Сергей Кишларь

Синеет парус

© Кишларь С.А., 2020

© ООО «Издательство «Вече», 2020

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

* * *

Глава 1

Зима 1914 года.

Дом заводчика Марамонова стоял за чертой города во власти любимого хозяином помещичьего простора. Подбираясь ночами к дому, волки вязли по брюхо в снегу, с пригорка подолгу глядели на желтоватый свет облепленных снегом окон.

За граненым хрусталём морозных узоров смутно угадывалась освещённая свечами ёлка, сыпались искры бенгальских огней, слышались тосты за наступающий Новый год. Приглушённый шум весёлого застолья внезапно стихал, чтобы смениться тоскливыми звуками рояля и метящим прямо в душу меццо-сопрано: «Отцвели уж давно хризантемы в саду…»

Последний аккорд в согласии с неспешными снежинками невесомо ложился в освещённую окнами позолоту сугроба, наступала такая тишина, что даже извозчичьи лошади перестали пофыркивать и хрустеть сеном. А потом из окна в окно перекатывались аплодисменты и, словно в отместку за наполненные тоской минуты, поднимался весёлый гам.

На просторное мраморное крыльцо, весело толкаясь, вываливала многолюдная компания: дамы в мехах, господа, накидывающие на ходу шубы, цыгане со скрипками, прислуга с поднятыми над головой фонарями. Чей-то восторженно-хмельной голос от переизбытка чувств дрожал в морозном воздухе:

– Господи, какое счастье родиться в России!.. Нет-нет, не смейтесь, господа. Я знаю, я немного пьян, но вы посмотрите на эту луну, на этот снег! А эти звёзды, господа!

В ответ громко стреляла пробка шампанского, пенная струя хлестала из бутылки гибкой белой волной.

– Яшка, ну-ка рвани что-нибудь такое – э-эх! – чтобы душу пробрало хлеще мороза.

Плач цыганских скрипок взвивался к свисающим с крыши толщам снега, к сплетению заснеженных ветвей, к ослеплённым ручными фонарями звёздам. Дамы и господа осушали бокалы, в порыве чувств разбивали их о мраморные ступени, заваливались в сани. Ямщики с гиканьем уносились со двора, теряя на лихом повороте хмельного барина.

– Стой!

– Тпр-ру!..

Путаясь ногами в глубоком снегу, весело визжа и падая, компания бежала за потерянным седоком, а тот со счастливым видом выбирался из сугроба, – без шапки, с полным воротом рассыпчатого снега, – восторженно передёргивал плечами: «А, хорошо!»

Весёлой гурьбой снова валились в сани, уезжали за несколько вёрст от усадьбы, в глубины Макеевского леса. Под копыта лошадей неслась усыпанная звоном бубенцов изгладь санной дороги, от тройки к тройке летела весёлая перекличка: крики, хохот, свист. Луна бежала по ту сторону густо заснеженного леса, снега вокруг неё было так много, что казалось, не только на деревьях, но и на самой луне лежит съехавшая набок бело-голубая снежная шапка.

На Разбойничьей поляне кортеж из саней останавливался. Смех, будто завороженный снежным великолепием, вдруг смолкал. С ветки бесшумно падал комок снега, рассыпался лунными искрами, как из-под волшебной палочки, которой добрая фея уже много лет вновь и вновь прикасается к Золушке, чтобы превратить её в принцессу.

– Ариша, да вы окоченели совсем, – горячие мужские губы целовали замёрзшие, несмотря на муфточку, девичьи пальцы. – Вам непременно нужен глоток коньяка.

Морщился покрасневший от мороза носик, кривились губы, а тепло уже бежало по жилам, разливалось по телу, и когда чернобородый красавец снова протягивал плоскую металлическую фляжку, девушка уже без сопротивления отпивала глоток и, отчаянно жмуря глаза, прикрывала тонкими пальчиками обожжённый коньяком рот.

Где-то вдали вскидывался к луне протяжный волчий вой. В ответ ему с передних саней встряхивала снежную дрёму оглушительная охотничья берданка, уносился в лес пронзительный разбойничий свист. Девушка испуганно жалась к мужскому плечу.

– Не бойтесь, Ариша, они близко не подходят, – пахучая шелковистая борода касалась румяной девичьей щеки. – Давайте вашу руку, её надо согреть.

Сани разворачивались на поляне, под звон бубенцов трогались обратно к дому, а узкая девичья ладонь оставалась нежиться в расстёгнутых на мужской груди соболях. Хмельные кружились в небе звёзды, всё глубже и глубже утопая в немыслимой чёрной бесконечности, а луна бежала уже по другую сторону саней.

Бедная пленённая луна – ещё несколько верст кидать ей под копыта лошадей тёмно-синие сети, сотканные тенями заснеженных деревьев, пока не вырвется она из лесного плена на искристый степной простор.

Так всё это было или не так? Время всегда заставляет сомневаться в том, что когда-то казалось бесспорным… Нет-нет, тогда, шесть лет назад, когда Арина познакомилась с Марамоновым, всё было именно так, разве что самую малость приукрасили время и девичья фантазия.

Первое время, пока Арина ещё училась в гимназии, ухаживания были ненавязчивыми: посыльные с букетами цветов, дорогой шоколад, какие-то милые безделушки. Не только гимназия – вся женская половина города вздыхала и завидовала Арине… Какой мужчина! Видный промышленник. Да в придачу молодой! Красивый! Всё сошлось в одном человеке. И дело даже не в его капиталах и не в литейно-механическом заводе, хозяином которого он был, – дело в том, что он был личностью! Он и без своих миллионов, в потёртой тужурке простого служащего не потерял бы блеска, гордости и благородства.

Когда Арина окончила учёбу и сами собой снялись гимназические запреты, всё закружилось с новой силой: ежедневно – огромные букеты цветов, прогулки на бешеных тройках, милые безумства с паданием на колено и признаниями в любви прямо в многолюдном ресторане. Девичьи щёки горели от ужаса, вызванного всеобщим вниманием, а где-то в глубине души по-кошачьи щурилась и тихо мурлыкала лесть.

