГ в горах Синджара. Он эмоционально рассказывал, что резня ужасно его потрясла, но Улав не сомневался, что в первую очередь Ханс наслаждался всеобщим вниманием.

Улав любил подчеркнуть, что эмпатия Ханса Фалка к несчастным всего мира обратно пропорциональна его вниманию к родным и близким разных поколений, разбросанным по всей стране.

– Знаете, – продолжала женщина, по-прежнему повернувшись к Хансу, – вы правильно поступили, когда отказались от ордена Святого Улава.

– Само собой, мы, социалисты, по традиции отказываемся от буржуазных орденов. Отличный принцип.

Ханс отказался от ордена Святого Улава?

Сам Улав досадовал, что медалью «За гражданскую доблесть» – наградой действительно высокого ранга – больше не награждают.

– Нельзя выпендриться сильнее, чем отказаться от Святого Улава, – отпарировал Улав, но его реплика осталась без ответа. – Зато ты ведь принял почетное курдское гражданство?

– И ливанский орден Кедра. – Ханс подмигнул женщине.

Она что-то шепнула ему на ухо, вежливо кивнула Улаву и исчезла.

– Мои сыновья не смогли сегодня приехать, но все шлют свои соболезнования, – сказал Ханс, когда они остались одни.

– Можно тебя на два слова. – Улав прошел с Хансом в ведущий на кухню коридор, где стояли французские сетчатые шкафы с японским фарфором.

Если он до сих пор имел известное превосходство над Хансом, то причиной тому являлась как раз имущественная ситуация. Что ж, Ханс, конечно, пользовался успехом у дам (пусть даже с годами его романы набирали мелодраматизма, поскольку он старел) и обладал определенным гуманитарным капиталом, однако его ветвь семьи обнищала. Решением суда по имущественному разделу его отец, Пер Фалк, в свое время потерял все, но в рамках Вериной доли Улав получил в том числе и роскошную старую фамильную усадьбу на Хорднесе и сдал ее бергенцам в аренду за гроши, ниже рыночной стоимости, а вдобавок предоставил им место в правлении фонда и символический пай в акциях группы САГА. Ведь лучше держать их подле себя. Понятно, это довершило унижение, а со временем Хансу пришлось кормить на проценты от САГА столько ртов, что прок, по сути, был невелик.

– Надо поговорить о наследстве, – сказал Улав.

– Совершенно с тобой согласен.

Улав прислонился к стене, пристально посмотрел на родственника:

– Я-то думал, вы, коммунисты, вообще против института наследования, как такового.

– Чего ты хочешь, Улав? – спросил Ханс.

– Вероятно, ты в курсе, что завещания после смерти матери не найдено, – сказал Улав. – Нам известно, что она забрала его у судьи в тот день, когда покончила с собой. А поскольку в ее вещах здесь, в Редерхёугене, мы ничего не нашли, все указывает на то, что она его уничтожила. Так что, вероятно, по закону о наследовании имущество отойдет ближайшему живому наследнику.

– Не знаю, много ли ты контактировал в последние годы со своей матерью, – сказал Ханс. – Но если бы ты с ней разговаривал, то знал бы, что у нас с Верой были близкие отношения, которые начались еще в семидесятом, когда она всю зиму работала в Бергене над своей книгой.

– А если бы ты знал ее по-настоящему, то понимал бы, что ее собственные похороны не место для подобных инсинуаций, – отозвался Улав.

– Твоя мать всегда отдавала предпочтение правде. Именно это я ценил в ней больше всего. Вообще-то она недавно, за два дня до смерти, звонила мне и сказала, что хочет поговорить со мной наедине, как раз о наследстве. – Кривая усмешка появилась на загорелом морщинистом лице Ханса. – Конечно, Вера могла передумать и забраковать завещание. Однако возможен и другой вариант: именно вы здесь, в Редерхёугене, имели веские причины желать, чтобы ее последняя воля никогда не вышла на свет. И избавились от документа, который, весьма вероятно, приведет к тому, что вы лишитесь имущества и вам придется делиться ценностями с другими.

Сквозь приоткрытые двери комнат Улав слышал гул голосов. Ханс подошел вплотную к нему, накрыл его руки своими. Ладони у него и впрямь были теплые, как говорил народ.

Ханс повернулся и пошел прочь. Улав заметил, что он исчез в толпе легким шагом. А сам он чувствовал себя просто стариком.

Глава 10. Кто мы?

Кто мы? – начала Саша.

Она обвела взглядом общество, собравшееся на поминках, сначала тех, что сидели за накрытыми круглыми столами в каминной, затем всех, кто разместился на диванах в эркере с видом на фьорд.

– Кто мы? – повторила она. – Кто мы как отдельные люди и как народ? Я много размышляла об этом после смерти бабушки. Ведь вопрос экзистенциальный и лежит в основе всех остальных. Кто была Вера?

Нетерпеливые ускользающие взгляды слушателей тотчас замерли, как она и рассчитывала. Саша посмотрела на отца. Он мог начать именно так. Она вполне сознательно выбрала такое начало, ведь произносить речи ее научил отец. Он и Вера.

– Слово Норвегия происходит от norvegr, что означает «путь на север». Такой вот путь на север проходит морем вдоль нашего протяженного побережья. Кто мы? Закаленный народ из краев, где природа скудна, где наши предки жили тем, что могло им дать побережье. Сотнями лет странствующие торговцы и капитаны ектов[29] вели товарообмен на этом северном пути. Бабушкин путь из бедности, в какой она выросла, к привилегиям семьи, частью которой она стала, это рассказ о Норвегии минувших веков. И северный фарватер играет в рассказе о Вере решающую роль. По нему она в юности отправилась на юг.

Саша сделала новую паузу.

– Кто была Вера? Бабушка нечасто говорила о себе, люди ее поколения вообще предпочитали об этом молчать. Не раз, когда я сидела и размышляла над этой поминальной речью, я думала: что же я не расспросила бабушку о ее родных местах? Не расспросила как следует об отце, русском поморе, которого она никогда не видела, о матери, которая в одиночку растила ее на Лофотенах в двадцатые-тридцатые годы. Но, наверно, так происходит со всеми нами. Идем по жизни как сомнамбулы и слишком поздно понимаем, что потеряли.

Она отпила глоток вина.

– Поэтому можно счесть несколько парадоксальным, что такой далекий от публичности человек, как Вера, писал прекрасные рассказы, получившие хвалебные отзывы критики; по словам рецензента Эйстейна Роттема, они стоят «на перекрестке местного норвежского натурализма, ненорвежского декаданса и вечной, непреходящей мифологии». Но, по-моему, дело обстоит совсем наоборот. В детстве литература стала для нее бегством от реальности и оставалась таковой до самой ее смерти. На ковре-самолете литературы она была свободна, могла улететь куда угодно.

Все молча кивали, и Саша поняла, что пришло время направить речь в другое русло.

– Во всяком случае, мне так кажется. Вера Линн начала свою жизнь в скудости рыбачьего поселка, а закончила здесь, в Редерхёугене. Она уцелела в трагическом кораблекрушении, в котором погиб ее муж, – прыгнула в море с младенцем на руках. Вероятно, эта трагедия сформировала всю остальную ее жизнь, да и нашу, последующую. Если бы она не прыгнула в воду с младенцем Улавом – моим отцом – и если бы ее не спасли, ничего бы дальше не было. Я очень благодарна тебе, дорогая бабушка, с этого я начала и этим заканчиваю. Покойся с миром.

Публика невольно зааплодировала. Саша почувствовала, что щеки ее чуть вспыхнули, и крепко сжала бокал, словно без него не удержала бы равновесие. Подошел Улав, обнял ее.

– Ты даже не догадываешься, как высоко я ставлю твои слова, дорогая Александра, – шепнул он.

Она поблагодарила и высвободилась. Чувствовала себя вконец опустошенной, будто была актрисой в отцовском спектакле. Ужасно хотелось курить. Накинув пальто, она пошла прочь сквозь толпу людей, которые хлопали ее по плечу и делали комплименты.

– Саша? – окликнул чей-то голос, как раз когда она подошла к двустворчатой двери на террасу.

Она обернулась и тотчас схватила давнюю бабушкину редакторшу за тонкие запястья, украшенные браслетами цвета слоновой кости.

– Рут, как я рада.

Рут Мендельсон, элегантная пенсионерка с пышными серебряными волосами и внимательными, умными глазами под разлетом бровей.

– Красивая речь, но ты сама-то веришь в эти слова?

– Ты о чем? – спросила Саша, открыла дверь в зимний сад и прямо на пороге закурила сигарету.

– Вера всегда так много о тебе говорила, – сказала Рут. – Говорила, что ты единственная в семье понимаешь, чем она занята и что ею движет. Тоже тайком куришь, может, и меня угостишь?

Саша протянула ей пачку, поднесла огонь.

– Зачем бы мне лгать?

Слегка ссутулясь, Рут прошла к бюсту Большого Тура и остановилась возле цепи, окружающей замерзшую клумбу с розами.

– Затем, что правда слишком тягостна, – сказала она. – Разве не потому люди ее не рассказывают?

– Что ты имеешь в виду? – настороженно спросила Саша.

– Много времени минуло с тех пор, как я была на Обрыве, – сказала Рут. – Может, сходим туда?

Саше показалось, что Мендельсон хочет о чем-то ей рассказать; они зашагали по дорожке, ведущей вокруг главного дома, потом к развороту, а оттуда в лесок и к Обрыву. Через несколько минут обе стояли на краю. Рут тревожно смотрела на камни и мелководье внизу. Ветер, холодный бриз, задувал здесь намного ощутимее.

– Ты знаешь, что среди уцелевших в Холокосте число самоубийств было ниже, чем среди населения в целом? – сказала Рут. – А вот среди литераторов – тех, что писали о Холокосте, – наоборот. Жан Амери, Тадеуш Боровский, Пауль Целан, Ежи Косиньский, Йозеф Вульф и Примо Леви. Все они пережили Холокост, и все покончили с собой, зачастую десятки лет спустя. Почему?

Сквозь тонкую одежду Саша почувствовала резкий порыв холодного ветра.

– Либо потому, что писатели по натуре более уязвимы, либо потому, что писать – значит вновь переживать боль, – сказала она.

Рут кивнула:

– Верно. Миф о Вере таков, как ты и пересказала. Фантазерка и мечтательница. Безумная артистическая душа, которую сгубили проблемы с психикой и творческий тупик.

– Я вообще-то ничего такого в виду не имела, – сказала Саша.

– Пока я работала с Верой, она все время говорила, что хочет написать что-то другое, не детективы и не мрачные новеллы. Исторический документ о кораблекрушении и о том, что происходило в войну. Тебе знакомо название «Морское кладбище»?

Внезапно у Саши возникло ощущение, что вот это ей бы следовало знать. К счастью, в сумерках не видно было, что она покраснела. В этих двух словах сквозило что-то заманчивое и одновременно мрачное. Море и суша, море и смерть.

– Хочешь зайти в Обрыв?

Рут кивнула, и Саша провела ее в холодный темный дом. Мебель проступала силуэтами, раньше она бы испугалась, а сейчас просто повернула старомодный выключатель.

– В конце шестьдесят девятого время наконец пришло, – продолжала Рут. – Всю зиму семидесятого Вера сидела в старом фалковском доме в Бергене и писала.

– Ты хочешь сказать, что бабушка работала над книгой, над своей последней книгой, так и не изданной, в доме у бергенцев? – запротестовала Саша. – Не может быть, бергенцы ненавидели бабушку, и вполне естественно, ведь она разрушила брак, в котором они родились.

– Что ж, я бывала в Хорднесе, вроде бы так называется то место? Она хотела написать оду культуре побережья, откуда была родом, где время отмеряют по расписанию «хуртигрутен». Но это лишь кулисы: Вера хотела вдобавок по-другому рассказать о войне. Сломать привычные представления о друзьях и врагах, о вине и позоре. В ту пору герои войны еще были живы, Саша.

Ощущение, что ей втирали очки, обернулось ступором, охватившим все ее существо. Неведение еще хуже, чем то, что могла скрывать ложь.

– Никто в семье эту рукопись не читал, – тихо сказала Саша.

– Я тоже не читала, – сказала Рут.

Саша неодобрительно посмотрела на нее:

– То есть?

– Полицейская служба безопасности конфисковала рукопись прежде, чем я ее прочитала.

– Что? – невольно вырвалось у Саши, она была в шоке, даже возразить не могла. – Это же полная нелепость! Норвегия не сталинский Советский Союз. Мы не такие.

– Ты очень точно риторически сформулировала в своей речи: кто мы?

Рут произнесла эти слова тихим голосом, зорко и вдумчиво глядя на Сашу.

– Но что в рукописи заставило спецслужбы ее конфисковать?

– Не знаю, Саша, правда не знаю. Но полиции было невдомек, что существовал второй экземпляр рукописи, который нам удалось тайком вынести из издательства в старом издании «Графа Монте-Кристо» и передать Вере вот здесь, на Обрыве. Она хранила его у судьи, как гарантию, пока не ушла во тьму.

Хранила у судьи… В ту же секунду Саша поняла, о чем говорила старая редакторша.

– Бабушка побывала у судьи в тот день, когда покончила с собой, – в замешательстве сказала она. – Мы думали, она забрала завещание. А на самом деле она забрала свою рукопись, «Морское кладбище».

Редакторша кивнула.

– Завещание – это свидетельство, так часто говорила бабушка. Каждое завещание – роман, каждый роман – завещание. Может быть, «Морское кладбище» и есть настоящее Верино завещание?… Книга стоит вот здесь. – Саша быстро подошла к одному из стеллажей. – Я имею в виду «Графа Монте-Кристо».

Книга стояла на нижней полке, возле вольтеровского кресла, в котором всегда сидела бабушка. Саша взвесила на ладони объемистый том, ощупала шершавый переплет, открыла.

– Он самый, – сказала Рут, глянув ей через плечо.

Саша осмотрела книгу, поворачивая так и этак, но безуспешно.

– Надо смотреть в переплете. – Рут осторожно сделала надрез по краю форзаца, открыв узкий карман.

Саша извлекла несколько пронумерованных страниц, прочитала верхнюю строчку: «Дорогая Сашенька». Посмотрела на Рут.

– Я хочу прочитать это в одиночестве, ты ведь понимаешь?

– Слишком мало, это не сама рукопись, – сказала Рут. – Больше похоже на письмо.

– Но почему Вера спрятала письмо ко мне в книге, а не положила его на письменный стол?

Впервые за весь вечер Рут Мендельсон осторожно улыбнулась.

– Твоя бабушка писала детективы. Хотя, если подумать, ответ, пожалуй, вполне очевиден. В ту пору, а возможно, и до нынешних дней Веру больше всего мучило ощущение, что семья ей не доверяет. Ты бы не нашла это письмо, если бы я не рассказала тебе историю о конфискации.

– Пожалуй. – Саше хотелось только одного: пойти домой и спокойно прочитать письмо.

– История есть власть, и вы тут, в Редерхёугене, прекрасно это знаете. Контролируешь историю – контролируешь власть. Кое-кто достаточно долго диктовал официальную историю. Может быть, пора дать слово самой Вере?

Саша смотрела в окно, на горизонт. Далеко в море виднелся фонарь моторной лодки.

– Прочти Верино письмо, – тихо сказала Рут. – И расскажи ее историю. Она будет тобой гордиться.

– Не знаю, – сказала Саша, думая о словах отца. Что иные камни трогать нельзя. Что все построенное может рухнуть.

Внезапно голос Рут зазвучал властно. Она словно продолжила Сашин внутренний монолог:

– Я прожила долгую жизнь, Саша Фалк. Мир не рухнет оттого, что ты восстановишь справедливость, расскажешь о бабушке правду, которую столько лет скрывали.

* * *

Джонни Берг отметил выход на свободу прогулкой через центр, до длинного пирса возле набережной Акер-Брюгге.

Ханс Фалк, как и сказал, ждал его на белом катере у дальнего конца пирса. Он был в белой рубашке с галстуком под коротким, до колен, темным шерстяным пальто, слишком уж нарядный, не вполне к месту, все равно что парень в скользких выходных ботинках на улице в новогодний вечер. Джонни шагнул на борт покачивающейся лодки, пожал Хансу руку.

– Заседание суда прошло как по нотам, насколько я понимаю?

Джонни кивнул:

– К счастью, прессы не было.

Он не видел Ханса с того дня в тюрьме. Хотя полевая медицинская форма шла врачу больше, чем темный костюм, энергия была та же.

– Хорошо дома, а?

– Всегда хуже, чем мечталось.

– Верно, это не редкость, – согласился Ханс. – То, чего больше всего боишься, никогда не бывает настолько скверно, как думалось, а чего больше всего хотелось – настолько хорошо, как ты надеялся. Такова жизнь. Замечательно, что мы встретились. Я прямо с похорон в Редерхёугене, попросил тамошнего смотрителя спустить мне катер на воду. Прокатимся?

Джонни стал рядом с Хансом Фалком. Врач провел катер между шхер, вывел во фьорд и свернул влево, оставив по правую руку замок Оскарсхолл и музей «Фрама», силуэтами проступавшие в сумерках.

Немного погодя он сбросил скорость.

– Видишь вон там? – показал Ханс.

Серые скалы, словно естественные крепостные укрепления, стеной тянулись на несколько сотен метров вдоль кромки воды, сверху они поросли хвойным лесом.

– Это Редерхёуген.

– Я знаю, – ответил Джонни. Кое-где в окнах он заметил свет. Над вершинами деревьев поднималась высокая крепостная башня с вымпелом наверху. На воде было промозгло и мрачно.

– Построил его мой прадед, – продолжал Ханс. – Сперва он хотел построить усадьбу в Бергене, да такую, что даст фору Кристиану Микельсену с его Гамлехёугеном, ведь он любил посоперничать и был патриотом Бергена, но, не найдя подходящего участка, купил вот этот, вдобавок к недвижимости в Фане. Редерхёуген – один из немногих образчиков готической архитектуры в Норвегии.

– Чем дальше замок, тем лучше для простого народа, таков закон природы, – сказал Джонни.

– А ты радикал, – сердечно рассмеялся Ханс. – Одобряю.

– Ты тоже был радикалом, когда мы беседовали в Бейруте. А теперь толкуешь о старом аристократе, который хотел построить в Норвегии замок. Твой социализм всего лишь уловка, чтобы завлекать дам?

Ханс снисходительно улыбнулся.

– Я социалист и останусь им до самой смерти. Но вдобавок я еще и член семьи. Один из Фалков. И чем старше становлюсь, тем важнее для меня семья. Так будет и с тобой.

– Вряд ли, – сказал Джонни и, отвернувшись от ветра, закурил сигарету.

– Ты знаешь Улава Фалка?

– По рассказам, – ответил Джонни.

Ханс бросил взгляд на воду, которую окутал холодный туман.

– Так вот, я связался с тобой как раз потому, что меня волнуют имя и репутация семьи. САГА – крысиное гнездо, и в ответе за это Улав.

– Фонд, где привилегированные богатеи занимаются благотворительностью, вызывает раздражение, но много ли вреда может принести организация, чьи интересы сосредоточены на норвежской военной истории, на посредничестве в мирных переговорах на Ближнем Востоке и на авторитарных гибридных режимах в Восточной Европе?

– У САГА и Улава две стороны. Та, что ты упомянул, Джонни, – полированная и отлакированная. По сути, просто-напросто прикрытие, скорлупа для шпионажа и использования силовых структур вне парламентского контроля.

Против воли Джонни был заинтригован.

– Связь с разведкой – дело обычное, – согласился он. – Можно назвать массу всяких фондов и компаний, которые служат ширмой для шпионажа. Но то, что ты говоришь, голословные утверждения? Или у тебя есть факты?

– Пожалуй, – сказал Ханс и выключил мотор. – Так уж вышло, что мне довелось много раз говорить с человеком, который в свое время превратил Редерхёуген в разведцентр. Позднее она об этом пожалела и хотела рассказать о содеянном. Я еду с ее похорон. Ты слыхал о Вере Линн?

– Вообще-то нет. – Джонни щелчком отправил сигарету за борт.

– В пятидесятые и шестидесятые годы Вера была известной писательницей. В семидесятом, когда я еще жил с родителями в Бергене, Вера провела у нас всю зиму. Копалась в архивах, искала правду о том, что произошло с семьей в войну, точнее – когда в сороковом году судно «Принцесса Рагнхильд» потерпело крушение. Рукопись оказалась настолько опасна, что спецслужбы конфисковали ее и сожгли.

– Потрясающе, – сказал Джонни. – Но при чем тут я?

Ханс тихонько рассмеялся.

– Как раз сейчас я занят тем, что нанимаю тебя написать мою биографию.

Джонни обернулся к нему.

– Ты шутишь, Ханс. Твою биографию?

Ханс фыркнул, помотал головой.

– Со всей скромностью смею утверждать, что прожил интересную жизнь, а ты в свое время написал действительно хороший мой портрет.

Ситуация становилась все более странной. Джонни представлял себе что угодно, но только не это.

– Почему бы тебе не написать самому?

Ханс хмыкнул.

– Редерхёуген закрывается, как ракушка. Тамошний народ никогда не разговаривает с посторонними, а со мной и подавно. Ну, разве только биограф не начнет расспрашивать    off-the-record[30] про сплетни о любовных романах Ханса Фалка. Вот тогда они разговорятся, да еще как.

– Наверняка, – согласился Джонни, – но чего ты, собственно, хочешь?

– Смерть всегда выводит семью из равновесия. Улав помешан на контроле и держит всех железной хваткой. Его мать, Вера Линн, оставила завещание, и разузнать о его содержании, скажем так, в моих интересах. Единственная проблема – сведения о его местонахождении она унесла с собой в могилу.

– Ты хочешь, чтобы я помог тебе разобраться с наследством?

– Речь идет о значительных ценностях. У меня есть основания предполагать, что моя семья не обойдена в завещании. Мы говорим о собственности, стоящей сотни миллионов, а может, и больше. Мне бы хотелось, чтоб ты выяснил, где находится Верино завещание и каково его содержание.

– И как мне это сделать?

– У Улава есть дочь, Александра, но почти все, кроме Улава, зовут ее Сашей. Очень способная, директор музея. Полная копия бабушки, но вместе с тем папина дочка. Всегда разрывалась между литературой бабушки и властными играми отца. Твоя задача – внушить ей, что ты можешь помочь с поисками завещания. Саша найдет его для нас.

– Я по-прежнему не понимаю, неужели ты поехал в Курдистан, чтобы нанять меня разбираться с наследством?

– Нет. Но мы оба много работали на Ближнем Востоке, Джонни.

Лодка покачивалась на волнах.

– Сам знаешь, – продолжал Ханс, – в горячих точках узнаешь много такого, о чем дома никогда бы не узнал. После стольких лет работы в Курдистане у меня там широкая сеть информаторов. О деталях позднее, но через свои контакты я выяснил, что операция, в которой ты участвовал, через банковские переводы и подставные компании прослеживается до фонда САГА в Норвегии. Не так давно мне стало известно, что Улав, используя свои широкие связи и влияние в политике и службах безопасности, активно противодействовал твоему возвращению в Норвегию.

Джонни сделал глубокий вдох и выдохнул через нос.

– Почему? Я незнаком с Улавом Фалком.

– Однако ты знаешь вещи, опасные для САГА и Улава.

– Какие вещи?

Ханс по-отечески снисходительно посмотрел на него:

– Все еще не понял? Раньше ты, насколько я понимаю, всегда работал на норвежские спецслужбы, однако, выполняя последнее задание на Ближнем Востоке, ты работал вовсе не на них. Во-первых, они бы никогда не послали тебя на такое опасное и политически щекотливое задание, а если б и послали, то в случае ареста постарались бы вытащить. Нет, Джон Омар Берг, сам того не зная, ты работал на САГА, и работодатель бросил тебя в беде.

Задувал холодный ветер. Что он такое сказал?

Ханс бросил взгляд на Редерхёуген.

– Между случившимся с Верой в семидесятом и тем, что случилось с тобой, существует связь. Вы оба располагали сведениями, которые могли раскрыть темные стороны САГА, это связь историческая, проходящая сквозь все послевоенные годы, отчасти она восходит к кораблекрушению военных лет. – Ханс врубил двигатель. – Как видишь, у нас тут общие интересы. Моя ветвь семьи получит положенную по праву долю наследства, а ты – человека, который хотел сгноить тебя в тюрьме.

Джонни ощутил приятный запах грядущего дела, но промолчал.

– Как ты помнишь, мы с тобой кое о чем договорились. – Ханс Фалк в упор посмотрел на него. – И договор по-прежнему в силе. Да, вот еще что: главный армейский врач – мой близкий друг. Я знаю о твоих проблемах с дочкой. Мы живем не в коррумпированной стране, Джонни, но, вполне возможно, кто-нибудь заглянет в твою историю болезни… как бы это выразиться… с особым пристрастием. И результат может сказаться на твоем праве общаться с дочерью. Как-то так. Разумеется, в случае успеха ты получишь и заслуженную плату.

Он дал газ и сделал широкий разворот, так что Джонни краем глаза успел увидеть башню Редерхёугена. Одно из окон было освещено.

* * *

Когда Саша вернулась в главный дом, поминки фактически закончились. Вот и хорошо, стало быть, можно будет спокойно прочитать письмо Веры. Кресла опустели, и вместе с несколькими девушками в белых блузках она принялась собирать посуду, а Улав тем временем командовал двумя стипендиатами, которые несли на второй этаж один из обеденных столов. Из коридора, ведущего на кухню, доносился звон тарелок и бокалов.

Андреа, младшая сестра, прилетела утром, прямо к похоронам. Они даже поговорить толком не успели.

– Ах, хорошо, что я приехала, – сказала Андреа, обнимая Сашу. – Когда бабушка умерла, я была на Шпицбергене, пришлось покупать дорогущий билет домой. А в Северной Норвегии бушевал сущий ураган, хорошо еще, я закинулась валиумом и ощущала турбулентность как довольно приятный спа-массаж. Сейчас мне, бедной, совсем хреново, но это был единственно правильный выход.

– Папа говорил, ты в Швеции, – сказала Саша.

– Когда он спрашивает, я всегда в Швеции.

Саша рассмеялась. Андреа было двадцать с небольшим – ростом выше сестры, по-мальчишески атлетичная, с широкими прямыми плечами, узкими бедрами и длинными мускулистыми руками. Андрогинность внешности подчеркивали короткие темные волосы и мешковатая одежда, какую она обычно носила.

К ним подошел отец.

– Короткий семейный сбор.

На сегодня Саше уже вполне хватило семейного общества, и вообще, ей надо домой. Улав расстегнул на рубашке верхнюю пуговку, закатал рукава до локтя. Трое детей полукругом стояли перед ним.

– Насыщенный день. Как вам кажется? – Улав пригладил ладонями и без того гладкие седые волосы.

Они кивнули, молча стоя по бокам стеклянной витрины. Что верно, то верно, они на удивление устали от похорон. Саша провела пальцем по стеклу, покрытому тонким слоем пыли. Пароход «Принцесса Рагнхильд». «На службе Северного пароходства 1931–1940» – гласила гравированная надпись. Она посмотрела на искусную миниатюрную модель. Палубы, трубы, рубка, спасательные шлюпки, нос, ют. На миг она воочию увидела пассажиров – торговцев и проповедников, рыбаков и рабочих, матросов и штурманов, стоящих у окошка билетной кассы или любующихся видом у поручней. И Веру, двадцатилетнюю, молодую мать. Но думала Саша только о «Морском кладбище».

– Я просто хочу сказать, как высоко ценю все, что вы сделали сегодня и в целом после смерти мамы. Андреа, спасибо за каспийскую икру, и гусиную печенку, и шампанское. Сверре, спасибо за логистику.

– Ура, медаль ему за логистику, – простонала Андреа.

– Дилетанты думают, на войне все дело в стратегии, эксперты знают, что в логистике, – сказал Улав. – Улыбнись, Сверре.

Он перевел взгляд на Сашу.

– Александра, милая моя Александра, спасибо за речь. Она куда важнее, чем вы думаете.

Поминальное пиво явно разбудило в нем сентиментальность. Самой Саше хотелось только, чтобы все поскорее закончилось. Улав обнял за плечи Сверре и Андреа и наклонился вперед, почти касаясь Сашиного лба.

– Помните, как мы говорили про великолепную четверку? Мы против всего мира. Александра и Андреа по флангам, мы со Сверре – в защите по центру. Из всех, что были здесь сегодня, я не доверяю никому, кроме вас. Никому. Они могут сколько угодно улыбаться и соболезновать, но при первой же возможности разворуют наши ценности и пырнут ножом в спину.

Они промолчали.

– Семья, – сказал Улав, – бесконечность поколений, прямая нисходящая линия. Вот что имеет значение. Остальное – пустяки, если по большому счету.

После смерти бабушки Саша толком не думала о девочках и о муже, во всяком случае, после письма и разговора с Рут. И сейчас вдруг почувствовала, что ей недостает семьи, их голосов, их запаха.

Улав ослабил хватку.

– Ну, в общем все. Спасибо вам.

– По бокальчику в синей комнате? – спросила Андреа.

Сверре поддержал, он всегда был готов выпить.

– Извините, – сказала Саша, – Мадс сегодня приехал, а на поминках у меня фактически не было ни минутки поговорить с ним. И девочек я совсем забросила после смерти Веры. В другой раз.

Брат с сестрой пошли наверх. Саша погасила свет и вышла на улицу. Наконец-то одна. Вечер был ясный и холодный. Из темноты выбежал Джаз. Она зашагала домой.

* * *

Мадс сидел за дубовым крестьянским столом и, расстегнув ворот рубашки, потягивал из бокала красное вино. Ему было под сорок, и годы оставили на его лице свой отпечаток, отчего он выглядел привлекательнее, чем прежде. Две морщинки пролегли на лбу, в трехдневной щетине угадывалась легкая проседь, плечи под рубашкой тренированные, жилистые и сильные.

Саша быстро поцеловала его, отошла к буфету, налила себе бокал вина.

– Девочки спят? – тихо спросила она.

– Вконец уморились. Весь вечер носились по коридорам главного дома. Камилла объявила, что на похоронах почти так же весело, как на Рождество и в день рождения. Марго спросила про смерть.

Она засмеялась, а Мадс, не говоря ни слова, встал и обнял ее сильными руками. Они долго так стояли.

– Как хорошо, что ты вернулся, – шепнула она.

– Может, махнем куда-нибудь вчетвером? – нежно сказал он. – Мне надо сделать перерыв. Во Францию, а?

Саша не ответила, но осторожно высвободилась из его объятий.

– Можно спросить у тебя совета, Мадс?

– Конечно.

– Ты никогда не жалел, что выбрал САГА, а не политику?

Когда они познакомились, Мадс считался большим политическим талантом, но во время одного из воскресных ланчей, после того как они поженились, Улав переманил его. Будущее за системой САГА в Редерхёугене, а не за «социал-демократической партией, в которой искусственно поддерживают жизнь». Улав, как никто другой, умел заманить бывших политиков в свою компанию, и Мадс, выросший в безденежной семье, соблазнился весьма щедрым увеличением оклада и перешел в частный сектор.

– Останься я в политике, мы бы вряд ли были вместе, – ответил Мадс.

– Что ты имеешь в виду?

– Политика требует полной отдачи. Я, конечно, и сейчас много разъезжаю, но рабочий день нормирован. В политике так не бывает. Это азарт, игра, когда забываешь об окружающих. Ну, вроде как у писателей, у Веры, например.

– Вера о многом умалчивала.

– О чем ты?

Саша открыла окно, закурила. Обычно он не терпел, когда она курила. На сей раз ни слова не сказал, стал рядом, оперся на подоконник.

Она вздохнула.

– Папа хочет, чтобы я оставила бабушкины секреты в покое. А давняя Верина редакторша хочет, чтобы я разобралась в тайне вокруг ее последней рукописи. Что мне делать?

– Инстинкты крайне редко обманывают Улава.

– Это твой ответ?

– А, собственно, был ли вопрос? – Мадс склонил голову набок, посмотрел на жену. – По-моему, ты сама знаешь ответ. В любом случае я тебя поддержу, Саша, лишь бы ты поступила по правде.

Она нежно поцеловала его в лоб.

– Я достаточно часто говорю, что люблю тебя?

– Можно и почаще.

Она щелчком отправила сигарету в потемки на улице и пошла в каминную. Достала книгу и бабушкино письмо.

Дорогая Сашенька,

раз ты нашла это письмо, я знаю: ты поговорила с человеком, которому я доверяю. Потому-то я и спрятала письмо здесь, а не выложила на всеобщее обозрение как последнее прости. Найти его могут только те, кто знает, что случилось со мной в 1970-м. Маленькая гарантия безопасности, если угодно.

Эти самые люди были мне поддержкой в противостоянии с теми, кто заставлял меня молчать. Моя версия происшедшего в войну не совпадает с официальной историей, общепринятой в стране и среди героев военных лет. Я не знала, что после случившегося уже ничего не напишу, что меня ждут 2340 недель, или примерно 16 380 дней, запрета на писательство.

Это пришло мне в голову вчера, во время нашего с тобой разговора. Тебе хотелось услышать мою версию случившегося, поскольку семья собирается отметить 75-летие кораблекрушения.

Но воспоминания – словно кошка, которая выскальзывает из рук, когда пытаешься ее погладить, однако ж по ночам пробирается в спальню, ложится рядом и мурлычет.

На моем письменном столе по-прежнему стоит фотография – я и Улав у поручней на пароходе «хуртигрутен» после выхода из Бергена, всего за несколько дней до крушения. Я подношу снимок к свету. Много ли от сути человека сохраняется на всю жизнь? Сколько осталось от Улава и от меня самой?

Тебе надоело это слышать, Саша, но ты так похожа на ту меня, с фотографии. Единственная в семье ты унаследовала интерес к литературе. Когда была маленькая, ты могла часами сидеть и слушать северные истории о привидениях, которые я тебе рассказывала.

Но пишу я тебе не ради воспоминаний. По моему разумению, семья под руководством Улава деградировала. Достаток, пожалуй, стал больше, чем когда бы то ни было, но морально мы банкроты.

Я могла бы привести множество примеров, и в политическом плане, и в личном, но, с твоего позволения, скажу только, что изложила все куда подробнее и лучше в другом месте. Не секрет, что восходит это к событиям времен войны, в частности связанным с крушением «Принцессы Рагнхильд». Эта беда – раковая опухоль, и она никуда не делась. В значительной мере виновата я сама. Хотя у меня были свои причины.

Семья сейчас на распутье, Саша. Ты можешь и дальше жить согласно девизу на гербе Фалков: Familia Ante Omnia. Семья превыше всего, даже когда правда и лояльность противоречат друг другу.

Властные мужчины семьи слишком долго ставили лояльность превыше правды. Ради семьи и ради определенного представления о Норвегии и норвежской истории. Они сумели навязать всем свои басни, а стоит кому-нибудь заикнуться об этом, приходят в ярость, что вполне естественно для людей, облеченных властью и уверенных в незыблемости своих привилегий.

Надеюсь, ты рискнешь бросить им вызов. Если хочешь отыскать правду – рискнешь. Но тогда приготовься к тому, что правда причинит тяжкую боль.

Вообще-то мне следовало бы рассказать обо всем прямо сейчас, но у меня нет сил. Или мужества. Смерть меня вовсе не пугает. Она всего лишь боль, причиненная близким, а скорбь с годами слабеет. Парадоксальным образом, наступая, смерть прекращается. Смерть существует лишь для живых.

В.Л.

Часть 2. Окно-розетка

Глава 11. Самое трудное – вернуться домой

Через несколько дней после разговора с Хансом Джонни Берг пересек в центре Осло красивую, мощенную брусчаткой площадь с фонтаном, отыскал латунную табличку с гравированной надписью «Издательство Григ», открыл тяжелую стеклянную дверь – бронированное стекло, отметил он, – и остановился в вестибюле, рассматривая фотографии покойных писателей, своего рода издательский пантеон.

Фото Веры Линн, вероятно, было сделано в шестидесятые годы – взгляд бодрый, молодой, в уголках рта легкие морщинки, обычные у женщин в тогдашнем ее возрасте, а было ей уже сорок пять с лишним.

– Ты тоже очарован Верой Линн? – послышалось за спиной.

Ханс Фалк быстрым энергичным шагом подошел к нему, обнял.

– Хорошо, что ты смог прийти, у меня всего несколько дней перед отъездом, пора опять в Курдистан.

– Я отдыхаю, – отозвался Джонни.

Последние дни он бродил по городу, исходил его вдоль и поперек, прошел и мимо квартиры в Бьёльсене, где вырос, и мимо мужской парикмахерской в Сагене, где работал футбольный тренер Золли, название сохранилось, но парикмахерская стала хипстер-баром. На первом этаже старого доходного дома в Лёкке – он перебрался туда в шестнадцать лет явочным порядком, как «сквоттер», читал там классиков-радикалов и планировал, как бы намять холку неонацистам, – располагалась теперь риелторская контора. Наверно, это неизбежно: город наводил на него грусть, ничего не поделаешь – малая родина, где места и воспоминания сливаются воедино и уже невозможно отделить одно от другого.

Он был свободен, он вышел на волю из самой ужасной тюрьмы на свете и должен бы ликовать от счастья. Но почему-то не испытывал ни ликования, ни счастья. Даже вроде как тосковал по времени, проведенном в застенке. Разумеется, не по болезням, побоям и пыткам. Нет, ему просто недоставало мечтаний о свободе. Все на свете тюрьмы полны мечтателей. Это единственная роскошь, какую у заключенных не отнимет ни одна тюрьма. Сейчас мечтаний нет, осталась только реальность.

Заняться было нечем, и потому он бездельничал. Но в этот день Ханс вызвал его на встречу в издательстве.

– Ты связался с главным врачом ВС? Хороший мужик.

Джонни кивнул, накануне он прошел тесты и собеседование.

– После встречи пойду узнать результаты.

Разговор прервался, так как подошел шеф издательства Педер Григ – статный худощавый мужчина лет сорока с массивным подбородком, свидетельствующим об энергии и решительности. После той прогулки с Хансом на катере Джонни кое-что выяснил в интернете о семействе Григ. Нынешний шеф издательства был начисто лишен шарма, каким прямо-таки лучился его отец Юхан, но, по отзывам, с делами управлялся гораздо лучше.

– Ханс! – воскликнул он тем нарочито приветливым тоном, который большей частью вызывает лишь неловкость. – А это, наверно, Джон О. Берг? За мной, парни.

Они прошли в должным образом обставленный кабинет, где главное место занимали честерфилдовские диван и кресла и большой лакированный письменный стол. Педер предложил гостям сесть на диван, а двое сотрудников издательства – женщина и мужчина, явно целиком поглощенные культурой, – принесли договоры.

Ханс Фалк задержался возле графических портретов всех издателей из семейства Григ.

– Юхан и Педер поочередно в каждом втором поколении с девятнадцатого века, верно?

– С тысяча восемьсот сорок второго года, – уточнил Педер.

– Юхан Григ разбазаривает издательские денежки, а Педер в следующем поколении снова их зарабатывает, чтобы Юхан-младший мог снова пускать их на ветер, а Педер-младший спасать остатки, – подмигнул Ханс. – Когда говорят об «Издательстве Григ», непременно вспоминают о «проклятии Юхана».

– Н-да, – кисло отозвался Педер, – но отрасль постоянно меняется, мы изо всех сил стараемся быть в первом ряду. Кстати, у меня сыновей нет, так что в следующем поколении «Юханова проклятия» не будет.

Он уселся поудобнее.

– Как тебе известно, Ханс, идея поручить твою биографию автору со столь ограниченным опытом, как Берг, вызывает у меня большие сомнения.

– Если б мои давние наставники на Ближнем Востоке думали так же, когда я был начинающим врачом общей практики, тысячи искалеченных войной детей погибли бы, – лукаво улыбнулся Ханс. – У Джона есть то, чего нет у большинства опытных авторов, – талант, воля и желание.

– Ну что же, – сказал Педер, – как издательство мы – это наши авторы. И мы хотим издать твою биографию. – Он повернулся к Джонни, смерил его пристальным, критическим и чуточку снисходительным взглядом. – Можно спросить, как ты начнешь книгу?

– Можно. – Джонни откашлялся, он сразу смекнул, что после их встречи Ханс продвинул идею книги еще на шаг. Решил проблему с издательством, ведь без издательства весь план ничего не стоит, о беседах с семейством Фалк в Редерхёугене можно забыть. – Сколько премьер-министровских мемуаров вы издали за последние годы?

– Три книги, – ответил Педер Григ, отчего-то слегка неуверенно, – плюс воспоминания бывшего верховного комиссара по делам беженцев.

– И много ли продали?… – спросил Джонни.

– Мы говорим об историях, повествующих о том, кто мы как нация! – вскинулся издатель. – «Издательство Григ» рассказывает о Норвегии, такова всегда была и есть наша цель.

– Кроме политкомментаторов, никто подобные книги не читает, – продолжал Джонни. – Им устраивают шумные презентации у вас в вестибюле, а затем они исчезают из сознания народа и пылятся на складе, пока не отправятся на переработку. Самооправдания этих любителей нравоучений никого не интересуют.

Издательские сотрудники переглянулись, слегка покачав головой, а Педер беспокойно почесал затылок и кивнул, словно предлагая Джонни продолжить.

– Иные авторы думают, что путь к сердцу читателя лежит через самохвальство и приукрашивание. Я намерен выстроить биографию Ханса, пользуясь его собственным методом.

– И какой же это метод? – скептически спросил Педер.

– Буду обольщать читателя, как Ханс обольщает женщин, – сказал Джонни, бросив взгляд на Фалка. – Мы говорим о мужчине, который способен очаровать кого угодно, от бухгалтерши до строго религиозных женщин в хиджабах. Почему? Да потому, что Ханс всегда честен, и насчет своих слабостей, и насчет того, что работал в ущерб семье и детям, и насчет оставшихся дома обманутых женщин. Ведь война, сколь она ни ужасна, не самое трудное в жизни, самое трудное – возвращение домой. Но, несмотря на все слабости, на все темные пятна, Ханс – человек, побуждающий нас мечтать и искать то, что превыше нас самих.

Снисходительность во взглядах исчезла, люди, сидящие возле низкого журнального столика, слушали его с интересом.

– Много лет назад, когда я брал у Ханса интервью, он рассказал мне одну историю. И биография его начнется в тысяча девятьсот восемьдесят втором году в ливанском лагере беженцев, где Ханс оставил единственную женщину, которую любил, и под градом пуль, с беззащитным младенцем на руках, стремится выйти из кольца боевиков, которые желают смерти и ему, и ребенку. Затем мы вернемся в Берген семидесятого года, где юный сын судовладельца и гимназист-радикал Ханс Фалк встречает человека, заставляющего его мечтать о чем-то большем. – Джонни понизил голос. – Это Вера Линн.

Педер Григ вздохнул и приподнял брови.

– И ты полагаешь, что способен рассказать обо всем этом?

– Да, – серьезно ответил Джонни. – Сравнивать, конечно, не стоит, но все эти чувства и дилеммы я испытал на собственной шкуре. Мне кое-что известно о том, какой ущерб ты наносишь своей семье и детям, когда работаешь в горячей точке. И вот это – смесь узнаваемого и экстраординарного, – вот это и есть путь к сердцу людей, будь то Хансовы возлюбленные или читатели.

Педер глянул на часы, довольно хмыкнул и придвинул Джонни договор.

– Я услышал достаточно, Берг. Заказ твой. Гонорар делится между вами пополам. Мы платим аванс и оплачиваем поездку на Ближний Восток, под расписку. Ханс, хочешь что-нибудь добавить, прежде чем подпишешь договор?

– Пиши правду, – сказал Ханс, глядя на Джонни. – Только не делай из меня зануду.

* * *

Когда они вышли на улицу, Ханс горел энтузиазмом и предложил выпить по бокальчику. Джонни поблагодарил, но отказался и зашагал в сторону Квадратуры[31]. Хотя маленькое давешнее шоу доставило ему радость, уже вскоре мысли обратились к совсем другому. Подобные спектакли были когда-то его работой, однако, пересекая площадь Грев-Ведельс-плас, он чувствовал себя опустошенным, точно клоун, смывающий грим после представления.

Он вошел в Старую Ложу[32] и по широкой, устланной ковром лестнице быстро поднялся на самый верхний этаж, к двери с табличкой «Национальная военно-медицинская поликлиника». Дверь открыл врач, любезно улыбнулся:

– Джон Берг? Заходите.

Он тотчас заговорил о своем старом друге Хансе Фалке, провел Джонни в неряшливый кабинет, где на стене висел плакат с надписью «Позаботься о ветеране», и, предложив Джонни сесть, подозрительно мягким тоном сказал:

– Стало быть, вот результаты МРТ.

Врач положил перед ним два снимка. Сканы мозга, как понял Джонни.

– Здесь вы видите мозг, не подвергавшийся взрывным травмам. Обратите внимание на отличие в мозговой ткани… – Он указал на участок внизу справа на снимке. – В здоровом мозге эта область похожа на клешню краба, видите? – Облокотясь на стол и сплетя ладони, он наклонился над столом. – Речь о том, что мы, врачи, называем ТBI. Нелегко говорить об этом. Но TBI означает Traumatic Brain Injury. Травматическое поражение мозга.

– Мозговая травма? – Джонни сглотнул комок в горле.

– Вы ведь в свое время служили в спецназе?

– Давно, в последние годы я работал главным образом на гражданке.

– На гражданке, – повторил врач и потер подбородок. – Американская научная литература указывает на отчетливую корреляцию TBI с некоторыми специальностями. Такие травмы встречаются, например, у оперативников, которые на протяжении многих лет подвергались воздействию разного рода взрывов, скажем, при beaching[33] дверей. Вдобавок к противопехотным минам, конечно. В последние годы вы страдали бессонницей или депрессиями?

Джонни замялся.

– Иногда, но ведь этим все страдают?

– Это обычные последствия. TBI необязательно приводит к снижению уровня жизни, – сказал врач. – Очень важно, чтобы вы хорошенько подумали и правдиво ответили на мой вопрос. Нам известно, что психологические воздействия TBI во многом напоминают посттравматическое стрессовое расстройство. Раздражительность, уныние, гнев, депрессия, эректильная дисфункция.

Это продолжалось и продолжалось. Поражение мозга. Врач все говорил, говорил, каждое слово – как пуля в сердце. Джонни чувствовал себя прескверно.

Врач пристально посмотрел на него мягким умным взглядом.

– Я работаю здесь уже несколько лет, – сказал он. – Мы и в самом деле старались улучшить условия для ветеранов. Да, в спецназе свои порядки, но принципы те же. Ничего сложного: честные отчеты во время задания и выложить все по возвращении. Никаких накладок, когда мы в курсе. И товарищеская поддержка после. Забота друг о друге. – Он отхлебнул кофе. – Я понимаю, некоторые вещи вы не можете или не хотите мне рассказать. У вас есть с кем поговорить о пережитом?

Джонни почувствовал, как у него перехватило горло.

– Да нет, – ответил он, – пожалуй, нет.

– Смею сказать, – продолжал врач, – вы можете спокойно жить со своей TBI. Но, по-моему, вам необходим кто-нибудь, с кем вы могли бы поговорить. Нам всем нужно общение, нужна компания.

Джонни сам не знал, в чем причина, – в слове ли «общение», в симпатичном ли лице главврача или в том, что он так долго носил все в себе, – но он начал рассказывать.

– Когда родилась дочка, я был за границей, – сказал он, опустив глаза. – Сидел в ливийской пустыне, корректировал работу наших бомбардировщиков. Узнал про дочку только три дня спустя. Мы с напарником, с Гротле, отпраздновали глотком бренди в палатке. Я хотел лишь одного – уехать домой. Думал, все будет хорошо, только бы вернуться.

– Это действительно большое событие в жизни, – сказал главврач с эмпатией в голосе. – Нетрудно понять.

– Я вернулся. Поначалу все шло хорошо. В доме, где есть новорожденный ребенок, всегда тихо-спокойно, благостно, как в церкви. Голоса тихие, моя подруга была такая красивая, прямо светилась вся. Я чувствовал удивительную близость с ними. Будто никогда больше их не оставлю. Но под всем этим таилось так много, так много тяжелого осадка. Предательство, ведь я уехал на задание, вместо того чтобы присутствовать на родах.

Джонни почувствовал соленый вкус слез.

– И мало-помалу нарастала злость на то, в чем я участвовал. Мы, так сказать, «корректировали огонь», я передавал бомбардировщикам координаты, и в результате погибли ни в чем не повинные ливийцы. И ради чего? Лучше в Ливии не стало, наоборот, стало хуже. Десять лет я вот так работал, а ради чего? Эта неотвязная мысль истерзала меня.

– В современной научной литературе пишут о так называемой moral injury[34], – сказал главврач. – Даже люди, сами не находившиеся в физической опасности, например пилоты дронов в американской пустыне, могут страдать от последствий. Вы-то были в непосредственной опасности, но, думаю, можно говорить о том же.

– Я пошел вразнос, – продолжал Джонни. – На работу не ходил, целыми днями курил гашиш. Подруга вышвырнула меня вон. Сперва мы хотели поделить родительские права пополам, но я не справлялся. Остались выходные, но когда она и ее новый приятель, парень из охранной полиции, заявились ко мне домой и нашли меня на диване в отключке… а дочка спала… она сказала: «Всё, хватит». С дочкой мне разрешили встречаться только под надзором.

Врач наклонился вперед:

– И что ты сделал?

– Единственное, что мог, – ответил Джонни. – Опять уехал. Только там я чувствовал себя уверенно. Делал то, что должен, по недоразумению был арестован. Семь месяцев разлуки с дочкой, вдобавок на помощь мне, скажем так, никто не пришел. Теперь мне запрещено видеться с ней. И такое решение суд принял до… – Он осторожно кивнул на сканы МРТ. -…Прежде чем эти снимки показали, что у меня, хм, поражение мозга.

– Ты говоришь то же, что и большинство ветеранов, – сказал главврач. – Труднее всего не сами задания, точнее, не их драматизм. Возвращение домой – вот что трудно.

Глава 12. Мы пережили кораблекрушение и семейный разлад

Еще при жизни Веры Улав решил отреставрировать башню с окном-розеткой в восточном крыле главного дома. Теперь он нашел подходящего подрядчика, под руководством которого крепкие работяги возвели вокруг башни леса и натянули белоснежные защитные полотнища.

Проблема заключалась в деревянной обрешетке кровли – там, где поверху идут бойницы, она насквозь пропиталась влагой и прогнила, а кроме того, сильные дожди и снегопады последнего времени привели к протечкам на верхний этаж башни, где находится то самое окно-розетка. Вдобавок и стекла в окне тоже были старые, пористые. Вообще чудо, что оно устояло в бурях. И есть опасность, что вода просочится дальше, в кабинет Улава.

Когда в дверь постучали, он стоял у окна и сквозь сетку защитного полотнища смотрел на улицу. Время позднее. Как обычно, на нем были светло-коричневые ботинки фирмы «Эурланнску». Он и Александре подарил пару, и, к его большой радости, она носила их постоянно. Он наклонился к радиатору, греет хорошо, с годами он все больше мерз. Александра всегда его слушалась. Соблюдала лояльность. Семья превыше всего, как и положено.

– Да, – ответил он.

В дверях появилось озабоченное лицо Греве, она вошла, налила себе из графина стакан воды.

– Ты хотел поговорить со мной.

Он предложил ей бокал вина, но она отказалась, поскольку поедет домой на машине.

– Никакого завещания не нашлось, – полувопросительно-полуутвердительно сказал он.

Адвокат не ответила, стояла, прислонясь к бару и задумчиво глядя на Улава.

– Честно говоря, я не вполне понимаю, чем так важно Верино завещание, – сказала Греве.

– Оно пропало, – резко бросил Улав, – что тут непонятного?

– Вера записана как владелица семейной недвижимости, и ты боишься, что она могла что-то отдать на сторону?

Улав задумчиво почесывал бровь.

– Сири, сядь.

Он и сам понимал, что его слова прозвучали и как приглашение, и как приказ. Греве села на диван, закинула ногу на ногу. Улав взял со стеллажа несколько книг, положил на журнальный столик.

– Это мамины книги, вернее, некоторые из многих, – наставительно сказал он. – Интересные, хоть и забытые. Кто помнит роман или сборник новелл пятьдесят лет спустя? Они лежат на книжном кладбище.

Заметив, что Греве нетерпеливо поерзала на диване, он продолжил:

– Ладно, ближе к делу. Первый раз я услышал, что мама работает над совсем другим проектом, зимой семидесятого. Она была в Бергене, и один знакомый из ее издательства сообщил, что они очень ждут ее рукопись про «хуртигрутен» в годы войны.

Улав отпил глоток красного вина.

– Не скажу, чтобы я обрадовался, ведь я вырос с нею и слишком хорошо знал, какие тяжелые воспоминания может разбудить подобный проект. Но Конституция гарантирует свободу, и коль скоро ей захотелось написать об этом, она, конечно, была в своем праве.

Греве кивнула. Как большинство юристов, она сама неукоснительно соблюдала правила, и эта профессиональная слабость, возможно, действовала Улаву на нервы, хотя как раз в силу своего педантизма семейство Греве прекрасно подходило для работы с юридически обязывающими документами, каких в Редерхёугене было предостаточно.

– Однако же оказалось, что с этим манускриптом дело обстояло не так-то просто, – продолжал Улав. – Мама, да упокоится она с миром, сумела навлечь на себя гнев спецслужб. Каким образом, понятия не имею, я сразу от всего этого открестился, но, как выяснилось, «Издательство Григ» не могло выпустить книгу, содержащую безосновательные обвинения по адресу людей, которых уже не было в живых, в том числе отца. Мама восприняла это очень тяжело, средь бела дня ей всюду мерещились враги да призраки. Проблемы с психикой, которые были у нее всегда, только усугубились.

– Изъять рукопись – сильное средство принуждения, – сказала Греве.

– А-а-а! – простонал Улав. – Нервный срыв был вызван не этим, а травмами, которые она так и не превозмогла. Ее поместили в Блакстад. Тяжелые были годы, темные. Ты же знаешь эту историю.

– Я по-прежнему не вижу связи с завещанием.

– За минувшие годы мне довелось слышать, что та рукопись до сих пор существует. Что мама хранила ее у судьи как свое завещание.

Греве кивнула, словно наконец-то поняла.

– Стало быть, на самом деле последняя воля Веры – рукопись, а не юридически обязывающий завещательный документ?

– Бог его знает, – вздохнул Улав. – Возможно, то и другое.

– И теперь ты боишься, что она попала в чужие руки и может быть опубликована?

– Мы пережили кораблекрушение, очернительские кампании и семейный разлад. И с этим тоже справимся. Но ответ – «да», именно этого я боюсь.

– Кто об этом знает?

– Понятия не имею. Последние пятьдесят лет я с мамой почти не разговаривал. Но поскольку речь идет о рукописи, первым делом напрашивается мысль о Юхане Григе, ее издателе.

Греве озабоченно посмотрела на него.

– Поговори с Юханом. Четко объясни ему, что он должен молчать.

Не говоря ни слова, Улав кивнул, Греве встала и вышла из кабинета. Улав запер за нею дверь. Шаги его были тяжелыми, как и дыхание. Оттого что он больше не сын, а только отец? Он сел в кресло, положил ноги на письменный стол. Эта история ярмом давила на него.

Он взял мобильник, набрал номер Юхана Грига.

Им часто доводилось встречаться в более-менее официальной обстановке, главным образом на похоронах, но по телефону они не разговаривали очень давно.

Старый Верин издатель ответил после третьего гудка, вопросительным тоном человека, который видит, кто звонит, но сам себе не верит:

– Да, алло?

Голос был тихий, Григ очень сдал в последнее время.

– Это Улав. Улав Фалк. Есть дело, Юхан.

– Я бы удивился, если бы ты позвонил, чтобы напомнить о давних днях, – отозвался Григ.

– Когда ты в последние месяцы побывал в Редерхёугене? – спросил Улав.

– Не помню.

– А вот я помню, – сказал Улав, – потому что в тот день мама покончила с собой. В полдень.

Григ помолчал.

– Это телефонный допрос?

– Ты приезжал как обычно, днем, и уехал довольно рано?

Улав удовлетворенно улыбнулся своему отражению в окне. Нажима Юхан никогда не выдерживал и сейчас был столь же хрупок и податлив.

– Нет у меня сил шастать возле Редерхёугена по вечерам, – вздохнул Григ. – И уж тем более навещать Веру.

Это наверняка правда, подумал Улав, но еще и действенный отвлекающий маневр со стороны издателя.

– Мамина рукопись у тебя?

Он услышал, как Григ опять вздохнул.

– Ты был маминым издателем и любил ее, – продолжал Улав. – А вдобавок тебя постоянно мучила совесть, из-за случившегося в семидесятом.

– Перестань, что за вздор, – ответил Григ. – Речь о твоей семье и твоих травмах, а ты винишь меня. Тебе ли не знать, что если б дело обстояло так, я бы прежде всего связался с тобой. Я всегда был на стороне семьи Фалк.

– И продолжай в таком же духе. Никому ни слова.

Улав оборвал разговор.

Глава 13. Опекунский совет

Саша рывком проснулась.

Радио на ночном столике показывало 03:43. Мадс спал, повернувшись к ней мускулистой спиной. Она чувствовала себя разбитой и усталой, а сна ни в одном глазу. Легла на другой бок, закрыла глаза, но тотчас поняла, что больше не уснет.

Почти неделя минула после похорон. Днем она добросовестно работала в архиве САГА, вечера же проводила с семьей здесь, во флигеле. Вызванная смертью чрезвычайная ситуация мало-помалу сменялась обычной будничной рутиной. По настоянию отца Саша не стала копаться в бабушкиной истории. Ну то есть почти.

Футболка насквозь мокрая от пота. Саша села на край кровати, осторожно провела пальцем по спине Мадса. Он что-то невнятно проворчал, но не проснулся.

Обычно она всю ночь крепко спала, как ребенок. Но нынешнее время обычным не назовешь. Бабушка Вера открылась ей, прямо перед самоубийством написала письмо и спрятала в таком месте, где найти его могли только посвященные в события 1970 года. Посвященные… события 1970-го… Саша вздрогнула, от волнения и страха.

Прошла в ванную, бросила потную футболку в грязное белье, оделась, тихонько скользнула в гостиную. Она любила ночь, тихий гул бытовых приборов, проникавший в окно слабый свет с той стороны фьорда. Надела ботинки, вышла на воздух. Ночь объяла ее зимним холодом, весна пока что заставляет себя ждать. В темноте чуткость к звукам усилилась, как у зверька, а обостренное восприятие порой раскрепощало мысли.

Саша закурила и свистом позвала Джаза. Странно, собака не пришла. Все, о чем она размышляла после смерти Веры, разом навалилось на нее, словно непонятное и потому неразрешимое математическое уравнение. Она вскарабкалась на замшелую скалу с южной стороны пляжа и стала там, глядя на фьорд.

Немного погодя спрыгнула со скалы и не спеша побежала через лесок мимо тускло освещенной луной статуи Большого Тура и высоких эркерных окон дома за ней.

Тихонько, чтобы никого не разбудить, прокралась в дом, села за стол и открыла «Мак». Перед сном Мадс прислал несколько ссылок насчет разных отелей и замков Прованса. Но это подождет. Некий Джон О. Берг просит об интервью в связи с «будущей биографией Ханса Фалка для „Издательства Григ“, off-the-record». Саша тихонько рассмеялась, написала короткий ответ: «Только если неконфиденциально». И отослала сообщение, прежде чем успела передумать.

Конечно, разговаривать с журналистами вообще незачем.

Последнее сообщение, какое она взяла на заметку, было из Блакстадской лечебницы. Вопреки данному отцу обещанию, она в последние дни безуспешно пыталась дозвониться туда и в конце концов отправила мейл с вопросом, нельзя ли ознакомиться с историей болезни Веры Линн.

Короткий отрицательный ответ за подписью тамошнего пресс-атташе. Мало что так раздражало Сашу, как упрямые поборники правил. Она уже формулировала в уме резкую отповедь, но тут в коридоре послышались шаги.

– Саша? – сонным голосом сказал Мадс.

– Ты зачем встал? – спросила она.

– А ты? Думаешь, я не заметил? Всю последнюю неделю ты толком не спишь.

– Сядь, Мадс. Я должна кое-что тебе рассказать.

Он налил себе стакан воды и сел напротив, чуть сбоку, накрыв ее руки своими. Хотя когда-то ее покорили красноречие и харизма популярного молодого политика, сейчас она по-настоящему любила в нем бережное внимание. Как и большинство людей, Мадс в годы учебы демонстрировал, кем хочет быть, а в семье показал, кто он на самом деле.

– Речь о Вере и о том, о чем ты спрашивала?

– Вера оставила мне письмо, – сказала Саша. – Ни папа, ни Сверре, ни Андреа об этом не знают.

Он со вздохом кивнул.

– Что было в письме?

– Прощальное письмо, более или менее.

Он закинул руки за голову.

– Надо передать его полиции.

– Нет, – сказала она, раздосадованная его ответом. – Полиции это не касается. Человеку не воспрещено кончать самоубийством.

– А как насчет Улава?

Она искоса посмотрела на него через стол.

– Бабушка очень злилась на папу. Потому и написала это письмо. Просит меня отыскать правду о семье и о том, что случилось в войну. Да и позднее тоже. Боюсь, бабушка знала что-то о САГА, а я не знаю, хочу ли это узнать.

Мадс встал, достал вино, налил два бокала.

– Почему ты рассказываешь мне об этом? – наконец спросил он.

– Потому что не могу действовать в одиночку!

Он сел напротив Саши.

– Что будешь делать?

Саша коротко сказала, что думает съездить в Блакстад, куда Веру поместили в семидесятые годы, и добыть там историю Вериной болезни.

– Ты на моей стороне? Поддержишь?

Мадс устало улыбнулся.

– Я не стану тебе мешать.

Саша не ответила, но почувствовала, как сердце сжалось от его тона. Он не очень-то хотел вникать во все это.

– Пойду лягу, – сказал он. – Да и тебе надо бы поспать.

* * *

На следующее утро, выйдя из своего домика, она спустилась к морю и зашагала вдоль берега. По «бараньим лбам» выбралась на заросшую тропинку за врезанной в склон аудиторией, сооруженной по проекту архитектурного бюро «Снёхетта» в честь 25-летия САГА, а затем через рощицу вышла к бухточке с причалом и лодочным сараем.

Роскошных привычек у Саши было немного. Если вдуматься, только одна, «Рива Акварама», итальянская модель 1968 года из темного красного дерева, гоночная моторка, шикарная, как ей казалось, по-нуворишски роскошная, совершенно не под стать обычной Сашиной скромности. Так или иначе, она любила свою лодку. Часто приходила сюда зимой, просто чтобы ощутить под ладонью полированное дерево и изящную, совершенную форму корпуса, а как только в воздухе возникало предчувствие весны, сразу вызывала специалиста по деревянным лодкам, чтобы он привел судно в порядок и спустил на воду из лодочного сарая на южном мысу. Если бы мастера Возрождения проектировали лодки, думала Саша, у них наверняка бы получилась «Акварама».

Когда она спустилась к причалу, там стоял Улав, разговаривал с садовником, который помогал перенести канистры в его моторку.

Саша, если могла выбирать, всегда предпочитала морской путь – и на восток, в центр, и на юг, на Несодден, и на запад, к устью фьорда, где располагалось заведение, куда в начале семидесятых поместили Веру. Конечно, на ее мейл Блакстадская лечебница ответила отнюдь не дружелюбно, но большей частью при встрече лицом к лицу все легко улаживается.

– Рано ты в этом году спускаешь «Риву» на воду! – воскликнул Улав. – Я бы сказал, даже слишком рано. Куда собираешься?

Саша пожала плечами:

– Просто покататься.

Она шагнула в лодку. Сесть в кремовое кожаное кресло и включить зажигание – прямо как в спортивной машине. Кстати, сравнение удачное, на лодке стояли два    двенадцатицилиндровых мотора «ламборгини». Задним ходом она отошла от причала, плавно развернулась направо и на полной скорости помчалась на запад. Весеннее солнце согревало лицо, и Саша невольно улыбнулась.

Спустя полчаса она сбросила скорость, на малом ходу подвела моторку к по-зимнему пустому причалу, пришвартовалась, а затем по дорожке через рощу направилась к лечебнице Блакстад.

Здешние постройки являли собой комбинацию стильной садово-парковой архитектуры, преобладавшей в первые годы ХХ века, и низких безликих кирпичных зданий, возведенных после войны. Саша быстро прошла в широкую дверь административного корпуса.

Как и большинство представителей этой профессии, пресс-атташе была женщина средних лет, в прошлом журналистка, Саша вроде бы узнала в ней ведущую недолго существовавшего ток-шоу, которое шло несколько лет назад.

– Александра Фалк, я полагаю? – сказала пресс-атташе, несколько натянуто и хмуро.

Саша кивнула.

– Ваш запрос рассмотрен, – продолжала та, – и отклонен. Мы не показываем посторонним истории болезни. Порой это весьма деликатные материалы.

Злость, которую вызывал у Саши подобный формализм, она унаследовала от отца, он был такой же.

– Вам наверняка известно, что в некоторых случаях обязанность сохранять врачебную тайну может быть упразднена, – сдержанно сказала она. – В частности, если документы будут использованы в научных целях. Я возглавляю архив фонда САГА.

Пресс-атташе скривилась.

– Тогда вы должны обратиться с официальным запросом.

– В данном случае я не только ученый. Я в родстве с пациенткой. Недавно Вера, моя бабушка, покончила с собой. И насколько я помню, близкие родственники тоже могут получить доступ к давним историям болезни.

Помедлив, пресс-атташе встала. И Саша тотчас поняла, что победила.

– Ладно, у вас два часа.

Они прошли мимо регистратуры и вниз по лестнице, к металлической двери, которая вела в подвальный коридор, заставленный коробками с больничными расходными материалами и оборудованием: койками, ходунками, стетоскопами, катетерами, капельницами, носилками. В конце коридора – новая дверь, без таблички. Пресс-атташе отперла ее. Навстречу пахнуло знакомым запахом бумаги и моли, лампа под потолком некоторое время мигала, но в конце концов успокоилась, пыль заплясала в воздухе, когда они вошли внутрь. Вдоль стены высились штабеля картонных ящиков, на каждом ящике указан год.

– О каком имени и периоде идет речь? – спросила пресс-атташе.

– Вера Маргрете Линн, – ответила Саша и заметила, что опять разволновалась, – год рождения тысяча девятьсот двадцатый, поступила в лечебницу весной семидесятого. Точной даты я не знаю, но самое раннее конец апреля – начало мая.

Женщина подвела ее к стеллажу с архивными папками.

– Линн, сейчас посмотрим.

Проведя пальцами по корешкам, она вытащила одну из папок, протянула Саше.

– Вот, держите. Здесь вам сидеть нельзя, я найду местечко, где вы сможете поработать. Вы умеете обращаться с официальными документами?

Саша улыбнулась:

– Это и есть моя работа.

Пресс-атташе устроила ее в уединенной комнатушке; Саша положила папку на фанерный столик, закрыла дверь и начала читать.

Вера попала сюда 2 мая 1970 года, когда «постепенное ухудшение ментального состояния достигло кульминации в бурном психозе с последующими попытками самоубийства».

Первого мая 1970 года психиатр Финн Бутеншён провел тщательное освидетельствование и после долгих консультаций пришел к выводу, что пациентка страдает «глубокими травмами, вероятно вызванными нехваткой контактов в детстве и кораблекрушением в Северной Норвегии в годы войны», и это «радикально подорвало ее душевные силы и возможность функционировать в обществе».

Саша остановилась, перевела дыхание. По сути, тут не было ничего неизвестного или нового, но в отзыве о состоянии больной, датированном 27 мая, Бутеншён добавил кое-что, весьма Сашу удивившее: «По мнению нижеподписавшегося, состояние пациентки ухудшилось вследствие мегаломаниакально-нарциссического представления о себе, основанного на иллюзии собственного величия и навязчивых ложных представлениях, что поименно названные представители норвежской общественности и собственной семьи пациентки желают ей навредить. Выражается это в повторных заявлениях, что она написала книгу, которую „сожгли в лесу“, так как она содержала информацию, которая могла изменить „норвежскую историю“».

Саша встала, прислонилась к стене тесной комнатушки. «Представители норвежской общественности и собственной семьи пациентки»?

В семье Фалк часто случается одно и то же.

Она опять села, стала читать дальше. Психиатры Блакстада явно проделали основательную работу. Бутеншён связывался с неким доктором Шульцем на Лофотенах, «коль скоро история наблюдений за пациенткой в детстве дополняет клиническую картину».

Черт, этой истории тут нет, надо копнуть поглубже.

Вера была буйной пациенткой, особенно первый год. В октябре 1970-го медперсонал – «ссылаясь на форс-мажор» – неоднократно прибегал к «механическим средствам принуждения». Она не раз пыталась покончить с собой, в частности устроив зимой 1971 года голодовку. Ну, а 27 июля того же года произошел вопиющий инцидент, когда «пациентка соорудила из блузки затяжную петлю, натерла пол мылом и попыталась удавиться, повесившись на дверной ручке. Попытку пресекла дежурная сестра».

Саша сидела в подвале того же здания, 45 лет спустя. Ее сковала клаустрофобия, будто смирительная рубашка, она бросилась к двери – вдруг ее заперли тут, как в изоляторе! – рванула ручку.

Дверь открылась, подвальная пыль плясала в светлой щелке. Подвал был пуст, единственный звук – гул вентилятора.

Саша замерла, перевела дух, чувствуя на губах соленый вкус слез. Она плакала над трагической историей Веры? И одновременно от горечи и злости на то, что ее обманули, держали в неведении, на тех, кто словом ни о чем не обмолвился, и на себя самое, оттого что никогда не спрашивала.

Она стояла, прислонясь к стене.

– Ты не бабушка, – вслух сказала она себе, – ты архивариус и директор музея САГА.

Это помогло. Успокоившись, она вернулась к столу. Мало-помалу драматизм и напряженность в записях пошли на убыль. В конце зимы 1972 года ситуация настолько стабилизировалась, что Вере разрешили совершать продолжительные прогулки в парке лечебницы.

Бессменный лечащий врач, психиатр Бутеншён, хвалил Веру. «Наблюдая пациентку более двух лет, – гласила последняя его запись от 6 июня 1972 года, – мы можем констатировать, что ситуация стабилизировалась, особенно в плане буйного поведения и суицидальных тенденций, каковые в значительной степени исчезли».

Одновременно он как бы предостерегал: «Тем не менее я решительно считаю, что мы не раскрыли изначальных причин мегаломании и навязчивых ложных представлений, какими пациентка страдала и страдает. Этот вопрос вполне может возыметь важное значение при рассмотрении дела пациентки в Опекунском совете. Ибо его обязательно зададут семейному адвокату Августу Греве-мл.».

Саша прочитала достаточно. Закрыла папку, поблагодарила в регистратуре за помощь и вернулась к своей моторке.

Опекунский совет, думала она, какой ужас, пережиток другого времени, эпохи принудительной стерилизации и лоботомии.

– Что делать дальше? – спросила она себя, направляя лодку по холодному фьорду, и, когда на горизонте завиднелась башня Редерхёугена, уже знала ответ: время для разговора с отцом еще не пришло. А вот Сири Греве была дочерью адвоката, который от имени семьи вел дело об опеке. Если кому что-нибудь об этом и известно, то как раз Сири, ведь она знает почти все.

Саша пришвартовала лодку и пошла в главный дом.

Глава 14. La séduction

В сон вторгся звонок. Джонни открыл глаза и сел. Он заснул на диване. На столике среди бутылок лимонада и формочек для льда, бумажных рулонов и мягких комков гашиша стояли полупустые коробки из тайской забегаловки. Лажанулся он. Самочувствие после травки хуже, чем с перепою. Не головная боль, а тяжесть, одурь, будто проснулся после наркоза.

Новый звонок. Смутными обрывками вернулась память о загуле последних дней. Дилер в подворотне во Фреденсборге, шумный караоке-бар на Тронхеймсвей, стрип-клуб за Ратушей. Где все началось? Вот это он помнит. Началось все в Старой Ложе.

Третий звонок. Джонни подошел к домофону. Несколькими этажами ниже грохнула дверь.

– Кто там? – Джонни стоял возле двери.

– Открывай, это я.

Голос Х.К., по обыкновению узнаваемый, звучный баритон с медлительной музыкальной интонацией таксиста из восточного Осло, смешанный с чем-то утонченным,    как и сам его обладатель.

Джонни открыл. С той поры, когда Х.К. был начальником Отдела, он набрал килограммов десять, и ему это было к лицу, ухоженная седая бородка контрастировала с цветом кожи, которая от жизни на пенсии стала здоровой и румяной. Лишь глубоко посаженные, серо-голубые волчьи глаза остались те же.

Они обнялись.

– Хорошо выглядишь, – сказал Х.К.

– Держусь. А ты с каждым разом все молодеешь.

Пожилой мужчина добродушно улыбнулся.

– Живу пенсионером. Как только уходишь из Отдела, чувствуешь себя моложе. А у тех, кто на активной службе, счет жизни идет на века. Скоро станем ровесниками, Джонни.

Джонни тоже слегка усмехнулся.

Рядом с Х.К. стоял краснощекий здоровяк, которого он хорошо знал.

– Гротле! – Он крепко обнял старого напарника.

– Ну и видок у тебя, Джонни, – пробасил этот уроженец Западной Норвегии, железной хваткой держа его за плечи. Джонни заметил, что коллега постарел и осунулся, – ему уже за пятьдесят, лицо обветренное, грива на голове взъерошена, как обычно бывает у начинающих лысеть. Буйная борода, рыжая с проседью, стала короче, чем в Афганистане, где шептались, что Гротле уже только благодаря росту и широченной спине вполне мог бы стать губернатором Фарьяба[35]. Если афганцы что и уважали, так это физическую силу, а этот норвежец был могуч, как белый медведь. По военной специальности он был водолаз по обезвреживанию мин, один из лучших в стране, и в свое время ребята из Отдела шутили, что у Гротле перепонки между пальцами.

– Господи, как же я рад тебя видеть, Джонни, – сказал Гротле. – Думал, тебе каюк.

– По-прежнему живешь в доме на воде? – спросил Джонни.

– Бываю на суше не больше, чем необходимо, – отозвался тот и подмигнул. – Но когда Х.К. рассказал, что ты вернулся и с тобой дело плохо, поехал с ним.

– Подождите за дверью, – смущенно сказал Джонни, – я малость приберу.

Они будто не слышали – взяли и вошли в квартиру. Х.К. бросил взгляд на стол, на Гротле, потом на Джонни.

– Вот оно как. Понятно.

Он смотрел на Джонни взглядом огорченного отца, который обнаружил, что после детской, так сказать, вечеринки в доме полный кавардак.

– Надо маленько навести тут порядок, Джонни. Не возражаешь?

Джонни секунду-другую помялся. Потом нехотя кивнул.

Они отмыли всю квартиру, проветрили, пропылесосили, отдраили кухню и ванную, после чего Гротле демонстративно собрался побросать гашиш в туалет.

– Погоди, – запротестовал Джонни. – Пусть будет, чем плохо?

– Куда лучше от него отделаться, – сказал Гротле и смыл гашиш в унитаз.

Закончив уборку, все трое расположились на кухне, разлили по чашкам горячий кофе.

– Джонни, я за тебя боялся, – сказал Гротле, – но и зол был на тебя, как черт! Ты наплевал на все приказы, начал действовать самостоятельно и нас за собой потянул. Ты, браток, пересмотрел в ютубе видосов, где поливают помоями Штаты, и курил слишком много гашиша.

– Нечего нам было бомбить Ливию, – сказал Джонни. – И гашиш я больше не курю. Сейчас случайно облажался.

– Знаешь, в чем твоя проблема? – Взгляд Гротле помягчел. – Ты принимаешь все мировые проблемы на свой счет, слишком близко к сердцу. Лично я могу согласиться, что бомбардировка Ливии не очень-то умный шаг.

– Не очень-то умный? – сказал Джонни. – Столько невинных жертв, соотношение сил на Ближнем Востоке перевернуто вверх дном людьми, которые понятия не имели, что творят, открылись врата террористического ада.

Гротле строго посмотрел на него.

– Ты исполнитель, а не министр иностранных дел. Политику определяют политики, а мы выполняем. Это лучше, чем наоборот.

Амбал встал и пошел к выходу.

– Мне надо на самолет успеть, лечу на север. А вы тут отдыхайте. Звони, если что, Джонни, я большей частью в Рамсунне. Но если опять возьмешься за эту хреновину, я сам с тобой разберусь.

* * *

В магазине деликатесов на Бюгдёй-аллее Х.К. и Джонни купили цыпленка и пряности для настоящего цыпленка в вине, потом зашли в винный, взяли пару бутылок бургундского. А когда дома из кастрюли повеяло ароматом чеснока, бекона, пряностей и красного вина, в квартире стало прямо-таки по-домашнему уютно.

– Я и забыл, что ты классно готовишь, – сказал Джонни, глядя, как старший друг подмешивает к соусу коньяк.

– Я много чего набрался в Ливане, – ответил Х.К., – французы всегда любили вкусно поесть, даже на боевых заданиях. – Он улыбнулся. – Они научили меня готовить… и собирать разведданные.

Прошлое Х.К. было окутано туманом, как и его личная жизнь. Джонни знал, что он гей, живет с неким замминистра, ныне пенсионером, а начинал карьеру как офицер разведки в норвежском батальоне ООН в Ливане начала восьмидесятых, но это и всё.

– Французы хорошо знали эту часть Ближнего Востока. Вдобавок они научили меня кой-чему еще, главному для каждого, кто работает в разведке.

– Шарму? – улыбнулся Джонни. Х.К. вдолбил ему это, когда руководил оперативным отделом.

– Ты не все забыл, – подмигнул Х.К. – Можешь что угодно говорить о крепких трёнделагских лыжниках, которых много в наших лучших отрядах. Но особо charmant их никак не назовешь.

После нескольких бокальчиков вина Х.К. охотно пересыпал свою речь французскими словечками.

– Народ воображает, что цель искусства обольщения – заполучить партнера для постели. Это само собой. Но, по сути, la séduction означает обрести власть. Навязать свою волю, хитростью, без насилия. Вот главное, чему меня научили французы.

– С Хансом Фалком ты познакомился в Ливане? – спросил Джонни.

– В Бейруте, – настороженно ответил Х.К., – летом восемьдесят второго, могу точно сказать, потому что тогда случилась атака израильтян.

Повисла недолгая пауза, Джонни молчал, пусть себе вспоминает.

– Он работал в лагере палестинских беженцев на юге города. Трудоголик, прекрасный специалист, еще более дерзкий и самоуверенный, чем теперь. По слухам, он крутил роман с кем-то из руководства одной из самых печально известных вооруженных палестинских группировок.

– Ханс рассказывал мне эту историю чуточку иначе, – заметил Джонни.

– По слухам, – с ударением повторил Х.К. – В Норвегии у Ханса была жена, но он, как только пересекал границу, всегда жил как холостяк. Во всяком случае, в ту пору он часто бывал у этих палестинцев. Что правда, а что нет, мы вряд ли узнаем, поскольку Муна Хури, так ее звали, была убита во время резни в бейрутских лагерях беженцев. В сентябре восемьдесят второго, никогда не забуду. – Взгляд его был где-то далеко-далеко. – Давай сядем?

Джонни положил себе горячей курицы и рассказал, о чем сообщил ему главврач. Х.К. слушал серьезно и внимательно.

– В довершение всего, – сказал Джонни, – мне предложили работу.

– Что? Неужто? – Х.К. басисто захохотал.

– Ханс Фалк хочет, чтобы я написал его биографию.

Х.К. замер, не донеся бокал до рта.

– Ничего себе. – Он кашлянул. – И что ты ответил?

Джонни выложил на стол договор.

– Я согласился. Договор подписан.

– Н-да, неожиданный ход со стороны добряка Ханса Фалка.

– Ханс рассказал, что последнее мое задание фактически исходило от Улава Фалка и САГА.

– Зря я ушел со службы, – вздохнул Х.К. – Эта операция была полным безумием, мы бы нипочем не пошли на такое, когда я возглавлял Отдел.

– Еще он сказал, что эта операция – продолжение того, чем Улав занимался все послевоенные годы. И что моя история – конец чего-то, что может свалить весь его фонд. Если правда, что, когда меня сцапали в Курдистане, Норвегия не пришла мне на помощь по вине Улава Фалка, то я не против свалить и его вместе с фондом.

– Любопытно, – пробормотал Х.К. – Месть – огромная движущая сила, во все времена. – Он медленно потер пальцами подбородок. – Ты отдаешь себе отчет, во что ввязался, Джонни? Куда более опытные журналисты, чем ты, пытались разобраться в этих домыслах, но безуспешно.

– У меня больше шансов разобраться, чем у них.

Х.К. долго молчал.

– Я работал с Улавом, давно, еще до того, как он учредил САГА. Оба мы были тогда водолазами-разведчиками. Потом он служил в войсках, а я в службе безопасности. Мы вполне ладили. Думали одинаково. Нас больше занимали стратегические вопросы, а не преследование студентов-маоистов… по крайней мере меня. Под конец мы разругались. Пожалуй, это было неизбежно.

– Почему?

– Мы оба обеспечивали безопасность Норвегии, только по-разному. Моя лояльность всегда основывалась на норвежской Конституции, а Улав предпочитал защищать страну средствами, которые идут вразрез с принципами Конституции. Вот в чем разница между нами. Улав – прагматик, властолюбивый и жестокий.

Джонни отхлебнул из бокала.

– И за фондом САГА стоит такой же образ мыслей?