Не устояла Арина, – через полгода обвенчали их в Успенском соборе. Свадьба, как водится, гуляла три дня и три ночи, а потом ещё полгода город обсуждал, сплетничал, сочинял легенды: что за именитые гости приехали из обеих столиц, кто да какими нарядами удивил, какие яства ломили столы и какие чудесные подарки дарились.

С тех пор, несмотря на пройденные годы, Николай Евгеньевич не переставал любить и вёл себя так, будто Арина была не его женой, а по-прежнему оставалась невестой, любви которой надо добиваться ежедневно как в первый раз.

А она? Любила?.. То, что обожала и боготворила – несомненно. Казалось, и любовь была. А может, просто казалось? Может, просто не знала, какой бывает настоящая любовь?.. Нет-нет, – любила! Все любили Николая Евгеньевича, как ей было не любить его!

Арине было всего двадцать четыре, а жизнь казалась ей уже состоявшейся, и всё предначертанное судьбой, кроме самой смерти, – исполненным. Всё было известно наперёд. По вторникам будут традиционные обеды у гимназической подруги Ольги Грановской. Муж её – Роман Борисович – известный на всю губернию адвокат. По четвергам – приём гостей у себя, в загородном доме. К концу недели – выезд к Гремпелю, в самый модный в городе ресторан.

В анфиладе отражённых друг в друге ресторанных зеркал будут бесконечно множиться веерные пальмы, обнажённые плечи дам, блестящие лысины их мужей, фраки официантов. Предсказуемо будут меняться на столе известные наперечёт блюда: запечённый поросёнок под хрустящей румяной коркой, осетрина с хреном, паюсная икра, балык, расстегаи. Мужчины будут пить коньяки и водку – под икорку, под селёдочку, под грибочки, а дамы со скучающим видом будут неспешно обмакивать губы в крымское шампанское и старое французское вино.

В пустом и бессмысленном вечере настоящим покажется только тот миг, когда пронзительная цыганская скрипка сожмёт хворую от неизвестной грусти душу и оставит тебе одно – растерянно моргать повлажневшими ресницами и прятать в бокале красного вина жалко дрожащие губы.

Когда от бессмысленности своего существования становилось по-настоящему страшно, Арина забрасывала всё: приёмы, выезды в театр, любимые книги и с головой уходила в общественную работу. Ездила по семьям рабочих, проверяла условия их быта, выслушивала жалобы жён, а по вечерам требовала от Николая Евгеньевича перевести на более лёгкую работу беременную женщину или усмирить какого-нибудь очередного пьяницу, который избивает жену и детей. Но даже эти нужные для души хлопоты вскоре становились той же рутиной, какой была вся её предсказуемая до отчаяния жизнь.

Ей бы детей, чтобы заполнить жизнь любовью, заботами, тревогами, но Бог не дал, и теперь в жизни ничего, кроме вечной скуки, нет и уже не будет. А через много-много лет, в которых парадоксально схлестнутся медлительность и скоротечность, она будет лежать в полусумраке среди нещадно скомканных, передразнивающих её морщины простыней.

В зеркале будут отражаться огоньки оплывающих свечей, вереница аптечных пузырьков, задёрнутые гардины. А потом она уронит с кровати жёлтую старческую руку и расстанется с этой пустой, мимолётной жизнью. И перед смертью, так же как перед окончанием гимназии, будет думать о том, что ждёт её впереди, но теперь уже не в жизни, а после неё. И бояться: а вдруг – ничего?

Так и продолжалось бы за годом год, если бы не случай.

Был один из традиционных и знаменитых на весь город четвергов, которые еженедельно устраивали у себя Марамоновы. Хрустальные люстры отражались в наборном зеркале вощёного паркета, фрачные лакеи сновали с подносами. Часть гостей разбрелись по просторной гостиной, другие доверили свои тела объятиям пухлых кожаных диванов. Заядлые игроки уже писали за ломберным столом пульку, когда появился завсегдатай марамоновских вечеров Аркадий Бездольный, – безнадёжно влюблённый в Ольгу Грановскую поэт-футурист, любящий шокировать степенную публику вызывающим внешним видом, смелыми и парадоксальными высказываниями, вольными манерами. Впрочем, у Марамоновых, где собиралась в основном прогрессивная молодёжь, его любили за оригинальность и многое ему прощали.

Было дело, когда высокая худая фигура Аркадия появлялась на марамоновских вечерах в странно покроенном пиджаке с изрезанными в бахрому рукавами, с деревянной ложкой в петлице, и с намалеванными на впалых щеках красными молниями. Впрочем, в тот вечер Аркадий был в скучной чёрной паре и привёл с собой молодого поручика, неизвестного доселе в доме Марамоновых.

Арина, как подобает гостеприимной хозяйке, поднялась навстречу.

– Резанцев Владислав Андреевич, – представил Бездольный. – В прошлом мой одноклассник и один из самых отчаянных гимназистов. Представьте, милая Арина Сергеевна, в гимназии мы были так похожи, что нас зачастую путали, а сейчас двух более непохожих людей сыскать невозможно: красавец офицер и почти оторванный от реального мира служитель муз. – Аркадий шутливо склонил вихрастую голову. – Ваш покорный слуга.

Для каждого появляющегося в доме гостя Арина безошибочно находила нужные слова, а тут растерялась: поспешно опустила глаза, молча подала для поцелуя руку.

Поскрипывая кожей диванов, сдвинулись, освобождая место новым гостям. Чувствуя на себе взгляд поручика, Арина сидела под навесом пальмовых листьев на самом краешке дивана, напряжённо держа выпрямленную в струну спину. Смущённо покусывала верхнюю губу, неловко тянулась пальцами к голове – поправлять безупречно собранные в узел волосы.

Аркадий в это время вольно кинул ногу на ногу, обнял руками острую коленку и по обыкновению уже низвергал авторитеты:

– Господа, уверяю вас, через десять лет не будет ни Пушкина, ни Лермонтова, ни Жуковского.

Роман Борисович Грановский, поглядывая в карты и кидая на зелёное сукно ломберного стола кредитки, прислушивался к разговору. Когда дело дошло до Пушкина, он бросил на стол карты, потянулся к дымящей в пепельнице сигаре.