– Да это его основа! Ведь САГА был частью так называемой системы безопасности и боеготовности Stay Behind. Бойцы Сопротивления времен войны и столпы общества, которые не хотели сложить оружие, создали на случай советского вторжения секретную частную армию. Причем во всех западноевропейских странах, а не только в Норвегии. Все годы холодной войны Редерхёуген использовали как склад оружия.

– Но разве в семидесятые их не вывели на чистую воду? – Джонни смутно помнил эту историю.

– Многих разоблачили. Но не всех. Как хранилище оружия Редерхёуген прямо-таки идеален. В годы войны там стояли немцы, они построили туннели и бункера. Их стенам сносу нет, так сказать. После войны там разместили массу оружия и прочего оснащения, привозили самолетом старых вермахтовских генералов, чтобы те продемонстрировали действие оборонительной системы на случай советского вторжения. Никто не выдал, что семейство Фалк и САГА держат в Редерхёугене склад оружия. – Х.К. перевел дыхание. – То есть один человек все-таки пытался сказать правду. Мать Улава, писательница Вера Линн, которая недавно скончалась.

Джонни кивнул. Опять то же: САГА и Вера Линн.

– Ханс говорил, она оставила завещание, но его не нашли.

– Об этом я понятия не имею, но факт есть факт: рукопись Линн была конфискована. И это я знаю точно, потому что участвовал в расследовании.

Впервые за весь вечер у Джонни возникло ощущение, какое он в разговорах с Х.К. испытывал часто: старого начальника ничем не удивишь, он и так все знал.

– Что ты имеешь в виду? Ты читал рукопись?

– Нет, не читал, но именно разыскания Линн стали причиной моего разлада с Улавом и ухода из ПСБ[36]. Не мог я душить свободу слова, не мог разрушать жизнь человека, прикрываясь затертыми фразами про «безопасность королевства». Для Улава миссия рода Фалк заключена в охране официальной версии норвежской истории. Все, кто идет против нее, а тем самым против САГА, дорого за это платят. Так случилось в семидесятом с Верой Линн… И похоже, – тихо добавил Х.К., – может случиться с тобой, Джонни.

Джонни сглотнул комок в горле, ладони вспотели, сердце стучало молотом.

– Незадолго до моего выхода на пенсию, – продолжал Х.К., – важные шишки в разведке и спецслужбах начали обсуждать, насколько то, что Норвегия держала в «ящике с инструментами», эффективно для борьбы с террористической угрозой. Меня к обсуждению не привлекали, но я знаю, что начальник спецслужбы министерства обороны Мартенс Магнус всячески продвигал проект SB 2.0. А это Stay Вehind наших дней.

Джонни кивнул.

– Меня наняли на задание люди Магнуса.

– И ты был настолько наивен и измучен, что согласился, – подытожил Х.К. и продолжил: – К примеру, Франция, США, Англия и Израиль без зазрения совести казнят врагов государства. И даже не делают из этого секрета. В Норвегии такое политически невозможно. Мы так не поступаем. Но что же тогда делать с крайне опасным психопатом вроде Абу Феллаха, который засел в пустыне и хвастает, что кровь рекой потечет по норвежским улицам, ведь ИГ обеспечивает ему достаточно ресурсов и логистики, чтобы это осуществить?

Джонни закрыл лицо руками. Так оно и было.

– Что ж, – терпеливо продолжал Х.К., – тогда обращаются к американцам, нет ли у них лишнего дрона «Предейтор». А если они заняты или цель избегает появляться на виду, призывают на помощь сухопутные войска. Не официально, нет, просто обращаются к единственному в стране человеку, способному это осуществить; внешность позволяет ему проникнуть прямиком на Ближний Восток, вдобавок он погряз в неприятностях и нет у него другого выхода, кроме как согласиться на нелегальное задание. Этот человек – оружие, на подготовку которого армия потратила тридцать миллионов крон. Оружие по имени Джон Омар Берг. – Он пристально смотрел на Джонни. – Тогда идут к тебе.

Джонни закурил, глубоко затянулся.

– Я был лоялен, – помолчав, сказал он. – И молчал до тех пор, пока не выяснил, что они действительно бросили меня в тюрьме. М. Магнус – это одно. Но тебе точно известно, что фактически за всем этим, как утверждает Ханс, стоит Улав?

– Улав хитер, – серьезно отозвался Х.К. – Он никогда не пачкает руки. С матерью он разделался не насилием и не угрозами. Нет, Улав стал ей заботливым опекуном! Или вот когда пришла весть, что ты сидишь в Курдистане и я поставил всех на ноги, чтобы тебя вызволить, Улав мне позвонил. – Тут Х.К. заговорил басом, видимо подражая голосу Улава: – «Берг – лучший, наш национальный герой, позор, что после стольких испытаний мы как нация не смогли всерьез поддержать его, предложить ему что-то достойное, и все явно пошло кувырком. Но ты же знаешь, Х.К., наше правительство, увы, занимает жесткую позицию в вопросе возвращения на родину наемников». Именно так он и сказал. Посылать людей к чертовой матери, Джонни, не мой стиль, но тут я был очень к этому близок. Улав давно смекнул, что власти в Норвегии добиваются не жестокостью, – ее прибирают к рукам морализмом и осмотрительностью. Но суть одна: и ты, и Вера Линн знали вещи, которые ставили под сомнение сам образ Норвегии как нации и, выйди они на свет, могли и могут потопить семейство Фалк и САГА.

Х.К. поднял бокал, долгим взглядом посмотрел на Джонни.

– Твое здоровье, Джонни. Это хороший шанс. Если ты все сделаешь правильно, Улав и САГА рухнут раз и навсегда.

Их взгляды встретились, старый начальник загадочно улыбнулся, Джонни тоже.

– Сделай, как посоветовал Ханс, навести дочку Улава. Тогда, в семидесятом, помнится, ходили слухи о неком информанте ПСБ. Вдруг можно поднажать на него, я погляжу, что найдется в архивах.

Х.К. раскурил трубку-носогрейку. Уютный табачный дымок навевал воспоминания – о том далеком-далеком дне, когда Х.К. приехал в Рамсунн, чтобы забрать Джонни к себе в Отдел, о задании во время подготовки, когда Х.К. вручил им десятку и велел добраться до Тронхейма, о тех многих случаях, когда они патрулировали глухие афганские улочки… такие вот картины всплывали в трубочном дыму.

– О чем ты думаешь, Джонни? Вид у тебя отсутствующий.

– Чуднó, когда ты закуриваешь трубку, я вдруг думаю…

– …о прошлом, – докончил Х.К. – Ни одна часть мозга так не связана с памятью, как обонятельный центр.

Джонни кивнул, ему вдруг стало как никогда грустно.

– Именно поэтому парфюмы бывших возлюбленных надо бы запретить законом. – Х.К. отечески улыбнулся. – Как дела у Ребекки?

– Наверняка все хорошо. Ее новый ухажер работает в ПСБ, в отделе личной охраны, у него четверо по лавкам от прежнего брака, черная майка в триатлоне и черный пояс в воспитании детей.

От выпитого вина взгляд Х.К. уже затуманился. Он поставил диск Жака Бреля, обнял Джонни за плечи.

– С этим мы разберемся, когда придет время. Отличный ты парень, Джонни, отличный.

Х.К. переключился на крепкое и поднял рюмку с коньяком.

– Давай выпьем за Ханса, за идею поручить тебе написать его биографию. В литературе и в шпионаже главное – обольстить. Придумать реальность, куда мы заманим врага – или читателя, и он даже не догадается, что его обвели вокруг пальца. Вот это, Джонни, и есть la séduction.

Глава 15. Между нами, девочками

В подвале главного дома, за раздевалками, располагался бассейн с шезлонгами и примыкающими сбоку саунами. Все это заливал бирюзовый свет.

Саша прошла в дамскую раздевалку, а оттуда к бассейну. Чуточку пахло хлором, волны, поднятые пловцом, слегка выплескивались на плитки пола.

Когда-то Сири Греве входила в молодежную сборную по плаванию, поэтому никогда не упускала случая поплавать, и в здешнем бассейне тоже. Сашу она пока не заметила, и та наблюдала за ее размеренными движениями, за ритмичными вдохами-выдохами то влево, то вправо после каждого третьего гребка; очки и плотно обхватившая голову черная шапочка придавали ей какой-то нереальный вид. Саша села у торца бассейна, стала ждать.

– Саша? – Сири переплыла бассейн уже несколько раз и, запыхавшись, остановилась, сдвинула очки на лоб. – Что ты здесь делаешь?

– В последнее время я несколько раз оставляла тебе сообщения.

– Извини. – Опершись на сильные руки, адвокат в черном спортивном купальнике выбралась на край бассейна. – Не принимай на свой счет, просто ужас сколько суматохи в одном из правлений, где я заседаю. Сама знаешь, белые мужчины средних лет.

Что Сири Греве не ответила на Сашины сообщения, в общем-то удивления не вызывало. Когда Сири не плавала и не работала на САГА, она постоянно металась по совещаниям разных правлений. Рост числа женщин в правлениях предприятий был не только шагом вперед к равноправию, но и шагом вперед для Сири Жаклин Греве. Она вполне может служить олицетворением крупного современного руководителя и модной феминистки. Впрочем, пошли ей эсэмэску сам патриарх, Сашин отец, она бы не затянула с ответом.

– Нам надо поговорить о Вере, – сказала Саша.

– Давай сейчас в сауне?

Это был не вопрос, и хотя греться в сауне Саше совсем не хотелось, она пошла следом за Греве. Именно здесь, в женской сауне под Редерхёугеном Сири обычно собирала свою обширную корпорацию – женщин, успешных в политике, культуре и экономике. В последние годы приглашали порой и Сашу. Ей, по мнению Сири, весьма нелишне иметь такой женский кружок в качестве противовеса «эгоцентричным и одержимым манией величия» редерхёугенским мужчинам. В бане Саша внимательно слушала рассуждения о том, как ляжет пасьянс при назначении министров в новом правительстве, истории про импотентов-хвастунов и про «открытые» браки, разъеденные ревностью, все это были излюбленные темы Сириной «корпорации». Глаза у женщин так и горели злорадством.

Саша разделась и быстро приняла холодный душ. Сири Греве уже сидела нагишом на верхней лавке, скромно и естественно; она плеснула ковш воды на раскаленные камни, пар мгновенно устремился к потолку, и в течение нескольких секунд даже дышать было трудно.

– Ну, Саша, – сказала Сири, – что стряслось?

Саша начала пересказывать подробности из истории болезни, прочитанной в Блакстаде. Вся штука в том, что Саша понятия не имела, до каких пределов распространяется Сирина лояльность. За годы «банных» встреч они, конечно, сблизились и стали вроде как подругами, и здесь, в бане, Сири без стеснения посвящала Сашу в свои проблемы с любовниками («этот начальник в постели был на тройку, слишком развязный для того, чтобы кто-нибудь рискнул научить его, как занимаются любовью»). После развода с известным финансистом – он постоянно ее обманывал, и в конце концов терпение у Сири лопнуло – любовников у нее было много.

Одновременно она являлась оруженосцем и ближайшим соратником Улава Фалка, семейству которого Греве служили уже в третьем поколении. Улав платил ей жалованье, а Саша прекрасно понимала, что очень мало кто готов не раздумывая перерезать пуповину, связывающую его с благодетелями.

– Опекунский совет… – глядя в пространство, медленно проговорила Сири, когда Саша закончила рассказ. – Я не специалист в этой области, но, помнится, несколько лет назад был принят новый, модернизированный закон об опеке, который в большей степени учитывает интересы нуждающихся в опеке и основан на ратификации конвенции ООН о правах инвалидов. Главный момент таков: тот, кого берут под опеку, должен дать письменное согласие. Однако, разумеется, существуют исключения, и тогда можно в судебном порядке лишить человека правовой дееспособности.

– Вот именно! И я хочу выяснить, что произошло, когда бабушкино дело поступило в Опекунский совет.

– Думаешь, Вера могла находиться под опекой? – спросила Греве, прислонясь к спинке скамьи из древесины магнолии.

– Не знаю, – тихо сказала Саша. – Я знаю только одно: что-то здесь не так. Адвокатом нашей семьи был тогда твой отец, помоги мне отыскать документы, из которых видно, что именно случилось в ту пору. Может, в архиве твоего отца что-то сохранилось, как думаешь?

Сири Греве провела ладонями по гладкому лбу, потом по щекам.

– Не могу, – вздохнула она. – Начав работать с САГА, я первым делом подписала некий документ. Отец с детства внушал мне: ты можешь в корне не соглашаться с Фалками, можешь возражать им, можешь даже выругать их без свидетелей, если надо. Но не можешь ни под каким видом нарушить обязательство хранить тайну.

Саша посмотрела Сири Греве прямо в глаза.

– Я – одна из Фалков.

– Но здесь налицо определенные разногласия меж двумя Фалками. Ты знаешь, что я хочу тебе помочь, Саша. Между нами, девочками, верно? Могу встретиться с Улавом и обсудить с ним твое дело.

– Нет, – сказала Саша, чувствуя, как внутри все кипит. – Об этом ты не скажешь папе ни слова.

– А почему ты думаешь, что я соглашусь пренебречь лояльностью к Улаву?

Хитрая лисица, эта Сири Греве. Саша почувствовала, что у нее горят щеки. Если она хочет добиться своего, надо отыскать в себе толику отцовской беспощадности. И толику бабушкина чутья на тайны.

– Помнишь, Сири, что, как ты сама говорила, было в твоем разводе хуже всего? Не деньги, не ощущение неудачи, даже не дети, – сказала Саша. – А то, что ты не знала о его изменах. – Как всегда, она не упомянула имя бывшего мужа Сири, он «тот, кого    нельзя называть». – Ощущение, что тебя обманули. Вот так же сейчас чувствую себя я. Стою на трибуне, как идиотская марионетка, и произношу торжественные речи о необходимости знать историю, а сама даже историю своей семьи не знаю.

Сири Греве смотрела на нее большими глазами.

– Это очень разные вещи…

– Нет, – перебила Саша, – я не закончила. Ты собираешь тут, в бане, синечулочниц-феминисток. Прекрасно. Но как насчет истории одинокой писательницы, чью рукопись могущественные мужчины конфискуют, а ее самое заставляют молчать, разве это не история утеснения? Я не знаю, что произошло с Верой, и в семидесятом, и теперь, Сири, не знаю, но выясню.

– А Улав?…

– Папа считает, что Верина история направлена против семьи. Но это ошибка. Честность всегда лучше, чем подковерные тайны.

Греве улыбнулась, в глазах ее читались удивление и симпатия.

– Ему уже недолго осталось руководить САГА. Начнется новая глава нашей истории, и совсем неплохо быть в хороших отношениях с его преемником? Верно? Если между нами, девочками?

– А то, – сказала Греве.

– Идем? – Саша спрыгнула на прохладный пол.

* * *

Помимо двух писанных маслом портретов – отца, Августа Греве-младшего, и деда, Августа Греве-старшего, – в кабинете Сири Греве не было ничего такого: ни честерфилдовских кресел, ни тяжелых дубовых письменных столов. Современные диваны, стулья и письменный стол, все кремовых и кофейных оттенков, освещение – цилиндрические лампы золотисто-желтого цвета. Саша чуяла свежий запах Сири всю дорогу до двери, которую адвокат отперла.

Пыльная комнатушка со стеллажами, которые можно было передвигать с помощью ручного маховика. Саша коротко кивнула. Быстрыми решительными движениями Греве вытянула одну полку и, скользнув тонкими пальцами по коричневым корешкам, достала нужную папку.

– Ты не первый раз ее достаешь, – заметила Саша. – Понятно, ты всегда знала эту историю.

Греве не ответила.

– Переписка обширная, но полагаю, ты знаешь, что искать. Ты уверена, что хочешь услышать все?

Саша кивнула и потянулась за папкой, но Греве начала читать сама, вслух:

– От Опекунского совета, двадцать восьмого мая тысяча девятьсот семидесятого года. «По ходатайству лечебницы Блакстад и ближайшего прямого наследника Веры М. Линн Опекунский совет принял решение о недееспособности сроком на три года. Согласно Закону от двадцать восьмого ноября тысяча восемьсот девяносто восьмого года о признании недееспособности с полным лишением правовой дееспособности, дабы предотвратить, что он или она подвергнут свое состояние или иные экономические интересы риску значительного сокращения…»

– Стоп, – сказала Саша, и Греве умолкла.

Саше казалось – почва уходит из-под ног, и она подперла голову руками, как делала всегда, когда волновалась. Настолько ее поразило услышанное.

«Ближайший прямой наследник». Значит, не кто иной, как Улав ходатайствовал о признании своей матери недееспособной и взятии ее под опеку.

Вера, ее бабушка, да, иной раз сумасшедшая, но для Саши еще и великая героиня и путеводная звезда, признается недееспособной; бабушка, сидящая в вольтеровском кресле с романом на коленях; ее Вера под опекой самого близкого человека…

– Папа… – пробормотала она, чувствуя, как по спине бегут холодные мурашки.

– Конечно, Улав, – сказала Греве без всяких сантиментов. – Мать психически больна и склонна к суициду – как, по-твоему, должен поступить такой человек, как Улав?

– Что еще случилось за те три года? – спросила Саша. Она бы охотно поспорила с Греве, но не сейчас.

– «Июнь тысяча девятьсот семьдесят третьего года. Опека продлена на период в два года», – ровным голосом прочитала адвокат.

– Но годом раньше Веру выписали из лечебницы! – Впервые Саша не сумела сдержаться. Она дрожала от ярости. Что они творили?

– Возможно, вот это немного тебя утешит, – сказала Греве. – Согласно документам Опекунского совета в семьдесят пятом Веру восстановили в правах. И вернули ей собственность – Редерхёуген, Хорднес и охотничий домик. Но об этом мы уже говорили.

Что Улав отнял у нее? И как Саше действовать дальше в разысканиях? Она ничего не сказала, но закрыла глаза. Бежать от правды больше нельзя.

– Я тебя предупреждала, – сказала Сири Греве.

Глава 16. Нам нужен снайпер

Сверре шел по лужайке перед главным домом, когда услыхал хлопок.

Он вздрогнул. Этот звук всегда возвращал его в тот день на пыльной горной дороге, когда пули ударили по бронемашине, водитель резко затормозил и парни под прикрытием дымовой шашки бросились в канаву и ответили на огонь талибов.

Девять лет минуло с тех пор, как он впервые летел над Афганистаном. Каждый день ему недоставало того пронзительного ощущения, когда – после промежуточной посадки в Турции – он проснулся в чартерном самолете, на котором солдат переправляли дальше. Он и сейчас как наяву видел чужой ландшафт внизу, за иллюминатором – опаленные солнцем лоскутные поля, пустыни и снежные горы вдали. Гиндукуш – само название звучало чуждо и романтично, как из приключенческих книг, какие он запоем читал в детстве. Вокруг, вытянувшись на жестких деревянных сиденьях, спали солдаты-товарищи. Он по-прежнему чувствовал растроганность при одной мысли о них, о взводе, о расчете, о напарнике.

Звуку, который он только что слышал, недоставало остроты боевого патрона. Может, помповое ружье?

Сверре демобилизовался три года назад и все три года жалел. Само собой, на этом настоял отец. Армия, безусловно, хороша для закалки характера, но только на время, особенно если не «желаешь стать пропойцей-майором, завсегдатаем борделей в Южном Судане», так сказал Улав. И подчеркнул, что в Редерхёугене его ждут дела поважнее. Так Сверре стал вице-президентом САГА и занял кабинет прямо под отцовским. С тех пор он мечтал возглавить САГА.

Почти каждый вечер Сверре работал, в выходные и в отпуске тоже. На пробежках – и то слушал подкаст о руководстве. Он поставил себе цель: каждый день совершать как минимум один поступок – большой или малый, – который приблизит его к президентскому креслу. В случайности он не верил. Со временем упорный труд и систематичность себя оправдают.

Но что-то пошло не так. Отцовский «срок» постоянно продлевался, и Улав вроде как больше внимания уделял другим претендентам. Со смертью бабушки и неопределенностью вокруг наследства ситуация только обострилась.

Холодный ветер насквозь продувал тонкую белую рубашку под твидовым пиджаком. На дорожке возле бюста Большого Тура Сверре поскользнулся на замерзшей лужице, упал и некоторое время барахтался, вскрикивая от боли.

Меж стволов леска завиднелось море. На причале сидели Сашины девочки в компании мальчиков чуть постарше. Один из них размахивал над головой ружьем. На мысу далеко в заливе била крыльями чайка, явно раненая.

– Вы что тут вытворяете? – крикнул Сверре.

– Он просто показывал нам, как стреляют из помпового ружья. – Марго кивнула на долговязого мальчишку с ружьем. – А чайка улетела и теперь слишком далеко.

– Ты что, не видишь, у чайки кровь! – сердито воскликнула Камилла.

– Стрелять в чаек запрещено, – строго сказал Сверре. – Дай-ка сюда ружье.

С пристыженным видом мальчик отдал ему ружье.

– Птичке больно, – сказала Камилла.

По прямой до птицы было примерно метров семьдесят-восемьдесят. Сверре снял твидовый пиджак, вскинул ружье. Чтобы почувствовать себя свободным, больше ничего и не надо. Он прицелился. Давненько не стрелял из помпового ружья, да и вообще не стрелял. Чайка сумела взлететь и сейчас набирала высоту. Все дело в дыхании: вдох, выдох, стреляй, когда в легких пусто, на курок жми мягко. Он выстрелил. Птица упала на склон, так же стремительно, как безжизненная мишень-тарелочка.

– Блин, вот это меткость! – Мальчишки аж задохнулись. – Ты стрелок?!

Сверре спокойно положил ружье и скомандовал Сашиным девочкам:

– Вы сию минуту идете в главный дом. А ты, – он указал на мальчишку, – закопаешь птицу. Лопата в лодочном сарае. Кстати, меткий стрелок называется снайпер.

* * *

Возвращаясь в главный дом, он услышал голос в леске за спиной:

– Well done[37], Сверре Фалк.

Сверре обернулся и увидал прямо перед собой худое, обветренное лицо с маленькими глазками, которое невольно наводило на мысль, что его обладатель годами жил в плащ-палатке.

– Магнус, что ты здесь делаешь?

Кто такой Мартенс Магнус, Сверре знал задолго до того, как этот офицер начал общаться с Улавом накоротке, однако ощущение, что Магнус – этакая скользкая пиявка, только усилилось. Отец и М.М., как его часто называли, в последние годы близко сдружились, отец даже обеспечил офицера, который был лет на тридцать моложе его, руководящей должностью в САГА. Раньше Магнус возглавлял команду «морских охотников», подразделение, где Сверре с детских лет мечтал служить. На похоронах бабушки Магнус был в мундире с крыльями на груди, опять-таки предмете мечтаний Сверре.

Сейчас М.М. был в штатском, в темном шерстяном пальто и до блеска надраенных сапогах.

– Я толком не выразил соболезнования на похоронах, – сказал Магнус, стиснув его руку в железном пожатии. – Но прощание прошло очень достойно.

Сверре кивнул и принялся, руки в карманы, пинать камешки на тропинке.

Что Сверре буквально каждый день после демобилизации тосковал по армии, не совсем правда. Год назад Мартенс Магнус пришел к нему и спросил, не окажет ли он Норвегии небольшую курьерскую услугу. Надо слетать на Ближний Восток, наведаться в местный банк, а затем кое с кем встретиться. Задание ради Норвегии, больше он сказать не может. Само собой, Сверре согласился. И почувствовал себя по-настоящему живым, а не лунатиком в собственной жизни.

– Найдется минутка? – спросил Магнус. – Надо кое-что обсудить.

– У меня в кабинете?

– Отлично, – кивнул М. Магнус.

Они вместе вошли в дом, по винтовой лестнице поднялись в кабинет Сверре. Шаги шефа «морских охотников» утонули в ярко-красном восточном ковре, купленном в Афганистане и застилавшем пол между тяжелым тиковым письменным столом и встроенным книжным шкафом справа на торцевой стене. В шкафу преобладали переплетенные в кожу исторические труды. Несколько армейских плакеток, значков подразделений и медалей в рамках, море, сверкающее за высокими стрельчатыми окнами, и голова антилопы на стене.

– Достойная обстановка, – кивнул Магнус. – У тебя кабинет получше отцовского.

– Ты еще вот этого не видел, – улыбнулся Сверре и открыл низкую дверцу в гардеробную, где, прикрывая широкий оружейный шкаф, висели отутюженные рубашки и пиджаки. Он набрал код, отворил дверцу. Охотничьи ружья стояли по ранжиру, и Сверре достал одно из них.

– «Пердé», для охоты на крупную африканскую дичь, с гравированным соколиным гербом.

– Недурно, – сказал Магнус. Уверенными движениями знатока он взвесил ружье в руке. – Улав как раз сейчас очень интересуется охотой на крупную африканскую дичь, а я пытаюсь объяснить ему, что подобные занятия отошли в прошлое.

Сверре улыбнулся.

– Кстати, – сказал Магнус, поглаживая пальцами приклад, – в тот день, когда умерла твоя бабушка и мы здесь обедали, ты ничего особенного не заметил? Может, кто-нибудь вел себя странно?

Странно, что Магнус задал ему этот вопрос.

– Отец велел порасспрашивать? – спросил он.

М. Магнус улыбнулся:

– Нет, вообще-то наоборот. О тебе хорошо отзываются. Твой давний начальник из снайперского отряда – мой добрый друг и коллега. По его словам, ты хорош в команде. И превосходный стрелок, само собой. Ты же знаешь, связи между снайперами и «морскими охотниками» глубокие и тесные.

Что Сверре вылетел на последнем отборочном туре в команду «морских охотников», известную среди посвященных как КМО, один из лучших в мире отрядов спецназа, было его величайшим поражением. Сейчас он ощутил на спине легкие мурашки.

– Вероятно, ты знаешь и о том, – продолжал Магнус, – что мы участвуем в кой-каких операциях в Афганистане. И сейчас формируем task force[38]. Со снайперами дело у нас обстоит не лучшим образом. Прямо напасть какая-то – болезни, ранения и прочие неблагоприятные обстоятельства.

В груди у Сверре аж закипело.

– Сочувствую.

– Короче говоря, – сказал М. Магнус, – нам нужен снайпер. Ты не «морской охотник», но у тебя есть навыки и опыт. И ты перспективный, что опять же нам по душе. Как тебе такое?

– Хм, почетное предложение. – Кончиками пальцев Сверре нежно погладил приклад «Перде». – Надо подумать.

– Ясное дело, – сказал Магнус, взял пальто и на прощание крепко пожал Сверре руку. – Только думай не очень долго. Времени на комплектование у нас в обрез. – На пороге он обернулся: – Кстати, раз уж мы тут одни, Сверре. В последнее время ты ничего не слыхал от приятелей-ветеранов про Джонни Берга?

– Про Джонни Берга? – Разумеется, он знал это имя, во всех оперативных подразделениях армии о Берге ходили легенды. – Я думал, он лажанулся и пропал на Ближнем Востоке?

– Он вернулся, – сказал М. Магнус. – Сообщи, если ваши с ним пути пересекутся. И побыстрее дай ответ, интересует ли тебя наше предложение.

Сверре стоял на узбекском ковре, разукрашенном всадниками и сказочными животными. Хватит ему торчать здесь на вторых ролях. В армии он будет самим собой.

Но одновременно в памяти всплыло кое-что еще – обрывочные картины, не только афганские… провода на обочине, вспышка за секунду до того, как «Ивеко» впереди взлетел на воздух, вкус земли и песка во рту, дым, 12.7[39], бьющий трассирующими пулями по скалам, запах пороха, бензина и горелой плоти.

Да, он боялся, но и тосковал по такому страху. Штатским никогда этого не понять. А теперь вот Мартенс Магнус выписал лекарство от этой тоски, единственное, которое обязательно поможет, знал Сверре.

Глава 17. Их надо уничтожить

Линия фронта, Курдистан

Больница располагалась с курдской стороны линии фронта, но так близко, что артиллерия Исламского государства могла раздолбать ее в любую минуту. Ханс Фалк приказал остановиться у главного входа и вылез из машины. Больница представляла собой запущенное, желтое, как подсолнух, кирпичное здание в два этажа, окруженное кипарисами, вялыми пальмами и серовато-бурым садиком по фасаду.

В приемном отделении царил хаос. Днем раньше террористы устроили налет на полицейскую академию в другом конце городка. Независимые источники сообщали о многочисленных убитых и раненых. Старухи в платках и традиционных платьях причитали, сидя на лавке вдоль одной стены, меж тем как солдаты из охраны, в большинстве женщины в темно-зеленом камуфляже, пытались навести порядок. Ханс обвел взглядом помещение. Вокруг ковылял народ на старых костылях, с грязными, окровавленными бинтами на обрубках рук и ног, молодые матери успокаивали ревущих младенцев.

Встретила его красивая норвежская медсестра из Драммена, которой поручили показать ему больницу; девушка тотчас сообщила, что ее родители – езиды[40], маленькое меньшинство, проживавшее в этих краях тысячи лет, пока джихадисты не начали свою этническую чистку, истребляя «дьяволопоклонников», как они называли езидов.

Вдали слышался глухой грохот.

– Это коалиция бомбит позиции террористов за линией фронта, – сказала медсестра, пожав плечами. – Не пугайтесь…

Они спускались по лестнице в подвал, она объясняла, что ввиду угрозы нападения самые уязвимые отделения переведены сюда: рентгеновское, интенсивная терапия и акушерское. Туда-то он, должно быть, и попал, потому что к запаху дезинфекции примешивался сладковатый дух младенческих фекалий.

Девушка с черными как смоль пышными волосами кормила младенца, полусидя на койке.

– Красивый ребенок, – улыбнулся Ханс и осторожно погладил малыша по щечке.

Младенец напомнил ему новорожденную дочку Марту, он присутствовал при ее появлении на свет. Медсестра остановилась поболтать с одной из женщин.

– Все женщины здесь – езидки, как и мои родители, – пояснила она, – а все новорожденные – результат массовых изнасилований. Девушку, которая кормила, похитили и продали на невольничьем рынке в Мосуле, она сумела сбежать, но уже была беременна. Доктор Фалк, у вас есть связи с международной прессой и к вам прислушиваются, вы ведь человек известный. Мир должен знать, что здесь творится.

Ханс Фалк схватил ее за руки и пристально посмотрел в глаза.

– Мир узнает. И называйте меня Хансом.

Жестокости Ханс Фалк насмотрелся сверх меры: христиане-боевики, убивавшие гражданских в ливанских лагерях, Советы в Афганистане, турки в Курдистане, израильтяне в Газе, Асад в Алеппо. Список бесконечен, но террор всегда был средством достичь чего-то иного.

С возникновением ИГ все перевернулось с ног на голову. Эти даже не пытались скрывать, чем занимаются. Наоборот, швыряли это в лицо всему миру. Целью была жестокость как таковая. А прокламируемые цели – захват Рима или там всего мира – явно служили только средством заставить людей примкнуть к ним.

Грохот нарастал, бомбардировщики определенно приближались.

– Вам надо осмотреть раны Майка, – сказала медсестра.

– Майка?

– Он норвежец, наш добрый друг, ранен на прошлой неделе. Вы есть в «Инстаграме»[41]?

– Нет, – ответил Ханс.

– Там Майка все знают. У NorwegianSNIPER сто пятьдесят тысяч подписчиков по всему миру. Через краудфандинг и частные пожертвования он финансирует целый отряд Пешмерга.

* * *

Майк лежал на железной койке, пристроив перебинтованную ногу поверх одеяла.

– Осколочное ранение голени, – сказал он; в глазах читалась скромная сдержанность. – Уже заживает, скоро вернусь на фронт.

Ханс, однако, заметил, что раны темные. Входное отверстие воспалено, с черным струпом.

– Все-таки придется немножко подрезать. Нужна анестезия?

Майк покачал головой.

– Режьте.

Скальпелем Ханс сделал сбоку на голени глубокий надрез, Майк не проронил ни звука.

– Я слыхал, вы много лет отдали делу курдов, – сказал Майк. – Уважаю.

В противоположность другим врачам-коммунистам из движения солидарности медиков, которых Ханс Фалк знал и с которыми был в довольно сложных отношениях – тут можно назвать Мадса Гильберта, Ханса Хусума, Эрика Фоссе, Марианну Мьоланн… – сам он специализировался на Курдистане. Еще с конца восьмидесятых, с первых же походов в горы с партизанами Курдской рабочей партии, он очень сочувствовал курдам.

– Как вы здесь оказались?

– Как и все остальные. – Майк помолчал. – Не мог сидеть сложа руки и смотреть, как террористы убивают мой народ. Сказал в армии, что мне надо ухаживать здесь за больным отцом, купил на всё выходное пособие полевых аптечек и поехал.

– А что сказала армия?

– Хотите правду?

– Я отказник от армейской службы, – сказал Ханс. – Не питаю насчет вооруженных сил ни малейших иллюзий.

– Они устроили сущий ад. Мне сделать ничего не могли и взялись за мое окружение. Парней из моего взвода в Рене засыпали взысканиями, если они лайкали мои посты в «Инстаграме». Моей девчонке, она тоже в армии служит, велели выбирать: или со мной распрощаться, или со службой.

Ханс бинтовал ногу Майка.

– Я патриот Норвегии, вот чего они не понимают. Черт побери, ДАИШ не победить, послав в Ирак несколько транспортных самолетов и санитарный отряд. Норвежский народ ни хрена в этой войне не понимает.

– Это не наша война, – сказал Ханс.

Майк решительно посмотрел на него.

– Вот именно что наша. Если не остановить врага здесь, будет пожар по всей Европе. Джихадизм – рак с метастазами. Чума. Джихадистов надо истребить, всех до одного. Это и есть расширенная защита Норвегии, неужели непонятно?

– Вы правда так считаете?

Майк кивнул.

– Пока был дома, меня вызвали в Акерсхюс, к ребятам из внешней разведки. Я им так прямо и сказал: «Я возвращаюсь, но, если вам нужны разведданные, только свяжитесь со мной. Я норвежец, так что денег за это не возьму». Но со мной никто не связался. Лишь спустя много месяцев со мной законтачил один малый из норвежской армии, который хотел экономически поддержать мое подразделение.

– Вы ведь существуете на народные деньги?

– Совершенно верно. Я встретился с ним здесь, в городе, и он сказал, что деньги будут при одном условии. Я должен организовать пистолет и положить его в банковскую ячейку в Эрбиле. «Ладно, – сказал я, – сделаю».

– Кто это был?

Майк заложил руки за голову и долго смотрел на Ханса.

– Не скажу. Но я знал его по армии. Закавыка в том, что парня, забравшего пистолет, немногим позже задержал соседний курдский отряд, на ничейной полосе у фронта. Они потолковали с контактами в норвежской разведке, и те сказали, что он известный джихадист, бывший «морской охотник», переметнувшийся к террористам. Но это полная чушь. Норвегия послала оперативника убивать джихадистов, а потом бросила его на произвол судьбы.

– Откуда вам это известно? – спросил Ханс, которого не оставляло ощущение, что разговор вот-вот примет совершенно новый оборот. На Ближнем Востоке так бывает часто: здесь земляки открыто говорят о том, о чем на родине и заикнуться нельзя.

– Курдский отряд, задержавший его, сразу конфисковал оружие, которое было при нем, – сказал Майк. – Оно имело тот же серийный номер, что и пистолет, который организовал я. Я проверил и попытался вызволить парня, но его уже забрали американцы. Они всегда так действуют. Используют тебя, когда им выгодно, а потом бросают в беде.

Ханс задумчиво обвел взглядом голое обшарпанное помещение.

– Кто «они»?

– Вы же знаете, – спокойно ответил Майк, – если работаешь на Пешмерга, часто пересекаешься с западными спецназовцами и людьми из разведки. Англичанами, французами, американцами и прочими. Им нужна информация о террористах ДАИШ из их собственных стран, и обычно они не скрывают, что планируют их обезвредить, то есть убить. Мы, норвежцы, таких вещей не говорим. Мы-де только бурим колодцы и строим школы для девочек. Но вообще-то действуем в точности, как другие, – убиваем террористов, просто политически это у нас неприемлемо. Думаю, брошенный оперативник работал для Норвегии на свой страх и риск. Чтобы нельзя было отследить его связь со властными структурами. Но доказательств у меня нет.

– Я знаю этого парня, – сказал Ханс. – Он вернулся в Норвегию. Но мне надо знать, кто тот человек из армии, с которым вы встречались.

– Так дело не пойдет. – Майк покачал головой. – Пусть парень приедет сюда, ко мне. Я все расскажу.

* * *

В этот миг послышался резкий, пронзительный свист, а секундой позже стены содрогнулись от грохота неподалеку, посыпалась штукатурка, ножницы и скальпели заплясали на передвижном столике возле койки.

– Артиллерия! – крикнул Майк, вскочил и заковылял прочь от палаты по коридору.

Ханс поспешил следом, а норвежский курд крикнул:

– Надо переправить младенцев в бомбоубежище!

Свист и громовые раскаты подступали все ближе, будто недоумок-великан растаптывал дома наверху. Стены дрожали от жуткого грохота.

– Сюда! – крикнула норвежская медсестра, одной рукой она прижимала к себе плачущего младенца, а другой катила больничную койку.

Бетонированное убежище вмещало примерно десяток коек. В углу стоял агрегат аварийного электропитания. Пахло дизельным топливом. Майк сел у стены и застыл неподвижно.

Крик матерей смешивался с тонким, пронзительным плачем младенцев. Ханс руками показывал дорогу, в воздухе висела туча пыли, обмазка стен дождем сыпалась на пол, свет под потолком замигал, потом совсем погас, и стало темно.

Взрыв грянул прямо над головой, все вокруг затряслось, как самолет в сильной турбулентности, местные медсестры, воздев руки, молились Аллаху.

Затем – полная тишина.

Только затихающий вдали рокот бомбардировщиков.

– Думаю, на сегодня ДАИШ отбомбилась, – сказал Майк.

Ханс кивнул:

– Похоже на то.

– Теперь понимаете, о чем я? – задумчиво обронил Майк. – Их надо уничтожить, всех до одного.

Глава 18. Папа стоял у руля слишком долго

Из своего домика Саша видела, что девочки играют под кухонным окном. Она выложила на стол файл с документами и через родственный чат послала сообщение:

«Встретимся сейчас? Надо поговорить о бабушке».

Она рано стала матерью, сначала родилась Камилла, а через два года – Марго. Возможно, оттого, что говорила о детях меньше своих подружек, Саша всегда считала себя компетентной матерью. Хотя она любила дочек больше всего на свете и не раздумывая отдала бы за них жизнь, но думала она о материнстве всегда как об обязанности, о долге, о способе продолжения рода. Конечно, несколько лет полностью прошли в тумане грудного вскармливания и недосыпа – ведь Саша была категорически против нянек, услугами которых здесь пользовались все, – но те времена уже миновали. Страх за детей мало-помалу отпускал. У девочек выпали молочные зубы, они начали задавать вопросы о смерти и вселенной, о своем месте в мире.

Первой откликнулась Андреа: «У меня как раз перерыв меж работами, ха-ха, так что могу и сейчас».

Дочери все больше жили собственной жизнью, Камилла со своими нарядами и принцессами, Марго – с книгами. Не в пример многим подругам, Саша не грустила, что дети обретают свободу. Может, такой уродилась, а может, дело в том, что мама умерла рано и ее и Сверре воспитывал Улав, – отец, которого она любила и которым бесконечно восхищалась, хотя его воспитательные методы, авторитарность и отстраненность шли вразрез с идеалами ее поколения.

«У меня в кабинете, через 20 минут?» – написал Сверре.

Словом, девочки подросли, и у нее стало больше времени, чтобы заниматься своими делами. Значит, можно копнуть историю Веры поглубже. И она копнула. После Блакстада и шока, вызванного информацией об опеке, Саша тщательно изучила ежегодные отчеты фонда САГА до и после 1970-го. То, что она там обнаружила, убедило ее: надо обязательно рассказать все брату и сестре.

Вошел Мадс в тренировочном костюме, быстро поцеловал ее.

– В последние дни я тебя толком не видел.

– Знаю, – кивнула Саша. – Я работала.

– Неважно выглядишь. Что нашла?

Настороженно глядя в окно, Саша рассказала про блакстадскую историю болезни и про то, что Веру лишали дееспособности. Мадс молча слушал.

– Если я понимаю правильно, – наконец сказал он, – ты утверждаешь, что в семидесятые Улав несколько лет держал мать под опекой.

– Я не утверждаю, – сказала Саша. Нарочито скептические формулировки мужа раздражали ее. – Это факт.

– Я не знаю другого человека, настолько же привязанного к своему отцу, как ты, – сказал Мадс. – Вдобавок он твой начальник. И Вериным опекуном тоже был он.

– Да.

– Наверняка у него были веские причины, – задумчиво сказал Мадс. – Представляешь, какую ответственность он взвалил на себя. Сначала, когда мать впала в психоз, поневоле становится ее опекуном, потом от рака умирает жена и он в одиночку воспитывает тебя и Сверре, да и Андреа тоже, продолжая все это время руководить концерном. Твой отец поистине природная стихия.

Саша такой подход в голову не приходил, но, хотя в логике его рассуждениям не откажешь, им недоставало решающего компонента: они не объясняли, почему отец объявил родную мать недееспособной и как все это связано с рукописью «Морского кладбища».

Мадс строго посмотрел на нее:

– Улав просил тебя больше не копаться в Вериной истории.

– Это обещание я уже нарушила.

Он глубоко вздохнул:

– Я когда-нибудь рассказывал тебе, каково было войти в семейство Фалк? С того дня, как я познакомился с твоей семьей, я мечтал, чтобы вы меня приняли. И ваши богатство и власть тут ни при чем. – Он выдержал паузу. – Вы были семьей, вот что главное. Со своими скелетами в шкафу, но у кого их нет. Семьей, где выпивали и ссорились, но каждое воскресенье обедали все вместе. А у меня была только мама. Тебе не понравится то, что я сейчас скажу. – Голос Мадса звучал спокойно и решительно. – Семья и Редерхёуген – самая большая твоя ценность, Саша. Подумай об этом.

– Вот именно, и для меня невыносимо, что в семье скрывали правду о случившемся с бабушкой.

– Может быть, скрывали именно ради семьи? Ты не знаешь, что произойдет, если ты наперекор совету Улава начнешь копаться в давних годовых отчетах.

– Почему ты принимаешь сторону папы? – воскликнула Саша.

– Ты почему кричишь, мама? – спросила Марго. Девочки неожиданно возникли в дверях.

– Взрослые иногда ссорятся. – Саша погладила дочку по голове и вздохнула. Трусость мужа разозлила ее. Отчего он принял сторону Улава? Однако то, что она обнаружила, поставило ее перед выбором: действовать в одиночку или заключить альтернативный альянс. Пока что она остановилась на последнем.

Она быстро поднялась к кабинету Сверре, постучала и, не дожидаясь ответа, открыла дверь. Андреа и Сверре уже были на месте, они непринужденно устроились в креслах возле книжных шкафов и тихонько разговаривали. Поняли, значит, что дело серьезное. Стены увешаны армейскими плакетками, значками подразделений и медалями в рамках. Будто в стариковской конторе.

– Саша, – спросил Сверре, – что происходит?

Андреа закурила, поправила непокорные темные волосы.

– Будь добра, кури в окошко. – Сверре открыл высокое окно, выходящее на лужайку и море. Пламенно-красный шар солнца висел по-над холмами на западе.

– Какой же ты старомодный, Сверре, – сказала Андреа. – В твоем мире у женщин нет права голоса, гомофилы – это педерасты, Черчилль аккурат сменил Чемберлена, а британцы уходят из Дюнкерка. Ясное дело, в кабинете у тебя курить воспрещается.

Саша пропустила мимо ушей слова младшей сестры, казавшиеся еще более неуместными и банальными, чем обычно.

– Хорошо, что нам удалось собраться вместе. Я хочу обсудить с вами кое-что важное.

Андреа затушила сигарету; Сверре молчал.

– На нас всех, конечно, подействовали смерть бабушки и пропажа завещания, – продолжила Саша, чувствуя, насколько серьезно звучат ее слова. – Как семейный архивариус я немного покопалась в ее истории. И кое-что обнаружила… Словом, это может возыметь последствия для нас троих. – Она выложила на стол старые годовые отчеты. – Это годовые отчеты САГА за шестьдесят девятый и семидесятый.

Брат и сестра вопросительно смотрели на нее.

– Погоди, – сказала младшая сестра. – Что-то я не врубаюсь.

– Я тоже, – сказал Сверре.

– Несколько дней назад я ездила в Блакстад.

– Бабушка жила там какое-то время, да? – сказала младшая сестра тоном, который раздосадовал Сашу. – Ты не настоящая творческая личность, пока не поборешься с внутренними демонами?

– Она попала в клинику весной семидесятого года, с острым психозом. – Стараясь говорить спокойно и терпеливо, Саша посмотрела на младшую сестру. – Выписали ее только после двух лет попыток суицида и «средств принуждения».

Она заметила, что серьезность в голосе произвела впечатление на сестру и брата, Андреа перестала хихикать, а Сверре замер в неподвижности, как восковая фигура.

– Дальше я обнаружила, что бабушке назначили опеку. Вы понимаете, что это значит? Ее объявили недееспособной. Лишили прав, так теперь говорят. Пожалуй, это самое мощное средство насилия, применяемое в Норвегии. Бабушка находилась под опекой, и опекуном был папа. Не только пока она находилась в лечебнице, но и еще несколько лет после выписки, в правах ее восстановили лишь в семьдесят пятом.

– Черт, – сказала Андреа.

Сверре глубоко вздохнул, откинул голову назад и уставился на потолочную лепнину.

– Нам никто об этом не говорил. Вчера вечером я просмотрела годовые отчеты САГА, – продолжала Саша, постукивая пальцем по выцветшим папкам на столе, – хотела выяснить, как опека сказалась на бабушкиной собственности и контроле над компаниями.

Брат и сестра подались вперед.

– История создания САГА нам хорошо известна, – сказала Саша. – Используя часть средств, вырученных от продажи нашего пая в судостроительной компании Фалков, папа и Вера в шестьдесят пятом году учредили предприятие и фонд, позднее получившие название САГА. Устав фонда четкий и ясный. – Она прочитала: – «Учредители фонда Вера Маргрете Линн и Улав Теодор Фалк могут избирать и увольнять других членов правления, а также, не в пример прочим членам правления, неограниченно продлевать срок своего руководства, пока они юридически считаются дееспособными».

– Я вообще понятия не имела, что бабушка была в правлении, – сказала Андреа, которая невольно заинтересовалась ситуацией, обрисованной Сашей.

– Разумеется, была, – сказала Саша. – Вообще-то как раз Вера дала папе чрезвычайно щедрый, скажем так, аванс в счет наследства. Таким образом они создали «общественно полезный» миллиардный фонд. В качестве ответной услуги Вера получила право управлять САГА сама, причем сколь угодно долго.

Саша открыла отчет за следующий год.

– Вот смотри, – сказала она Сверре. – Июнь семидесятого. В правлении произошли перемены. Их по-прежнему трое. Но кто же подписывает отчет на сей раз? Папа, Август Греве-мл. Однако не Вера, а ее издатель, Юхан Григ.

– Да ведь бабушка находилась в Блакстаде, – вставил Сверре. – Так что как раз в этом ничего странного, пожалуй, нет.

Саша помахала перед ним документом, пересохшие страницы едва не рассыпались.

– Дьявол, как всегда, в деталях. Смотри на устав. Теперь там написано: «Как учредитель фонда Улав Фалк вправе неограниченно продлевать срок своего руководства, что не распространяется на сроки работы остальных членов правления». Его вообще нельзя сместить. «Он» против «них», «его срок» против «их сроков». Крошечные языковые детали с огромными последствиями. Но почему Вера Линн осталась за флагом? Это коротко упомянуто в отчете, на странице тринадцать. Вот смотрите.

Брат с сестрой заглядывали ей через плечо, когда она прочитала:

– «Вера Линн вышла из состава правления ввиду разногласий с остальными его членами». И всё. Но без ее согласия менять устав было нельзя? Что ж, за одним исключением. Ведь в июне семидесятого Вера уже не обладает тем, что мы теперь называем юридической дееспособностью. А объявление недееспособной было единственным способом вышвырнуть ее из САГА.

– Но зачем? – спросил Сверре. – Зачем все это было нужно?

– Затем, – медленно ответила Саша, – что в семидесятом Вера написала книгу. Я знаю, что называлась она «Морское кладбище», но содержание ее мне неизвестно. Вера знала тайну, настолько важную, что Улав был готов абсолютно на все, лишь бы заставить ее молчать. Не забудьте пропавшее завещание. Подлинное завещание – это «Морское кладбище».

– Господи, – вырвалось у Сверре, он прислонился к подоконнику.

– Мне надо выпить чего-нибудь покрепче. – Андреа налила всем виски в хрустальные стаканы.

– Идите сюда, – сказала Саша. Двое других нехотя шагнули к ней.

– Я всегда делала то, чего от меня ожидали, – продолжала Саша. – Чего ожидал папа. С меня довольно, не могу я больше прикрывать происшедшее в этой семье. Но в одиночку я не справлюсь. Мне нужна ваша помощь.

– В чем именно? Конкретно? – спросила Андреа.

– Близится время без папы. Мы должны быть готовы. Правдой о САГА предстоит распорядиться нам. И нам необходимо выяснить, какова она. Папа стоял у руля слишком долго, – спокойно сказала Саша. – У нас есть места в правлении и своя сфера деятельности. Папе пора уйти на покой. Он нам лгал. И если не уйдет сам, мы его заставим.

В комнате царила мертвая тишина. Сверре сконфуженно смотрел в сторону, Андреа поглядела в потолок, на отцовский кабинет над ними, будто отец мог слышать сказанное. И ведь наверняка мог, он всегда все слышал.

– Ты вообще отдаешь себе отчет в том, что ты затеваешь? – в конце концов сказала Андреа, подталкивая пальцем ледяной кубик в стакане и глубоко дыша. – Это же мятеж!

– Пожалуй. Ты со мной?

Саша пристально смотрела на младшую сестру. Андреа забеспокоилась.

– Ты со мной? – повторила Саша.

Андреа хлопнула ладонью по гербу Фалков.

– Вероятно, есть причины, чтобы некоторые тайны, некоторые правды никогда не выходили на свет. Папа это знает. Если ты продолжишь копать и напрямую бросишь ему вызов, конфликты и борьба за наследство разрушат нашу семью, как разрушили многие другие. – Она перевела дух. – Нет, я против.

В этот миг Саша как никогда остро ощутила презрение к сестре. Не только за трусость, на свете таких людей, как она, полным-полно, но за то, что свою трусость она прикрывала громкими словами.

– Ясно, – сказала Саша и повернулась к брату. – Сверре?

Она, конечно, знала, что брат всегда мечтал, как это ни нереально, стать наследником отца, возглавить САГА. О том, что последние дни изменили ее собственные амбиции, она словом не обмолвилась.

Сверре долго сидел, не шевелясь, потом сказал:

– Я уезжаю в Афганистан, с «морскими охотниками». – Он произнес это с плохо скрытой гордостью. – Так что до поры до времени в борьбе за власть не участвую. Я еще не говорил отцу, и вы не говорите, пока я завтра сам с ним не встречусь.

– Поздравляю, – безразлично сказала Саша.

– Это все, что ты можешь сказать? – обиделся брат.

– Ты ведь всегда об этом мечтал, – ответила Саша. Она что же, чувствует некоторое облегчение? Пожалуй. Облегчение и одиночество. Она встала и направилась к выходу, а когда шла по длинному коридору, ведущему в мезонин, ей вспомнилась фраза Улава, которую тот часто повторял: когда тебе одиноко, острее всего чувствуешь свое одиночество в Редерхёугене.

Глава 19. Я ужасно горжусь тобой

Звонил телефон. Яркое солнце заглядывало в кабинет. Сверре открыл глаза, протянул руку за мобильником.

– Да! – хрипло сказал он. Голова кружилась, в мыслях сумбур от перебора с выпивкой и от недосыпа. Где он? На диване, в кабинете. Засиделся вчера вечером допоздна, выпил лишнего и за компанию с Андреа выкурил чересчур много травки, да и еще много чего отведал. После ухода Саши они сидели вдвоем, до утра обсуждали разные вещи.

В основном его афганское задание, идеи Андреа по части стартапов и, конечно, Сашу.

Внешне спокойная и осторожная, Саша обычно действовала заодно с большинством, но и ему, и Андреа всегда казалось, что под ее сдержанностью таится буря. Им было страшно, ведь она словно из другого теста, в ней будто таились какие-то темные силы. Будто она такая же, как отец. Или как бабушка.

– Ты забыл про наш уговор? – гремел в трубке Улав. – Ты же сам предложил встретиться?

– Ну да, – промямлил Сверре.

– В половине восьмого, у лодочного сарая, так ты сказал!

Сверре приложил ладонь ко лбу, взглянул на пустые бутылки и переполненные пепельницы на столе, обнаружил, что Андреа крепко спит в вольтеровском кресле. Его пиджак аккуратно висел на конторском стуле, он всегда так делал, сколько бы ни выпил.

– Сейчас приду, – буркнул он и повесил трубку.

Машинально накинув первую попавшуюся куртку, Сверре выбежал на воздух. Над Редерхёугеном раскинулось пасмурное утро. Лужайка за ночь подмерзла, главный дом и башня тонули в густом утреннем тумане. Сколько раз он ребенком ходил по этой дорожке? Ненавистные прогулки. Ненавистная затея Улава «приучить его к воде». Даже сейчас, спустя столько лет, стоило ему просто ступить босыми ногами на холодную землю, как тотчас возвращалось тогдашнее ощущение, а о купанье в ледяной воде вообще говорить нечего. Он ненавидел ледяную воду, как сын алкоголика ненавидит звон бокалов.

Возле лодочного сарая Улав с помощью садовника спустил на воду свою лодку. Сейчас садовник таскал к причалу канистры с бензином, а Улав, стоя на палубе, снимал брезент с кормовых сидений. Заметив сына, он сказал:

– Там непорядок с купальной лестницей. Поправишь? Самое время.

Сверре принес из лодочного сарая инструменты, закрепил лестницу.

И они отчалили.

Зима никак не хотела уходить, холодно, но солнце все-таки начинало уже согревать фьорд. Улав, широко расставив ноги, стоял за штурвалом. В таких случаях в нем всегда сквозило что-то пародийное. В детстве Сверре и Саша краснели, когда отец, в шкиперской фуражке и с трубкой в зубах, пытался говорить с моряками на их жаргоне.

Саша тогда называла его Терье Вигеном[42].

Шнека вышла в открытое море, на горизонте виднелось датское судно. Улав сбавил скорость и бросил якорь-кошку, здесь было довольно мелко. Свежий мартовский воздух действовал на Сверре благотворно, он почувствовал себя лучше.

Возле ружья «Перде» лежал дробовик. Улав неожиданно достал патроны, зарядил дробовик. Лодка легонько покачивалась. Он протянул дробовик Сверре:

– Поглядим, как ты стреляешь.

Сын недоверчиво посмотрел на него:

– Это же смешно.

– Попадешь вон в ту чайку?

Над головой, на высоте метров 30–40, кружила чайка.

– Конечно. Но зачем?

– Да ладно. Поглядим, так ли мягко ходит курок, как ты говоришь.

Сверре взвесил дробовик в руке, приложил приклад к плечу. Прицелился – ясное дело, он попадет в эту чертову чайку.

– Что медлишь? – насмешливо сказал за спиной отец.

Сверре медленно опустил дробовик, не выстрелив. Он подумал о том, как будет выглядеть лицо Улава от прямого попадания дроби. Сверре Фалк, отцеубийца. Ни за что на свете ему не скрыться, совершив такое, даже если он прицепит отца к якорю и утопит в море.

Улав молча стоял рядом, с таким видом, будто Сверре впрямь собирается его прикончить.

Сверре разрядил дробовик, отдал отцу.

– Стрелять чаек запрещено. – Он прислонился к борту.

– Да кому какое дело? – сказал Улав.

– Я на некоторое время уеду.

– Уедешь?

Сверре набрал в грудь воздуху и выложил:

– В Афганистан, с «морскими охотниками». Им в Кабуле нужен снайпер. – Он старался говорить спокойно. – Мне предложили поехать с ними. И я намерен согласиться.

– Черт побери! – воскликнул Улав, положив лодку в дрейф. – В конце концов ты все-таки справился, Сверре, справился, черт побери.

Отец с улыбкой пожал ему руку, обнял.

– Давай тяпнем по стаканчику. О нет, не шотландского пойла, нам надо чего-нибудь чистого, прозрачного, как слеза! – Время было по-прежнему раннее, когда все еще завтракают, однако в каюте отец выставил на стол охлажденную бутылку водки «Белуга».

– Подарок Гарри Каспарова[43], когда он приезжал в САГА, – сказал отец.

Оба залпом осушили стаканы. Бельгийская водка была на удивление мягкая.

– Знаешь, ты правда крутой парень, – вдруг сказал Улав.

Сверре промолчал.

– Не сдаешься, после всех шишек. Помнишь выражение «гранитная челюсть», the granit chin? Лучшие бойцы те, кого больше всех бьют, а они держатся, это и отличает их от journeymen[44] и pubfighters[45]. В жизни главное – держаться на ногах, несмотря на все шишки. Вот и в тебе есть то самое, чем обладают боксеры-итальянцы. Ты – Джейк Ламотта-отец[46], ты – Рокки Бальбоа, ты – настоящий.

Сверре почти забыл, каким мог быть отец, когда другие добивались успеха. Мелочным его никак не назовешь, он любил чужие удачи. Они напоминали о его собственных, вдобавок везунчики окрыляли друг друга, а он мог поделиться своим обширным опытом, рассказать, какие радости и беды приносит успех.

Когда люди добивались успеха, думал Сверре, тогда он их замечал, потому что видел в них себя самого.

Но посредственность других, их беды и неврозы Улав совершенно не выносил.

Улав крепко обнимал его, и Сверре чувствовал его по-прежнему не иссякшую силу.

– Я ужасно горжусь тобой, понятно? Но в Афганистане тебе надо беречь себя.

– Это тебе надо беречь себя, – сказал Сверре.

Отец как-то странно посмотрел на него, сухо улыбнулся:

– Не забывать надевать на лодке спасательный жилет?

Сверре покачал головой. И словно не его, а чей-то чужой голос произнес:

– Саша обнаружила, что в семидесятом ты объявил бабушку недееспособной. Она намерена использовать историю с Верой, чтобы сместить тебя и самой возглавить САГА.

Отец встал, устремил взгляд на гладкий фьорд. Над ними кружили чайки; несколько парусных лодок и несоддский паром шли впереди своим курсом. Он не говорил, о чем думает, но Сверре видел, что челюсти его двигаются, и словно слышал, что кровь в его висках стучит энергичнее.

– С Сашей что-то случилось, – продолжил Сверре. – Она изменилась.

– Нет, – сказал Улав. – Александра стала такой, какой была всегда. Стала как я.

Что он, собственно, имел в виду? Сверре допил водку.

– Я ценю твою лояльность, Сверре, – сказал отец, кивая на усадьбу, низкой полосой возникшую на горизонте. – Она будет вознаграждена.

Глава 20. Кладбище брошенных надгробий

Саша припозднилась и почти бежала, дрожа от бокового ветра. Холодный бриз задувал в главный портал парка Фрогнер со стороны Киркевейен, мчался по широкой аллее к Монолиту.

Она просмотрела публикации Джона Берга. В интернете нашлись в основном внештатные репортажи с Ближнего Востока и из Афганистана, написанные главным образом в 2005–2010 годах, плюс несколько портретов, вроде интервью с Хансом Фалком в Бейруте. Поневоле она признала, что все это было отнюдь не плохо. И заказать ему биографию вполне имело смысл.

Вечером после стычки с Мадсом и с братом и сестрой она послала Бергу мейл, и в своем ответе он задал вопрос, который всерьез вызвал у нее интерес: говорила ли Вера Линн когда-нибудь, как она по-настоящему познакомилась с Хансом Фалком? Случилось это, видимо, зимой 1970-го, когда она работала над рукописью новой книги в бергенском доме Фалков.

Да, поговорить с Бергом необходимо. Может быть, и она что-нибудь извлечет из этого разговора. Вдобавок состоится он off-the-record, как подчеркнул Берг.

Джон О. Берг стоял, прислонясь к гранитному парапету, отделяющему    Парк скульптур Вигеланда[47] от остального Фрогнер-парка, – в тонкой ветровке, в руках небольшой пакет, как он и сказал. У Саши давно сложилось определенное представление о том, как выглядят писатели, но Берг совершенно не подходил под этот образ.

Она подошла ближе. Даже студеное послезимье и шапка на голове не могли скрыть золотистый цвет кожи и смуглые черты лица. Зеленые глаза смотрели весело и задиристо.

– Вы, наверно, Вера Линн? – сказал он.

Она замерла, уставилась на него.

– Что вы сказали?

Он поднес руку к губам, фыркнул.

– А-а, я сказал Вера? Господи, какая бессердечность! Freudian slip[48].

– Ладно, никогда еще не слыхала этого комплимента от человека моложе восьмидесяти. – Она с улыбкой покачала головой.

– Спасибо, что пришли, – сказал Берг. – Я Джонни.

Джонни? Теперь никто так себя не называет, во всяком случае никто из писателей.

Саша кивнула, он ждал, словно предлагая ей начать разговор.

– Поначалу я весьма скептически отнеслась к просьбе поговорить, – сказала она.

Они медленно шли к фонтану у подножия площадки с Монолитом.

– Почему?

– Не люблю журналистов. – Саша пожала плечами. – Они вечно пытаются выкопать какие-нибудь сплетни про мою семью.

– Вполне с вами согласен. Но, Александра…

– Саша, – перебила она.

Он улыбнулся:

– Русское имя?

– Мой прадед был русский купец-помор. Никто в семье не видел его с тех пор, как он бросил в Сволвере[49] мою беременную прабабку. По слухам, он водил компанию с каким-то грузином, членом Политбюро, и погиб во время Московских процессов. Вот и все, что папа сумел выяснить насчет своего предка.

Саша замолчала. Минуты не прошло, а она уже выложила чужаку о семье куда больше, чем когда-либо.

– Понятно, Сашенька.

Она почувствовала, что краснеет: кроме Веры, никто ее так не называл.

– Давайте пройдемся, – предложил он. – Просто поговорим о прошлом, без диктофона. Мне всего лишь хочется получше понять, кто такой Ханс и откуда он ведет свое происхождение. Согласны?

– Почему вы выбрали для встречи это место? – спросила она.

– В юности я обычно приходил сюда вечером под Новый год, – ответил Джонни. – Мы пытались уговорить здешних непростых девчонок, чтобы они взяли нас с собой куда-нибудь на Мадсеруд-аллею или в другой богатый квартал на продолжение праздника. – Он показал в сторону больших вилл слева от обелиска.

– Ну и как?

Джонни рассмеялся:

– Богатенькие барышни обходились с нашим братом, как с цивилизованными дикарями. И бросали.

Ословский выговор у него довольно нейтральный, думала Саша, северный Осло, пожалуй.

– И в связи с воспоминаниями двадцатилетней давности о барышнях из богатых семей вы решили встретиться со мной на том же месте?

– Да, – с невинным видом сказал Джонни Берг. – Может, так было только со мной, но возможно ли быть таким несчастным и одновременно таким счастливым, как в четырнадцать лет? Прошлого еще почти нет. Все, что у тебя есть, это мечты. Потом выстраиваешь себе жизнь, а мечты мало-помалу блекнут. Когда мы умираем, их уже нет, остается лишь прошлое.

Кто говорил что-то подобное?

Из ее знакомых никто.

– А где вы сейчас на шкале прошлое-мечты? Больше в мечтах или в прошлом?

– Увы, больше в прошлом. А вы?

Саша улыбнулась.

– Спроси вы меня об этом несколькими неделями раньше, я бы ответила так же. Но теперь уже не уверена.

Она тотчас пожалела об этих словах, второй раз за считанные минуты он умудрился выманить ее на скользкий лед, но, к счастью, не стал вдаваться в подробности.

– Я подумал, мы можем посмотреть на могилы Западного кладбища, – сказал Джонни, указывая на север. – Там ведь похоронен дед Ханса.

Мимо Монолита они прошли на кладбище. Снег уже стаял, за исключением разрозненных мелких пятнышек в тени.

Джонни Берг явно не из потомственных богачей и не из нуворишей. И не из числа синих фуражек[50]. В глазах у него сквозит что-то душевное, смесь бодрости и меланхолии, а весельчаки из Института торговли как раз этим похвастаться не могли.

Они вышли к северному углу кладбища.

– Здесь похоронены все герои войны, – сказала она.

Как наиболее знаменитые саботажники, так и политическое руководство движения Сопротивления.

Саша подвела Джонни к простому памятнику из стеатита.

Судовладелец

Тур Фалк

03.11.1903-23.10.1940

– Разве он не бергенец? – спросил Берг. – Почему он похоронен в Осло?

Она немного прибрала вокруг памятника.

– Видите ли, и Большой Тур, и его родители жили в Бергене. И хотя любили позлословить об Осло, мечтали о признании в столице. Наверно, Большой Тур хотел, чтобы так было, пусть даже после его смерти.

Она вскинула брови, встретилась взглядом с Джонни.

– Большой Тур, как вы его называете, он ваш дед?

Саша кивнула.

– Семейные связи у нас довольно сложные.

Секунду она помедлила, ведь вот-вот тронет камень, который трогать нельзя, но речь идет о Хансе, а о нем она обещала поговорить.

– Первым браком дед был женат на художнице, и у них был сын, Пер, – сказала она без особого энтузиазма.

– Пароходства сгинули, а САГА процветает. И Пер Фалк остался без семейного состояния?

– Совершенно верно.

– Может, желание взять реванш за отца и двигало Хансом в жизни?

– Вы, мужчины, наверно все такие? – Саша осторожно улыбнулась. – Всё делаете только ради того, чтобы или восхитить родителей, или же взять за них реванш.

Джонни Берг не ответил на ее маленькую провокацию. Она говорила с ним лишь несколько минут, но у нее уже сложилось впечатление, что его ничуть не интересует чисто мужской dick-swinging[51], свойственный и брату, и отцу, и Мадсу.

– Стало быть, реванш.

Она кивнула.

– Дядя Ханс объявил себя пролетарием и примкнул к РКП[52]. Таких краснобаев, как он, еще поискать. Ходил по бергенским пабам в плотницком комбинезоне и холщовой рубахе, кадрил девчонок. Вам бы с папой потолковать о тех временах, я-то тогда еще не родилась.

– С кем бы я ни разговаривал, все твердят о его успехе у женщин, – сказал Берг. – Да я и сам видел, на Ближнем Востоке.

– Верно, ему нравятся тамошние женщины.

– А в чем его притягательность?

– Что ж, расскажу, – ответила Саша. – Когда он с тобой разговаривает, то умеет создать у тебя впечатление, будто мира вокруг для него в это время не существует и будто он ловит каждое твое слово и хочет только одного – услышать, что ты имеешь сказать.

Фактически Джонни Берг воспринимал Ханса точно так же.

– А еще он побуждает тебя мечтать. Поговорив с Хансом, думаешь, будто возможно все. Будто ты способен спасти мир.

Они вышли с кладбища, зашагали по Скёйенвейен, спокойной улице с большими деревянными особняками по правую руку. Саша рассказала всякое разное о множестве Хансовых романов – от молоденьких политактивисток из «Рёдт» до именитых ньюсмейкеров.

– Тут есть, наверно, и оборотная сторона?

– Ханс невероятно обаятелен с чужаками и дальними родственниками. Его эмпатия беспредельна, но c семьей дело обстоит иначе. Чем ты ему ближе, тем холоднее и равнодушнее он становится. Хотелось бы мне знать, что думает о нем Марта, старшая из его детей, ведь более отстраненного отца даже представить себе трудно.

Джонни Берг остановился напротив старой виллы, выкрашенной коричневой морилкой.

– Знаете, чем знаменит этот дом?

– Вообще-то нет.

– Судовладельца, который здесь жил, в конце семидесятых заподозрили в контрабанде спиртного. Когда полиция нагрянула с обыском, они нашли в доме тайное помещение. Огромный склад оружия и экипировки на сотню человек, современное оборудование для связи и телескопическую антенну, которую можно выдвигать из трубы, как на подводной лодке. Все это принадлежало секретной норвежской армии, Stay Behind. Вы про нее слыхали?

– Я руковожу музеем и архивом послевоенной истории, – ответила она, слегка раздосадованная его мужским высокомерием. – Разумеется, я слыхала про Stay Behind.

– Так вот. – Джонни чуть скривился. – Ханс рассказал мне кое-что про семидесятые, про вашу бабушку.

Саша отвернулась, чтобы он не заметил ее интереса.

– Да?

– Зимой семидесятого Вера жила в Бергене, Ханс тогда учился в гимназии, – сказал Берг. – Именно тогда и завязалось их близкое знакомство – юного отличника-радикала и его двоюродной тетки, эксцентричной писательницы, которая, по словам Ханса, работала над какой-то рукописью. И вот однажды, в апреле того же года, в комнату Ханса без предупреждения нагрянула с обыском ПСБ.

Как раз тогда конфисковали «Морское кладбище», подумала Саша, чувствуя, как в крови разом вскипают тревога и энтузиазм.

– Ханс заметил, что полицейским совершенно наплевать на его листовки против вьетнамской войны. Обыск у него – это для проформы. Главной их задачей было прошерстить частный архив фалковских пароходств, который хранился здесь же, в доме.

Верина рукопись как-то связана с частным архивом? Разговор стал напоминать Саше разговор со стипендиатом, но теперешнего собеседника не прогонишь. А что если он ей поможет?

– Какое отношение это имеет к биографии Ханса? – спросила она.

– Вера, ваша бабушка, очень много значила для Ханса, – серьезно ответил Берг. – Той зимой она преподала ему несколько уроков, которые Ханс всю жизнь считал решающими: будь всегда на стороне маленьких людей, против власть имущих. И никогда не переставай мечтать о лучшем мире.

– Бабушка перестала мечтать, – тихо сказала Саша. – И писать.

Джонни Берг кивнул на низкую постройку за оградой кладбища.

– Вы бывали на кладбище брошенных надгробий?

– Где-где?

– Идемте, – сказал он.

Его манеры можно было бы с легкостью принять за раздражающую рисовку, как у псевдоученых экспертов по датировке, с которыми она порой сталкивалась, но на самом деле – ничего подобного. В нем чувствовалось что-то мальчишеское и естественное, будившее симпатию. Они шли по дорожке, и в голове у Саши роились вопросы, но она никак не могла сосредоточиться.

– Где будет опубликована биография дяди Ханса?

– В «Издательстве Григ», разумеется. У меня при себе договор, если хотите, покажу.

– Я верю, – снисходительно улыбнулась она. – Вам стоит поговорить с Юханом Григом. Он помнит разные интересные истории и знает Ханса с незапамятных времен.

Саша медлила. Взвешивала возможности, за и против. Нет, о рукописи ему рассказывать нельзя. Джонни Берг – человек Ханса, а рассказ о рукописи может привести к завещанию, риск слишком велик.

– Вокруг моей бабушки много вопросов, оставшихся без ответа, – сказала она. – Если Григ что-нибудь расскажет о ней, а особенно о том, чем она занималась в семидесятом, позвоните.

Они вышли на площадку за низкой постройкой, где вразброс, как попало, валялись надгробные плиты. Сели на лавочку на пригорке. Берг достал из рюкзака термос, вручил ей складной резиновый стаканчик, отрезал карманным ножиком кусок копченой колбасы и на кончике ножа протянул ей. Только теперь она заметила на его руке несколько шрамов в красных пятнышках.

Сладкий чай приятно согревал. Джонни, похоже, много поездил, многое повидал, и выпендриваться ему уже не надо. И с радушием не перегибает, и она это оценила.

– Если за место никто не платит, попадают сюда, на кладбище брошенных надгробий. – В зеленых глазах Берга блеснул холодок. – Но в семье Фалк об этом, конечно, не слыхали.

Глава 21. Это останется между друзьями

Улав задернул в кабинете шторы и выключил свет. Тьма опускалась на Редерхёуген, сперва угнездилась в рощах и аллеях, потом вечерняя пелена окутала лужайки и, наконец, главный дом.

Уютная столовая, выдержанная в крестьянско-романтическом стиле, находилась на втором этаже, с видом поверх аудитории, на закат. Часто ее использовали для встреч в узком кругу, будь то обеды или тайные примирительные свидания. В частности, на раннем этапе Ословского процесса[53] представители израильтян и палестинцев обедали здесь с норвежскими посредниками-миротворцами.

Больших опасений Улав не испытывал, но то, что Сверре рассказал об интригах Александры, напомнило о страхе, который всегда жил в сердце. Он боялся дочери так же, как некогда боялся матери, будто обе они воплощали альтернативу ему самому и семье. В них ощущалась неуправляемость, они были вне его контроля.

Много лет Улав не чувствовал себя таким одиноким, как теперь, после смерти матери, однако же будет не вполне справедливо следом за детьми утверждать, что у него есть только знакомые, но не друзья. В последние годы близким другом стал Мартенс Магнус. После того как Улав год назад поддержал его в ходе развода, Магнус прислал ему личную открытку. «Моему дорогому другу Улаву» – так там было написано, и Улав на удивление растрогался.

Да, их отношения носили явно взаимовыгодный характер, но это и настоящая дружба тоже.

В молодости Улава влекло к людям старше его. А примерно в середине жизни все изменилось. Теперь его тянуло к молодежи. Ровесники с их хворями, вялыми телами, косностью мыслей, особенно заметной потому, что мир постоянно менялся, вызывали у него только презрение.

Сейчас Магнус с коктейлем в руке стоял в каминной, за столовой, разглядывая картины старых норвежских романтиков.

– Привет, Улав! – поздоровался он.

– Привет, Мартенс. – Улав обнял его.

Молодым Магнуса тоже не назовешь. Ему под пятьдесят, кожа на лице в глубоких морщинах после десятилетий, проведенных под открытым небом, сперва в холодной Северной Норвегии, затем под солнцем афганских пустынь, где он со спецназом охотился на террористов. В то время ходили слухи, что М. Магнуса прочат в главнокомандующие, но заметная в нем расчетливость вызывала у многих недоверие. Пожалуй, ему больше подходила роль этакого серого кардинала. И уже много лет он руководил в Министерстве обороны отделом спецназа. А одновременно при случае сотрудничал с Улавом и САГА.

Улав кивнул:

– Сядем за стол? Обед готов, младшая дочка постаралась.

Для начала Андреа подала приготовленный по домашнему рецепту нежный рулет из утки, источавший соблазнительный аромат гвоздики и фенхеля.

– Фантастика, – похвалил Магнус. – Хочешь стать поварихой, Андреа?

– Когда Редерхёуген перейдет ко мне, здесь будет бутик-отель с трехзвездным мишленовским рестораном.

Приподняв брови, Улав посмотрел на офицера, а дочь тем временем сделала мобильником несколько снимков фамильного герба на камине.

Фотография – искусство для лентяев, подумал он, нынешней камерой даже новичок снимков нащелкает.

Она исчезла на кухне.

– Присматривай за ней хорошенько, – сказал Магнус. – Ты, может, и не замечаешь, но у нее правда есть потенциал. В мою бытность инструктором интереснее всего было работать с такими, как она. С теми, кто имел все данные, но нуждался в направляющей руке.

– Андреа во всем хороша, – вздохнул Улав, – только вот недобрая, что есть, то есть.

М. Магнус осушил бокал – Андреа выбрала неприлично дешевое божоле, – медленно отставил его, заложил понюшку табаку.

– У тебя усталый вид, Улав, – сказал он. – Тебе нужна женщина.

Улав покачал головой.

– Ну уж нет. Мне выше крыши хватает проблем с теми женщинами, что уже есть в семье. И живыми, и мертвыми.

Каждый день после смерти Веры, доверительно сообщил он Магнусу, он просыпается ни свет ни заря. А с тех пор как Александра начала копаться в прошлом, стало еще хуже. Умолчал он только о том, что она хочет заставить его уйти в отставку. Странным образом устыдился.

– Ты никогда не рассказывал, чем рукопись Веры была так опасна в семидесятом, – сказал Магнус и налил еще вина.

– Это семейные дела.

М. Магнус долго смотрел на него.

– Улав, если я могу тебе помочь, то должен понимать контекст. – Он скрестил руки на груди. – Это останется между друзьями.

– Когда началась война, Тур, мой отец, – медленно начал Улав, – был директором «Ганзейской пароходной компании» в Бергене. Он один из первых организовал сопротивление немцам по всему побережью. Без него в Западной Норвегии не было бы ни «Шетландсбюсс»[54], ни радиопередатчиков. В октябре сорокового он погиб при кораблекрушении, в котором я, младенец, уцелел, посмертно его наградили Боевым крестом.

– Я слыхал о скелетах в шкафу похуже Боевого креста, – сказал М.М.

– Но отец был судовладелец и бизнесмен и оказался в немыслимых тисках меж собственными убеждениями и оккупационными властями. Ты же знаешь, после войны историю писали преимущественно в черно-белых красках, и… как бы это сказать… несколько проблематичные стороны биографии отца заретушировали. А двадцать пять лет спустя мать решила написать об этом книгу. Согласен, ему, наверно, пришлось заключить с немецкими властями кой-какие договоренности, но кто мы такие, чтобы судить умерших? – Улав отхлебнул еще вина, пытаясь проглотить недовольство тем, что рассказал слишком много. – Вот и все.

– И теперь Саша разыскивает рукопись. Как она вышла на след?

– Сперва я думал, что тайну доверила ей мама, – сказал Улав. – Может, и так. Но сейчас я склоняюсь к мысли, что ей рассказал кто-то из григовского издательства. Старая редакторша, а может, сам Григ.

– Юхан Григ – старый шут, – сказал Магнус.

Улав с досадой посмотрел на него.

– Тебе легко этак говорить, но Юхан много чего знает о том, что случилось в семидесятом и что ведет в Рёдерхауг.

– Григу вроде как немного осталось?

– Да, слава богу, – сказал Улав. – Пожалуй, в его случае природа сделает    все быстро.

Андреа внесла главное блюдо – подвяленную рыбу, жаренную в чесночном масле, с кубиками бекона, гороховым пюре с рубленой мятой и морковкой, отваренной в масле с тмином и медом.

Оба молча принялись за еду.

– Боюсь, у меня несколько дурных вестей, – сказал Магнус, утирая уголки рта полотняной салфеткой с гербом.

Улав почуствовал, как внутри все оборвалось.

– Что стряслось?

Магнус кашлянул.

– Это касается Джонни Берга.

– Да, я слышал, что он снова в Норвегии. – Улав пытался говорить покровительственным тоном, хотя чувствовал, что сердце колотится чуть ли не в горле. – Полагаю, не надо напоминать тебе, кто предложил его задействовать.

– Иначе мы бы никогда не добрались до Феллаха, – ответил М. Магнус, – а каковы были бы последствия, сам знаешь. Кровь на улицах Осло, растущая ненависть между мигрантами и этническими норвежцами, гражданское ополчение и все большая радикализация, то есть обстановка абсолютно неуправляемая. Ликвидация Феллаха – лучшее, что можно было сделать. Ради всего мира и ради мультикультурной Норвегии.

Секунду-другую Улав размышлял.

– Я сомневался насчет использования Берга, по причине его оппозиционных и антиавторитарных замашек.

– Берг – человек незаурядный, – ответил М.М., – а сила таких людей зачастую одновременно их слабость, и наоборот. Берг согласился, потому что мы сумели на него надавить. Проблема в том, что мы пальцем не пошевелили, чтобы вызволить его из тюрьмы. Если б вызволили, то могли бы…

– Задним числом легко рассуждать! – раздраженно сказал Улав. – Мне казалось, он сошел со сцены. А он возвращается домой и выходит на свободу. Кто за этим стоит? Сильно попахивает Х.К.

– Нет, он ни при чем, – сказал Магнус. – Вытащил Джонни из Курдистана Ханс Фалк.

– Что? – По голосу было ясно, что Улав поражен.

– Но все же вполне логично. Они знакомы по Ближнему Востоку. Берг интервьюировал его в Ливане много лет назад. Два сапога пара, я так считаю.

– Хансу известно, чтó Берг там делал?

Магнус слегка покачал головой:

– Не знаю, у него, конечно, хорошие контакты в регионе, но, по-моему, вряд ли.

– Сколько людей знало о задании Берга на фронте?

– Джонни Берг и я, потом американский доброволец, который сопровождал его на задании и был убит, а еще норвежско-курдский доброволец из Пешмерга в Ираке, он был посредником.

– Кто такой этот норвежский курд?

– Некий Майк. В прошлом солдат, сбежал из части и примкнул к Пешмерга в борьбе против ИГ. В некотором смысле знаменитость, через соцсети рассказывает всему миру, как он воюет с террористами.

– «Инстаграм», – с досадой буркнул Улав. Выкладывать в соцсети материал о войне? Это шло вразрез со всеми его представлениями о войне и стратегии. Откровенность молодежи в соцсетях заставляла его чувствовать себя стариком.

– Я проверил, – сказал Магнус, показывая на телефон, – его аккаунт, NorwegianSNIPER, уже некоторое время молчит. Кроме того, я поговорил кое с кем там, на юге. Он вроде как погиб при артобстреле со стороны ИГ две недели назад.

– И террористы иной раз бывают полезны, – задумчиво проговорил Улав. – Но мне нужна гарантия на сто десять процентов. Мы уверены, что никакое упоминание САГА совершенно точно не всплывет в связи со всем этим?

Друзья и враги нередко считали Улава человеком рисковым, однако в своей стратегии он риск терпеть не мог. Само по себе задание, выполненное Бергом, было сопряжено с огромным риском, но между исполнителем и САГА была выстроена многослойная защита из промежуточных инстанций-посредников, при всем желании концов не найдешь.

Мартенс Магнус кивнул.

– У нас все под контролем.

С самого начала САГА сотрудничала с властями и разведкой. Конечно, куда проще быть обычными капиталистами и заниматься помпезной благотворительностью, приличествующей статусу подобных фондов, но Улав чувствовал бы себя глубоко несчастным. В годы холодной войны САГА и Редерхёуген входили в состав Stay Behind, потому что интересы нации требовали готовности дать отпор в случае вторжения коммунистов. А теперь сотни молодых норвежцев уезжают за рубеж служить террористическому Исламскому государству, и в национальных интересах ликвидировать таких людей прежде, чем они навредят Норвегии. Это их заветный замысел, его и М.М., их SB 2.0. Улав не сомневался в своей правоте, независимо от того, как смотрят на это политики.

Здесь, в столовой, за бокалом вина, пока М.М. на другом конце стола размышлял о своем, собственная историческая миссия виделась Улаву яснее, чем когда-либо: защищать Норвегию любыми средствами. Звучит судьбоносно и претенциозно. Но это правда.

Андреа подала десерт, нежное суфле на старом, черством рождественском кексе, который так благоухал изюмом и кардамоном, что замученный, усталый Улав едва не прослезился.

– Кстати, Сверре, похоже, сверхмотивирован для задания в Афганистане, – сказал Улав, которому не терпелось уйти от тягостной темы. – Спасибо, что ты раскрыл перед ним двери.

– Идея была твоя, Улав, – улыбнулся М.М. и поднял бокал. – За Сверре. И за нашу дружбу.

Улав смущенно хмыкнул.

– Папа? – Андреа стояла на пороге, в черной куртке и кепи. – Я ухожу.

– Погоди минутку, дорогая, – сказал Улав.

– Что такое? – Она покраснела.

– Можешь стать кем угодно. – Он крепко обнял ее. – Кем угодно.

Андреа вышла. После предательства Саши он чувствовал, как дорогá ему младшая дочь, ведь, к счастью, она не отмечена тем же проклятием, что Вера и Александра.

– И последнее. – М. Магнус вдруг словно бы немного смешался. – Оказывается, «Издательство Григ» подписало договор на биографию Ханса Фалка.

– На биографию Ханса? – фыркнул Улав. – В таком случае придется отменить семейный запрет на беседы с журналистами. Впору самому рассказать этому автору кой-какие истории про Ханса.

– Как твой друг я не уверен, что это хорошая идея, – серьезно отозвался Магнус. – Потому что биограф, который собирает материал, беседуя с членами твоей семьи, не кто иной, как Джонни Берг.

Глава 22. Ты же Фалк

Саша начала ежедневные тренировки. Совершала долгие пробежки вдоль фьорда, заканчивая их серией упражнений, укрепляющих основные мышцы. Когда жена начинает подобные штуки, любой муж должен бы сообразить: что-то всерьез не так, – но Мадс вообще ничего не замечал. И его безразличие действовало на нее как вызов.

Чем больше она размышляла о том, что Мадс и брат с сестрой стали на сторону отца, тем больше ее обуревала злость. Ее всегда упрекали в злопамятности, но тут    речь все же шла не о пустяке, этот вопрос касался самой сути их семейной системы ценностей. С бабушкой обошлись несправедливо, и никто не осмеливается коснуться этой темы. Трусы они, вот кто.

Она съездила в Литературный дом послушать выступление Ханса Фалка, он говорил о войне и феминизме на Ближнем Востоке. В до отказа переполненном зале – народу собралось столько, что доклад пришлось транслировать на экранах по всему дому, – он рассказывал о ситуации в Курдистане и о борьбе против ИГ.

Атмосфера была наэлектризованная, как на собрании свободной церкви, где истерически стремятся пробудить веру. Из семьи, конечно, больше никто не присутствовал. Улав наверняка предпочел бы завербоваться добровольцем на войну, чем сидеть в зале, где Ханс Фалк принимал овации за свой «необычайный гуманитарный героизм», как, представляя его, выразился огненно-рыжий глава Литературного дома.

Потрясенная публика с замиранием сердца слушала рассказ о девочках-подростках, которых похищали и продавали на мосульских невольничьих рынках в сексуальное рабство богатым арабам Персидского залива; лишь немногим удавалось бежать.

– И эти женщины, – говорил Ханс, – пережившие ужасы, какие мы едва ли способны себе представить, составляют теперь передовые отряды в борьбе против террора, против варварства. Они сражаются за собственную свободу и за свободу всех женщин региона. Героизм – недостаточно сильное слово, чтобы описать мое уважение к этим женщинам-солдатам. Одна из них умоляла меня: «Нам нужна помощь! Мир должен знать!»

Несмотря на драматичность доклада, продолжавшегося целый час, Саша погрузилась в собственные мысли. Все отчетливее она видела связь между событиями 1970 года и исчезновением рукописи Веры после ее смерти. Бабушку объявили недееспособной. И, хорошо зная отца, Саша понимала, что он выкрутится, отобьется от обвинений, если она не найдет ничего больше. Так что конфронтация пока подождет.

Саша все время высматривала в зале Джонни Берга, но его не было. Когда выступление закончилось и Ханс встал посреди фойе в окружении телекамер, репортеров и поклонников, она протолкалась к нему.

– Саша! – Он взял ее за руки и посмотрел прямо в глаза, не обращая внимания на телевизионщиков и всех прочих. – Потрясающе выглядишь. Ужасно приятно, что ты пришла.

Она похвалила его выступление и спросила:

– Мы можем поговорить?

– Непременно поговорим, – обезоруживающе сказал он, – но сейчас мне предстоит обед с Григами, с отцом и сыном, а вот завтра я приеду в Редерхёуген на заседание правления. О чем ты хочешь поговорить?

Несколько журналистов нетерпеливо топтались возле него.

– О Вере, – шепнула Саша.

Тень сомнения пробежала по загорелому лицу Ханса, но через секунду он вновь уверенно улыбнулся:

– О Вере Линн? Тема неисчерпаемая, дорогая Саша. Поговорим после заседания правления.

* * *

Вернувшись с пробежки, Саша быстро приняла душ, оделась и прошла в гостиную. Глянула на часы над дверью кухни. До заседания правления еще полчаса.

– Пора решать насчет отпуска, – сказал Мадс, сосредоточенно глядя на дисплей «Мака».

Из гостиной Саша слышала, как дочери ссорятся из-за айпада.

– Ага, – ответила она, невольно бросив взгляд через плечо мужа, который изучал сайт с подробностями оплаты.

– Почему на твоей кредитной карточке написано «Мадс Фалк»?

Шесть лет назад, когда они поженились, Мадс взял ее фамилию. И на церковном венчании тоже настоял он. Саша предпочла бы менее торжественное бракосочетание, например где-нибудь за рубежом в консульстве, но об этом Мадс и слышать не хотел. Сослался на свою старушку-мать. Она, мол, читает глянцевые журналы и следит за королевскими свадьбами с таким же интересом, с каким другие следят за чемпионатом мира по футболу, и не переживет, если они незаметно распишутся где-нибудь в Париже.

В своей речи на свадьбе Мадс сказал, что взял фамилию Фалк-Юхансен из-за любви, и шестнадцатилетняя бунтарка Андреа тотчас вскочила и крикнула на весь длиннющий стол: «И „т“ на „д“ в имени Мадс[55] тоже поменял от большой любви?!»

Всем стало неловко, тем не менее Саша и сама чувствовала, что, сменив фамилию, он нарушил некую интимную границу. Примерно через год она заметила, что дефис между двумя фамилиями был скромненько изъят: Мадс Фалк Юхансен. А теперь, стало быть, Юхансен вообще исчез.

– Ничего это не значит, – сказал он. – Сейчас главное для нас – сделать передышку. Она попросту необходима. И тебе, и мне.

Он улыбнулся, она – нет.

На первом свидании Мадс на поезде поехал с нею туда, откуда был родом, в жалкий городишко-спутник неподалеку от столицы. Раньше Саша не бывала в таких местах, и он, разумеется, сумел это использовать с выгодой для себя. Показал на окно в верхнем этаже серого четырехэтажного дома. «Это окно моей комнаты, – сказал он. – Каждый день я стоял там, смотрел на торговый центр и планировал, как выберусь из этой дыры».

Наверно, ей надо было тогда вникнуть в намек, а она поцеловала его за торговым центром, где из ларька с фастфудом веяло теплым запахом фритюра и кетчупа, ароматом, который до сих пор напоминает ей о его щетине и языке.

– Я нашел в Провансе одно местечко, вполне в твоем вкусе, – сказал он, – и как раз оформляю заказ.

– С саудовскими нуворишами и eurotrash с duckface[56]?

Он устало улыбнулся.

– Нет-нет. Большая усадьба, в Бранте, поселке прямо возле Мон-Ванту, принадлежащая известному французскому исполнителю народных песен. Выглядит замечательно, в поселке даже магазина нет. Ничего, только книжный да рынок по четвергам. Ты ведь именно такого хотела? La classe[57], как ты говоришь.

Саша равнодушно взглянула на фотографии, пожала плечами.

– На вид неплохо.

Она отвернулась и под негромкий перестук клавиатуры прошла на кухню.

– Да что с тобой такое, Саша? – бросил он ей вдогонку.

– Ты о чем?

– В последнее время ты какая-то странная. Ну, собственно, со дня смерти Веры. Будто в шорах, ничего вокруг не замечаешь. Будто мы все ничего для тебя не значим.

– Ты же теперь Фалк, – ответила Саша.

– Да ну, неужто в этом все дело?

– В этом. – Она долго смотрела на него. – Ты – часть семьи. А мне просто осточертело, что мы постоянно замалчиваем свои секреты.

– Я заинтересован в том, чтобы семья не распалась. Когда я говорил с Улавом, он ясно дал понять, что смерть Веры может выпустить на волю силы…

– Ты говорил с папой и ни слова мне не сказал?

Саша едва сдержалась, не перешла на крик.

Глаза у Мадса забегали.

– Не об этом, конечно, но я же все время разговариваю с твоим отцом.

Он тихонько подошел к ней, обнял за талию, неловко, да и не к месту, Саша решительно высвободилась, и он опять сел, пристыженный.

– Ладно. Давай все-таки закажем поездку. Возьмем с собой дочь М. Магнуса как няню, она присмотрит за девочками. Так что ты сможешь там работать сколько душе угодно.

– Хорошо, заказывай, дом и правда выглядит замечательно, – сказала она.

Он облегченно улыбнулся и завершил оплату.

– Сделано. Мы едем в Прованс.

– Без меня.

Мадс потерял дар речи. Лишь немного погодя спросил:

– Что ты сказала?

Саша взяла с вешалки пальто.

– Ты хочешь в Прованс, у детей есть няня, я хочу остаться дома. Полный порядок, верно?

– Черт, – только буркнул он.

– Заседание правления вот-вот начнется. Мне пора.

Саша надела пальто, закрыла дверь и облегченно вздохнула. Ну и холодище, вдобавок пошел снег, крупные, тяжелые хлопья белым ковром ложились на Редерхёуген, весна опять капризничала; снежинки таяли у Саши на лбу, падали на шерстяное пальто и волосы. Она закурила. Джонни Берг тоже курил, вспомнилось ей. Выглядел он не как курильщик, ей нравилось, что и у этого человека с характером есть своя слабость. Скверная привычка явно нажита им в горячих точках, когда он был журналистом и работал без праздников и выходных, она прямо воочию видела его в прокуренном баре для экспатов, в Бейруте или в Кабуле. Все военные корреспонденты курят.

Почему он не дает о себе знать?

Глава 23. Пассивная эвтаназия

Добро пожаловать, – сказал Улав, – на это чрезычайное заседание, первое после трагической смерти мамы.

Сири Греве сидела у другого конца стола. Как референт и председатель собрания.

– Где Григ? – спросила Александра.

Улав подозрительно взглянул на дочь, сидевшую у торца. Одно дело, когда она пренебрегала его настоятельными увещеваниями не углубляться в темные Верины лабиринты. Другое (хуже): она – на основе этих своих разысканий – втайне готовила заговор, чтобы сместить его. И уж совсем скверно, что в засаде караулил некий Джон Омар Берг, который намерен связать все это вместе. Они встречались?

– Юхан Григ хворает, – ответила Греве. – Как известно, у него слабое здоровье, однако и доверенности он не прислал.

Хотя бы одна хорошая новость, подумал Улав. Судя по всему, Григ сдержал слово. Ничего не сказал.

– Главная задача нашей сегодняшней встречи – разобраться в ситуации вокруг наследства, а точнее, маминого завещания, и прикинуть, какие последствия это возымеет для нашей деятельности, – сказал Улав. – Но сперва позвольте сообщить, что подготовка мероприятия    SAGA Arctic Challenge на «хуртигрутен» идет своим чередом. Мы организуем конференцию на таком уровне, какого в Норвегии еще не видели. И не только это: мы наконец-то поставим точку в непростой для нашей семьи истории с «хуртигрутен». Сверре, пояснишь?

– Ну что ж. – Сверре помедлил. – Ралф Рафаэльсен к телефону не подходит, а его помощник только что прислал мне мейл, где пишет, что господин Рафаэльсен все-таки не сможет предоставить свой экзокостюм.

– Почему?

– Вот сам и спроси у него. Я полагаю, ему не понравилась последняя встреча. Недостаток уважения, так написал помощник.

Некоторое время Улав пристально смотрел на сына.

– Рафаэльсен самодовольный тип, склонный к театральным эффектам. Этот пустяк уладишь ты, Сверре.

Он кивнул Греве.

– Итак, кончина Веры Линн, – вступила адвокат. – Ситуация с завещанием без изменений. Нам известно только, что в день смерти она его забрала. И, как все мы знаем, оно не найдено.

Все взгляды были устремлены на нее.

– Если мы объявим, что завещания нет, то фактически это означает, что Улав как единственный сын Веры является ее прямым наследником и собственность покойной, в том числе недвижимость на Хорднесе, охотничий домик и Редерхёуген, отходит ему.

– Я требую отсрочки, – сказал Ханс Фалк.

– Ханс Фалк просит слова, – сухо произнесла Греве.

Улав пытался читать в лице племянника. Может, он недооценил Ханса? И ведь не в первый раз. Пока Ханс не стал знаменитым врачом-гуманистом, Улав никогда не принимал его по-настоящему всерьез и теперь жалел об этом. Они могли бы работать сообща, Ханс мог бы обеспечить САГА недостающий гуманитарный масштаб. Но теперь уже слишком поздно.

– Накануне самоубийства, – сказал Ханс, – Вера звонила мне…

– Мы же слыхали эту историю, – перебил Улав. – Ты рассказывал ее всего два дня назад.

– Не торопись, Улав, – спокойно сказал Ханс. – Может, ты и слышал эту историю, но слышали ли все остальные?

Остальные смотрели на него вопросительно, что он явно воспринял как просьбу продолжать.

– В ходе разговора, который, как можно проверить в моем телефоне, продолжался девять минут тридцать четыре секунды, Вера попросила меня немедля приехать в Редерхёуген. Она, мол, хочет сообщить мне об изменениях в завещании. Каковы эти изменения, она лишь намекнула, хотя мне было ясно, что она хочет вернуть нам недвижимость на Хорднесе. Но в Редерхёуген я не успел, узнал в дороге, что она скончалась.

– И к чему ты сейчас клонишь, Ханс? – спросил Улав. – Что мы столкнули маму с Обрыва, чтобы не позволить вам получить долю наследства? Выкладывай начистоту, хватит паясничать.

– Я не знаю, что собиралась сказать Вера. – Ханс будто и не слышал. – Мое единственное требование от имени нашей ветви семьи – отложить решение. В нынешней ситуации это вполне логично.

Все это время Андреа сидела, откинувшись на спинку стула и легонько покачиваясь. Сейчас она попросила слова.

– Послушайте, в последние годы никто из вас бабушку толком не знал. Ни ты, папа, ни ты, дядя Ханс. Ни Греве, ни Магнус. Ни Сверре, ни я.

М. Магнус был прав: младшая дочь вскрыла самую суть проблемы.

– Только один из нас, сидящих здесь за столом, мало-мальски вправе высказаться о том, чего, собственно, хотела бабушка. Так что не будем слушать занудную перепалку между папой и Хансом, а лучше ты, Саша, расскажи нам, чтó интересного тебе известно об этом деле.

Александра разложила на столе бумаги, потом выпрямилась.

– Я глубоко уважаю аргументы обеих сторон, – дипломатично начала она. – Но если исходить из разговоров с бабушкой, то я согласна с Хансом: делать вывод, что бабушка не оставила завещания, преждевременно. Я имею в виду, нам нельзя спешить.

– Александра… – начал было Улав, но дочь была непоколебима.

– Я не хочу, чтобы смерть бабушки обернулась недостойной склокой меж ветвями нашей семьи. И предлагаю отложить решение до того дня, когда бергенцы смогут приехать сюда в полном составе. А тогда предлагаю провести семейный совет, где наша семья встретится с твоей, Ханс. Без сторонних адвокатов. Я уверена, бабушка предпочла бы такой вариант.

– А вот я не уверен, – буркнул Улав, но остальные кивнули, так что он явно был в меньшинстве. – Ладно, пусть будет семейный совет, – нехотя согласился он. – Но не приходите ко мне, если все кончится скандалом.

Улав почувствовал, что проголодался, и очень скоро был подан обед: нежный суп-пюре из кабачков с крутонами и плавленым рокфором, затем фрикасе из барашка с отварным картофелем и вино из собственного погреба – «Шато Марго» урожая 2005 года, одно из самых лучших. Баранина прямо-таки отпадала от костей, а ядреный томатный соус с шампиньонами и маринованным луком приятно отдавал розмарином. Не иначе как Андреа посыпала старые знакомые рецепты волшебной пыльцой.

Тем не менее он молча сидел в своем кресле (остальные сидели на стульях), в центре длинной стороны стола, а вовсе не у торца, как думают в народе. Что народ несведущ, удивляться не приходится, куда хуже ощущение, что собственная семья вышла из-под контроля.

На протяжении всего обеда Александра на него даже не взглянула. Теперь Улав решил использовать шанс похвалить вино, благо его статус истинного ценителя неоспорим.

– Это бургундское и это бордо поистине не чета народному варианту из дьюти-фри. Александра, поможешь мне принести из погреба еще несколько бутылок?

Это был не вопрос, а приказ, и она встала, с виду неохотно. Они прошли по коридору в башню и по винтовой лестнице спустились в цокольный этаж. За дверью подвала еще одна лестница, деревянная, скрипучая, вела в винный погреб. Внизу пахло сыростью и гнилью. Тусклая лампочка раз-другой мигнула и зажглась, в слабом желтоватом свете вокруг пролегли густые тени.

Улав поднял к свету бутылку коньяка, открыл и сделал большой глоток прямо из горлышка. Терпкий вкус лозы огнем обжег горло. Он протянул бутылку дочери.

– Мы же пришли за вином, – неуверенно сказала она.

– Расскажу тебе одну вещь, Александра, о которой никогда и никому не говорил, – тихо сказал в полумраке Улав. – Наши с моей мамой отношения испортились как раз из-за ее рукописей. Она ставила себя превыше семьи.

– Война давно кончилась, папа. Свидетели эпохи ушли.

Улав взвесил на ладони бутылку с коньяком, посмотрел в лицо дочери, наполовину скрытое тенью.

– Какая опасность заставила тебя тогда объявить Веру недееспособной? – спросила Александра.

Значит, ей известно про опеку. Из прачечной ровно тянуло сквозняком. Улав не шевелился.

– Почему ты никогда не говорил мне об этом? – продолжала она. – Почему я, архивариус, ни черта не знаю о том, что скрыто в архивах?

– Вряд ли ты можешь себе представить, – медленно проговорил он, – каково это, когда человек, которому природой назначено присматривать за тобой, сам нуждается в защите. В основе твоих разысканий полное отсутствие историзма. Ты смотришь на людей прошлого собственными, нынешними глазами.

– Ты уходишь от темы…

Он резко перебил:

– Дай мне сказать. Положения закона об опеке четко и ясно гласят, что назначенный опекун, то есть я, обязан воспрепятствовать доступу и знакомству других с тем, что известно ему самому. Обязанность хранить тайну действует и по окончании срока опеки. Закон был на моей стороне.

– Я вообще-то недавно перечитала закон, – ответила Александра. – Он однозначно предусматривает, что разрешается поставить других в известность, в пределах, необходимых с точки зрения интересов подопечного. А кроме того там сказано, что обязательство хранить тайну не распространяется на детей и внуков.

Улаву хотелось рассказать в ответ так много – о Вере и ее книге, о Джонни Берге и САГА, но как раз в эту минуту он ничего толком сформулировать не мог. Долго смотрел в темноте на дочь – черты матери, смесь чего-то очень узнаваемого, самого близкого и одновременно чужого.

– Кому известны детали? – спросила Саша. – Семье Греве? Юхану Григу? Он не подходит к телефону.

Улав понимал, дочь не отступит. Значит, надо как можно скорее съездить к Григу.

– Юхан болен, – сказал он. – Но ты все же попытайся с ним поговорить.

* * *

Было темно и валил снег, когда Джонни почти бегом пересек улицу Кристиана IV и нырнул под маркизу отеля «Бристоль». По красной дорожке прошел в декорированный золотом холл с широкими мавританскими колоннами.

Х.К. по обыкновению сидел в дальней нише слева от бара и нарочито неспешно прихлебывал из бокала белое вино.

– Лучший столик в Библиотечном баре, – сказал он, – только у семейства Григ да у меня есть секретный номер, чтобы его заказать. Выпьешь бокальчик?

– Я за рулем, – ответил Джонни. – Ты же сказал, что-то спешное.

– Сперва расскажи, как идут дела, – сказал Х.К., который явно решил еще помучить его.

– Идут день за днем, а курю я всего одну сигарету вечером, – ответил Джонни. – Прогулялся в парке с Сашей Фалк. Мимо могилы Большого Тура, виллы судовладельца Мейера, где был арсенал Stay Behind, и кладбища брошенных памятников.

– Отлично, – кивнул Х.К. – Устроил ей небольшую одиссею по современной норвежской истории. И как впечатление?

– Умная, но вроде немножко одинокая, – сказал Джонни. – Хотя это неудивительно, когда имела несчастье родиться в семье миллиардеров слишком умной. После она прислала мне несколько мейлов, на которые я не ответил.

Х.К. коротко хохотнул:

– Еще лучше. Самый старый трюк на свете.

– Почему ты хотел встретиться?

– Прошлый раз я упомянул, что в семидесятом участвовал в расследовании по делу вдовы Линн. А ты рассказал мне, что был в «Издательстве Григ».

Он достал из папки бумагу, скользнул взглядом по бару: зажиточные дамы из окрестных вилл, официанты и пианист, который негромко играет джаз.

Джонни наклонился над столом, поближе к документу.

Х.К. поднял палец.

– Спокойно, Джонни. Щекотливые документы, как тебе известно, имеют неприятную тенденцию исчезать из архивов. Не спрашивай, как он попал ко мне, но перед тобой имя источника службы безопасности по делу семидесятого года против Веры Линн. Насколько я могу судить, похоже, что совесть у означенного лица нечиста. – Он кокетливо приподнял брови. – Делай с этим что хочешь, может быть, наведаешься к нему. Источник жив, хотя сильно хворает, так что я бы действовал быстро.

* * *

Найти виллу Юхана Грига не составило труда. Джонни свернул на подъездную дорожку меж двумя темными стройными елями. Под колесами захрустел гравий. Он остановил машину, вышел и направился к крыльцу. Здесь все еще высились сугробы. За четким силуэтом швейцарского коттеджа из темного мореного дерева виднелись огни центра Осло.

Секунду-другую Джонни медлил, потом нажал на звонок.

Никто не открывал. В окне справа от входа было темно, как и в круглом окошке наверху, под коньком. Джонни не сомневался, Григ дома, проблема лишь в том, один ли он.

– Кто там? – спросил голос за дверью.

– Джон О. Берг, биограф Ханса Фалка…

Дверь приоткрылась, в щели возникло лицо издателя, бледное и смущенное.

– Впустите меня? Я все объясню.

Старый издатель нерешительно отворил дверь. Вязаная кофта в пятнах, мешковатые костюмные брюки, на вид дряхлый старик. Нетвердой походкой он двинулся по коридору, увешанному рамками с почетными грамотами и фотографиями его самого в компании писателей и иных персон из мира культуры. У одного из снимков, явно сделанного в ресторане «Гранд», Джонни приостановился. Молодой Григ и Вера Линн. Подошел ближе. Снимок был датирован декабрем 1969-го.

– Первые годы вы входили в правление САГА? – спросил Джонни.

– Да, потому что хорошо знаю семью. Видите ли, все это коренится далеко в прошлом. Мой отец близко дружил с Туром Фалком, и мальчишкой я проводил много времени в Редерхёугене с Улавом. Мы бегали по туннелям под холмом, сущий рай, а родители тогда не боялись за детей так, как сейчас.

– Пожалуй, то, что Вера Линн издавала свои романы у Грига, несколько попахивало… кумовством?

Юхан засмеялся.

– Да ведь издательское дело сплошь кумовство, разве нет? Все всех знают. К тому же, могу вас заверить, романы Веры удовлетворяли тем строгим критериям качества, какие предъявляло издательство. Блистательная писательница, сегодня мы бы продавали ее книги за рубеж и на телевидение, за большие деньги. Так или иначе, когда мой отец в конце шестидесятых вышел на пенсию и издательство перешло ко мне, было вполне естественно, что мне предложили войти в правление.

Он провел Джонни в гостиную с панорамным окном, выходящим на неосвещенный сад, окаймленный темными елями. Джонни учуял какой-то слабый запах, словно от фекалий и рвоты, и заметил передвижной столик с бумажными стаканчиками и лекарствами. На столе тоже лежали лекарства и ампула кортизона.

– Скоро придет соцработница, – сказал Григ, – так что времени у нас не очень много.

– Вы знали Ханса в то время, когда вошли в правление САГА?

– Нет, он был тогда слишком молод. Но я его помню: весьма незаурядный и дерзкий бергенский юнец, уверенный, что он по всем вопросам прав. Да он и сейчас такой.

Григ сухо хохотнул и закашлялся.

– В семидесятом, когда Вера работала над своей книгой, они с Хансом много разговаривали, – сказал Джонни.

Судя по выражению лица, издатель понимал, что его вот-вот выманят на зыбкую почву.

– Вот как?

– Первый вариант «Морского кладбища» Вера писала в Бергене, в старой семейной усадьбе.

По лицу Грига скользнула тень.

– Раз вы так говорите. Подробности столь далекого писательского прошлого мне, разумеется, неведомы.

– Вы сказали, что Вера Линн была блистательная писательница. В таком случае не странно ли, что «Морское кладбище» отклонили? По крайней мере, так сказал Ханс Фалк.

Дрожащей рукой Григ взял со столика возле кресла стакан с водой, поднес к губам. Теперь он выглядел собранно.

– Вообще-то ничего странного. Вера не была документалисткой. Ее амплуа – романы. А тут совсем другое дело, речь шла о реальных людях, где вымыслу нет места. Пожалуй, мы могли бы издать ее книгу как роман. Хотя – едва ли, в то время судебная система относилась к оскорбительности романов куда строже, нежели теперь, достаточно вспомнить процессы против Агнара Мюкле и Йенса Бьёрнебу. Но Вера не пожелала, для нее это было дело принципа. По ее словам, она хотела изменить историю. Но, увы, она себя переоценила. А что, собственно, известно Хансу?

– Значит, вы не могли выпустить книгу?

– В тогдашнем ее виде не могли. Таково было решение редакции.

– Решение редакции? – повторил Джонни. – В таком случае странно, что тут оказались замешаны спецслужбы.

Григ наклонил голову набок.

– О чем вы?

– У меня с собой письмо, адресованное шефу Полицейской службы безопасности. Речь идет о «Морском кладбище». И там фигурирует ваше имя.

– Это может быть фальшивка, молодой человек.

– Конечно, – сказал Джонни, – хотя информатор у меня хороший, а письмо настолько подробное, что мне показалось необходимым просмотреть документ вместе с вами.

Издатель не ответил, но нижняя губа его чуть подрагивала.

Джонни начал читать:

– «Означенное лицо близко знакомо с писательницей Верой Маргрете Линн и ее местожительством, Редерхёугеном, и с детства знает подозреваемую, ведь Григ часто там играл. Он также прекрасно знает систему туннелей под усадьбой». Вы не согласны?

– Конечно, я знал Редерхёуген, это не секрет.

Джонни стал читать дальше:

– «Во время очередной встречи в Библиотечном баре отеля „Бристоль“ четырнадцатого апреля тысяча девятьсот семидесятого года от информатора получены сведения, что вдовствующая Линн грозила в книжной форме обнародовать обстоятельства касательно оборонительной организации Stay Behind».

– Хватит, – сказал старик.

– Нет, это еще не все, – улыбнулся Джонни и нарочито театрально кашлянул. – «Ввиду этого на основании неопубликованной рукописи „Морского кладбища“ пятнадцатого апреля было открыто расследование по делу писательницы. По решению прокурора рукопись конфискована в помещении „Издательства Григ“, по адресу Сехестедсгате, дом два, двадцать шестого апреля тысяча девятьсот семидесятого года».

– Я больше не хочу слушать.

Джонни встал, прошел к передвижному столику.

– Вы наверняка понимаете, что это тоже относится к биографии Ханса.

– По сути, нет. Это история Веры, а не Ханса.

– Я изложил в вашем издательстве свои соображения о том, как будет строиться биография, – уверенно продолжал Джонни. – Они полностью согласились, что встреча между Верой и Хансом в Бергене зимой семидесятого, когда Вера рассказывала юному гимназисту о ценностях, важных в жизни…

Юхан Григ сумел выдавить сухой смешок:

– И что же это за ценности?

– Что любой нравственный человек, будь то писатель или врач, обязан бороться за дело простых людей против богатых и власть имущих. Что надо быть честным, и что правда не бывает опасной. Можно говорить о Хансе Фалке что угодно, но легко видеть, насколько важны для него эти ценности.

– Я глубоко уважаю Ханса Фалка. Чего вы хотите?

– Достичь договоренности. Вы рассказываете мне всю историю о случившемся в семидесятом году, а я подумаю, стоит ли мне упоминать об этом.

– Да, – медленно проговорил Григ, – иной раз я действительно беседовал с ПСН[58]. Да, я прослышал, что Вера работала над рукописью «Морское кладбище». И сообщил своему контакту.

– Вот тебе и свобода слова, – сказал Джонни.

– Времена тогда были другие! – Злость словно придала Григу новые силы, но приступ кашля прервал его речь. – Герои войны были еще живы. Неизвестный позвонил мне в издательство. Сказал, что рукопись надо уничтожить и что они собираются обыскать всю Верину недвижимость, чтобы убедиться, что других копий рукописи нет.

– И как вы поступили?

– Тайком вынес рукопись, – улыбнулся Григ, – и отдал Вере.

Джонни прочитал:

– «Издатель Григ – активный поборник свободы слова, и, как он позднее сказал своему инструктору офицеру Тофте, его мучает совесть, что он донес на одного из авторов собственного издательства. Ввиду этого сотрудничество информатора с ПСН надлежит незамедлительно прекратить».

– Сорок пять лет меня грызла совесть за несправедливость, причиненную Вере, – сказал Григ, глядя в окно.

– А не лучше ли покончить с угрызениями и исправиться: взять рукопись и гарантировать, что на сей раз она будет напечатана? Так ведь, да, Григ?

– Допустим, рукопись у меня, – сказал Григ. – Почему я должен отдать единственный существующий экземпляр «Морского кладбища» вам, чужаку?

– Тут есть два ответа, – сказал Джонни. – Первый, естественно, таков: вряд ли издательству будет приятно, если в прессе напишут, что легендарный издатель Григ был стукачом, доносил спецслужбам на собственных авторов. Думаю, Педеру это не понравится.

– Стукач, – фыркнул издатель. – Умирающего угрозами не запугать.

Джонни долго не сводил глаз со старого издателя.

– Думаю, вообще-то вы желали Вере Линн добра. Но струсили и до сих пор боитесь семейства Фалк, в особенности Улава. И на самом деле вы отдадите мне рукопись по той простой причине, что мы хотим одного и того же. Хотим обнародовать правду, как бы ни противился Улав.

– Возможно, мы сойдемся где-то посередине, – сказал Григ. Сколь ни хрупким он выглядел, было очевидно, что инстинкт барышника у него в крови. – «Морское кладбище» состоит из двух частей. Спорные и оскорбительные утверждения, касающиеся поименно названных лиц, в частности Тура Фалка, можно подтвердить документами из частного архива «Ганзейской пароходной компании» в Бергене. Я готов отдать вам первую часть. Разумеется, в обмен на полное молчание об истории с ПСБ.

Джонни не понравилось, что Григ диктует условия.

– Вы съездите в Берген, в этот архив, – продолжал Григ, – и отыщете доказательства, что Вера пишет правду. Боюсь, без этих доказательств ее утверждения практически ничего не стоят. Если вы покажете мне доказательства, я сочту это знаком доброй воли. Тогда, и только тогда, вы сможете прочитать остальное. Чтобы высказаться публично, вам нужны обе части.

Не говоря более ни слова, он встал, проковылял, опираясь на ходунки, к вмурованному в стену сейфу и вернулся с коричневым конвертом.

– Вот оно, «Морское кладбище».

Он протянул Джонни конверт.

– Хорошенько храните вторую часть, – сказал Джонни.

– Можете не сомневаться. Я действую как Вера Линн. Если со мной что-то случится, рукопись готова к публикации. А теперь идите. Вот-вот придет соцработница.

* * *

Когда Улав подъехал, какой-то автомобиль быстро вырулил от дома Грига на улицу. Он позвонил – безрезультатно. Да, сколько же лет он здесь не бывал.

Теперь вообще-то встречаешься только на похоронах.

Дверь была не заперта, он вошел.

– Фелисия? – донесся из гостиной надтреснутый голос Грига.

– Кто такая Фелисия? – сказал Улав, войдя в комнату. – Новая любовница?

– Улав, – удивленно произнес Григ и хрипло добавил: – Нет, подобные вещи меня уже не интересуют. Фелисия – соцработник, филиппинка.

Улав чувствовал, как внутри закипает нетерпение.

– Надо поговорить, Юхан.

– Что ж, говори, Улав. По этой части ты всегда был мастак.

Улав на миг оперся о спинку дивана. Вид Григовой физической немощи, как всегда, пробудил в нем злорадство. Расположенная посредине стены двустворчатая дверь в соседнюю комнату была полуоткрыта, словно до него здесь кто-то был. Он сел на стул перед Григом.

– Юханово проклятие, так, кажется, говорят в семействе Григ? Поэтому ты взял деньги от Stay Behind в канун семидесятого, верно? Дела в издательстве шли плохо, у тебя не было выбора. Ты ведь жил на широкую ногу, а надо было больше работать и умерить расходы.

– Да пошел ты, я был патриот и антикоммунист, – сказал Григ. – Как и ты сам.

– Я понимал, почему ты так сделал, – сказал Улав. – И сделал правильно. Эта рукопись не должна была выйти в свет, никогда.

Издатель потянулся за стаканом с водой, руки дрожали все сильнее. Улав решил рискнуть.

– Это ты навестил маму в последний день и забрал рукопись?

– О чем ты?

Григ оперся о передвижной столик, но в тот миг, когда он попытался встать, ноги отказали; он упал, повалил столик и остался беспомощно лежать на полу.

Склянки с лекарствами разлетелись по ковру, как и ампула с кортизоном, мобильник и конверт формата А-4, приземлившийся в нескольких метрах.

Григ лежал на полу, дергаясь в судорогах.

– Кортизон, – сдавленным голосом выдавил он. – Сделай мне укол. Надо… вызвать… скорую.

Улав спокойно стоял, скрестив руки, в нескольких метрах от него. В окно он видел огни города, далеко внизу.

– Где завещание? Где мамина рукопись?

Грига вырвало.

– Т-т-ты слыхал про аддис-с-сонический криз, про острую недостаточность надпочечников? Я умираю, черт побери, – прошептал он.

– Где она?

Издатель медленно повернул голову, их взгляды встретились.

– Сделай укол, прошу тебя, Улав, и я все тебе объясню.

– Последний раз: где она?

Лежа в позе эмбриона, Григ дрожащей рукой указал на толстый конверт на полу. Улав поднял его; он был вскрыт. Улав вытащил пачку бумаг, быстро перелистал – на удивление немного.

– Это не вся рукопись.

Кривая улыбка появилась на бледном, искаженном лице Грига, у него словно прибыло сил.

– Ты думаешь, будто распоряжаешься всем и вся, Улав. Но иной раз ты опаздываешь.

На миг Улав замер в растерянности. Потом шагнул к выходу.

– Здесь только что был один молодой человек.

За спиной Улава зазвонил мобильник издателя. Он остановился, сделал несколько шагов назад. Мобильник полз по полу, словно уж.

«Александра Фалк» – светилось на дисплее.

* * *

Саша шла через полупустой зал Центрального вокзала. Хотя Григ на звонок не ответил, она получила текстовое сообщение от Берга. Или, вернее, от Джонни. Нет, от Берга. Завтра девочки и Мадс отправятся во Францию, и все дни будут полны работы, и только работы. Мысль об этом подняла настроение. Может, поиски Вериной рукописи уведут ее совсем в другие места, может, Редерхёугену и САГА требуется женщина?

Большие часы на табло в конце перронов показывали половину одиннадцатого. Оставив по левую руку «Бургер-Кинг» и билетные автоматы, она поспешила вверх по эскалатору.

Джонни сидел в пабе, типичной забегаловке, какие есть на любой станции, под заключенной в раму формой Уэйна Руни[59]. Он сделал знак бармену, который тотчас принес пол-литра пива.

Саша заметила, что возле столика Джонни стоит чемоданчик. Куда он собрался?

– У меня есть кое-что, что вы наверняка захотите прочитать.

– Что же именно?

Он вынул из пакета большой конверт.

– Я навестил Юхана Грига. И он дал мне вот это.

Джонни открыл конверт и выложил перед ней пачку машинописных страниц.

Саша была настолько ошеломлена, что уставилась на стену с фотографиями футболистов. Как вышло, что манускрипт добыл он, а не она?

– Спасибо, – сказала она, пытаясь взять себя в руки. – Прочту сегодня вечером, а завтра свяжусь с вами, обсудим, что делать дальше. – Она заметила, как педантично звучал ее голос. – Но гарантирую конфиденциальность и вознаграждение…

Задиристо глядя на нее, он покачал головой:

– Вы всерьез думаете, что дела делаются только так, а?

– Речь идет о моей семье.

– Перед вами, – он щелкнул пальцем по бумагам, – не вся рукопись. Григ не дурак. Это первая часть. Содержащая, как он выразился, «оскорбительные утверждения касательно поименно названных лиц». Штука в том, что Вера рассчитывала подкрепить эти утверждения письмами и документами из частного архива «Ганзейской пароходной компании» в Бергене.

Архив хранился в Фане, в старой усадьбе Фалков, где жил Ханс. Теперь Саша поняла, почему Вера работала над книгой в Бергене. На самом деле она искала «оружие».

– Уговор простой, – продолжал Джонни. – Мы находим документацию, вокруг которой выстроена рукопись, и получаем от Грига остальное. – Он достал из кармана два билета. – Поезд отходит через четверть часа. Рукопись прочтем по дороге. У вас отдельное спальное купе.

– Мы? – повторила она и как-то странно посмотрела на него.

Сесть в поезд с чужаком – сущее безумие, и такое же безумие – обсуждать с чужаками семейные проблемы.

– Знаете, чего мне больше всего недоставало на Ближнем Востоке? Я работал один. Писать тоже очень одиноко. Теперь мы будем работать сообща.

– Согласна, – кивнула она.

Вера Линн. Морское кладбище. Часть первая

БЕРГЕН

Позвольте мне рассказать, как случилось, что корабль затонул.

Все корабли строятся на суше, в том числе и те, что кончают плавание на морском кладбище, обросшие ракушками и морскими звездами, окруженные разноцветными глубоководными рыбами и светящимися организмами, что проплывают сквозь люки и иллюминаторы и давным-давно съели все, что осталось от людей, находившихся на борту. Когда-то эти корабли были сработаны судостроителями, когда-то стояли пришвартованные к пристани, с вымпелами, развевающимися на легком бризе, а полные надежд пассажиры поднимались на борт и толпились у поручней.

Знать не зная, конечно, что с ними случится, но ведь и никто из нас не знает. Иной раз беда, иной раз счастье, большей частью первое, ведь на свете больше страданий, чем удовольствий.

Все годы с тех пор, как последний раз выходила в море, я писала, – но никогда не писала о несчастье, о том, что произошло. Оно таилось в глубине, как асбест в старом доме, как труп в колодце. Пока я в конце концов не поняла, что сохранить умерших живыми можно только одним способом – рассказав о случившемся.

Начиная с дознания в Салтенском уездном суде, состоявшегося в помещении масонской ложи города Будё 24 октября 1940 года, на следующий день после катастрофы, о том, как случилось, что рейсовый пароход «Принцесса Рагнхильд»    затонул в виду острова Ландегуде, наплели невесть сколько лжи, даже под присягой. Немногие специалисты, которые изучали это крушение, единодушно пришли к выводу, что судно подорвалось на английской мине. Но это неправда, оно взорвалось изнутри, по причинам, которые, надеюсь, раскроет этот рассказ.

Возможно, жизнь и зародилась в море, но все рассказы о море начинаются на суше. И этот тоже начинается к югу от Бергена, в богатой усадьбе на северном берегу Фана-фьорда, где я жила с новорожденным сыном Улавом, множеством челяди и мужем Туром, когда он был в городе.

Пасмурный субботний день в октябре 1940 года. Норвегия оккупирована немцами; я, как обычно, замешкалась и вышла поздно. Тур постоянно сетовал, что я всегда и везде опаздываю, а поскольку это была чистая правда, я ужасно злилась. Ясное дело, я никак не могла найти свои документы, а когда вспомнила, что они у Тура в сейфе, даже чертыхнулась. Какой же там код? Господи, забыла. Ах нет, дата рождения старшего сына, только в обратном порядке, по семейной традиции. Дворецкий отпер контору, и я ринулась в кабинет. Ну, так какая же дата? Он ведь не мой сын. 35 – год, 10 – месяц, 12 – день? Я вращала диск, и, к моему огромному облегчению, сейф открылся. Схватив документы, я бегом выбежала на лужайку перед домом, а оттуда к развороту, где конюх погрузил мой чемодан в ожидающее такси.

Нянька с малышом Улавом уже уехала в город; Тур присоединится сразу после деловой встречи в центре.

– Набережная «хуртигрутен»? – Шофер смотрел на меня в зеркало.

Я беспокойно кивнула и дрожащими руками припудрила нос. Плыву на север, впервые с тех пор, как приехала оттуда. Еду домой, нет, не так, ведь четыре года назад, когда я уезжала, закончив дополнительную школу[60], я дала себе слово никогда не возвращаться.

Но тревожилась я не поэтому. Последний год я работала секретарем в управлении порта. Тур был директором «Ганзейской пароходной компании», он-то, хоть и без особого желания, и устроил меня на эту работу. Берген – важный портовый город на западном побережье Норвегии, и информация о движении судов имела огромное значение для разведслужб, которые крутились вокруг нас.

Они нашли меня два дня назад, дождливым вечером, когда я шла на вокзал. Я пишу «они», потому что мужчина в шляпе, выросший передо мной в переулке неподалеку от работы, был абсолютно безликий. Он приподнял шляпу и спросил: «Какие суда отходят сегодня от причалов Фестнингскай и Сколтегруннскай?»

– Что это значит? – спросила я.

– Отвечайте, госпожа Линн.

Решительность и авторитарность тона смутили меня.

– Немецкая флотилия из шести Räumboote[61], – быстро ответила я, – все водоизмещением от ста десяти до ста шестидесяти тонн и дальностью плавания тысяча сто морских миль, оснащены орудиями С-тридцать, задача – тралить мины к северу от города. Кроме того, норвежские суда «П.Г. Халворсен», «Вела» и «Ховда», а также датское судно «Юлиана».

– Скажите, госпожа Линн, у вас от рождения такая прекрасная память?

Я покачала головой.

– Это дается тренировкой, как объем легких и мускульная сила. И весьма избирательно: шахматист запоминает дебютные ходы, не обязательно все прочее. Секретарь портового управления может забыть день рождения родной матери. Но рейсы судов я помню.

По Театергате мы дошли до перекрестка с Хоконсгате. Нервозность моя мало-помалу отпускала, когда он вдруг сказал: «До нас дошли слухи, что в субботу вы собираетесь на север, рейсовым пароходом „хуртигрутен“».

Я почувствовала себя под надзором и в оккупации. «Откуда?…»

– В первом классе «Принцессы Рагнхильд» превосходный музыкальный салон, – продолжал он. – Вдоль бортовой стены стоит честерфилдовский диван с креслами, его сразу видно от входа, над ним большая фотография королевы Мод и принца Улава. Будьте там в первый вечер плавания, ровно в девятнадцать тридцать. К вам подойдет мужчина, пригласит танцевать. От него вы получите дополнительные инструкции.

У меня сжалось горло, а потом и грудь.

– Я путешествую с мужем и младенцем. Что если я откажусь?

Мужчина в шляпе засмеялся и покачал головой:

– Не откажетесь. До нас дошли и слухи о том, что у вас некоторые сложности в браке и вы не раз вели себя вульгарно и неподобающе. Если вы не сделаете так, как мы говорим, не исключено, что соответствующая судебная инстанция будет вынуждена решать, не следует ли лишить вас родительских прав на сына. Музыкальный салон, суббота, девятнадцать тридцать, – сказал он, приподнял шляпу и ушел, а я осталась стоять, задыхаясь и дрожа.

…Такси свернуло на Брюгген, краем глаза я увидела ящики с селедкой и бочки с рыбьим жиром на площади Фискеторв, мы миновали рыболовецкие лодки и яхты, что покачивались на гладкой воде возле причала, я бросила тревожный взгляд между острыми коньками домов на пристани, заглянула в переулок.

Пароходы «хуртигрутен» отходили от самого дальнего пирса, ниже крепости Бергенхус. Опередив шофера, я открыла дверцу, схватила чемодан и побежала к судну, пришвартованному прямо впереди.

Я отчаянно старалась перевести дух. По-прежнему была не в форме после беременности и родов. На борту судна крупными буквами было написано: «ПРИНЦЕССА РАГНХИЛЬД». Из слегка наклонной трубы – посредине над шлюпбалками со спасательными шлюпками и ютом – валил черный дым, ковром ложился на залив и рассеивался над слегка неспокойной поверхностью воды.

У поручней стояли пассажиры, уже готовые любоваться отплытием. Нарядные женщины, и лощеные дельцы, и немецкие солдаты. Мой взгляд задержался на мужчине, который стоял прямо над сходнями, с черной повязкой на одном глазу, словно пират. Его единственный глаз неотрывно смотрел на меня. Мне стало не по себе, я отвела взгляд и пошла дальше. Работник причала бросил канат матросу на палубе. Только подумать, вдруг бы я опоздала на пароход, где был мой малыш?

Вообще-то пассажирскую дверцу уже закрыли и собирались убирать сходни, но я пробилась на борт, не зря ведь работала горничной на таком же судне, на «Королеве Мод», когда четыре года назад отправилась в столицу. Когда я проходила мимо матроса, он шепнул, что во время рейса в официантском отсеке будет вечеринка, я приглашена.

Я шагнула на тиковую палубу. Доски под ногами мягко пружинили, словно лесная тропинка. Запыхтели машины. Я стала в очередь к билетному окошку в средней части судна. Вокруг меня стояли дельцы, претендовавшие на каюты первого класса, лохматые шкиперы-рыбаки и подтянутые семинаристы, которые желали бесплатного питания.

На корме я заметила нескладную фигуру Рагнфрид, на одной руке она держала сверток с младенцем, а другой крепко цеплялась за флагшток. Я прошмыгнула мимо кучек пассажиров, последние метры пробежала бегом и выхватила у нее малыша Улава.

Очутившись у меня на руках, он немедля заревел.

– Я везде тебя искала, – сказала Рагнфрид, – и было подумала, что ты опоздала. – Она поджала верхнюю губу, там намечались морщинки. – Ты же вечно опаздываешь, Вера.

Улав орал, пока Рагнфрид не достала из сумки рожок и не сунула ему в рот.

– У меня было важное дело перед отъездом.

Она уперла руки в широкие бедра.

– Скажи-ка, что может быть важнее, чем вовремя явиться на судно, где находится твой малютка-сынок?

Рагнфрид была маленькая, полная рыбачка с одного из островов на самом севере фюльке. Она вырастила кучу ребятишек, наверняка больше в христианской строгости, чем в любви. Сколько ей лет, определить было невозможно. На подбородке большое родимое пятно с пучком длинных черных волосков, я всегда невольно смотрела на него, разговаривая с ней. По слухам, в прошлом году она родила мальчика, но, по-моему, ей вполне могло быть лет шестьдесят. После того как ее муж пропал в море, она уехала в город и стала работать нянькой в богатых семьях. Так и попала к Фалкам.

Острые, цвета кофейных зерен глаза няньки буравили меня насквозь. Обычно она ничего дурного о богачах не говорила. Они богаты, она бедна – таков закон природы. А вот я была для нее выскочкой, карьеристкой, женщиной из ее же сословия, которая истребляет у себя диалект и ходит в кружевных нарядах, купленных за счет семейства Фалк.

– Отдохни немножко, – сказала я. – Я пока присмотрю за Улавом.

Рагнфрид в задумчивости стояла возле поручней.

– А что, собственно, с твоей матерью?

– Туберкулез у нее, – быстро ответила я. – Совсем плоха стала.

– Будем надеяться, она успеет увидеть малыша Улава.

– Да. – Я сжала ее большую распухшую руку. – Спасибо за помощь, Рагнфрид. Где Тур?

– У себя в каюте, по-моему.

Я все стояла на корме, а пароход меж тем держал курс на выход из фьорда. Улав уткнулся головкой с шелковистыми волосиками мне в грудь, в пальто.

При мысли о будущей встрече с ним я вздрогнула, но знала: это мой шанс. Мне необходимо уйти – от Тура, от трусливого коллаборационизма в его пароходствах, от богатства фалковской усадьбы, которое мне не принадлежит.

Сейчас субботнее утро. Двух суток не пройдет, как мы причалим в Тронхейме. Там я встречу его. Мы не виделись со времени прошлогоднего молодежного лагеря, но часто писали друг другу. Рука на поручне дрожала. Что ждет впереди? Машина запыхтела быстрее, судно ускоряло ход, и вот уж город у подножия гор исчез из виду. Кильватерная струя тянулась за нами по иссиня-серой воде, как белая фата невесты.

Если все пойдет по моему плану, мы станем свободны, но чего стоит свобода, когда страна оккупирована?

БЕРГЕН-ФЛУРЁ

Много лет спустя я по-прежнему чувствую на щеках дуновение соленого бриза, смешанного с черным дымом парохода и пыхтеньем его машин.

Тридцать лет прошло. Сейчас, дождливой зимой 1970-го, я вернулась в бергенскую усадьбу. Не считая коротких визитов, я почти не бывала здесь с тех пор, как сразу после войны переехала с Улавом в Редерхёуген. Берген напоминал мне слишком о многом. Я приехала якобы за    вдохновением и покоем для работы, так всегда говорят писательницы, когда им надо повидаться с любовником либо просто выкроить время для самих себя. Но кому какое дело? Мужа у меня нет, а для Улава с его стремлением командовать я в Редерхёугене только обуза.

Сижу в старой мансардной комнате во флигеле, где расположен также частный архив фалковских пароходств. Из окна открывается вид на острые крыши швейцарской виллы и дальше – на темный, отяжелевший от дождя фьорд. Архив хранится в комнате без окон, занимает все четыре стены, от пола до потолка, я только-только начала его просматривать.

Но воспоминания постоянно уводят меня в прошлое, так работает человеческий мозг, и я опять в 1940-м, на пароходе, стою на палубе возле билетной кассы, жду стюарда, который проводит меня в хозяйскую[62] каюту.

Поскольку четырьмя годами ранее я работала на «Королеве Мод», а «Принцесса» была ее модернизированной «родственницей», от тех же судовладельцев, тронхеймской «Северонорвежской пароходной компании», я знала, что скрывается под прогулочной палубой. В самом низу носовой части располагался узкий коридор-отсек, где обитала женская обслуга, а также персонал камбуза. Палубой выше жила команда – юнга, палубные матросы, смазчики и матросы машинного отделения, то бишь младший персонал без золотых шевронов на рукаве, а там, где нос сужается, находилась каюта боцмана.

Дальше, почти прямо под салонами третьего класса, было машинное отделение, изредка кочегары и машинисты высовывались из своего жаркого помещения, чтобы глотнуть воздуху. По большому счету мы никогда их не видели, они держались особняком.

В средней части судна, где находилась я, располагалась чистая публика, достатком и рангом повыше. Надо мной, стенка в стенку с командной рубкой, были каюты капитана, первого и второго помощника, лоцмана и телеграфиста. Но сердце парохода – билетная касса. А первый помощник капитана – это и администратор, и доктор, и полиция, и друг в беде.

Стюард сделал мне знак рукой:

– Госпожа Фалк?

Он повел меня вперед, под крытую палубу, к лестнице возле кают-компании, по которой мы поднялись к салонам первого класса, очутившись под командным мостиком, расположенным в штурманской рубке. Но вместо того чтобы наверху лестницы свернуть направо, стюард открыл лакированную дверцу красного дерева по левую руку.

В каюте была широкая кровать возле переборки, маленький письменный стол, раковина и мягкий кожаный диван под иллюминатором, выходящим на палубу. Пахло лосьоном после бритья, сигаретами и водкой. Тур не двигался, смотрел наружу. Как всегда, хорошо одет, в темном костюме в полоску, узел галстука не затянут, на ногах ботинки ручной работы. Он медленно обернулся.

– Можете идти, – сказал он стюарду. – Мне надо поговорить с женой… Вера. – Он поцеловал меня в щеку.

– Ты не видел Улава с тех пор, как он родился, – сказала я, протягивая ему малыша.

Когда мы поженились, Тур потребовал, чтобы я обращалась к нему на «вы», наверняка потому, что такова была архаичная традиция у континентальной знати, особенно во Франции. Только я наотрез отказалась, называть мужа на «вы» шло вразрез абсолютно со всем, что я впитала в своем окружении, со всеми ценностями, какими я дорожила. Я рассказала Туру кое-что вычитанное в книге британского писателя Джорджа Оруэлла: когда на первом этапе гражданской войны анархисты захватили власть в испанской Барселоне, они отменили «вы» точно так же, как сменили костюмы и цилиндры на береты и комбинезоны. В ту пору Тур еще безумно меня любил, а оттого рассмеялся своим сухим смехом и ласково погладил по голове: «Ах, Вера, Вера. Ладно, будем на „ты“».

Сейчас он бросил взгляд на Улава и неловко взял его на руки.

– Подрастает, – коротко сказал он, подержал сына на вытянутых руках и отдал мне.

– Пришлось потратить время и силы, чтобы уговорить немецких офицеров отдать люкс мне, – сказал Тур. – Штурмбаннфюрер гестапо занял соседнюю.

Открытый чемодан лежал на краю кровати, а в шкафу за моей спиной уже виднелись три костюма, запасная пара ботинок и кожаные зимние сапоги. Тур отошел к иллюминатору и смотрел наружу, почти отвернувшись от меня.

– Меня грызет совесть перед мамой, – сказала я. – Очень боюсь, что она не доживет до нашего приезда.

Слегка неуклюже Тур попытался погладить меня по спине.

Хотя поженились мы всего два года назад, наши жизни уже начали расходиться. Тур, судовладелец в третьем поколении, был почти вдвое старше меня. Возглавлял «Ганзейскую пароходную компанию», коронную драгоценность фалковских пароходств.

«Ганзейская» владела большим флотом на местных и зарубежных линиях, и в этот военный год Тур близко сотрудничал с конкурентами из «Северонорвежской компании», с которой «Ганзейскую» связывали тесные узы и которая владела несколькими судами «хуртигрутен», в том числе «Принцессой».

В итоге он занял стратегическую позицию, какой в ту пору могли достичь буквально считаные норвежцы. Территория Норвегии вытянута в длину, и – пока маршрутные авиарейсы и трейлерные перевозки не стали обычным делом – людей и товары перевозили морем вдоль побережья. Эти связи уходили корнями в глубины истории: сотнями лет шкиперы ектов возили с севера в южные районы сушеную рыбу, с юга – зерно и прочие продукты, которых недоставало на севере. «Хуртигрутен» была линией жизни между рыбопромысловыми отмелями на севере и важными торговыми городами Вестланна.

Стратегический контроль над прибрежными маршрутами отнюдь не утратил важности оттого, что на норвежской земле дислоцировалось несколько сотен тысяч немецких солдат. Они выстроят оборонительные укрепления и усилят северный фронт на случай нарушения Советским Союзом пакта о ненападении.

– Вера, – уже мягче сказал он, садясь на кровать. – Иди сюда, дорогая.

Осторожно, чтобы малыш не проснулся, я затащила корзину с Улавом под раковину и села рядом с мужем. Тур был на пятнадцать с лишним лет старше меня, человек из другого круга и другого времени, когда мужчинам полагалось быть корпулентными и ходить в галстуке-бабочке, сюртуке и пенсне.

Но кое-что в нем мне нравилось. А именно – предсказуемость. Мои нервные срывы Тур воспринимал весьма рассеянно. Случись ему вдруг прочесть книгу Вирджинии Вулф, Зигмунда Фрейда или еще что-нибудь современное о людских чувствах, он бы, наверно, счел их неврозы совершенно ему чуждыми, как мне, например, совершенно чуждой казалась кровная месть в старинных родовых сагах. Тур не впадал в отчаяние и не начинал почем зря заламывть руки. Из-за немецкой оккупации или удручающих вестей с Западного фронта Страшный суд ближе не стал, так он рассуждал.

«Нацисты, без сомнения, вульгарные остолопы, – говаривал он за утренним кофе в Хорднесе, – хотя, по-моему, газеты непомерно раздули эти якобы гонения на евреев в Германии».

Сейчас он осторожно гладил меня по спине, я чувствовала, как его большая рука скользит по моему боку и вниз, неторопливо и уверенно.

– Вера, я не знаю, каково тебе в нынешней ситуации. И мама при смерти. И с ребенком столько возни.

– Мне было так одиноко, – тихо сказала я. – Ты должен больше бывать дома.

Избегая моего взгляда, он раздраженно тряхнул головой:

– Наша усадьба сама себя содержать не будет. Жизнь, какой ты живешь, не бесплатна.

Я вздрогнула и высвободилась.

– Если речь о деньгах, я могу спать на полу в трюме.

Сильной рукой он обнял меня за плечи.

– Само собой, спать ты будешь здесь, со мной. Хотя обстоятельства могли бы, конечно, быть и получше. Но мы плывем на север, Вера. Мимо самых красивых на свете ландшафтов.

Кончиком пальца Тур погладил меня по затылку.

– Я люблю тебя, дорогая.

Он поцеловал меня в шею, скользнул губами по груди, уткнулся в кружевной бюстгальтер. Я закрыла глаза. Одной рукой он принялся ласкать мои бедра, и тут я открыла глаза, огляделась.

– Нет, – прошептала я.

Губами он коснулся моего уха.

– Почему?

Раздосадованно и смущенно он отодвинулся от меня.

Мы лежали, глядя каждый в свою сторону. Пыхтели машины, сквозь стены доносились далекие голоса, веселая болтовня.

В эту минуту в корзинке захныкал Улав. Я вынула его оттуда, стала качать на руках, осторожненько целуя мягкое темечко и вдыхая сладковатый, слегка дурманящий запах мягких волосиков. Потом поднесла разинутый птичий ротик к груди, и он принялся сосать с необъяснимой для беспомощного младенца силой.

– Я тут подумал… – начал Тур, когда я опять уложила Улава в корзинку.

По его мнению, отцу нет смысла вмешиваться в воспитание, пока мальчик не достигнет возраста, когда сможет усвоить мужские добродетели. Однажды Улав и его девятью годами старший единокровный брат Пер, мальчик болезненный и несобранный, сын Тура от первого брака, возьмут его дело на себя. Подготовить их к этому – задача отца. А до тех пор пусть ими занимаются другие.

– Рагнфрид, – продолжил он, – не так давно родила ребенка. Возможно, она согласится стать кормилицей.

Из корзины потянуло сладким запахом детской неожиданности. Я подстелила плед, положила Улава на кровать, обмыла и поменяла пеленки.

– Мне нравится все делать самой, – сказала я. – Будь моя воля, мы бы и няньку не нанимали.

Поскольку сам Тур не обращал внимания на детей, а вырос в окружении целого сонма нянек, кормилиц и гувернанток, он этого не понимал. Ведь он представления не имел, кто я и откуда, знать не знал, каково в зимний шторм укреплять дом растяжками и каково в ураганный ветер пробираться в хлев, чтобы накормить скотину. Где уж ему понять субботнюю радость, когда весь дом был дочиста выскоблен, сам-то он в жизни ничего такого не делал. Спроси кто-нибудь женщин у нас дома, нужна ли им нянька, чтобы иметь побольше времени для собственных художественных проектов, они бы от изумления только головой покачали.

– Все-таки я полагаю, ты оценишь плюсы свободы, если хорошенько подумаешь.

Еще когда я была маленькая, я присматривала за чужими детишками, так неужто не сумею присмотреть за собственным ребенком? Я любила своего малыша, любила куда сильнее, чем представляла себе, когда всю долгую, темную весну и начало лета 1940 года ждала в Хорднесе его появления на свет. Он родился в июле.

После родов я как будто стала видеть реальность через другой фильтр, как бывает перед пробуждением, когда мучительно слипаются сон и реальность. Тело мое изменилось, вышло из равновесия, кожа стала тугой и горячей. Перспективы изменились. Сделались важны мелочи – отрыжка на вороте блузки, малыш, который на пеленальном столике тянется к тебе язычком. То же случилось и с великими вечными вопросами, ширью звездного неба и бесконечностью поколений.

Однако с войной я не могла примириться, не могла примириться с немецкими солдатами, маршировавшими по улицам, не могла примириться с вестями, что вермахт растекается по Западной Европе, как чернила по листу бумаги.

Когда родился Улав, Тура в Бергене не было, лишь через несколько недель он приехал в город посмотреть на сына. Дождливым августовским днем прислал в Фану телеграмму, попросил меня приехать с мальчиком в главную контору фалковских пароходств.

Когда я приехала, он сидел в конторе вместе с доктором. Холодно поцеловал меня в щеку, потом кивнул врачу, тот положил младенца на плед, дал ему сладкой воды и взял из пятки кровь на анализ, отчего Улав взвыл.

– Что ты затеял? – спросила я, хотя уже начинала смутно догадываться.

– Чистая формальность, – ответил Тур.

– Хорошо же ты обо мне думаешь!

– По-моему, у тебя нет причин беспокоиться, – сказал он, пожав плечами. Тишина была мучительная, почти слышная. За окном шел дождь.

Через довольно долгое время доктор вернулся.

– АВ плюс, – сказал он с облегчением в голосе. – Наука идет вперед семимильными шагами, и, зная группы крови, мы можем с большой уверенностью констатировать, что вы являетесь биологическими родителями ребенка.

Часто бывает, что впоследствии мы понятия не имеем, какой момент оказался решающим, но я точно знаю, что приняла решение именно тогда. Мне надо уйти, от Тура, от Бергена, от всего, что стало моим, хоть на самом деле не стало.

– Не по душе мне, что Рагнфрид и Улав будут ночевать на несколько палуб ниже нас, – сказала я, помолчав. – Мало ли что может случиться.

– Бояться совершенно нечего, – ответил он. – С начала оккупации наши суда ходили без единого инцидента. «Принцесса» оснащена эхолотом. А кроме того, мы договорились с адмиралом Караксом, командующим немецким флотом в Вестланне, и его женой вместе поужинать. Думаю, завтра.

Мне очень хотелось ткнуть ему в глаза этот откровенный коллаборационизм, но учитывая, что я сама теперь под знаменами Сопротивления, от моего выпада окажется больше вреда, чем пользы. Вместе с тем будет выглядеть подозрительно, если я стану только улыбаться и поддакивать, ведь Тур прекрасно знает о моих радикальных политических взглядах. Я очутилась меж двух огней.

– А ужин с немецким адмиралом не ударит по твоей репутации?

Он вздохнул.

– Возможно, в твоих мятежных кругах, где народ жив воздухом да любовью, так и могут подумать. Но мне надо думать о рабочих местах.

Я пожала плечами.

– Да, и еще: капитан просил тебя сегодня вечером быть на ужине.

– С капитаном я охотно познакомлюсь, – вежливо ответила я.

Тур закрыл за собой дверь. Улав в корзинке пискнул, но опять уснул. Я подошла к раковине, долго смотрела на собственное отражение в зеркале, сдержалась и не заплакала. Всегда что-нибудь приятное да предстоит. Через два дня будем в Тронхейме, а еще через два дня все, что мне знакомо, останется позади и начнется совершенно новое.

БЕРГЕН-ФЛУРЁ

Я оделась и спустилась в кают-компанию первого класса, расположенную уровнем ниже Туровой каюты. В коридоре я снова заметила одноглазого немецкого офицера. Он словно изучал меня, и теперь я разглядела, что повязка на его глазу темно-коричневая и прикреплена к резинке, протянувшейся наискось через лоб.

Когда я вошла, в нос ударил запах свежеприготовленной трески. Тур сидел за столом с невысоким господином лет пятидесяти, со светлыми кудрями, бдительным взглядом и четырьмя шевронами на рукаве кителя.

– Капитан Брекхус, – официально представил Тур, – а это моя жена, Вера.

Подали свежую треску с отварным картофелем, тертой морковью и орехово-петрушечным маслом, настоящим сливочным маслом. Принесли еду на больших серебряных блюдах, тресковое филе подрагивало в такт корабельному ритму. Ситуация в открытом море совсем не та, что в городах, рассказывал капитан Брекхус, там нехватка продовольствия уже становилась реальной проблемой. Море же – неисчерпаемая продуктовая кладовая.

Я ела не спеша, пытаясь смаковать сочетание мягкого вкуса рыбы и ее пластинчатой консистенции, сладость гарнира и тающего масла с рубленой петрушкой.

– Страна у нас длиннющая, а море – прибрежный тракт! Скажите-ка мне, юная дама: вы впервые на «хуртигрутен»?

Я покачала головой:

– Я родом с севера. И когда после дополнительной школы отправилась на юг, то устроилась горничной на «Королеву Мод». Жили мы в официантском отсеке, под лебедочной платформой.

Тур смутился, я видела, но капитан Брекхус, похоже, развеселился.

– «Королева Мод», сестренка наша! – оживленно воскликнул он. – Уверяю вас, удобства на «Принцессе» совсем другого уровня.

– Теперь моя жена избавлена от подобной работы, – сказал Тур и погладил меня по спине, я вздрогнула от его прикосновения.

– Официантка с «Королевы Мод»! – Капитан Брекхус с улыбкой прищелкнул языком. – Вы, директор Фалк, взяли в жены женщину с характером.

– Да уж, не сомневайтесь, – неловко рассмеялся Тур.

– Чем же вы занимаетесь теперь, не считая работы в управлении порта? – спросил капитан, обернувшись ко мне.

– Пишу, – серьезно ответила я.

Брекхус многозначительно кивнул.

– И о чем же?

Вообще-то писательство было для меня тогда не более чем далекой мечтой. Меж мечтаниями и тем, что я отрывками записывала на бумаге, зияла громадная пропасть. Но я уже выучилась ловко блефовать.

Вот и сказала:

– Я выросла у моря. Жизнь возникла в море, и, пожалуй, мы ничего не боимся так, как воды. Меня всегда завораживали кораблекрушения…

– Вера… – перебил Тур и пристально посмотрел на меня. – Подобные мысли сейчас не слишком к месту.

– Напротив, очень любопытно, – улыбнулся капитан.

– Меня восхищает морской кодекс чести, – сказала я, глядя ему прямо в глаза.

– И что же в особенности?

– Что капитан должен последним покинуть тонущий корабль.

– Совершенно верно, – согласился Брекхус. Он не знал, что всего через несколько дней окажется в точно такой ситуации. Ведь донесение о кораблекрушении гласит:

«Судно приподнялось и тотчас пошло ко дну. Он видел, как люди цеплялись руками за поручни, когда судно исчезло под водой. Далее капитан заявляет, что был утянут в глубину и наглотался воды. А когда вынырнул на поверхность, судна не было, но он увидел множество обломков и услыхал вокруг себя голоса людей».

Но что знал о будущем капитан Брекхус, что знали все мы, сидевшие в кают-компании первого класса?

* * *

Было двадцать пять восьмого. Я вышла из кают-компании и по коридору, устланному красным клетчатым ковром, направилась к роскошной лестнице с зеркалами на стенах. Судно чуть покачивалось, входило в гавань. Машины пыхтели, скорость снизилась, скоро пароход причалит во Флурё. Еще в коридоре мне были слышны возбужденные, полные ожидания голоса из палубных салонов. Я взялась за холодные латунные перила и двинулась наверх.

Спешивший вниз второй помощник капитана приветственно приподнял фуражку, и вот уже его спина исчезла в зеркале твиндека.

Двое подвыпивших мелочных торговцев присвистнули, когда я прошла мимо.

На площадке я, следуя полукругу лестничной шахты, прошла к узкой дверце, что вела в гардеробную, освещенную неровным, трепещущим огоньком стеариновой свечки. Статная гардеробщица повесила мое пальто на плечики. А я, прислушавшись к гулу голосов, толкнула дверную створку с выпуклыми круглыми стеклами и норвежской резьбой по красному дереву и шагнула в курительную.

В иллюминатор я заметила очертания суши – с тех пор как ввели затемнение, мы все стали видеть в темноте, как кошки. Пароход стоял бортом к причалу, я слышала команды матросов, возгласы людей на берегу, лязг лебедки.

Кроме меня, в курительном салоне никого не было, и мне это не понравилось, я хотела быть одной из многих, а не выделяться. Только королева Мод да маленький принц Улав смотрели на меня с фотографического портрета меж двумя зашторенными бортовыми иллюминаторами.

Я ждала… закурила новую сигарету, припудрила нос. Музыкальный салон был невелик: три честерфилдовских дивана, низкий столик, кресла, черное пианино у двери, посредине небольшая площадка для танцев.

Из гардеробной появились двое немецких офицеров – фуражки ловко зажаты под мышкой, один держит на ладони поднос, уставленный хрустальными бокалами, и балансирует им, чтобы не опрокинулся. Оба дружелюбно кивнули в мою сторону, я выпустила дым через нос, стараясь не встречаться с ними взглядом. На их мундирах черепа, это эсэсовцы. Я снова закурила, хотя заглушающие нервозность сигареты вызвали у меня тошноту и головокружение.

Могут ли люди чуять страх, как чуют его собаки?

Я обливалась потом и одновременно чувствовала озноб.

Вот и пианистка в светло-зеленом вечернем платье. Черные как смоль волосы собраны на макушке в пучок, который подчеркивает слегка оттопыренные уши и крупный нос на асимметричном лице. Не красавица, но вполне привлекательна, как какая-нибудь усталая певичка из парижского кабаре. Она села, для пробы пробежала пальцами по клавишам. Я следила за изящными движениями ее рук.

Посмотрела на часы: без четверти восемь. Народу в салоне уже много – немецкие офицеры и местные пассажиры. Почему тот мужчина просил меня прийти именно сюда? Это ловушка. Мысли мои вертелись, точно белка в колесе. Я погибла. Встреча была приманкой, и я по наивности клюнула.

Эсэсовцы подняли бокалы и, чокаясь, смотрели на меня.

Где же тот человек, который должен пригласить меня на танец?

– Помоги мне, королева Мод, – прошептала я, с мольбой глядя на портрет королевы.

Справа от меня расположились на диване двое мужчин и женщина. Женщина, вероятно, моя ровесница, волосы уложены в подражание кинозвездам, весьма ловко, мокрой расческой. И на редкость красивая. Театральным жестом она попросила огоньку; я протянула ей зажигалку. Я отметила, что женщина раскатывает «р», на манер жителей Суннмёре.

– Вы тут в одиночестве?

Я кивнула.

– Подсаживайтесь к нам, если хотите.

– Может быть, попозже.

Гул моторов стал громче.

Ну, отваливай от пристани, подумала я, в море мы в безопасности. И тут на пороге появился человек. В тусклом свете я разглядела диагональный шрам, тянувшийся по его лицу.

Он смерил меня взглядом, но ни слова не сказал. Взгляд скользнул дальше по салону, мимо норвежцев, пианистки и немцев. Дружелюбно кивнув красотке, он сел в кожаное кресло напротив меня.

– На север направляетесь? – спросил он.

– Мама у меня очень больна, – ответила я. – Чахотка.

– Сочувствую. Куда же именно держите путь?

– На Лофотены.

– На родину «хуртигрутен». – Голос смешивался со звуками фортепиано и негромким гулом разговоров. – Мне всегда нравилось на севере. У вас там больше свободомыслия, чем на юге. Кстати, меня зовут Хенри Хагеманн.

Руки мы друг другу не подали.

– «Хуртигрутен» ведет начало с Вестероленских островов.

Пианистка пела Бинга Кросби[63]:

– How deep is the ocean / How high is the sky[64].

Он выложил на стол портсигар. Накрыл ладонью и незаметно придвинул ко мне. Гладкий, блестящий, единственное украшение – круглая эмалевая вставка, а в ней гравировка: сверху буквы «Н» и «Ф», под ними «Д» и «С».

– На вид чистое серебро, верно? Курите, я угощаю.

Он перегнулся через столик, поднес мне огонь.

– А это всего-навсего нейзильбер, сплав меди, цинка и никеля, – продолжал он, глядя на портсигар. – Под блестящей поверхностью может прятаться нечто совсем другое. С виду все иначе, нежели на самом деле. Зато этот сплав очень устойчив к подводной коррозии, он не ржавеет.

Глянув по сторонам, он внимательно осмотрел салон.

– Теперь это ваш портсигар. Носите его во внутреннем кармане.

Бросил взгляд на портсигар, потом на меня.

– Потанцуем?

Мы встали, он повел меня на танцевальную площадку.

– Прежде чем сделать то, чего вы хотите, я хочу иметь гарантии, – сказала я.

– Я не вполне понимаю, что вы имеете в виду.

– Гарантии, что вы знаете людей, которые могут переправить меня через границу.

Продолжая танцевать, Хагеманн шепнул:

– У директора Фалка, вашего мужа, назначены встречи с немецкими властями здесь, на пароходе. Вы слыхали про адмирала Каракса?

– Мой муж патриот, – шепнула я в ответ. – Я не стану за ним шпионить.

– Отто Каракс – адмирал, командующий норвежским Западным побережьем. Фактически именно Каракс обеспечивает все побережье войсками и техникой. Он предложит углубить сотрудничество между немецкими властями и пароходствами вашего мужа.

Сердце у меня учащенно забилось, но я промолчала. Особых иллюзий по поводу Тура я не питала, но коричневорубашечником он не был.

– Через два дня, в понедельник, пароход причалит в Тронхейме, там вы должны пойти в ресторан «Палмехавен» в отеле «Британия». Ровно в одиннадцать утра придет некий человек, сядет слева от входа и попросит закурить. Тогда вы достанете портсигар и угостите его вот этой сигаретой.

– Спасибо за танец, – сказала я.

Хенри Хагеманн галантно отвел меня к столику и, не говоря более ни слова, вышел из салона.

Я открыла портсигар. Сигареты придерживала резинка. Та, на которую он мне указал, была на миллиметр-другой короче остальных, чуть желтоватая. Она выделялась. Страх во мне смешался с гордостью. Не об этом ли я всегда мечтала? Сделать что-нибудь для родной страны?

Что это за голоса?

Я навострила уши.

Голоса словно бы стали громче.

И тотчас в дверь проник из гардеробной яркий луч света. На долю секунды помещение ярко осветилось, во всяком случае для наших привыкших к темноте глаз. Народ недоуменно озирался по сторонам, как посетители дансинга, когда включают свет и опять становятся видны скрытые до тех пор изъяны.

Створки распахнулись, и в салон ворвались немцы.

ФЛУРЁ-МОЛЁЙ

Минимум десяток вооруженных солдат, а следом двое мужчин в серых плащах со значками гестапо.

Все произошло так быстро, что никто в салоне даже пошевелиться не успел.

Свечи на столах погасли, кроме одной, которая горела, чуть потрескивая.

Послышались нервозные команды, гулко отдававшиеся в салонах, хлопки дверей и злобный лай овчарок, которых с трудом удерживали на поводке.

– Всем оставаться на местах! – скомандовал один из гестаповцев. Он был в белой рубашке с галстуком, в простой и элегантной двубортной тужурке с золотыми пуговицами и широкими лацканами. Сидящий в обтяжку мундир подчеркивал стройную атлетичную фигуру. Лицо острое, с выступающими скулами.

Эсэсовцы встали, отдали честь. Немецкие морские офицеры стали по стойке «смирно».

Солдаты освещали нас фонариками и держали под прицелом.

Портсигар на столике передо мной блестел в лучах фонариков. Хагеманн обманул меня? На миг я оцепенела от страха. Конечно же, он был подсадной уткой, чтобы заманить меня в капкан. Как я могла быть настолько наивна?

– Норвежцы в углу справа, – указал гестаповский командир – высокий блондин с задранным подбородком и прямой, словно бы негнущейся спиной. На вид чуть старше тридцати, приказы он отдавал сдержанно и корректно.

Пианистка что-то умоляюще крикнула солдатам, и двое рядовых тотчас оттащили ее в наш угол. Кроме меня, двоих мужчин и суннмёрской дамы за соседним столиком здесь было еще несколько норвежцев. Мы стояли зажатые меж двумя креслами и столиком.

Королева Мод смотрела на нас со стены.

Последняя стеариновая свеча погасла; дымок поднялся вверх и расплылся под потолком.

– Я – штурмбаннфюрер Мюллер, – сказал гестаповский начальник. – А вы?…

Он кивнул на молодую даму из Суннмёре.

– Бетси Флисдал.

– Место работы и причина поездки?

– Работаю конторщицей на рыбной фабрике в Олесунне. Направляюсь в Будё, где начну работать в магазине дамской одежды.

Мюллер проверил ее билет и удостоверение личности.

– У вас билет третьего класса, барышня. Как вы оказались в салоне первого класса?

– Не ваше дело, оккупант, – сердито ответила Бетси.

Мюллер промолчал, только смерил девушку пренебрежительным взглядом, не поддался на провокацию. Спутники ее, запинаясь, объяснили, что сейчас не имеют постоянной работы, подрабатывают на рыбацких судах, потому и плывут в Молёй.

Затем гестаповец подступил ко мне.

– Вера Линн, – сказала я, но голос прозвучал не очень уверенно. – Секретарь в управлении бергенского порта. – Смотрела я тоже неуверенно. – Еду из Бергена с мужем, сыном и нянькой. – Голос несколько успокоился, объяснение-то вполне убедительное. – Мы направляемся в Стамсунн к моей матери, она хворает туберкулезом.

– У вас есть документы, подтверждающие цель путешествия?

Страх мурашками бежал по спине, я надеялась, он не заметит, как я нервничаю.

– Увы, – сказала я, – все произошло так быстро. Мама при смерти. Но у меня с собой все необходимые документы, подтверждающие, что родилась я на Лофотенах, а живу в Бергене.

Я протянула ему метрику, он бросил на бумагу короткий взгляд.

– Поездка необходимая, мы понимаем вашу ситуацию, но в другой раз не забывайте документы.

Мюллер отвернулся и медленно прошагал через танцплощадку. Осмотрел наш столик. Хрустальные стаканы наполовину полны, кусочки льда растаяли в водке.

Штурмбаннфюрер взял портсигар в руки и прищурясь рассматривал.

– Чей он?

Молчание, будто в церкви.

Плохо дело. Королева Мод, думала я, помоги мне.

В конце концов я нарушила молчание:

– Мой.

– Я забыл сигареты, – сказал Мюллер чуть ли не бодрым тоном, который напугал меня еще сильнее. – Не угостите меня?

Я кивнула и затаила дыхание.

Офицер открыл портсигар… было так тихо, что я услышала легкий щелчок, с каким откинулась крышка. Чуть ли не по-женски он провел кончиками пальцев по рядку сигарет. Я зажмурила глаза и уже видела себя в тюремной камере.

Он вытащил одну сигарету.

Если хорошенько присмотрится, мне крышка.

Штурмбаннфюрер Мюллер оглядел портсигар, осторожно закрыл и положил на прежнее место.

– Большое спасибо, госпожа Линн.

Какое облегчение!

Ординарец поднес ему зажигалку.

– Однако, – хрипло сказал он, прежде чем я успела вполне осознать облегчение, – предмет нашего расследования как раз ваша должность в управлении порта.

Сердце у меня снова екнуло. Откуда он знал?

– Поэтому вам придется пройти с нами.

– Как это понимать? – сказала я чужим голосом.

– Вы прекрасно слышали.

Я хотела встать, но тут дверь опять распахнулась.

На пороге стоял Тур – вместе со стюардом, в костюме, со шляпой в руках. Обернувшись к штурмбаннфюреру, он веско осведомился:

– Что здесь происходит?

– Мы ведем дознание касательно возможных подстрекателей и сопротивленцев, – сказал Мюллер уже куда более кротко. Немцы уважали людей с высоким положением.

– Тут вы, конечно, правы, учитывая новое распоряжение, – сказал Тур, как всегда педантичный. Сделал несколько шагов ко мне. – Но женщина, с которой вы разговариваете, моя жена.

Мюллер беспокойно шевельнулся.

– Они хорошо с тобой обращались? – ласковым голосом спросил Тур.

Я кивнула, глядя в пол; он повернулся к гестаповцу.