– Позвольте-позвольте, – обняв рукой спинку венского стула, обернулся к Аркадию. – Куда же они денутся?

– О них забудут, как забыли о песочных часах. Сметут на свалку истории, чтобы освободить место хлебниковым, маяковским, северянинам.

Роману Борисовичу, видно, везло в игре, и, пока сдавали карты да писали круглым мелком на зелёном сукне неведомые Арине цифры, он через плечо изучал Бездольного едким прищурым взглядом.

– И кто же это такие, позвольте узнать?

– Ха!.. – порывисто вскочив с дивана, Аркадий воздел к потолку руки. – Надо знать гениев, за которыми будущее.

Роман Борисович поправил золотую запонку в белоснежной крахмальной манжете, насмешливо взбрыкнул бровями.

– Надеюсь, в их чреде уготовлено место для Аркадия Бездольного?

– Со мною или без меня старых кумиров сметут на зловонную помойку. Несомненным остаётся одно: через пару лет иронии в вашем голосе поубавиться. Оглянитесь! – круглые очки Аркадия щедро рассыпали по гостиной блики ярко горящих люстр. – Старый мир прогнил, – он не более чем жалкий полутруп, который отчаянно цепляется за свою жизнь, не давая место новому. Но новое, несмотря ни на что, лезет изо всех щелей.

Грановский звучно чмокнул сигарой, иронично пущенное колечко дыма поплыло к потолку, наворачиваясь на невидимую ось.

– Из щелей обычно лезет сорная трава.

– Нет, вы послушайте: «Улица провалилась, как нос сифилитика. – Аркадий вскинул руку и фразу кулаком, как восклицательным знаком, пригвоздил: – Река – сладострастье, растекшееся в слюни. Отбросив белье до последнего листика, сады похабно развалились в июне».

Горящими глазами обвёл присутствующих.

– Вот – поэзия! Вот – сила! А для вас существует только «чудное мгновение», да «белеет парус». Хватит умиляться цветочкам в саду и плакать над уходящей жизнью. Надо схватить эту самую жизнь за горло, сдавить крепкими молодыми пальцами, чтобы она наконец почувствовала, с кем имеет дело.

Арина из-под опущенных ресниц косилась на Резанцева: аристократически утончённое лицо, уверенная повадка, щёгольски подогнанная армейская форма. Поручик уже беседовал с Бергманом, владельцем нескольких крупных магазинов, а Арину всё ещё не покидало ощущение неустроенности и дискомфорта: то ли волосы растрепались, то ли платье не лежит. Будто одела его впервые и ещё не освоилась в нём.

Избавляясь от непривычной скованности, Арина решительно поднялась.

– Я что-то не очень поняла про последние листики в июне. Знаете… – глядя на Аркадия, скептически пошевелила пальчиками. – С этим вы переборщили.

– Это не я – это Маяковский! Такая сила и мощь мне пока неподвластны. – Аркадий вдруг смягчился, лукаво блеснул глазами, многозначительно поднял тонкий узловатый палец. – Подчёркиваю – пока!

И улыбнулся: мол, шутка, но не забывайте, что в каждой шутке…

Арина по-домашнему потрепала Аркадия по вихрастой макушке и боковым зрением снова поймала на себе взгляд Резанцева. Пошла с распоряжениями к прислуге, непроизвольно ускоряя шаг, чтобы избавиться от долгого взгляда в спину. Сколько мужчин смотрели ей вслед, – никогда она так не напрягалась. Только затерявшись среди гостей, вздохнула облегчённо. В жестах появилась властность, а в голосе строгость:

– Анюта! Поторопи Петра, пусть шампанское несёт. Погоди! С кучерами что?

– На кухне их разместили. Самовар поставили, закуски.

– Хорошо. Синявские собираются уезжать. Передай Панкрату, пусть распорядится насчёт экипажа.

Кокетливо покачивая округлым задом, Анюта на ходу поправила белую коронку в волосах, расправила за спиной пышный бант крахмального передника, исчезла в боковых дверях, чтобы на правах хозяйской любимицы распоряжаться, повышать голос, «казнить и миловать» нерасторопную прислугу. Чувствуя доверие и расположение Арины, Анюта всё больше и больше превращалась из горничной в домоправительницу, взамен старой и нерасторопной Александры Евграфовны, которую давно пора было отправить на покой, да жалость не позволяла.

Воспользовавшись тем, что гости на время забыли о ней, Арина незаметно ускользнула к себе на второй этаж. Торопливо присела на край мягкого пуфа, придирчиво вытянула к зеркалу подбородок, покосилась на свой профиль слева и справа и вдруг обескураженно поникла плечами. Нет – это было совсем не то зеркало, которое радовало её ещё два часа назад. Всё ей не нравилось: и тёмные волосы с шикарным блеском, и тёмно-синие глаза, и милый очерк чуть припухлых губ. И какую-то досадную морщинку на лбу выискала.

Всё! Конец хорошему настроению.

Уронила лицо в сложенные ковшиком ладони… Господи, закончится когда-нибудь этот вечер? Броситься бы сейчас головой в подушку, забыться, заснуть и проснуться от лежащего на подушке яркого утреннего луча, от радостного ощущения нового дня, который при всей своей предсказуемости обманчиво сулит какие-то перемены. И может быть, это единственный случай, когда тебе безумно нравится, что тебя вводят в заблуждение.

С трудом Арина преодолела неожиданный упадок настроения. Со вздохом смирения и осознания своего долга она поднялась и, избегая смотреть в зеркала, уныло пошла в гостиную.

Преферанс был закончен: на зелёном сукне разметались в бессмыслице карты, мужчины курили у сонно мерцающего камина. Аркадий в хмельной вседозволенности терзал сияющий чёрным лаком рояль, нещадно фальшивя Чайковского. Кто-то со смехом перехватил у него из-под пальцев клавиши, отрывисто побежал по ним весёлой пташкой: «Чижик-пыжик, где ты был…» Разрозненный говор слитным гулом висел под хрустальными люстрами, как в театре перед началом спектакля.