– Пусть даже вы в чем-то подозреваете мою жену, вы не вправе ее мучить.

– Она работает в управлении порта, – сказал Мюллер.

– Моя жена работает добросовестно и политикой не занимается, – сказал Тур.

Штурмбаннфюрер шепотом посовещался с помощником. Потом учтиво кивнул Туру и пошел к выходу, солдаты двинулись следом. На пороге он остановился и оглянулся:

– Спасибо за сигарету.

МОЛЁЙ

Той ночью судно причалило к набережной Молёя. Тур ровно похрапывал рядом, мне не спалось.

Впервые мы встретились весной тридцать восьмого, на открытии выставки его жены, здесь же, в усадьбе, где я сейчас, тридцать с лишним лет спустя, пишу эти строки.

Харриет Констанс Мон была отпрыском одного из богатейших бергенских семейств и выросла в старом, элитном Калфаре[65]. С точки зрения «свах» из высших слоев бергенского общества союз Фалк-Мон выглядел весьма солидно. Оба имели деньги, или «ценности», как они говорили. Тур принес в «приданое» крупный морской флот фалковских пароходств, а Харриет Мон интересовалась искусством – весьма обычное дело среди женщин в этих кругах. К всеобщему сожалению, скоро стало ясно, что у нее нет ни таланта, ни пробивных способностей.

Обо всем этом я, конечно, ничего не знала в тот день, когда очутилась перед огромной господской виллой в швейцарском стиле, к югу от Бергена, в коммуне Фана, которая располагалась тогда далеко за городом. Меня спешно отрядили в Хорднес, когда одна из официанток сообщила, что не придет. Усадьба, как мне уже рассказали, была построена на рубеже веков, на деньги эксцентричного судовладельца Теодора Фалка. Те два года, что я жила в городе, я зарабатывала на окончание гимназии, мыла посуду и подавала на стол многим бергенским богачам, так что много чего повидала. Но с этим местом ничто сравниться не могло.

На воротах висела большая табличка – сокол с распростертыми крыльями и гравированным девизом внизу: Familia Ante Omnia. Оттуда дорожка круто спускалась во двор. Его окаймляла пышная, ухоженная живая изгородь, как бы огораживающая манеж для липицианов[66], которых Фалки держали в конюшне слева от входа. Через зимний сад я прошла в гостиную, огромную, точно бальный зал. Здесь-то и состоится выставка. С несколькими другими официантками я разносила гостям подносы с шампанским, омарами и икрой. В основном это были богатые, расфуфыренные дамы, которые в упор меня не замечали, и их мужья, не сводившие глаз с моей белой блузки. Тур энергичной походкой расхаживал между гостями и кухней и, надо сказать, заметно нервничал, когда объяснял нам, персоналу, что наполнить бокалы следует прямо перед тем, как он откроет выставку.

Но возникла проблема. Сама художница в очередной раз довела себя до полного изнеможения. Харриет Мон-Фалк лежала в постели в одной из спален на третьем этаже, запершись изнутри. Я подливала гостям шампанское, а Тур Фалк храбро держал речь. Мол, виновница торжества нынче недомогает, но выставка, конечно, открывается в соответствии с планом. По залу прокатился беспокойный шумок, послышались негромкие злорадные смешки. Разумеется, смущенно подчеркнул Тур, можно приобрести ту или иную акварель.

Когда я возвращалась по коридору на кухню, он стоял, качая головой, и в глазах его читалась незащищенность.

– С вами все в порядке? – несмело спросила я.

– Неблагодарная, избалованная бабенка, – буркнул он на своем бергенском диалекте, – устраиваем тут эту треклятую выставку никому не нужных акварелей, а она даже носа не кажет.

Я подошла к нему, прислонилась к стене.

– Я знаю, каково это.

Он неодобрительно взглянул на меня:

– Ты о чем?

– Мама моя болела и все мое детство лежала в постели.

– Официантка, – сказал он, – ты смеешь говорить со мной о личном?

– Вы казались таким печальным, господин Фалк.

Он был, пожалуй, вдвое старше меня, лет тридцати пяти. Не красавец, но в глазах светилось что-то мягкое и ранимое. Тогда я не знала, что своим замечанием пробила стоическую броню, в какую он себя облек.

– Невмоготу мне все это, – сказал он уже дружелюбнее. – Жена целый день лежит в темной комнате. У нее, видите ли, нет сил.

– Художницы нередко бывают весьма чувствительны.

– Моя жена никакая не художница, – вырвалось у него. – Она избалованная домохозяйка, которая малюет акварели.

Тур Фалк помолчал, залпом осушил бокал шампанского.

– И зачем я тебе, чужой девчонке, все это рассказываю? Зачем позорюсь?

– Иной раз человеку необходимо высказаться.

Тур кивнул, нехотя, задумчиво. Потом встряхнулся.

– Скажи, как с твоей матерью?

– Ничего хорошего, – ответила я. – Ей все хуже. Впрочем, я несколько лет ее не видела.

– Ты просто сбежала? – Слабая надежда мелькнула в его глазах, хоть он и старался это скрыть.

Я улыбнулась:

– Живем-то один раз, верно?

Короче говоря, Тур тоже сбежал. Романа в обычном смысле слова у нас не случилось. Во всяком случае я имею в виду себя, восемнадцатилетнюю девчонку-прислугу с далеких Лофотенских островов, которая когда-то ухаживала за больной матерью и жила в доме, где гуляли сквозняки.

Собственно говоря, какой у меня был выбор, когда директор пароходства Тур Фалк вскоре пригласил меня покататься на липицианских лошадях?

Наши поступки только с виду свободны. В их основе силы, не подвластные нашему контролю. Вот и я, слегка смущаясь, явилась в условленное место – на почтительном расстоянии от мастерской его жены, за пределами усадьбы. Тур ждал с двумя оседланными лошадьми под большим замшелым ясенем. Я вежливо поклонилась, он расцеловал меня в обе щеки. Мы поскакали вдоль берега фьорда, по полям и через перелески, по тропинкам у воды и проезжим дорогам, солнце светило в спину. Тур пустил коня уверенной рысью, выправка, как у русского кавалериста, я следом, как мешок в седле. Разумеется, я смеялась, когда надо, и чуть слишком долго смотрела ему в глаза, а когда мы привязали коней и вышли к укромному «бараньему лбу» в укромной бухточке далеко от усадьбы, я разделась донага, подмигнула ему и направилась к воде.

– Чего ты ждешь?

Ждал он недолго. Взгляд его был полон желания, когда он разделся и, прикрыв ладонью причинное место, бросился в воду следом за мной. В то время я уже кой-чему научилась благодаря тайному роману с женатым актером из Норвежского национального театра, который иногда приглашал меня в мансардную квартиру в Нурнесе. Когда мы после романтического купания, дрожа, выбрались на сушу, я наклонилась и взяла в рот его член. Вкус морской воды. Он смотрел на меня как завороженный.

Я легла на бок на теплую скалу, подперла голову рукой и все время смотрела ему в глаза.

– Твоей любовницей я не стану никогда, понятно?

Он растерялся.

– Что ты имеешь в виду?

– Если хочешь повторить, ты должен развестись.

Тур, наверно, возразил бы, что все случилось не так быстро, как-никак минуло целое лето, но, так или иначе, он наплевал на сплетни, которые распространились в высших городских кругах, и прошел через скандальный развод с Харриет. Что правда, то правда.

Конечно, ее семья была в ярости, ведь он нарушил брачный обет, вдобавок с бедной восемнадцатилетней девчонкой, уроженкой морально сомнительного севера. Лишь после переговоров между их юристами и блестящим молодым адвокатом Тура, Августом Греве, было достигнуто своего рода соглашение. Тур был упрямым переговорщиком, и «соглашение» заключалось в том, что Харриет получила скромные, но достаточные средства и могла продолжить занятия живописью. Воспитывать мальчика, разумеется, будет мать, тогда как Тур останется экономическим благотворителем и гарантом. Но он именно это и предпочитал. Кроме того, сын унаследует значительную долю фалковских пароходств, которая отойдет ему, как только он достигнет совершеннолетия.

Вот так началась совсем новая жизнь. Я научилась вести себя за столом и правильно одеваться, усвоила, к кому обращаться на «вы», а кого не замечать, ходила в театры и на обеды к консулам, промышленникам, политикам и судовладельцам. Как-то раз мы с Туром на пароходе съездили в Лондон, а дальше сели на паром и поездом отправились в Париж. Города, знакомые только по книгам, сияли мне навстречу. Подростковые мечты обернулись реальностью, моя жизнь стала романом из тех, какими я зачитывалась в юности. И все время, когда Тур прижимался ко мне в парижском отеле и глухо стонал, когда его шершавый язык проникал мне в рот, я думала: если он по-прежнему хочет меня, значит, я победила. И могу делать что хочу.

Однако все было не так-то просто. В богатых городских кругах косо смотрели на женщин, работавших по найму. Писать акварели или сочинять рассказы – это пожалуйста, пока в остальном ты скромная, благоприличная домохозяйка. Я хотела учиться в университете. Хотела впитать все знания мира. И работать тоже хотела.

Тур был категорически против. Зачем мне низкооплачиваемая работа, если я могу просто присматривать за усадьбой, он-то постоянно в отлучках? Это бессмысленно, твердил он. И взамен предложил мне нанять выпускника университета в качестве домашнего учителя, а не «хороводиться с бунтарями и социалистами из „Мут Даг“[67]». Однако мне хотелось как раз чего-то такого. Той весной мне исполнилось девятнадцать. Я окончила гимназию и сдала экзамены чуть ли не тайком.

Я начала действовать наперекор Туру. Как только он уезжал, а уезжал он часто, я отправлялась в город на лекции по экономике или послушать в студенческом землячестве Арнульфа Эверланна[68] и немецких беженцев, а вечером выпить пива. Участвовала в деятельности молодежного союза. Летом 1939-го я поехала в Сунндалсёру[69], в молодежный лагерь, и случившееся там отчасти объясняет, почему сейчас я сижу здесь и пишу.

ОЛЕСУНН-МОЛДЕ

Я лгала Туру. Ложью был не только наш брак. На север я отправилась не затем, чтобы повидать маму: туберкулез, которым она страдала много лет, давно свел ее в могилу, и свидание с мамой было одной из моих выдумок, вроде рассказов, какие я со скуки писала в Хорднесе.

На второй день плавания я беспокойно бродила по судну, кормила и качала на руках Улава. А «Принцесса» шла себе на север. Прибрежная полоса низких зеленых островов и шхер мало-помалу сменилась высокими горами, острыми, как шутовские колпаки и бычьи рога, а прибой, вскипая белой пеной, набегал на бесцветные скалы. Стад и Хустадвика – все опытные каботажные шкиперы боялись этих районов, и не без причины. И фарватеры тут капризные, не шире речки, и подводных камней полно, а на поверхности моря они проступают только как неестественная рябь.

О смерти матери мне сообщил доктор Шульц, телеграммой в Хорднес, я получила ее в сентябре 1938-го: «Дорогая Вера, с прискорбием извещаю тебя…» Я сразу поняла, что случилось, побежала к фьорду и плакала, пока слез не осталось.

Я плакала о ее печальной кончине и не меньше о том, что бросила ее, уехала на юг. Матери жилось тяжело с тех самых пор, как русский моряк однажды вечером в Сволвере сделал ей ребенка, а потом исчез на своем поморском судне. Она была бедна и слаба здоровьем, но воспитывала меня со всем старанием. Снимала комнату у хозяина одного из местных рыбачьих поселков. Работала по мере сил, шесть дней в неделю готовила на обед соленую и нерестовую треску, ну а в воскресенье иногда и рыбные котлеты, крупяной суп – и по сушеной сливе на десерт.

Мне было одиннадцать, когда мама расхворалась. Ночи напролет лежала и кашляла, воздух в комнате наливался тяжестью от ее чахоточного кашля. Сколько раз я находила спрятанные ею носовые платки, полные кровавой мокроты. Прежде она помогала другим ухаживать за скотиной или пособляла в чем-нибудь еще, теперь же нередко просто лежала без сил в постели, а меня выгоняла на улицу.

Ради нее я прогуливала школу. Ведь нам требовались деньги, чужие щедроты имеют предел. Я скоблила полы, и рубила рыбьи головы, и вязала свитера, хотя все мое существо восставало против этой работы, а вечером, если оставались силы, читала при неверном свете свечи.

Книги были для меня единственной возможностью отправиться в широкий мир, с ними я могла путешествовать – прочь из Хелля, прочь из уезда О, вдоль побережья до Рейне и больницы в Гравдале, больше я нигде не бывала, через фьорд, прочь от темноты, и гор, и моря, и людей, которые обзывали меня русней.

Но тот мир, откуда я родом, канул в море, когда я в шестнадцать лет уехала на юг, а со смертью мамы там вообще ничего не осталось. Зато у меня была тетя в Сулихьельме, с которой я всегда поддерживала добрые отношения. И действительно, тетя Герд играла в моем плане решающую роль. Когда пароход придет в Будё, я с малышом Улавом сбегу незаметно на берег, а потом с моим законным разрешением на поездку на руках поеду в Сулихьельму.

Тур уверен, что мы едем к моей матери, и обнаружит мое отсутствие разве что посреди Вест-фьорда.

События первого дня плавания отодвинули мысль о нем на задний план. С того лета, когда мы познакомились, мысли о нем одушевляли всю мою реальность. Он был во всем, что я делала, во всех песнях, какие я слышала, он, а не Тур прикасался ко мне по ночам в постели. Может статься, он просто одна из многих фантазий, которые не давали мне пасть духом. Может статься, сказка разобьется о реальность. Может статься. Завтра я все выясню. Мысль об этом будоражила меня, кружила голову.

Тур большую часть дня сидел на деловых совещаниях. Порой слышался гудок, судно замедляло ход, причаливало. В Олесунне из трюма большущими кранами выгружали товары. Ящики с капустой, картофель и молоко, пиломатериалы и автомобильные шины, даже несколько лошадей испуганно высовывали головы из-под брезента. На пристани кишел народ, первый помощник и судовой плотник стояли, склонясь над грузовой ролью, один из матросов закреплял стропы и поворачивал стрелу в нужном направлении. Возле рынды сидел юнга в маске и оттирал с латунного колокола ярко-зеленые пятна.

Я поручила Улава заботам няньки. Внизу, возле билетной конторы, я столкнулась с Бетси Флисдал – той дамой, которую видела в салоне накануне вечером. При свете дня стали заметны ее изъяны. Спина сутулая, грудь впалая, кожа под косметикой красноватая и нечистая, взгляд бегающий, будто она следит за мухой.

– Жаль, что вчера все так вышло, – сказала она. – А откуда ты знаешь Хенри?

– Сталкивались тут и там. – Я пожала плечами, в надежде, что она не слишком хорошо информирована, ведь иначе не оберешься неприятностей. – Раз-другой в Бергене, но знакома я с ним шапочно. А ты?

– Когда-то мы вместе работали, – сказала Бетси с хитрой усмешкой. – Пройдемся?

Когда мы остановились у поручней, она задумчиво проговорила:

– Понимаешь, я не хотела говорить об этих вещах, там было слишком много чужих ушей.

– Вот как? – нерешительно обронила я.

– Мы немало плавали по Северному морю, если ты понимаешь, о чем я.

– Вообще-то нет, – ответила я. Она казалась мне не особенно умной.

– Встречались на Шетландских островах с контрабандистом спиртного.

Лицом Хенри Хагеманн здорово походил на этакого морщинистого, усталого от жизни контрабандиста, ну а что Бетси участвовала в подобных аферах, меня вообще не удивило. С нее станется.

– Контрабанда-то зачем? Ведь запрет на спиртное давным-давно отменили.

– Многие норвежцы до сих пор предпочитают контрабандную выпивку, – сказала Бетси, оскалив в усмешке желтые зубы. – Мы не раз там бывали, и при немцах тоже. Побережье длинное, ничего сложного…

Она вдруг посерьезнела.

– Что такое? – спросила я и накрыла ее руку на поручне своей.

– …если не считать инцидента нынешним летом, – тихо сказала она. – В начале июля, седьмого, я запомнила, потому что накануне был мамин день рождения.

– Ты о чем толкуешь?

– Нам опять предстоял рейс через Северное море. И мы отправились в Бремангер, чтобы сесть там на шетландское судно, рыболовную шхуну «Ирма». А вместо этого напоролись на немцев, черт бы их побрал.

– Сколько же было немецких катеров?

– Три, я хорошо помню, потому что они окружили нас в море. И моего жениха забрали, с тех пор я его не видела.

Седьмого июля я работала. И движение судов держала под полным контролем. Немецких катеров вблизи Бремангера тогда не было. Я напрягла память. «Ирма». В тот день она причалила в Бергене.

Стало быть, Бетси Флисдал врет.

Но с какой стати? Что ей нужно?

Я сочувственно положила руку ей на плечо.

– Ты наверняка скоро снова увидишь своего жениха. Пойду взгляну, как там мой малыш. Увидимся.

Очутившись за железной дверью, я тотчас остановилась. В иллюминатор я видела, как Бетси решительно направилась на корму, вдоль поручней правого борта на крытую палубу.

Я поднялась на прогулочную палубу, двинулась в ту же сторону, что и она, мимо ютовой палубы, и подошла к лестнице, ведущей вниз, к флагштоку на корме. Там я остановилась. Людей тут мало, почти все сошли на берег размять ноги. Я прислонилась головой к брашпилю, прислушалась.

И услыхала ее голос:

– Пройдем вперед? Надо кое-что обсудить.

Мужской голос что-то неразборчиво ответил.

Я услышала их затихающие шаги, тихонько спустилась вниз и двинулась следом. Возле лестницы, которая вела наверх, в салоны, они направились вниз, мимо главной палубы и дальше в глубину, насколько разрешалось пассажирам. Куда же? Я шла за ними на порядочном расстоянии, слышала, как шаги замирают внизу.

Широкая лестница доходила только до второй палубы. Они меня не заметили. Я стояла там, пока их голоса не стихли. Только тогда рискнула выйти в широкий коридор. В нескольких метрах от меня, в стороне машинного отделения, захлопнулась дверь. Я пошла на этот звук. Стены, на которые я опиралась, были теплые. Я свернула в короткий, узкий проход между шкафами со снаряжением. Вот и дверь с табличкой «Провизионная камера. Посторонним вход воспрещен».

Я приложила ухо к двери, попыталась осторожно ее открыть.

Она была заперта.

* * *

Хотя после 1940 года я почти не бывала на кораблях, картины того плавания оживают вновь, когда я сижу в Хорднесе и пишу эти строки. Память у меня по-прежнему хорошая, только ведь воспоминания ничего не доказывают.

Каждый день я здесь подолгу гуляю. Усадьба Фалков в Фане обветшала за долгие три десятка лет, минувшие со времен расцвета. Декоративные кусты утонули в бурьяне, конюшни давным-давно не красили. Теперь пароходствами управляет Пер. Каждое утро в мансардное окно я вижу, как он сгорбившись идет по двору. Знаю, он поедет в центр договариваться о новых кредитах на фалковский флот, лицо серое, изнуренное из-за множества плохих новостей. Кризис в судоходстве означает кризис для фалковских пароходств, насколько я понимаю, а Перу недостает сил решить проблемы.

К счастью, он любезно позволил мне арендовать пристройку с частным архивом теперь уже закрытой «Ганзейской пароходной компании» и сдал мне комнату для прислуги, где я могу оставаться сколько пожелаю. Думаю, он вряд ли понимает, во что ввязался, ну и ладно, это его проблема.

Я здесь не как романистка, у меня более серьезная задача: в частном архиве «Ганзейской пароходной компании» хранятся документы, подтверждающие правдивость истории, которую я здесь рассказываю, свидетельствующие, что это не роман.

В этом смысле именно ужин на второй день плавания играет важную роль. Ради такого случая адмиралу Отто Караксу и его жене предоставили в кают-компании первого класса отдельный кабинет, прямо под музыкальным и курительным салонами на баке. Я надела купленное в Париже платье с узором из голубых цветов. И, когда мы входили в кают-компанию, Тур бросил на меня довольный взгляд.

Адмирал Каракс не какой-нибудь вульгарный коричневорубашечник, а театрально-учтивый аристократ старой школы, с волнистыми светлыми волосами и внимательным, чуть насмешливым взглядом. Супруга его, женщина лет сорока, окинув меня критическим взглядом, отпустила для начала несколько замечаний о национал-романтической живописи и «блестящем» норвежском композиторе Гейре Твейте, которые пропали втуне, потому что Тур кашлянул и заявил:

– Давайте выпьем, дорогие друзья. Хотя мы с адмиралом и спорим по поводу оккупации Норвегии, в самом главном мы согласны: колеса экономики страны останавливать нельзя, рабочие места необходимо сохранить, народ должен жить в мире и благополучии.

Все подняли бокалы. Адмирал Каракс послал мне двусмысленный взгляд, жена тотчас его перехватила, злобно посмотрела на него, потом на меня. Сама я думала в первую очередь о том, до чего же это абсурдно, что я сижу здесь, на пароходе, и ужинаю с немецким адмиралом.

Тур и адмирал продолжили обсуждение своих договоренностей, тогда как нам, женам, видимо, полагалось вести разговор о других вещах. Мне сказать было нечего. Туров мир послушных, покладистых женщин не был моим.

В конце концов он заметил, что я скучаю, и обратился ко мне:

– Адмирал уже давно ищет усадьбу, которая может служить жильем и местом для приемов достаточно официального характера. Он и в особенности его очаровательная супруга весьма взыскательны. Мне думается, в этом вопросе женская половина нашего стола разбирается куда лучше, нежели в судоходстве.

Теперь я поняла, почему меня пригласили.

– Я глубоко уважаю норвежскую неприхотливость, – отозвался Каракс, пригубив бокал красного вина, – но на вашем месте я бы строил частное жилье достойных размеров. Правда, у вас превосходный дом к югу от Бергена.

Тут адмирал Каракс с улыбкой наклонился над столом.

– Вы имеете в виду нашу хорднесскую усадьбу? – неуверенно сказал Тур.

– Совершенно верно, – улыбнулся немец.

Я отчетливо видела, какую неловкость испытывал Тур от негромкой и дружелюбной настойчивости немца.

– Нет, Хорднес мы не сдаем, даже близким друзьям, – сказал он.

– Нет? – переспросил Каракс.

– Однако у нашей семьи есть усадьба под Осло, – продолжал Тур. – Она называется Редерхёуген. Немножко обветшала за последние годы, но тем не менее просторнее и дороже бергенской. Как по-твоему, Вера?

Я, конечно, знала, что Теодор Фалк выстроил Редерхёуген в начале 1900-х, и мы несколько раз ночевали там, когда ездили в Осло, но особой привязанности к этому месту я не испытывала. Как и все прочие Фалки в ту пору.

– Место очень красивое, – сказала я и по очереди обвела взглядом остальных за столом, – хотя там, говорят, водятся привидения.

– Привидения! – повторил адмирал и расхохотался. – У вас буйная фантазия, госпожа Фалк!

Его жену мои слова как будто бы слегка огорчили, но Тур добавил:

– Полагаю, в случае чего адмирал легко справится с привидениями, как справляется со всеми прочими проблемами.

– Я тоже так думаю, – сказал адмирал, с улыбкой откинувшись на спинку стула. – К практическим деталям мы, разумеется, еще вернемся, однако, возможно, под землей понадобится некоторая перестройка.

– Куда вы клоните? – спросил Тур.

– Вы же знаете, чертовы британцы покуда не капитулировали, и как знать, вдруг им взбредет в голову послать свои самолеты бомбить Норвегию.

– У них хватает хлопот с обороной, – сказал Тур.

– Верно, – подмигнул адмирал, – но мы предпочитаем быть готовыми ко всему.

Мы чокнулись, за сотрудничество и Редерхёуген.

* * *

Зима, в окно мне видно, как дождь беззвучно падает на Фана-фьорд. Я просмотрела в архиве почту «Ганзейской пароходной компании» за 1940 год. Там нашлось письмо, самое обыкновенное, на бланке с логотипом компании.

Имена и дата – вот что интересно.

«От дир. Тура Фалка, „Ганзейская пароходная компания“

Адмиралу Отто Караксу».

Дата – 21.10.1940. День, когда «Принцесса Рагнхильд» стояла в Тронхейме. А ниже следует:

«Касательно переброски немецких войск

После переговоров в Тронхейме 21.10 между Hauptabt Volkswirtschaft (HVW)[70] и „Ганзейской пароходной компанией“ (ГПК) достигнуто следующее соглашение: немецкие власти при необходимости могут реквизировать каботажные суда, принадлежащие ГПК, для транспортировки войск 3-м классом. Оплата производится по действующим пассажирским расценкам, с отдельной оплатой фрахта и карго, в особенности при транспортировке горючих и взрывчатых материалов».

Я делаю фотокопию и возвращаю письмо в папку.

За свою деятельность в годы войны Тур был посмертно награжден Боевым крестом с мечом, получала эту медаль я. Они знали о договоре? Знали, что Тур и фалковские пароходства – меж тем как одновременно он якобы вел работу в Сопротивлении – зарабатывали миллионы перевозками вражеских войск на участки фронта по всей стране?

* * *

Я поспешила вниз, на жилую палубу, постучала в каюту Рагнфрид и малыша Улава. Чем больше я размышляла о встрече с адмиралом, тем больше волновалась. Что мне делать? Предупредить?

Сонная нянька открыла, высунулась наружу, рот впалый, без вставной челюсти, видимо, она уже легла.

– Вера?

– Можно войти? – Я кивнула в темную каюту.

– Улав спит, – шепнула она.

– Неважно. – Я шагнула внутрь, она нерешительно посторонилась.

В темноте я видела спокойное личико Улава в корзинке на полу. Это зрелище наполнило меня безоговорочной нежностью, но и тревогой перед предстоящим. Я взобралась в наклонную верхнюю койку, скинула туфли.

– Завтра… – начала я.

Рагнфрид бросила на меня встревоженный взгляд:

– Чего?

– Тур целый день будет на переговорах, – сказала я. – Мне нужно, чтобы ты весь день присматривала за Улавом.

– Ладно, – помедлив, согласилась она.

– Кроме того, – продолжила я, глядя ей в глаза, – Туру об этом ни слова.

Она посмотрела на меня.

– Ты не очень счастлива, Вера, да?

Меня тронула ее неожиданная заботливость, но мои чувства тогда не исчерпывались счастьем и несчастьем. Конечно, я была разом и несчастлива, и счастлива. И дрожала от напряжения и страха.

Завтра, все произойдет завтра.

– Можно мне сегодня переночевать здесь? – спросила я.

КРИСТИАНСУНН-ТРОНХЕЙМ

Его зовут Вильгельм.

В – война, В – вселенская скорбь, Weltschmerz, В – Вильгельм. Хотя я понятия не имела, как его звали на самом деле. Все немцы-оппозиционеры в лагере действовали под псевдонимами, по соображениям безопасности.

Летом 1939-го лагерь Союза молодежи организовали неподалеку от Сунндалсёры. Перед отъездом я впервые серьезно повздорила с Туром. В конце весны мне удалось напечатать статью в одной из городских газет. В целом Тур позволял мне заниматься моими делами. Не обращал внимания даже на то, что я участвовала в столь радикальной организации, как Союз социалистической рабочей молодежи. Снисходительно называл это «юношескими заблуждениями». «Начнется война, и за кризисом последует радикальное социалистическое перераспределение средств производства», – так написала я в статье, и когда у фалковской родни в городе кофе стал поперек горла от мрачных моих формулировок и радикальных заявлений, он топнул ногой.

Ни в какой социалистический лагерь я не поеду.

– Ты мне не отец! – выкрикнула я, так что в балюстрадах загудело.

– В том-то, пожалуй, и проблема, – холодно ответил он.

Голос у меня дрожал от бешенства: «Что ты сказал?»

– Тебе всегда не хватало отца, Вера.

Я ткнула пальцем ему в грудь, сердце трепыхалось, как у зайца. «Больше никогда так не говори. Никогда. А лагерь социал-демократический».

Если в семействе Фалк статья создала мне проблемы, то среди молодежи я изрядно прославилась. Писала я всегда, и вскоре выяснилось, что у меня определенно есть талант к острым формулировкам и персональным выпадам того несложного типа, какой требуется в газетной полемике. Социал-демократы, во всяком случае не принадлежавшие к столичным интеллектуалам, группировавшимся вокруг «Мут даг», такими качествами не обладали. Люди осмотрительные, практичные, добродушные, приземленные, они искренне стремились сделать мир менее ужасным местом для угнетенных, но писать не умели. Их статьи были сухими, как отчеты ревизоров, читать невозможно.

То, что я умела писать агитационные политические тексты, объяснялось, безусловно, моими мечтами о писательской карьере. Плюс и в девятнадцать лет я уже понимала, что политику и реальность не только документируют.

Ими манипулируют. Их создают.

Любой автор по сути фокусник, соблазнитель, иллюзионист. Опытным фокусником меня, пожалуй, не назовешь, но я изображала врагов в карикатурном виде и рисовала мечты о будущем. Была мечтательницей. Всю жизнь уносилась прочь в фантазиях. А разве не мечта – основа всех форм социализма да отчасти и самой жизни? Мечта о счастливой жизни или о будущем, когда все люди станут свободны. Когда труд за деньги и погоня за прибылью будут подчинены радости и счастью, когда люди смогут любить кого захотят, когда надежды женщин сменятся свободой поступать по собственному разумению – заниматься искусством или хоть купаться нагишом в лунную ночь.

Вдобавок я была девушка наивная и довольно-таки несведущая, но тем летом спустилась с небес на землю. Над палаточным лагерем в Тангене, подле Сунндалсёры, развевались красные и норвежские флаги. Мы, бергенские, приехали достаточно большой делегацией. Правда, зимой, в самом конце гражданской войны в Испании, двое наших товарищей погибли в боях за Таррагону. Но это лишь еще укрепило нас в уверенности, что фашизм – чума, с которой необходимо бороться, любыми средствами.

Белые палатки рассыпались по берегу Эре, словно целый город. Чуть поодаль от нашей стояла палатка Эйнара Герхардсена[71], и по утрам мы, благоговея, видели этого стройного, худощавого, серьезного человека – раздетый до пояса, лицо в пене, он брился.

Несколько палаток побольше служили столовыми, там же, если расположиться на воздухе было нельзя, происходили важнейшие лекции. Хотя перед нами выступали такие крупные деятели, как Герхардсен и Трюгве Браттели[72], самое сильное впечатление производили немецкие беженцы – социал-демократы. Едва зайдя в помещение, где ждали выступления немцев, ты сразу замечал разницу. Лица у них зачастую были старше, морщинистые, серьезные, в глазах читались печаль изгнанников и горячее желание вернуться. Многие из них здорово наторели в норвежском, и хорошо сформулированные и четкие доклады заставляли всех прочувствовать трагедию, постигшую их страну.

Неофициальным лидером немцев-эмигрантов был человек, который называл себя Вилли Брандт[73] и жил в Норвегии уже несколько лет. Голос у него был низкий и решительный, манера спокойная и уверенная, аргументация – логичная и четкая, даже на языке, который он освоил уже в зрелом возрасте.

Нас он просто завораживал.

Во время выступления, когда он целый час описывал мрачную ситуацию, в которой европейские социал-демократы оказались накануне схватки с фашизмом, в заднем ряду появился еще один человек. Не в пример Брандту и другим немцам, в нем чувствовалось что-то бесшабашное и легкомысленное, тотчас привлекавшее интерес. Он и сидел небрежно, почти развалясь, в широких вельветовых брюках, мятой полотняной рубашке, со шляпой под мышкой. Но когда после доклада он взял слово и задал Брандту вопрос, то совершенно изменился.

Дословно я вопрос не помню, но речь шла о том, какой стратегией радикальные немцы должны ответить национал-социализму. В результате между двумя немцами возник горячий спор, потому что парень в полотняной рубашке считал, что брандтовские сторонники приносят больше вреда, чем пользы.

В этой же дискуссии полностью раскрылось мое собственное дилетантство: после их перепалки я подняла руку и от всей души выступила в защиту советской модели общества, без частной собственности и капиталистической эксплуатации, общества людей нового, социалистического типа. Тут моя речь обрела особый эмоциональный накал, потому что я вдруг увидела перед собой отца, прямого, загорелого, с косой на плече. Выступление снискало аплодисменты многих молодых норвежцев из молодежных дружин, где Советский Союз по-прежнему высоко ценили.

Вилли Брандт развенчал мои утверждения одно за другим: да, он сам тоже был заворожен Советами. Но эта страна – потемкинская деревня, сказал он, серьезно глядя на меня.

«Потемкинская, как это?» – недоуменно спросила я.

Григорий Потемкин, объяснил он, во время поездки царицы Екатерины Великой в Крым в 1787 году строил декорации деревень, чтобы убедить ее, будто развитие идет полным ходом. Потемкинская деревня создавала видимость реальности: не какова она на самом деле, а какова должна была бы быть.

Потемкинская деревня. Брандт, очевидно, имел в виду негативную характеристику, но мне выражение сразу понравилось.

В твоем идеальном обществе, строго выговаривал мне Брандт, миллионы людей умирают с голоду, их отправляют в ссылку или казнят при малейшем подозрении. Кроме того, косное марксистское разделение на буржуев и рабочих в итоге толкало и умеренные слои мещан в объятия фашистов, а между тем сейчас, как никогда, нам необходим единый антифашистский фронт. Мечтания благородны, но затмевают причины основополагающего хаоса в политике.

Некоторое впечатление я все же, наверно, произвела, поскольку тем же вечером, когда я сидела возле палатки и читала при парафиновой лампе, из сумерек вынырнул парень в полотняной рубашке. Большинство остальных собрались у лагерного костра, он немного постоял, наблюдая за мной, и только потом вышел из тени.

– Что читаешь? – спросил он. Как и Брандт, он прекрасно говорил по-норвежски, с легким немецким акцентом.

– «Грешники на летнем солнце»[74]. Норвежская книга, ты наверняка ее не знаешь.

Он взял книгу в руки.

– Она вышла по-немецки перед приходом нацистов к власти. Sünder am Meer. Сперва я прочитал ее по-немецки, а потом по-норвежски. Знакомые романы читать легче. И прочел я эту книгу с удовольствием, по-норвежски. Там ведь парней зовут Фредрик и Эрик?

– Не забудь про девушек.

– Там все наивны. Верят в новый тип человека. Который создаст лучший мир. Без войны, без угнетения, где люди смогут общаться в любви.

– А ты в такое не веришь? – Мой взгляд, наверно, стал ехидным, но он ответил очень-очень серьезно и печально:

– Мы думали точно так же. Но любовь и коллективизм не победят нацизм.

– Меня зовут Вера. – Я протянула ему руку. – А тебя?

– Вильгельм, – спокойно ответил он. Хотя он вряд ли был намного старше меня, я сразу же отметила его спокойствие. Оно передалось и мне. Лицо у Вильгельма было открытое, внушающее доверие, он пристально смотрел на меня.

– Ты упомянула в выступлении Советский Союз, – сказал он слегка скованно и учтиво, и я подумала: уж не потому ли, что говорит он не на родном языке. – Почему тебе это близко?

Никто и никогда не спрашивал меня об этом так прямо. Эту часть себя и своей жизни я много-много лет хранила в глубине души. Она осталась в Северной Норвегии, Тур тоже ничего не знал. Вдали слышались возбужденные голоса остальных лагерных ребят. Я сидела, глядя в землю. Потом прошептала:

– Я не хочу говорить об этом.

Он молча кивнул, устремив взгляд в темноту.

Так мы сидели долго.

– Но спасибо, что ты спросил.

Он встал и исчез в сумраке среди палаток.

Весь следующий день я высматривала его. Народ купался, а во второй половине дня местная футбольная команда разгромила нашу, лагерную, составленную из руководства ССРМ[75]. Всякие там Трюгве Браттели и Брандт превосходно работали языком, а не ногами, это уж точно. Вильгельма нигде не было. И это лишь прибавило ему загадочности. Вечером устроили танцы, и местные активисты один за другим приглашали меня. Но я все время оглядывалась через плечо и рано вернулась в палатку. От танцев я совершенно ошалела и уснула в спальном мешке. Не знаю, долго ли я спала, когда сквозь сон услышала шепот:

– Вера?

Я огляделась, товарищи мирно похрапывали во сне, танцы давно закончились. Во входном проеме виднелся силуэт, лица не разглядеть, луна светила ему в спину.

Вильгельм.

– Прогуляемся под луной? – продолжал он. – Захвати свитер и надень удобные ботинки.

Я слишком устала и не вполне проснулась, чтобы нервничать или сердиться. Без звука натянула брюки и зашнуровала ботинки. Мы зашагали по росистой траве. Быстро и бесшумно отошли подальше от палаток. Небо высокое, усыпанное звездами, горные склоны тонут во мраке.

– Смотри, – сказал он. Под сосной стояли два мужских велосипеда. Я села в седло, пришлось вытянуть ноги, чтобы достать до педалей. Мы ехали по безлюдным улицам городка, он впереди, я следом. Кроме серой кошки, метнувшейся через дорогу, ни души кругом. Мостовая чуть влажная от росы. На поворотах я невольно сбавляла скорость, опасаясь потерять контроль над велосипедом.

Когда мы пересекли речку, дорога пошла на подъем. У моего велосипеда была всего одна передача. Вильгельм с легкостью катил в гору, а мне приходилось вставать и всем телом поочередно наваливаться то на одну педаль, то на другую. Ужас как трудно. Мы ехали по берегу фьорда, потом вверх по горному склону. Прошла вечность, прежде чем дорога кончилась.

Нас по-прежнему окутывал мрак. После летнего солнцестояния ночи стали длиннее.

Он беззаботно спрыгнул с велосипеда.

– Мог бы предупредить, что у нас тут олимпийские соревнования! – запыхавшись, сказала я.

– Ты же справилась, Вера.

Проторенная тропинка, хорошо заметная среди деревьев даже в ночной темноте, вела в лес. Он пошел первым. Тропинка уходила круто вверх. Березняк и зеленая растительность сменились осыпями и скалами. В одном месте я поскользнулась на гладком камне, но он тотчас крепко, словно клещами, ухватил меня за запястье. Наши взгляды встретились. Не говоря почти ни слова, мы продолжили восхождение.

Только когда мы выбрались на плато, я заметила, что вокруг забрезжил серый рассвет. Оглянувшись назад, я увидела далеко внизу дома и палатки в Сунндалсёре, а в другом направлении меж зубьями скал извивался блестящий фьорд, стремился к морю, в тысяче метров под нами.

Мы сели на маленький каменный уступ у самой вершины. Вильгельм достал баранью колбасу, порезал ножом.

– У нас в Германии тоже есть горы, – сказал он. – Но море в долины не проникает.

– Тебе бы побывать на Лофотенах, – сказала я. – Там вода достигает высоты этак в пол-Маттерхорна, а вокруг горы.

– Ты оттуда родом? Выговор у тебя северный.

– Ты вправду слышишь разницу? – засмеялась я.

Он кивнул.

– Давай махнем на Лофотены, а?

Я улыбнулась:

– Теперь вся моя жизнь на юге.

Вильгельм откусил кусок колбасы.

– Почему?

Не знаю отчего, но я начала рассказывать. Так вышло само собой. Про родной дом на лофотенском острове, где солнце никогда не заходит или никогда не встает, о темном подвале, который мама в конце концов арендовала у Эллингсена, хозяина Å, поселка на краю света с последней буквой алфавита в качестве названия.

Я рассказала историю, которую услышала от мамы буквально перед самым отъездом. Про 1919 год, когда она целое лето работала в мелочной лавке в Сволвере, чтобы заработать денег и поступить в учительскую семинарию. Разгар лета, жара, и в тот вечер мама с подружкой пошли на танцы.

В гавани стояло русское поморское судно, тамошние матросы пили квас и водку, играли на гармошке и плясали. После танцев мамина подружка ушла, и мама осталась с чужим парнем, темнобровым и рыжеволосым. Звали его Димитрий. Он говорил о России, о городах с золотыми церковными куполами, о местах, где так холодно, что по ночам приходится разводить костры и греть машины, чтобы не случилось короткого замыкания. Говорил о господских домах, где слуги подавали вино, и черный хлеб с икрой, и жареное мясо, с которого жир стекал на серебряные блюда, о том, что они поженятся в роскошной церкви, куда свет проникает сквозь синие витражные окна, и что он никогда ее не покинет.

Вот что он рассказывал, и той ночью была зачата я. На следующий день мама проснулась поздно и ни его, ни поморского судна уже не увидела.

Вильгельм внимательно выслушал всю историю.

– И Димитрий так никогда и не вернулся?

– Когда я доросла, – продолжала я, – мама повела меня в лодочный сарай. Там она показала мне лофотенский сундучок, который собрала для Димитрия, на случай, если он вернется. Сперва я огорчилась, ведь мама принимала желаемое за действительное и ждала напрасно. Но потом я поняла, что это был символ: мы всегда должны быть готовы к путешествию. Окончив школу, я уехала. Все свои вещи я сложила в лофотенский сундучок. И решила никогда не возвращаться… Надо же, я все тебе рассказала! – воскликнула я. – Никогда со мной такого не бывало. Теперь твой черед.

Он спокойно начал рассказывать.

Сложная история, о расколе в германской социал-демократической партии, между социалистами и социал-демократами, он назвал множество имен, мне незнакомых. Вилли Брандт отошел от теоретического, интеллектуального социализма, вступил в Рабочую партию. Главное – общим фронтом против фашизма, рассказывал Вильгельм, остальное второстепенно. Большинство находившихся в Норвегии немцев были на родине в розыске и лишены гражданства, Брандт в 1936-м ездил в Германию под чужим именем: мол, норвежский студент; но с самим Вильгельмом дело обстояло иначе.

Он приехал в Норвегию подростком и через норвежских студентов вошел в откровенно антинацистские круги эмиграции. Родители его работали в немецком представительстве в Осло и политикой не занимались. Личное дело чистое, без сучка и задоринки, и когда осенью тридцать восьмого он вернулся в Германию, пришлось идти в армию.

– Ты служишь в немецкой армии? – спросила я.

Ответил он не сразу:

– Есть много способов вести борьбу, Вера. У меня свой путь. А ты должна найти свой.

Первые солнечные лучи окрасили окрестные горы. Мы сидели на каменном уступе. Когда я пишу эти строки, тридцать с лишним лет спустя, в мансардной комнатушке с видом на Фана-фьорд, я все еще ощущаю скалу за спиной, щекотку вереска на лодыжках, солнце, согревающее голые плечи, и вкус соленой бараньей колбасы во рту. Вижу его открытое, мальчишеское лицо с чуть раскосыми глазами и чувственным ртом, темно-русые волосы, рубашку цвета хаки, пропотевшую и мятую после восхождения. Как бы мне хотелось, чтобы тем чудесным летом 1939-го, безоблачным июльским утром в горах между Сунндалсёрой и Эксендалом, я накрыла его руку своей и прошептала: «Идем, мы уезжаем, ты и я, сегодня».

Обычная история, так дело обстоит со всем, что следовало бы сказать, со всем, что следовало бы сделать, с людьми, которых мы могли бы любить, и с книгами, какие могли бы написать, – истории мира, состоящей из всего того, что могло бы случиться, нет конца.

В тот же вечер начался дождь. Лагерная аллея превратилась в жидкое месиво. Вильгельм уехал. Два дня спустя я вернулась в Берген. А осенью забеременела от Тура. Началась война, родился Улав, стал лучиком света, проникавшим сквозь щелку в глубокую, темную шахту.

ТРОНХЕЙМ

Ночью я спала беспокойным воробьиным сном, а когда проснулась в каюте Рагнфрид и глянула в иллюминатор, то увидела Мункхолмен[76]. Мы входили в гавань Тронхейма. Я была слишком расстроена и нервозна, чтобы идти завтракать. Сегодня все решится. Сегодня я встречусь с Вильгельмом, впервые после молодежного лагеря.

Вместе с Рагнфрид и малышом Улавом я стояла на прогулочной палубе, когда мы причалили и корпус парохода тяжело ударился о пристань. Сзади подошел Тур, одет он был безукоризненно: сшитый на заказ коричневый костюм и котелок.

– Отчалим не раньше вечера, – сказал он.

Никто не отозвался, Улав у меня на руках захныкал.

– У меня куча дел, – продолжал Тур, – освобожусь поздно вечером.

Вот на это я и надеялась и от радости, что надежды оправдались, и ожидания, что принесет день, невольно положила ладонь ему на плечо.

– Я бы охотно осмотрела город вместе с тобой, ну да ничего, подождем следующего раза.

В ответ на мою лесть он удовлетворенно улыбнулся:

– А что намерены предпринять нынче дамы?

– Наверно, в Новом районе есть хорошие магазины готового платья? – улыбнулась я. – К тому же мы собираемся выпить чаю и отдохнуть в гостиной «Британии». Да, Рагнфрид?

Нянька молча кивнула. Мы шли к выходу на сходни, где теснилось множество народу.

– Удачного дня, – сказала я и в замешательстве поцеловала его, когда мы сошли на берег, перед навесом терминала «Хуртигрутен».

– Вечером увидимся, – улыбнулся он и исчез.

– Ты соврала ему, – сказала Рагнфрид. – Своему мужу. Не по душе мне это.

Я вздохнула.

– Я бы рада сказать правду, но иной раз цена слишком высока. Если Тур спросит, что мы делали днем, скажешь, что мы были в «Британии». Поняла?

Нянька промолчала, только опустила глаза.

– У тебя есть другой? – в конце концов спросила она.

– Да, есть, – ответила я.

Рагнфрид забрала Улава и ушла.

* * *

Медный шпиль Собора – словно острый скальпель на фоне угольно-серого осеннего неба. Стоял один из тех осенних дней, когда по-настоящему светло не бывает и дневной свет кажется короткой интерлюдией средь вечного мрака.

Часы до встречи с ним я наугад бродила по городу. Сердце стучало как тысяча мчащихся скакунов. Я часто грезила о нем. В грезах он возникал во дворе хорднесского дома, на автомобиле, такой галантный: «Садись, Вера», – и мы ехали среди природы, а солнце светило нам в спину. Порой он на сильных руках переносил меня через шведскую границу. Кто он был? Немец-беженец из молодежного лагеря. Откуда мне знать? Может статься, он просто мираж, и всё.

Если смотреть от портала, западный фасад Собора казался отвесным, неодолимым каменным обрывом. Стройные готические арки, ряды херувимов, святых, водостоки, распятый Христос, резной фронтон и окно-розетка – и на фоне этого у входа группа курящих немецких офицеров.

Их я больше не боялась. Прошла прямиком в церковь.

И замерла, пораженная размерами помещения. Я никогда не бывала в таких огромных залах. Широкий центральный неф тянулся меж рядов скамей к освещенному алтарю. На стенах по обе стороны – массивные аркады, а над трифориями[77] уходили ввысь стрельчатые дуги, похожие на корабельный нос. От гранитных стен чуть веяло сыростью и застоявшимся воздухом, с примесью стеарина и дыма трепетных огоньков свечей.

Вокруг почти ни души. Но я все равно постаралась скрыться с глаз и в тени аркады направилась через колоннаду туда, где проход вливался в боковой неф.

Пробило двенадцать, его не видно.

Вытянутое помещение открывалось в обе стороны, образуя подобие креста. Я села слева, возле одной из колонн. Запрокинула голову, устремила взгляд вверх. Воздух был тяжелый, стылый от стеатита, как в пещере.

На миг нахлынула нервозность. Для всех будет лучше, если ничего не произойдет. Если он не придет. Но я не могла сейчас уйти, так и сидела, прислонясь лбом к скамье впереди и глядя в пространство.

Первым делом я услышала шаги, резкий стук, будто от деревянных подошв. Затем увидела ботинки в проходе за моей скамьей, невысокие, облегающие стопу, до блеска надраенные, скользнула взглядом выше, по темно-синим брюкам с отутюженными стрелками. Руки у меня инстинктивно задрожали.

Он положил руку на спинку моей скамьи и что-то прошептал.

Я не издала ни звука.

– Потеряла дар речи, Вера? Я запомнил тебя не такой.

– Не может быть, – пробормотала я. – Скажи, что это неправда. Скажи, что ты не немецкий офицер и был в лагере не затем, чтобы втереться в доверие.

Он покачал головой.

– Я не могу отрицать, что ношу форму, Вера.

На секунду-другую все замерло. У меня кружилась голова.

– Это не означает, что я нацист. Не вы, норвежцы, первыми предупреждали о нацизме, если можно так выразиться. Верь мне. Хоть я и не могу рассказать всего. Уверен, у тебя тоже есть секреты, они есть у всех.

Я улыбнулась.

– Твоя правда. У меня есть сын, ему три месяца.

– Вот видишь. К тому же в вооруженных силах много антифашистов, – сказал он. – Больше, чем думаете вы, норвежцы.

– Нацисты захватили Европу, потому что у них самая сильная армия в мире, – возразила я. – Францию, Нидерланды, Данию, Норвегию. На юге правят фашисты. Даже если ты говоришь правду, что может Сопротивление?

Несколько долговязых подростков-хористов в темных туниках прошагали по каменному полу. Они были моложе меня и смотрели на меня мрачно, похожие на монахов.

Корпулентный служка тяжелыми шагами прошел по центральному проходу.

– Нас не должны видеть вместе. Идем, – шепнула я. – Идем.

Прячась за колоннами, мы добрались до узорной купели, установленной подле алтаря как бы на пьедестале. Серебряное распятие поблескивало на зеленоватом камне, в нескольких метрах над нами висел на кресте Христос. По заалтарному коридорчику подошли к святому источнику.

Вильгельм осторожно склонился к воде, словно опасаясь прямо сказать о том, что чувствует.

– Все немецкие католики знают этот источник. Изначально именно здесь похоронили Олава Святого[78]. Если напиться из источника, случится чудо.

Он напился воды. Может, и правда был верующим. Ведь пришел сюда.

– Ясное дело, – сказала я, не без легкой иронии. – Ногти Олава продолжали расти после его кончины.

– Ну, это вполне логично, – заметил Вильгельм. – Когда человек умирает, кожа лишается влаги. Съеживается, вот ногти и кажутся длиннее. Миф об Олаве – хорошая история. И не более того.

– А чем, собственно, различаются правда и миф? – спросила я.

– О чем ты?

– Вот сейчас ты стоишь в самом священном месте Норвегии. Cor Norvegiae.

Он улыбнулся:

– Сердце Норвегии – эти слова полны воодушевления.

– Здесь Олава Святого положили после смерти в гроб. А где его закопали, никто не знает, да это и не важно. Ведь множеству людей миф об Олаве даровал смысл жизни.

Мы пошли дальше. В конце поперечного нефа располагалось помещение, на первый взгляд вроде как церковь внутри Собора: ряды скамей прерывались центральным проходом, хорами и алтарем.

Мы были так близко друг от друга, что я чувствовала на лице его теплое дыхание.

– После той последней встречи я лежала без сна и жалела, – шепнула я.

– О чем?

– Что мы не сбежали, вместе.

Он опустил глаза.

– Мы не знаем друг друга.

– Я замужем за человеком, которого не выношу. Ты в армии, которую ненавидишь. Нам особо нечего терять.

– У тебя есть сын.

– Я приняла Улава в расчет. Мы уедем, перейдем через границу. У меня есть связи. Но ты должен кое-что мне обещать, – прошептала я.

– Что именно?

– Что ты честен.

Он не отвел глаза.

– Если нет, я все это забуду. Понимаешь? Забуду Собор, забуду «хуртигрутен», забуду тебя.

– У меня билет на «хуртигрутен». Встретимся после отплытия, на крыле ходового мостика, – сказал он.

Я вышла из церковного нефа, посмотрела вверх, на окно-розетку.

Стеклянная мозаика фильтровала свет. Из красных карбункулов струились желтые пламена на синем фоне. Ангелы трубили в соборные трубы.

Розетка предвещала Страшный суд.

Часть 3. Опасные связи

Глава 24. Финсе 1222

Бергенский поезд менял колею, трясся и гудел, въезжая в туннель. Саша лежала на узкой полке, не в силах заснуть, в голове по-прежнему звучал бабушкин голос. Они читали рукопись вслух, поочередно, по главам, меж тем как поезд катил на запад, через Халлингдал, а когда дочитали, Джонни Берг спрятал страницы в пакет.

Нейтральным читателем ее, пожалуй, не назовешь, и прочитанная история никак не шла у нее из головы. Как и его голос. Джонни досталась глава про Сунндалсёру, и он сделал большую паузу, заметив на ее лице шок, вызванный появлением Вильгельма.

Кто же он такой? Бабушка была влюблена в немца-оппозиционера, а сама состояла в браке – причем явно крайне несчастливом – с Большим Туром? Упомяни бабушка об этом хоть раз, Саша бы запомнила. Но ведь не упоминала. Никогда и словом о Вильгельме не обмолвилась. Джонни, который читал конец, тоже промолчал, и когда рукопись закончилась Нидаросским[79] собором, у Саши возникло то странное ощущение, какое порой может возникнуть в стенах церкви, – ощущение бесконечности истории и близкой трагедии. Уж не стал ли и Вильгельм жертвой кораблекрушения?

Поезд миновал Устаусет.

Саша чувствовала себя на удивление бодрой, сна ни в одном глазу; оделась, вышла в узкий коридорчик и направилась в хвост поезда. Снаружи непроглядная темень, но она смутно угадывала, что лес сменился голыми скалами и нагорьем. Призывники в форме дремали в четырехместном купе, мужчина ее возраста сидел, увлеченно читая роман, редкое зрелище, которое и порадовало ее, и опечалило. Две девочки, примерно одних лет с ее дочерьми, спали, крепко обнявшись.

Подсунув под голову сумку с рукописью, Джонни спал, привалившись к окну, дыхание ровное, рот приоткрыт. Он сам настоял, что обойдется сидячим местом. Все равно ведь спит как ребенок, так он сказал.

Поезд накренился на повороте. Саша стояла в проходе, смотрела на Джонни. В сумраке восточные черты проступили отчетливее. Внезапно он открыл глаза, уставился на нее и хрипло спросил:

– Следишь за мной?

Она покраснела, надеясь, что в темном купе этого не разглядеть.

– Я думала, ты спишь.

– Я всегда сплю вполглаза, – прошептал он и сонно улыбнулся. – Старая походная уловка.

«Старая походная уловка». Саша доводилось встречаться с боевыми офицерами,    и она знала, что профессиональные военные нередко уснащают свою речь подобными выражениями, но для журналиста это необычно.

– Пройдемся? – сказала она.

Они пошли к началу поезда, враскачку, широко расставляя ноги, как на корабле при сильном волнении, шли мимо рядов кресел, по темным вагонам, лишь кое-где освещенным лампочками для чтения и слабым сиянием включенных экранов, пока не очутились в тесном коридоре со спальными купе.

Саша остановилась, приложила ладони к холодному окну. За стеклом под льдисто-синим звездным небом тускло поблескивала бесконечная ширь белой, укрытой снегом воды. В дальней дали высился силуэт Хардангерского ледника; поезд замедлил ход и въехал на станцию Финсе.

– Мне необходимо покурить, – сказала Саша.

Они вышли на заснеженный перрон.

Воздух арктический, здесь зима еще в разгаре, она заметила заиндевелую табличку с надписью «Финсе 1222». И вздрогнула, вспомнив Мадсову открытку накануне смерти Веры… все снова ожило. Несколько туристов выгрузили на перрон тяжелое снаряжение для кайтов и лыж и потащили его к швейцарской гостинице, видневшейся на фоне промерзшего ландшафта под ясным звездным небосводом.

– Вера пишет об очень серьезных вещах, – сказал Джонни. – Может быть, специально для тебя.

Саша кивнула.

– Когда я читаю, то чувствую, что как бы впервые знакомлюсь с бабушкой. Но хотя понимаю ее лучше других, очень многое остается непонятным.

– Что она ненавидела мужа?

– Например. Хотя это ощущение возникало у меня всякий раз, когда речь заходила о Большом Туре. Или что ее мама умерла за два года до этой поездки. Сколько я себя помню, в семье всегда рассказывали, что Вера с семьей отправилась на север попрощаться с больной матерью. Что происходило в войну? Я только догадываюсь, что в сорок четвертом она уехала в Швецию. Папа был слишком мал, чтобы помнить. Те годы, как белое пятно на карте.

Джонни глубоко затянулся сигаретой.

– Ты действительно намерена продолжать?

– Что ты имеешь в виду?

– Это твоя семья, а не моя.

– Свидетели тех времен уже ушли. Если все это и должно выйти наружу, то именно сейчас. Теперь я уверена куда больше, чем до прочтения рукописи.

– Тогда нельзя опаздывать на поезд, – сказал Джонни, затушив в сугробе недокуренную сигарету, и как раз успел подать ей руку, прежде чем дверь закрылась и поезд неспешно отошел от станции.

Они стояли в коридоре лицом к лицу.

– Что Юхан Григ сказал о бергенских архивах? – спросила Саша.

– Что без переписки Тура Фалка с немецкими властями Верин рассказ не более чем набросок романа. Нам нужно найти договор с адмиралом Караксом.

– Я тут прикинула, как выяснить, кто такой Вильгельм, – взволнованно сказала Саша. – Могу позвонить в Архив рабочего движения или Союза социалистической рабочей молодежи и попросить найти список немецких эмигрантов-участников того лагеря в Сунндалсёре. Или запрошу в Федеральном архиве списки личного состава немецкого ВМФ в Бергене.

Помедлив, Джонни сказал:

– Пожалуй.

– Тебя это вроде как… не очень воодушевляет? – сказала она, меж тем как поезд нырнул в туннель.

Он опять помедлил, куснул нижнюю губу, потом ответил:

– Я понимаю, для тебя это важно, Саша, но я пишу историю Ханса. Вера Линн – фигура побочная, интересная и завораживающая, но все-таки не главный персонаж моего рассказа.

– Тогда почему ты здесь? – спросила она.

– Потому что меня интересуют все секреты твоей семьи, – сказал Джонни, пристально глядя на нее.

Она опустила глаза.

– И при чем тут Ханс?

– В аутсайдерах семейства Фалк я узнаю себя, – ответил он. – Ставить работу выше семьи, жертвовать близкими ради чего-то большего. Трагично, в определенном смысле. И одновременно понятно. Улавливаешь?

– Ты поступал так же?

Джонни улыбнулся, почти печально:

– Если я сейчас начну, то до Бергена и до половины рассказа не доберусь. Давай лучше вздремнем?

– Где сейчас рукопись «Морского кладбища»? – спросила Саша. – Чисто физически.

– Тут. – Он кивнул на сумку, висящую на плече.

– Можно мне… заглянуть в нее нынче ночью?

Белозубая улыбка проступила во мраке. Он долго стоял так, покачиваясь в такт с движением поезда. Потом наконец снял сумку с плеча, открыл молнию, вынул конверт и протянул ей:

– Конечно. Но ты все-таки немножко поспи, Сашенька, по-моему, тебе это необходимо.

Он отвернулся и пошел в хвост поезда. Саша проводила его взглядом. В принципе она могла бы выкинуть рукопись в окно, слова бы растаяли в мокром снегу, и все стало бы как раньше. В Джонни было что-то пылкое и одновременно равнодушное. Она выпустила из рук все, что имела, и очутилась с ним в ночном бергенском поезде. Другие журналисты не сумели бы скрыть злорадства от того, что нашли скелет в шкафу семейства Фалк. Саша достаточно долго прожила с Мадсом и потому знала, какой могучей силой обладает богатство. Но Джонни не злорадствовал. Вдобавок от нее не укрылся его изучающий взгляд, он заметил все ее порывы, не упустил ни одной детали: наманикюренные ногти, цветочный узор на блузке; он видел ее насквозь, он заглянул ей прямо в душу и не пришел в восторг от того, что ему там открылось.

Что он о себе понимает? И вообще: кто он такой?

Глава 25. Мы возвысили себя в богов

Весна пришла в Редерхёуген в одночасье, быстро, как происходит смена декораций в театральном спектакле. Последний снег стаял, и бесцветный зимний пейзаж сменился шумной вешней суматохой. В рощах появились муравьи и прочие насекомые, расцвели пролески, черные дрозды и зарянки запели свои звонкие электронные песни. Ручейки побежали по устланным галькой руслам к водоемам, мерзлая, ничем не пахнущая зима уступила место ароматам земли и пыльцы и терпкому запаху хвои.

Фён ударил в лицо, когда Сверре выбежал из дома. Проснулся он рано. Солнце стояло низко над фьордом. Он был сейчас в лучшей форме, чем когда-либо за последние пятнадцать лет. Чувствовал себя гордым и сильным. Увидел, как по аллее подъезжает отец. Сверре помахал ему и прибавил ходу. Отец все равно вскоре исчезнет из виду.

В армии имена ничего не значат. Там родословное древо не лежало ярмом на шее. Там он стоял на собственных ногах.

От ворот он продолжил пробежку по неровной тропинке вдоль фьорда. Обычно на бегу он любил слушать подкасты по психологии или по истории – о давних империях, крупных сражениях и дерзких маневрах. Однако сегодня его настолько переполняла энергия, что ни на чем таком он сосредоточиться не мог. Словно прямиком с высокогорной тренировки в Гималаях угодил в равнинный лагерь – прямо-таки кипел жаждой действия.

Через час, усталый и довольный, он через парадный вход вбежал в дом и собирался уже открыть дверь раздевалки, чтобы поплавать в бассейне, когда услыхал за спиной голос младшей сестры.

– Сверре, – спросила Андреа, – ты сегодня видел стекольщика?

– Стекольщика?

– Работы в башне. Кто-то должен прийти и привести в порядок окно-розетку.

– Вообще-то я никого не видел, – ответил он. – Было много о чем подумать.

Младшая сестра прислонилась к стене.

– Когда уезжаешь?

Сверре самоуверенно пожал плечами.

– Сборы начинаются на следующей неделе, так что отбываем, наверно, несколькими неделями позже.

Андреа задумчиво посмотрела на него:

– Я не хочу, чтобы ты уезжал.

Сверре положил руку ей на плечо.

– Понимаю, зарубежные задания вам, остающимся дома, кажутся очень опасными.

Младшая сестра покачала головой:

– Я имею в виду не нас. По-моему, это скверно для тебя.

– Как раз наоборот. Уникальная возможность.

Сестра приоткрыла дверь на улицу, закурила.

– Прошлый раз, когда ты вернулся из Афганистана, у тебя был неживой взгляд монаха, который десять лет кряду медитировал в бутанском монастыре. Ты не создан для войны, Сверре.

Он ощутил легкое недовольство, как всегда, когда его сталкивали с неприятной правдой. Он и сам нередко задумывался о том, как такое возможно: человек участвует в совещаниях с крупными бизнесменами и в переговорах с ведущими политиками, и его же терзают тяжкие размышления и бессонница.

– Думай как хочешь, – храбро сказал он, – но армия нуждается во мне.

По всей видимости, Андреа намеревалась продолжить с предостережениями.

– Там я единственный раз в жизни был счастлив, Андреа. Афганистан я ни на что не променяю.

Сверре действительно ни на что бы не променял Афганистан. И не только тогдашние приключения или солдатскую дружбу. Но и линии проводов вдоль дорог, и вспышку света за секунду до того, как машина взлетела на воздух, и запах кордита и дизельного топлива, и даже талибов, что, затаившись в скалах, стреляли по ним. Штатским этого не понять, никогда в жизни.

– Вполне возможно, что мужчина, обманувший жену, счастлив, – ответила Андреа. – Однако это не причина для новой измены.

– Я уеду, – сказал Сверре и сменил тему: – Ты собиралась на башню?

Андреа хотела взять кое-что на кухне, и в каминной они столкнулись с Сашиными дочками, которые играли там в прятки.

– Марго! Камилла! – Андреа раскинула руки.

Девочки тотчас со всех ног устремились к ней, немного испуганно глянув на Сверре, который никогда не выказывал детям такую любовь, как его младшая сестра.

– А мы сегодня уезжаем во Францию, – хором сказали девочки, явно сгоравшие от волнения. – С папой.

– А мама разве не едет? – спросила Андреа.

Камилла чуть не плакала:

– Мамы теперь все время нет дома.

– Она работает, ты ничего не понимаешь, – сурово сказала Марго, глядя на сестру. Сверре она всегда нравилась, этакий очкастый «книжный червячок» без малого восьми лет от роду, но с таким багажом знаний, какой сестренке, да и ее ровесникам во сне не снился.

– Нельзя же все время работать, ведь вот-вот наступит Пасха! – сказала Камилла.

– Мама старается выяснить, почему бабушка так сердилась на дедушку. Это важная работа, – по-взрослому сказала Марго и улыбнулась Андреа.

– Мама пытается отыскать семейных призраков, – улыбнулась в ответ Андреа, которая любила рассказывать племянницам разные истории.

– Призраков? – испуганно переспросила Камилла.

Марго посмотрела на Андреа.

– Тетя Андреа, может, расскажешь нам историю про призраков?

– Ладно, – улыбнулась та, присела перед ними на корточки и понизила голос: – Расскажу, но только дайте слово не шуметь, когда поднимемся на башню. Иначе можно разбудить злых духов. Понятно?

Девочки кивнули, глаза у обеих загорелись. Андреа пошла вверх по винтовой лестнице, мимо кабинета Сверре на втором этаже и кабинета Улава на третьем, поднялась еще на два этажа. Здесь в коридоре было темнее.

– Бабушка брала меня с собой сюда, когда я была маленькая, – сказала Андреа с хитрой улыбкой. – Нам нужен кто-то, кто символизирует зло. Это Сверре.

Сверре оскалил зубы, приставил пальцы к голове, как рога, и завыл:

– У-у-у-у-у!

Девочки притворно испугались:

– Злодей Сверре, злодей!

Лестница скрипела и сужалась. Сквозь маленькие окна-бойницы за строительной сеткой смутно виднелись верхушки деревьев. На верхней площадке Андреа опять присела на корточки.

– Давным-давно, – начала она, зажигая спичку, – жила в Редерхёугене нянька по имени Рагнфрид. Приехала она в Редерхёуген молодой девушкой, когда родители ее в осенние шторма сгинули в море. Рагнфрид была строгая, но справедливая. Она кормила детей молоком, когда они были маленькие, а случись им нашкодить, угощала тростью. Особенно доставалось мальчонке по имени Пер. Он был мал ростом и слаб и плакал ей в коленки, когда мальчики постарше обижали его. Но у Пера был отец по имени Тур, и когда бабушка Вера родила Туру ребенка, в няньки мальчику, которого назвали Улавом, взяли, конечно, Рагнфрид. И вот однажды Рагнфрид с малышом Улавом и мамой Верой отправилась в путешествие на «хуртигрутен». И Рагнфрид погибла в волнах…

– Андреа… – сказал Сверре.

– У вас за спиной окно-розетка, – невозмутимо продолжала Андреа. – Если вы посмотрите сквозь красный карбункул посередине, то увидите, как ангелы наводят желтое пламя на синий фон. Конец близок.

Камилла закрыла лицо ручками.

– Я знаю, что такое окно-розетка, – сказала Марго. – Но в книгах пишут, что они бывают в церквах. Редерхёуген не церковь. Почему у нас тут розетка?

– Потому, – серьезно ответила Андреа, – что мы нарушили важнейшую заповедь церкви. Отринули Христа как своего Спасителя и возвысили себя в богов. Это высокомерие и гордыня, и за такой грех мы будем наказаны.

– Я в Бога не верю, – сказала Марго, карабкаясь вместе с сестрой по ограждению винтовой лестницы.

Тут они услышали шаги вверх по ступеням, а секунду-другую спустя увидели отца, Мадса.

– Марго, Камилла, вот вы где! Времени у нас в обрез, можем опоздать на самолет!

– До свидания, тетя Андреа и дядя Сверре! – воскликнули девчушки и побежали вниз.

Когда все стихло, Андреа искоса глянула в окно и сказала:

– Почему ты позволяешь папе командовать тобой?

– Ты о чем?

– Сам знаешь. Папа. Саша всегда была для него светом в окошке… по крайней мере, до сих пор. – Андреа засмеялась. – Мне-то наплевать. Но он ужасно относится к тебе, и, сказать по правде, ты не очень-то справляешься с этой ситуацией.

Сверре сел на подоконник бойницы, прямо против розетки. Глубоко вздохнул. По телефону он охотно делился с младшей сестрой своими невзгодами, но очень не любил, когда она начинала ставить ему диагноз.

– Все равно я скоро уеду, – храбро сказал он. – Отец есть отец. Он волен поступать по своему усмотрению.

Андреа медленно покачала головой:

– До чего же ты наивный.

Он сглотнул и неодобрительно посмотрел на нее.

– Наивный?

– Думаешь, я не видела, как этот осклизлый кровосос М. Магнус заходил к тебе? Я обратила внимание, потому что видела его в Редерхёугене за несколько дней до и несколькими днями позже. Они с папой разговаривали в каминной. Им в голову не пришло, что я слышала их разговор, а говорили они о тебе, Сверре.

– Обо мне? – переспросил Сверре, меж тем как к горлу подступил комок, словно в затопленном подвале повысился уровень воды.

– Да, что тебе нужна сложная задача, что поездка в Афганистан с отрядом «морских охотников» пойдет на пользу твоему характеру. Так твердил папа. И М.М. в конце концов согласился. Нехотя.

– Не может быть, – сказал Сверре, голос у него сорвался. Сестра нанесла удар прямо под ложечку, нет, ударил Улав, и он повис на канатах. В голове звучали слова отца: «Ты, Сверре, из уцелевших, боксер с гранитной челюстью».

Он обрадовался заданию как раз потому, что там слова Улава ничего не значили.

– Они говорили с моим прежним начальником, ведь это он вызвал меня…

– Я слышала, они так и сказали. – Андреа помотала головой. – Папины щупальца повсюду, братишка. Но это лишь одна из многих причин, почему тебе не стоит ехать в Афганистан. У меня такое ощущение, что здесь что-то случится, что корабль начал тонуть, если ты понимаешь, о чем я.

Она исчезла. Сверре прислонился к шершавой каменной стене. Ударил кулаком прямо в пористое стекло розетки, чувствуя, как из глаз текут слезы.

Глава 26. Пони-клуб Фалков!

Много лет Саша не бывала в Хорднесе и не могла не заметить, что лучшие дни усадьбы отошли в прошлое. Но местоположение как было безупречным, так и осталось. За стволами лесных деревьев в утреннем солнце виднелась внизу сверкающая поверхность Фана-фьорда. Дождь перестал, пригревало весеннее солнце. Мирная идиллия, да и только.

Они заторомозили на тесном развороте, под пологом хвойных деревьев и кленов. Путь преграждали ржаво-красные ворота. Джонни остановил прокатную машину, Саша вышла и открыла скрипучие створки.

– Ты знаком с семьей Ханса? – спросила она.

– Пока нет, – ответил Джонни. – Но он много о них рассказывал, особенно о дочери.

– Ханс обожает Марту, – сказала Саша. – Сыновей он вообще не упоминает, да и новую свою подругу тоже, она как будто врач-интерн, они познакомились на дежурстве, и он сделал ей ребенка. Это его третий сынишка.

– Он очень хорошо о ней отзывался, – заметил Джонни, искоса глядя на нее. – У вас, ословцев, слишком уж много предрассудков насчет Ханса.

Это было сказано нарочито петушистым тоном, чтобы оставить последнее слово за собой, но его особенная манера вставлять неожиданные комментарии так или иначе неизменно выбивала у Саши почву из-под ног.

Извилистую дорогу, ведущую вниз, к морю, давно не ровняли и не ремонтировали, на ней образовалось множество ухабов и до того глубокие колеи, что обычная машина наверняка бы застряла. На прогалине слева виднелись вроде как остатки трактора, а за ним низкий длинный сенной сарай, окошко на торцевой стене под коньком забито фанерой. Как и в Редерхёугене, подъездная дорога упиралась в фонтан, только в здешнем не было воды, а вставших на дыбы коней покрывали пятна ржавчины и сажи.

– Ты читал про липицианов. – Саша кивнула на полуразвалившиеся конюшни с пастельной вывеской «Пони-клуб Фалков! Шетландские пони напрокат! Рекомендуемый возраст 3–6 лет». – В тридцатые годы Редерхёугену было далеко до этой усадьбы. А посмотри на нее теперь. Пони-клуб Фалков! Насколько же низко можно пасть?

Выйдя из машины, она наступила в конский навоз, тихонько чертыхнулась и проворчала:

– Бергенцы напоминают спившихся французских аристократов, которые живут в роскошных замках, а денег отапливать их не имеют, вот и дрожат от холода и сбиваются всем гуртом у камина.

– Не могу сказать, что очень их жалею, – вставил Джонни, закуривая сигарету. – Можно ведь продать эту хренотень и переехать в таунхаус, а?

– В таунхаус?! – Саша закатила глаза. – Да и усадьба вообще-то принадлежит Вере. Точнее, принадлежала. Ханс с семьей арендуют ее по очень заниженной цене. Но и продать такую собственность непросто. Неудивительно, что они так озабочены завещанием.

Подобно Редерхёугену, эта усадьба тоже располагалась на полуострове, правда меньшем и с более пересеченным рельефом; главный дом стоял на холме. Сейчас он купался в солнечных лучах. Это была массивная желтая швейцарская вилла в три этажа, с облезлыми голубыми наличниками, внушительным порталом с широкой лестницей, с большим балконом и остроконечным фронтоном.

На лестнице сидели Марта и еще одна женщина, кормили грудью своих малышей.

– Саша! – воскликнула Марта, встала с малышом на руках и расцеловала ее в обе щеки, как принято на континенте. – Вот здорово, что ты приехала. Выглядишь как никогда превосходно.

К своей досаде, Саша невольно отметила, что третья беременность ничуть не испортила Марту. Пончо и платье под ним в пятнах от грудного молока, но это лишь подчеркивало ее свободу и хипповские замашки. Высокая, с безукоризненной фигурой и лицом, где аристократический нос сочетался с большими умными глазами. Не женщина, а природная стихия.

Марта обернулась ко второй женщине, примерно ее же возраста, с темными кругами под глазами.

– Папа в отлучке. А это Сюнне… – Она помолчала. – Как бы это сказать? Папина подруга, а стало быть, моя мачеха.

Сюнне поздоровалась, продолжая укачивать своего младенца.

– Мой единокровный братишка, – улыбнулась Марта, глядя на Джонни и Сашу и поглаживая второго младенца по волосикам. – Знакомьтесь, малыш Пер.

Саша улыбнулась и потрепала малыша по щечке, потом обернулась к Джонни.

– А это Джонни Берг, – сказала она.

– Господи, – Марта просияла, – значит, ты будешь писать папину биографию?

Они обменялись рукопожатием, и на миг Марта задержала его руку в своей. Мужчины вечно кружили подле нее, как осы вокруг стакана с соком. Хотя Марта была моложе, Саша всегда относилась к ней с уважением. Она смотрела на все так же наплевательски, как и Андреа, но если в младшей сестре чувствовалось что-то асексуальное, то Марта Харриет Фалк была воплощением здорового физического начала, эротической чувственности.

– Пообедаете с нами после, я уверена, папа будет очень рад, – продолжала Марта, показывая на море. – Он обычно добывает обед во фьорде.

– Только пусть обед будет не слишком шумный, – сказала Сюнне. – А то Пер плохо спит.

Марта вскинула брови и послала Саше безнадежный взгляд:

– Что может быть лучше для ребенка, чем спать под веселый смех и громкие голоса за обеденным столом? – Она улыбнулась Джонни. – Собственно, что ты собираешься писать о папе? Нам бы не мешало это обсудить.

– Разумеется, в любое время. Но пока что я работаю с письменными источниками.

– Да? – Марта отбросила за спину темные волосы, укачивая ребенка в слинге.

– Они касаются пароходств Фалков, отношений с отцом, наследства, – деловито сказал Джонни. – Зимой семидесятого здесь жила Вера Линн, и, насколько я понял, они тогда близко познакомились. В старом архиве наверняка что-нибудь найдется.

Саша заметила, что после этих слов Джонни любопытно-скептическое выражение на лице Марты сменилось любезной улыбкой. Насколько хорошо она информирована о последнем разговоре между Хансом и Верой?

– Я бог весть сколько лет не бывала наверху, где сложены архивы, – сказала Марта, –     там пыли полным-полно. Если поискать, небось и дневники Гитлера найдутся, бумаг-то хоть завались.

– Можешь открыть нам архив? – спросила Саша.

Марта провела их в похожую на свайный амбар постройку между старой конюшней и швейцарской виллой.

– Сюнне… совершенно… невозможная, – шепнула она, прикрыв рот ладонью.

Она отперла дверь – в лицо им ударил тяжелый запах пыли и спертого воздуха – и остановилась, одной рукой держась за косяк.

Они огляделись. В помещении царил хаос, похоже, уборки здесь не было много лет. На полках стояли одинаковые, никак не помеченные папки, пол был заставлен большими картонными ящиками, даже пройти трудно.

– Ну вот, наслаждайтесь архивами, – сказала Марта.

В окошко на одной из стен Саша видела, как она свернула за угол и пошла обратно к дому.

– Красивая, да? – сказала она.

– Согласен. Только действует резковато, верно? – ответил Джонни, и Саша с волнением почуяла легкий укол злорадства.

Она сняла с полки одну из папок. С пометкой «1896–1898», полную приказов, платежек, отчетов и пожелтевших писем.

– «„ГПК“, переписка, главная контора, январь-март девяносто шестого». Если все разложено по порядку, задача не такая уж и трудная, – сказала она. – Надо просто отыскать корреспонденцию за сороковой год, точнее с октября и до конца года. Там и должен лежать договор между Большим Туром и адмиралом Караксом.

Джонни хмыкнул и потер подбородок.

Они поделили задачу и принялись за дело. Джонни искал в ящиках на полу, а Саша пыталась найти систему среди папок на полках. Все оказалось не так-то просто. Во-первых, только папки первых десятилетий – с 1896-го по 1918-й – были помечены на корешке. Дальше архив обернулся лабиринтом. Корреспонденция по-прежнему была разложена поквартально – январь-март, апрель-июнь, июль-сентябрь, октябрь-декабрь, – но год указан не был, и, чтобы его установить, приходилось заглядывать в каждую папку. В квартальной переписке главной конторы речь шла обо всем на свете: о постройке судов, о проблемах поставок или о сотрудничестве по поводу стипендий для «особо одаренных детей» с бергенскими благотворителями из «Доброго намерения».

Она посмотрела на Джонни. Надев большие наушники, он систематически просматривал папки. Почему он так увлечен этим? В нем сквозило что-то военное – телосложение и манера сканировать взглядом помещение, – но одновременно и что-то в корне контрастировало с манерами, знакомыми ей по военным приятелям отца и брата. Может, курсы русского? В нем чувствовалось нечто улично-озорное, азартное, что она никак не связывала с военными, которых знала. Разведка? Надо найти повод выспросить.

– Джонни?

Саша просмотрела уже несколько метров полок, занятие нудное, но необходимое, в котором она имела значительный опыт.

– Да? – Он снял наушники.

– Тебе попадалась корреспонденция сорокового?

Он покачал головой.

– Тут сорок первый-сорок шестой. Надо искать дальше.

Ей осталось просмотреть папки на торцевой стене. Она начала сверху, слева направо, снимала папки одну за другой, проверяла год. 1929-й. 1937-й. 1931-й.

Документы 1940 года обнаружились в самом низу, в углу. Сонливость как ветром сдуло. «„ГПК“: Четвертый квартал 1940 года, октябрь-декабрь».

– Джонни, – окликнула она.

Он снял наушники, спросил:

– Что?

– Смотри. Кажется, я нашла.

Джонни подошел к ней.

– Вот то, что мы ищем. Начинается тут. Первого октября сорокового года, в этот месяц случилось кораблекрушение.

Она думала о письмах из рукописи, между дир. Туром Фалком и адмиралом Отто Караксом, датированных 21.10.1940, «касательно перевозок немецких войск».

– Ба! – весело послышалось у них за спиной.

Оба вздрогнули и резко обернулись к двери. Высокий морщинистый лоб Ханса Фалка, опаленный солнцем пустыни в последней его поездке на Ближний Восток, отливал бронзой.

– Александра Фалк и Джон Омар Берг, – сказал он. – Блистательная пара, если позволительно так сказать. Ты что, выставила своего правого социал-демократа за дверь, Саша?

Она вздохнула.

– Он в отпуске с девочками в Провансе.

Ханс фыркнул.

– Когда люди начинают отдыхать по отдельности, брак обычно заканчивается, поверь мне.

– Н-да, ты у нас спец по неудачным бракам, – ответила она, – как и по полевой анестезии и курдской борьбе за независимость.

Он огляделся.

– Что вы ищете?

По дороге она много думала о том, как ответить на этот самый вопрос.

– Во время SAGA Arctic Challenge я буду рассказывать о бабушкиной жизни и писательской деятельности, так что сейчас меня интересуют подробности последнего рейса «Принцессы». Про работу Джонни ты сам знаешь.

– Никогда раньше не видел этого человека, – пошутил Ханс. – Но со времен на Ближнем Востоке до меня дошли слухи, что на него нельзя положиться. Нашли что-нибудь интересное?

Саша быстро покосилась на Джонни.

– Пожалуй. Нам бы нужен еще часок.

– Ни в коем разе! – перебил Ханс. – В главном доме готовят свежую треску. Продолжите завтра. В этом архиве с семидесятого никто не бывал, и, если б не вы, он бы так и стоял нетронутым еще лет сорок пять.

Глава 27. Никого нет в живых

Джонни спустился к швейцарской вилле. До сих пор фишки ложились в том порядке, как он рассчитывал: Григ отдал ему рукопись, Саша проглотила приманку, историю с компрометирующими материалами о семействе Фалк. И это только начало, он не сомневался.

Интерьер столовой у бергенцев был, мягко говоря, многообразный, как в большом городе, где в архитектуре соседствуют друг с другом времена расцвета и упадка. Морское наследие семейства Фалк являло себя на цветастых обоях темными акварелями со шхунами, в тяжелых золоченых рамах, а их упадок и экономические проблемы были заметны по жуткому холоду в доме. На полу по всей комнате разбросаны пастельных цветов детские игрушки, тут же рядом покосившиеся, переполненные икейские стеллажи, забитые романами в стиле магического реализма в изданиях книжного клуба, неприбранный кухонный стол, заваленный недочищенной морковкой и травами, да вдобавок посеревшие бюсты Ленина и Карла Маркса на подоконнике.

– Пойду уложу Пера, – сказала Сюнне.

Чувствуя легкий запах пеленок, Ханс поцеловал мальчика на сон грядущий, потом подругу в волосы, а затем обернулся к Саше и Джонни.

– Тридцать пять лет отец младенцев! – Он развел руками. – Тридцать пять лет. Представляете?

– Смахивает на мазохизм, – сказала Саша.

– Да уж, Саша, чертовски здорово, что ты приехала, – продолжал он, положив руку ей на плечо.

Джонни заметил, что в его аристократичный бергенский лексикон проникла некоторая грубоватость, наверняка сознательный или бессознательный прием выстраивания собственного имиджа.

К ним подошел долговязый атлетичный парень в тренировочном комбинезоне, с собранными в хвост угольно-черными волосами, поцеловал Марту.

– Сашу ты знаешь, а это Джонни, – представила та. – Это Иван, мой муж, художник по инсталляциям, у него здесь мастерская.

Иван молча кивнул.

– Как вы, собственно, познакомились? – спросила Марта, она стояла, прислонясь к кухонному столу, с бокалом вина в руке. – Ну то есть ты, папа и Джонни?

– В Бейруте. – Ханс по-мужски хлопнул Джонни по плечу. – Я очень быстро сообразил, что этот парнишка создан для большего, чем журналистика. Другие журналисты сидели в основном по гостиничным холлам, а Джон был на поле боя. Тогда как раз случилось одно из этих треклятых израильских вторжений. Южный Бейрут начисто разбомбили. Гуманитарный кризис огромных масштабов.

– Ты не боялся? – Марта посмотрела на Джонни.

– Конечно, боялся, – учтиво ответил он. – Не слушай тех, кто говорит, что не боялся. Но подобные конфликты на расстоянии кажутся страшнее, чем вблизи, когда ты в их гуще.

Марта улыбнулась:

– Ты говоришь прямо как папа.

– Как там Курдистан? – спросил Джонни, обернувшись к Хансу.

– Хуже, чем когда-либо. Помню, однажды на оккупированных территориях Палестины нас посетили норвежские парламентарии. «Так продолжаться не может», – сказали они, увидев, как обращаются с палестинцами. Они не представляли себе, как функционирует регион, ведь так продолжалось шесть десятков лет. А теперь прескверно в курдских районах. Джихадисты захватывают территории. Запад держится в стороне, храбрые курды – единственные, кто стоит между халифатом от Дамаска до Басры, который поддерживает Турция. Джихадисты обстреляли из орудий родильное отделение, мы едва успели спрятать детей в укрытие. – Ханс устало улыбнулся. – Но довольно об этом. Может, поедим?

Под хрустальными люстрами вдоль стен столовой стояли сервант из темного лакированного красного дерева и мягкие стулья с вышитыми плюшевыми сиденьями.

Марта и Ханс принесли блюда с треской и печеночным паштетом, отварную картошку и масло с петрушкой, разлили по большим стаканам для молока дешевое чилийское красное вино. Муж Марты молча сидел у торца стола.

Марта, явно взяв на себя роль хозяйки, похвасталась, что у Ивана скоро состоится выставка в городской галерее, но Ханс с другого конца перебил ее, кашлянув:

– Прежде всего я должен довести до вашего сведения печальную новость. Мне только что сообщили о кончине Юхана Грига. Почти все мы знали его, хоть и в разной степени.

– Юхан? Умер? – глухо произнесла Саша.

– Надпочечники отказали, – продолжал Ханс. – Он давно хворал и вчера вечером случился приступ. Бедняга не успел найти свой антидот.

Джонни быстро взглянул на Сашу. Она сидела, открыв рот.

– Помянем Юхана. – Ханс поднял стакан. – Добрый друг, отличный мужик и издатель. Он прожил долгую и хорошую жизнь.

– За Юхана, – тихо повторили все.

Некоторое время царило молчание.

– Превосходная рыба, папа, – сказала Марта, остальные кивнули.

Ханс тотчас начал рассказывать о сетном лове, о хитростях, каким научился в юности на Лофотенах и в бытность врачом в Северной Норвегии в семидесятые годы.

– Вера была родом из тех мест. – Ханс посмотрел на Сашу. – Но у нее было сложное отношение к ним. Ни Улав, ни ты, верно, тоже особо там не бывали?

Джонни заметил, что Саша неловко заерзала на стуле.

– Ты встречал… – Она помолчала и докончила: – …ты встречал там много людей, которые знали бабушку?

– Меньше, чем можно подумать, – сказал Ханс. – Жизнь там была тяжкая, многие рано умирали или уезжали. После войны лофотенские поселки на океане обезлюдели.

– Но кто-то ведь ее помнил?

Ханс налил еще вина.

– Ты знаешь доктора Шульца? – Не получив ответа, Ханс продолжил: – Шульц был пионером, человеком с призванием, легендарным окружным врачом, который вырос в культурно-радикальном ословском обществе, но покинул его, чтобы помогать рыбакам и простому народу на севере. Он был образцом для меня и для многих радикально настроенных общественных медиков моего поколения.

– Откуда он знал Веру?

– Он лечил ее в больнице в Гравдале, когда она в детстве болела полиомиелитом.

– Бабушка всю жизнь приволакивала ногу, – сказала Саша, и Джонни заметил, что она растрогана. – Но умела это скрывать.

– Доктор Шульц и его жена, учительница, быстро заметили бабушкину одаренность. И позаботились о ней. Знакомили с книгами, настояли, чтобы она закончила среднюю школу, хотя ее мать и возражала. Они помогли ей уехать на юг. И опекали ее, когда она после кораблекрушения приехала на Лофотены.

Глянув через стол, Джонни заметил Сашино любопытство.

– В войну Вера жила у них?

– Да, по-моему, время от времени. Но все это я рассказывал Улаву, и не раз, только ему вроде как было неинтересно.

– А вот мне интересно, – сказала Саша. – Мне хочется рассказать эту историю на конференции.

– Ага, – кивнул Ханс. – Значит, вот почему ты копаешься в здешних архивах?

Прежде чем Саша успела ответить, по насквозь продуваемому дому разнесся крик:

– Ханс!

Сюнне вышла из-за стола посмотреть, как там малыш Пер. И сейчас стояла у перил крутой лестницы, с ребенком на руках, все видели в дверь ее лицо. Вид у нее был раздосадованный.

– Пер не спит. Теперь твоя очередь.

– Пускай полежит-поплачет, а ты выпей с нами стаканчик вина, дорогая, – крикнул Ханс.

Сюнне не поддалась на его чары.

– Я же кормлю, – раздраженно сказала она.

– И ты не хуже меня знаешь, что норвежские рекомендации по грудному вскармливанию составлены священниками и моралистами, Сюнне. Стакан вина и тебе, и ребенку пойдет только на пользу!

Выше этажом громко хлопнула дверь.

– Научила б ты ее каким-нибудь хитростям, Марта, – вздохнул Ханс. – Ты-то с первой минуты полностью держала своих мальчишек под контролем.

Марта тряхнула головой. У нее был синдром, свойственный очень красивым женщинам: она явно привыкла, что на любое ее слово мужчины немедля согласно кивают, что при ее появлении повсюду меняется настрой. Она не привыкла прилагать усилия, чтобы привлечь внимание, и спокойная сила Саши – менее импульсивной и броской – притягивала Джонни куда больше.

Ханс нехотя поплелся вверх по лестнице.

Марта налила всем вина, отпила глоток. И спросила:

– Ты уничтожила Верино завещание, Саша?

За столом настала тишина, нарушаемая только звяканьем столовых приборов и легким стуком капель по стеклу, снова начался дождь.

– О чем ты говоришь?

– Папа рассказывал мне, что в семидесятые годы Вера работала здесь над рукописью, которая была конфискована и уничтожена.

– Ты определенно знаешь куда больше меня, – резко сказала Саша, – и я буду рада любой подсказке насчет того, где находится завещание. Потому что я понятия не имею.

– Вам Верино завещание невыгодно, – продолжала Марта. – Папа не хочет конфликтовать и ни в коем случае не станет портить настроение, когда ты здесь, но фактически Вера конкретно кое-что обещала ему перед тем, как… – Марта сделала паузу и процитировала: – …«покончила с собой».

Саша побледнела.

– Это уже за пределами всякой порядочности, – сказала она, подавляя злость. – Бабушку нашла я. Полиция провела дознание.

– Вера обещала папе вернуть нам эту усадьбу, – ответила Марта, – а вдобавок оставить крупную сумму денег. Но было что-то еще. Не для телефонного разговора.

– Джонни, – позвал с лестницы Ханс Фалк. – Мальчонка крепко спит. Я хочу кое-что тебе показать.

На стенах лестничной площадки висели литографии Тулуз-Лотрека, полка с зачитанными детективами и акварель с изображением «Принцессы Рагнхильд».

– Вот ты где! – послышался за спиной голос Ханса, мягкий и спокойный, будто он обращается к малышу. Джонни остановился возле комода, уставленного рамками с фотографиями. Рассматривал их, брал каждую в руки. Сановники и крупные общественные деятетели, норвежские и зарубежные, несколько арабских дипломов о почетной профессуре, бейджики. Словно пантеон друзей Ханса Фалка из числа арабских, курдских и афганских лидеров.

– Никого нет в живых, почти никого, – тихо сказал Ханс. – Герои долго не живут… там не живут.

– Снимки наводят меня на мысли о Ближнем Востоке, – тоже тихо отозвался Джонни.

– И о чем ты думаешь в первую очередь?

– О запахах, – сказал Джонни. – Тминовый кмин, кедр, дизельное топливо и подгоревшая баранина.

– Видишь ее?

Ханс задержался у одной фотографии. Молодой мужчина в рубашке защитного цвета и с наверченным на голову платком, наверно, он сам. За спиной панорама оливковых рощ, а рядом с ним молодая женщина в облегающем черном комбинезоне, с калашниковым. Лицо, пожалуй, с чересчур резкими чертами, чтобы быть ослепительно красивым в обычном смысле слова, но Джонни не мог отвести взгляд от ее жгучих, печальных глаз.

– Вот первое, о чем думаю я, – тихо сказал Ханс.

– Кто она?

– Муна Хури. Палестинская беженка с христианскими корнями в Ливане, изгнанная в сорок восьмом, центральная фигура в военных организациях. Не женщина, а стихия. Убита фалангистами в Бейруте во время бойни в лагерях Сабра и Шатила.

– Ты пытался спасти ее?

– Это было невозможно, и все же тридцать с лишним лет я спрашивал себя, мог ли сделать больше для ее спасения.

– Ханс, ты спас больше жизней, чем многие.

– В общем, ты прав, – задумчиво обронил Ханс.

Джонни посмотрел на него.

– О чем ты хотел поговорить?

– Что ты успел найти?

– Я был у Юхана Грига прямо перед тем, как он умер, – сказал Джонни. – Он отдал мне первую часть «Морского кладбища».

Не глядя на Джонни, Ханс сосредоточенно смотрел в пространство.

– Рукопись семидесятого года? Вот черт.

– В семидесятом именно Григ донес в ПСБ, – продолжал Джонни. – У меня есть соответствующий документ. Я воспользовался им, чтобы прижать Грига, и он отдал мне первую часть. Мы с Сашей вместе ее прочитали. И намерены здесь отыскать свидетельства, подтверждающие то, о чем пишет Вера.

– Отличная работа, Берг. Я знал, что ты подходящий человек. Пусть Улав и потомки рубят сук, на котором сидят.

– В рукописи описана первая часть рейса, из Бергена до Тронхейма. Там содержатся вполне конкретные обвинения против Тура Фалка, причем Вера ссылается на письма из частного архива «Ганзейской пароходной компании». Вот их-то нам и надо отыскать.

– Ищите столько, сколько нужно, – сказал Ханс.

– Мне по-прежнему неясно, какое отношение рукопись Линн имеет к разделу наследства и почему Улав бросил меня гнить в ближневосточной тюрьме.

Ханс помедлил с ответом.

– Сперва насчет последнего. Я встретил одного норвежца среди курдских боевиков, снайпера, когда был там на прошлой неделе.

– Майк, он же NorwegianSNIPER, – сказал Джонни. – Я встречал его. Так ведь он вроде погиб на фронте?

– Он жив, – тихо сказал Ханс. – Я встретил его в больнице к северу от Мосула. Но он чертовски зол на норвежские власти и разведку, которые, как он считает, нанесли ему удар в спину. Он рассказал, что был посредником между спецслужбами и норвежцем, которому год назад предстояло отправиться с заданием в халифат.

– Вот как? – Джонни чувствовал, что сердце стучит, как молот, ведь речь, возможно, идет о нем самом.

– Того норвежца схватили, а Майк, сообщив об этом, услышал, что парень на самом деле был джихадистом и что его, Майка, подозревают в пособничестве террористу. Мы говорим о твоем деле, Джонни.

– Где Майк сейчас?

– Вернулся на фронт, в отряд Пешмерга, по-моему. А ты сам часом туда не намылился, Джонни? Не забудь, тебе сначала надо поработать на меня и раскопать завещание Веры Линн.

Джонни снова ощутил запах Ближнего Востока.

– Слушай меня внимательно, Ханс, – тихо ответил он. – Я раскопал в этом деле больше, чем кто-либо за пять десятков лет. В «Морском кладбище» Вера описывает встречу на судне с немецким адмиралом, с которым Большой Тур заключает договор. Во-первых, коллаборационизм. Ты знаешь Х.К.

– Старый шельма.

– Сотрудничество с немцами в войну стало началом кой-чего другого. Немцы построили в Редерхёугене туннели и бомбоубежища, которые позднее использовались как арсеналы Stay Behind. В семидесятом Вера Линн пишет книгу, которую конфискуют по причинам госбезопасности. Подробностей я не знаю, но, возможно, речь идет о связи между САГА и секретными службами сети Stay Behind. Прошлой осенью я получил задание от САГА, хотя даже не подозревал об этом. Иными словами: связующее звено между фондом и секретными службами существует по сей день. Если ты вправду хочешь подкопаться под Улава, ты должен отпустить меня в Курдистан. Потому что обе эти истории указывают на Редерхёуген, на Улава.

– Ладно, – сказал Ханс. – Будь осторожен.

Глава 28. Кто-то изъял эти документы

Саша спала, отключив звонок телефона, и, когда проснулась, обнаружила целый ряд сообщений от Улава. Как всегда, коротких, однако Улав «очень просил» перезвонить ему «насчет так называемого биографа, Джонни Берга». Она прекрасно знала, что отец прочтет обычную нотацию: мол, никто из Фалков с журналистами не разговаривает, а этот биограф – совершенно ничтожный тип. Он оставил еще несколько сообщений, но они подождут.

Она оделась, спустилась вниз. Ханс уже сидел на кухне, заканчивая непритязательный завтрак. Дверь в столовую была приоткрыта. Со стола после вчерашнего ужина никто убрать не потрудился. Жирные пятна на недопитых стаканах отчетливо виднелись в утреннем свете. Черная кошка бесшумно бродила по столу, доедая с блюд остатки рыбы.

– Хорошо спала? – бодро спросил Ханс.

Она кивнула.

– Улав несколько раз звонил.

– Подождет, – сказала Саша, наливая в кофе молоко. Есть ей не хотелось.

У Саши было много вопросов насчет телефонного разговора, состоявшегося у Ханса с бабушкой, но она решила повременить.

– Джонни встал?

Ханс налил апельсинового сока из картонного пакета и принялся беспокойно возиться на кухне.

– Нынче он встал рано.

Саша забеспокоилась. Мы работаем сообща, все время говорил Джонни, не приступил же он к работе без нее, в одиночку?

– Он уже в архиве?

Ханс помедлил с ответом.

– Джону пришлось уехать.

Она ощутила легкий укол в боку.

– Что это значит?

Ханс развел руками.

– Просил меня извиниться, что не предупредил заранее, но ты же знаешь, на Ближнем Востоке все происходит быстро. Один из важных лидеров курдской компартии, человек, которого я знал много лет, вдруг согласился дать интервью.

– Погоди, – сказала Саша и потерла заспанные глаза. – Ты хочешь сказать, что Джонни уехал в Курдистан?

Ханс кивнул:

– Утренним рейсом через Франкфурт. Берг – мой биограф. История Веры увлекательна, но она – фигура побочная.

Саша встала, отошла к окну. Фьорд искрился на солнце. Что-то здесь не так. По просьбе Джонни она выложила все, что имела на руках. Была так счастлива, когда они читали и обсуждали рукопись, сколь ни компрометирующим было ее содержание. Она почувствовала себя обманутой. И подумала: я должна вернуть себе контроль.

– Есть предложение, – сказала она, посмотрев на Ханса долгим взглядом. – Вы с Джонни Бергом немедля приостанавливаете сотрудничество по биографическому проекту.

Ханс с улыбкой откинулся на спинку стула, заложил руки за голову.

– Дерзкое предложение, Саша. Как насчет свободы слова? Мне-то казалось, ты похожа на свою бабушку и стремишься отыскать правду. А сейчас говоришь скорее как твой отец.

– Я думала, вы, коммунисты, критически настроены к «буржуазным» понятиям вроде свободы слова.

Ханс чуть снисходительно засмеялся.

– С годами я стал причислять себя скорее к свободным социалистам.

– Я не говорила, что ты должен закрыть свой книжный проект, я сказала: приостановить сотрудничество. Берг нужен мне самой, чтобы отыскать правду о Вере. Я выкупаю его и нанимаю для проекта САГА. Думаю, мы можем заплатить больше, чем вы с григовским издательством.

– Щедрое предложение. Но я не уверен, что Джонни охотится за деньгами. Улав не верил и не верит, что такие люди бывают, но мне казалось, ты другая.

Несколько секунд оба молчали.

– Ты знаешь Джонни по Ливану? – в конце концов спросила Саша.

Ханс снисходительно улыбнулся.

– Джон – талантливый молодой человек, такие на дороге не валяются. Ты ведь читала интервью, которое он брал у меня в Бейруте?

– А тебе известно, чем Джонни занимался последние годы? – спросила Саша. – Большинство его статей написаны пять-десять лет назад.

– Как я понял, ему приходилось туго. Эта работа подрывает силы, примеров тому я видел много. Война – мощный стимулятор центральной нервной системы, пожалуй, самый мощный. Репортеры постоянно в зоне риска, одинокие, без профессиональной поддержки, без тормозов, многие погибают. Когда я его разыскал, он был совершенно вымотан.

– Разыскал? Это как же?

Ощущение, что ее обманывают, усилилось.

– В прошлом году Джонни сидел в курдской тюрьме, – спокойно ответил Ханс. – Подробностей я не знаю, но курды боятся западных добровольцев, и не без причин, так что, возможно, произошло недоразумение. Много западных журналистов сидит в тюрьмах на Ближнем Востоке по сомнительным обвинениям в шпионаже.

Джонни сидел в курдской тюрьме?

– Мало кто из норвежцев имеет лучшие контакты в регионе, чем я, – продолжал Ханс все так же спокойно. – По правде говоря, недавно со мной тайно связался один из друзей в секретных службах.

– И кто это?

– Человек, который предпочтет анонимность, – сказал Ханс. – Он попросил меня использовать мои связи и вызволить Джона, на гуманитарных основаниях.

Саша встала, подошла к окну. Начался дождь, туман тяжелой пеленой лежал низко над фьордом.

– Мы живем в Норвегии, – сказала она, глядя на фьорд, – а не в банановом государстве, где власти не помогают своим попавшим в переплет гражданам и за дело берется врач-радикал.

Она опять села, и Ханс накрыл ее руку своей.

– Норвегия – прекрасная страна, но это не означает, что здесь не ведут грязных игр. Официальная Норвегия не любит историй, бросающих тень на наше безупречное представление о себе. Например, чем именно мы занимаемся в ходе зарубежных операций. Или бросающих тень на образ наших безупречных героев-сопротивленцев времен войны, чем как раз и занималась твоя бабушка. Ты, Саша, архивариус. Копаешься в фактах прошлого. Ты вообще-то готова к последствиям раскопок в собственной семье?

Саша выпрямилась на стуле.

– Да, готова. Ты жил здесь в семидесятом, когда Вера работала над рукописью?

Впервые за весь утренний разговор она заметила, что сказанное ею ошеломило Ханса. Не отвечая, он убирал со стола, складывал тарелки в посудомойку.

– Да, жил, – ответил он.

Она повернулась к нему и посмотрела прямо в его морщинистое, круглый год загорелое лицо.

– Что, собственно, тогда произошло, Ханс?

– Работа с архивом – твоя специальность, Саша, пожалуй, лучше тебе самой отыскать, в чем дело. – Он кивнул в сторону архива. – Ответы наверняка там, а если нет, это ведь тоже ответ, а?

Влажный вестланнский воздух ударил ей в лицо, когда она вышла из дома. Что Ханс имел в виду? В траве шуршало, она шла по полузаросшей тропинке, окруженной мокрым камышом, который легонько бил по ногам.

В архиве она достала папку с перепиской «ГПК» за 1940 год. Чтобы вникнуть в контекст, начала с первого месяца года. Насколько Тур и другие директора «Ганзейской пароходной компании» понимали, что формируется в Европе? По сути, понимали они крайне мало. Жизнь и бизнес шли обычным чередом.

С началом оккупации весной 1940 года Тур Фалк только и делал, что встречался с немецкими властями. Это очевидно, хотя встречи нередко прятались под техническими обозначениями отделов и директоратов. В ту пору такое общение нельзя было счесть незаконным или особенно неэтичным. Директор пароходства не мог не приспосабливаться к новому порядку, каков бы он ни был. В конце июля важнейшие встречи проводил заместитель директора. Как раз тогда родился Улав. «Директору Фалку предоставлен трехдневный отпуск по семейным обстоятельствам».

В конце концов она добралась до четвертого квартала, начавшегося 1 октября. Переписка весьма объемистая, все документы четко датированы. Саша пыталась составить себе общее представление обо всех упомянутых там деталях, о бесконечном перечне технических данных о судах и тоннаже, которые не говорили ей ничего: «П.Г. Халворсен», «Вела», «Ховда», «Юлиана». От причала Толбудскайен отходил норвежский пароход «Тендефьелль», от Лаксевогсхопен, мастерских Лаксевог и Дока, – норвежские суда «Финсе» и «Тайвань», а также немецкий пароход «Каттегат». И так далее.

И вдруг она заметила кое-что любопытное. Весь месяц вплоть до пятницы 18 октября в папке ежедневно появлялись новые записи, однако, начиная с 19 октября, записи отсутствовали и возобновлялись только 24 октября: «Пароход „Принцесса Рагнхильд“ затонул вчера на траверзе Ландегуде. Есть опасения, что многие погибли, в том числе среди пропавших директор Фалк».

О тех днях, когда пароход шел из Бергена навстречу крушению, не было ни единого слова.

Саша еще раз справилась с Вериными записями. Те самые даты, которые здесь отсутствовали. Ни слова, которое могло бы подкрепить утверждения Вериной рукописи, ни слова о договоренности между Туром и адмиралом Караксом. Саша встала, прошлась по комнате. Здесь далекой зимой семидесятого бабушка писала «Морское кладбище», пока рукопись не конфисковали.

Она думала о том, что сказал Ханс о безупречном представлении о себе и о «серых зонах» времен войны. Кто-то изъял доказательства содеянного Большим Туром; вот так же с исторических фотографий убирают ретушью неподходящих людей. Но кто? И зачем? Соответствующие лица прочитали рукопись и знали, что искать?

Она продолжит поиски, чем бы все это ни кончилось. И она найдет последнюю часть бабушкиной книги.

Глава 29. Русский на связи

Курдистан, Северный Ирак

Джонни сидел на пассажирском сиденье такси, старой «тойоты» с заклеенным скотчем боковым стеклом, подвеска у нее скребла по земле, как только дорога становилась ухабистой. Джихадисты подожгли нефтяные скважины, и в воздухе висел тяжелый черный дым. Воняло горящей нефтью.

Нефтяные скважины – дурной знак. Джихадисты явно решили ухудшить видимость союзным бомбардировщикам. А если ИГ поджигает собственные источники дохода, значит, готовится что-то очень серьезное.

От шофера разило застарелым потом, и всю дорогу он слушал исламские песнопения-нашиды, доносившиеся из старенького автомобильного приемника. Когда они миновали указатель «Мосул 29 км», зазвонила его допотопная «Нокиа». Он ответил по-курдски, и Джонни отчасти понял его реплики.

– Иностранец… журналист, я же сказал… да, мы едем.

Дурное предчувствие, не оставлявшее его с момента приземления в курдской столице, усилилось. Хотя курды принадлежали к числу главных врагов халифата, среди них хватало и таких, что поддерживали халифат. Таксисту даже вовсе не обязательно быть сторонником их идеологии, возможно, он просто бедолага, которому надо кормить семью. Иностранный журналист – ценная валюта. Многие из тех, кому перерезали горло в прямом телеэфире, были репортерами.

Джонни нагнулся, сделал вид, будто чешет правую щиколотку, а сам проверил, на месте ли нож. Он был куплен вчера на черном рынке, маленький, удобный боевой нож «Ка-бар» с черным лезвием и гнутой ореховой рукояткой, из тех, что на вооружении американских ВМС. Откуда здесь этот нож, он не знал. Американцы снабдили иракцев огромным количеством оружия и амуниции. Джихадисты все это разворовали, и, вероятно, в ходе наступательной операции нож достался курдам как военный трофей.

Вокруг раскинулся плоский пустынный ландшафт. Шофер сбавил скорость. Джонни искоса посмотрел на него. Впереди замаячил охраняемый КПП. Если там ждет ИГ – это он увидит, когда они подъедут ближе, – придется немедля вонзить нож в шею шофера и развернуть машину. Удастся ли? Шофер наверняка не успеет среагировать, но сумеет ли он сам скрыться?

Он не знал.

Впереди на дороге машин мало, КПП быстро приближался. Солдаты в американской форме, возможно, это не к добру. В прошлом году, во время внезапного наступления, террористы одержали верх над иракскими войсками, обеспеченными американским снаряжением, завладели их матчастью, а солдат поставили перед выбором: либо вы идете с нами, либо отправляетесь ко рву, где происходили массовые казни.

– Сахафи, – сказал Джонни бородатым солдатам. – Я журналист.

Часовые забрали его документы и ушли. Джонни нетерпеливо барабанил пальцами по приборной доске. Все произошло быстрее, чем он рассчитывал. Когда Ханс упомянул историю с Майком, он понял – надо ехать. Он разбирается в Ближнем Востоке, а не в норвежской военной истории. Тюремные воспоминания тяжки, но разгадка случившегося на Ближнем Востоке.

Из Бергена он вылетел во Франкфурт, а оттуда дальше, в курдскую столицу. Весь полет до Эрбиля он боялся, что его имя в той или иной базе разыскиваемых лиц. Правда, американец-допросчик, пытавший его водой, был единственный, кому он назвал свое подлинное имя. Но все прошло благополучно.

Джонни быстро миновал таможню и устроился в гостинице в Анкаве, старой христианской части города, знакомой ему по давним временам. Там по-прежнему можно было достать спиртное, вдобавок вообще лучше избегать пятизвездочных отелей, где кишмя кишат западные журналисты и спасатели.

Он написал NorwegianSNIPER в «Инстаграме», и в первый же вечер Майк позвонил ему в номер по засекреченной линии. Ситуация изменилась, рассказал он. Фронт находится под растущим нажимом. Боеготовность выше, чем ранее. Генерал Ковле, бывший курдский киллер, а ныне командир части, отменил все отпуска. Встретиться можно, сказал Майк, только если Джонни приедет к нему. И добавил:

– Думаю, я знаю, что с тобой случилось. Но это не телефонный разговор.

Поездки в районы боевых действий – большей частью ожидание. И на сей раз тоже. Минула целая вечность, пока часовой вернулся. Солнце стояло низко над горизонтом, полдневный зной мало-помалу уступал место холодной континентальной тьме, ночи здесь, как и раньше, холодные.

– Выходи, журналист, – скомандовал солдат, делая Джонни знак расставить ноги и приложить руки к каменной стене.

– Журналист, говоришь, – сказал он, выудив из штанины нож Джонни. – Front… closed… for sahafi[80].

Джонни неотрывно смотрел на облупленную штукатурку. Он всегда тонко чуял, кому можно доверять, а кто враг. Эти ребята не джихадисты. Но вместе с тем для прессы район закрыт. Ладно, надо попытать счастья.

– Мухабарат[81], – сказал он по-арабски и перешел на английский с сильным американским акцентом, – я из разведки. Мы занимаемся локализацией западных добровольцев.

Присвистнув, он попробовал изобразить взрыв бомбы.

– А-а! – Часовой улыбнулся. – You will… kill… Daesh terrorists… booom! Welcome to The Kurdish Peshmerga front, my friend![82]

* * *

Когда они въехали в поселок, названный Майком, уже совсем стемнело. После того как Джонни упомянул мухабарат, толстяк-шофер проникся к нему уважением.

В ночном освещении низкие, песочного цвета каменные дома приобрели серо-голубой оттенок, над их силуэтами высились острия минаретов и церкви. Христиане и мусульмане жили здесь бок о бок, пока не явились варвары. Теперь все иначе. Эта мысль опечалила его, Ближний Восток всегда внушал ему печаль, но и энергию. Шофер посигналил, вышли несколько солдат. Джонни расплатился и кивнул. Автомобиль исчез.

Тишина. Где-то на улице лаяли собаки. Он занес легкую сумку в караульное помещение, которое оказалось частной виллой, годом раньше брошенной христианами-ассирийцами. Группа курдских солдат, сидя на полу, играла в карты, еще несколько сгрудились перед маленьким телевизором, смотрели вроде бы турецкую мыльную оперу. Все казались совершенно спокойными. На стене висел портрет генерала Ковле.

– У меня уговор с Майком, – сказал Джонни.

Немецкий курд, говоривший по-английски, сообщил, что Майк на передовом посту в километре отсюда, и предложил подбросить Джони туда.

– Ночь может оказаться весьма жаркой, – предупредил курд, когда они сели в машину и поехали по ухабам тележной дороги.

– Особо высокой боеготовности я у вас что-то не заметил, – сказал Джонни.

– My friend, мы знаем ДАИШ, каждую ночь слушаем их радиообмен. Знаем, когда они пойдут в атаку. Не сию минуту. Но вполне возможно, сегодня ночью. – Он показал на темную постройку. – Кстати, Майк вон там.

Даже в ночной тьме Джонни разглядел, что когда-то это была церковь. Перекинувшись словечком-другим с молодыми солдатами-часовыми, он прошел в высокое помещение. На торцевой стене, над разрушенным порталом, виднелся крест. Возле хоров он нашел винтовую лестницу и поднялся на этаж выше.

Майк сидел у стены. В слабом отсвете телефона Джонни увидел круглое лицо, короткие темные волосы и ухоженную бороду. Вдоль стен Майк разложил карманные издания романов Яна Гийу, Юна Мишлета и Кена Фоллетта, а заодно безоткатные пушки и ручные гранаты.

– Добрался, – сказал Майк на тягучем эстланнском диалекте, – н-да, денек в самый раз, чтоб приехать. Здесь долго было тихо-спокойно. Я как раз вернулся из лазарета и обычно сюда наверх не залезаю, но аккурат нынче вечером здесь оно получше.

Джонни сам не знал, чего ожидал, но от этого человека веяло какой-то мягкой осторожностью. Посреди помещения за укрытием из мешков с песком лежала снайперская винтовка, дуло смотрело на маленькое окно.

– Эта вот винтовка Барретта не раз меня спасала, – сказал Майк. – Вообще-то у меня не было денег на нее, но спасибо краудфандингу в Сети, я все-таки ее заполучил. Золото, а не оружие.

Его прервал скрипучий голос из рации, по-французски. Джонни понял не все, но речь шла о «курдских собаках».

– Это враг. Исламское государство. Добровольцы говорят на многих языках. По-арабски, само собой, по-русски и по-французски. Они слушают нас, а мы их. Хотел бы я знать французский, тогда бы велел им заткнуть пасть.

– Давай помогу с французским, – сказал Джонни. – Попробуй так: Ta gueulle, Mоhamed, nique ta mere.

Майк сухо хохотнул.

– Можешь повторить?

Подправив произношение, Майк повторил фразу в микрофон. И рация мигом взорвалась французскими проклятиями.

Джонни заметил, что расслабился в обществе Майка. Как норвежцы всегда узнают друг друга за рубежом, точно так же и он всегда видел по человеку, доводилось ли ему убивать.

Они были нацией убийц, уж Майк-то определенно из их числа.

– Французы, – рассмеялся Майк. – Я никогда не тревожусь, пока по рации говорят они. Но если слышишь русский, наоборот, держи ухо востро. Русские в ИГ лучшие солдаты. Иногда сюда на фронт приезжают французские разведчики и спецподразделения. Вот когда можно пожрать как следует, и красное винцо есть, и рататуй.

Джонни вспомнил, что так же говорил и Х.К., и задумался о том, что бы сказал его старый шеф, узнай он, что Джонни опять в Курдистане. Посмеялся бы в бороду.

– Французская разведка составляет списки здешних французских добровольцев, чтобы уничтожить как можно большее их количество. В халифате чертовски много французов, и вернись они во Францию, там начнется адская заваруха.

Когда Майк встал и подошел к окошку, Джонни заметил, что он хромает.

– Тебя лечил Ханс Фалк, да?

– Повезло, что он случился поблизости, – сухо сказал Майк. – Боюсь, иначе началась бы гангрена.

– Он рассказал мне о вашей встрече, – сказал Джонни. – Но кой-чего я не понимаю.

Майк служил в снайперском отряде и был на нескольких заданиях в Афганистане. Продвижение халифата на родину предков все изменило. Сидеть и смотреть на резню он не мог. Расторг контракт и уехал. Через немецкого курда попал в часть генерала Ковле. В том, как Майк рассказывал свою историю – телеграфным стилем, без прилагательных и восклицательных знаков, – сквозило что-то сугубо армейское.

В Норвегии Майк, находясь в отпуске с фронта, предложил свои услуги разведке, но ему все не отвечали. А время шло.

– Дальше я получаю сообщение от старого знакомца из снайперского отряда. Он использует военный код, чтобы я понял, кто он.

– И кто это был? – спросил Джонни.

– Сверре Фалк.

– Сверре Фалк? – удивился Джонни.

Майк кивнул.

– Я жалел парня, когда он был в отряде. Все над ним смеялись, называли папенькиным сынком, милллиардерчиком, говорили, что он, мол, попал к нам благодаря отцовским связям. Отличный стрелок вообще-то, но в остальном довольно бездарный. Психика слабая. После нескольких стычек в Афганистане вконец выдохся, больше торчал у капеллана, чем с ребятами. – Майк помолчал. – Но когда мы встретились, Сверре Фалк был совсем другим. Слишком хорошо одет для Курдистана. Сказал, что приехал от какой-то гуманитарной организации, хотя тут за километр несло разведкой. С собой он привез десять тысяч долларов налом, это была половина. Я не хотел брать деньги, но он настаивал, и в конце концов я согласился, поскольку мог кой-чего купить для здешних парней. Остальные, мол, получу, когда сделаю то, что он скажет, достану оружие и положу его вместе с пятью тысячами долларов…

– …в ячейку в Международном банке Курдистана, – докончил Джонни. – Оружие забрал я.

Майк кивнул:

– Сверре Фалк работал на норвежскую разведку.

– Нет, – возразил Джонни. – Сверре Фалк приехал от имени САГА. Поскольку в Норвегии эта операция никогда бы не получила политического одобрения, за ней стояла не разведслужба. Это было приватное задание, только мы об этом не знали.

– Нас использовали, обоих, и оставили в дерьме.

– Ключ ко всему – Сверре Фалк, – сказал Джонни. – Никто нам не поверит, если он не выложит карты на стол. Но если выложит, мы сможем разоблачить САГА. Пожалуй, мне пора возвращаться.

– Думаю, нынче вечером это будет сложновато, приятель, – сказал Майк.

В тот же миг снова заговорила рация.

На сей раз по-русски.

Глава 30. Ставь точку, псих ненормальный

Вернувшись в Редерхёуген после тяжелого трехдневного лыжного похода, Сверре окончательно принял решение. Он поедет в Афганистан, пусть даже билет туда обеспечил Улав. Известно об этом только М. Магнусу, а отцовское участие будет забыто в тот самый миг, когда объявят тревогу и он покажет, на что способен.

Несколько дней назад он сел на поезд и забрался в горы. И шел оттуда домой на лыжах, один, злой и голодный, против ледяного ветра. Вечерами, добравшись до    хижины турсоюза, от усталости сразу бухался спать, не обращая ни малейшего внимания на одиноких отчаянных девчонок, которые явно охотились здесь за мужиками.

Не то чтобы ему не хотелось. Если наследник миллиардов, так сказать, вывесит фонарь, охотниц, понятно, налетит тьма-тьмущая. Только вот с этими золотоискательницами, жаждущими его по меркантильным причинам, он ни за какие коврижки в постель не ляжет.

Те, кого он хотел, не хотели его.

После Афганистана у него не было ни одного порядочного романа. Да и до Афганистана тоже, но тогда вечная холостяцкая жизнь вполне его устраивала. «Сверре дожидается большой любви», – говорил в ту пору отец. Сейчас он не говорил ничего, однако давал понять, что презирает тех, кто не плодится, а стало быть, не продолжает род.

Возможно, дело в Афганистане. Он был так счастлив в этой пустынной стране, так полон ощущением смысла и цели. А вот стоило ему вернуться, и волна, которую он там поймал, накрыла его с головой. Он ушел в себя, мучился бессонницей и необъяснимыми приступами ярости, все это на любовном фронте отнюдь не помогало.

– Ты в упор меня не видишь, – сказала одна.

Ну да.

– Я знаю, ты защищал страну, – сказала другая, – почему же не защищаешь меня?

Отвали.

Не совсем правда, что отец просто плохо к нему относился. В минувшем году, когда Сверре вернулся из Курдистана после встречи с Майком, Улав ненадолго изменил линию поведения.

Сверре знал Майка без малого десять лет. В снайперском отряде курд держался скромно. Все парни были ошарашены, когда выяснилось, что он завербовался в Пешмерга и документирует бои в «Инстаграме».

Всюду в армии шептались про Майка. Офицеры злились. Давние коллеги Сверре, по-прежнему служившие, рассказывали, что можно заработать неприятности со спецслужбой и военной полицией, если всего-навсего выложишь под его фотографиями одобрительный комментарий. Для большинства парней Майк все-таки был норвежским героем, который дал газу и взял дело в свои руки, раз трусливые политики и военное руководство не посмели.

Сама курьерская поездка в Курдистан оказалась несложной. Организовал ее М. Магнус. Речь шла о перевозке крупной суммы наличных, встрече с курдским фондом и с Майком. А затем он вернулся домой. Сама поездка никогда не упоминалась, но было ясно, что отец им гордится. Ведь теперь он просил Сверре представлять семью на ужинах, куда раньше нипочем бы даже не пригласил его.

Впрочем, так продолжалось недолго. К концу лета Улав вернулся к обычному modus operandi[83], к вечному критиканству. Жар и холод, холод и жар, вот таков он, отец.

Сверре сидел на Холме, самой высокой точке Редерхёугена. Справа он видел отцовскую виллу, Сашин флигель и аллею с подъездной дорогой. Раньше ему всегда хотелось самому жить во флигеле, но поскольку сестра обзавелась семьей первая, дом заняла она, а Сверре пришлось довольствоваться квартирой на улице Гимле-Террассе. Прямо перед ним возвышался главный дом с башней, слева начинался лес, он тянулся до самого Вериного    Обрыва и моря далеко внизу под ним.

В зарослях внизу послышался шорох, хруст сухих веток, и появилась Сири Греве.

– Ты хотел встретиться со мной, – сказала она. По обыкновению ухоженная и красиво одетая, «модель» или «мармеладка», как говорят на сайтах, которые он часто посещал в Сети, только вместо сапожек на ней кроссовки «Найк».

Сверре подбросил в воздух шишку.

– Я могу быть уверен, что ты не побежишь с этим к отцу?

Она рассмеялась:

– Знал бы ты, сколько секретов я не рассказываю твоему отцу.

– Я хочу продать свою долю, – без колебаний сказал он.

Сири неодобрительно взглянула на него:

– Долю чего?

– Группы САГА. Здесь у меня нет будущего, или, пожалуй, скажу иначе: я ничего здесь не желаю. Хочу начать сначала.

– На такие мысли тебя навел афганский финт Улава?

Значит, ей и это известно.

Черт.

– Дело не только в этом, – сказал он.

– Да, не только, – кивнула Греве. Она села на камень рядом со Сверре, смахнула с дорогого пальто кору и еловые иголки. – Дело, понятно, в том, что Улав обходился с тобой так же, как со всеми остальными, то есть как с подчиненным и слугой.

Помнится, раньше она никогда не критиковала отца.

– У Улава, разумеется, есть свои хорошие стороны, в историю он войдет как один из крупных строителей общества послевоенной эпохи. Но он уже стар, и чем старше становится, тем больше ему приходится маскировать собственные слабости критикой других. Смерть Веры ситуацию не улучшила. Вопрос в том, есть ли у тебя необходимые качества, чтобы бросить ему вызов.

Сверре с удивлением слушал Греве.

– Необходимые качества? – повторил он.

– Не будь наивным. Ты же знаешь, Улав требует абсолютной лояльности. От меня, от правления, а особенно от вас, детей. И Саша справлялась с этим куда лучше тебя. Но, похоже, и она начинает думать о будущем. Если ты попробуешь продать, пусть и внутри семьи, то фактически объявишь войну. У тебя есть необходимые качества, чтобы потягаться с отцом?

– А что если ты подослана и пытаешься заманить меня в ловушку? – сказал Сверре. Может, Улав ожидал этого и велел Греве придержать его.

– Это уже паранойя, Сверре, – спокойно отозвалась Греве. – Вопрос в том, выстоишь ли ты, бросив вызов отцу.

Надо дышать спокойно, задержать дыхание – на снайперской позиции это помогало ему пристрелить талиба на расстоянии в тысячу метров.

– В снайперском лагере в Афганистане был парень по фамилии Фисквик, – сказал он. – Никто не отжимался столько раз, сколько он, никто не пробегал быстрее его три километра, никто не стрелял лучше на тренировках и не имел дома столько баб, сколько он. Обычно он измывался над парнем по фамилии Юхансен. Но в первый же раз, когда мы угодили под обстрел в вади, сухом ручном русле, Фисквик так перепугался, что лежал в окопе, скорчившись в позе эмбриона. Юхансену пришлось тащить его на себе до машины. А на следующий день его отправили домой. После его вспоминали только как Трусвика. – Сверре откинулся назад, посмотрел в небо. – Никто не знает, есть у него нужные качества    или нет.

– Избавь меня от назидательных баек, – сказала Греве. – Ты хочешь продать долю. Ладно, по поводу акций существует оговорка. Купить их могут только члены семьи, причем за полцены, как раз во избежание продаж вроде той, о которой говоришь ты. Улав никогда не поощрял желание членов семьи продавать свои доли. Лучше сосредоточить все внутри семьи, так он считает. Бергенские годами хотели продать, ведь им позарез нужны деньги, да только Улав покупать не хотел. Может, они еще раз подумают. Может, сумеют найти способ прикупить акций, вместо того чтобы продавать.

– Я могу позвонить Марте, – сказал Сверре.

– Так и сделай. – Греве встала, отряхнула пальто и приподняла брови. – Позвони Марте Фалк.

Она что же, и про это знает, подумал он, когда она исчезла и он опять сидел на Холме один.

Укоряя себя за жалкую холостяцкую жизнь, он часто винил во всем Марту Фалк.

Никого он не любил в жизни так, как Марту. С тех самых пор, когда они совсем маленькие бегали голышом вокруг распылителей воды в Редерхёугене, или в Хорднесе, или на хуторах. Тогда все было так невинно и так прекрасно, воспоминания в ярких красках старых поляроидных снимков. Ему было восемь, ей шесть. Подмигнув, Марта затащила его в лес, поцеловала по-взрослому и сунула его дрожащую руку себе между ног, и он почувствовал трепет, как когда тер свой член о железный столбик на игровой площадке.

В конце концов их прищучили. Улав пришел в такую ярость, что даже хотел отослать Сверре в английскую школу-интернат. Ханс Фалк отнесся к этому более спокойно. «У детей вообще высокая сексуальность, и у этих тоже», – подслушал Сверре однажды вечером, когда не мог уснуть.

Возможно, все так бы и кончилось слегка смущающими и смешными воспоминаниями детства, если бы не то утро в голубой комнате много лет спустя, когда Сверре проснулся с жуткой головной болью и провалом в памяти после ночной пирушки младшего поколения их большой семьи. Марта голяком сидела верхом на нем в постели, где спали столь многие лауреаты Нобелевской премии мира.

Он, конечно, сразу понял, что то далекое опять вернулось. Но плоти наплевать на мораль, и мысль, что Марта Фалк хочет его, наполнила юного Сверре неистовой, неуправляемой похотью.

Секс с Мартой стало ежегодной традицией, предвкушением которой он жил целый год. Почему она продолжала? Может, все дело в том, что трахаться с кузеном за богом забытым туалетом или в другом подобном месте, выходит за пределы приличий и этически неприемлемо? Может, ее сексуальный инстинкт безграничен?

Что дело в нем самом, он думать не смел, ведь, подобно всем мужчинам с высокой самооценкой и низким самоощущением, он вообще не мог себе представить, что кто-то может любить его.

Традиция продолжалась вплоть до появления Ивана, художника по инсталляциям. Однажды погожим пасхальным вечером возле хутора на Устаусет он отвел Сверре в сторонку и, глядя на него холодным путинским взглядом, тихо сказал:

– Я знаю про тебя. Ставь точку, псих ненормальный.

Так и вышло. Но если тебя приворожила Марта Фалк, то это навсегда. Мечты о ней не уходили, дремали в нем, как спящий зверь, как затаившийся вирус.

Глава 31. Кровь и почва

Линия фронта, Северный Ирак

Атака началась возгласом «Аллах акбар!» по радио и продолжилась навесным огнем минометов ДАИШ. Сперва послышался глухой гул с той стороны фронта, потом низкий свистящий звук, как от новогодней петарды, а потом сам взрыв, чуть поодаль. Майк довольно проворно подковылял к церковному окошку и глянул наружу в бинокль ночного видения.

– Мощная атака, – серьезно сказал он. – Они ведут пристрелку из минометов.

Джонни подошел, стал рядом, Майк протянул ему бинокль. Сначала он смотрел на ничейную землю – траншеи, земляные валы, колючая проволока. Потом глянул выше и увидел.

На той стороне, метрах в пятистах, стояли рядами белые пикапы и прочие автомашины, с изображениями черных флагов, готовые к наступлению.

Снова свистящий звук и взрыв, гораздо ближе. Книжки и инструмент затряслись. Майк быстро и решительно шагнул назад, взял винтовку Барретта.

– На ничейной полосе люди, – сказал Джонни, приметивший несколько темных фигур, направлявшихся к ним. Минометы вызвали у него прилив адреналина. – Похоже на патруль.

Майк устроился за мешком с песком, приложил винтовку к плечу. Джонни следил за обстановкой в бинокль.

Майк сделал одиночный выстрел по замыкающему в патруле. В зернистые зеленые линзы разглядеть детали невозможно, но мужчина рухнул как подкошенный, остальные джихадисты тоже бросились наземь. Как только двое из них приподнялись, Майк уложил и их. Оставшиеся двое патрульных сломя голову побежали обратно.

– Отлично! – сказал Джонни.

– Теперь они еще дважды подумают, прежде чем высунутся снова, – сказал Майк.

От запаха пороха у Джонни свербело в носу.

Новый гул с той стороны фронта.

Слева адский грохот разрыва. Обоих расшвыряло по комнате, а очнувшись, Джонни увидел, что одну стену полностью снесло. В ушах звенело.

– Уходим! – крикнул Майк, вставая и хватая винтовку и гранаты. Бинокль ночного видения он повесил на шею. – Бери все, что сможешь унести!

Джонни повесил на одно плечо безоткатную пушку, на другое – американскую М-16 и побежал за ним. Лестница была усыпана камнями от разрушенной стены, несколько ступенек отсутствовало. Небо исчеркано трассами, кругом гул дронов, свист снарядов. Взрыв поджег церковь.

– Бьют по церкви! – крикнул Майк. – Бежим, черт побери!

Они бежали по церковному двору среди невысоких кипарисов, когда за спиной громыхнул очередной мощный разрыв. Башню, где они сидели всего минутой раньше, разнесло в прах. Вокруг с криками метались курды-часовые.

Вместо того чтобы бежать прочь от линии фронта, к поселку, Майк помчался в противоположную сторону, к песчаной насыпи, маркировавшей начало ничейной полосы.

За насыпью они залегли. Теперь ДАИШ начала обстреливать их позиции еще и из ручных гранатометов. Позади взлетел на воздух автомобиль. Небо сплошь в трассах.

– Здесь мы в большей безопасности! – крикнул Майк. – Их минометы предпочитают стрелять с перелетом, а не с недолетом. А базуки нас не достанут.

– Пока они не пустят пехоту, – сказал Джонни.

Один из вражеских дронов сошел с курса и приземлился в сотне метров у них за спиной. К нему устремились двое молодых солдат Пешмерга. Майк крикнул им:

– Не трогайте этот чертов дрон!

Слишком поздно. Бомба замедленного действия взорвалась, швырнув парней в воздух.

– Черт, – сказал Майк. – Никогда не подходи к подбитым дронам. Готов пострелять, Джонни? Надо помешать террористам пересечь линию фронта. Будем держать позицию.

– Я готов.

Все происходило так быстро. Он не успел испугаться и только сейчас заметил, что руки трясутся, а зубы стучат. Снова он сделал неправильный выбор. Не надо было ехать сюда.

Он проверил, что автоматическая винтовка заряжена, и пополз по насыпи назад, пока не очутился в ложбинке с хорошим обзором линии фронта. Осторожно приподнял голову. В тот же миг грянула очередь, взбороздив землю всего в нескольких метрах от него.

– Они нас видят! – Он сполз вниз, крикнул Майку: – Можешь прикрыть меня огнем?

Майк кивнул, пригнувшись, перебежал прочь от насыпи и укрылся за кустами метрах в двадцати. Джонни видел его.

Джонни трижды выстрелил, быстро, один выстрел за другим, но не успел разглядеть, попал ли. Снова выглянул за насыпь. Джихадисты явно испугались снайперов, потому что ответного выстрела не последовало.

Джонни старался получше оглядеть линию фронта. На валах поодаль лежали другие солдаты Пешмерга, обороняли позиции. Далеко ли до вражеской земли, в потемках да в бинокль ночного видения толком не увидишь – пожалуй, метров пятьсот. Ландшафт с обеих сторон слегка понижался, разделенный посередине темной траншеей. Это была гарантия безопасности. Пешим ходом террористы могли туда добраться, а вот большие машины – нет.

Его внимание привлекли какие-то движения в поле зрения. Может, деревца трепетали на легком ветру? Нет. По ту сторону линии фронта медленно вышли из темноты десять-пятнадцать вражеских солдат.

Майк явно тоже увидел их, сообщил соседям. Секундой позже небо озарила осветительная ракета.

– Огонь! – гаркнул Майк.

Джонни перекатился на другую сторону и попробовал сделать то, что раньше делал много раз. Удачно, совершенно автоматически, хотя последний раз он проделывал это очень давно. Приклад у плеча, палец скрючен на холодном курке, дыхание быстрое, сдержанное, легкая пушка на плече.

Он выстрелил дважды; один джихадист рухнул на склон.

Еще двое – то же самое. Затем грянула серия выстрелов из Майковой снайперской винтовки.

Осветительная ракета погасла быстро, словно кто-то нажал на выключатель.

Проблема в том, что ДАИШ имела численное преимущество. Место каждого убитого занимали трое новых. Одни с обычными автоматами, другие с более тяжелыми базуками или пулеметами, стреляли с пикапов. Медленно, метр за метром, они продвигались сквозь линию обороны. Вдобавок Джонни сдуру прихватил с собой только три магазина, придется экономить боеприпасы.

Обеспечить достаточно плотный огонь они не могли и заметили, что солдаты ДАИШ съехали в ложбину на нескольких больших автомашинах. Джонни сунул руку за спину. Безоткатная пушка на месте. Это оружие надо класть на плечо, потому что при отстреле из сопла ракеты вырывается сильное пламя. Сумеет ли он пальнуть? С подобным оружием он имел дело много лет назад, на учениях, но не в бою. Нет, все-таки нужен Майк, пушку обслуживают двое.

Он перебежал к Майку.

– Боеприпасы у меня на исходе. Но есть пушка. Умеешь с ней обращаться?

Майк пожал плечами.

– Могу попробовать.

Они залегли по обе стороны вала. Майк прицелился, Джонни вставил в трубу ракету.

– Готово!

Раздался гром, и фургон, стоявший на той стороне траншеи, взлетел на воздух.

– Well done![84] – сказал Джонни.

Майк выглянул наружу.

– Черт, у них есть саперы, – задумчиво сказал он, не отнимая бинокль от глаз.

У ДАИШ были инженерные части, которые наводили мосты и пробивали дороги для их машин-самоубийц.

Поверить невозможно. Джонни увидел, как внизу, в ложбине, защищенная от пуль, толпа людей снует туда-сюда, а потом исчезает в укрытии. Взрыв.

– Прокладывают дорогу бульдозеру, – сказал Майк.

– Бульдозеру?

– Это хуже всего. Если он будет здесь, нам кранты.

Бульдозер с черным флагом катил прямо на них. Он был усилен броней, решетками и стальными пластинами по бокам, и если другие машины мчались на бешеной скорости, то он словно бы не спешил, спокойно съезжая в ложбину.

Позицию слева от Джонни и Майка он держал под плотным пулеметным огнем, но безрезультатно, будто искры от сварки летели в стену. В ложбине он забуксовал. Выдвинул ковш и вскоре пополз наверх, к ним.

– Давай ракету! – крикнул Майк.

Джонни зарядил новую ракету, нажал на пуск и зажал уши. Ракета ударила прямо в броню и взорвалась. Никакого эффекта. Бульдозер не остановился, полз к ним. Сколько до него? Две сотни метров?

– Что будем делать? – сказал Джонни и услыхал страх в собственном голосе. – Отступим?

– Мы – Пешмерга, те, кто встречает смерть, – сказал Майк.

Бульдозер неумолимо подползал ближе. Он походил на чудовище из фильмов, которое лишь недоуменно поглядывает на стрелы, градом сыплющиеся на него. Если он доберется до того места, где находятся они, то от них мокрое место останется.

Две сотни метров. Бульдозер чуть подрагивал на пути через ничейную полосу. Заграждение он просто подмял под себя, взорвалась наземная мина, но особого ущерба не нанесла.

Сто метров. Теперь Джонни видел передок бульдозера. Лобовое стекло прикрыто стальными пластинами, с небольшой смотровой щелью.

В дымном небе среди снарядов и пулевых трасс возникли два вертолета. Выпустив в бульдозер-самоубийцу ракеты, два «Апача» зачистили вражеские позиции. Боевики ДАИШ кинулись врассыпную. Дроны обстреливали технику террористов градом «хеллфайров»[85]. Джонни побежал прочь от ничейной полосы, ведомый силами, над которыми он был не властен, и тут мощный взрыв швырнул его в воздух. Затем все почернело.

* * *

Где-то далеко щебетали птицы. Джонни лежал лицом наполовину в колючем песке. Он осторожно приподнял голову, чувствуя дурноту и разбитость. На востоке розовела заря. Адреналин отхлынул, он словно возвращался домой после попойки и алкогольный дурман потихоньку отступал. Навалилась жуткая усталость. Майк вышел из своего укрытия – взгляд еще горит злостью, черная борода серо-бурая от грязи и пыли. Все солдаты страшно устали.

На полной скорости подъехал командир Пешмерга, генерал Ковле, выскочил из «лендкрузера», в очках-консервах, с сигаретой в углу рта. Стал на насыпи, оглядел окрестности, затем отдал по-курдски какой-то приказ.

– Говорит, что нам надо прибрать ничейную полосу, – перевел Майк.

Генерал направился к ним.

– Хорошая работа, – сказал он Майку, тот поблагодарил.

– Как ты знаешь, обычно мы не принимаем иностранцев в наши части, – обратился он к Джонни. – Но ты, похоже, знаешь, что делаешь. Добро пожаловать, если хочешь.

По всей равнине в небо толчками рвались клубы дыма от выжженных остовов вражеских машин. От вони дизельного топлива, нечистот и горелой плоти свербело в носу, Джонни поднял повыше хлопчатобумажный ворот. Над головой уже кружили стервятники.

Вокруг разбросаны убитые джихадисты, одни с пулевыми отверстиями в голове и груди, другие полуразорванные поясом смертника, который успели привести в действие. Третьи выглядели совершенно невредимыми, вероятно насмерть оглушенные ударной волной от мин и ракет. Они мертвы, а он жив. И сейчас только это и имело значение.

Некоторые курды, схватив убитых джихадистов за волосы, поднимали повыше их серые, восковые лица, обыскивали карманы, смеялись и фотографировались с трупами.

За дымящимся остовом одной из машин они обнаружили живого джихадиста, он был в сознании, но вся грудь залита кровью. Даже с расстояния в несколько метров Джонни видел, что раненый джихадист – красивый мужчина, с большими глазами и угольно-черными волосами до плеч. Вполне бы мог быть младшим братом Абу Феллаха. Несколько солдат Пешмерга как раз направились к нему, чтобы забрать его боеприпасы, когда подошел генерал.

– Ему нужна медицинская помощь. – Генерал наклонился к солдату. – Слышишь? – продолжал он по-арабски. – Мы обращаемся с врагами по-человечески. И тем отличаемся от вас.

Из последних сил джихадист приподнялся и плюнул генералу в лицо.

Генерал Ковле спокойно спрятал очки-консервы в карман, утер рукавом щеку. Потом достал пистолет и быстро выпустил шесть пуль в голову пленного. Последнее, что увидел Джонни, прежде чем отвернулся и пошел прочь, была кровь, потекшая по склону, смешавшаяся с песком.

Глава 32. Вы были правы

Саша прошла по дорожкам университетского кампуса в Блиндерне, пересекла вымощенную брусчаткой площадь у входа в Университетскую библиотеку.

Минуло уже четыре дня с тех пор, как Джонни уехал в Курдистан, а от него по-прежнему ни слуху ни духу. Она вернулась из Бергена домой, но избегала и отца, и брата с сестрой. Мадс и девочки, к счастью, пока что во Франции. Ей необходимо побыть одной. Она проверила телефон. Вестей от Джонни нет. Погода не по сезону теплая, студенты сидят на ступеньках широкой лестницы и на краю фонтана.

Поскольку и Джонни Берг, и переписка между адмиралом Караксом и Туром Фалком пропали, Саше пришлось переключиться на другое. В «Морском кладбище» был еще один след, немецкий. К какой группировке принадлежал Вильгельм? Имел ли он касательство к Сопротивлению в немецких вооруженных силах?

В этой области специализировался Синдре Толлефсен, изгнанный стипендиат, который сидел сейчас за кофейным столиком в фойе библиотеки со своим термосом. Поздоровался он сдержанно и несколько испуганно. Саша села напротив него, сплела ладони.

– Спасибо, что вы согласились встретиться, – сказала она и сразу перешла к делу. – Последний раз я выразилась весьма неудачно.

Толлефсен молча кивнул, будто размышляя, каковы ее намерения на сей раз.

– Как вам наверняка известно, – продолжала Саша, – со времени нашего последнего разговора много чего произошло.

– Соболезную, – смущенно сказал он.

Она невнятно поблагодарила и спросила, чем он сейчас занимается.

– Да так, по мелочи, – ответил он, в голосе сквозила горечь. – Подрабатываю почасовиком в частной гимназии, надеюсь, что к осени снова войду в здешнюю докторантскую программу.

В глазах у него читалось что-то мягкое и бессильное, смешанное с ученой ревнивостью, которую она часто замечала у стипендиатов САГА. Но он далеко не глуп, и такие историки, как он, порой располагают детальной информацией о том или ином комплексе вопросов, владеют кусочком информации, соединяющим воедино весь большой пазл.

– Дело касается вашей диссертации, – сказала Саша. – У меня есть несколько вопросов.

– Прошлый раз вы расспрашивали о ней прямо как инквизитор, – сказал Толлефсен. – Откуда мне знать, вдруг вы хотите украсть мою работу?

Саша была готова к такому возражению:

– Чисто формально у меня были все основания закрыть вашу работу, вы занимались вопросом, который не относится к вашей теме.

Он хотел было запротестовать, но Саша повысила голос:

– Тем не менее я пришла к выводу, что вы были правы. Думаю, ваша тема и Вера действительно взаимосвязаны.

Толлефсен явно удивился:

– Раз вы так считаете.

– У вас есть доказательства, что осенью сорокового в Норвегии действовало немецкое Сопротивление? – спросила Саша.

– Проблема с немецким Сопротивлением, – начал Толлефсен, – состоит в том, что оно крайне малоизвестно, в том числе и среди историков и экспертов. Народ слыхал о «Белой розе»[86] и об офицерском заговоре против Гитлера в сорок четвертом[87], но даже не догадывается, что оппозиционеров в вооруженных силах было много. В войну нацистский режим держал в Норвегии несколько сотен тысяч солдат. Исследования показывают, что солдаты такие же люди, как все. Меньшинство от избытка рвения становится садистами, большинство в точности исполняет приказы, а совсем малая часть – зачастую процентов двадцать – активно противодействует приказам. К тому же среди немецких солдат в вермахте и на флоте было много таких, кто симпатизировал социал-демократам и коммунистам.

Стипендиат налил еще кофе из термоса. На Сашу вдруг навалились угрызения совести.

– Угостить вас чем-нибудь?

– Не беспокойтесь, – сказал он. – Я долго действовал вслепую. Один источник рассказал мне, что будущий премьер-министр Трюгве Браттели встретил в подполье старого друга из социал-демократов, который служил в вермахте на территории Норвегии. Познакомились они якобы в тридцать девятом, в молодежном лагере в Сунндалсёре, где был также будущий федеральный канцлер Вилли Брандт и много других немцев-оппозиционеров.

– Погодите минутку, – сказала Саша.

Ведь об этом Вера как раз и писала в своей рукописи. Может, это и был Вильгельм?

– И что же вы обнаружили?

– Ну, я, что называется, с лупой проштудировал архивы Рабочего движения, но их начальству хватило предусмотрительности уничтожить эту документацию еще до начала оккупации. И доказательств такой связи я не нашел.

– Н-да, задача нелегкая, – пробормотала Саша.

– Но те двое, о ком я писал в своей докторской, немецкие морские офицеры Карл Найпель и Петер Эвингер, прибыли в Норвегию в августе сорокового. – Диссертация была любимым детищем Толлефсена, и теперь он заговорил взахлеб: – Оба работали в корабельном доке, подчиненном городскому командованию ВМС. В сорок четвертом они установили связь с норвежским разведчиком и убедили его, что они противники нацизма. Передавали ему координаты немецких конвоев и кораблей, а он отсылал их дальше, чтобы союзники могли нанести бомбовый удар. Действовали они в Сопротивлении уже в сороковом или нет, я не знаю. Хотя вполне возможно.

История во многом напоминала рассказ о Вильгельме и Вере во время войны. В глазах Толлефсена загорелся какой-то ребячливый огонек.

– Когда раскрыли одну из ячеек Милорга[88], тайная полиция вышла на след немецкой оппозиции. Норвежского разведчика позднее арестовали. Шло время, и однажды в феврале сорок пятого норвежца вывезли за город, во временный военный трибунал. Он боялся, что для него все кончено, но оказалось, его вызвали свидетелем – чтобы он дал показания против немецких морских офицеров. Их привели. Найпель хромал, был ранен при попытке к бегству. Судья предъявил им обвинение в измене родине и сообщил, каков будет приговор, если их признают виновными. Обоим, понятно, было ясно, что их ждет. Их приговорили к семикратной смертной казни через повешение. Обоих вывели. Найпель плюнул палачу в лицо. Оба отказались надевать на голову мешки, когда в ярком послеполуденном солнце их казнили на острове Оддерёйя.

– Страшная история, – согласилась Саша, пытаясь скрыть разочарование.

– Я не закончил, – перебил Толлефсен. – О том, что произошло, у меня было только устное свидетельство норвежского разведчика. И когда я заглянул в немецкие архивы и прочел приговор трибунала – этот документ еще существует, – я наткнулся на кое-что весьма интересное. Оказывается, оба немца входили в безымянную группу Сопротивления, которая действовала в Норвегии все годы оккупации. Там был еще один унтер-офицер, по фамилии Хофман, но проходивший под кличкой Одноглазый, его подозревали в потоплении парохода «хуртигрутен» на траверзе Будё в сороковом.

Одноглазый… Саша не забыла его описания в рукописи. Он потопил «Принцессу»? Вначале Вера сделала такой намек, но, с другой стороны, это шло вразрез с образом действий норвежского Сопротивления, которое в ту пору только-только создавалось.

Она выпрямилась.

– Я, разумеется, читала свидетельские показания, собранные Салтенским уездным судом. Для Норвегии саботаж такого типа необычен, норвежцы опасались погубить мирных жителей, это заложено в нашем национальном характере.

– Совершенно верно, но пароход потопили не норвежцы. Представьте себе, что вы немец-антифашист осенью сорокового. Германия побеждает на всех фронтах, и терять вам фактически нечего. Немецкое Сопротивление пыталось уничтожить Гитлера еще в тридцать восьмом. Патриоты не задумывались о том, погибнут ли гражданские. К тому же каботажный пароход был военной целью, большинство пассажиров составляли немецкие солдаты. За несколькими исключениями. Ваша семья. Ваш отец, ваш дед и ваша бабушка.

Саша подалась вперед.

– Вам известен некий Вильгельм? Он находился на борту, фамилия мне неизвестна, но я знаю, что во время войны он жил в Норвегии.

– Скорее всего это псевдоним, – сказал Толлефсен. – Немцы в Норвегии охотно пользовались псевдонимами. Вилли Брандт приехал в Германию под именем Гуннара Госланна, своего близкого друга. Но имя Вильгельм мне ничего не говорит.

– А какие-нибудь документы, подтверждающие саботаж, у вас есть?

– В том-то и проблема. – Толлефсен откинулся на спинку стула. – Это крушение изучено мало. Есть группа любителей кораблей и историков-краеведов, которые этим занимаются. Они добыли свидетельства, рассказывающие совсем другую историю. На Лофотенах живет человек по имени Бьёрн Карлсен, он все об этом знает и наверняка будет рад, если вы позвоните. Другое дело, устоит ли его документация против серьезных ученых оппонентов. Ведь тайна скрыта на дне, точнее на глубине трехсот метров, вне достижимости ныряльщиков.

Саша наклонилась над столом, положила руку на плечо стипендиата.

– Вы мне очень помогли, Синдре. Дайте мне неделю, и я посмотрю, не сумею ли помочь вам… с докторантурой.

Они встали. Саша вышла из кафе. Сообщений от Джонни по-прежнему не было. Она все отчетливее понимала, что целый ряд секретов уходит корнями в военное прошлое, которое Вера описывала в своей неизданной книге. Что-то тянуло ее в Северную Норвегию, на Лофотены, откуда Вера была родом, к обломкам взорванного парохода на дне морском.

Глава 33. Боже, храни короля и отечество, брат

Адвокатская контора «Рана & Анденес» располагалась на первом этаже в обшарпанном многоквартирном доме в Грёнланне, стена в стену с подвальной мечетью, откуда валом валили стройные бородатые мужчины в брюках-гольф.

После боя на Мосульском фронте Джонни чувствовал себя как в дурмане. Он попрощался с Майком, вернулся в Эрбиль и первым же самолетом улетел из Курдистана. В телефоне было много сообщений и пропущенных звонков от Саши и Ханса Фалка, но после боя спор о наследстве казался неважным. Я делаю это для себя самого, думал он, а не для Ханса или других. В самолете он спал тяжелым сном без сновидений, а в Осло первым делом отправился в контору Раны.

Рана был адвокатом Майка, и на случай, если с ним на фронте что-то случится, курд записал на диктофон свои свидетельские показания о событиях, приведших к аресту Джонни в Курдистане.

Ян И. Рана встретил Джонни на пороге, с распростертыми объятиями.

– Джонни Омар! Long time, no see[89]. Рад тебя видеть, бродяга. – Он слегка поскреб подбородок, будто намекая на Джоннины царапины. – Поколотили тебя, а?

– Сцепился у реки с сопляками-грабителями, – сказал Джонни. – Сетовали на свою нищету и тесные социальные квартиры. Наверняка твои клиенты.

Рана засмеялся:

– Да, никакие геройские мечи на Боевом кресте не помогут, когда заявится этакий вот двенадцатилетний Абдулрахим с выкидным ножичком, потому что муниципалитет, видите ли, сократил часы работы его развлекательного клуба.

– Анденес – твой партнер? – Джонни кивнул на табличку.

– Понимаю, куда ты, собственно, клонишь. Грёнланн, да? Почему мы сидим тут, в гетто, а не в Вике или на Хювхолмене? – Большим пальцем он указал на мечеть. – Скажем так: иной раз тамошним ребятам нужен защитник. Иной раз их и в Сирию заносит.

Ян И. Рана был невысок и более чем упитан, с детским лицом, в костюме и при галстуке он походил на конфирманта, хотя явно был ровесником Джонни. Глаза у него блестели. Голова работала быстро.

Он провел Джонни через приемную, где обитала белая секретарша – ясное дело, секретарша у него белая, – в простую комнату для переговоров, где главное место занимал фанерованный стол с закругленными углами. На стене висел большой портрет короля в парадном мундире.

– Анденес звучит солидно, Джонни, в том-то и дело, ты не представляешь себе, сколько профессоров-правоведов зовутся Анденес. Будто любой родившийся в стране Анденес создан, чтобы стать юристом. Я сперва думал насчет Смита, тоже хорошая фамилия для юриста, но Анденес звучит норвежистее. Сразу приходят на ум десять поколений благосостояния, сад с компостной ямой, уличной уборной и лыжными походами в Нурмарке[90]. Все, что норвежцы обожают и чего мы, иностранцы, не имеем.

– Но ты же не можешь назвать фирму как заблагорассудится, чисто юридически?

– Тут у меня полный порядок, – хихикнул Рана. – Фамилия моей секретарши, она же мой партнер, – Анденес. Я присмотрел ее, еще когда она училась. Выяснил, что на факультете есть Анденес. И сказал ей, что она может стать моим партнером, а я воспользуюсь ее именем. Много ли студенток получают предложение партнерства, Берг? Но ее имя того стоило.

Андеснес, секретарше и партнеру фирмы, было немногим больше двадцати. Она принесла кофе и печенье, на которое Рана жадно накинулся.

Джонни достал из кармана конверт, подтолкнул его по столу к адвокату.

– Ну? – спросил Рана.

– Это от Майка.

– Майка, который NorwegianSNIPER и любит запах мертвых джихадистов на утреннем солнце? Обожаю этого парня, Джонни, ведь он – частнопрактикующий чистильщик. Главное, чтоб не ухлопал из своей снайперской винтовки всех остальных моих клиентов.

– Здесь свидетельские показания на случай, если с ним что-то произойдет, – сказал Джонни, щелкнув пальцем по конверту. – Он сам передал мне их из рук в руки.

Рана удивленно посмотрел на Джонни.

– Так-так, теперь понятно, откуда у тебя царапины. Ты был на Ближнем Востоке? Черт, это же ты задал перцу ИГ.

Он взял телефон, открыл Майкову страничку в «Инстаграме». Среди заблюренных снимков мертвых джихадистов – человек с заблюренным лицом, обнаженный до пояса, с серой арафаткой на голове. Три шрама поперек груди. Господи, это же он сам, Джонни. Майк сделал снимок, когда у них обоих адреналин зашкаливал после боя. A little morning exercise with a comrade from the north[91], написал Майк.

– Я тут поразмыслил о твоем деле, – продолжал Рана.

– И до чего додумался?

– По большому счету разведслужба боится только одного, – сказал Рана. – Гласности. Но уж ее они боятся пуще смерти. Боятся прессы. Ты должен рассказать мне, что произошло, Джонни. И мы обнародуем твою историю. Я знаю лучших журналистов, которые все отдадут за этакую публикацию. Я прикрою тебя юридически. Расскажи, Джонни, и публичность станет тебе защитой.

Джонни ненавидел прессу. Все его коллеги, все, кого он знал, ненавидели прессу.

– «Герой, который пожертвовал всем, чтобы мы, норвежцы, могли спать спокойно. Его несправедливо упрятали в тюрьму как террориста, и он почти целый год провел в аду», – фантазировал Рана. – Будь честен, и массовая симпатия тебе обеспечена. Наверняка состоятся дебаты по поводу закулисных деляг, которые остаются безнаказанными, и все такое. И не только симпатия. Когда большинство людей поймет, кто ты на самом деле и чтó совершил, они уже не смогут вредить тебе или выступать с нелепыми заявлениями, что ты    джихадист. А коли так, у бывшей жены уже не будет причин запрещать тебе видеться с дочерью. Тебя восстановят в родительских правах.

– Послушай, Ян Ивар, – сказал Джонни, – ты давно не слыхал обо мне не оттого, что я что-то имею против тебя. Вообще-то нет. Но сейчас я к прессе обращаться не стану.

– Почему?

– Потому что у меня недостаточно крепких доказательств. Ты что так, что этак в выигрыше. Если мне поверят, ты выиграешь. А если общественность, как говорится, протащит меня под килем и отдаст под суд за нарушение закона о госбезопасности, ты все равно выиграешь – засветишься в СМИ как    звездный адвокат. В этом разница между нами. Двадцать один год тюрьмы за шпионаж и убийство для меня и победа для тебя. Я намерен убедительно доказать, что закулисные, частные акторы в обход парламента устраивают казни норвежских граждан. Потому и поехал на фронт, чтобы поговорить с Майком.

Рана кивнул:

– Умно.

– Я знаю, что со мной случилось, – сказал Джонни. – Понимаю, как действовали эти люди. Использовали Майка, чтобы использовать меня. Но чтобы их прищучить, нам надо распутать всю цепочку. И я знаю, куда она ведет.

– Куда же?

– Расскажу, только когда соберу более надежные доказательства.

– А ты чертовски крепкий орешек, Джон Омар Берг, – улыбнулся Ян И. Рана, вставая. – Кстати, сюда звонила одна дама. Черт, от нее запахло деньгами с первого слова. Александра Фалк. Спрашивала, нет ли у меня новостей о «клиенте Берге».

Он засмеялся, Джонни почувствовал, как екнуло сердце.

– Краснеешь, братишка? Разве ты не завязал с продажей наркотиков и купаньями голышом с богатыми девицами? Это мы в юности таким баловались.

– С наркотой я покончил, – сказал Джонни.

– Я малость поразнюхал насчет отзыва Боевого креста, – сказал Рана, кивая на портрет на стене. – Решает король, в Госсовете, на практике – правительство.

– Король – хороший мужик, – сказал Джонни.

Рана улыбнулся:

– Вот именно! Никто не любит короля больше, чем мы, понаехавшие. Норвежцам это невдомек. Они думают, мы просто знай сидим да смотрим свои мусульманские передачи с муллами в чалмах, которые норовят тайком насадить в Норвегии шариат. Конечно, есть и такие, не отрицаю. Но вот что я тебе скажу: никто не любит короля, а стало быть, и 17 мая больше, чем мы. Народные гулянья на улицах и верховный властелин, получавший власть по наследству. О, в этом деле у нас богатый опыт!

Джонни кивнул.

– Норвежцы, черт побери, не понимают, до какой степени мы любим эту страну. Именно это ты должен до них донести, когда в свое время будешь говорить с прессой, Джонни.

– Что?

– Боже, храни короля и отечество, брат.

Глава 34. Эффект присутствия

Ей пришлось провести перед зеркалом много времени, чтобы выглядеть так, будто она вовсе не думала, как выглядит. Под конец она выбрала винтажную блузку с красным узором, без воротника, купленную в Париже. Потом подчернила глаза, разочарованно вздохнула, смыла краску с глаз и вышла из дома.

Стоял светлый и непривычно теплый весенний вечер. Повсюду гудели насекомые и бежали ручейки, как и полагается в эту пору года. Низкое солнце золотило зеленую листву. Саша сняла куртку, повесила на руку, теплынь, даже с закатанными рукавами не зябко.

Джонни позвонил ей, извинился за молчание и предложил встретиться.

– Давай в Редерхёугене, – ответила она.

– А где это? – спросил он.

– Где я живу, – сказала она.

Саша, ты что делаешь? «Изучаю архивы», – ответила она себе самой вслух и пошла к воротам. Расследование ведет их в Северную Норвегию, в прошлое Веры, к затонувшему судну на дне. Может Джонни приехать сюда, в Рёдерхауген?

Пожалуй. Но Саша солгала бы себе, если б стала утверждать, будто зазвала его только поэтому.

Он ждал у ворот Редерхёугена, прислонясь к столбу.

– Саша! – Он обнял ее.

Взгляд у него был другой, он словно смотрел внутрь себя, такой же взгляд был у Сверре, когда он вернулся домой из Афганистана. Она заметила царапины на его лице, но промолчала, просто повела его в аллею.

– Не мешало бы тебе все объяснить, – сказала Саша.

– Что ты хочешь знать?

– Ты просто взял и уехал, причем не куда-нибудь, а в Курдистан.

– Надо было взять там несколько интервью.

Она перебила:

– Интервью… Ты сидел там за шпионаж.

– Ханс рассказал?

– Не все ли равно кто. Ты много чего знаешь о моей семье, но про себя ни слова мне не сказал.

Они шли по аллее к развороту. Справа на вершине холма высилась башня, облитая золотым вечерним светом.

– Потому что я не был с тобой откровенен, – сказал он.

– Вот как? – Она ощутила укол тревоги.

– Ты знаешь, что вообще-то я желаю вам зла, Саша?

– Вам? Это кому же?

– САГА, твоей семье, фалковским пароходствам. – Он пожал плечами. – Не принимай это на свой счет. Я говорю вообще о том одном проценте, нет, одной десятой процента самых богатых в Норвегии и в других странах. По-моему, несправедливо, что остальному большинству остается делить так мало… – Он кивнул на сияющие кроны деревьев, на главный дом. – А очень-очень немногие, десятые доли процента, имеют так много.

– Да, это наше, – сказала Саша. Таким, как он, не понять, что ее предки не декаденты-аристократы, а смелые и прозорливые бизнесмены, которые с огромным личным риском строили компании и создавали рабочие места. – А ты что предлагаешь, коллективное хозяйство?

– Помню, как я впервые очутился в таком вот месте, как это, – сказал Джонни. – Знаешь, когда в тринадцать-четырнадцать лет начинаешь понимать, что мир куда больше той округи, где ты вырос. Я тогда еще жил у приемной матери в Бьёльсене[92]. Мы немножко приторговывали наркотой, и однажды меня и двух других ребят пригласили в гости богатые девчонки, они хотели купить марихуану. Там мы быстро очутились в роскошном бассейне. Абу, второй мальчишка, плавать не умел, а когда одна из девчонок отрубилась в бассейне, остальные вызвали полицию, и те приехали забрать нас в кутузку.

– Тебя сцапали?

– Не-а, – улыбнулся он. – Не сцапали. Я смылся.

Саша отперла цокольную дверь, провела его в библиотеку.

– Вот здесь я работаю.

Джонни немного прошелся по комнате, взглянул на потолок атриума.

– Ничего себе местечко, – сказал он, впервые вроде как под впечатлением от того, что она ему показывала.

До сих пор она вела себя с Джонни, как нервная девчонка, что действовало ей на нервы. Пора с этим кончать.

– Я тоже была с тобой не вполне откровенна. – Она посмотрела ему прямо в зеленые глаза. – У меня есть еще одна причина искать рукопись Веры.

– Там спрятан ключ к разборкам с Хансом и бергенцами по поводу наследства, – сказал Джонни. – Это более-менее ясно.

– Дело обстоит сложнее, – сказала она. – Я готова все тебе рассказать, но прежде мне нужна гарантия.

Джонни осторожно улыбнулся:

– Гарантия?

– Или предложение. Ты сделаешь паузу в работе над книгой о Хансе.

Он хотел было что-то сказать.

– Все следы в этой истории ведут в Северную Норвегию, – продолжала она. – Бабушка оттуда родом, там она была в войну, там на дне лежит судно. Я говорила с одним специалистом. Как и Вера в рукописи, он утверждает, что судно не налетело на мину, а было взорвано изнутри. А папин контраргумент в этом деле – мина. Если бы мы сумели осмотреть судно и найти пробоину, мы могли бы установить, что она говорила правду, а официальная версия лжет.

Джонни саркастически усмехнулся:

– «Принцесса Рагнхильд» лежит на глубине трехсот метров. И «мы» должны туда добраться? Желаю удачи, Саша, на свете больше живых американских президентов, чем людей, которые ныряли на такую глубину и вернулись живыми.

– Знаю. Но дело в том, что у нас есть доступ к специальному снаряжению. В этом преимущество фамилии Фалк. Во всяком случае такой доступ был. Мой брат договорился взять напрокат атмосферный водолазный костюм у одного из тамошних рыбных магнатов, Ралфа Рафаэльсена, но папа, понятно, сумел его обидеть, и дело разладилось.