Скользя пальчиками по белым мраморным перилам, Арина спустилась к гостям. Логика и красноречие, видно, взяли верх над страстью, – Роман Борисович оказался в центре всеобщего внимания и умудрялся держать в своих руках нити норовистого разговора, такого же непостоянного, какой непостоянной и разношёрстной была публика марамоновских четвергов. Сейчас, к удовольствию многих присутствующих, он наседал на начальника охранного отделения Павла Викентьевича Баландина, своего давнего партнёра по преферансу.

– А вот здесь, уважаемый Павел Викентьевич, я соглашусь с нашим поэтом: ваше тюремное ведомство главный враг свободы. Да-с! Вся наша Российская действительность, – тюрьмы да каторги. Возьмите любого из российских писателей, начиная от Достоевского и кончая Горьким, – все рано или поздно пишут о каторгах и тюрьмах, а писатель – зеркало действительности.

Стареющий седой красавец Баландин, прослывший отличным семьянином и большим ценителем русской живописи, в отличие от эмоционально жестикулирующего Грановского, сидел практически неподвижно, сцепив на животе руки и внушая негромким, но твёрдым голосом невольное уважение:

– Сгущаете, Роман Борисович, хотя отчасти правы. Ведомство наше действительно ограничивает свободу. Но любая свобода, даже самая малая, подразумевает самоконтроль. По-настоящему свободный человек никогда не сделает так, что его неуемное желание свободы пойдёт в ущерб другому, такому же свободному человеку. Свобода подразумевает уважение к другим людям, а иначе это уже анархия, батенька. Разве же я против свободы? Да вот же: двумя руками – за!

Вместо того чтобы жестом показать это «за», Баландин сложил вместе кончики пальцев и, держа руки на уровне груди, продолжил говорить, по-прежнему не шевелясь и только изредка разводя большие пальцы и снова сводя их.

– Но прежде чем дать свободу надо создать сознательного гражданина, который сможет правильно этой свободой воспользоваться. Скажите, положив руку на сердце, готовы мы к свободе? Закройте тюрьмы, дайте народу полную свободу – и прощай Россия: – да здравствует первобытный строй. Ведь всё разнесём, Роман Борисович. В пух и прах разнесём. Камня на камне не оставим.

Николай Евгеньевич приноровился было вступить в спор, но Арина бочком подсела к нему на подлокотник кресла, и он сразу забыл о своём желании спорить: взял её изящную узкую руку, стал целовать пальчики. Арину не покидало ощущение, что Резанцев незримо находился рядом, будто сидит на другом подлокотнике кресла, внимательно слушая, как она, смущённо ощупывая в ухе бриллиантовую серёжку, шепчет на ухо мужу:

– Ники, извини, я что-то неважно себя чувствую, то знобит, то жар… Нет-нет, ничего страшного, к утру пройдёт. Я поднимусь к себе, а ты уж извинись перед гостями, если вспомнят обо мне.

У себя в комнате Арина нетерпеливо отдёрнула с кровати угол кружевной накидки.

– Анюта – постели. – Тёрла пальчиками виски. – Лягу сегодня пораньше.

Минут через десять, облачившись в ночную сорочку и расчесав на ночь волосы, она свернулась калачиком под пуховым одеялом. Горничная, уходя, погасила электрическую лампочку, и лунный свет сразу же сыпанул густыми искрами по голубым морозным узорам на окнах, светлой полосой вырезал на темном полу ёлочку паркета, глянцем дотянулся до лежащих на подушке волос.

С первого этажа едва слышно доносились тихие звуки рояля и пленительный голос Ольги Грановской – всё, как много лет назад: «Отцвели уж давно-о… хризантемы в саду…»

Арина натянула на голову одеяло, спряталась от всего мира, шмыгнула носом.

Господи, от чего так грустно?

Глава 2

Пасьянс не сошёлся. Унизанные перстнями пальчики вкруговую смешали разложенный в полстола карточный «иконостас», будто ветер вскружил палую листву. Ольга, вздыхая, потянулась за чашкой кофе.

– Не сбудется твоё желание.

Арина в ответ только пожала плечами. Подперев рукой подбородок, она сидела у чёрного рояля, сияющего бликами дневного света, и ноготком мизинца задумчиво постукивала по белым до голубизны зубам. Подруги успели обсудить и невеликие светские новости, и карты раскинуть, и уже вздыхали от скуки.

Со второго этажа в проёме распахнутых гардин видны были заснеженные пирамиды крыш, лиловые печные дымы. В отдалении – купола Успенского собора. Невидимая улица жила внизу только в звуках: звенели колокольчики, мягко били по укатанному снегу копыта лошадей, лаяла собака – видно, гналась за извозчичьими санями. Скрежетали фанерные лопаты дворников.

Под самыми окнами – визг и смех. Это гимназисты раскатали сапогами тротуар и теперь лихо скользят, пружинисто сгибая в коленях ноги, а гимназистки падают, роняют муфточки и беспомощно скатываются по катку на спинах и ягодицах.

В огромную квартиру Романа Борисовича Ольга въехала три года назад. Двойственность чувств, с которыми она шла под венец, за эти годы притупилась: к каким-то обстоятельствам Ольга приспособилась сама, другие, с присущей ей решительностью, изменила под себя.

А двойственность состояла в том, что Роман Борисович Грановский, с одной стороны, был завидной парой: известная всему городу личность, всегда при деньгах, душа компании. А с другой стороны – седина в бороде, комплекция оперного тенора, красный нос и запах изо рта. Ещё в те времена он выглядел лет на сорок с лишним, хотя не было ему тогда и тридцати пяти.

А Ольга! Умница, красавица! Само обаяние! Ездили с Романом Борисовичем в Ниццу – знающие толк в женской красоте французы удивлённо хлопали глазами, называя её «русской королевой».

Тогда перед свадьбой судьба кинула на чаши весов разум и душу. Душа перевешивала – не лежала она к Роману Борисовичу. Да и пример любимой подруги Арины был перед глазами: возможно, в этой жизни чудо, – и красивый муж, и богатство, и любовь! По-хорошему завидовала Ольга, радовалась за подругу, а ещё была уверена, что и её не оставит судьба.

Но уже двадцать один, – почти старая дева, а мужчина мечты не попадался: если красавец, то самовлюблённый хвастун, если человек большой души, то уж непременно либо стар, либо лыс, либо тщетно силится подобрать живот. На этом «безрыбье» Роман Борисович был самой подходящей кандидатурой, и все же дала бы ему Ольга от ворот поворот, если бы не старания матери. Уж она-то наверняка знала, что жить надо разумом, а душу держать в узде. Говорила избитое: «Стерпится – слюбится». Рассказывала истории о любви, которая в нищете превращалась в ненависть, а иногда находила такие убедительные и задушевные слова, что Ольга сдалась.

Права была мать: стерпелось – слюбилось. И уже стала необходима отцовская ласка «Ромаши», его забота, внимание. Ах, если бы ещё не этот супружеский долг!

Долг вообще вещь тяжёлая, а уж этот!

Ольга допила остатки остывшего кофе, долго смотрела в чашку, покручивая её в пальцах.

– Может, на кофейной гуще попробуем?

Арина оторвала подбородок от ладони, кисть руки упала, свесившись пальчиками вниз, как увядший цветок.

– Нет, не хочу.

– А что за желание было?

– Так… – Пальчики ожили, пренебрежительно махнули. – Не стоит внимания, – пряча взгляд, Арина придирчиво изучала свои тщательно отполированные ноготки. – Оль, а что за поручик был с Аркадием в прошлый четверг? Раньше я его в городе не видела.

– О, с этим поручиком целая история. Кофе будешь? – Ольга подвинула к краю стола пустую чашку, крикнула прислуге: – Тихон! Еще кофе! – И, деловито ощупывая на затылке узел золотистых волос, торопливо щебетала: – Романтическая, между прочим, история. Переведён к нам из Петербурга. Гвардеец. Говорят, блестящая карьера ждала его…

Изящным пальчиком впихнула обратно выбившуюся из волос шпильку гофре и вдруг избоку оценила подругу быстрым взмахом удивлённых глаз.

– Постой-постой – с чего это ты им заинтересовалась? Не припомню случая, чтобы тебя мужчины интересовали.

Арина небрежно пожала плечами:

– Просто к слову пришлось, вот и спросила.

– К какому слову? Мы и близко о нём не говорили.

– Ладно, оставим. – Арина крутнулась на винтовом стульчике, открыла крышку рояля, побежала пальчиками к бетховенской Элизе.

– Нет, погоди… Ну-ка, Арина Сергеевна, посмотри мне в глаза.

Арина резко оборвала игру, крутнулась лицом к подруге.

– Вот, смотрю. Что ты хотела увидеть?

Ольга взяла со стола червового валета, иронично помахала им.

– Так-так-так…

– Оль, что за глупая ирония? – Широко распахнула возмущённые глаза, а Ольга в ответ напротив, – хитро сощурилась. Арина смутилась, будто была в чём-то виновата, отвернулась к роялю. – Всё! Забыли! А то рассержусь.

– О-о-о…

Арина вспыхнула, крышкой рояля поставила звучную точку, резко поднялась.

– Мне пора.

– Погоди, Тихон кофе несет.

Арина вместо ответа возмутила подол юбки быстрым шагом.

– Ариш, ну, извини… – Ольга догнала, торопливо пошла рядом, клонясь вперед и примирительно заглядывая подруге в лицо. – Что ты из-за всякой мелочи, в самом деле! Шутка – невиннее не бывает.

Твёрдость возмущённого, уверенного в своей правоте шага увязла в сомнении. Уже по инерции дойдя до высокой двери полускрытой тяжёлыми складками портьер, Арина смягчилась:

– Это ты меня извини, нашло что-то.

Обменялись примирительными поцелуями. Арина смущенно завела за ухо выбившуюся прядку волос.

– Я всё-таки пойду. Голова разболелась.

Пока седой лакей Тихон помогал Арине надеть котиковую шубу, Ольга заботливо поправляла на подруге меховую шапочку.

– Я тебе так и недорассказала. Там какая-то дуэль была. Погоди, не вертись, волосы выбились. Тебе удивительно к лицу эта шапочка. Вчера такую же на Бергманше видела. Он стрелялся из-за фрейлины императрицы.

– Можешь не рассказывать, мне это не интересно.

Ольга словно не расслышала:

– Говорят, он прославился в Петербурге своей красотой, дерзостью, романами. Знакомства в высшем свете водил, кутил с великосветской молодёжью, а потом эта дуэль.

Ожидая, пока лакей лязгал дверными замками, Арина смотрела в потолок взглядом безалаберного гимназиста, выслушивающего до оскомины знакомые нравоучения.

– В результате ранил какого-то молодого князя, – скороговоркой продолжала Ольга. – Одним словом, сослали его в наш гарнизон, подальше от столицы. А ещё говорят…

Скрипнула дверь, впуская в полутёмную прихожую полосу света от подмороженных лестничных окон, Арина не дослушав, чмокнула Ольгу в щёку, торопливо вышла. Пряча руки в муфточку, застучала каблучками по мраморным лестничным пролётам. Ольга прислонилась плечом к дверному косяку, удивлённо подняла вслед подруге брови, озабоченно цокнула языком.

Каблучки Арины закончили счёт ступеням. Заскрипела, тренькнула подпружиненная массивная дверь и, на секунду задержав дыхание, тяжело влепила всему подъезду гулкую, с дребезгом стёкол, оплеуху.

Глава 3

Вся жизнь Любы Головиной прошла на Кривой Балке, – в рабочей слободе, где каждое утро заводской гудок рождал злую похмельную жизнь. На четверть часа главная улица слободы превращалась в сонный людской поток, который дробился на два рукава: один исчезал за железными воротами литейно-механического завода; второй, поменьше, сворачивал к товарной станции и паровозному депо. Вечерами пустынная улица снова оживала: устало покачиваясь, толпа рассыпалась по проулкам, по серым ветхим домам, по протабаченным кабакам.

Солнце садилось за размытые сиянием кирпичные заводские трубы. Тени разрастались, тяжелели, рождали сумерки. В тёмных переулках слышался шум драки, пьяные песни, доходящая до визга семейная перебранка, а утром снова звучал гудок, и убогая жизнь плелась на привязи по очередному кругу – хрустела ногами по заледенелому снегу, вздымалась серой летней пылью, чавкала липкой грязью.