– Лофотены и Вестеролен, – сказал Джонни. – Меня там знают. Или знали. Ты хочешь, чтобы я нырнул?

Саша собралась с духом и сказала:

– Само собой, я тебе заплачу, из средств, выделенных САГА на проект.

Джонни расхохотался.

– Сколько ты хочешь? – серьезно спросила она.

– Во всяком случае, надбавку за риск погружения на триста метров в атмосферном водолазном костюме.

Когда они вышли на улицу, уже темнело. Но было тепло. По влажной пружинистой траве они направились к музыкальному павильону у моря, и Саша рассказывала о двух немцах-антифашистах, которых казнили в конце войны.

– Вот это настоящий героизм, – сказал Джонни.

– Да.

– Не хочу сказать дурного слова против норвежских сопротивленцев. Они рисковали, были героями. Но, по сути, делали то, чего от них ожидали. Защищали свою страну. Народ их поддерживал. А немцы пошли на измену родине ради идеалов, в которые верили.

– Ты бы сделал такой же выбор?

– Не знаю, – сказал он. – Надеюсь, конечно, но никто ведь заранее не знает.

Саша слегка наклонила голову набок, так что волосы упали на одно плечо.

– Ты немного похож на Ханса, – улыбнулась она, – по-твоему, ты мог бы действовать так же, как он?

– Что ты имеешь в виду?

Тихонько, словно прилив, подкрался сумрак. Внезапно они оказались в полной темноте.

– Ты ведь поставил задачи на Ближнем Востоке превыше семьи?

– Не знаю, хотел ли я этого, – ответил он, – но так вышло. Я не был хорошим отцом. И то, что я целый год просидел в Курдистане в тюрьме, моим отцовским обязанностям на пользу не пошло.

Несколько секунд она молчала, стараясь собраться с мыслями.

Почему-то она думала, что детей у него нет, и собственная реакция удивила ее.

– Погоди! – Она прямо-таки задохнулась. – У тебя есть ребенок, и ты не видел его почти целый год?

Джонни кивнул.

– Как же ты выдержал?

Он пожал плечами.

– Ну, однажды я слыхал, как один полярник рассуждал о такой штуке, которую он называл эффектом присутствия, – сказал Джонни. – Обычно он проявляется у полярников, моряков и всех прочих, кто по многу месяцев не видит семью. Таким способом мозг помогает нам бороться с одиночеством. Те, кого мы любим, приходят к нам. Не как смутные воспоминания, но как ощутимое присутствие. Там моя дочка приходила ко мне каждый вечер, садилась на нары и болтала ногами, грязными и исцарапанными от летних игр. Я причесывал ей волосы, заплетал косички. Чистил ей зубки, читал книжки. А под конец пел колыбельные. Это помогало.

Саша долго молчала. Потом спросила:

– Хочешь посмотреть главный дом?

Они пошли обратно, снова вошли в башню, через тот вход, что вел к кабинету Улава. Биометрическая сигнализация отключилась, когда Саша в микрофон на стене назвала свое имя. Джонни стоял, разглядывая план дома, помещенный там на случай пожара.

– Каково это, работать бок о бок с отцом? – спросил он.

Она помолчала, прежде чем ответить:

– Папа в порядке. Только вот его уверенность, что он идет в ногу со временем, чистейшая иллюзия. В глубине души он просто консервативный патриарх, полагающий, что мир был лучше, когда женщины не участвовали в лыжной эстафете на Холменколлене. Он одержим сохранением фалковских традиций. Каждое утро открывает стенной сейф, любуется Боевым крестом Большого Тура. Письменный стол когда-то принадлежал Тео Фалку, и папа любит подчеркнуть, что код сейфа, авторучки и вино те же, что и во времена Большого Тура.

– И ты потратила жизнь на то, чтобы найти себе мужа, похожего на отца?

– Нет… или да, в какой-то мере. По крайней мере, я думала, он такой же, как папа. Но он оказался не таким. А мать твоего ребенка?

– Нет, она не такая, как моя мать. Хотя… я ее не знал. Она была вроде тебя. Умная, рафинированная, интеллектуальная, слегка снобка, прямая, намного превосходила меня.

– По-моему, ты прекрасно справляешься, Джонни Берг.

Он слегка смутился от ее комплимента. Они снова спустились по винтовой лестнице, он на два шага впереди. Подошли к входу в раздевалку в подвале. Саша решила воспользоваться случаем.

– Хочешь искупаться? – Она кивнула на дверь. – Можешь переодеться в мужской раздевалке. Увидимся в бассейне.

Секунду-другую он размышлял, потом кивнул и исчез за дверью. Саша быстро переоделась в кремовый бикини, висевший в раздевалке, и оглядела себя в ярком свете лампы над зеркалом. Руки в гусиной коже. Рыжеватый оттенок волос на свету стал ярче. Она закрутила волосы узлом на затылке.

Его не было так долго, что Саша заподозрила, что он схватил шапку и сбежал. Она успела несколько раз переплыть бассейн спокойным кролем, когда наконец увидела, как он идет по подогретым плиткам пола, в плавках брата. Остановилась и, раскинув руки, прислонилась к краю бассейна. Джонни был худощавее, чем она думала. На бронзовой груди – три диагональных шрама. Откуда они? Он прыгнул в бассейн, не спеша подплыл к ней.

– Шикарный бассейн. – Он с улыбкой огляделся вокруг. – Я будто опять четырнадцатилетний дилер в гостях у богатой девчонки.

– Что случилось в Курдистане? Я по твоему голосу слышу. Ты какой-то другой, более открытый, что ли.

– Там было совершенно нереально, – сказал он. – Война нереальна. ИГ атаковало базу, где мы находились.

– Ты кого-нибудь убил?

– Да. Иначе бы убили меня.

Они стояли по горло в воде, всего в нескольких сантиметрах друг от друга. Она все еще могла отступить.

– В одиночку я не справлюсь, – прошептала Саша. Она стояла так близко, что могла видеть форму капель на его щеке. – Поедешь со мной в Северную Норвегию? Только мы вдвоем?

– Ты можешь доказать, что тебе можно доверять?

– Да, – ответила она и осторожно поцеловала его. Приглушенный свет окрашивал стены лиловым. Вода на поверхности легонько колыхалась.

Саша закрыла глаза, отпрянула назад, оперлась на край бассейна, вылезла из воды, не оглядываясь, прошла по теплому полу в раздевалку, сняла бикини и долго стояла под душем, вода которого становилась все холоднее, под конец она стучала зубами под ледяной струей.

Глава 35. Память – это все, что остается от человека после смерти

Лыжня на севере Нурмарки держалась долго. Фён поднял температуру в Редерхёугене выше 20 градусов, уличные кафе в столице заполонили опьяненные весной люди, а в часе езды от города было по-прежнему полно снега и красивых пасхальных лыжней.

Несколько дней Улав провел в хижине М. Магнуса, на Мюлле. Уезжать далеко он сейчас не хотел. Обычно-то устраивался с семьей в охотничьем домике в Гейло[93]. Но почва под ногами расползалась. Все плыло.

Последнее время он много думал о Юхане Григе, о том, как его старый друг лежал тогда в судорогах на полу. На церемонии прощания на григовской вилле Улав произнес речь, где представил его как «безусловно самого оптимистичного издателя второй половины двадцатого столетия, чьи заслуги в обеспечении свободы слова и печати останутся важным компонентом истории, когда ученые будущего станут писать о свершениях нашей страны в эпоху нефти и благосостояния».

Час уже вечерний, но совсем светло, дни все длиннее. Мартенс шел ровным попеременным шагом, и Улав с трудом поспевал следом за офицером по лыжне на южном склоне Мюллы, через Птичьи болота и к горному приюту Бислинген.

– Лыжня Форму, в честь Ивара Форму[94], – ухмыльнулся офицер немного погодя, когда они уже подходили к вершине. – Олимпийское золото в пятидесятикилометровой гонке в Инсбруке в семьдесят шестом, его главная победа.

– Ивар провалился под лед здесь, в Нурмарке, несколько лет назад, – мрачно сказал Улав. – Трагическая история.

Магнус остановился возле приюта и отдыхал, опершись на палки, меж тем как Улав старался отдышаться.

– Ты слишком много думаешь о смерти, Улав.

Улав не ответил, только медленно покачал головой.

– В таком месте трудно думать о чем-то другом, – в конце концов сказал он, показывая лыжной палкой на постройку.

Старый горный приют выглядел плачевно. Двери заколочены фанерой, окна выбиты. Сквозь оконные проемы елки у обшарпанных стен протянули свои ветки внутрь. Зрелище упадка всегда пугало Улава.

М. Магнус воткнул лыжи в сугроб и направился к панорамным окнам общей комнаты на первом этаже. Внутрь он вошел через окно.

– Когда-то это была крыша Нурмарки, – качая головой, сказал М.М. – Я ездил сюда лыжным автобусом, когда хотел спокойно побыть в воскресенье на солнышке. А что теперь?

Помещения разграблены жуликами и испоганены местным сбродом.

– Знаешь, Мартенс, – задумчиво сказал Улав, когда они заглянули в разбитую кухню, – иной раз я просыпаюсь от кошмара, будто Редерхёуген стал таким, как это место. Что стоят лишь стены построек, а окна выбиты.

Магнус, прищурясь, взглянул на него:

– Как по-твоему, о чем вообще говорят кошмары?

– О том, что все, что у нас есть, и мы сами тоже, когда-нибудь исчезнет. Мы можем трудиться сколько угодно, можем поддерживать благосостояние, но однажды что-нибудь случится и выбьет почву у нас из-под ног. Наши собственные ошибки или что-нибудь нам неподвластное.

– Смерть – это полная и окончательная утрата власти, – сказал М.М.

– Ты сам слишком много рассуждаешь о смерти, – буркнул Улав.

Запустевшее место навевало пессимизм, и они вышли на улицу. Хотя здешний воздух слегка дышал высокогорьем, он был вдобавок напоен солнцем и теплом. Они сели на склоне с видом на отлогие холмы, простиравшиеся до южного горизонта.

М.М. протянул Улаву апельсин, предложил глоток бренди из фляжки.

– Тебе надо вернуть себе власть, – сказал Магнус.

– Легко сказать, да трудно сделать. Сверре и Александра знать меня не желают, а через несколько дней предстоит этот треклятый семейный совет с бергенцами.

– Давай по порядку, – назидательно сказал Магнус. – Семейный совет – чепуха, ты выиграешь.

– Что ты имеешь в виду?

– Не будем финтить, – сказал М. Магнус. – Ты боишься, что Вера по завещанию отписала бергенскую недвижимость. Да отдай ты ее! Пускай забирают. Напиши черным по белому, что завещание не найдено и достигнутое вами соглашение имеет юридическую силу.

– Отдать Хорднес? – воскликнул Улав. – Это же роскошная усадьба, которую они арендуют за гроши, и теперь она выглядит, будто там живет шайка бродяг. – Он ткнул большим пальцем себе за спину. – Того и гляди, станет таким же, как этот Бислинген.

– Возвращаемся? Темнеет уже.

В эту самую минуту у Улава в кармане куртки зазвонил телефон. Он лежал в рукавице, и Улав не сразу выудил его оттуда.

– Улав Фалк.

– Это Джонни. Джонни Берг.

* * *

Джонни медленно шел к Редерхёугену по дорожкам среди вилл, мимо запаркованных «тесл», мимо живых изгородей, укрывающих сады от посторонних взглядов. Он встретится с Сашей, но прежде надо сделать одно дело.

– Берг, – медленно произнес Улав Фалк на другом конце линии, словно стараясь выиграть время. – Неожиданный звонок, должен сказать. Я слышал, что вас выпустили. Черт побери, что творится в армии, дело не мое, но надеюсь, вы так или иначе вернетесь на службу. Норвегия – маленькая страна, нам нужны все дельные люди. А вы были одним из лучших, возможно, даже самым лучшим.

– Спасибо, но я звоню не поэтому. Я хотел бы встретиться с вами.

– Вы хотели бы встретиться… – повторил Улав. – Это касается… – Он подыскивал слова. – …проекта книги о Хансе, да? Что ж, мне есть что сказать про добряка Ханса. У нас долгая общая история, и наши семейные ветви навсегда переплетены. Вообще-то я и сам собирался вам позвонить.

– В известном смысле да, – сказал Джонни. – Я с удовольствием поговорю и о Хансе. Но я имел в виду другое. Мы разминулись с вами на несколько минут, когда я навещал вашего покойного друга Юхана Грига. Выглядел он плоховато, но я никак не думал, что все произойдет так быстро. Не знаю, трагично ли, когда уходят больные старики, но, во всяком случае, печально. Григ дал мне первую часть рукописи вашей матери и обещал отдать остальное, как только я кое-что проверю в частном бергенском архиве. Но вышло иначе. Григ скончался, рукопись исчезла.

– Фантастические домыслы, Берг. – Голос Фалка звучал сердито и нетерпеливо. – Чего вы хотите?

Джонни подошел к воротам Редерхёугена.

– Я взялся писать биографию Ханса прежде всего потому, что хотел понять, как вы относитесь к людям, которые пытаются рассказать правду о вашей деятельности. Мать вы посадили под опеку, меня попытались упрятать в тюрьму на Ближнем Востоке как джихадиста. Но вы не сможете скрывать все до бесконечности. Однажды правда выйдет наружу.

Улав Фалк долго молчал, прежде чем ответить. Джонни даже подумал, что их разъединили.

– Как вы знаете, я рано пришел к выводу, что традиционная карьера судовладельца, какую сделали мой отец и другие мужчины с отцовской стороны, меня не устраивает. Деньги, как известно из истории, заканчиваются; несколько поколений потомков, не разделяющих твоих устремлений, – и денег уже нет. Меня интересует создание чего-то долговечного. Что такое память, Джонни Берг? Я не приверженец мистики. Для меня память – это все, что остается от человека после смерти.

– Вы уходите от ответа, – сказал Джонни и заметил, что прижатый к уху телефон весь мокрый от пота, – слушайте меня внимательно. Я могу вернуть рукопись семье. При одном условии.

– Вот как? – сказал Улав скептически, но более благосклонно.

– Меня объявили непригодным к военной службе, а нелепое подозрение, что я будто бы перебежал к джихадистам, создает мне определенные проблемы в личной жизни, без которых я предпочел бы обойтись. Я хочу, чтобы все это признали недействительным.

– Люди меня переоценивают, это одно из моих главных качеств, – сказал Фалк. – Но я не могу пересмотреть решения ПСБ или армейской медслужбы и главного врача.

– Жаль, тогда нам больше не о чем говорить.

– Подождите. – Улав собрался с силами. – Пожалуй, я могу кой-кому позвонить.

– Хорошо. – Джонни разъединил связь.

Прошел в ворота Редерхёугена, направился к главному дому. Накануне вечером Саша нечаянно открыла ему последние подробности, необходимые для реализации плана.

С заднего фасада местность вокруг башни выглядела как самая обыкновенная стройплощадка, окруженная гальванизированным стальным забором с табличкой «Вход воспрещен». Джонни через него перепрыгнул.

В полумраке он разглядел под лесами строительное оборудование, бетономешалки, контейнеры с рейками и мусором. Приподняв снизу защитную завесу, проскользнул внутрь. Запах краски и опалубки усилился. Вдобавок здесь было темнее, он ненароком задел кем-то забытую бутылку, она покатилась и рухнула вниз с шумом, который показался ему просто оглушительным.

Черт. Джонни остановился. Прислушался. Вдали лаяла собака, с фьорда доносился ровный гул подвесного мотора. И всё. По лесам он вскарабкался наверх. Возле розетки остановился, посветил на красный карбункул и стеклянную мозаику вокруг. Посредине она была разбита. Осторожно ощупал раму. Нет, не сдвинешь.

Он взобрался на самый верх лесов и перемахнул через амбразуру. Глаза уже привыкли к темноте. На миг он замер – панорама просто головокружительная. Виден не только весь Редерхёуген – симметричные дорожки, темные рощицы, аудитория, прямая липовая аллея, обрыв, отвесно уходящий в иссиня-серое ночное море. И далеко-далеко полоска городских огней.

Дверь рабочие сняли, заменили фанерной времянкой. Открыв ее, Джонни очутился в башне. Винтовая лестница вела к розетке и дальше вниз. Вот он, ключ. То место, которое он видел на плане. Посредине помещения плотники пробили старую деревянную стену. Джонни глянул во мрак. Наклонился, нашел решетку воздушной шахты. Без труда снял ее, осторожно отставил в сторону. И ужом скользнул внутрь. Тесно, как в трубе торпедного аппарата подлодки. Шахта уходила вертикально вниз, пришлось изо всех сил упираться локтями и ногами в стены, чтобы не рухнуть в глубину, а это требовало огромного напряжения. Тяжело дыша, Джонни медленно продвигался вниз.

В метре под собой он заметил светлый контур. Ощупал стену. Пористый материал, вероятно, оригинальный потолок опустили. Джонни осторожно поставил ноги по обе стороны люка и поднял его.

Затем он спрыгнул на алый персидский ковер, поглотивший шум. Перекатился на бок и встал. Сигнализация у двери зловеще запищала. Он достал телефон и держал его у микрофона, воспроизводя голосовое сообщение:

– Улав Фалк.

Сигнализация смолкла. Джонни не шевелился.

– Сигнализация отключена, – наконец произнес механический женский голос.

Джонни перевел дух.

Кабинет был более современный и не такой крикливо-роскошный, как он думал. В одной половине доминировал старинный письменный стол. Предметы искусства современные. Сейф вмурован в стену, по бокам от него два шкафа, позади стола.

Саша обронила, что код сейфа такой же, как при Большом Туре, но это можно истолковать двояко. Во-первых, Улав мог по-прежнему использовать дату рождения старшего по тем временам сына, то есть Пера Фалка, в обратном порядке. Хотя нет, вряд ли. Традиция и современность, меняй, чтобы сохранить, скорее уж Улафова мантра такова. Стало быть, только принцип тот же, что и раньше. На сей раз это дата рождения Сверре Фалка, в обратном порядке. Джонни ее проверил и записал.

Девятое февраля 1980 года.

80 – 02–09. Он повернул верньер.

Сейф щелкнул и отперся. Джонни осторожно отворил тяжелую дверцу.

Опустившись на корточки, он увидел три широкие полки. Нашел маленький красный футляр, осторожно открыл – Крест с норвежским львом посередине, закрепленный в золоченом венке размером с кольцо для ключей и соединявший крест с трехцветной лентой. И наискось поверх красно-бело-лазоревого – меч.

Награда Тура Фалка.

Он бережно держал на ладони Боевой крест с мечом, и на миг его захлестнули воспоминания собственной жизни, связанные с этой наградой: генералы и король, парадный мундир, облегающий торс, – все это казалось таким далеким… хотя на самом деле нет.

Джонни опомнился. Он находился в чужом кабинете. Тихонько вернул крест в коробочку, закрыл крышку и поставил на прежнее место.

Рукопись лежала полкой ниже, в том же коричневом конверте с логотипом григовского издательства, куда Юхан положил ее в тот вечер. Джонни взвесил конверт в руке, он был вроде как поменьше первой части. Осторожно вынул пачку листов, положил вместо них в конверт первую часть, однако устоял перед искушением черкнуть несколько слов Улаву Фалку.

Выбравшись из кабинета через люк и продолжая двигаться тем же путем, каким пришел, он не мог отделаться от неприятного ощущения, что его обманули. Слишком уж легко все прошло.

Если что-то слишком хорошо, чтобы быть правдой, подумал он, обычно оно оказывается неправдой.

* * *

Саша допила вино и прошлась по комнатам привратницкого дома, мимо дубового стола и старинного сундука, легким шагом, как зверек, не оставляющий следов на снегу. Гардины тихонько колыхались. Она села на подоконник, закурила. «Вторая часть „Морского кладбища“ у меня, – написал он. – Я приду к тебе».

Во время последнего ланча Вера накрыла Сашины руки своими, испещренными старческой гречкой, и спросила, как у нее с любовью.

– В моей жизни много любви.

– А Мадс?

Она помедлила.

– Это тоже любовь, только другая. Я уже не в том возрасте, чтобы краснеть и нервничать.

– Чепуха. Сколько тебе сейчас? Тридцать три?

Саша кивнула. Ей было тридцать четыре.

– Поверь мне, – сказала Вера. – Вообще-то ты слишком молода. Еще не конец. Все только начинается.

По обыкновению, в ее метких формулировках была доля правды. Неправда, что зрелая страсть – всего лишь бледная день юношеской. Возможно, она даже сильнее, думала Саша. Она видела его повсюду, он сидел рядом с ней за столом, сидел с ней на подоконнике и курил.

Саша проверила телефон: никаких новых сообщений от Дж. Б., как он был обозначен. Она затушила сигарету и в этот миг услыхала шаги на другой стороне дома. Сердце екнуло, она почувствовала, как ее обдало жаром.

Когда в дверь постучали, она спрыгнула с подоконника, быстро окинула взглядом кухню и гостиную, все чисто, хотя и в некотором беспорядке. Спустилась по лестнице, поправила перед зеркалом волосы, разгладила рукав цветастой блузки.

– Иду, Джонни, – сказала она.

Стук повторился.

Она открыла входную дверь.

На пороге стоял Улав.

– Я не помешал, Александра?

– Господи, нет, конечно. Заходи, папа, – смущенно сказала она.

Не разуваясь, он прошелся по гостиной, будто что-то искал, хотя сам не знал, что именно.

– Угостишь бокальчиком вина? – спросил он.

Она налила бокал.

– В шестидесятые годы Вера пришла ко мне и старому Григу с сообщением, что хочет сменить издательство, – сказал Улав, прислонясь к кухонному столу. – Брикт Йенсен из «Гюльендаля» был наготове с новыми перспективами и деньгами. Вера расстраивалась, что ее книги больше не продаются, хотя и нравятся публике. Недовольство – нормальное состояние для писателя. Но смена издательства, сказал старина Григ, это тот же развод. В определенных обстоятельствах можно, конечно, на нем настоять, но по большому счету он только создает проблемы. Ведь речь идет фактически не о партнере, а о тебе самом. Старый Григ знал, о чем говорит.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Ты была в Бергене, – спокойно ответил Улав.

Она прямо-таки демонстративно достала из сумки сигарету и закурила.

– Не кури, – сказал он.

– Я ездила в Берген, чтобы покопаться в частном архиве «Ганзейской пароходной компании» за военные годы, – сказала она, выпустив дым из ноздрей. – Кстати, поиски ничего не дали. Документы исчезли, видимо, через несколько дней после того, как бабушкину книгу конфисковали. Почему? Потому что доказывали, что Большой Тур никакой не герой войны, он наживался на войне.

– Оглядись вокруг, посмотри на Редерхёуген, Александра. – Улав подошел к окну. – Думаешь, все это возникает без самоотречений?

– Самоотречений! Лучше сказать – лжи. Кто знает, сколько костей зарыто здесь, под нами.

Он покачал головой.

– Не будь наивной. Кто мы такие, чтобы судить живых и мертвых? Отцу пришлось сделать выбор, и надо радоваться, что мы никогда перед таким выбором не стояли. Как сохранить семейное пароходство и рабочие места на побережье в ситуации, когда чужая страна оккупировала твою родину? Как это сделать, не отступая от патриотизма и любви к родине? Можешь говорить что угодно, но отец справился блестяще.

– Ради посмертной славы Тура ты изъял часть архива?

Улав молчал, выжидая, потом неожиданно спросил:

– Сигареты не найдется?

– В самом деле? – Она приподняла бровь. Но протянула ему пачку. Закуривая, он с непривычки неловко стиснул сигарету указательным и средним пальцем.

– Многие понятия не имеют об истории, – сказал он, затягиваясь дымом. – Например, не знают, что бывшие враги объединились позднее в борьбе против коммунизма. В сорок девятом Норвегию посетила делегация немецких адмиралов, они инструктировали норвежских офицеров касательно размещения артиллерийских огневых позиций и укреплений, построенных ими во время войны. Они и здесь побывали. – Он показал большим пальцем в окно. – В последующие годы по всей стране были созданы оружейные склады.

– Stay Behind, – сказала Саша. – Эту историю я знаю.

– Тогда тебе наверняка известно, что действовали они с разрешения твоей бабушки. – Улав кашлянул. – Она знала о военных складах под Редерхёугеном.

Саша встревожилась, она была готова к всякого рода лжи и умолчаниям, но прямого разговора никак не ожидала.

– Однако по неведомым причинам Вера решила в семидесятом предать все это гласности. Знаешь, каковы были бы последствия такой огласки, дорогая Александра? Катастрофа. Та система безопасности, которую удалось сохранить в тайне еще целое десятилетие, была бы разрушена. Уровень безопасности королевства откатился бы на    много лет назад. Но это еще не все. Ты, вероятно, полагаешь, будто САГА – этакий гранитный монолит. Но в семидесятом дело обстояло иначе. Я был молод, САГА только что создана. Пер Фалк беспомощно колупался с бергенскими пароходствами. Не останови мы Веру, рискну предположить, что сейчас мы бы здесь не сидели. Мы бы потеряли все, Александра.

– Stay Behind уже не государственная тайна, – сказала она. – Я решила до конца разобраться в бабушкиной истории, пусть даже это означает неприятную правду для САГА, для нас.

– Разобраться до конца… – Отец вздохнул, тяжело и разочарованно. – Существует очень много правд, просто принятых на веру.

– В общем, да, и что? – Саша не сводила глаз с отца. – Ссылаясь на свидетельские показания, ты всегда говорил, что «Принцесса Рагнхильд» подорвалась на английской мине. А что если было вообще не так?

Нижняя губа у Улава вдруг задрожала, а потом он со всей силы хватил кулаком по столу, так что один из бокалов опрокинулся и вино растеклось по столу.

– «Принцесса» подорвалась на британской мине! – выкрикнул он.

– Почему ты злишься? Черт побери, ведь не имеет значения, почему рейсовое судно семьдесят пять лет назад потерпело крушение?

– Как раз имеет, – сказал Улав. – Ты наивно полагаешь, будто речь идет всего лишь о свободе слова и истории. Но совершенно не замечаешь вот чего: для наших противников это способ нас уничтожить.

– Для наших противников? – Саша едва не рассмеялась. – По-твоему, это боксерский матч?

Он кивнул.

– Я думаю о Джоне Омаре Берге.

Она вздрогнула, когда он назвал это имя.

– На самом деле ты ничего не знаешь о Берге, Александра. Берг вырос в приемной семье, был этаким очаровательным мелким аферистом и сквоттером, пока армия не наставила его на путь истинный. Там ему дали превосходное гражданское и военное образование. Опробовали на нем проект. Берг стал важнейшим агентом, побывал во всех горячих точках. Афганистан, Ирак, Ливан, Россия и бог весть где еще. Стал легендой. Такая слава давит на человека. Мало кто может выдержать подобное давление.

– Какое давление?

Улав, словно не слыша ее вопроса, продолжал:

– Нам бы не мешало получше присматривать за теми, кто идет на самые большие жертвы. Бедняга Джон Омар Берг. Все не могло не кончиться плохо. Берг возненавидел страну, которая дала ему все. Обычная история: ПТСР, распад гражданского брака, тяжбы из-за ребенка. Он начал флиртовать с крайним исламизмом. Отправился добровольцем в Исламское Государство. Был схвачен на ничейной полосе у линии фронта, после того как посетил норвежских джихадистов. А теперь вот вернулся.

– На прошлой неделе Джонни едва не погиб в Курдистане в бою с ИГ, – сказала Саша. – По-твоему, игиловский доброволец поступил бы так?

– По-моему, ты очень мало знаешь о том, чем занимаются за рубежом такие люди, как он, Александра.

– Что ж, во всяком случае я знаю вот что. – Она открыла в «Инстаграме» страничку NorwegianSNIPER. – Вот Джонни Берг вместе с бойцами курдской Пешмерга, после боя с ИГ.

Улав надел очки, взглянул на фото.

– Фотография – это чепуха. Но мужчину с голым торсом ты, стало быть, узнаёшь?

– Да, – сказала Саша, слегка покраснев, – узнаю.

– О таких, как он, тебе надо знать одно, – строго сказал отец. – Они обученные манипуляторы. Их работа – развязывать людям язык, любыми средствами. Приемы эмоционального шантажа, из черной книги психологии. Они делают все, чтобы добиться своих целей, даже если для этого требуется вступить в интимную связь.

– В интимную связь. Что это за разговоры?

Улав не ответил. Лишь немного погодя заговорил снова:

– Джонни Берг – опасная связь, даже очень опасная. Берг стремится уничтожить САГА и сделает все, чтобы достичь своей цели. Почему – можно только гадать. Для этого же он выдает себя за биографа Ханса Фалка. Ты ведь не поверила, что он напишет биографию дяди Ханса?

Она не ответила, но почувствовала укол беспокойства.

– У него договор с издательством, – сказала она, беспокойно глядя на отца. – Я знаю, что он сидел в тюрьме в Курдистане. Не в пример тебе он все время говорил правду.

– Договор не стоит бумаги, на которой написан. Использовать журналистику как прикрытие – широко известный в его кругах способ подобраться к нужной цели. Это специальность Берга, его подпись. Он ловко находит поводы завязать контакт. Немножко off-the-record разговоров про Ханса, кто устоит перед таким искушением?

Check[95], подумала Саша с растущим ужасом.

– Стало быть, – продолжал Улав, – он мимоходом упоминает, что в ходе разысканий о Хансе нашел кое-что интересное насчет Веры в семидесятом, и ты, наверно, можешь пособить? А женщина, которая любила свою бабушку, немного устала от мужа и нуждается в новом жизненном проекте, превосходная жертва, когда появляется харизматичный тип вроде него. Кто устоит перед маленьким приключением? Конечно же, она соглашается.

Саша перевела дыхание. Check, check.

– Они едут в Берген. Но Берг, разумеется, слишком умен, чтобы приставать и осрамиться. Нет, он прибегает к старым, испытанным психологическим методам. Изображает безразличие. Ты краснеешь? Значит, мы находимся в уникальной ситуации, когда директор музея Александра Фалк, воплощение лояльности семье, никогда словом не обмолвившаяся посторонним о наших внутренних делах, фактически сама ползет на коленях к Джонни Бергу, в которого, понятно, готова влюбиться, и просит его помочь уничтожить семейное предприятие и даже саму семью.

Улав улыбнулся.

– Н-да, не знаю-не знаю, дорогая Александра, я же всего лишь тиран и лгун, чье время на исходе, но ведь все обстояло примерно так?

* * *

Джонни шел по дорожкам среди вилл к соколиным воротам, шел легко, как птица. Уже стемнело, когда он до них добрался. Его переполняли предвкушение, адреналин и вчерашний вечер, взлом кабинета Улава и она.

Входная дверь оказалась закрыта. Он осторожно постучал.

– Саша?

Тишина. Она должна быть здесь, и вообще за все время знакомства она неизменно была пунктуальна.

Дверь открылась автоматически. В полумраке он видел только ее силуэт и собаку рядом. Прижав уши, собака оскалила зубы и злобно зарычала.

Что-то не так, совершенно не так.

– Саша?

– Ты лгал, – сказала она, не глядя ему в глаза.

– О чем ты?

– В твою программу подготовки входило разыгрывать удивление, когда жертвы уличают тебя во лжи?

– Это ошибка.

– Не собираешься ты писать никаких биографий. Тебе надо уничтожить семью и бог весть еще что. Тебя нанял дядя Ханс или кто-то другой?

Джонни достал григовский конверт.

– Вот вторая часть «Морского кладбища». Теперь мы можем найти ответы на Верины…

– …Джаз охраняет меня. Если ты сделаешь что-нибудь, он бросится на тебя.

Джаз глухо зарычал и оскалил зубы.

– Уходи, – сказала Саша. – Можешь делать с рукописью что угодно. Я больше не хочу тебя видеть.

Он остановился, ноги вдруг отяжелели.

– Скажи мне только одно, – голос у Саши сдавило от ярости. – Все это вместе было твоим заданием?

Он молчал, чувствовал ее боль, такую знакомую ему.

– Ты просила меня уйти, – сказал он.

– Сначала ответь, а потом можешь уйти.

– Все было ложью, – сказал он, глядя ей в глаза. – Но помни. То, что произошло с твоей бабушкой, произошло и со мной. Возможно, лояльность к семье для тебя выше правды о том, что случилось. У меня нет семьи, но понять это я могу.

– Уходи, уходи.

– Я выясню, говорила ли правду твоя бабушка, – сказал он. – И то, что было ложью с моей стороны, переросло в кое-что другое.

Джонни повернулся и пошел прочь. Сквозь тени на мысу, вдоль темных полей. Вот и железнодорожная станция. Он сел на авиаэкспресс, купил билет на север, но не мог выбросить эту мысль из головы. Историю всегда пишут богатые и могущественные, а тех, кто портит их рассказ, карают. Саша Фалк пробовала выйти из этой колеи, но ходила по кругу.

История – беличье колесо. Она повторяется.

Джонни начал читать.

Вера Линн. Морское кладбище. Часть вторая

ТРОНХЕЙМ-БЕССАКЕР

Внизу на причале я заметила, что настроение совсем не то, что раньше. На судно будто пришла война. Колонна немецких грузовиков подъехала прямо к пароходу, шеренги солдат грузили на борт снаряжение. Крепкий горячий запах дизельного топлива от моторов, работающих на холостом ходу, смешивался с холодным морским бризом. Повсюду слышалась возбужденная немецкая речь.

Я пробиралась между машинами. Между лебедками и грузовиками с высокими бортами и брезентовой покрышкой кишмя кишели солдаты. В коричневых горных башмаках, широких полевых брюках, коричневых куртках, с альпенштоками в руках они были не похожи на других немцев, которых мне доводилось видеть. Лица морщинистые, заросшие щетиной, на плечах и шапках эмблема – эдельвейс.

– Альпийские стрелки, – сказал какой-то парень из числа зевак.

– Альпийские кто? – переспросил его приятель, маленький, жилистый, в серой клетчатой кепке.

– Говорят, они воюют лучше всех. Известны также как горные стрелки. На север их переправляют для усиления фронта.

– Оружия у них, во всяком случае, полно, – сказал парнишка в кепке, кивнув на длинные запечатанные деревянные ящики с оружием, блестящие металлические ящики с боеприпасами, провиант и мотоциклы с коляской, которые поднимали на борт.

Я поднялась на судно и в толпе у билетной конторы заметила Вильгельма в мундире ВМС, вместе с одноглазым немцем.

В ночном мраке «Принцесса» медленно отвалила от причала. Повсюду толпились горные стрелки. Значит, на этих вот людях Тур и его пароходство зарабатывают денежки.

Я быстро прошла в хозяйскую каюту. К счастью, Тура там не было. Сперва я подкрасилась, но, посмотрев в зеркало, передумала и сняла все бумажной салфеткой. Вильгельм хотел встретиться со мной на палубе. Под крылом ходового мостика, так он сказал. Я обмотала шею шарфом и вышла на палубу.

Воздух был мягкий, за последние часы температура поднялась на несколько градусов, ветер улегся. Стена тумана встретила меня, берега не видно. Темно. По ритму машин я поняла, что из-за плохой видимости судно сбавило скорость.

У меня возникло забавное ощущение, будто Вильгельм какое-то время стоял и наблюдал за мной в щелочку в затемнении иллюминатора. Он переоделся в штатское и выглядел, как обычный норвежец, – толстый свитер, широкие темные брюки и вязаная шапка.

– Идем, – шепнул он и повел меня вперед, на верхнюю палубу, мимо кают-компании. Выход на бак закрывала тяжелая железная дверь, но Вильгельм, откинувшись назад, открыл ее, она была не заперта. Я скользнула в проем, он закрыл люк, показал пальцем наверх, а губами прошептал: крыло ходового мостика.

– Иди за мной, – выдохнул он.

Под защитой густого тумана мы, пригнувшись, поспешили вперед, мимо накрытого брезентом грузового люка, мимо платформы для лебедок, на самый штевень. Остановились. Я обернулась, командная рубка тонула в тумане. Только тут я почувствовала, что Вильгельм крепко сжимает мое запястье, секунду-другую мы так и стояли, пока я не высвободила руку.

Тишина.

– Знаешь, что там? – тихо сказала я, показывая на маленькую палубную рубку. В тумане высилась мачта.

– Это ты тут все знаешь.

– Вытрезвитель. Команде прямо под нами частенько не давал спать какой-нибудь пьяный скандалист.

Я осторожно пнула ногой битенг.

Мы сели у стены перед лебедочной платформой. С мостика нас не увидеть, даже в ясную погоду.

– Замечаешь, что осадка увеличилась? – спросила я.

– На борту сотни солдат, – серьезно ответил он. – Они усилят фронт и будут строить инфраструктуру.

– А кто этот мужик с повязкой на глазу? – спросила.

Он улыбнулся в тумане.

– Дитер? Мой сослуживец.

– Не нравится мне, как он на меня смотрит.

– Он хороший мужик, – серьезно сказал Вильгельм. – Из тех, на кого можно положиться. Из очень немногих.

Я задумчиво смотрела на темную воду.

– Теперь ты начинаешь мне доверять? – спросил Вильгельм.

– Я больше доверяю людям, нарушающим законы и правила, нежели тем, кто этого не делает.

Мы заговорили громче, осмелели, мне бы следовало давно понять, что надо потише. И тут я услышала какой-то звук. Мы оба вздрогнули. Кто-то открыл дверь на лебедочную платформу, по правому борту, в нескольких метрах от нас.

– Кто здесь? – окликнул голос из тумана.

Я лихорадочно размышляла. Надо что-то делать. Впереди, под ногами, лежала в ящике свернутая цепь. Я мгновенно схватила ее и, чтобы отвлечь внимание, бросила в сторону штевня. Цепь с лязгом грохнулась на палубу. В тот же миг я схватила Вильгельма за руку. Неизвестный шагнул на звук посмотреть, чем он вызван, а мы шмыгнули на заднюю сторону лебедочной платформы и отыскали другой люк. Не выпуская руки Вильгельма, я устремилась вниз по узкой лестнице.

А там, подбоченясь, с изумленным выражением на лице стоял матрос, пригласивший меня на пирушку. Я остолбенела. Вильгельм тоже не знал что сказать.

– Это вы были на штевне? Пассажирам строго запрещено выходить на бак.

Я ухватилась за соломинку, улыбнулась матросу, лицо у него было угреватое, и выглядел он моложе меня.

– Ты приглашал на танцы в официантском отсеке. Мы просто выбрали кратчайший путь.

Секунду матрос молчал и не шевелился, потом просиял:

– А-а, так это ты, что раньше работала на «Мод»?

– Ну да.

Попался, голубчик, победоносно подумала я.

– В официантском отсеке? – переспросил Вильгельм.

– Там живут официантки, – сказала я, – девчонки, которые работают на борту.

Матрос и Вильгельм поздоровались.

Трап был почти отвесный, а мы спускались в самый низ. Одна из дверей была приоткрыта, две официантки сидели на краю койки и пили водку из жестяных кружек. Из тесного носового кубрика впереди доносились громкие возгласы, песни и взрывы аплодисментов. Оттуда несло алкоголем, самокрутками, тяжелыми духами и потом. Матрос открыл дверь, там сидели человек восемь-десять его коллег.

– Это Вера, – сказал матрос, – с кавалером.

– Ого, Вера Линн! – воскликнула одна из официанток, которая тогда, давным-давно, работала со мной на «Королеве Мод». – Она машинистов под стол спаивала, поверьте!

Кочегары и коки возликовали и засвистели, девчонки завизжали.

Все хохотали, настроение лучше некуда, мне всучили кружку с водкой. Я выпила единым духом. Домашний самогон обжег горло, и, глотая, я поперхнулась. Но тотчас почувствовала себя лучше. Кругом пили и чокались. Я прислонилась к Вильгельму, от него пахло лосьоном после бритья и табаком, он осторожно погладил меня по волосам, я прижалась к нему теснее. Девчонка с «Королевы Мод» протянула мне еще кружку. Машинисты закричали, затопали ногами.

– Замечательная пирушка, – сказал Вильгельм.

– Ты чё сказал? – спросил матрос.

– Замечательная пирушка.

Матрос Фагерхейм со смехом обернулся к остальным:

– Замечательная пирушка? Ты откель же будешь?

– Уходим, Вильгельм, – шепнула я.

– Я спросил, откудова твой кавалер, – повторил матрос. – Уж не немец ли часом?

Разговоры стихли, все смотрели на нас.

– Пойди сюда, – сказала я.

Фагерхейм шагнул ко мне.

– Знаешь, как я обычно поступала с нахальными матросами?

Одной рукой я крепко ухватила его между ног и крутанула, ощутив, что его яйца и член съежились, как улитка в домике. На лице у Фагерхейма отразилась мучительная боль.

– Сперва хорошенько подумай, а уж потом обвиняй людей в том, о чем понятия не имеешь.

Я отпихнула его, и тут грянула буря восторга – того и гляди, корпус судна взорвется. Я поблагодарила за выпивку, обняла девчонок, и мы с Вильгельмом поспешили прочь. Поднялись по трапу, по которому спустились сюда, а затем шли по коридору к корме, пока не выбрались из отсека, где обитал экипаж. Пароход качало, и меня несколько раз швырнуло плечом в переборку коридора. Ровно пыхтели машины, от трапа доносились резкие, слегка нетрезвые голоса. В конце концов мы добрались до дверей каюты, где спал Улав.

Вильгельм прислонился к стене.

– Спасибо тебе, – сказал он.

– Ты молодец, – ответила я и поцеловала его.

БЕССАКЕР-РЁРВИК

Наутро меня разбудил оглушительный пароходный гудок. В смятении я открыла глаза. Рядом со мной тяжелым сном спала Рагнфрид. Еще толком не проснувшись, я села на койке. Спала слишком мало, после выпивки чувствовала себя скверно, голова кружилась, будто я до сих пор не протрезвела. Из корзинки Улава доносилось тихое дыхание, иногда похныкивание. Быстро и беззвучно, как кошка, я умылась, оделась и вышла в коридор. На лестнице никого. Я оглянулась назад. Запыхавшийся пассажир тащил за собой тяжелый кожаный чемодан. На стенных часах половина седьмого: снаружи по-прежнему темно.

Я поднялась на палубу. Мы вышли на Фоллахавет, шкиперы «хуртигрутен» прозвали эти места морским кладбищем, здесь всегда задувал резкий ветер и прямо под гребнями волн караулили тысячи подводных шхер, коварные и острые, словно бритва. Я вздохнула полной грудью, словно только что вынырнула на поверхность и мне требовался глоток кислорода. Окрестный ландшафт был залит сероватым светом. Огромная панорама островов, сглаженных водой шхер и волнующегося сине-белого моря раскинулась передо мной. Белые барашки равномерно накатывали на черные скалы. Чайка парила на ветру, потом спикировала в воду.

Здесь, наверху, я была одна, села на скамейку. Глянув на корму, я приметила, что кто-то идет в мою сторону. Кроме нас двоих, на палубе ни души. Он подошел ближе, по спине у меня пробежали мурашки, это был немец с повязкой на глазу. Дитер, так, кажется, его зовут?

Не говоря ни слова, он сел в нескольких метрах от меня. Я смотрела прямо перед собой и видела какую-то жердь и маяк далеко на горизонте.

– Вы раньше работали на прибрежной линии? – сказал он по-немецки.

Я вдруг сообразила, что до сих пор говорила с немцами по-норвежски, ну то есть с Вильгельмом, а еще с гестаповцем, который устроил облаву в музыкальном салоне. Немецкий я знала, может, и не очень хорошо, но учила его в школе, да и вообще языки давались мне легко.

– У меня нет привычки выкладывать незнакомцам, где я раньше работала, – ответила я.

– Вообще-то меня интересует, можно ли спуститься в трюм из пассажирского коридора на нижней палубе, – сказал он. – Может быть, вы покажете.

Повернувшись к нему, я посмотрела прямо на кожаную повязку и живой, пристальный левый глаз.

Меня обдало холодом. На кого он работает?

– Я здесь не служу, – нервно ответила я. – Вам надо поговорить с первым помощником.

– Ах, – вздохнул он, – пойдут разговоры, народ напугается.

Он встал, снял офицерскую фуражку.

– Сообщите, если передумаете, госпожа Фалк.

Я долго сидела на скамейке. Странное настроение царило на борту, все будто косились друг на друга. Я хотела пройти на корму, но меня тотчас остановили немецкие военные полицейские, которые резко объявили, что кают-компания третьего класса открыта только для альпийских стрелков. По всей видимости, перевозка немецких войск на север сулила большие деньги.

В кают-компании первого класса я встретила Тура.

– Тебя не было, когда я проснулся, – сказал он ласковым голосом, не предвещавшим ничего хорошего. – Ты встала рано?

– Я ночевала с Улавом и нянькой. Мне как-то не по себе без него, я и сама не знала, до какой степени. – Я огляделась. – Пароход переполнен, корпус осел глубоко в воду, боюсь, как бы чего не случилось.

Он поднес к губам фарфоровую чашечку, корабль качнуло, и Тур облил себе руку и манжету горячим суррогатным кофе.

– Что это за разговоры?

– Вся кормовая палуба закрыта, там одни только немецкие альпийские стрелки, и я видела, сколько оружия и боеприпасов грузили на борт в Тронхейме.

Тур побледнел и нервно тряхнул головой.

– Вот чем ты занимаешься, чтобы пароходство получило еще больше прибыли? – тихо сказала я.

Он злился, но пока что держал себя в руках.

– Думаешь, билет на судно, тем более в люкс, можно купить за месячную зарплату в управлении портом? Когда я проверял последний раз, обычный билет стоил сто сорок пять крон. Тебе ясно, чего мне стоило получить этот люкс? И я говорю не только о деньгах, нет, деньги не главное.

– Пожалуй, тут есть проблема, – сказала я. Вытащила за нитку дымящийся пакетик с чаем, положила на ложку, потом повертела в воздухе. За окном бежали белопенные буруны. – С тех пор как родился Улав, ты почти не бывал с нами. И по-твоему, эта чертова каюта достаточное вознаграждение?

– Я работал, черт побери! – рявкнул Тур. – Каждый день работал, чтобы у тебя и у мальчика все было хорошо.

Он справился с собой, но руки чуточку дрожали.

– Я не желаю слушать про деньги, – сказала я.

– Мы женаты. С тех пор я даже не смотрел на других женщин. Хранил верность. Старался, чтобы все было хорошо, у нас, у тебя, у мальчонки. Я дал тебе все. Ты хоть понимаешь, что получила?

Я думала совсем о другом, он мог говорить что угодно, это ничего не значило.

– Мало того, – продолжал Тур. – Случись что со мной, ты унаследуешь значительную часть моего состояния, как записано в завещании от прошлого года. Но если ты будешь вести себя так, как сейчас, нам придется пересмотреть кой-какие детали.

– Мне страшно, – прошептала я.

Взгляд Тура мгновенно переменился, стал более мягким и понимающим.

– Не хочешь рассказать почему? – Он легонько погладил меня по предплечью.

– Трудно объяснить, – еле слышно выдавила я.

Ложь действеннее всего, если смешана с правдой, это я знала.

– За день до отъезда, – кашлянув, начала я, другим тоном, внезапно вернулся изысканный бергенский диалект, – я возвращалась домой из портовой конторы. И когда свернула за угол, ко мне вдруг подошел мужчина. Сказал, что меня держат под наблюдением. И что они заберут Улава, если я не сделаю так, как они скажут. Если не передам сигарету с микрофильмом человеку в музыкальном салоне.

– Надо было сказать мне, Вера.

– Меня предупредили, чтобы я молчала. Я встретила того человека. Короче говоря, в сигарете тайком пронесла микрофильм в Тронхейм. Мне было так страшно, Тур.

Он скривился:

– Ладно. Я ценю твою честность. Но у меня есть кое-что еще.

Он достал фотографию. Человек на снимке был без повязки на глазу, но сомневаться не приходилось: это Дитер.

– Через источники в разведке пароходство получило достоверную информацию, что этот человек пытается внедриться в Сопротивление и взорвать всю норвежскую сеть. Он специализируется на морских операциях и особенно опасен потому, что безупречно говорит по-норвежски, поскольку прожил здесь не один год. Если этот человек будет искать контакта с тобой, Вера, обязательно сообщи мне.

РЁРВИК-БРЁННЁЙСУНН

Я стояла и смотрела, как большое судно красиво причалило к пирсу, как машина дала задний ход и причальные концы закрепили на кнехтах, легко и просто, вот так же лапландцы ловят арканом своих оленей. Я выиграла у Тура немного времени, придумав эту историю, но долго мне не продержаться.

Рассказанное Туром вполне может быть правдой. Да, конечно, муж стремится обелить собственную репутацию и замаскировать, что сам он зарабатывал деньги на оккупантах, однако в остальном все, что он сказал, вероятно, правда. Если Дитер провокатор, который через меня пытается подобраться к Туру, то как же тогда с Вильгельмом? Они заодно? Возможно. И от этого мне было прямо-таки дурно. Вряд ли существует что-то более неприятное, нежели ощущение, что тебя обвели вокруг пальца. Неужели все было спектаклем? У меня даже голова закружилась. Неужели Вильгельм работал на немецкую разведку уже тогда, в молодежном лагере?

Я спустилась    на самую нижнюю носовую палубу. Почему Дитера интересовало именно это место? На сей раз провизионная камера тоже не была заперта. Я осторожно приложила ухо к стали – никого. Быстро спустилась по трапу, открыла провизионную, заглянула внутрь. Не побывал ли тут кто-нибудь посторонний?

Стоя в раздумьях, я услыхала возню возле люка и на трапе над собой. Замерла, затаила дыхание. Бесшумно открыла дверцу и шмыгнула в каморку рядом. Там было так тесно, что пришлось втиснуться за молочные бидоны и сесть, скрючив ноги. Я устроила прикрытие из рыбных ящиков. Если меня ищут, шансов у меня нет. Одна надежда, что они пришли сюда не за мной. От прилива адреналина я сперва не почувствовала холода. Дверь открыли, шаги на крутых ступеньках, я пыталась расслышать, один там человек или двое.

– Это самое надежное место на судне, – произнес голос, явно принадлежавший Туру. На трапе опять послышались шаги. – Вера сказала, что на борту много любопытных ушей, и тут она безусловно права.

Звякнули бутылки, ящик царапнул по полу.

– Я хочу точно знать, что сказала Вера, – отозвался другой голос. – Как можно точнее, слово в слово.

Сердце у меня пропустило удар. Потом еще один и еще.

Это была Бетси Флисдал.

Я в ловушке. Про холод я и думать забыла.

– А что здесь, внизу? – спросила Бетси. – Откуда нам знать, что тут никого нет?

Я услыхала несколько сильных ударов по стенам и по запертой железной двери.

– Нам ее не открыть, – сказал Тур. – Возьми себя в руки.

Скрипнула дверь холодильной камеры. Полоска света проникла в каморку. Тур наклонился. Сейчас он меня увидит. Я сжалась в комок за молочным бидоном. Затаила дыхание. Капля упала на пол.

Кап, кап, кап.

Тихим голосом – я как раз могла расслышать со своего места – Бетси рассказала про вечер в музыкальном салоне. Что она, мол, обратила на меня внимание, на «привлекательную, но очень молодую даму». Что меня приглашал танцевать человек с диагональным шрамом.

– Хенри Хагеманн, насколько нам известно.

Я вздрогнула. Тур знал его имя.

– В музыкальном салоне было темно. Я пыталась следить за происходящим, – сказала Бетси, – и хотя я не очень уверена, по-моему, Хагеманн что-то ей передал. А потом ворвалось гестапо.

– Дело вот в чем, – сказал Тур. – Мои контакты в немецкой полиции давно подозревали, что в ВМС происходит утечка информации и орудуют предатели. Необъяснимым образом британские самолеты топят корабли в открытом море. Потери в живой силе велики, прежде всего у немцев, но и у норвежцев тоже. Тоннаж на сотни тысяч крон. А с ними прибыль пароходств и рабочие места для норвежцев.

– Так ведь работы станет больше, раз верфи должны строить новые суда? – сказала Бетси.

Вот дура, в самом деле.

Тур словно не слышал ее и продолжал:

– На прошлой неделе, когда я разговаривал в Осло с людьми из госкомиссариата, вывод был ясен: этой бессмысленной деятельности надо положить конец. Точно так же считает подавляющее большинство норвежских судовладельцев. Германия выиграет эту войну с хорошей маржой. – Он помолчал. – Дело в том, что двое из ячейки Сопротивления ВМС находятся на борту.

Я навострила уши.

– Один под именем Вильгельм Фрам, а второй – Дитер Харц, особая его примета – повязка на правом глазу.

От этих его слов меня пробрала жуткая дрожь. Мало того что Тур экономически сотрудничает с немцами, так вдобавок, защищая свои привилегии, он    втайне ведет двойную игру и распространяет смертельно опасную ложь о подлинных участниках Сопротивления.

– Мы не можем вечно торчать здесь, – сказала Бетси. – Что делаем теперь?

– Слушай внимательно, – ответил Тур. – Ты знакома с кем-нибудь из немцев на борту?

– Нет. – Она чуть замялась. – Здесь ведь военная полиция да батальон альпийских стрелков.

– У них на судне нет полномочий.

– Я знаю начальника полиции в Саннесшёэне, – сказала Бетси. – Мы раньше сотрудничали в расследованиях.

Тур отозвался не сразу.

– Хорошо. По моим расчетам, сегодня вечером в половине одиннадцатого мы будем в Саннесшёэне. До тех пор ничего не предпринимай. Там ты сойдешь на берег и предупредишь полицию, а они в свой черед позаботятся, чтобы этих двух морских офицеров должным образом встретили в Будё, то есть наутро. Никаких глупостей, пока не попадешь в Саннесшёэн.

– Ладно, – ответила Бетси. – Мне нужны деньги.

Тур раздраженно вздохнул, послышался шорох, видимо, он отсчитывал купюры.

– Спасибо, – буркнула она. – А что с твоей женой?

– Это мое личное дело, – ответил Тур. – Но она мне больше не жена и скорее всего будет осуждена за участие в Сопротивлении. За такое карают сурово.

– Жестоко сказано.

Их шаги стихли вверх по трапу, я вновь слышала только ровный гул машин. Несколько минут так и сидела, скорчившись, и что-то во мне очень хотело остаться здесь, замерзнуть, потерять сознание и кануть в вечность. Замерзнуть – хорошая смерть. Так или иначе пока что я жила… как бы взаймы. Я выпрямилась, суставы хрустнули, будто промерзли. Начался обратный отсчет, согласно расписанию оставалось десять часов, после чего в Саннесшёэне моя судьба будет решена.

Я выскользнула в коридор.

Бетси не должна сойти на берег в Саннесшёэне, но как мне это сделать?

БРЁННЁЙСУНН-САННЕСШЁЭН

Вчера я поездом уехала из Бергена и сегодня пишу эти слова уже в Редерхёугене. В архивах я нашла то, что искала. На дворе апрель, погода капризная – то задувает холодный ветер, то по-летнему тепло, повесть продвигается, как пароход по спокойному морю.

Все время, пока пишу, я много думаю о том, как воспримут мой рассказ, каков будет отклик норвежской общественности. Об этом, разумеется, думают все писатели. Мы мечтаем о славе и боимся, что критики выставят нас голышом на всеобщее обозрение, пусть даже обыкновенно после этого следует более-менее благожелательное пожатие плечами, а затем забвение.

Здесь ситуация иная. Молчания ждать не приходится. Что скажут потомки Тура и Улав?

Сейчас, в 1970-м, два-три десятка лет спустя, уже достаточно очевидно, что    «бизнес-предатели» понесли куда более мягкое наказание, чем другие коллаборационисты, если вообще были наказаны. Они не были на фронте, не были палачами с кровью на руках, они «старались, чтобы колеса вертелись», как говаривал некий влиятельный адвокат. Капитал не только с успехом распределяет риски, но и распыляет ответственность между руководством и управляющими, материнскими компаниями и поставщиками. Кого, собственно, наказывать за коллаборационизм «Ганзейской компании»? Они же всего-навсего поступали так, как любой капиталист.

Конечно, ситуация еще более пикантна оттого, что в 1949-м, по прямому ходатайству семейного адвоката Греве, Тур был посмертно награжден Боевым крестом с мечом, «за то, что он с огромным личным риском в самом начале 1940 года организовал на побережье Сопротивление».

У меня не было выбора, и я поневоле приняла от его имени эту награду на церемонии, но сослалась на внезапное недомогание и покинула торжество сразу после короля Хокона. Медаль я заперла в стенном сейфе в Редерхёугене и никогда ее оттуда не доставала. Но Улав, когда подрос, стал проявлять к этой теме повышенный интерес, и все мои намеки пропали втуне.

Однако до подлинной причины, почему все это настолько сложно и трудно, я еще не добралась. Ведь военные преступления не заканчиваются вместе с войной, они отбрасывают длинные тени в мирное время.

* * *

Уже стемнело, когда мы вышли из гавани Брённёйсунна. Дикие изрезанные берега Хельгеланна, такие красивые тогда, давным-давно, когда я плыла в другую сторону, проступали на заднем плане мрачными кулисами. В тот раз судно было освещенное и манящее, словно казино, сейчас вокруг черная ночь.

Начался мокрый снег. Так бывает, когда температура опаснее всего – около нуля. Вот тогда человек замерзает до смерти.

Я устроилась на корме, в кафетерии третьего класса, куда Тур наверняка не придет. Сидела, крутила в пальцах перечницу. Если через пять часов Бетси сойдет на берег и предупредит полицию, то нам конец.

Рядом раздался голос.

– Вера? – сказала официантка.

– Рада тебя видеть, – сказала я.

– Тебе письмо. – Она сделала книксен и исчезла, прежде чем я успела открыть рот.

Быстро глянув по сторонам, я вскрыла конверт. «Встретимся в каюте 31. В.» И всё. Я порвала записку на мелкие клочки и поспешила на главную палубу, где располагалась означенная каюта. Вильгельм отворил, я скользнула внутрь и, когда он снова закрыл дверь, поцеловала его. Каюта была простенькая: две койки наискось друг над другом, чтобы эффективно использовать пространство, лакированный письменный стол у маленького иллюминатора. Каюта как каюта. Я села на нижнюю койку.

– Один из коллег не смог поехать, – сказал он, – судно переполнено, так что мне повезло получить каюту.

Тень скользнула по его лицу, когда он увидел измученное выражение моего лица.

– Что случилось, Вера?

Изо всех сил стараясь сохранять спокойствие, я пересказала все, что услышала в провизионной.

– С Бетси надо что-то делать. Время не ждет.

Судно покачивалось. Из коридора долетали голоса на моем родном диалекте, и еще один, певучая тарабарщина, на какой изъясняются в Брённёйсунне, диковинная смесь тронхеймского и северонорвежского. Вильгельм смотрел на меня, в его глазах читались нежность и тревога. На секунду я забыла обо всем, но серьезность ситуации тотчас же вернулась. Мы шли курсом на Саннесшёэн.

Через несколько часов будем там.

– Ты ее знаешь, – задумчиво сказал Вильгельм. – Что ею движет?

– Ею? Деньги. В идеологии она ничего не смыслит.

– У меня есть деньги. Немного, но кое-что. Две сотни крон, это сколько? Месячный заработок?

– Тура нам не переплюнуть, это точно, – уныло сказала я.

Вильгельм сидел, закрыв лицо руками.

– У нас есть выбор?

– Есть другая возможность, – пробормотала я, не зная, верю ли сама себе. – Жди здесь.

Ни в одном из салонов первого класса Бетси не было. Наверно, прячется где-нибудь в каюте, пока не причалим. И я принялась обыскивать судно. Сперва пошла на корму, но немецкие военные полицейские остановили меня. Далеко пробраться не удалось. Я поднялась выше, на безлюдную прогулочную палубу, миновала рубку машинного отделения с большими спасательными шлюпками вдоль борта, свернула на ют.

Вот она где. Ледяной ветер насквозь продувал мою одежду. На транце трепетал вымпел.

– Бетси, наконец-то я тебя нашла.

– Вера? – Голос ее звучал неуверенно, вопросительно.

– Помнишь, ты рассказывала, что твоему мужу пришлось бежать? – сказала я. – Шестого июля, верно? В этот день вы должны были встретиться с шетландским судном, но вместо этого нарвались на немцев?

Она все еще ничего не заподозрила.

– Точно.

– Так вот, я в тот день работала в управлении порта, – продолжала я. – А поскольку память у меня хорошая, во всяком случае в том, что касается моей работы, я в точности знаю, какие суда выходили тогда в море. Бремангер, так ты говорила? В тот день там не было ни одного немецкого корабля. Они находились южнее, возле Остерёя. Ты соврала, Бетси, и об этом, и обо всем прочем.

Оцепенев, она стояла у поручней. Наши глаза привыкли к темноте. За ее спиной я видела кильватерную струю.

– Ты доносчица, Бетси, – продолжала я, нарочито спокойно, – сдаешь патриотов за деньги. Теперь вот собираешься в Саннесшёэне сдать меня. Надеюсь, за солидную сумму. Но у меня есть другое предложение.

– Помогите! – крикнула Бетси. – Женщина из Сопротивления пытается мне угрожать!

Я схватила ее за воротник, но она вывернулась, упала и отлетела к дверце.

Я прыгнула за ней, приземлилась ей на ногу. Бетси вскрикнула от боли. Она судорожно брыкалась, я получила пинок в грудь, от которого едва не перехватило дыхание, но я перекатилась на бок и локтем двинула ее под дых. Пенные валы бились в борт, обдавая нас брызгами. Я встала, голова кружилась. Бетси тоже поднялась на ноги. Секунду мы обе переводили дух. Потом я врезала ей по физиономии. Не очень ловко, но она с криком отлетела к поручням. Я пнула ее по голени.

– Чертова кукла! – взвизгнула она, когда я схватила ее за горло. – Помогите!

В тот же миг она сумела вырваться из хватки, оттолкнула меня, прижала к поручням. Ледяная сталь буравила поясницу. Она нажала сильнее, моя голова и торс уже были над водой.

Я думала о винте, что крутился там, внизу. Еще сантиметр-другой, и я рухну за борт, в ледяную воду. Бетси оказалась на удивление сильной. Я отчаянно напрягала мышцы живота, чтобы удержать равновесие.

– Сдохни! – крикнула Бетси.

Много лет спустя, когда я пишу эти строки, я по-прежнему вижу ее жесткий рот и безумный взгляд, мокрый снег и бурлящую воду за кормой. Отчаянным усилием я высвободила руки, вырвалась из ее хватки, быстро нагнулась, схватила ее и вышвырнула через перила, в море.

Море бурлило от винтов, и звука падения я не слышала. Глянула по сторонам. Свидетелей не было. Секунду я всматривалась в кильватерную струю, но Бетси исчезла.

* * *

САННЕСШЁЭН-БУДЁ

Я стояла на пороге, дрожа всем телом, меня бросало то в жар, то в холод, взгляд безумный. Одежда насквозь промокла, кофта порвана. Вильгельм испуганно вскочил с койки. Не говоря ни слова, обнял меня. Я расплакалась. Он молчал. Так оно и лучше. Именно так и надо. Мы долго стояли в тесной каюте, покачиваясь вместе с судном из стороны в сторону.

– Бетси Флисдал не предупредит полицию, – в конце концов сказала я.

– Хочешь рассказать? – спросил он.

– Нет, – ответила я.

– Ну и ладно.

Что ж, можно и так сказать.

Он достал бутылку водки, протянул мне. Я отпила глоток, села рядом с ним на койку, положила дрожащую руку ему на колено.

– Она была просто девчонка, – сказала я. – Глупая и наивная девчонка. Но не злодейка.

– Ладно, ладно, – утешал Вильгельм.

– Да ни фига не ладно!

Я плакала, сновала по маленькой каюте, била кулаком по койкам и шкафам. Он решительно остановил меня, уложил на матрас.

– Идет война, – сказал он.

– Знаешь, каково это – убить человека? – всхлипнула я. – Ты же военный.

Снова я видела, как дергающаяся фигура Бетси опрокидывается через поручни и с криком падает в воду.

– Иной раз, и особенно на войне, отнять жизнь справедливо, – сказал он.

– Легко сказать, одно дело теория, но на практике все иначе.

– А каково, по-твоему, сражаться против властей родной страны, которых поддерживает чуть не все население?

– А противников режима много?

– Больше, чем ты думаешь. В том числе и среди тех, кто носит военную форму. Но я говорю тебе все это потому, что выбор, какой мы вынуждены делать, очень труден. Если не сказать невозможен. Как и выбор, сделанный тобой сегодня.

– Каков же этот выбор? – прошептала я.

– Ты никогда не мучилась выбором, сообщать или нет о передвижении кораблей, чтобы британцы или другие могли их разбомбить? И для тебя это были бы в любом случае корабли оккупантов. Но для меня это означает, что я могу приговорить к смерти сотни людей, добрых людей, обычных людей, у которых дома любимая жена и дети.

Он вздохнул, отпил глоток водки. – Так вот как раз об этом выборе я знаю немало.

Он умолк.

– И чем ты его оправдываешь? – спросила я.

– У меня есть высшие идеалы. Я имею в виду, борьба с нацизмом настолько важна, что допускает использование всех, абсолютно всех средств, даже если при этом гибнут гражданские.

Я задумалась.

Вильгельм – изменник родины.

И как раз поэтому герой. Большинство норвежцев, борющихся против нацизма, просто исполняют свой долг защищать страну, разве не так? Немецкие социал-демократы пошли на измену родине, потому что борются за высший идеал.

Кажется, ближе к определению героизма не подойти?

– И вот еще что, – сказал он, озабоченно наморщив лоб и крепко схватив меня за руку. – В Будё я сойду на берег. И ты с сынишкой тоже.

– Почему?

– Скажу, но при условии, что ты никому словом не обмолвишься, пусть это и жестоко. Понимаешь?

Я сглотнула комок в горле и кивнула.

– Дитер, – продолжал он, – принадлежит к той же группировке Сопротивления в ВМС, что и я.

– Одноглазый?

– Называй как угодно. Он поместит в трюме бикфордов шнур, соединенный с простым воспламенителем. В итоге там начнется пожар. А как тебе известно, пароход битком набит оружием и боеприпасами, которые сработают как бомба.

– Господи, – прошептала я, думая об экипаже, о капитане, официантках и машинистах. – На борту сотни норвежцев.

– И сотни альпийских стрелков, – сказал он, на лице вдруг проступила холодность. – В конечном счете исход любой войны зависит от отдельных солдат. Заснувший на посту солдат может поломать все планы. Горные стрелки, отправленные на север для усиления фронта, до места не доберутся. Война на маленький шажок приблизится к нашей победе.

Я подперла голову рукой.

– Расскажи про свой план, – сказал он.

– Тур думает, мы едем к моей умирающей матери. Но она умерла два года назад. Сообщение о смерти я получила уже после похорон. А эту историю рассказала ему, чтобы поехать на север. В Будё судно сделает остановку. У меня есть друзья, которые сумеют обойти КПП. Пока Тур заподозрит неладное, мы уже доберемся до Сулихьельмы.

Он во все глаза смотрел на меня.

– Су-лихь-ель-ма, здорово звучит.

– У меня там родня, возле самой границы. Тетя и кузен. Оттуда недалеко до Швеции. И там можно начать борьбу.

Вильгельм вытащил смертный медальон, подержал на ладони.

– Я не могу путешествовать с этой штуковиной на шее.

На иллюминаторе была шторка, белой цепочкой прикрепленная к потолочному крюку. Он отвинтил пластмассовую шторку, соединенную с крюком. Сама я достала портсигар, память об этой поездке, и положила туда медальон.

Мы были одни. Я поцеловала Вильгельма. Он обнял меня своими сильными руками, снял с меня кофту, юбку, расстегнул бюстгальтер, а я сняла с него форму, одежда валялась на полу, судно качалось на волнах, машины работали, заглушая все звуки.

Только что минула полночь, настало 23 октября 1940 года, и, пожалуй, мы оба знали, что отсюда был только один путь, на север, мимо Несны и островка Иннеркварёй, мимо Грённёя и Эрнеса, до Будё и дальше к Лофотенам. Да, только один путь – в пучину.

* * *

БУДЁ-СТАМСУНН

Валил мокрый снег, когда утром 23 октября пароход «Принцесса Рагнхильд» пришел в Будё. Мокрый снег и сильный шквалистый ветер. Море было совершенно белое, словно равнина в сугробах, судно повернулось бортом и по волнам как бы подкатилось к причалу.

Я стояла у поручней, одна на палубе в такое ненастье. Этой весной Будё бомбили, и голые трубы торчали к небу над развалинами среди низких деревянных построек. В душе я совершенно извелась. По-прежнему в дурмане от секретов ночного свидания с Вильгельмом, по-прежнему с ужасом вспоминая исчезнувшую в черной кильватерной струе Бетси Флисдал. Я до смерти боялась и случившегося, и того, что еще случится.

План, в который я посвятила Вильгельма прошлой ночью, теоретически был прост. Я заберу малыша Улава из каюты на жилой палубе. Тур будет торчать на палубе, высматривать полицию, которая должна прибыть, так что сама я вынести Улава не смогу. Это должен сделать Вильгельм, одетый в немецкую форму. Встретимся мы за рыбной лавкой и отправимся в Сулихьельму.

Тур должен думать, что мы на судне. Это очень важно.

Я быстро спустилась на надстроечную палубу. Сходни заскребли по пирсу, корпус тяжело ударился о резиновые шины, мы пришвартовались. Возле терминала царила толчея, многие явно собирались по фьорду на Лофотены. Несколько парней в шерстяных шапках крутились вокруг. Матросы помогали сойти на берег какой-то даме, которая передвигалась с трудом. Я незамеченной прошмыгнула на берег, протолкалась сквозь толпу, свернула за угол направо, миновала красное здание управления порта и наконец увидела на другой стороне улицы колониальный магазинчик.

Я уже радовалась, что увижу его. Но там меня ждал не Вильгельм.

– Гуляешь в непогоду? – сказал Тур, придерживая шляпу. В другой руке он держал корзинку с Улавом.

На миг сердце у меня остановилось. Где Вильгельм? Что произошло? Тур спокойно и уверенно посмотрел на часы.

– У нас мало времени, Вера. Давай-ка вернемся на судно.

Надо что-то придумать.

– Тур, – серьезно сказала я, повернувшись спиной к ветру. – Ситуация серьезная. Говорят, «Принцессу» собираются подорвать.

Он снисходительно усмехнулся:

– Подорвать. Нет, очень сомневаюсь, Вера.

– Мы не можем вернуться на борт! – воскликнула я. – Ни ты, ни я, ни Улав, во всяком случае!

Тур крепко схватил меня за плечо.

– Хватит с меня твоих лживых историй. Ты вернешься со мной на борт. Идем!

В толпе я заметила, как одноглазый Дитер покинул судно и скрылся в толчее. Что делать? Я пошла за Туром.

Немного погодя «Принцесса Рагнхильд» отошла от причала и по бурной акватории направилась к выходу из гавани.

Десять часов тридцать минут утра, четверг 23 октября.

* * *

Я встаю из-за письменного стола. Вечер, прохладный погожий весенний вечер, я одна на Обрыве, как вдруг за домом слышатся шаги.

Кто-то стучит в дверь и, не дожидаясь ответа, входит. В бледном отблеске окна я вижу Улава, он стоит посреди комнаты. Моему мальчику скоро тридцать, взрослый мужчина. Вырос стройным и сильным. Амбициозный взгляд, харизматичная улыбка. В нем больше от отца, чем от меня. Последние годы он работал в разведке.

– Мама, – говорит он.

– Улав. Заходи.

Мы оба неподвижны, каждый в своем конце комнаты, оба молчим, будто каждый ждет, что другой совершит ошибку. Его самоообладание немного пугает меня. Присмотревшись, я вижу, что нижняя губа у него легонько дрожит.

– Выпьешь что-нибудь? – Я иду в кухонный уголок, достаю бутылку пива, открываю, ставлю на стол, прежде чем он успевает ответить.

– Я знаю, о чем ты пишешь, – говорит он.

– Нет, – холодно говорю я, хотя, сжимая кулаки, чувствую, что ладони стали скользкими, – ты понятия не имеешь.

– Я пришел просить тебя остановить этот книжный проект.

– Ты не читал ни слова из того, что я написала.

– Ты только знай себе писала, – говорит он с чуть укоризненным взглядом, как в детстве, – день и ночь писала. Зимой уезжала, на месяцы, а когда была здесь, то тебя все равно не было: либо ты встречалась с каким-нибудь любовником, либо жила в своем мире.

– Неправда, – говорю я.

– Когда я был маленький, мне хотелось только одного: произвести на тебя впечатление, – тихо говорит он. – Чтобы ты показала, что любишь меня, ведь ты же по-своему любила меня, только никогда этого не говорила. Но в конце концов я понял, что в глубине души ты эгоистка, которая ставит себя превыше всех. Может, тебя травмировало то, что твоя мать хворала, а отца ты вообще не знала…

– Стоп, – говорю я, жестом показывая ему «Остановись!».

– Почему ты никогда не рассказывала об отце?

– Потому что я лучше делаю это на письме. Все здесь, – Я киваю на пишущую машинку.

– Прошу тебя, прекрати это, – говорит Улав, – ради семьи. Если ты не сделаешь, как я говорю, я не смогу больше тебя защищать.

– Это касается туннелей и подготовки на случай оккупации, – говорю я.

Он коротко кивает.

– Ты ясно понимаешь, что будет означать твоя публикация для боеспособности страны и для нас самих?

– Страна, которая, чтобы себя защитить, может обращаться к незаконным средствам, не заслуживает, чтобы ее защищали, – говорю я.

– Я не понимаю только одного: как история сорокового года может рассказать что-то о Stay Behind. Ведь это началось после войны.

Я качаю головой:

– Все началось в войну. С соглашения между Туром и адмиралом Караксом о перевозках немецких солдат и военного снаряжения. Пароходства зарабатывали деньги на сделках с нацистами.

Он хочет запротестовать, но я жестом заставляю его замолчать.

– Адмирал Каракс стал главнокомандующим северным флотом и переехал в Редерхёуген, где построил туннели и бомбоубежища. Но Каракс не был палачом или лагерным комендантом из тех, кого после войны отдали под суд, он незаметно прошмыгнул в новые немецкие войска, как только нацистский режим пал. Тем временем мы двое перебрались сюда, ты стал длинноногим и переимчивым, а однажды, когда ты был еще маленьким, в Редерхёуген заявились важные гости. Целый автомобильный кортеж. Из него высыпала куча высокопоставленных офицеров, чиновников и политиков, в том числе адмирал Каракс.

– Каракс вернулся?

– Да, вернулся, – отвечаю я, – с недавних пор он стал советником НАТО по вопросам северного фланга и мог воспользоваться своим значительным опытом касательно советских военных стратегий в регионе Баренцева моря. Вместе с несколькими офицерами, норвежскими и немецкими, а также некоторыми политиками он скрылся в заброшенных туннелях и бомбоубежищах. Лишь поздно вечером они вернулись, представив мне документ, который я должна была прочитать и подписать. Как владелица Редерхёугена я добровольно предоставляла бомбоубежища под усадьбой в распоряжение норвежской службы оккупационной готовности. Ради безопасности страны. Обязательство молчать было абсолютным, до конца моей жизни. Я выполнила их требования, и на следующий год в Редерхёуген явились рабочие. В туннелях началось лихорадочное строительство… Стало быть, между войной и современностью есть прямая связь. О современности тебе известно больше.

Сын расхаживает по комнате.

– Ты не можешь издать книгу об этом.

– Знаешь что, Улав? – Я долго смотрю на него. – Покажи мне, что скрывают эти туннели. Что там такого чертовски секретного.

– Мама, я не могу, ты же понимаешь.

– Покажи.

Улав улыбается, словно бы разочарованно, потом кивает и разводит руками.

– Хочешь посмотреть? Ладно, однова живем, ты все увидишь.

Только теперь я вижу, что у него с собой тубус. Он отпирает пластиковую защелку, вынимает свернутую в трубочку карту, кладет на стол, на ней пометка: Geheim. Organisation Todt[96]. Наши взгляды встречаются.

– Для тебя все эти туннели были всего-навсего горячечной литературной фантазией из какого-нибудь средневекового рыцарского романа, верно? Но готические романы из жизни английской знати тут ни при чем. Эти туннели были построены в войну немецкими инженерами как бомбоубежища. Одни помечены на чертежах, другие нет. Они до сих пор используются, и, возможно, теперь ты понимаешь, что поставлено на карту.

В коридоре между гостиной и спальней есть люк с крышкой, ведущий в подвал, где хранятся дрова и картошка. Улав поднимает крышку за кольцо, по крутой лесенке мы спускаемся в обветшалый погреб. У меня в руке фонарь. Улав отодвигает один из стеллажей, останавливается перед шкафом. Рукой он прикасается к определенной точке на потолке и топает ногой по полу.

Слышен механический звук, а секунду спустя стена раздвигается, открывая отверстие размером в дверь.

Я стою, разинув рот.

– Идем, – говорит Улав, и следом за ним я вхожу в белый, похожий на трубу коридор. Через пятьдесят метров мы стоим перед железной дверью с табличкой: «ВЫСОКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ. ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ». Улав набирает код, сдвигает тяжелую дверь в сторону.

В помещении темно, размером оно, пожалуй, около пятидесяти квадратных метров. При свете фонарика я вижу на стенах полки, а перед ними ровные ряды оружия.

– Это, – говорит Улав, привычно взвешивая оружие в руке, – немецкий пулемет MG-34, рядом безоткатные противотанковые ракеты, вот эта тяжеленная штуковина – пулемет MG-3, а тут маузеры, шмайсеры, оборудование связи и ручные гранаты.

Я точно онемела.

– Вот этот портативный передатчик, – чуть ли не с детским энтузиазмом продолжает Улав, – снабжен антенной, которая выдвигается в трубу, как перископ, и таким же манером убирается. А знаешь, почему все это здесь, у нас, мама?

– Так нельзя, – бормочу я. – У нас есть армия, у страны есть разведслужба, под контролем стортинга.

Улав смотрит на меня горящими глазами.

– Это защита Норвегии, на случай, если все остальное откажет. Иные военные тайны не из тех, какие можно доверить народным избранникам и прочим поборникам принципов. Такие тайны находятся в частных руках. Если ты об этом напишешь, все окажется в опасности. Боеготовность Норвегии к оккупации будет отброшена на десять лет назад. И не менее важно, что тогда конец Редерхёугену и всему, что мы здесь учредили.

– Все началось с немецкого адмирала, с которым Тур встретился на «Принцессе» накануне крушения, – отвечаю я. – Общественность вправе знать, что произошло тогда в кормовом отсеке.

Улав прислоняется к одному из стеллажей.

– Нет. Об определенных вещах говорить нельзя.

– Я опубликую рукопись.

– В таком случае тебе придется выбирать, – отвечает сын, – между семьей и собственным «я». Если ты опубликуешь книгу, ты больше не член семьи.

Улав угрозы на ветер не бросает.

– Думаешь, ты докопался тут до дна? – отвечаю я. – Нет, главного ты по-прежнему не знаешь.

* * *

Двадцать третье октября 1940 года, «Принцесса» только что вышла из Будё. Что случилось с Вильгельмом, и где мой мальчик?

Надо его найти. Сперва я спешу к хозяйской каюте.

Прикладываю ухо к двери. Ни звука, ни шагов взрослых, ни детского плача. Господи! Их там нет. Они где-то еще. Пароход большой, но не слишком. Я поворачиваю, бегу к гардеробным и дальше, на корму, пересекаю довольно людный, в форме буквы «П», курительный салон под командной рубкой, потом пустой музыкальный салон. Само собой, их там нет. Толкнувшись в несколько боковых помещений, выхожу на прогулочную палубу правого борта. Свет слепит глаза. Ветер рвет одежду, но от страха мне жарко. Здесь почти безлюдно, несколько немцев стоят у поручней, чуть дальше – новые пассажиры, руки в карманы. Я миную надстройку со спасательными шлюпками, направляюсь к кормовой рубке. И тут вижу младенца. Я уже готова выхватить его у женщины, что держит его на руках, но тотчас понимаю, что это не Улав, не мой Улав. По лестнице я сбегаю в два прыжка.

Где же он?

Немецкие военные полицейские удивленно смотрят на меня, когда я протискиваюсь через солдатскую столовую в третьем классе. Улава здесь нет, разумеется, нет, но уже ничто не разумеется само собой. В средней части судна расположена билетная контора. Помощник капитана вежливо здоровается, смотрит на меня, и взгляд его сразу грустнеет.

– Госпожа Фалк, – говорит он, – чем могу помочь?

– Мой сын, – взволнованно отвечаю я, – я никак его не найду.

Он глубоко вздыхает.

– Потеряли? Скверная новость. Но я уверен, тут какое-то недоразумение.

– Недоразумение? – кричу я. – Ребенок пропал. Вы должны поднять тревогу!

– Последний раз я видел вашего сына с няней. Вы ее нашли?

– Нет, а вы знаете, где она?

– Вообще-то я видел ее с вашим мужем. Да, перед тем как мы причалили в Будё.

– Надо поднять тревогу!

– Послушайте, госпожа Фалк. Я понимаю, вы напуганы. Но ваш сын, конечно же, с няней или с вашим мужем. Поймите, тревога только вызовет панику на судне.

По главной палубе я быстро иду на корму вдоль левого борта, кричу и стучу по дверям:

– Улав! Тур! Выходите, надо поговорить.

Каюты 1-3-5-7-9-11, но, не считая раздраженных солдат и норвежцев, двери тесных кают третьего класса никто не отворяет, назад – 10-8-6-4-2 по правому борту. Их нет. Я перехожу в коридор первого класса в средней части судна. Сотрудник почты как-то странно смотрит на меня. В коридор проникает жар машинного отделения.

Я колотила в дверь нянькиной каюты, когда услышала за спиной:

– Вера!

Вильгельм, насквозь мокрый, голос у меня срывается:

– Где ты был?