Ещё год – псу под хвост. Ещё одна зарубка на память.

Когда Любку забирали в услужение к Марамоновым, на некрашеном дверном косяке было уже семнадцать таких зарубок. Шестнадцать сделал отец, последнюю – Любка сама. Прислонилась спиной к косяку, сделала над головой засечку и, кривя в плаче губы, долго полосовала ножом чёрное рассохшееся дерево.

Матери своей Любка не помнила, – еще не было первой зарубки, как не стало её. Когда пришло время ставить семнадцатую, с отцом на заводе произошло несчастье. Хозяин завода Марамонов лично присутствовал на похоронах и, пообещав позаботиться об осиротевшей девушке, взял её к себе в дом поломойкой. С тех пор вот уже четыре года служила Любка у Марамоновых.

Вёснами окраины Кривой Балки тонули в цветущих зарослях сирени. Вечерами выманивала из дома гармоника, за каждым кустом слышались вздохи, тихий шёпот, звуки поцелуев, и парни в сумерках с треском ломали эту самую сирень – не для неё, не для Любки.

Молодая весенняя жизнь проходила мимо. Даже в церковь девушка собиралась как на каторгу. Приодеться, повязать платок – значит идти к зеркалу, а своего отражения она боялась пуще всего. С тоской смотрела Люба на некрасивое лицо: на узкие злые губы, на маленькие глубокие глаза, на бледные, но такие густые веснушки, что казалось, будто смотришь не в зеркало, а сквозь пыльное окно, испещрённое следами засохших дождевых капель.

Озлобившись на весь неласковый и враждебный мир, Любка забивалась в угол комнаты, часами грызла от досады ногти – до крови, до мяса. Пальцы начинали гноиться, пухнуть – со слезами отчаяния приходилось отмачивать их в соляном растворе.

Росла она молчаливой и нелюдимой, и только изредка, бывало, прорвётся из мрака души какой-то живой огонь, засветятся интересом глаза, будто родится из Любки новый человек, и тогда она охотно разговорится с кем-нибудь на улице, заулыбается. Ей тоже улыбнутся в ответ, и окажется, что люди совсем не такие плохие, какими кажутся, а в душе у неё самой столько хороших, неизвестно зачем прячущихся слов. Но мельком скользнёт в слободском оконце отражение ненавистного лица, и вмиг погаснет улыбка, опустеет оплеванная душа, а ноги сами понесут к балке – кинуться головой вниз с высокого обрыва.

В марамоновском доме стало ещё хуже: огромные зеркала, чистота, великолепие – всё для того, чтобы подчёркнуть Любкину никчемность, чтобы напомнить: кто ты?.. Лужица осенней жижи, оставленная неопрятным сапогом на сверкающем мраморном полу. Грязная клякса, которую необходимо вывести начисто, без следа!

Чувствовала Любка – молодая барыня Арина Сергеевна в глубине души недолюбливает её. Видно, хотелось ей видеть в своём окружении только таких смазливых вертихвосток, как горничная Анюта.

Ну, уж извините, – что Бог дал, то и имеем, а не нравится!.. А что, если не нравится? Уйти в старый разваливающийся дом? Таскать шпалы на строительстве новой железнодорожной ветки?.. Нет, не готова была к этому Любка.

Обида терзала душу. Скаля от ненависти зубы, девушка назло себе подолгу глядела в зеркало, чтобы пережечь всё в душе, довести себя до бесчувствия. Потом покорно шла к иконе, безмолвно спрашивала у Спасителя: «Отчего, Господи? Отчего одним всё: сказочная красота, любовь, роскошь, а другим – уродство, нищета, одиночество?»

Молчал Спаситель, глядя на Любку исстрадавшимися глазами… Значит, ещё не время давать ответы. Значит, надо страдать. Ведь страдание не даётся напрасно. Для чего-то нужна она Богу такая, какая есть.

А последней осенью к Любкиным переживаниям добавилось ещё одно досадное чувство, – случай познакомил её с молодым кровельщиком Максимом Янчевским. В тот день крыша каретного сарая обнажила свой густо затканный паутиной деревянный скелет. С грохотом летели на землю проржавевшие до дыр листы кровельного железа, испуганно разлетались в стороны опавшие листья, поднимали лай запертые в дневном вольере сторожевые собаки.

Дворник Панкрат и сторож Михей волокли прочь со двора тонко дребезжащие листы, а на крышу уже подавали новые – ещё не крашенные, отливающие калёной синевой, звучащие, как упругое дно большого жестяного корыта. Кровельщики вызванивали молотками на всю округу, громко перекрикивались – то весело, то сердито.

Возвращаясь с порожним ведром от помойной ямы, Любка залюбовалась работой молодого кровельщика. Парень полулежал бочком на скате крыши, ловко постукивая молотком, – в губах пучок гвоздей, закатанные под самые плечи рукава рубахи открывали катающиеся по руке мускулы, плавные чёрные кудри падали в глаза. Несколько ямок, выклеванных на щеке оспой, нисколько не портили его простого симпатичного лица.

Заметив Любу, кровельщик весело подмигнул ей.

– Полезай сюда, красавица.

– Чаво я там потеряла? – смутилась Любка.

– Кабы ты знала, какой отсюда вид, – весь город как на ладони. – Парень вынул изо рта гвозди, протянул руку, указывая молотком. – Вон Дмитриевский монастырь, пожарная каланча, Успенский собор. Даже бронзовый император на своей хромой кобыле виден.

Забыв о своей нелюдимости, Любка беззвучно рассмеялась.

– Тебя как звать-то? – спросил кровельщик.

– Любка.

– А меня Максим. Хочешь, Люба, озолочу?

Парень наклонился к краю крыши, загрёб из старого, ещё не сменённого водосточного желоба ворох опавших листьев, широким жестом от груди сыпанул ими вниз. Подставив лицо летящим листьям, Любка рассмеялась. Максим щедро кинул ещё охапку, потом ещё. Любка стояла в цветном калейдоскопе ярко освещённых солнцем листьев – желтых, зеленых, багряных. Зажмурила глаза от приступа неожиданного глупого счастья и вдруг опомнилась, отряхнула плечи, побежала в дом.

На кухне плюхнулась на табуретку, рассеянно глядела на ярко-жёлтый кленовый лист, прилипший ко дну помойного ведра. Только с третьего раза вздрогнула она на оклик кухарки Глафиры.

– Чего ты в ведро уставилась, будто видение тебе оттуда? Поди, золу из самовара вытряси…

С тех пор заболела Любка душой. Впервые парень отнёсся к ней уважительно, без насмешек, тем и покорил её. Теперь дня не проходило, чтобы Любка не думала о Максиме.

Вот, где была беда!

Вечерами долго не могла уснуть. В углу людской, за линялой цветастой занавеской, кусала зубами подушку… Полюбила ворона сокола… И отчаянно жмурилась, вспоминая ненавистное зеркало.

А Максим зачастил: стучал молотком на крыше дома, потом на дворовых постройках, потом приходил без дела. Замечала Любка: как наступит вечер, как уедут барин с барыней, появляется во дворе Максим, – будто бы по делу пришёл, а сам шепчется о чём-то с горничной Анютой за сараями. Любкино сердце шалело от ревности.

С Анютой и раньше не ладились у неё отношения, – смазливая любимица хозяйки ко всем относилась чуть свысока, а к дурнушке Любе и вовсе с пренебрежением. Любка терпела, не проявляя враждебности, а тут словно ошалела: Анюта ей слово, – она два в ответ, мол, нечего тебе распоряжаться, пусть Александра Евграфовна приказывает. Голос злой, отрывистый. Анюта от удивления хлопала кукольными голубыми глазами, заикалась от возмущения, бежала жаловаться барыне.

Арина Сергеевна всегда принимала сторону горничной. Любка только ногти кусала, молча кивала головой: мол, поняла, исправлюсь. Но едва барыня уходила, в Любке снова просыпался чёрт, – демонстративно поворачиваясь, она делала вид, что не слышит Анютиных распоряжений.

В один из вечеров, вскоре после Рождества, Анюта торопливо прихорошилась у зеркала, касательным движением пальчика распрямила ресницы, накинула на плечи серый шерстяной платок, вышла во двор. Натянув валенки и наспех накинув ватник, Любка крадучись вышла вслед за ней.

На заднем дворе болтался на ветру скрипучий электрический фонарь, конус света рыскал в сером истоптанном снегу. Двор был пуст, но чутьё безошибочно привело Любку к каретному сараю, за дощатыми воротами которого отчётливо слышались торопливый жаркий шёпот, сопение, шорох сена.

Кусая до крови ногти, Любка сползла спиной по стене и, сидя на корточках, жмурила от отчаяния глаза до тех пор, пока возня в сарае не завершилась сладким Анютиным стоном. Тогда Люба опомнилась, испуганно вскочила, отбежала к дневному вольеру для сторожевых псов, упёрлась спиной в проволочную сетку. Пёс по кличке Гусар, – он почему-то больше других любил Любу, – кинулся к сетке, упёрся в неё передними лапами, завилял хвостом, заскулил.

– Тихо, Гусар, – шёпотом успокаивала его Любка. – Тихо.

Из-за угла сарая показалась Анюта, – на ходу отряхнула от сена юбку, через заднее крыльцо вошла в дом. Чуть погодя, озираясь и придерживаясь тени, пошёл к воротам Максим. Сердце Любки колотилось под горло. Она сняла с двери вольера металлическую скобу, хищно скрюченными птичьими лапами сунула в ячейки сетки пальцы, приоткрыла дверь.

– Ату его, Гусар!

Выкидывая назад лапы, пёс мощными скачками понёсся вслед Максиму. Любка испуганно бросилась к заднему крыльцу, поскользнулась, больно ушиблась о ступени. Не чувствуя боли, вбежала в дом. Последнее, что слышала она со двора, – озлобленное рычание рвущего добычу зверя. На ходу скинула валенки, схватила половую тряпку, на четвереньках суетливо вползла в кухню, затирая оставленные Анютой мокрые следы.

Глафира суетилась у печи, бодренько напевая «Очи чёрные». Любка видела только мокрые пятна талого снега на гладких, выкрашенных в тёмно-вишнёвый цвет половицах, просыпанную у плиты золу, хлебные крошки у стола. Глафира, на секунду замолчав, что-то откусила, голос её исказился, переходя в аппетитное мычание.

– Хватит ползать, – невнятно сказала она, роняя на пол новые крошки. – Я пирожки вынула, иди пробуй… С зайчатиной.

Любка поднялась с колен, отряхивая мокрую руку. Хлюпнула соплёй, утёрла под носом. Протягивая ей пирожок, Глафира сокрушённо вздохнула:

– Любка, и когда ты перестанешь быть деревенщиной? Не первый год у господ – пора чему-нибудь научиться.

– Ничаво, нам не с золотых чашек пить.

За комнатными цветами, за отражением лампочки в черном глянце окна, слышалось злобное рычание Гусара, возбужденные голоса. Девушка испуганно жевала, кивала головой, не понимая, о чём рассказывает ей Глафира. Косилась в угол на лик Спасителя, мысленно заклиная: «Господи, спаси и сохрани!»

На пороге кто-то обстучал от снега ноги, заскрипела дверь. Любка запихала в рот весь пирожок, испуганно упала на колени, поползла вытирать пол. Вошёл дворник Панкрат.

– Глафира, ты псов кормила?

– Да ты же сам их кормил.

– А ты, Любка, к псам не ходила?

– Не-э… – промычала девушка набитым ртом и деловито полезла с тряпкой под стол.

– Говорил я, надо в клетке у Гусара запор поменять. Что проку в той скобе? Видать, кидался лапами на дверь да и выбил скобу. Вырвался из клетки, на Максима-кровельщика кинулся.

Перестав жевать, Любка навострила под столом уши. Сердце испуганно колотилось.

– Насилу отогнал его, покусал парня до крови.

– Так ему и надо, – сердито отозвалась Глафира. – Нечего по ночам шастать. Анюте тоже не мешало бы зубы к одному месту припечатать.