– Должно быть, Тур разгадал наш план. Он забрал мальчика, я опоздал. Искал бикфордов шнур, чтобы его обезвредить.

– И что?

Он растерянно смотрит на меня.

– Увы. Все кончено.

Я сжимаю его руку, и мы разбегаемся в разные стороны. Взрыв, грянувший в ту же секунду, настолько силен, что ударная волна буквально выжимает из меня воздух, сдавливает грудь, до самого сердца.

Часть 4. Шоссе короля Олава

Глава 36. «Хибара»

Рамсунн, Северная Норвегия

Джонни проснулся, когда самолет лег на крыло и пилот объявил заход на посадку.

Внизу раскинулась водная поверхность, гладкая, сверкающая на солнце, а дальше из моря вставали снежные вершины Лофотен. Небо здесь выше, горы круче, чем в других знакомых ему местах. Фьорды врезались в сушу, заканчиваясь бирюзовыми мелководьями и белыми как мел песчаными пляжами. Лофотены – высокогорье посреди моря, с равнинами и длинными долинами, полными воды, где над волнами поднимались лишь острые зубцы. Словно летишь над Европой, когда море поднялось на 3000 метров и от нее видны только Альпы. Словно смотришь сверху на земной шар во время всемирного потопа. Широкий блестящий фьорд, серебристый и гладкий, отделял группу островов от континента. Где-то здесь, на глубине нескольких сотен метров, лежит затонувшая «Принцесса Рагнхильд».

Саша приняла сторону отца. Джонни в одиночку предстоит совершить путешествие, которое придумала и распланировала она. Пусть говорит что угодно, но в конечном счете лояльность отцу и семейству Фалк перевесила рассказ Веры Линн. А документы из частного архива, доказывающие сотрудничество с немцами, давным-давно пропали. Он, Джонни, остался ни с чем.

Или?

Раньше он не вполне понимал, почему так важно спуститься к затонувшему пароходу и установить, подорвался ли он на мине или был взорван изнутри. Но, прочитав Верины последние главы, Джонни все понял. С разрешения Тура Фалка и «Ганзейской пароходной компании» пароход был битком набит немецким оружием и боеприпасами. Кто взорвал «Принцессу Рагнхильд»? Что ж, если Вера говорила правду, это был погибший немец из Сопротивления, по имени Дитер. Но на ком лежала главная ответственность за случившееся?

На Туре Фалке. Именно он позволил немецким властям перевозить на пассажирском судне взрывоопасный военный груз.

Самолет приземлился в Эвенесе. Нахмурило. Влажный, холодный ветер ударил Джонни в лицо. На арендованной машине он выехал на шоссе «Европа-10». Когда он был здесь последний раз, дорога называлась «Шоссе Короля Олава». Более подходящее название.

До Рамсунна ехать недалеко. Джонни бывал здесь много лет назад, когда проходил отбор в отряд «морских охотников». В армии Рамсунн слыл местом легендарным, и он помнил, как был разочарован, когда приехал сюда в первый раз, студеным зимним днем много лет назад. Новобранцы ожидали увидеть высокотехнологичную современную базу, но вместо этого их ожидал забытый богом военный городок – горстка дешевых жилых построек, причал под охраной, административные здания, складские ангары и казармы.

Но в том-то и штука. В Рамсунне им предстояла закалка. Главное, чему он здесь научился, во всяком случае на первых этапах тренировок, – это умение действовать под водой. Все должны были непременно овладеть навыком подводных операций. Для обычных людей море, тем паче северное, полярное, было источником страха. Из-за кислородной недостаточности, обморожений, штормов и кораблекрушений. Народ боялся моря, и не без причины. В отряде «морских охотников» ты учился любить все это – ледяное море, где купался каждое утро, трубы торпедных аппаратов, по которым проползал, бассейн, куда тебя погружали с руками, связанными за спиной, и с повязкой на глазах. Жизнь в отряде «морских охотников» была совсем другая, она поглощала тебя целиком, а потом выталкивала вон, становилась просто далеким воспоминанием, как и все прочее.

Городок был в точности таким, каким он его помнил. Мысль о тренировках и изнурительной работе вызвала ощущение насквозь мокрой униформы. На фьорде ревела мотором ЖНЛ[97]. Он свернул с шоссе на боковую дорогу.

Если Рамсунн был легендой, то не в последнюю очередь благодаря «Хибаре», где собирались «морские охотники»; она скромно располагалась в старом частном доме. Джонни взглянул на часы. Еще рановато, конечно.

Он постучал, и немного погодя молодой парень с ухоженной бородой и бычьим затылком, как у хоккейного игрока, приоткрыл дверь и смерил его скептическим взглядом.

– Курс сорок четыре, – сказал Джонни, – у меня тут встреча с Эйнаром Гротле.

Не говоря ни слова, парень еще секунду-другую стоял в дверях, потом коротко кивнул и посторонился. Джонни вошел. На полу ведро и швабра, парень явно был новичок и занимался уборкой.

В «Хибаре» действовала четкая иерархия.

Джонни прошел направо, в бар. «Хибара» была чем-то вроде музея отрядных операций: война в Косово в 1999-м, Тора-Бора в 2002-м, Гильменд в 2005-2006-м и т. д. У другого конца барной стойки сидел парень примерно его возраста, он кивнул ему, здороваясь.

Потом взял пиво, сел и, прихлебывая, принялся вертеть в пальцах подставку.

– Ветеран? – коротко спросил парень у стойки. Тихонько играла музыка, старая пластинка Тома Уэйтса[98].

– В некотором смысле, – ответил Джонни.

Он смотрел прямо на фото погибших, на парня не глядел.

– В некотором смысле?

– Я здесь пробыл недолго. Снова на юг отправили.

– Травму получил, да? – снисходительно сказал парень. – Ведь все, кто терпит неудачу, получают травму. И куда с травмой – на гражданку?

– Сменил отряд, – сказал Джонни. – Конторская служба в самый раз для меня.

«Контора, – твердил Х.К. во время подготовки. – Вы работаете в конторе. Если народ продолжает допытываться, то в конторе по логистике. Тогда никто больше не спрашивает».

Парень хохотнул.

– Ты хотя бы честен, – сказал он, повернувшись к Джонни. – Большинство приезжающих сюда, например журналисты, вечно хвастаются.

Он говорил на ословском диалекте с явной западной интонацией, слегка в нос.

– Я тоже не «морской охотник». – Он усмехнулся уголком рта.

– Да?

– Снайпером служил. Несколько раз ездил в Афганистан, круто было в Фарьябе в девятом-десятом.

Джонни кивнул:

– Могу себе представить.

Парень внимательно смотрел на него, словно размышляя.

– Я тебя там не встречал?

Очень может быть, подумал Джонни. Большей частью они работали в штатском, но иной раз сталкивались с другими солдатами.

– Меня? В Афганистане? – Джонни улыбнулся. – Нет, если и встречались, то в аэропорту Гардермуэн, когда мы передавали снаряжение вам, летевшим на задание. Я работал в армейской логистике. Любители рассуждают о стратегии, профессионалы – о логистике, знаешь ли.

– Наверно, я ошибся. – Парень осторожно улыбнулся. – Мой отец тоже всегда так говорил. Так или иначе, сейчас мы комплектуем отряд для задания в Кабуле. Мониторинг афганских спецподразделений, они там наверняка здорово понаторели. Много практики, если можно так выразиться.

Бычий затылок драил полы, поглядывал настороженно, будто слушал все, что они говорили.

– Кстати, я Сверре Фалк, – сказал парень у стойки, протягивая руку.

Джонни невольно улыбнулся.

– Почему ты смеешься? – спросил Сверре, вдруг забеспокоившись.

– Мир тесен. Я работаю над биографией Ханса Фалка. Я Джонни, Джонни Берг.

Бычий затылок, свирепо глядя на них, прошел за стойку, включил музыку громче. Еще несколько парней вошли в бар, явно новобранцы. Как он, десять лет назад.

– Ты сказал, Джонни Берг? – Бычий затылок выпрямился, вразвалку шагнул к ним. Парни у него за спиной тоже встали, сделали шаг-другой к Джонни. – Я знаю, кто ты. Слыхали мы о тебе. Вали отсюда, Джихади-Джон, не хрена тебе тут делать.

Джонни глянул вокруг, сперва в озадаченное лицо Сверре Фалка, потом на Бычий затылок, который стоял перед ним, скрестив на груди татуированные ручищи. Джонни старался быстро оценить ситуацию. На тренировках «морских охотников» учили, что если дело швах, надо мгновенно отпарировать, любыми подручными средствами. Тяжелая пивная кружка вполне сойдет. Но эти ребята тренированы точно так же, как и он, если не лучше. Вдобавок они на десяток лет моложе и в лучшей форме. Каковы будут последствия, если он все-таки уложит этого малого?

Нет, не стоит и пробовать.

Джонни медленно протянул руку к бутылке.

– Допью и уйду.

Бычий затылок схватил его за предплечье.

– Совести у тебя нет.

Джонни не ответил. Не было смысла.

– Сперва вербуешься в ИГ, а потом воображаешь, будто можешь этак вот спокойненько зайти сюда и завести разговор. Тебя бы стоило лишить гражданства, дерьмо ты.

– Чего тебе надо? – спросил Джонни.

– Да вот только этого. – Бычий затылок сдернул Джонни с табурета, врезал ему под дых и отшвырнул на стойку. Весь воздух вышиб. Сказанное в «Хибаре» там и остается, подумал Джонни, хватая ртом воздух. Бычий затылок цапнул его за шиворот и бросил на пол, врезал сапогом в пах, Джонни опять задохнулся, новый удар в бок пронзил его электрическим током.

– Тебя надо лишить Боевого креста! – рявкнул бычий затылок.

– Не забудь про два меча, – простонал Джонни, поднявшись на колени. – Тебе их никогда не получить.

– Он еще шутит!

Бычий затылок поднял Джонни на ноги, притиснул к стене.

– Какого черта?! Что здесь происходит? – Эйнар Гротле протиснулся сквозь толпу. Джонни высвободился из хватки Бычьего затылка.

– Помнится, джихадистам вход сюда воспрещен, – сказал Бычий затылок.

Остальные парни закивали, видимо, он был их авторитетом и неформальным лидером. Гротле поднял здоровяка-новобранца в воздух, будто мальчишку. Джонни и забыл, как он силен.

– Столько, сколько Берг сделал для Норвегии, тебе не сделать никогда, салага, – сказал Гротле. – Чтоб через полчаса туалет был надраен до блеска. Понятно?

Парень уныло поплелся к выходу.

– Извини, Джонни. Незнание истории ширится, как тебе известно. Поговорим без помех?

Глава 37. Джонни никакой не предатель, чтоб ты знал

Мадс с девочками вернулся из Прованса за день до семейного совета.

После отцовской тирады и после того, как она распослала Джонни Берга к чертовой матери, Сашу мучил стыд, что ее обманули. Что там Берг сделал или не сделал на Ближнем Востоке, не так уж и важно. Секреты есть у всех людей, невыносимо другое: она по-прежнему позволяет обращаться с собой, как с пешкой на шахматной доске. Уже при одной мысли об этом ее выворачивало. Его смех во Фрогнер-парке, поездка поездом в Берген, поцелуй в бассейне – неужели все было обманом и комедией? Думая об этом, она испытывала такую досаду, что не могла держать эти картины в голове. Но и стереть их тоже не могла. До чего ж она была наивна, мечтательница, как и Вера.

Мадс злопамятностью не страдал. Подобно большинству (судя по общему чату Саши с подружками) женатых мужчин, он избегал конфликтов, старался не раздувать проблемы, оберегая мир в семье, а если и думал устроить скандал, то мысли о ссоре быстро улетучивались, когда она встречала его долгим объятием, в слезах, вкусным обедом и прижималась к нему в постели, нашептывая, что с удовольствием занялась бы этим, если б не менструация. Он давным-давно не следил за ее циклом.

Девочки исчезли за пригорком, и Мадс тотчас обнял ее и нежно поцеловал. Как же приятно почувствовать его заботливость и надежность.

– Давайте-ка здесь и пообедаем, – сказал Мадс, и она расстелила плед и расставила на нем еду, а он с удовольствием выудил две банки пива, которые они и осушили за едой. Камилла, получившая во Франции новый фотоаппарат, настояла и сделала их семейное фото.

После обеда Саша уткнулась в телефон, а Мадс с девочками пошли купаться. Может, в этом и есть счастье – в повседневности, умные люди постоянно об этом твердят.

– Ты что-нибудь разузнала насчет Вериной книги? – дружелюбно спросил Мадс, глядя на фьорд. Они медленно шли по кромке воды, меж тем как девочки сновали вокруг, выискивали крабов и моллюсков, счастливые, что видят родителей вместе, впервые за долгое время.

– Довольно много, – сказала Саша, пожав плечами. – Только вот доверять тому, что она пишет, невозможно. Она ведь была романисткой. Так что я предпочла отложить все это. Так будет лучше.

– Вполне разумно, думать о будущем – вот что важно, – сказал Мадс.

Она солгала ему, с легкостью, которая и удивила ее, и испугала. На самом деле Вера и Северная Норвегия не шли у нее из головы. В свободные минуты она шарила по Сети, искала рыбачьи поселки, туристские маршруты и музеи на Лофотенах. Открывала Google Earth и наслаждалась ощущением, будто падает из космического пространства вниз, на это богом забытое место. О-о, Верина родина, окруженная острыми скалами и бесконечным Атлантическим океаном, или остров Ландегуде в Вест-фьорде, возле которого потерпела крушение «Принцесса». Казалось, какие-то неподвластные ей силы тянули ее на север.

Порой в этих фантазиях возникал Джонни, но она быстро брала себя в руки и вслух говорила «нет-нет». Она знала, что должна поехать на север, и точно так же знала, что ему в этой истории нет места. Я его ненавижу, думала она.

В какой-то мере она правда его ненавидела. Только вот вторая половина рукописи осталась у него. А она должна прочитать ее, должна знать, что написала Вера, хотя бы просто затем, чтобы оставить все это позади. Впрочем, на самом деле проблема была в другом: каждый раз, когда телефон сообщал о новом СМС или мейле, логический мозг не успевал взять под контроль непосредственную физическую реакцию, и секунду-другую что-то в ней надеялось, что сообщение пришло от Дж. Б.

Ощутив в кармане вибрацию, она достала телефон, открыла электронную почту и почувствовала, как легкое разочарование смешивается с облегчением. Мейл прислал краевед Бьёрн Карлсен из Москенеса, она написала ему несколько дней назад. «Александра Фалк, большое спасибо, что обратились ко мне. Приезжайте в любое время, мы, северяне, гостеприимны, особенно когда дело касается нашей дорогой Веры. У меня есть свидетельства, что она говорит правду и что пароход стал жертвой предательства на борту».

Она сунула телефон в карман, попрощалась с Мадсом и следом за девочками пошла к главному дому, на встречу с братом и сестрой. В столовой, перед портретом с красно-коричневым фоном, стоял Улав. Портрет изображал Теодора Фалка – прапрадед, облаченный в сюртук, сидел в резном деревянном кресле, положив руки на подлокотники.

Саша остановилась в дверях за спиной у отца, внимательно глядя на портрет. В солнечном свете четко проступали все неровности красочных мазков. Отец долго стоял неподвижно, к ней спиной.

– Александра, – сказал он, не оборачиваясь; непонятно, как он успел ее обнаружить. – Что бы сказал добрый старый Теодор о возникшей ситуации?

– О споре вокруг завещания?

Улав кивнул, медленно повернулся к ней.

– Тео был человек бескомпромиссный, уникальный дипломат, как говорят. Был важной теневой фигурой при расторжении норвежско-шведской унии в девятьсот пятом, сумел создать у противоположной стороны впечатление, что победа за нею, хотя достались ей крохи да красивые картинки.

В комнате воцарилась тишина.

– Подойди сюда, Александра, – сказал он, раскрыв объятия.

После филиппики по адресу Джонни Берга Улав больше об этом не упоминал. А у Саши даже мысль о том, чтобы заговорить с отцом о чем-нибудь личном, вызывала неловкость, все равно что интимный разговор с человеком, с которым тебя отнюдь не связывают близкие отношения, но которому ты по неведомым причинам доверился. Порой бывает и такое.

– Тео и мужчины после него, включая отца, по духу были дипломатами, – задумчиво проговорил он, прежде чем посмотреть на нее. – Но как раз поэтому могли и топнуть ногой. Могли выстрелить, когда кто-то должен был умереть. Ханс и остальные ждут от меня беспощадного удара на семейном совете.

– Придется тебе надеть дипломатический костюм Теодора Фалка, – сказала Саша.

Он положил свою сильную руку ей на локоть. Руки у отца всегда были большие, крепкие, хотя физическим трудом он никогда не занимался.

– Нет, – сказал он.

– All in?[99]-Да, – усмехнулся Улав. – All in. Но от нашего имени против бергенцев выступишь ты.

– Ты серьезно? – Саша глубоко вздохнула, чтобы подумать, прежде чем продолжать.

– Отлично, – сказал Улав. – Идем в кабинет, я скажу тебе все, что ты должна знать.

Она пошла.

* * *

Через полчаса Саша спустилась вниз, вооруженная тезисами для семейного совета. Она была совершенно потрясена блестящей отцовской беспощадностью. Потому-то он и создал миллиардный концерн, а у остальных к концу месяца на текущем счету шаром покати.

С другой стороны, Ханс Фалк пытался их одурачить, подослав Джонни Берга в семью, как троянского коня, и должен за это заплатить.

Она пошла на кухню, где Андреа готовила ужин. Сверре тоже вернулся и сидел, барабаня пальцами по столу. Выглядел он получше, явно немножко отдохнул от Редерхёугена и от отца.

– Ты с Лофотенов прилетел?

Он кивнул Саше и взял тост с тертым томатом.

– Получил на выходные увольнительную и с утра пораньше в самолет.

Андреа налила обоим вина.

– Хорошо, что вы оба здесь.

Саша и Сверре искоса переглянулись, удивленные, что Андреа проявила хоть какую-то инициативу.

– После нашей последней встречи настроение было хуже некуда. Но Саша права: нам надо держаться вместе. По-моему, очень здорово, что мы встретились заранее, и хорошо бы нам сговориться и выступать на семейном совете единым фронтом.

Саша едва не рассмеялась: слишком это мало и слишком поздно, – но она не подала виду, о чем думает. В том-то и состоит ее отличие от брата и сестры, и она давно поняла, что такое поведение дает власть. Андреа всегда была порывиста и вспыльчива. А Сверре, конечно, старается быть стойким, но, как ребенок, не умеет скрывать свои чувства.

– Разумеется. – Саша посмотрела на младшую сестру. – И каков же, по-твоему, должен быть наш общий знаменатель?

– Нам надо пойти им навстречу, – сказала Андреа. – Я понимаю, они pissed[100], если можно так выразиться. Всем понятно, что в свое время папа обвел дурака Пера Фалка вокруг пальца. Так неужели он не может отдать им пару сотен миллионов? Тогда мы будем вроде как квиты. Деньги для нас не огромные, все равно как обычному работяге отдать тысячу на благотворительную телеакцию.

– Вот почему папа богат, а ты покупаешь в кредит, – ответила Саша.

– Fuck off, – засмеялась Андреа, – ты не такая умная, как воображаешь. Не надо быть обедневшими бергенскими богачами без cashflow[101], чтобы понять, что бабушка планировала отписать Хансу и остальным по завещанию куда больше. Если мы предложим им заключить с нами соглашение, настолько заманчивое, что они не смогут не пойти на него, то в ответ мы потребуем, чтобы они отказались от поисков завещания.

Мысленно Саша отметила, что слова младшей сестры не лишены логики, но виду не показала.

– Заметано, Андреа, так я и сообщу папе. А ты, Сверре, как считаешь?

Пока сестры дискутировали, он молчал.

– Я тоже собирался с вами поговорить, – сказал он несколько смущенно. – Хочу узнать, не интересует ли вас приобретение моего пакета акций, по преимущественному праву на покупку. Всего целиком.

Неразорвавшийся снаряд рванул. Саша сплела руки под подбородком. Андреа изумленно воскликнула:

– Сверре, какого черта…

Саша жестом остановила ее.

– Это может быть интересно. – Она посмотрела на брата. – Но объясни нам, почему.

– Продажа даст мне капитал, чтобы начать свое дело.

– Речь не об этом! – перебила Андреа. – Ты злишься на папу, потому что он тайком договаривался с Магнусом насчет твоей командировки в Афганистан.

– Тут я не очень-то понимаю, – сказала Саша.

Не дожидаясь согласия брата, Андреа рассказала, как раскрыла их заговор.

– Это правда? – спросила Саша.

– В общем, да, – сказал Сверре. – Я переговорил с Сири Греве, и чисто формально с продажей акций внутри семьи никаких проблем нет.

– Этого делать нельзя, – сказала Саша. – Я не допущу. Мы семья, мы все заодно. Ты обижен, могу понять. Но таких решений тебе принимать нельзя.

– Тебе легко говорить, – вскинулся брат, – папа всегда хорошо к тебе относился. А я по горло сыт его властными играми и враньем. Я думал, до тебя тоже дошло, раз ты начала изучать бабушкино прошлое.

– Папа не единственный лжец в этой истории, – сказала Саша. – Вера…

Сверре не дал ей договорить:

– В Рамсунне я на днях разговорился с Хансовым биографом. Он старый «морской охотник», прилетел сейчас на Лофотены.

В первый раз за весь разговор Саша не сумела справиться с собой:

– С кем ты говорил?!

– Он рассказал, что вокруг бабушкиной рукописи семидесятого года полно нераскрытых секретов. Документация, вдруг пропавшая из архивов…

– Об этом мне тоже есть что сказать, – вставила Саша. Какое облегчение, что брат рассказывает то, что ей уже известно, а вдобавок уводит разговор от Берга. – Верно, в фалковских архивах на Хорднесе недостает иных документов. Но я достаточно вникла в историю бабушки. Как и все хорошие теории заговоров, на первый взгляд она привлекательна. Но при ближайшем рассмотрении доказательства рассыпаются.

Сверре на это не ответил, сказал:

– Я встречал Берга раньше, в Афганистане. Он там провернул несколько крутых операций.

Брат рассказал об инциденте накануне вечером, о разговоре, который прервали новобранцы, заявившие, что Джонни предатель, и ринувшиеся на него с кулаками, хорошо, что на выручку пришел старый солдат и давний коллега Берга.

– За что боролся, на то и напоролся, – сказала Саша, она по-прежнему не могла произнести имя Джонни. – Он хотел разрушить нашу семью, под тем предлогом, что пишет биографию Ханса.

Сверре покачал головой.

– Да пойми ты, у Джонни Берга есть очень веская причина чертовски злиться на отца. У «морских охотников» Берг котируется высоко. Вчера после его отъезда я потолковал о нем кое с кем из стариков. Ты знаешь его историю?

Саша почувствовала себя как женщина, которой кто-то вздумал рассказать о любовницах ее мужа: ей ужасно хотелось все узнать, но одновременно и не хотелось.

– Сейчас у нас нет времени, – сказала она.

– Есть у тебя время, сестренка, есть, – уверенно сказал Сверре. – Я ведь вижу.

– Может, выйдем? – сказала Саша и посмотрела на младшую сестру. Та пожала плечами.

– Берг всегда был особенный, – сказал Сверре, когда они вышли на площадку перед главным домом. – Никто не знает, откуда он родом, вероятно, откуда-то с Ближнего Востока. Воспитывался в приемной семье. Сплошные склоки, в шестнадцать лет его вышвырнули на улицу, жил в сквоттах среди наркоманов. По какой-то причине решил стать «морским охотником», а поскольку был безбашенный и сильный, добился своего. Был принят в один из секретных отделов разведки.

Она часто думала, что проблемы брата связаны с тем, что один из ее друзей-психологов называет «covert, то есть скрытый, нарциссизм». Он был о себе такого же высокого мнения и отличался таким же эгоцентризмом, как нарциссисты-мегаломаны вроде Улава и Ханса, однако в противоположность им ему недоставало энергии и беззастенчивости. «Я мог бы стать „морским охотником“», – часто ворчал он, когда бывал пьян и полон горечи. Типично для скрытого нарциссиста, как и смесь зависти и восхищения другими. Джонни Берг был определенно из тех, кем брат восхищался.

– Дело в том, – продолжал Сверре, когда они подошли к павильону, – что М. Магнус поручил Джонни Бергу задание, которое закончилось тюрьмой в Курдистане. Это само по себе интересно, но по-настоящему весьма любопытно, что именно отец втайне препятствовал его возвращению домой, в Норвегию.

– Почем ты знаешь? Какой-нибудь «морской охотник» поведал тебе за стаканом виски его одиссею?

– Не могу рассказать. – Сверре неподвижно смотрел на нее. – Но я точно знаю, Джонни Берг был невиновен. И могу понять, что человек, который выполняет задание М. Магнуса, а потом брошен гнить в игиловской тюрьме, чертовски зол на того, кто живет вон там.

Он показал на башню.

Глава 38. Единовременная сумма, не облагаемая налогом

Погода прекрасная, Сверре стал в дверях главного дома, встречая бергенскую делегацию. Ханс Фалк щеголеватой походкой направлялся к главному дому, со своей подругой, малышом Пером в переноске и тремя взрослыми детьми.

При виде Марты у Сверре, как всегда, кольнуло в груди, а она расцеловала его в обе щеки. Он почуял ее запах.

– Рада видеть тебя, Сверре, – сказала она, несколько официально, явно из-за русского и детей, которых притащила с собой.

Иван нес одного сынишку на закорках и приветствовал Сверре железным рукопожатием и непроницаемым выражением лица. Подошла Андреа, устремилась прямо к Марте и демонстративно чмокнула ее в губы.

– Потрясающе выглядишь, Марта. Лучше, чем когда-либо, честно.

– Попробуй родить парочку детишек, Андреа, – прокартавила Марта. – Вопреки всем разговорам выглядишь тогда привлекательней.

Старший сын Ханса, Кристиан, по профессии экономист, по характеру большой зануда, любитель активного отдыха, примерно в годах Сверре, прибыл с симпатичной женой и двумя бойкими детишками. Младший его брат, тридцатилетний Эрик, наоборот, любил бродячую жизнь и не брезговал наркотой, глаза у него были испуганные, в красных прожилках, а сам он полнотелый, опухший от антидепрессантов. Сыновей Ханс завел от некой репортерши, с которой жил некоторое время в восьмидесятые. Улав твердил, что в Эрике Фалке «много от Пера и от Харриет». И что он «слабой конституции», вообще свойственной бергенской ветви, из-за чего воспитательная манера Ханса, вечно отсутствующего отца, сказалась на Эрике особенно плохо.

– Я слыхал, ты опять собираешься в Афганистан, Сверре, – сказал Ханс, положив руку ему на плечо.

– Только что вернулся со сборов.

Ханс покачал головой.

– Когда только политики поймут, что оккупация этой страны никогда не доводила до добра?

– Я солдат, а не политик, – сказал Сверре. Он старался избегать дядиных тирад.

– Нет, – Ханс пристально посмотрел на него. – Ты оккупант. А я своими глазами видел, что там происходит с оккупантами. В восемьдесят пятом, когда моджахеды начали сбивать советские вертолеты…

– …переносными ракетными комплексами «Стингер», которые им поставляли США, полагая, что моджахеды – их надежный союзник в борьбе против коммунизма, но на самом деле этот союзник заложил основы «Аль-Каиды», – докончила Андреа. Все стоявшие вокруг заулыбались. – Ты уже сто раз рассказывал эту историю, дядя Ханс.

– Да, – серьезно отозвался он. – И буду рассказывать, пока кто-то наконец не услышит.

– Давайте лучше насладимся здешними наследственными свободой и благополучием, а? – Андреа посмотрела на Ханса. – Мы же самые богатые и самые свободные люди на свете!

В каминной подали устриц, фуа-гра и шампанское «Поль Роже» – хоть залейся. По-прежнему стояло тепло, и многие вышли на мощенную плитами террасу. Дети сновали по коридорам и по лужайке. Сверре заметил, что непринужденная атмосфера таит в себе подспудное напряжение. Он извинился и пошел в туалет, а когда вышел, услыхал за спиной голос:

– Сверре?

Марта. До чего же красивая, подумал он, золотые волосы, темные у корней, волной падали на плечи, скулы высокие, глаза голубые, а над ними темные дуги бровей. И запах, ее запах, точно такой, как раньше, нет, его надо запретить законом.

– Ты звонил мне, – строго сказала она. – Еще раз прошу: не звони.

– Я звонил по поводу Вериного наследства.

Она с интересом посмотрела на него.

– А что с ним?

– Пойдем, – сказал Сверре.

По широкой лестнице они поднялись в холл, в библиотеку на втором этаже. Марта села в кресло рококо, положила ногу на ногу. Слегка трясущимися руками Сверре открыл шкаф, достал бутылку старого виски.

– Я не буду, – решительно отказалась Марта. – Рассказывай, чего ты хочешь.

– По правде говоря, вы вообще ничего не получите, – сказал он. – Продажа посторонним исключена, как вы знаете. Теоретически мы могли бы выкупить акции и заплатить компенсацию. Но он не хочет. Он хочет, чтобы вы остались в рамках семьи.

– Я все это знаю. Ты притащил меня сюда не затем, чтобы сообщить об этом.

Сверре набрал в грудь воздуху.

– Я предложил Саше и Андреа свой пакет в САГА. Они отказались. Поскольку же я скоро уезжаю в Афганистан, а это заставляет поразмыслить о важных вещах, я решил спросить, не заинтересует ли вас покупка. Поскольку речь идет о продаже прямым потомкам Большого Тура, ограничения не действуют. Если вы можете купить мой пакет, он ваш.

Марта кивнула на шкаф.

– Мне надо выпить.

Он налил.

– Я выясню, – сказала она. – В данный момент наличных у нас нет. Это ты прекрасно знаешь. Но, возможно, скоро все изменится. И тогда твое предложение вызовет интерес.

– Как же все может измениться?

– Когда найдется Верино завещание.

Сверре помолчал, склонил голову набок, чтобы убедиться, что никто не подслушивает.

– Завещание действительно пропало, насколько я знаю. А мне нужна гарантия.

– Продолжай.

– Если что случится, если отец полностью потеряет хватку и сойдет со сцены, я хочу знать, что могу выкупить свою долю в САГА назад, пусть даже я ее продал.

Марта посмотрела в прямоугольное поворотное зеркало, потом перевела взгляд на Сверре, печальный, сочувственный.

– Стало быть, речь о твоем отце.

– Нет, речь очень о многом.

– Например?

Он недовольно взглянул на нее и заметил, что обстановка для того, что он намеревался сказать, совершенно неподходящая. И все-таки выпалил:

– Хочу порадовать тебя. Ты всегда мне нравилась, Марта.

– Ты мне тоже, Сверре, – сказала она, положив руку ему на плечо, но какая-то нотка в ее голосе не дала ему почувствовать себя счастливым, даже наоборот. Он долго смотрел на нее; она допила виски.

– Ты его любишь? – в конце концов спросил он.

– Ты поэтому меня сюда притащил? – Марта повертела хрустальный стакан. – Все это никогда не было ничем таким, Сверре, а что ничем не было, давно миновало.

Марта наклонилась к нему, быстро поцеловала и вышла, закрыв за собой дверь.

Сверре неподвижно сидел в резном кресле, пока ее запах не улетучился. С террасы долетали оживленные разговоры и веселые детские голоса. Он встал, шаркающей походкой пошел к выходу, словно вдруг состарился. Словно из молодого многообещающего человека в один миг стал древним стариком, не изведав зрелости с ее своеобычной смесью карьерного роста и воспитания детей, словно нехватка женщин и славы была дырой, в которую утекали сила и энергия.

* * *

Когда он наконец заставил себя сойти вниз, народ уже садился за стол. Пришла и Саша, вместе с Мадсом и дочками. Зять вел нудный разговор с Кристианом Фалком о горных траверсах в Ютунхейме[102], Сверре хмуро кивнул им, прошел дальше. Улава не было видно. В столовой накрыли роскошный стол – красивая кружевная скатерть, цветы, сервиз цвета морской волны, блестящее серебро и высокие старинные канделябры. Большая люстра сверкала хрусталем.

Возле стола спал Джаз.

Внезапно гул голосов смолк, все повернулись к двери кухни. Там стоял Улав, подняв вверх ружье. «Какого черта отец затевает?» – подумал Сверре.

У всех буквально челюсть отвисла.

– Дорогие бергенцы! – сказал Улав. – Как всем нам известно, мы гордый род, несущий в себе все лучшее в Норвегии – традиции торговли вдоль нашего длинного побережья и управленческое наследие столицы. Порой это приводит к определенным разногласиям, но сегодня – день примирения.

– Со старым ружьем? – удивленно сказал Ханс.

– Это ружье марки «Перде», с соответствующим боекомплектом, найдено в маминых вещах на Обрыве. – Улав взглянул на Ханса. – Тур, мой отец, а твой дед, пользовался им, когда в тридцать пятом году вместе с группой английских лордов ездил в британскую Восточную Африку, охотился на антилоп и зебр. Иди сюда, Ханс.

Ханс закатил глаза, но встал, подошел к Улаву.

– Первоначально я думал подарить его Сверре, бесспорно лучшему стрелку в семье.

Остальные кивнули Сверре, который сидел за столом, смущенный и гордый.

– Но, с другой стороны, если вдуматься, винтовка попала к нам в семью в то время, когда Тур был женат на своей милой Харриет. Вот по этой причине и в знак нашей доброй воли я хочу вручить ее вам. Приклад гладкий, как бедро женщины…

– Папа, – вмешалась Андреа, – винтовка, может, и тридцать пятого года, но, будь добр, выбирай сравнения поновее!

– Ладно. – Он провел пальцами по прикладу. – Здесь выгравированы наш сокол и наш девиз: Familia Ante Omnia. Семья превыше всего.

Обеими руками он протянул винтовку Хансу.

Вокруг Сверре раздались разрозненные аплодисменты, меж тем как молодые девушки в белых блузках подлили гостям шампанского. Сверре удивило, что отцу вздумалось открыто провоцировать бергенцев вечером накануне совета. Винтовка никого из них не интересовала. Многие из детей Ханса были вегетарианцами, сам же он если и держал в руках оружие, то лишь на Ближнем Востоке в бытность молодым радикалом, а тогда оружие направляли против таких, как хозяева Редерхёугена.

Словно чтобы еще подчеркнуть тему охоты и оружия, подали жареного молочного поросенка. Сверре положил себе щедрую порцию, хотя есть ему не хотелось. Он пил рюмку за рюмкой и скоро заметил, что мысли текут медленнее, речь потеряла внятность и разговор с соседкой по столу, скромной, хорошенькой и ужасно скучной женой Кристиана Фалка, быстро иссяк. Марта сидела наискось против него, соблазнительная, увлеченная непринужденной беседой с отцом и дядей, изредка посылая мужу, Ивану, затуманенный, преданный взгляд.

Сверре выпил еще и почувствовал, что качается за столом, будто плывет. Младшая сестра быстро это заметила и потащила его в коридор, в туалет, где банковской карточкой сделала пару щедрых кокаиновых дорожек.

– Хорошая штука, Сверре. Особенно для тебя в твоем состоянии. Это приказ.

Через бумажную трубочку он вдохнул порошок, в носу онемело, но в голове прояснилось, и, вернувшись в столовую, он снова стал пить, с кокаином можно было пить дальше, он ведь как чистый авиационный бензин.

Ханс встал и постучал по    хрустальному бокалу. Откашлялся.

– Н-да, мне часто выпадает подводить итоги, – сказал он. – Но спасибо надо сказать не только Улаву за красивое колониальное ружье, которое он так щедро нам преподнес, – мы должны поблагодарить и Андреа Фалк, здешнюю представительницу вкуса и гедонизма. Твой жареный поросенок тает во рту, как масло…

– Трехнедельный младенец! – перебил Эрик Фалк. – Вот что вы едите. Если бы вы хоть посмотрели те же фильмы, что и…

– …сегодня мы обойдемся без доклада из Университета Ютуб, Эрик, – снисходительно перебил Ханс и продолжил дифирамб в честь Андреа и хозяев. – Вечером накануне поединка надо вкусно поесть, и этим искусством наши дорогие эстланнские Фалки владеют превосходно… Некоторые здесь знают, что я достиг возраста, когда равно смотришь и назад, и вперед. Вот почему я в сотрудничестве с молодым талантливым биографом решил рассказать о своей жизни и обо всем, в чем мне довелось участвовать, а это немало.

Тут Сверре посмотрел на Сашу, которая не поднимала глаз от белой скатерти. Сам он чувствовал, что не мешало бы добавить «бензину», но Андреа не делала поползновений встать.

– Биография, конечно, будет без прикрас, – продолжал Ханс, – это я вам обещаю. Если что-то правда, пусть он об этом напишет, даже если и выставит меня в неприглядном свете. Как я понимаю, мой биограф просил и вас внести свой вклад. Надеюсь, вы пошли ему навстречу. Мы все не без греха, однако честность помогает достичь мира в семье, я всегда так считал.

Он вздохнул, отпил из бокала.

– В этой связи мне хотелось бы сказать несколько слов о человеке, который займет в биографии более важное место, чем кое-кто думает, и которого, увы, с нами уже нет… Вера, милая Вера, – тихо сказал он, меж тем как Улав встревоженно заерзал на стуле. – Вера сыграла решающую роль в жизни большинства из нас. И в моей тоже. Воодушевила меня, когда я был молод, тогда она провела в Хорднесе целую зиму, писала у нас свою повесть о «Принцессе Рагнхильд», пока у нее не отняли все.

Он сделал паузу, и Сверре заметил, что отец посерел лицом.

– Да, отняли. Все отняли. Ее предали и власть имущие, и те, кто по идее был ей ближе всех. – Он обвел взглядом ословскую родню. – Вера вас не простила.

– Остальное подождет до завтра, – перебил Улав. – Будет достаточно времени для твоих творческих рассказов.

– Нет, не подождет, – ответил Ханс. – Ведь именно я хорошо ее знал. Все последующие годы я навещал Веру. Сначала в Блакстаде, потом на Обрыве. Я слушал ее рассказы. Да, порой они звучали безумно, эти истории о призраках с затонувшего парохода, которые являлись в туннелях Редерхёугена. Она говорила о няне, погибшей в крушении и блуждающей теперь в темных коридорах под Редерхёугеном с маленьким плачущим Улавом на руках. Вот что она рассказывала, а вы не желали слушать.

– Думаю, пора подавать десерт, – сказал Улав и хлопнул в ладоши.

– Пока еще не пора, – сказал Ханс. – За два дня до смерти Вера позвонила мне. Подробности нашего разговора я до сих пор никому не сообщал, но, если коротко, она сказала, что хочет передать… точнее говоря, вернуть нам… усадьбу Хорднес. У нее была еще какая-то важная информация, которой нельзя было поделиться по телефону, но которая могла представить проблему наследства в новом свете. Да, можешь скептически смеяться, Улав, но мой биограф поможет мне разъяснить как раз этот вопрос. – Ханс поднял вверх палец, словно стародавний сказочник. – В смысле, если мы не сумеем разобраться в нем на этом неформальном семейном совете.

Сверре допил бокал.

– Знаешь, Ханс, я с тобой согласен. – Улав любил вывести противника из равновесия неожиданным предложением. – Не будем откладывать до завтра. Давайте проведем этот треклятый совет прямо сейчас. Послушаем, что ты имеешь сказать.

* * *

Саша наблюдала за этой сценой с растущим неудовольствием. Какой стыд, идиотское фалковское ружье, прислоненное сейчас к комоду под портретом в золотой раме, под серьезным взором Теодора Фалка, и Ханс, открыто выставляющий себя на посмешище перед большой семьей, – все настолько безнадежно, что здесь определенно таится нечто другое. Она сама лишь пригубила вино, а вот взгляды брата и сестры давно уже осоловели, стали расплывчатыми, как и у большинства бергенцев.

Что ж, Ханс Фалк, очевидно, планировал на завтрашнем совете раскрыть секреты отношений с Верой и сейчас хотел посеять в родне страх. Он недооценил отца. Но говорил ли Ханс Фалк правду? В самом ли деле он был Вере преданным другом и опорой аж с семидесятого года?

Улав сидел в задумчивости, наклонясь вперед, на своем хозяйском месте. Но вот он медленно встал, обошел стол, остановился рядом с ней и наклонился к ее уху. Она почуяла запах его стариковского парфюма.

– Ты готова, Александра? Давай полный газ.

Едва она встала, нервозность как ветром сдуло, так с ней бывало часто, когда доводилось выступать публично. Она заранее прикинула, понадобятся ли ей документы, чтобы опираться на нужные тезисы, но она помнила их слово в слово.

– Вы хотите продать. И прежде всего я позволю себе напомнить, что записано в уставе САГА, который фактически основан на заветах нашего родоначальника Тура Фалка. Владельцы акций обладают правом преимущественной покупки, за пятьдесят процентов цены. Стало быть, если принять за исходную продажную цену сумму в сто миллионов, то в результате она будет вполовину меньше. Далее, после банкротства фалковских пароходств Вера заключила с Пером Фалком договор о выкупе недвижимости в Фане из конкурсного имущества и сдачи ее вам в аренду за символическую сумму. В договоре об аренде особо подчернуто…

Тут Саша улыбнулась, чувствуя, что то, что она сейчас скажет, нисколько ее не расстраивает.

– …что если вы захотите продать пакет акций, то наша упущенная арендная плата будет включена в расчет. Предположим, упущенная прибыль составляет… по нашим подсчетам… пятьдесят два миллиона восемьсот тысяч крон за сорок четыре года, минус, конечно, символические пять тысяч, которые вы платили ежемесячно, то есть два миллиона шестьсот тысяч крон за тот же период. Таким образом, в итоге получается ноль. Так выглядит расчет, если вы продадите акции. Вам не достается практически ничего. Однако же в знак доброй воли, – Саша опять улыбнулась, – мы все-таки хотим предложить каждому из вас единовременную сумму в пятьдесят тысяч крон, не облагаемую налогом.

Говоря это, она пристально смотрела на Марту и Ханса, но те молчали.

– Пятьдесят тысяч крон. Вот черт, – нарушил молчание Эрик Фалк.

Саша уткнулась в бокал, потом отставила его, откинулась на спинку стула и закрыла глаза.

– Хотя мы и не обсуждали в семье это предложение, – сказал Ханс, – но по ряду причин мы, как я полагаю, в нем не заинтересованы.

Бергенцы закивали в трепетном свете канделябров на столе.

– Позвольте мне сказать несколько слов. – Марта Фалк смотрела на Сашу тем же взглядом, каким смотрела в юности, когда ей совершенно не хотелось, чтобы зануда-кузина таскалась за ней хвостом.

– Дело в том, что получено предложение, изменившее наши оценки, – продолжала она. – Как все мы знаем, группа САГА контролируется твоей долей акций, Улав. Кроме символического пакета моей семьи, свою долю имеет каждый из твоих детей. И твой сын Сверре хочет продать свою долю.

– Сверре? Продать? – иронически отозвался Улав. – Он не может взмахнуть волшебной палочкой и продать посторонним, которые не являются прямыми потомками Большого Тура, ты не забыла устав?

– Нет, – по-прежнему уверенно ответила Марта. – Я говорю о продаже внутри семьи, нам, с правом преимущественной покупки и пятидесятипроцентной скидкой.

Улав сидел, облокотясь на стол и задумчиво потирая пальцами подбородок.

– И как же вы думали финансировать покупку? – сказала Саша. – Пусть даже мой брат и устав на вашей стороне, пакет все равно обойдется в крупную сумму, со скидкой или без. Таких денег у вас нет. Единовременной суммы в пятьдесят тысяч едва ли достаточно для подобной покупки.

– Ни на какие соглашения мы, конечно, не пойдем. И финансируем это ценностями, которые отойдут нам по Вериному завещанию, – ответила Марта. – Когда оно найдется. А если не найдется, ваша лживость все равно будет разоблачена, раз и навсегда. Папа рассказал мне, что его биограф на пути в район Будё, к затонувшему пароходу. Вы проиграете, и ты это знаешь.

Настроение было, как в выборном штабе ночью после разгромного поражения. Все встали из-за стола; Сверре, пряча глаза от отца, поспешил с Андреа в туалет.

Немного погодя Саша услыхала в коридоре звон стекла и возбужденные голоса. Бросилась к двери и увидела, что Иван схватил Сверре за горло и прижал к стене, а Марта с криком пытается их разнять.

С другого конца комнаты примчался Эрик Фалк, размахивая ружьем.

– Нет! – крикнула Андреа. – Эрик, стой! Он же застрелит Сверре!

Из соседней комнаты, как в замедленном фильме, выскочил Джаз, оскалился, вывесив язык, прыгнул. Прыгнул, как дикий зверь, целясь в горло, секунда – и Эрик грохнулся на каменный пол. Собака, лежа на нем, злобно рычала. Ружье валялось поодаль.

Эрик Фалк с безумным взглядом ощупал горло, там выступила кровь.

– Уберите этого дьявола! – крикнул он.

Улав проложил себе дорогу сквозь толпу.

– На ночь найдите себе гостиницу, – сказал он, глядя на Ханса и Марту. Потом презрительно посмотрел на сына. – Ты тоже, Сверре.

Саша вышла на воздух, она уже успела купить билеты на север, вылет завтра.

Глава 39. Море – это загадка

Итак, – сказал Ралф Рафаэльсен, глядя в панорамное окно на темно-серую Атлантику, – вы хотите использовать мой экзокостюм, чтобы спуститься к затонувшей «Принцессе Рагнхильд»?

– Для спуска нам вдобавок нужен катер с хорошей лебедкой, – вставил Гротле. – У вас как раз есть подходящий.

Рафаэльсен был сдержан и немногословен. Тут надо отвечать таким же манером. Джонни стал с ним рядом и коротко бросил:

– Как скоро мы можем выйти в море?

Ралф прямо не ответил, но кивнул и сказал:

– Следуйте за мной.

В комнате стояли белый диван и кресла, напротив, на короткой стене, висел экран, огромный, прямо как в кинотеатре. Из динамиков новейшей модели тихонько звучали тропические ритмы. Джонни и Гротле переглянулись. Прислуга-азиатка убирала с салонного столика.

– Можешь идти, Три, – сказал Ралф, женщина исчезла.

Хозяин был в облегающих джинсах и лоферах. Футболка декорирована под адмиральскую форму – в медалях и с красной лентой наискось через всю грудь. Энергичной походкой он шагал по длинному коридору, украшенному скользящими под потолком аквалангистами Улы Энстада[103].

Владелец империи аквакультуры, Ралф Рафаэльсен имел деньги, чтобы купить единственный в стране экзокостюм и построить себе особняк на море. Джонни этот дом казался каким-то нереальным, вроде музея, где никто не живет. Располагался он на открытой всем ветрам океанской стороне Вестеролена, всего в нескольких часах пути от Рамсунна, и СМИ много писали о нем.

Отец Ралфа держал довольно крупную по тогдашним меркам рыбоводческую ферму. Вдобавок он привез на север американскую королеву красоты, отсюда и английское имя сына, но когда в девяностые грянул кризис, отец разорился. Жена, само собой, тоже исчезла, и вообще-то ходили слухи, будто биологический отец Ралфа – некий донжуан, окружной доктор, который в ту пору работал в Северной Норвегии. Ралф хотел во что бы то ни стало отыграться за отца, отец-то погиб в море. Может, спьяну, а может, покончил с собой, так или иначе в живых его не было.

Всю жизнь Рафаэльсен боролся, а потому, если ты выказывал слабость, сразу валил тебя с ног. Однако спецназовцев уважал, даже сам готовился стать «морским охотником», но на последнем этапе ушел и позднее стал ныряльщиком-минером. Они с Гротле были знакомы, поэтому он и пригласил их к себе домой.

Сейчас он открыл дверь в конце белого коридора и по тропинке из широких каменных плит пошел вниз, к современному лодочному сараю с островерхой крышей, круто спускавшейся до самого склона. Снега здесь не было, но сильно пахло водорослями и солью. Рафаэльсен отпер дверь.

По стенам развешены кислородные баллоны, гидрокостюмы и прочее снаряжение. Пахло резиной, пахло прошлым, ведь последний раз Джонни нырял несколько лет назад.

– Я собирался стать дайвером, – сказал Рафаэльсен, глядя на море, – пока это чертово предприятие не засосало меня. Вот он, экзокостюм.

В тусклом освещении костюм напоминал покойника на виселице. С потолка свисал толстый трос, заканчиваясь на затылке костюма, аппарата в форме человека, с визиром, кислородными баллонами и руками вроде клешней.

– Пять миллионов отдал, – деловито сообщил Рафаэльсен. – Бросовая цена, рыночная стоимость как минимум вдвое выше.

Джонни остановился, разглядывая чудовище в нескольких метрах над головой.

– Высота два метра, вес двести сорок килограммов, состоит из восемнадцати подвижных дюралевых деталей. Никаких проблем с глубоководным погружением, раз и навсегда! Ни тебе кессонной болезни, ни кислородных смесей. Давление внутри такое же, как на поверхности. Понимаешь?

Джонни уважительно кивнул.

– Ты в безопасности, как в подводной лодке, – продолжал Рафаэльсен, – причем можешь двигать руками и ногами. Можешь управлять и брать предметы манипуляторами на обеих руках. На спине у тебя винт-движок на четыре лошадиные силы, провод связывает тебя с поверхностью, есть связь, камера и ребризер с запасом кислорода на пятьдесят часов. В случае чего можешь продержаться на дне пятьдесят часов.

– Гротле, – сказал Джонни, – можешь показать Ралфу фотографии судна?

Гротле достал из сумки компьютер, поставил на лавку.

– Вот это, – сказал он, – пароход «Принцесса Рагнхильд» в Вест-фьорде.

Хозяин сосредоточенно кивнул, ему явно было интересно.

– В двухтысячном одна из армейских мини-подлодок обнаружила судно, и они сняли под водой это видео.

Это была приманка для Рафаэльсена. Джонни предполагал, что он помирает со скуки тут, наверху. На экране возникла мерцающая картинка.

Поверху была надпись: Date: 02/29/00. Pos: Vestfjorden. Time: 12:37:33. Depth: 289.32[104]. Темное, непроглядное море. Джонни разглядел силуэт корпуса. В свете мини-подлодки он казался серым. Потом он увидел нос и ютовую палубу, иллюминаторы и трубы, палубные каюты и крыло мостика.

Читая рукопись, он видел перед собой и молодую Веру, которая в отчаянии шла по тиковой палубе. Здесь пассажиры заметили вспышку взрыва, здесь почувствовали удар, здесь с криками бежали, выживали и умирали.

– Триста метров, – медленно произнес Гротле, поочередно глянув на остальных двоих. – На старых картах морское дно – белое пятно. Мы, люди, космос и то лучше знаем. Море скрывает реальность, которая по ту сторону всего, что мы видим на суше. Ты вот знал, что в глубине есть организмы, каких мы просто представить себе не можем? Они испускают мерцающий, красочный свет, перед которым блекнет реклама на Таймс-сквер. Каракатицы с восемью сверкающими щупальцами, медузы, при нападении переливающиеся синим, как мигалки полицейских машин. Море – это загадка, быть может, величайшая из всех.

Пока Гротле рассуждал, Рафаэльсен сидел молча и выжидающе. Теперь он встал.

– «Принцесса Рагнхильд» – корабль-кладбище, в том числе юридически. Это означает, что водолазы, нашедшие останки погибшего, должны держаться от находки на почтительном расстоянии. Естественную могилу можно тронуть лишь затем, чтобы перенести тело на кладбище или в иное место погребения, что в данном случае можно исключить.

К этому Джонни приготовился.

– В таком случае я рассчитываю, что тебе знаком и закон о культурных памятниках, статья четырнадцать, где сказано, что водолазам надлежит действовать осторожно, но погружаться к затонувшим судам закон не воспрещает. Кстати, известные корабли, например «Блюхер» и «Тирпиц», находятся под защитой Государственной службы охраны памятников, поскольку их разворовывали дайверы-любители, но судов, затонувших на глубине трехсот метров, это не касается.

– Вы можете использовать подводные дроны, – сказал Рафаэльсен.

Джонни покачал головой.

– Дроны или мини-подлодки не смогут подойти к пробоине в корпусе. Нос на кадрах находится справа. Это означает, что мы видим здесь правый борт. Взрыв тоже случился по правому борту. Нам необходимо спуститься. И единственный реальный способ – экзокостюм.

Ралф Рафаэльсен внимательно взглянул на каждого.

– Улав Фалк из ословской группы САГА и его сын намерены использовать костюм в связи с конференцией, которая состоится позднее в этом году. Почему я должен предоставить костюм вам?

Вот этой минуты Джонни ждал:

– Я работаю над биографией Ханса Фалка.

– Ханс Фалк, – торжественно повторил Рафаэльсен. – Замечательный человек, легенда. Хотя политически мы, если можно так выразиться, несколько расходимся. Замечательный человек.

– Биография Ханса, – продолжил Джонни, – просто прикрытие для того, чем я фактически занимаюсь.

Рафаэльсен приподнял брови:

– И чем же?

– Улав Фалк хорошо с тобой обошелся?

Рафаэльсен нахмурился.

– Ханс попросил меня задать тебе этот вопрос. Поколением раньше Улав отделался крохами от Ханса и его семьи. Нам необходимо спуститься к судну и доказать, что Улав лжет, а тогда Ханс Фалк сможет получить свою законную долю наследства. Улав будет наказан.

Джонни сел, стал ждать. Гротле молчал. Рафаэльсен расхаживал по лодочному сараю. Потом снисходительно улыбнулся, глядя на Джонни.

– Что ж, пошли глянем на посудину. Она у пристани. Ясное дело, черт побери, нам необходимо спуститься к пароходу.

Глава 40. Взрыв произошел в трюме

Наутро Саша отправилась на север, в Будё, а дальше самолетом малой авиации на Лофотены, где взяла напрокат машину.

Путь лежал на запад, мимо красных рыбацких домов, мимо складов рыбообработки, мимо магазинчиков «Микс-киоскер» и голых рыбачьих вешал, силуэтами проступающих на фоне моря, под горными кручами, увенчанными снегами, вдоль утесов, отполированных белопенным прибоем; затем ландшафт раскинулся широкими, плоскими долинами с пятнами весенних полей, туннелями и мостами. Во Флакстаде она остановилась покурить.

Ветер Атлантики был здесь другим, оставлял на лужах длинные полосы. Джонни все еще не ответил на ее сообщения.

Неподалеку от Москенеса пошел снег. Сперва сыпал на переднее стекло крошечными снежинками, но скоро сгустился, и Саше пришлось сбросить скорость, чтобы не слететь с узкого мостика на въезде в поселок Рейне. В конце концов она все же добралась, куда надо, припарковалась и сквозь снежную круговерть поспешила по указанному адресу, к красному рыбацкому дому на самом берегу, окруженному рыболовными ботами и вешалами. «Военный музей Рейне» – гласила вывеска.

Краевед Бьёрн Карлсен был похож на певца-кантри Вилли Нельсона[105] – невысокий, проворный семидесятилетний мужчина с седыми волосами, собранными в хвост. Он повел ее в свой музей, явно гордясь и радуясь, что может все тут показать.

Стены заставлены стеклянными витринами с манекенами в норвежской, британской, советской и немецкой форме – норвежские анораки Милорга, британские бомберы, красноармейские зимние плащ-палатки, всевозможное снаряжение германского вермахта, люфтваффе и военно-морского флота, парадные мундиры и форма альпийских стрелков. Среди них размещались статуэтки, сервизы, медали, судовые хронометры, оружие, вербовочные плакаты, факсимиле газет, бляхи, черно-белые фотографии в рамках. С потолка свисали чучела воронов, чаек и морских орлов.

– Внушительное собрание, – сказала Саша.

Карлсен остановился возле нескольких акварелей.

– Как вы думаете, кто их написал? – спросил он высоким, хрипловатым голосом и тотчас, не дожидаясь ответа, сказал: – Адольф Гитлер, в сороковом году.

– Господи, – сказала Саша, подняв брови.

– Они попали ко мне несколько лет назад, когда после смерти одной старой дамы в Баварии ее родственники расчищали чердак. Искусствоведы и так называемые эксперты, понятно, мне не верят, но я заткнул им рот.

Сашу вдруг охватили сомнения, стоило ли вообще ехать сюда, на север.

Она не обращалась к врачам-любителям, так зачем слушать историков-любителей?

Следом за Карлсеном она прошла в его контору, тоже до отказа набитую всякими безделушками и сокровищами. В комнате чувствовалась морская атмосфера- кругом модели судов, гипсовые куколки в капитанской форме.

– Давайте перейдем прямо к катастрофе «Принцессы Рагнхильд», – сказала Саша. – Я читала свидетельские показания. Из них ясно следует, что судно подорвалось на британской мине в Вест-фьорде и затонуло.

– Свидетельские показания! – воскликнул Карлсен. – Ими только камин растапливать. Вы вправду им верите? Их давали во время оккупации, перед нацифицированным судом. Народ боялся за свою жизнь и говорил то, что хотели услышать немцы.

– Возможно, – сказала Саша, – но что у вас есть против них?

– Погоди минутку. – Карлсен вышел из конторы и через несколько минут вернулся. – Это очевидец, шкипер Кнут Иннергорд, с грузового судна «Батн-фьорд».

– Я помню это имя из свидетельских показаний, – секунду подумав, сказала Саша.

– Во-первых, – сказал Карлсен, – Иннергорд и его экипаж были героями. Даже в документе Салтенского суда написано: «В общем и целом они подняли на борт „Батн-фьорда“ примерно сто сорок живых людей, из которых семеро скончались по пути в Будё. Больше половины из них были немецкие солдаты». Сто сорок человек! – воскликнул Карлсен. – Одна из величайших героических акций в Норвегии за годы войны. И никакого признания. Про Кнута Иннергорда или про «Батн-фьорд» в книгах по истории нет ни слова. Наград он не получил. Хотя его героизм не подлежит сомнению. Сомнения, однако же, возникают по поводу того, что шкипер рассказал о крушении после войны, когда немцев не было и люди вновь могли говорить свободно.

Он поднес флешку к свету, потом подключил к компьютеру.

– Это интервью, которое Иннергорд дал в конце жизни, дар Норвежскому обществу истории судоходства в Кристиансунне, Нурмёре, а оно любезно поделилось им со мной.

Скрипучий звуковой файл довольно скверного качества, мужской голос на нурмёрском диалекте, видимо сам шкипер Иннергорд.

– Это было судно водоизмещением сто сорок тонн, купленное во Франции в годы Первой мировой войны. Очень хорошая шхуна с добротной машиной. За два десятка лет никаких поломок. Мы ходили вдоль норвежского побережья, в низовье Эстланна и Вестланна, но большей частью между Бергеном, Тронхеймом и Финнмарком. В тот раз аккурат шли из Тронхейма в Хавёйсунн. А в Тронхейме швартовались рядом с «Принцессой Рагнхильд».

Карлсен нажал на паузу.

– «Батн-фьорд» и «Принцесса Рагнхильд» стояли в Тронхейме бок о бок и друг за другом направились на север, прямиком к месту крушения.

– Продолжайте, – сказала Саша, чувствуя, что они приближаются к самой сути.

Он нажал на воспроизведение, интервьюер спросил Иннергорда, что он сам думает о причинах катастрофы.

– У меня на сей счет сомнений нет. Но, возможно, я останусь в одиночестве. Взрыв произошел в трюме парохода. Иначе бы борт этак не разнесло. Если позволите, я продолжу. Брекхус, капитан «Принцессы», был спасен, но оба его помощника погибли. Я несколько раз гостил у Брекхуса в Бергене, и мы с ним говорили об этом. Он считал, что могла быть только мина, а вот я уверен, что нет, потому что мина никак не могла вынести все наружу. Балки в курительном салоне, деревянные, все вышибло. Остались только железные балки. И мертвецы. Так говорили те, что были на борту. Три раза я был у Брекхуса, и на второй раз он мне и говорит, что, как недавно узнал, немцы маскировали боеприпасы в ящиках с надписью «апельсины». Вот и подумай, сказал я, там было несколько сотен солдат, с гранатами, с боеприпасами, с оружием. Взрывчатки хоть отбавляй.

Карлсен опять нажал на паузу.

– Почему он не сказал об этом тогда, на разбирательстве? – спросила Саша.

– Что ж, послушайте, что говорит он сам. Может, он так и сказал в Салтенском уездном суде?

Он снова включил старый звуковой файл. Снова заговорил шкипер Иннергорд:

– Да, я так и сказал, но мне это дорого обошлось. Ведь там были немцы, держали ухо востро, хотели, чтоб все осталось шито-крыто.

Саша встала, глядя на стены музея.

Карлсен, может, и любитель, но запись, которую он ей предъявил, достоверна. Она подтверждала написанное Верой. «Принцесса» была взорвана изнутри, но немцы не хотели предать это огласке.

– Мой отец выжил, – сказала Саша. – Может, как раз Кнут Иннергорд его и спас.

Карлсен кивнул:

– Вполне вероятно. Там была еще одна шхуна. «Ганге-Ролф» из Сортланна, но Иннергорд считал, тамошняя команда сделала недостаточно.

Теперь она совершенно отчетливо представляла себе, как эти безымянные нурмёрские трудяги подняли бабушку и отца из ледяного моря, волны, крики, люди, цепляющиеся за обломки. Без них линия рода оборвалась бы. Не было бы ни папы, ни ее самой.

Вот до чего случайна жизнь.

– В истории Веры Линн есть кое-что странное, – сказал Карлсен. – После катастрофы она не зарегистрирована ни в каких документах. Не получи она известность после войны, можно бы подумать, что она тоже погибла. Ведь и в родные места она после войны тоже не вернулась. А в войну всем то и дело приходилось регистрироваться. Шагу не ступишь без кучи печатей. Но о Вере Линн ни слуху ни духу.

– Она уехала в Швецию.

– Через три с половиной года.

– Но где же она была все это время?

– Вам надо наведаться на Бунессанду.

– Где она выросла?

Он кивнул.

– Это недалеко. Побережье почти обезлюдело. Но одна старушка до сих пор там живет. Эльса, дочка доктора Шульца, замечательный был человек.

Глава 41. Каюта 31

По заснеженной тележной дороге Саша прошла вдоль фьорда, поднялась на невысокий кряж между двумя горными массивами и спустилась к Атлантике. На внешнем побережье воздух совсем другой, там холоднее, и ветер резче.

Справа отвесной кручей вздымался к небу Хельветестиннен. Расселина, ведущая к пляжу, больше походила на дельту, врезавшуюся в сушу на сотни метров. Солнце огнем обливало горные склоны, а прямо впереди, в конце расселины, виднелся Атлантический океан, синий, безбрежный. Саша прошагала по белому пляжу, усеянному плавником и гирляндами водорослей. Слева на маленьком мысу стоял дом. Неглубокие ручейки прорезали песок, она шла по холодной талой воде.

Дом был красный, с белыми углами. Маленькие окошки и растяжка, соединявшая водосточный желоб со склоном, говорили о том, как этому месту достается от непогоды. Она постучала.

Безрезультатно.

– Алло? – На сей раз она постучала громче.

Обошла вокруг дома. В окне на передней стене мелькнул силуэт. Она помахала рукой и постояла там, пока силуэт не возник снова.

– Тут, черт побери, не туристический центр! – крикнул в приоткрытое окно женский голос.

– Погодите! – сказала Саша. – Я пришла узнать, знакома ли вам дама, которая жила здесь в войну. Моя бабушка, Вера Линн.

Из окна высунулась пожилая женщина.

– Что вы сказали?

Эльса Фосс была хрупкая женщина изрядно за семьдесят, все еще без морщин, с короткими седыми волосами. Она недоверчиво отворила Саше дверь; Саша вошла. Дом был чисто прибран, обставлен простой мебелью пятидесятых годов – с вязаными скатертями на столах, с тесной кухонькой, где стоял стародавний радиоприемник. Добродушная дневная радиопередача журчала в помещении. Судя по всему, Эльса жила одна.

– Я пришла спросить о своей бабушке, – сказала Саша.

Эльса предложила выпить кофе на кухне.

– Извините за скромное угощение. Всю зиму я живу в Будё и вернулась сюда буквально только что.

– Вы были на бабушкиных похоронах, – сказала Саша. Теперь она вспомнила лицо Эльсы. Она разговаривала с отцом и Хансом Фалком.

– Конечно, была. Как же не пойти. И я бы солгала, если б сказала, что не думала, что однажды кто-нибудь приедет сюда.

Саша кивнула, она уже чувствовала симпатию к этой женщине.

Эльса встала, отнесла несколько тарелок в мойку.

– Я надеялась, что приедете вы, а не ваш отец.

– Почему? – Саша навострила уши, хотя догадывалась, каков будет ответ.

Женщина сочувственно посмотрела на нее.

– Мы закончили обмен вежливостями, да? Полагаю, вы приехали, так как выясняете, что случилось с вашей бабушкой?

– Да, – ответила Саша, – совершенно верно.

Эльса подлила кофе и начала рассказ.

С Верой Линн она познакомилась в Осло осенью 69-го, в битком набитом зале Студенческого общества, на бурных дебатах, в которых участвовала и Вера. Эльса была студенткой, двадцати четырех лет от роду. От самих дебатов в памяти мало что сохранилось, но когда потом участники толпились в баре, Эльса набралась храбрости и подошла к Вере. Вообще-то она сама никогда не имела ни малейшего желания выделяться, вылезать вперед, но те, кто это умел, вызывали у нее восхищение, и дерзкий стиль Веры безгранично ее заворожил. Сделав книксен, Эльса объяснила, что она дочь сёрвогенской учительницы Йертруд Шульц и окружного врача Шульца из Москенеса.

На миг Вера как бы остолбенела, а когда опомнилась, обняла ее и сказала:

– Могу только поблагодарить твоих родителей за все. За все-все.

Весь вечер они провели вдвоем. Под конец Вера начала рассказывать о рукописи, над которой работала.

– Нам надо на север, – решительно сказала она. – Я пишу о местах, которые нам знакомы.

– Новый детектив, да?

– Нет, – ответила Вера. – Правдивая история. И многим она не понравится.

Само собой, именно Вера устроила Эльсу на работу в «Издательство Григ». Не слишком престижно, обычная текучка и секретарские обязанности, но Эльса быстро и грамотно писала на машинке, так что ей поручали все более важную работу. Они часто виделись той осенью. Когда Эльса на Рождество поехала домой, у нее было с собой длинное, написанное от руки письмо Веры ее родителям. Что было в письме, Эльса так и не узнала, но перед Новым годом отец взял ее с собой в О.

– Отец взял меня с собой в О, где в бедности росла Вера, и сказал, что надеется, что норвежское общество стало лучше и предоставляет молодежи больше возможностей, чем поколению Веры. Она была очень одаренная, сказал отец, с тех пор он никогда не встречал ребенка с такими уникальными способностями. Но и бед ей тоже досталось, добавил он, болезнь матери, да и отца она в жизни не видела.

– А больше он ничего не говорил? – спросила Саша, едва сдерживая волнение.

– Все смотрели на Веру снизу вверх, говорил отец, ведь она была очень смышленая и очаровательная. Но как раз поэтому следовало соблюдать осторожность. Мол, когда Вера говорит правду, мы думаем, она лжет, а когда лжет, мы ей верим. Я спросила, откуда он знает. И он ответил: «Знаю, потому что Вера жила у нас в войну, после крушения».

Саша встала, отошла к окну. Ни единое слово Эльсы сомнений не вызывало, потому-то ей было так больно. Ведь здесь, на острове, с бескрайним океаном за окном, вырисовывалась другая история, совсем не та, какую рассказывал отец, а она послушно передавала дальше.

Она вернулась за стол.

– А потом в издательство явились полицейские.

Эльса кивнула и продолжила рассказ:

– Юхан Григ последние дни очень нервничал, понимал: что-то назревает. Но тем утром он спозаранку отвел меня в сторону и вручил Верину рукопись: «Ты самый проворный и лучший мой секретарь, перепиши это как можно скорее». Кроме того, он дал мне экземпляр «Графа Монте-Кристо» с тайником внутри и сказал, что в войну его отец прятал в нем и перевозил секретные документы. Копию я сделала, печатала как сумасшедшая. Когда через несколько часов ворвались полицейские, Григ отдал им оригинал, а новую копию я спрятала в «Графе». И прошла мимо них.

«Граф Монте-Кристо», подумала Саша. Три поколения использовали его для перевозки информации.

– Григ сказал, что рукопись вынес он сам.

– Не хочу плохо говорить о Юхане Григе, с которым мне так повезло работать, – вежливо ответила Эльса. – Но он сказал неправду.

– Господи Боже, – вырвалось у Саши.

Эльса послала ей теплую улыбку.

– Мне довелось работать со многими важными мужчинами, и я четко усвоила одно: они любят сочинять истории, где сами играют главную роль. Как бы то ни было, после случившегося мы с Верой обе страдали манией преследования, боялись, что служба безопасности придет и за нами. Куда спрятать рукопись? И Вера придумала хранить ее у судьи, как завещание. Да в некотором смысле это и было завещание. Гениальное решение. По закону забрать ее оттуда никто другой не мог, даже у полиции были бы проблемы, сделай она такую попытку. А если бы что-то случилось с Верой, если бы ее убили, то завещание, в форме «Морского кладбища», стало бы доступно.

Саша думала о второй части, которую Джонни Берг хотел отдать ей, а она его прогнала.

– Значит, вся рукопись хранилась у судьи?

Впервые Эльса замялась.

– Нет, – сказала она. – Там не было последней главы. Решающей. Ее она переслала мне.

– Погодите, – перебила Саша. – Что-то больно сложно. Зачем ей помещать рукопись у судьи, а потом посылать последнюю главу вам?

– Вообще-то ничего сложного, – спокойно сказала Эльса. – Вы читали рукопись, да? Речь идет о сотрудничестве Тура Фалка с немцами и о последствиях, к каким это привело после войны. Вот что Улав хотел остановить. Но подлинной тайны он так и не узнал.

– При всем уважении, – сказала Саша. – В бабушкиной жизни вы были человеком периферийным. Зачем же ей делиться именно с вами тем, чего она никому не говорила?

– Затем, что одна я знала, что произошло, – ответила Элса. – Просто по молодости лет не понимала этого.

Саша не знала, чему верить.

– Покажите мне, что там было, – скомандовала она.

Эльса улыбнулась:

– Я видела, как вы и Рут Мендельсон после похорон прошли в Верин домик. А я и Рут никогда не ладили. Увидев, что вы ушли из домика, я сама зашла туда и положила эпилог…

– …в «Графа Монте-Кристо», – докончила Саша, схватившись за лоб.

– Вера ведь знала, что те, кто найдут тайник, должны узнать о происшедшем в семидесятом. Иначе это будет просто книга, одна среди тысяч других. Но если знаешь, через что ей довелось пройти, искать будешь именно там. Больше я сейчас ничего не скажу. Поговорим, когда вы прочтете.

Саша вышла на улицу. Ветер дул вовсю, камни скользкие. Нельзя оставить Джонни в стороне. Замёрзшими пальцами она написала СМС:

Джонни, ты должен ответить, я на Лофотенах и знаю, что у тебя не хватает одной главы, но мне известно, где она. Хочешь вернуться вместе со мной?

Собственно, она не рассчитывала на ответ, но в кармане тотчас зажужжало. Дж. Б. Впервые он дал о себе знать после того вечера; некоторое время Саша ковырялась с телефоном, шел дождь, капли падали на экран, она стерла их рукавом и наконец открыла сообщение:

Приезжай к Ландегудскому маяку. Я готовлюсь спускаться к затонувшему судну, как и обещал. Там увидимся.

Она остановилась, пытаясь извлечь из сообщения скрытое послание и смысл, но никакого подтекста не было. Хотя нет, он просил ее приехать. К Ландегудскому маяку. И он совершит погружение. Надо написать, что погружение подождет, только ведь это бессмысленно.

Она снова зашла в дом.

– Мне надо к Ландегудскому маяку. Мой друг спустится к «Принцессе Рагнхильд». Чтобы выяснить, подорвался ли пароход на мине или был взорван изнутри.

– Это отдельная история, – сказала Эльса. – Но одного в рукописи нет. А это вопрос важный. Кто на самом деле был Вильгельм?

– Как это?

Эльса вышла из кухни и вернулась с белым бумажным тубусом. Открыла его, разложила на столе чертежи.

– Видите? «Курительный салон», «Музыкальный салон». «Первый класс»… Вот здесь, в носовой части, прогулочная палуба. Посредине – золоченая лестница, справа мы видим курительный салон с видом на нос. Вот тут музыкальный салон. А справа от лестницы расположена хозяйская каюта.

Эльса передвинула палец ниже.

– Вот здесь мы спускаемся вниз, на «вторую палубу», под главной, – продолжала Эльса. – Видите цифры наверху?

Саша прищурилась.

– Целый ряд цифр, тридцать три, тридцать один, двадцать девять, двадцать семь.

– Это номера кают. Каюта тридцать один. Там Вера и Вильгельм провели последнюю ночь.

Она смотрела на Сашу, будто ожидала решающей догадки. Саша кивнула, пытаясь скрыть, что ничего не понимает. Речь об этом шла во второй части рукописи, а она у Джонни.

– Помните, Вильгельм снимает свой смертный медальон, так как они собираются вместе бежать.

Смертный медальон, вместе бежать – словно пересказ последнего эпизода телесериала, который ты не видела.

– Конечно, – сказала она.

– Скажите дайверу, чтобы он по возможности проверил воздушную шахту в тридцать первой каюте. Смертный медальон положили в портсигар. И, как вы, наверно, помните, нейзильбер в воде не ржавеет.

– Это я помню, – сказала Саша.

Она сфотографировала чертежи судна и послала Джонни.

Каюта 31, если возможно.

Когда она вечером того же дня, уже в сумерках, летела над местом кораблекрушения на самолете, чтобы попасть в Будё, а оттуда паромом на Ландегуде, то думала, что все это смахивает на безумие. Крошечный портсигар из нейзильбера в огромном море. Но ведь так дело обстоит со всем: с людьми, которых мы встречали, с жизнью, которую прожили, да и с фактом, что мы вообще существуем, что она – Саша Фалк, представительница одной из богатейших семей одного из современнейших государств, а не жена батрака из царской России, не вавилонская блудница, не охотница-собирательница, что бродила в лесах 10 000 лет назад; если вдуматься, все существование бесконечно более случайно, чем семидесятипятилетней давности портсигар из нейзильбера,    где-то во мраке, на глубине 300 метров.

Глава 42. Заплыви внутрь

Светало. Джонни прицепили к стальному тросу и лебедкой подняли над планширем.

Трос крепился к затылку, и он висел будто на виселице. На суше экзокостюм казался большим и бесформенным. Хотя жесткие алюминиевые платы снабжены шарнирами, имитирующими колени, локти и бедра, двигаться в костюме посуху было невозможно. На спине располагались встроенные кислородные баллоны, а на одном плече смонтирована камера для подводных съемок.

Гротле – и тот вел себя сейчас как мальчишка, прямо-таки горел энтузиазмом. Наметанным взглядом он сообща с Рафаэльсеном проверил, что поверхность без повреждений, что винты двигателя работают и связь собрана правильно. После этого он надел на Джонни прозрачный шлем.

Джонни медленно опустили в воду. Температура внутри костюма была отрегулирована, тишина прямо-таки гнетущая, как в звукоизолированном помещении. Педали управления под ногами он использовал, чтобы лечь в воду горизонтально. Визир разорвал поверхность моря. С одной стороны он различил контуры сопровождающего катера, похожие на далекого синего кита. Под ним чернела глубина. Трос отцепили, осталась только привязь кабеля связи. С катера нырнул дайвер, спокойно подплыл к нему. Гротле. Их взгляды встретились под водой. Гротле проверил, все ли в порядке. И в конце концов поднял большой палец.

Силуэт Гротле, черный гидрокостюм и длинные ласты на фоне лазурного моря спокойно исчезли в направлении катера.

Джонни остался один. Повертел головой. Видимость в шлеме была хорошая. Тень рыбьей стаи обозначилась за спиной, словно пчелиный рой или птицы на осеннем небе. Он осторожно начал спуск. Голубой цвет поверхности мало-помалу темнел, чем глубже он погружался. Он попытался найти спокойный курс и не спеша прибавил скорость, включив винты. Посмотрел на глубиномер: 100 футов. Здесь «Принцесса Рагнхильд» пошла ко дну, под острым углом, словно по лыжному склону. Семьдесят пять лет назад. Как насчет пассажиров, которые не сумели выбраться? На такой глубине они наверняка потеряли сознание. А может, и нет, может, кто-то оказался в воздушном кармане, может, они отчаянно стучали в двери, пока не поняли, что надежды нет, пока иллюминаторы не лопнули под давлением глубины и сами они не задохнулись.

Должно быть, смерть пришла к этим людям как избавление.

Смерть часто бывает избавлением. Самой смерти он не боялся никогда, боялся только мгновения до нее, когда падаешь с высоты и видишь, как вырастает земля, когда прямо перед ветровым стеклом возникает радиатор грузовика, когда вспышка взрыва еще не стала сверхзвуковой ударной волной, которая рвет тебе нутро. Мгновения, когда осознаешь, что все кончено.

Во мраке он заметил справа какой-то объект, спокойно плывущий навстречу. Возможно, мини-подлодка, но почему она именно здесь? Дыхание участилось. Он разглядел, что это рыба, с акульим плавником. Сверху еще проникала толика света, тускло играла на спине иссера-черного существа.

Рыба была всего в нескольких метрах. Джонни видел открытую пасть, жаберную решетку размером с крышку люка. Гигантская акула, он видел такую на снимках. Они нападают на людей? Нет, но даже в атмосферном костюме он вполне может исчезнуть в ее пасти, а эта громадина даже и не заметит.

– Вижу гигантскую акулу, – прошептал он, будто рыбина могла слышать, как он разговаривает внутри костюма.

– Полюбуйся ею, – сказал в наушнике Гротле. – Она никому не вредит.

Акулья пасть скользнула мимо.

Джонни лежал в воде невесомый и недвижный… заметил обратную волну за акулой. Наконец-то рискнул перевести дух, стекло запотело.

Он продолжил спуск. Свет сквозь воду уже не проникал, вокруг было черно, как ночью в тропиках. Глубина уже 200… 300… 400 футов. Невесомость создавала ощущение сновидения, иной реальности, за пределом нашей.

Под собой Джонни углядел несколько слабых огоньков. У него галлюцинации? Он дважды моргнул. Нет, в самом деле, огоньки стали ярче, казалось, он летит ночью над большим городом. Сигнально-голубая стая мелких светящихся организмов и планктона образовывала на дне целый ковер, рыбки с жабрами, испещренными камуфляжно-зелеными полосками, стеклянистые бирюзовые медузы, красные угри, существа с прозрачными костями, как на рентгеновском снимке, изумрудные морские звезды размером с футбольный мяч, растения с цепочками огоньков по краям листьев, точно рулежные дорожки в аэропорту, волосатые крабы-йети.

Он перевернулся на бок. Над ним снежная круговерть самосветящейся органической материи. Никогда он не видел такой красоты.

Минуту-другую он лежал так на дне.

– Все в порядке внизу? – спросил Гротле.

– Так красиво, – сказал Джонни. – Будто в другой вселенной… Будто стоишь перед световыми рекламами на Таймс-сквер, только в миллион раз ярче.

– Ты в тридцати метрах от «Принцессы Рагнхильд», – сказал Гротле. – Влево, на десять часов.

Джонни проверил, на месте ли кабель связи. Опробовал джипиэс, медленно двинулся по дну. «Принцесса Рагнхильд» должна быть где-то здесь, однако он ничего не видел. Рыбы скользили у дна, но после встречи с гигантской акулой казались невинными созданиями вроде аквариумной мелюзги. Он тихонько продвигался вперед. В нескольких метрах сбоку заметил тень. Наверно, очередная скальная формация? Нет, очертания объекта прямолинейны, созданы человеческими руками.

Это был корпус судна. В свете головного фонаря он выглядел белым. Теперь Джонни разглядел фальшборт и шпигаты на носу, ряды иллюминаторов. Судно завалилось набок, на левый борт, правый борт наполовину поднят вверх. Хорошая новость, ведь взрыв произошел как раз на видимом сейчас борту.

– Я локализовал судно, – сказал он.

– Хорошо, – ответил Гротле. – Ищи пробоину в корпусе. Мы следуем за тобой.

Джонни оборвал связь.

Мелкие рыбешки сновали возле корпуса. Пароход лежал полузанесенный песком, как огромная туша в золотой пустыне. Джонни начал осмотр с носовой части, посветил фонарем на нее. Все чисто. Медленно двинулся к корме. И там, слева в поле зрения, заметил темное пятно. Подплыл ближе. Вот она, дыра. Диаметром метр или два. Круглая, но края неровные, нарушающие обтекаемые обводы судна.

Перед ним был ответ на вопрос, что случилось с «Принцессой Рагнхильд». Пульс участился, шлем запотел.

Стараясь лежать горизонтально, он посветил в темноту. Деталей пока не различить. Края дыры вывернуты наружу. Красная морская звезда присосалась к корпусу. Но края действительно вывернуты наружу. Он пощупал клешней. Сомнений нет. А если сталь вокруг пробоины в корпусе вывернута наружу, значит, взрыв произошел внутри. Мина ни при чем: иначе бы стальные края завернулись внутрь.

Теория про британскую мину была ложью. Вера говорила правду.

Послышался голос Гротле:

– Ты, похоже, у места взрыва. По съемке трудно разглядеть. Сними это место с самых разных ракурсов.

– Ладно.

– Когда закончишь, сразу всплывай.

Он поднялся на несколько метров выше и вбок. Крыло мостика цело, несущие части судна тоже. Дальше – рулевая рубка и труба. Можно ли попасть внутрь?

Джонни открутил камеру, секунду спустя скрипнула рация.

– Джонни, – сказал Гротле, – картинка пропала. Ты нас слышишь?

– Очень хорошо слышу. Все в порядке.

– Не нравится мне это, – сказал Гротле. – Всплывай!

– Только кое-что проверю, – сказал Джонни и выключил рацию.

Течение подняло Джонни по штевню на нос, он как бы взлетел. Парил над лебедочной платформой, потом над командной рубкой. Он нашел то, что ему нужно. Если он попытается войти в каюту 31, то – для Саши.

И он заплыл внутрь.

Перед погружением Джонни хорошенько запомнил чертеж судна. Вроде бы ничего сложного: командная рубка наверху, прогулочная палуба, надстроечная палуба, главная палуба и прочие. Впереди, возле салонов верхней палубы, была лестница, много раз упомянутая в Вериной рукописи. Она вела вниз, на самую нижнюю пассажирскую палубу. Но одно дело – видеть все на чертежах при дневном свете, и совершенно другое – разобраться во всем здесь, впотьмах. Джонни плыл над корпусом. В луче фонаря он отчетливо видел место, где кончается командная рубка и стоит наклонная труба. Он посветил вниз, подплыл ближе.

Горизонтально и невесомо он лежал в воде там, где когда-то был коридор, соединявший салоны первого класса с нижними палубами. Дверь справа должна вести в курительный и музыкальный салоны. Там ходила Вера в своем кружевном платье. Он устоял перед соблазном заглянуть внутрь, двинулся к лестнице. Контуры перил глаз нашел легко. На фотографиях коридор был декорирован зеркалами, латунью и тиковым деревом; сейчас сохранился только стальной каркас. Он поплыл вниз по лестнице, задержался на твиндеке, удостоверился, что кабель связи не запутался. Медленно продолжил спуск. Помещение внизу было точно такое же. Здесь проем ведет в кают-компанию первого класса. Еще одна палуба, и вот он внизу.

Джонни повторил процедуру: вниз по лестнице, проверить, что оборудование на твиндеке закреплено, и так далее. От «Принцессы Рагнхильд» мало что осталось. Вся органика давным-давно распалась, уцелело лишь самое прочное. На стене висели обломки зеркала. Джонни зажмурился от отраженного им света, увидел собственное лицо за стеклом экзокостюма. Что ты здесь делаешь? 294 метра под поверхностью, судя по глубиномеру. Лестница кончалась двумя люками, закрывавшими два судовых коридора. Он представил себе чертеж.

Каюта 31, писала Вера. Сразу за правым люком.

Люк очень узкий, пришлось повернуться на бок. Протискиваясь, он почувствовал что спиной скребет о раму. Коридор тянулся на несколько метров. В сторону носа, или он потерял ориентацию? Джонни ощутил липкие щупальца клаустрофобии. Над ним словно закрылась крышка гроба, и на нее падают комья земли. Нет, он помнит, где находится. Назад через люк, вверх по лестнице, наружу…

Двери каюты давно исчезли. Он осторожно скользнул внутрь. Каютой это уже не назовешь, переборки отсутствуют. Он посветил. Впереди в корпусе виднелся круглый иллюминатор, со стальной шторкой, закрепленной под потолком на цепочке, которая исчезала под пластиной, закрывающей воздуховод. Все цело. Светя фонарем, он взялся клешней за верхний крепеж цепочки и повернул… крепеж упал в воду.

Он рассмотрел предмет. «Нейзильбер может лежать на морском дне сотни лет». Верин портсигар.

Открыть его здесь Джонни не рискнул. Крепко зажал в манипуляторе. Все, довольно. Выходи. Он начал двигаться назад, тем же путем, каким попал сюда. Пора наверх.

В следующую секунду он почувствовал мощный удар в спину. Его закрутило, как в сушильном барабане. Видимо, какая-то рыбина хлестнула его хвостом, большая рыбина, потому что ударила она с силой конского копыта. Джонни взвыл от боли, но боль оказалась не самой большой проблемой.

Связь пропала. Он кричал в мертвый микрофон. Руками ощупал костюм. Не слушается – ни телеуправляемые клешни, ни мотор, ни джипиэс-навигатор. Фонарь погас. Система вышла из строя.

Он смотрел в темноту. На глубине 294 метров, в зонде, в недрах судна. Внутри костюма вполне уютно, и оттого ситуация еще хуже. Синдром locked-in[106], как у русских моряков в подлодке «Курск». Он пытался думать. Можно ли самому починить проводку? Нет, впотьмах это невозможно.

Джонни ощупал себя. Факелы. У него же есть два дополнительных glowsticks. Хотя бы маленькая надежда. В слабом свете люминесцентного факела он медленно вернулся к лестнице. Впереди что-то виднелось. Похоже, кабели, отсоединившиеся от костюма. Если он последует за ними, то, по крайней мере, имеет шанс на спасение. Двинулся вверх. Без винтов пришлось грести клешнями.

Он не знал, сколько времени прошло, но в конце концов сумел выбраться из судна. Здесь, в невесомости, труда это не составило, но без моторов шло слишком медленно. Тем не менее он двигался. Тихонько шагал. Корпус судна стал далеким пятном, потом пропал. Вокруг тьма. Он поднимается? Неизвестно. Давай, думал он, давай. Вверх, вверх. Астронавт, сбившийся с курса, подводная лодка без управления. Ноги свело судорогой. Он пробовал дать рукам отдых, опустив их вдоль тела.

Стало светлее? Сперва он решил, что это иллюзия. Попытался увеличить скорость. Да, в самом деле посветлело, как в волчий час, когда незаметно светлеет перед восходом солнца. Теперь он явственно различал солнечные лучи высоко наверху. С новыми силами он одолел еще десять метров, двадцать, тридцать, сорок?

Когда он наконец всплыл на поверхность, катера не было, но в нескольких сотнях метров с одной стороны виднелись острые скалы. Туда он и поплыл. А когда выбрался на берег, покрытый тиной и ламинарией, и увидел перед собой горы Ландегуде, почувствовал такую усталость, что просто рухнул наземь.

Глава 43. Смертный медальон

Он спит, – сказал добродушный рыжеволосый великан, встретивший ее на маяке. – Не надо его будить, пусть сам проснется.

Ландегудский маяк располагался на маленьком островке, к северу от острова с высокими скалами, который дал маяку название. Башня маяка стояла на бугре, господствуя над окрестностями, и походила на полосатый красно-белый обелиск, окруженный белыми домами и красным лодочным сараем, отражавшимися в спокойной водной глади.

Великан кивнул в сторону главного дома:

– Кстати, там есть кое-что для вас.

Нелегко было читать о предательстве Большого Тура, о судьбе Бетси и отчаянных поисках на судне перед взрывом. От описания встречи Веры и Улава у нее вообще волосы встали дыбом. Конфликт между отцом и бабушкой отчетливо обозначился в 1970-м, в их разговоре о «Морском кладбище».

Саша вышла из старого дома смотрителя маяка. По другую сторону двора были нужник и машинное отделение, жилье обслуги – слева от выхода.

Она перебралась через несколько взгорков и устремила взгляд на горизонт. Вдали виднелась Лофотенская Стена[107], а намного ближе рвались в небо вершины Ландегуде.

Зазвонил телефон, она вздрогнула. Папа. Отвечать не хотелось, но в конце концов она все же ответила.

– Саша? Это я.

Она чувствовала, что нервы на пределе.

– Я прочитала «Морское кладбище».

– Александра. – Отец говорил властным тоном.

– Я знаю, что сделал Большой Тур. Знаю, что сделала бабушка. Знаю, что ты говорил.

– Саша. Будь добра, давай по порядку. Ты должна понять очень важную вещь. Эта информация умалчивалась по одной-единственной причине. Мама. Вера. Конечно, можно счесть преувеличением выражение «необходимо защитить от нее самой», но в данном случае фактически так оно и есть.

– Ты читал?

– Нет, мне вообще-то совсем не хотелось заниматься этой рукописью, хотя в общих чертах я знаю всю историю. И знаю, что с ней произошло. Что Григ как ответственный издатель конфисковал рукопись сообща со службой безопасности. Так для всех было лучше.

Саша безнадежно вздохнула. Временами он еще и чертовски циничен.

– Выставлять тех, кто говорит правду, больными – способ подчинить их своей власти.

– Возможно. Но в данном случае заявления выдвигает человек, который, как документально подтверждают лучшие психиатры страны, был серьезно болен.

– Речь идет о твоей матери, а ты прикрываешься какими-то паршивыми психиатрами!

– Нет. – Голос Улава звучал властно и жестко. – Я это видел своими глазами, всю жизнь. Тебя тогда на свете не было, Саша. Ты не знаешь, как ужасно, когда человек, которому природой назначено заботиться о тебе, быть для тебя тихой гаванью, не справляется со своей задачей. Когда ты понимаешь: в любую минуту может прийти ужасная весть, что твоя мать – единственный родитель, который у тебя есть, – покончила с собой. Этот страх я носил в себе с раннего детства. И в какой-то мере почувствовал облегчение, когда ты позвонила мне в ту пятницу, когда нашла маму, Саша. Потому что при всем ужасе ситуации понял: то, чего я боялся, произошло, и бояться мне больше незачем.

На несколько секунд повисла полная тишина.

– Возвращайся домой, Саша.

– Нет, – сказала она. – Мне надоела твоя ложь. Я останусь здесь.

– Увидимся. Вылечу завтра первым же самолетом.

* * *

Во сне рвались под водой мины, гасили свечение моря (напалм горит и под водой, где-то он читал об этом), а сам он сидел в танке, как в ловушке, но в конце концов, думая, что мин больше нет, рискнул выбраться из танка и – вернулся во фьорд, маленьким мальчишкой с трубкой и маской: хватал крабов под панцирь и длинные клешни, чтобы не цапнули, а возле него на морском дне плавала дочка.

Когда он проснулся, на стуле у кровати сидела Саша.

– Который час? – спросил Джонни.

Было все еще светло. Сонный, он сел на край постели.

– Как было там, внизу? – спросила она.

– Волшебно, – мечтательно сказал он. – Светящиеся существа и огненный планктон сыпались на меня дождем. Вера говорила правду.

– В каком смысле?

– Борт судна пробит изнутри. У меня есть доказательства, видео. – Он улыбнулся, еще не вполне очнувшись от сна. – Во всяком случае, были.

– Понимаю.

– Я побывал внутри. В каюте тридцать один, вернее в том, что от нее осталось.

– Что ты нашел?

Он протянул руку к ночному столику.

– Вот это.

Она посмотрела на шершавую крышку, пощупала ее, провела кончиками пальцев.

– Верин портсигар, в том месте, куда, как она писала, они положили его в последнюю ночь.

Старинные гравированные флаги горных северных районов слабым контуром проступали на нейзильбере.

– А в портсигаре было вот что.

Овальный предмет, похожий на монету. Джонни положил его на столик. Саша наклонилась ближе. Поверхность, когда-то золотистого латунного цвета, поблекла, однако прочитать надпись можно.

Смертный медальон, металлическая плакетка с номером части и группой крови, как у всех солдат.

– Господи. – Саша посмотрела на Джонни. – Это его медальон. Вильгельма. Помнишь, я говорила тебе о совместном проекте с архивом бундесвера во Фрайбурге? Речь шла как раз о такой информации. Теперь мы установим его личность. Но, – продолжала она, – это не самое главное. Я знаю, где находится последняя глава.

Джонни встал, пошатнулся, но устоял на ногах.

– Ты сейчас откуда? – спросил он и снова сел.

– Какая разница. Извини, что я сердилась на тебя, Джонни. – Она положила ладонь на его руку.

Секундой позже они заключили друг друга в объятия и не разжимали их до следующего утра.

Потом оба отправились на юг.

Часть 5. Утонувшие души

Вера Линн. Морское кладбище. Эпилог

Теперь позвольте мне рассказать, как затонул пароход. Если ты никогда не бывал на носу, который наполняется водой и, словно острие ножа, резко уходит под воду, если никогда не видел, как пассажиры хватаются за рангоут и штаги, когда корма башней поднимается из воды, если никогда не видел, как винт вращается на фоне неба, никогда не слышал, как люди отчаянно барахтаются во взбудораженной воде, никогда не чувствовал силы тяготения, швыряющей тебя по гладкой, как рыбья кожа, тиковой палубе, то живи в мире. Радуйся, что тебе не пришлось делать выбор – уйти вместе с судном в черную пучину, на дно, или прыгнуть в ледяные волны, сжимая в объятиях младенца, твоего родного сына.

Младенцы под водой задерживают дыхание.

Это инстинкт.

Позвольте мне рассказать о тонущем судне. Все начинается со взрыва, настолько мощного, что ударная волна вышибает из меня воздух, сдавливает грудь, ребра бьют по сердцу. Взрыв в носовой части, по правому борту. Настолько мощный, что деревянные панели в салонах обваливаются, обнажая железные балки, настолько мощный, что пассажиры теряют сознание и их раскидывает во все стороны. Могучая ударная волна поднимает судно – его длина 250 футов! – над морем, сила тяжести прижимает меня книзу, а затем оно опять падает на взбудораженную поверхность, и меня подбрасывает вверх.

Все это происходит, когда я спускаюсь по лестнице. Среди грохота подо мной исчезает ступенька, меня швыряет на застланную ковром площадку, голова врезается в латунные перила.

Секунду-другую полная чернота. Потом я прихожу в себя. Дезориентированно озираюсь по сторонам. В ушах звон. Тяжелый дым ползет из разрушенных переборок, заполняет лестницу. Запах кордита и дыма свербит в носу. Я опускаюсь на корточки. Голова свинцовая, словно череп цел, но внутри все распухло, подбородок отвисает. Я кашляю, прижимаю руки к вискам – ладони красные от крови. Поднимаю голову. Все лицо в порезах, перекошенное в разбитых зеркалах.

Я встаю, чтобы идти дальше, но тут судно резко кренится на правый борт. Я оскальзываюсь, беспомощно сжимаюсь в комок, площадкой ниже налетаю на стену. Слышу топот сапог по лестнице. Корпус судна грохочет, словно раненый великан. Я вижу, как черные сапоги топочут по полу, по моим волосам, сапоги со шнурками на внутренней стороне, тяжелые шаги по красной дорожке, шаги войны. Солдаты меня не замечают. Я чувствую на пальцах их подметки, но не чувствую боли. Слышу крики по-немецки. Страх заразителен. Из коридоров выбегают пассажиры, сбиваются в толпу, сквозь бутылочное горлышко коридора прокладывают себе дорогу к лестнице.

Наверх, на прогулочную палубу, к спасательным шлюпкам!

Сына я до сих пор не нашла.

– Где Улав? – Я падаю на колени. – Где мой сынок?!

Среди шума и грохота никто меня не слышит, никто не отвечает.

Все качается, когда я поднимаюсь и начинаю бежать. Бегу по коридору, расталкиваю троих молоденьких солдат вермахта, двоих коммивояжеров в костюмах, отталкиваю старую женщину, которая плачет и зовет на помощь.

Судно быстро набирает воду. Словно Великое наводнение[108], водные массы несут с собой по коридорам целые реки досок, бортовых фонарей и багажа.

При каждом шаге мне приходится ступать на всю ногу, чтобы не упасть. Переборки между машинным отделением и коридором во многих местах рухнули. Воздух тяжелый и горячий, как на пожаре.

Он должен быть в каюте. Улав, мой сынок, он родился такой маленький, всего 2,7 килограмма. На прошлой неделе он впервые улыбнулся. Улав, где же ты?

Машины пыхтят медленнее, замолкают.

Пароход «Принцесса Рагнхильд» тонет, а мой сын пропал.

* * *

На следующий день после катастрофы я паромом переправилась через Вест-фьорд в свои родные места. Куда мне иначе податься? У меня ничего не осталось. Все пропало, все на морском кладбище. Небеса рухнули, море затопило землю и истребило почти все живое, я плыла в крошечной щелке меж стихиями, словно в воздушном кармане в коридоре тонущего корабля.

Передо мной поднимались горы Москенеса, мы причалили в маленькой бухточке, там, где церковь. Все по-прежнему – кричали чайки, дома на сваях спокойно стояли в воде, пахло рыбьими потрохами и морской солью. И все по-новому.

Я шла по дороге, огибающей бухточку, мимо лодочных сараев, мимо складов, мимо изумленных местных, которые отступали в сторону при виде женщины с безумным взглядом, шла к Сёрвогену – и через несколько минут постучала в дверь швейцарского дома-шале с гравированной латунной табличкой, которую так хорошо помнила: «Шульц».

– Вера! – ахнула учительница Шульц, открыв дверь. – Господи, что случилось?

Ответить я не смогла, но учительница, женщина умудренная, поняла, что дело серьезное, когда я, перешагнув через порог, рухнула на оленью шкуру возле камина и отключилась. Она не стала меня поднимать, только укрыла. Испуганная девчушка пряталась за ее юбкой. Малышка Эльса, ей было всего три года. Я спала долго, до середины следующего дня.

Секунда, когда я проснулась, но еще не вернулась к реальности, была единственным счастливым мгновением. Едва я глянула на бурное море и серое небо, весь мир вокруг посерел.

Доктор Шульц тоже вернулся, дал мне успокоительное, я стала вялой и сонной, боль на время отпустила, и я спряталась в том мире, где еще ничего не случилось, где пароход не потерпел крушения, где мне не пришлось бежать, где не было войны, где мама не умерла, а отец не пропал.

В эти первые недели малышка Эльса каждый вечер приходила в гостевую комнату. Сидела на полу, играла в куклы, а через некоторое время стала гладить меня по волосам.

Зима пришла на Лофотены поздно, и той осенью 1940-го я начала в поисках продуктов наведываться в Сёрвоген и в окрестные горы. Йертруд выращивала лук и картошку, и если прибавить сюда зайчатину и рыбу из Вест-фьорда, то питались мы лучше, чем большинство в стране. И какой же у меня был аппетит! Первые недели после крушения я почти ничего не ела, а теперь уминала блинчики на завтрак и рыбу на обед.

Однажды Йертруд посмотрела на меня и сказала:

– Ты ешь как лошадь, Вера.

– Надо наверстать потерянное.

– Ты уверена, что не беременна?

– Беременна? Ты с ума сошла!

Но аппетит никак не унимался, а вскоре меня стало тошнить по утрам, грудь налилась, навалилась усталость, которой конца-краю не было. Зимой 41-го живот округлился. Сомневаться не приходилось.

Июльским вечером 1941-го, когда фьорд был гладкий, как зеркало, а над островом сияло солнце, я лежала дома в мучительных схватках в окружении доктора Шульца, игравшего роль повитухи, Йертруд и малютки Эльсы, которые держали меня за руки. Родила я здорового мальчика и назвала его Улав.

Другой возможности не существовало.

Через несколько дней я было пошла в церковь, чтобы окрестить ребенка и записать в церковную книгу, но перед дверью остановилась.

Вернулась обратно, в дом Шульцев. Немногим позже мне переслали из Бергена изначальную метрику Улава, датированную июлем 1940-го.

Я работала – присматривала за Улавом и Эльсой. Жили мы отдельно, в другом доме, который у Шульца стоял прямо возле могучей Бунессанды. Бодрые, сильные, проворные, ни малейшей анемии, от которой страдали южане. Улав подрастал быстро. В шесть месяцев уже ползал и еще до года сделал первые шаги от стены дома до небольшого амбара.

Я была на судне, унесшем с собой на дно весь мой мир, но никогда об этом не рассказывала. В те времена подобные события не прорабатывали с психологом, о них не говорили, о них молчали. Тут были и свои преимущества. Жизнь продолжалась, зиму сменила весна, потом лето – на севере шутили: оно аккурат выпало тогда на пятницу, – а за летом пришла осень с ее ветрами и потемками. Так шли военные годы.

Однажды в начале весны 1944-го ко мне в комнату зашла Эльса. В школу она пойдет на будущий год, но читать уже научилась. Улав спал в соседней комнате. Она стояла в ночной рубашке, личико серьезное, умное. В руках лист бумаги. На миг я оцепенела и едва не задохнулась. Метрика.

Метрика.

– Зачем ты ее взяла? – воскликнула я, подавляя ярость, и выхватила бумагу у нее из рук. – Это для взрослых!

– Там написано, что Улав родился в Бергене в сороковом году, – сказала она. – Но ведь здесь не Берген, а Сёрвоген. И я была рядом той ночью, когда он родился, я помню, как ты кричала.

– Эльса… – начала я.

– Мама! – крикнула она. – Тетя Вера говорит, что Улав родился…

Я поспешно притянула ее к себе, сердце в груди стучало как безумное. В конце концов она успокоилась. Я погладила ее по длинным волосам. Шепнула, что все будет хорошо.

– В войну, – сказала я, – некоторые вещи должны оставаться секретом. У тебя ведь есть секреты от подружек, верно? И ты знаешь, что самое главное – их сохранить.

Она кивнула, серьезно, задумчиво глядя на меня.

– Вот и это тоже секрет. Ты знаешь, что сделают немцы, если откроют секреты? Они сожгут дом. Заберут маму у тебя, у нас. Поэтому никто не должен их узнать. Понимаешь? Ни сейчас, ни позднее.

На следующий день я уехала. Земля горела у меня под ногами. Останься я там, другие могут все узнать – либо сами найдут доказательство, либо вырвут у меня правду. Если же я уеду, а Эльса проболтается, мать скорее всего сочтет эту историю выдумкой, которых у детей сколько угодно. Память мало-помалу сотрется, как надпись на песке, и в конце концов она сама усомнится во всем этом. Так я думала.

Я стояла у поручней, рядом с Улавом. Он уже так подрос, что, вытянув шею, был почти что выше поручня. Один из рыбаков переправил нас через Вест-фьорд. Зубцы Москенеса таяли на горизонте. Никогда больше я туда не вернусь.

Под предлогом поисков работы в столовой на руднике в Сулихьельме я благополучно миновала на поезде немецкие контрольные посты. А в один из дней двое лыжников из Якобсбаккена возле Сулихьельмы проводили нас в горы.

Утро выдалось холодное, погожее, градусов пять-десять, в самый раз для лыжни, а на первых подъемах парни пособили мне с санками, где был Улав. На верхней равнине они попрощались. Я продолжила путь на восток, через протяженные горные массивы и затянутую льдом воду, вверх по крутым склонам и вниз по опасным кручам. На карту    была поставлена моя жизнь, и не только моя, но и жизнь Улава. Погода резко изменилась, началась оттепель, и мне пришлось идти по насту. Я чертыхалась, сынок сладко спал в санках, в счастливом неведенье, что если я от усталости сяду, то уже не встану. И я шла дальше. Начался снегопад. На лыжах я ходила не больно-то хорошо, а при температуре около нуля лыжня вообще тяжелая, вдобавок я промокла, что еще хуже, чем трескучий мороз. Дул ветер, я все шла, шла, не знаю сколько, и вот в конце концов ландшафт стал полого спускаться вниз, снег проваливался в коварные, журчащие промоины, проглядывала трава, всю зиму примятая снегом, точно волосы помадой. Провизия давно кончилась, под конец я питалась кашей, предназначенной для Улава. Без нее я вряд ли бы добралась.

Несколько дней спустя я доковыляла до пограничного пункта в Северной Швеции. Меня отвели к шведскому врачу. Он с любопытством оглядел нас, потом бросил взгляд в метрику и сказал, что сынок мой маловат для своих лет. Я ответила, что питание в Норвегии скудное. Он сказал, что для четырехлетнего ребенка мальчик говорит не очень хорошо. Я ответила, что дети развиваются в разном темпе.

В общем, швед поставил печать на наши бумаги. «Улав Фалк, рожденный 27.07.1940».

Теперь все было официально: Улав возродился.

Но какова правда?

Двадцать третьего октября 1940 года взрыв пробил правый борт судна, а я не могу найти ребенка. Стучу в каюту 11, колочу по дереву, в кровь разбиваю костяшки пальцев, слышу внутри плач Улава. Но дверь не открывается, какой-то долговязый парень пытается мне помочь, но потом тоже сломя голову убегает. Дверь не поддается. В отчаянии я отворачиваюсь, бегу на прогулочную палубу. Там спускают спасательные шлюпки. На палубе я вижу Вильгельма. Пароход перекошен под странным углом, я цепляюсь за штаг, а корма задирается к низкому небу. Вместе мы устремляемся обратно, на лестнице водопад, коридор внизу почти целиком под водой, над водой лишь наши головы, но Вильгельм делает последнюю попытку вышибить дверь плечом, бесполезно, и тотчас мощный поток подхватывает его и уносит по коридору прочь, на морское дно.

Я пробую удержать его, но следующая волна швыряет меня по коридору в другую сторону, прочь от него, прочь от тебя, Улав, – по коридорам и по лестницам, все становится исчерна-синим, потом я замечаю слабый свет, с судорожным вздохом выныриваю на поверхность и меня поднимают на борт грузовой шхуны «Батн-фьорд».

И все семьдесят пять лет я пытаюсь сохранить тебе жизнь.

Глава 44. Свидетельская подпись

Саша осторожно положила эпилог на старый Верин кухонный стол, рядом с «Графом Монте-Кристо». Свет из окон падал на деревянный пол, который слегка пружинил под ногами, на книжные корешки в стеллажах.

Она вышла на улицу. День выдался теплый, фьорд спокоен, лишь какой-то подвесной мотор нарушал тишину. Саша спустилась с крыльца, пересекла небольшую утоптанную площадку, вышла к обрыву. И остановилась на краю, глядя вниз. На каменный островок и зеленую бухточку, на нескольких красных и скользких жгучих медуз, что лежали на поверхности воды. Обычно от высоты захватывало дух, но сейчас она совершенно ничего не чувствовала.

Что, собственно, означал этот эпилог? Что на самом деле Улав погиб при крушении и родился в Москенесе летом 1941-го. С ума сойти, сущий кошмар, ведь это полностью переворачивает историю, которую отец всегда рассказывал о себе, морже, смельчаке, мужчине, который чуть ли не с самого рождения боролся за жизнь. Она понимала, его это убьет, но не она ли говорила, что хуже всего само лганье, как таковое, независимо от содержания? Да, говорила. Но в остальном это вообще хоть что-то значило? Папа был презренным tyskerunge, ребенком войны, нагулянным от немца, пусть даже немца весьма редкой породы. Ну и что, подумала Саша, вдруг преисполнившись облегчения, разве мало людей уже взрослыми узнали, что их заботливый отец на самом деле им не отец. Такая новость, конечно, не сладкий мед, но жить с ней можно.

Она никому об этом не расскажет. Ни брату с сестрой, ни Улаву. Скоро он начнет названивать. Не все ли равно, когда он родился – семьдесят четыре года назад или семьдесят пять? Зачем портить ему старость тем, что никому не интересно и, по сути, не имеет значения. Нет, она ничего не скажет, а, решив помалкивать, Саша свое решение выполняла. Она, скажут люди, сама ратовала за правду. Но ведь теперь совершенно ясно, что эта правда вовсе не главное.

Но Веру она жалела. Понимала ее боль, ведь она описывала величайший ужас всех родителей, понимала, как тяжко ей было нести в себе не только рану от случившегося, но и ложь, которая все росла и в конце концов стала совершенно неподъемной? Именно такие вещи губили людей, доводили до болезни, до самоубийства.

Джонни деликатно держался на заднем плане. Сейчас он подошел, стал рядом.

– Как ты себя чувствуешь?

– Пожалуй, лучше, чем ожидала.

– Скажи честно, ты сможешь проверить номер смертного медальона?

Смертный медальон.

Она начисто забыла о нем, захваченная прочитанным. Кто был Вильгельм? Саша вздрогнула. Кто был…

– Джонни. Мы вместе разбирались в этой истории и, само собой, вместе ее закончим.

Через лес, через разворот, по травянистому склону они прошли к главному дому, Саша отперла дверь цокольного этажа. Библиотека была открыта, она быстро кивнула сотруднице, отперла свой кабинет, включила компьютер и сразу же вошла в поисковый архив немецких солдат в Норвегии. Джонни стоял, склонясь над ней. Она ввела в базу номер смертного медальона ВМС времен войны.

В яблочко.

Информация была короткая:

«Ханс Отто Брандт. Р. 12/05-1916, проходил службу в Военно-морском флоте, Hafenkommando, Abteilung Bergen[109], предположительно погиб в кораблекрушении на пароходе „Принцесса Рагнхильд“ 23/10-1940, останки не найдены».

– Это Вильгельм, – сказала она Джонни, – его подлинное имя.

Надо проверить кое-что еще. Как администратор сайта Саша могла выяснить, кто в Сети заходил на этот сайт. Именно так она в свое время застукала стипендиата Толлефсена. И сейчас кликнула сайтовую историю по Брандту.

Там стояло всего одно имя: Сири Жаклин Греве, на следующий день после смерти Веры.

Вот теперь в целом понятно, что произошло. Не закрывая дверь, она вышла, поднялась по лестнице в башню, миновала гостиную и холл и очутилась в противоположном крыле, где находился кабинет адвоката. Джонни следовал за ней.

Саша остановилась у двери, набрала в грудь воздуху, постучала.

– Найдется минутка? – спросила она, как ни странно совершенно спокойно.

– Заходите, – сказала Сири.

Сири взглянула на часы. Джонни стоял, прислонясь к косяку.

– Я была в Северной Норвегии, – начала Саша, – и прочитала Верину рукопись.

Сири кивнула. Либо она хорошая актриса, либо попросту наивна.

– Я получила ответы на многие вопросы, над которыми размышляла, – продолжала Саша. – Почему бабушка была в таком отчаянии, и почему огласка была так опасна для папы.

Саша достала сигареты, закурила. Сири растерянно смотрела на нее.

– Но я по-прежнему не понимала, где завещание и существует ли оно вообще. Пока Джонни, – она кивнула на него, – не нашел на судне смертный медальон.

На лице Сири отразилось смятение.

– Дальше все стало очень просто. Достаточно было ввести в поисковик номер медальона – и давний Верин костер из «Морского кладбища» вспыхнул снова. Но тебе это хорошо известно. В Норвегии в годы оккупации размещалось 400 000 немцев. И из всех ты выбрала Брандта из ВМФ, подразделение Берген.

Сири Греве натянуто улыбнулась:

– Ну и что?

– Это ответ на вопрос, над которым я ломала голову с тех пор, как Вера покончила с собой, а завещание пропало. Кто подписал его как свидетель, ведь их должно быть двое? Один, понятно, Григ, получивший рукопись для публикации. Но кто второй? Я все время думала об этом, пока искала рукопись, а завещание отошло на второй план. Конечно же, адвокат, семья которого на протяжении трех поколений занималась юридической документацией нашей семьи, который тихо-спокойно заходит в любую дверь, делает ставки на разных лошадок и знает все секреты Редерхёугена. Ты все время лгала нам, Сири, завещание было у тебя с тех пор, как Вера в день своей кончины подписала его.

– Да, оно у меня, – спокойно ответила Сири.

Саша показала на дверцу архивного шкафа, откуда адвокат доставала и показывала ей бумаги, связанные с лишением Веры дееспособности.

– Может, позволите мне рассказать, почему я его прятала?

– Послушай, Сири. Мне понадобился день, чтобы узнать, что тот, кем считает себя мой отец, погиб при крушении в сороковом году и что бабушка семьдесят пять лет держала это в тайне. Думаю, я и тут сумею докопаться до правды.

– Мне бы твою уверенность.

Сири была до того спокойна, что впервые за все время разговора Саша заколебалась. Но дело зашло уже очень далеко, отступать некуда. Саша снова кивнула на шкаф.

– Я делюсь с Улавом всеми деловыми секретами, – сказала Сири. – Но в данном случае никакого приемлемого способа рассказать ему вообще не было. К тому же Вера решила, что с этим надо подождать, пока ты не прочитаешь ее рукопись. Для нее это был способ объяснить все. Ну вот, я тебя предупредила, последний раз.

Она открыла шкаф, достала документ, положила перед ними и прочитала вслух.

Завещание

ЗАВЕЩАТЕЛЬ:

Вера Маргрете Линн 20032034284

«Обрыв», Редерхёуген, 20.03.2015

[подпись]

В вопросе наследственного раздела семейного имущества и контроля над компаниями/фондами семья Фалк постоянно следовала принципу «прямой нисходящей линии».

Правда состоит в том, что Улав Фалк – сын немецкого солдата Ханса Отто Брандта, предположительно погибшего при крушении парохода «Принцесса Рагнхильд» 23/10-1940. По этой причине ни Улав, ни его потомки не имеют законного права наследования.

После моей смерти Ханс Фалк, старший из живых потомков Тура Фалка по прямой нисходящей линии, является законным его наследником. Редерхёуген и прочее имущество семьи должны быть переданы ему.

Что касается группы САГА, я ссылаюсь на завещание Тура Фалка, где подчеркнуто, что всеми ценностями, зиждущимися на его состоянии, – в том числе предприятиями, земельной собственностью и движимым имуществом, – должен управлять потомок по прямой нисходящей линии, т. е. Ханс Фалк.

Права на мои книги, а также возм. будущие доходы от моих книГотходят без ограничений моей внучке Александре Фалк.

Подписи свидетелей: 2 свидетеля старше 18 лет, подтверждающие, что они не предусмотрены в подписываемом завещании.

Юхан Григ

[подпись]

Сири Жаклин Греве

[подпись]

Глава 45. У нас чрезвычайная ситуация

Однажды, когда Саше было восемь лет, волосы у нее застряли в стоке джакузи. Она нырнула и вдруг почувствовала, что необъяснимая сила тянет ее за волосы ко дну, на метровую глубину; как она ни изворачивалась, все без толку, она застряла, воздух кончился, нос и рот полны воды – и тут кто-то выдернул ее из ванны.

Улав.

В кабинете Греве, когда она читала завещание, тогдашнее ощущение вернулось. Не только паника, что она застряла, но и воспоминание, как после они с отцом сидели, обнявшись, на краю ванны. Оба содрогались от рыданий. Саша до сих пор помнила, что уткнулась лицом в его насквозь мокрую рубашку.

– Все хорошо, солнышко, – шептал он, – все хорошо.

Сейчас ей недоставало отца. В комнате царила полная тишина, снаружи доносилось жужжание – кто-то подстригал машинкой живую изгородь. Но сейчас Улав не смог бы ее утешить.

Долго ли так просидела, она не знала, казалось, минула вечность. Потом она встала, подошла к окну. Перед глазами раскинулся Редерхёуген, роскошный, как всегда по весне, когда лужайки становились ярко-зелеными, когда сверкающий фьорд обливал серебром горы и скалы до самой пристани возле лодочного сарая. Все это принадлежало им, и все это Вера отняла у них одним росчерком пера. «Правда состоит в том…» Это правда, или месть, или то и другое сразу? Да, наверно, так. Это голос человека, которого сделали безгласным. Хотя мотивы не самое главное. Главное, что бабушка фактически лишила их наследства.

Нет, этого допустить нельзя. В юности Саша боялась умереть, боялась рака и несчастных случаев, однако, когда сама стала матерью, страх смерти пропал. Переориентировался на девочек. Но страх потерять то, что принадлежало им, так и не исчез.

Говорили, что она похожа на бабушку, но она – дочь Улава.

В тот же миг Саша сообразила, что надо сделать. Да, фактически это кульминация всего, чему научили ее отец и Вера. Реальность не нуждается в документировании, историю пишем мы сами.

– Сири, – решительно сказала она. – Джонни. Подойдите сюда.

Оба, помедлив, шагнули к ней. На столе лежало завещание.

Саша взяла его в руки.

– Какие у вас соображения?

– Вера писала, что значит потерять ребенка, – сказал Джонни. – Ребенок куда большая ценность, чем миллион усадеб и миллиардные концерны. Не забывай об этом.

Она не ответила, посмотрела на адвоката.

– Сири?

– Результатом может стать долгая тяжба.

– Нет. – Саша посмотрела на каждого из них. – Это завещание никогда не увидит света. От вас мне нужна гарантия, что оно никогда не получит огласки. Того, что сейчас произойдет, никогда не было. Ваше молчание, разумеется, будет вознаграждено. Если вы когда-нибудь заговорите об этом, безразлично, в каких обстоятельствах, я использую абсолютно все, что в моих силах, чтобы остановить вас. Понятно?

Греве кивнула.

– Нет, – сказал Джонни. – Я не согласен.

– Собственно говоря, тебе плевать на завещание, – сказала Саша. – Это дело Ханса. Ты хочешь отомстить папе за случившееся в Курдистане. Эту возможность я тебе предоставлю. При одном условии: завещание ты оставишь в покое.

Он посмотрел на нее зелеными глазами и покачал головой.

– Это идет вразрез со всем, во что я верю. Я не могу. Мы ведь хотели найти правду.

Саша подняла бумагу и, прежде чем оба они успели среагировать, поднесла к ней зажигалку. Пламя побежало по завещанию – сперва темными пятнами, потом бумага прогорела, и на конторский ковер Греве посыпался пепел.

– Ты в точности как твой отец, – холодно сказал Джонни. – Думаешь, что можешь сжечь документы, которые говорят правду о том, кто вы такие. На время ты правду скроешь. Но в итоге все полетит к чертовой матери. Помни об этом.

Не отвечая, Саша вышла из комнаты и остановилась, только очутившись на лужайке. Она была в опасности и потому набрала 112.

– Это Саша Фалк, я звоню из Редерхёугена. У нас чрезвычайная ситуация.

– Да?

– Дело касается некого Джонни Берга, Джона Омара Берга. В прошлом спецназовец, ныне под подозрением за участие в военных действия на стороне ИГ в Сирии и Ираке. Он здесь.

– Вы в безопасности?

– Он в усадьбе. И опасен. Приезжайте как можно скорее.

– Ясно. Оставайтесь на месте.

Немногим позже она услышала сирены.

Глава 46. Воздушное пространство Афганистана

Сверре проснулся, когда самолет вошел в воздушное пространство Афганистана. Вот он, снова – ландшафт из опаленных солнцем лоскутных полей, пустыни и белоснежных гор вдали. Бородатые «морские охотники» на сиденьях вокруг спали тяжелым сном и бровью не повели, когда они пролетели над долиной Панджшер и шасси резко ударило по посадочной полосе Кабула.

Он надел каску и бронежилет, подхватил тяжеленную сумку и зашагал к зданию военного терминала. «Морские охотники» приняли его вполне дружелюбно. С некоторым сдержанным скепсисом, пожалуй, но чего еще можно ожидать? Делай свою работу, и уважение само придет.

Уже здесь он ощутил тяжкую кабульскую атмосферу, пропитанную запахом авиационного бензина и подгорелого шашлыка.

Мотоколонна двинулась в лагерь. Внешне за эти годы мало что изменилось. Мимо скользил городской пейзаж: колючая проволока, КПП, низкие домишки, восточноевропейские высотки, толпы мужчин в шальвар-камизах, закутанные женщины с кучей ребятишек.

Дорога в лагерь вела через несколько периметров безопасности – зигзагом меж бетонными блоками, бронемашинами и укреплениями из мешков с песком. Сверре занес личные вещи в маленький кондиционированный отсек палатки. В столовой поел в одиночестве, но даже это никак не повлияло на его настроение.

Затем их собрали в оперативном штабе.

– С возвращением, – сказал капитан третьего ранга, очевидно начальник оперативного отдела. – Уже нынешним вечером работа начнется всерьез.

Он изложил детали предстоящего ночного рейда. Сообща с афганской полицией они должны взять некого изготовителя бомб. Операция рискованная, ситуация с безопасностью в городе напряженная как никогда. «Морские охотники» сонно кивали; предстоящее явно было для них обычным делом, но Сверре сгорал от напряжения. Вот она, возможность показать, кто он и на что годится.

Капитан третьего ранга хлопнул в ладоши.

– Тогда собираемся. И выезжаем.

Скрип стульев, все разом встают.

Сверре шел к выходу вместе с остальными, когда услышал за спиной голос капитана третьего ранга:

– Фалк.

Сверре остановился.

– Ты не едешь, останешься здесь.

– Почему?

Капитан, невысокий крепыш в его годах, с круглым бородатым лицом, досадливо вздохнул.

– Здесь командую я. Если твой папаша посылает тебя сюда воспитывать характер, за это в ответе он сам.

Каждое слово – как удар по почкам.

– Но…

– Никаких «но». Я отвечаю за то, чтобы операция прошла наилучшим образом. Ты займешься технической профилактикой, проверишь отрядное оружие. Ясно?

Сверре потерял дар речи.

– Отлично, через три часа доложишь о выполнении.

Сверре повернулся и зашагал через расположение.

– Кстати, – крикнул капитан третьего ранга ему вдогонку. – Нам звонил некий адвокат, хотел поговорить с тобой. Рана, кажется, Ян Рана. Он может связаться с тобой по FaceTime. Сказать ему, что ты недоступен?

– Нет, – после секундного размышления сказал Сверре. – Скажи, что я охотно с ним поговорю.

* * *

В следующие недели Саша проявила себя как заботливая мать и жена. В доме царил безупречный порядок, каждый день она готовила полный обед, следила за всеми занятиями дочерей, а в один из выходных дней в солнечную погоду они с Мадсом наконец-то совершили поход из Финсе на Хардангерский ледник.

Правда, однажды вечером она все же оставила семью и в одиночестве отправилась в главный дом. Был теплый майский вечер, канун Семнадцатого мая. После случившегося Саша толком не говорила с отцом, но в этот вечер они ужинали вдвоем в каминной на втором этаже.

Когда она пришла, Улав был уже на месте. Смерть матери состарила его, спина ссутулилась, лицо побледнело.

– Александра. – Он обнял ее. – Хорошо выглядишь. Это ты попросила Андреа приготовить ужин?

Саша строго-настрого наказала Андреа приготовить ужин заранее, ей меньше всего хотелось, чтобы сестра шныряла вокруг во время разговора, который состоится у нее с отцом.

Она сходила вниз, принесла из холодильника блюдо с суши и сашими и спросила:

– Ты в последнее время слыхал что-нибудь от Сверре? Мне он сказал, что уезжает надолго и у него не будет возможности поддерживать связь.

– Нет, не слыхал, – ответил Улав. – По-моему, он злится на меня. Однако no news is good news[110]. Кстати, ты подготовилась к SAGA Arctic Challenge? Расскажешь о моей маме?

– Да, вот об этом я и хотела с тобой потолковать, – сказала Саша, смакуя рыбу.

– А я расскажу об отце и начале движения Сопротивления на побережье в сороковом, – сказал Улав.

Саша долго смотрела на него, склонив голову набок. Потом сказала:

– Об этом тебе говорить не надо.

– Это почему же? – отозвался отец, вроде как оживившись от резкости ее тона. – Мы ведь верим в свободу слова и открытость в семье?

Саша задумчиво смотрела на него.

– Я прочла бабушкину рукопись. Погоди, дай досказать. Вера была права, пароход не подорвался на мине, у меня есть видеодоказательство, снятое камерой рафаэльсеновского экзокостюма. А что до утверждения, что Большой Тур сотрудничал с немцами, то переписка действительно изъята из архива бергенской пароходной компании. Но в «Морском кладбище» бабушка рассказывает об одном разговоре, состоявшемся здесь, в Редерхёугене, весной семидесятого, когда она заканчивала рукопись. О разговоре, который проливает свет на то, почему следующие сорок пять лет были такими трудными, о разговоре с тобой.

Улав молчал.

– Само собой, ты можешь пристрелить гонца. Можешь обвинить свою покойную мать во лжи или меня в заговоре против тебя. – Тут Саша улыбнулась. – Но ты этого не сделаешь. В глубине души, папа, ты понимаешь, что времена изменились. САГА сохранит все, в чем мы преуспели, но одновременно нам необходима открытость. Поэтому мое предложение таково: ты уходишь в отставку. Пост главного администратора в группе САГА переходит ко мне, кроме того, я возглавляю правление фонда. Нет лучшего повода объявить о смене руководства, чем SAGA Arctic Challenge.

Последние солнечные лучи этого светлого вечера упали сбоку на лицо отца. Он долго молчал, потом уголки рта чуть заметно дрогнули.

– Вышвыриваешь меня, Александра?

Он улыбнулся дочери, Саша улыбнулась в ответ:

– Да, папа.

– В таком случае предупреди дома, что задержишься. Нам нужно многое обсудить.

Глава 47. Я сделал много плохого

Тюремная камера была совсем другого уровня, чем прошлый раз, но первые дни Джонни Берг был подавлен как никогда. Ночами он почти не спал, днем не мог есть. Пробовал вспомнить лицо дочери, но образ рассыпался, как горящая фотография.

Суд был чистой формальностью. Его обвинили в осквернении захоронения, в данном случае корабельного кладбища, согласно статье 14 Закона об охране памятников культуры, и – что более серьезно – во взломе и нарушении статьи 184 Уголовного кодекса, а также Закона о госбезопасности. Что ранее его подозревали как возможного добровольца ИГ, было отягчающим моментом, и суд просто не мог не взять его под стражу.

Но больше всего его мучило предательство Саши. Она могла сотрудничать с ним, флиртовать, спать с ним, прижиматься к нему. Но когда пришлось делать выбор, она выбрала семью, выбрала официальную версию. САГА – так называется официальная версия. Не со зла, нет, у нее были причины, она считает, что власть в принципе справедлива. Власть всегда относилась к ней благосклонно. Никогда не задерживала ее на таможне, не сажала под арест, подозревая в джихадизме. Она никогда не была в Норвегии чужой, пришлой.

Или, может, тут что-то недоступное его пониманию. В конторе Греве ему казалось, будто Сашей движут силы, настолько же ему незнакомые, непонятные и могучие, как убийство ради сохранения чести семьи. Такими же были для него семья и корни. Теоретически, отстраненно он чуял их титаническую силу, но поскольку сам нормальной семьи никогда не имел, то понять не мог.

Джонни лежал на койке. Возле двери послышалась возня.

– Ну, Берг, как мы нынче себя чувствуем? – фамильярно спросил тюремщик, уперев в бока здоровенные ручищи.

Джонни не ответил.

– Так-так, – вздохнул тюремщик. – Вообще-то я только хотел сказать, что к тебе посетители.

Когда десять минут спустя Джонни вошел в комнату свиданий, там сидели адвокат Ян И. Рана и Х.К.

– Джонни! – Старик обнял его. – Тебе привет от Ханса и большое спасибо за помощь. Он испугался чуток за судьбу книги, но все равно тебе заплатит.

Джонни промолчал.

– Жаль, меня не было на суде, – сказал Рана, – понимаешь, папаша отдал концы. Нет, никакого стресса, он много лет хворал. Вся штука в том, что он вернулся в Пенджаб. На старости лет. – Он тихонько хохотнул. – И когда умер, мне пришлось поехать туда, кое-что уладить. Как раз в то самое время. Но не вешай нос, Джонни, потому что суд этот – сущий скандал. Защитников тебе назначили отнюдь не таких, как Оу-Джей Симпсону[111]. А теперь слушай сюда.

– Ты меня обманул, – сказал Джонни, сурово глядя на Х.К. – Дал мне документ семидесятого года и затеял все это, чтобы меня прищучить.

– Нет, – сказал Х.К. – Совсем наоборот.

– Case in point![112] – сказал Ян И. Рана. – Ведь фактически, пусть даже адвокату третьей инстанции об этом неизвестно, человек, информирующий о неблагополучных обстоятельствах внутри секретных служб, вправе получить юридическую защиту, Верховный суд здесь вполне однозначен. Особенно если информация касается событий пятидесятилетней давности и ныне безопасности страны никоим образом не угрожает. А осквернение захоронения? Это вообще чепуха.

Джонни покачал головой.

– Это конец. Я приму наказание и начну все сначала.

– Отлично, – сказал Х.К., – тут мы одного мнения. Рана?

Адвокат достал из портфеля планшет, положил на стол.

– Поскольку выходить в Сеть здесь не разрешается, – сказал Рана, – я прихватил с собой файлик, который тебе надо увидеть.

Он сунул флешку в гнездо, набрал код и открыл.

Съемка велась в зеленой палатке из тех, какие использовались в Афганистане. Перед камерой сидел Сверре Фалк, в рабочей форме песочного цвета, со смертным медальоном на шее.

Джонни услышал голос.

– Сверре Фалк? Ян И. Рана, вы слышите меня?

– Громко и отчетливо.

– Хорошо. Данный разговор не связан ни с какими действиями, имеющими правовую силу. Это предварительная беседа, учитывающая возможность выступить со свидетельскими показаниями, которые позднее могут подкрепить позицию моего клиента. Понимаете?

– Понимаю.

– Где вы находились шестого сентября две тысячи четырнадцатого года?

– В Эрбиле, столице курдской автономии в Ираке.

– С тех пор прошло больше года, почему вы говорите так уверенно?

– Я всегда слежу за датами. И в Курдистан я тогда приехал впервые, вот почему я совершенно уверен, кроме того, я могу подтвердить это авиабилетами и операциями по карте.

– Что вы там делали?

– Мне предстояло передать некую сумму курдскому фронтовому отряду, через связного, с которым я должен был встретиться в Эрбиле. Сумма была довольно крупная. Двадцать тысяч долларов, насколько я помню. Половина upfront[113], половина по выполнении задания.

– Погодите, не все сразу. Кто был вашим связным?

– Его зовут Мираз Барзани, но он больше известен под именем Майк, или NorwegianSNIPER. Мы с ним знакомы по снайперскому отряду. Я связался с ним через фальшивый аккаунт «Инстаграма».

– О какого рода задании шла речь?

– Не знаю. Я привез запечатанный конверт, который должен был отдать Майку, но речь определенно шла о поддержке курдов против ДАИШ.

– От кого вы перед отъездом получили деньги и конверт?

– Его имя Мартенс Магнус, но обычно все зовут его М.М.

– И почему этот М.М. дал вам такое поручение?

– Потому что М.М. – друг семьи, то есть друг моего отца.

– И вы готовы повторить все это под присягой, если понадобится?

– Готов. – В глазах Сверре Фалка мелькнула легкая неуверенность. – Вполне готов.

Рана остановил файл, повернулся к Джонни.

– Сверре Фалк готов свидетельствовать против своего отца. Мы выстроим дело. Но чтобы нам продвинуться дальше, ты должен рассказать, какое задание выполнял тогда в Курдистане.

Джонни закрыл лицо руками, откинулся назад.

– Скажу коротко, деталями займемся позже. Целью был норвежский джихадист Абу Феллах, который угрожал Норвегии и был связан с секцией ИГ «по зарубежным операциям». Находился он в маленькой деревушке недалеко от линии фронта в Северном Ираке. Я изучил карты и спутниковые снимки, установил контакт с американским спецназовцем, добровольцем ассирийского ополчения, который должен был идти со мной… Перелет в Курдистан прошел без проблем. После приземления я забрал в банке деньги, встретился с американцем и получил оружие, которым должен был воспользоваться. Короче говоря, однажды ночью мы перешли линию фронта. Ширина ее примерно метров пятьсот или километр, покрыта густой травой. Мы знали, где стоят посты, и без проблем обошли их. Феллах жил в двухэтажном кирпичном доме, за железными воротами, с караульным помещением сбоку, где дежурил старик-иракец. Американец связал его, а я вошел в дом. Там была собака, пришлось ее пристрелить. Я поднялся по лестнице. Феллах находился в спальне, должно быть, его разбудил выстрел, хотя у меня стоял глушитель, потому что, когда я открыл дверь, он бросился на меня. Я выстрелил дважды – в грудь и в лоб. Его жена кричала как сумасшедшая, когда я уходил. И в коридоре… – Джонни умолк, опустил взгляд. – Там было двое детей, мальчик и девочка, они стояли в лунном свете, держась за руки. Их тоже разбудил шум. Они просто стояли, оцепенев, как маленькие зомби, я пробежал мимо них, по лестнице и наружу, там ждал американец, мы двинулись дальше, но деревня уже проснулась, и когда мы вышли на ничейную полосу, парня подстрелили. Я добрался до той стороны, но тоже был схвачен, не игиловцами, а курдами, которые решили, что я джихадист.

На этом Джонни оборвал рассказ.

– Для полной ясности, – сказал Ян И. Рана. – Ты сделал именно то, что тебе приказал сделать Магнус?

– Да, – сказал Джонни. – Он приказал ликвидировать Абу Феллаха, пока тот не успел нанести Норвегии большого вреда. Так Магнус сказал.

– В армии ты дал подписку ни при каких обстоятельствах не разглашать операции, в которых участвовал, – инквизиторски продолжал Рана. – Ты готов нарушить молчание и рассказать все это на открытом суде?

– Для меня это не нарушение обязательства молчать, – сказал Джонни. – Речь идет о признании в преступлении. Я не верю, что Магнус и те, кого он представлял, вообще имели касательство к армии, ну а если имели, я для такой страны работать не хочу. – Джонни посмотрел на Х.К. – Как говорил мой наставник, то, что я защищаю, не страна, как таковая. Я защищаю Конституцию. А тех, кто под предлогом защиты страны нарушает Конституцию, защищать не стоит.

– Отлично, в самом деле блеск, – довольно сказал Ян И. Рана. – Жду продолжения.

Джонни огляделся в комнате для свиданий, потом перевел взгляд на Х.К., который, покачиваясь, молча сидел на посетительском стуле.

– Ты обещал мне помочь. Я уже почти не помню, как выглядит моя дочка.

– Да-да, конечно.

Он встал и пошел к двери.

В комнату вошла Ребекка, сдержанно поздоровалась. За руку она вела девочку. Ингрид стала длинноногой шестилеткой, волосы туго заплетены в мышиные хвостики, свисающие до плеч. Джонни шагнул к ней, подхватил на руки, вдохнул ее запах, потом поставил на пол.

– Мама говорит, что в тюрьму сажают, если сделал что-то плохое, – сказала она, с любопытством глядя на него.

– Так и есть, – кивнул Джонни.

– Ты сделал что-то плохое?

– Я сделал много плохого.

Эпилог. Хозяйская каюта

Судно «хуртигрутен» было гибридным, настолько современным, что его не посылали в обычные рейсы. Пассажирские каюты на носу под командной рубкой меблированы в минималистском скандинавском вкусе и выдержаны в изысканно-холодноватой палитре серого, бежевого и коричневого, трехместный серый шерстяной диван за группой кресел и панорамные окна, выходящие на нос.

Саша стояла перед зеркалом в просторной ванной.

– Как тебе, Мадс?

– Зеленый не твой цвет, Саша.

Она бросила зеленый жакет на стул.

– Надень твид, – продолжал муж, – он неподвластен времени и элегантен. Сиять должны твои слова, а не блейзер.

Мадс шутливо подкрался сзади, обхватил ее за талию и поцеловал в шею.

С довольной улыбкой Саша закрыла глаза.

– Ты знаешь, я очень тревожился за тебя, за нас. После смерти Веры по-настоящему тревожился. Впервые.

В зеркале она перехватила его взгляд.

– Ты был совершенно ни при чем, Мадс. Речь шла обо мне самой.

Он поцеловал ее волосы.

– Мне нужна минутка-другая для себя, Мадс. Ты же знаешь, сегодня большой день.

Улав сказал, что на сей раз «хозяйскую каюту» должны занять Саша и ее семья. И подмигнул: дескать, шутка, вполне позволительная патриарху в семье, которая вела происхождение именно от судовладельцев, но легкость, владевшую Сашей в последние недели, как ветром сдуло. Она разом вернулась в 1940 год, нет, вернулась в те недели после смерти Веры, когда все было поставлено на карту, лишь позднее мир опять пришел в равновесие. В новое равновесие.

В дверь постучали. Саша открыла. На пороге стояли Греве и отец.

– Сири, оставишь нас с папой на минутку одних?

Адвокат вежливо кивнула и исчезла. Само собой, о том, что произошло тогда в ее кабинете, она молчала и молчит как рыба.

Улав шагнул в каюту. Непокорные, седые на висках волосы, глубоко запавшие пронзительные глаза, уши, оттопыренные, когда волосы коротко подстрижены, рот, окруженный складками по обе стороны носа. Но одет менее официально, чем обычно, – полотняная рубашка с подвернутыми рукавами, джинсы и мокасины. Он прошел прямо к мини-бару, достал бутылку пива.

– Ты, наверно, не будешь?

– С каких это пор ты пьешь с утра?

Улав широко улыбнулся:

– Я пенсионер, Александра. Уже сбросил десяток лет. – Улав отпил большой глоток пива. – Давно надо было уйти, это лучшее решение, какое я принял. Обойдусь без нелепого обмена любезностями с международным бомондом, который знать не знает, на каком континенте находится. Никаких больше козней, никаких рассерженных членов правления, никаких препирательств со строителями, бизнесменами или кислыми нобелевскими лауреатами.

– Спасибо, подбодрил, – сказала Саша.

– Сказав «а», скажу и «б»: эта конференция важна. Пора отделаться от призраков «Принцессы».

* * *

Чудесный день в середине июня. Волна сибирской жары нахлынула с востока на Северную Норвегию, солнце светит день и ночь, любопытные мелкие суденышки кружат подле судна, морские орлы парят в вышине, на горизонте виднеются контуры Лофотенской Стены, затянутой знойным маревом. Судно отчалило из Будё нынче утром. SAGA Arctic Challenge – конференция по геополитике, изменениям климата и прочим актуальным проблемам Северного полушария – состоится прямо на борту и продлится два дня, за это время они пройдут через Лофотены и Вестеролен до Тромсё.

Судно сбавило скорость. Три гудка. Улав подошел к поручням, бросил за борт венок.

– Так мы чтим утраты нашей семьи и место гибели «Принцессы Рагнхильд». Покойтесь с миром, все, кого забрало море, – произнес он. – Дорогие друзья, у меня есть для вас новости.

Как всегда, начинал он слегка нерешительно, будто ему требовалось несколько секунд, чтобы набрать обороты.

– Некоторые из вас знают: это памятное и скорбное место для нашей семьи. Здесь в сороковом году погиб в волнах мой отец, и беда развела нашу семью. Вот почему это самое подходящее место, чтобы сообщить: отныне в истории САГА начинается новая глава. Рад объявить, что ухожу в отставку, и имею честь передать слово новому главному администратору и главе правления, Александре Фалк.

Под вспышки и бурные аплодисменты Саша поднялась на подиум, чувствуя, как по жилам струится адреналин.

– Моя мантра как шефа САГА такова. Кто мы? Кто мы как нация и как отдельные люди? Лишь немногие места столь ярко характеризуют норвежскую идентичность, как побережье и чудесные острова Лофотенов и Вестеролена, и точно так же нет другого места, которое наложило бы на мою семью больший отпечаток, чем этот район моря. Здесь – морское кладбище. Здесь во время крушения сгинул в пучине мой дед Тур Фалк, здесь отважный шкипер Кнут Иннергорд и его команда спасли из воды сотни замерзающих людей, совершив один из величайших подвигов за все годы войны. Одним из спасенных был мой отец, Улав… – Саша указала на Улава. – Будь добр, вернись сюда.

Улав вяло попытался протестовать, но публика свистела и топала, так что в конце концов он, махая рукой, под бурные аплодисменты поднялся на возвышение.

– К счастью, ты уцелел при крушении, – серьезно сказала Саша, повернувшись к отцу. – С тех пор как учредил САГА, ты вошел в историю нашей страны. И делал все, чтобы защитить ценности, которыми мы дорожим, – защитить от радикальных сил, во имя свободы и демократии. Будущее, как говорится, предугадать трудно. Но я, дорогой Улав, обещаю продолжить твою работу. С врагами демократии и свободы мы будем бороться всеми средствами, какие у нас есть. Ибо это ценности, стоящие превыше всего. Потеряв свободу, мы потеряем и все остальное. Я посвящу свою жизнь борьбе за то, во что веришь ты.

Ей показалось, что в уголке его глаза блеснула слезинка.

– Не знаю, что я могу дать человеку, у которого есть все и который так много пережил, – продолжала Саша. – Впрочем, кажется, я знаю ответ. Вот переплетенный в кожу экземпляр рукописи твоей матери – «Морского кладбища»!

Зал взорвался аплодисментами и бурей вспышек, когда она вручила отцу книгу. Эпилога в ней не было.

* * *

После выступления Саши на прогулочной палубе состоялся прием. Ханс Фалк прокладывал себе дорогу среди важных особ, которые пили шампанское и болтали-злословили. Нет бóльших лицемеров, чем эти люди, которые летают по всему свету бизнес-классом и получают миллионные гонорары, но одновременно читают простым людям нотации, что их дизельные автомобили и гамбургеры на гриле отравляют весь земной шар. Где бы он ни был, всюду встречал он этих випов с двойной моралью. Джеффри Сакс, Том Фридман, Шерил Сэндберг, Стивен Пинкер… Во всей этой деятельности сквозила фальшь. Он отчетливо ее чувствовал, когда сам выступал с докладами о храбрых курдских женщинах, борющихся против ИГ. Это была не реальность, да, не реальность, как она есть, но реальность, какую кому-то хотелось видеть.

Судно прошло по фьорду в узкий пролив Рафтсунн на Лофотенах. Ханс перегнулся через поручни. Судно медленно поворачивало направо. Важные шишки толпились на палубе, любовались потрясающим зрелищем: горы круто обрывались в объятия фьорда.

Элегантная спортивная женщина лет сорока стала у поручней рядом с ним.

– Сири Греве, рад тебя видеть! – воскликнул Ханс.

– Есть минутка?

– Поколения приходят и уходят, а ты остаешься. Стойкость семейства Греве мне всегда импонировала.

– Слушай меня внимательно, – сказала Греве. Светская болтовня ее явно не интересовала.

– Почему?

– Вот поэтому. – Она незаметно достала из кармана блейзера конверт. – Я подписывала завещание Веры Линн как свидетель. Второй свидетель, издатель Юхан Григ, несколько месяцев назад скончался. У меня на глазах Саша Фалк сожгла завещание, и я отказываюсь далее участвовать в том, что творит семья Фалк. Саша показала себя еще более безжалостной, чем ее отец. Здесь копия.

Перед ними раскинулось устье Тролль-фьорда, с горами, вздымающимися по обе стороны буквой V, и высокими снежными вершинами. Корпус судна резал водную гладь, полуночное солнце озаряло вершины.

Ханс повернулся и зашагал по коридорам, назад в каюту.

Войдя, он бросил пиджак на приготовленную постель. Интуитивно он понимал, что это изменит курс его жизни, как тогда, зимой 1970-го, в Хорднесе с Верой или страшной сентябрьской ночью 1982-го в Бейруте. Да, именно так. Он открыл в телефоне фотографию, старую фотографию, которую он сумел сберечь и отсканировал, единственную их фотографию вдвоем. Он стоял, гордо склонясь над деревянной койкой. На койке лежала Муна Хури, с тем усталым и счастливым выражением лица, каким отличаются только что родившие женщины. Она прижимала к себе новорожденного малыша с зелеными глазами. Хансов первенец. «Его имя будет Яхья», – шепнула мать. Так по-арабски называют Иоанна Крестителя, а по-английски его зовут Джон.

Благодарности

Хотя это роман, я не могу не сказать спасибо многим людям, которые помогли мне с правдой. Журналист Кристиан Людер Марстрандер однажды ненароком навел меня на след парохода «Принцесса Рагнхильд». Его сериал «Норвежские кораблекрушения», который осенью 2017 года передавали по радио НРК[114], содержит эпизод об этом крушении и доступен на сайте НРК как подкаст.

В ходе работы над материалами о кораблекрушении Руне Тумас Эге, шеф по связям с общественностью компании «Хуртигрутен», познакомил меня с Линой Вибе из музея «Хуртигрутен» в Стокмаркнесе, и Стеном Магне Энгеном, они устроили мне приватную экскурсию и разыскали старые чертежи и расписания рейсов «Принцессы Рагнхильд». Без чертежей работа над реконструкцией последних октябрьских дней перед крушением очень осложнилась бы, и я надеюсь, меня простят, что в романе «Принцесса» вышла в последнее плаванье из Бергена, а не из Тронхейма, как было на самом деле. Но в остальном я старался следовать маршруту и расписанию рейсов «хуртигрутен» за октябрь 1940 года.

Огромное спасибо также Йёргену Странну из Норвежского общества истории мореплавания в Нурмёре, который разыскал свидетельские показания шкипера Кнута Иннергорда и разрешил мне их использовать. Самое лучшее описание крушения содержится в томе «Собрание текстов касательно крушения „Принцессы Рагнхильд“ 23 октября 1940 года» (ред. Оге Юхансен), хранящемся в Национальной библиотеке и включающем, в частности, свидетельские показания перед Салтенским уездным судом.

Историк религии Терье Эмберланн из центра «Движение Сопротивления» подсказал мне, что надо поближе присмотреться к малоисследованной проблеме участников Сопротивления среди немецких военных в Норвегии в годы войны. Я обсуждал эту тему также с историком Бьёрном Туре Русендалом из Архивного фонда в Кристиансанне, где в городской тюрьме двое немцев ожидали казни. Однако утверждать, что я полностью разобрался в этом вопросе, было бы преувеличением. Как и в моем романе, там масса материала для будущих диссертаций.

За информацию по более общим вопросам касательно «хуртигрутен» и прибрежного судоходства в годы войны приношу благодарность Перу Кристиану Себаку из Бергенского музея судоходства, писателю Асгейру Эланну и прежде всего Полу Эсполину Юнсену. Именно этот писатель с большим опытом на маршрутах «хуртигрутен» издал классическую работу «Хуртигрутен» (изд. «Каппелен», 1978) и терпеливо ответил на мои вопросы о судах и культуре побережья. Кроме того, я во многом пользовался книгой Дага Бакки-мл. «Жизненная линия и увлекательное путешествие. История „Хуртигрутен“» (изд. «Бедони», 2017), «В шторм и штиль на всех морях: 125 лет Северного пароходства» (изд «Ф. Бейер», 1982) Лейфа Б. Лиллегорда и «„Хуртигрутен“. Литературное путешествие» Эйстейна Роттема (изд. «Пресс», 2002); последний – один из немногих норвежских литераторов, пытавшихся дать прибрежной культуре то место в истории литературы, которого она, по-моему, вполне заслуживает.

Что касается побережья, то меня, конечно, очень вдохновляла книга «Времена моря. Как мы ловили вот такенную акулу с вот такусенькой надувной лодки» Мортена А. Стрёкснеса (русский перевод – издательство Corpus, 2020). До и во время поездок на Лофотены я разговаривал с Уильямом Хаквогом из Лофотенского Музея памяти о войне в Сволвере и с историком Гру Рёде, которая написала «На горе, что я зову» (изд. «Оркана», 1994), невероятно сильную и захватывающую книгу о запустении рыбацких деревень на внешних берегах Лофотен.

* * *

В рассказе о современности я в меньшей степени опирался на углубленные разыскания. И за ответы на множество вопросов, больших и малых, благодарю Мохаммеда Усмана Рану, Матиаса Лаббе-Лунна, Адель Матесон Местад, Ингер Цадиг, Ким Хегер и Лассе Галлефосса. Директор Гури Йельтнес из Норвежского центра изучения Холокоста и меньшинств устроила мне приватную экскурсию по «Вилле Гранда», усадьбе, которая, пожалуй, чем-то сродни Редерхёугену.

Фрагменты о Курдистане я вряд ли смог бы написать, если бы там не побывал. Огромное спасибо Майку Пешмерга-нору (псевдоним). Несколько лет назад я редактировал его книгу «Моя борьба против Халифата» (изд. «Кагге», 2017). Майк прочитал насквозь то, что я написал, и разрешил использовать свой беллетризованный образ в событиях, о которых я пишу. Мои друзья в спецназе и разведке останутся анонимны.

Благодрю издательство «Аскехауг» в лице моих редакторов Норы Кэмпбелл и Мариуса Фоссёйа Мухёугена за важную помощь, огромные усилия и несгибаемую веру в проект, когда я хотел было все бросить. Бенедикта Трейдер, Трюгве Осдунн и Сара Наташа Мельбуэ тоже прочитали роман и сделали важные замечания. Анна-Лора Альбессар, возможно, и не читает по-норвежски, но интуитивно понимает, как сплести историю в единое целое. Писатели счастливы, когда имеют собеседников вроде сценариста Петтера Скавлана, чей опыт позволяет ему с ходу подсказать вам, как распутать проблемы сюжета. Его творческому воображению я обязан многими идеями в этой книге. Большое спасибо также коллеге-писательнице Рут Лиллегравен. Я редактировал ее детективы. Здесь мы поменялись ролями, и без ее прочтения, чувства языка и тактичности мне пришлось бы очень трудно.

За содержание в ответе я один.

Аслак Нуре

Марсель, август 2021 г.

Примечания

1

«Хуртигрутен» (прибрежный экспресс) обеспечивает ежедневные рейсовые морские перевозки пассажиров вдоль норвежского побережья от Бергена до Киркенеса. – Здесь и далее прим. перев.

2

Никаб – мусульманский женский головной убор, закрывающий лицо, с узкой прорезью для глаз; как правило, черный.

3

ООП – Организация освобождения Палестины.

4

Вали отсюда (англ.).

5

«Бараньи лбы» – скалы из коренных пород, сглаженные и отполированные движением ледника.

6

Финсе – горная деревушка в Норвегии на берегу озера Финсеватн, расположена на высоте 1222 м над уровнем моря.

7

Отдел военного архива (нем.).

8

Савил-Роу – улица в Лондоне, где расположены ателье дорогих мужских портных.

9

Внеплановая встреча (англ.).

10

Петтер Анкер Стурдален – норвежский миллиардер.

11

Здесь: «На страже» (англ.).

12

Будё – административный центр фюльке Нурланн.

13

Эрбиль – город в Курдистане, расположен на севере Ирака.

14

Исламское государство (также ИГ, ИГИЛ, ДАИШ) – международная исламистская организация. 29 декабря 2014 года признана Верховным судом РФ террористической организацией, ее деятельность на территории РФ запрещена.

15

17 мая – национальный праздник Норвегии, День конституции.

16

Бюнад – традиционный народный костюм, в каждой области страны свой.

17

«Морские охотники» – подразделение морского спецназа Норвегии, выполняет контртеррористические и боевые операции.

18

В Норвегии городской судья по совместительству регистрирует браки и разводы, а также выполняет функции нотариуса и судебного регистратора.

19

Отставной (англ.).

20

Самый худший вариант (англ.).

21

Акевит (аквавит) – скандинавский крепкий алкогольный напиток.

22

ДАИШ – аббревиатура арабского названия «Исламское государство Ирака и Леванта», т. е. то же, что и ИГИЛ (деятельность этой признанной террористической организации в РФ запрещена); для самих террористов звучит оскорбительно, так как всего одной буквой отличается от арабского «даис» (раздавливающий, попирающий).

23

Пешмерга – курдские военизированные формирования в Курдистане.

24

Окраинный район Осло.

25

Раджпуты – этносословная группа в составе варны кшатриев в Пакистане и Северной Индии.

26

Сёнстебю Гуннар (1918–2012) – участник норвежского Сопротивления в годы Второй мировой войны; награжден Боевым крестом с тремя мечами.

27

Непризнаваемый (англ.).

28

Штаб-квартира Рабочей партии располагается на площади Янгсторг в Осло.

29

Ект – старинное одномачтовое судно; в основном использовалось для перевозок между Северной Норвегией и Бергеном.

30

Конфиденциальный; не подлежащий огласке; не предназначенный для печати; не под запись (англ.).

31

Квадратура – самая старая часть Осло.

32

Старая Ложа – здание, где первоначально в XIX в. располагалась масонская ложа, ныне это концертный зал, ресторан, место проведения различных мероприятий и т. д.

33

Вскрытие (англ.).

34

Моральная травма (англ.).

35

Фарьяб – провинция на северо-западе Афганистана.

36

ПСБ, Полицейская служба безопасности. Предыдущие названия: OVS, Служба слежки и наблюдения, 1952–1980; POT, Полиция слежки и наблюдения, ПСН, 1980–2002.

37

Здесь: отличный выстрел (англ.).

38

Опергруппа (англ.).

39

Имеется в виду станковый крупнокалиберный пулемет Браунинга M2HB, состоящий на вооружении в армиях США и ряда стран Западной Европы.

40

Езиды – этноконфессиональная группа курдов, проживающая в основном на севере Ирака.

41

* Социальная сеть Instagram с 21 марта 2022 г. официально запрещена на терриитории России.

42

Терье Виген – моряк, герой одноименной эпической поэмы (1862) Хенрика Ибсена.

43

Гарри Каспаров включен Минюстом РФ в Реестр иностранных агентов.

44

Профессионалы-середняки (англ.).

45

Пабфайтер, «кабацкий мордобой» (англ.).

46

Ламотта Джейк (1921–2017) – американский боксер, экс-чемпион мира в среднем весе; за неукротимый бойцовский дух и бешеный нрав получил прозвище Бешеный Бык.

47

Вигеланд Густав (1869–1943) – знаменитый норвежский скульптор-монументалист; в 1924 г. город Осло поручил ему оформить парк площадью 32 га, теперь там находится 650 скульптур, а сам Фрогнер-парк сделался достопримечательностью норвежской столицы.

48

Оговорка по Фрейду (англ.).

49

Сволвер – городок на Лофотенских островах.

50

Синими фуражками в Норвегии называют выпускников гимназий с экономико-социологическим уклоном – из-за их головных уборов.

51

Выпендреж (англ.).

52

РКП, Рабочая коммунистическая партия (норв. Arbeidernes Kommunistparti, AKP) – маоистская политическая партия в Норвегии, существовавшая в 1973–2007 гг.

53

Имеются в виду переговоры между Организацией освобождения Палестины (ООП) и Израилем по урегулированию ближневосточного конфликта, начатые в 1993 г. и проходившие при норвежском посредничестве в Осло.

54

Шетландсбюсс (норв… Shetlandbuss, англ. The Shetland Bus) – особая подпольная группа, осуществлявшая постоянную связь между британскими Шетландскими островами и оккупированной Норвегией, начиная с 1941 г. и вплоть до окончания Второй мировой войны.

55

Написание Mads выглядит более старинным и благородным.

56

Евромусор с дакфейсом (англ.).

57

Здесь: То, что надо (фр.).

58

ПСН, Полиция слежки и наблюдения. Норв. POT, Politiets Overvåkningstjeneste. Название использовалось в 1980–2002 гг., затем сменилось на ПСБ.

59

Руни Уэйн (р. 1985) – английский футболист и тренер.

60

У закончивших семилетнюю народную школу была возможность поступить в так называемую «дополнительную школу», как правило однолетнюю.

61

Катера-тральщики (нем.).

62

Rederlugar (норв.), или каюта судовладельца. Самая большая и дорогая каюта класса «люкс» на судне.

63

Кросби Бинг (1904–1977) – американский эстрадный певец и киноактер; лауреат премии «Оскар» (1944).

64

Как глубок океан / Как небо высоко (англ.).

65

Калфар – район Бергена, где традиционно селились самые знатные семьи города.

66

Липицианы – порода лошадей светло-серой масти, выведенных специально для венского императорского двора; относятся к немногочисленным породам, сохранившим старинный тип лошади испанской крови.

67

Mot Dag – журнал и группа активистов вокруг него.

68

Эверланн Арнульф (1889–1968) – норвежский поэт, участник социалистического движения в Норвегии.

69

Сунндалсёра – город в фюльке Мёре-ог-Ромсдал, центр коммуны Сунндал.

70

Главное управление экономики (ГУЭ) (нем.).

71

Герхардсен Эйнар (1897–1987) – норвежский политик, руководитель Норвежской рабочей партии, трижды премьер-министр.

72

Браттели Трюгве (1910–1984) – норвежский политик от Рабочей партии, премьер-министр в 1971–1972 гг. и в 1973–1976 гг.

73

Брандт Вилли (наст. имя Герберт Эрнст Карл Фрам; 1913–1992) – немецкий политик, деятель социал-демократической партии, канцлер ФРГ в 1969–1974 гг.; лауреат Нобелевской премии мира (1971).

74

Вышедший в 1927 г. роман норвежского писателя Сигурда Хуля (1890–1960).

75

Союз социалистической рабочей молодежи – молодежная организация Рабочей партии Норвегии.

76

Мункхолмен – небольшой остров к Тронхеймс-фьорде, к северу от Тронхейма.

77

Трифорий – узкая невысокая галерея второго яруса главного нефа в средневековых романских и готических соборах.

78

Olav den hellige – Олав (или Улав, или Олаф) II Святой (ок. 995-1030) – король Норвегии в 1015 (или 1016)-1028 гг., при нем было завершено введение христианства в стране; святой покровитель Норвегии; о нем повествует «Сага об Олаве Святом».

79

Нидарос – средневековое название г. Тронхейм.

80

Фронт… закрыт… для сахафи (англ.).

81

Мухабарат – разведывательная служба Ирака.

82

Ты будешь… убивать… террористов ДАИШ… бу-ум! Добро пожаловать на фронт курдской Пешмерга, друг! (англ.).

83

Образ действий (лат.).

84

Хорошая работа! (англ.).

85

Имеется в виду американская ракета класса «воздух-земля», с полуактивным лазерным или активным радиолокационным наведением.

86

«Белая роза» – действовавшая в Германии с июня 1942 г. по февраль 1943 г. группа Сопротивления, организованная студентами Мюнхенского университета.

87

Имеется в виду заговор немецкого Сопротивления, главным образом старших и высших офицеров вермахта, с целью убийства Гитлера; покушение, предпринятое 20 июля 1944 г., закончилось неудачей.

88

Милорг – военная организация норвежского Сопротивления в годы Второй мировой войны.

89

Давненько не видались (англ.).

90

Нурмарка – холмистая лесная местность вокруг Осло.

91

Небольшая утренняя зарядка с северным товарищем (англ.).

92

Бьёльсен – район в северной части Осло.

93

Гейло – горнолыжный курорт в долине Халлингдал, в 250 км от Осло.

94

Форму Ивар (1951–2006) – норвежский лыжник, олимпийский чемпион, призер чемпионатов мира.

95

Точно (англ.).

96

Секретно. Организация Тодта (нем.) – Организация Тодта – военно-строительная организация, действовавшая в нацистской Германии; названа по имени Фрица Тодта, возглавлявшего ее с июля 1938 г.

97

Жесткокорпусная надувная лодка.

98

Уэйтс Том (р. 1949) – американский певец и автор песен, композитор, актер.

99

Здесь: Все в деле? (англ.).

100

Обозлены (англ.).

101

Текущие доходы (англ.).

102

Ютунхейм – самый крупный горный массив в Норвегии.

103

Энстад Ула (1942–2013) – норвежский скульптор.

104

Дата: 02.29.00. Позиция: Вест-фьорд. Время: 12.37.33. Глубина: 289,32 (англ.).

105

Нельсон Вилли (р. 1933) – американский композитор и певец, обладатель 12 премий «Грэмми», включен в Зал славы кантри.

106

Синдром «запертого внутри» (англ.).

107

Лофотенская Стена – второе название Лофотенских островов; архипелаг выглядит, как стена, отгораживающая материковую часть Норвегии от открытого моря; длина Стены – ок. 100 км, высота – ок. 800-1000 м.

108

Так в Норвегии называют наводнение 1789 г., опустошившее восточные районы страны.

109

Управление порта, подразделение Берген (нем.).

110

Отсутствие новостей тоже хорошая новость (англ.).

111

Симпсон Оу-Джей (р. 1947) – американский футболист, актер телевидения и спортивный комментатор. Автор намекает на то, что в 1994 г. Симпсона обвиняли в убийстве бывшей жены и случайного свидетеля преступления; суд присяжных его оправдал.

112

В точку! (англ.).

113

Авансом (англ.).

114

НГТР – Норвежское государственное телевидение и радиовещание.

Content

Аслак Нуре
Морское кладбище

От автора

Пролог

Часть 1. Обрыв

Глава 1. Сокол, готовый взлететь

Глава 2. Не учи отца своего…

Глава 3. Ничейная земля

Глава 4. Что это за писанина?

Глава 5. Значительные ценности

Глава 6. Договорились?

Глава 7. Выпьем за маму

Глава 8. Боевой крест с двумя мечами

Глава 9. Теплые руки врача

Глава 10. Кто мы?

Часть 2. Окно-розетка

Глава 11. Самое трудное – вернуться домой

Глава 12. Мы пережили кораблекрушение и семейный разлад

Глава 13. Опекунский совет

Глава 14. La séduction

Глава 15. Между нами, девочками

Глава 16. Нам нужен снайпер

Глава 17. Их надо уничтожить

Глава 18. Папа стоял у руля слишком долго

Глава 19. Я ужасно горжусь тобой

Глава 20. Кладбище брошенных надгробий

Глава 21. Это останется между друзьями

Глава 22. Ты же Фалк

Глава 23. Пассивная эвтаназия

Вера Линн. Морское кладбище. Часть первая

Часть 3. Опасные связи

Глава 24. Финсе 1222

Глава 25. Мы возвысили себя в богов

Глава 26. Пони-клуб Фалков!

Глава 27. Никого нет в живых

Глава 28. Кто-то изъял эти документы

Глава 29. Русский на связи

Глава 30. Ставь точку, псих ненормальный

Глава 31. Кровь и почва

Глава 32. Вы были правы

Глава 33. Боже, храни короля и отечество, брат

Глава 34. Эффект присутствия

Глава 35. Память – это все, что остается от человека после смерти

Вера Линн. Морское кладбище. Часть вторая

Часть 4. Шоссе короля Олава

Глава 36. «Хибара»

Глава 37. Джонни никакой не предатель, чтоб ты знал

Глава 38. Единовременная сумма, не облагаемая налогом

Глава 39. Море – это загадка

Глава 40. Взрыв произошел в трюме

Глава 41. Каюта 31

Глава 42. Заплыви внутрь

Глава 43. Смертный медальон

Часть 5. Утонувшие души

Вера Линн. Морское кладбище. Эпилог

Глава 44. Свидетельская подпись

Завещание

Глава 45. У нас чрезвычайная ситуация

Глава 46. Воздушное пространство Афганистана

Глава 47. Я сделал много плохого

Эпилог. Хозяйская каюта

Благодарности

Примечания