Любка, осмелев, выползла из-под стола, затёрла за дворником мокрые следы, сердито ткнула тряпкой в его сапоги.

– Опять наследил, дядя Панкрат. Мало того, что целый день, так ещё по ночам за вами ползать.

Глава 4

Над городским катком висели купола яркого электрического света, затканные серебристым игольчатым снегопадом. Разноцветными шарами поблёскивала в центре катка новогодняя ёлка. Звуки вальса влекли за собой вставших на коньки горожан, подгоняли их, кружили вокруг ёлки. Мелькали счастливые лица, плыла куда-то литая решётка городского сада, торопливо проносилась мимо колонная беседка с красными от мороза щеками музыкантов и блестящими трубами военного оркестра.

На коньки встало почти всё общество, бывающее у Марамоновых, даже Эльвиру Карловну Бергман, тучную, уже немолодую немку, коллективно вывели под руки на лёд. Но и круга на дрожащих ногах не сделав, запросилась на скамеечку. В течение получаса, потирая ушибленные бока, к ней присоединились почти все, кто возрастом шагнул за границу степенства, и вскоре решили ехать к Гремпелю, где с прошлой недели «не играет, а плачет на скрипках чудный бессарабский оркестр».

Молодёжь шумно ратовала за каток и после недолгих дебатов без особых сожалений сошлись на том, что придётся разделиться. Марамонов и Грановский, виновато целуя жёнам ручки, тоже уехали, не устояли перед соблазном плачущих скрипок и запеченных поросят. А ещё ждала их в отдельной кабинке заведения неторопливая «пулька».

Весь вечер Ольга была без настроения, но с отъездом Романа Борисовича вдруг заалела щёками. Её хватали за руку и влекли вокруг огромной ёлки то Аркадий Бездольный, то Резанцев, то Виктор Гузеев – молодой помощник Романа Борисовича. Арине тоже галантно протягивали руки: и тот же Бездольный, и Резанцев, и застенчивый инженер с мужниного завода, – строго поджимая губы, она отвергала всех.

Не одобряла Арина поведения Ольги, сердилась на неё, а в минуты душевного откровения с ужасом признавалась самой себе, что попросту ревнует подругу. Пусть немного, пусть самую малость, но всё же! И вот, что странно – к Роману Борисовичу этой ревности не было, а к его помощнику – пожалуйста! Едва появлялся на горизонте красавец Гузеев, как Ольга отдалялась от Арины, что-то недоговаривала, скрывала.

Арина делала вид, что ничего не замечает, что скрытность подруги не ранит ей душу. Ради такой дружбы стоило и потерпеть. Мало того, что у подруг были одинаковые вкусы и одинаковый взгляд на мир, так и внешне они не уступали друг другу, являясь живым олицетворением бессмысленности вечных мужских споров о том, кто красивее – блондинки или брюнетки. И при этом никакого соперничества, никакой зависти, наоборот, – каждая гордилась красотой подруги.

Обе они в отдельности были редкими красавицами, но стоило появиться им вместе, случалась гоголевская немая сцена. Когда они в узких белых платьях с голыми плечами и спинами входили в ресторан Гремпеля, останавливались на полпути рюмки, замирали над тарелками вилки, висли веточки надкушенной петрушки в удивлённо приоткрывшихся губах.

Первыми из оцепенения выходили жёны, – неприметно тыкали острыми локотками своих суженых под рёбра, подошвой туфельки давили под столом лакированный ботинок мужа. Мужчины, поперхнувшись водкой, ставили на стол рюмки, носовыми платками утирали взопревшие лбы.

Тем обиднее было, когда возникало между подругами непонимание. Уж на что Аркадий Бездольный был Ольге не нужен, а держала его на крючке, играла как кошка мышкой.

Здесь они с Ольгой не сходились. Оттого и сердилась, оттого и сдвигала брови Арина.

А Аркадий, забросив за спину конец длинного шерстяного шарфа и, раскидывая в стороны руки, летел на коньках, заполняя паузу между вальсами восторженным криком:

Я сразу смазал карту будня,

Плеснувши краску из стакана,

Я показал на блюде студня

Косые скулы океана,

На чешуе жестяной рыбы

Прочёл я зовы новых губ,

А вы ноктюрн сыграть могли бы

На флейте водосточных труб?

«Ах, Аркадий, Аркадий, – на ходу вздыхала и мысленно качала головой Арина. – Рядом с вашей искренней любовью к авангардной поэзии, так очевидно банальное желание понравиться. А эти тайные взгляды, которые вы украдкой бросаете на Ольгу, пытаясь уловить одобрение в её глазах! Боюсь, вы даже не замечаете её тонкогубой иронии».

Осуждающим взглядом Арина искала Ольгу, рядом с которой остался только Виктор Гузеев – всех оттеснил, никого не подпускал. Только ему улыбалась Ольга, только его держала за руку. Бедный обескураженный Аркадий поначалу вяло скользил вслед за своей пассией, потом Арина увидела его сидящим в одиночестве на скамейке под мохнатыми от снега ветками каштана, уютно подсвеченными электрическим фонарём.

Упираясь локтями в колени, Аркадий указательным пальцем растерянно ощупывал на тонком хрящеватом носу дужку очков и так поник головой, что концы обмотанного вокруг шеи шарфа свисали до самого льда. Когда мимо проносились Ольга и Гузеев, молодой человек исподлобья глядел на них, ломал в тихом отчаянии брови, с хрустом жевал тонкую хрупкую сосульку.

Остальные мужчины затерялись где-то среди весёлых и визгливых барышень – вчерашних гимназисток. Арина осталась одна и вдруг затосковала… Господи, как трудно бывает понять саму себя. Оказаться бы сейчас у Гремпеля, заботливо стряхнуть с мужниного плеча сигарный пепел, немного покапризничать: «Ах, Ники, надоело всё, поедем домой». И он с готовностью бросит карты, заботливо подаст шубу, прижмёт к себе на заднем сиденье прогревающегося, мелко дрожащего автомобиля…

Ольга, похожая на раскрасневшуюся гимназистку, с весёлым визгом налетела откуда-то сзади, теряя равновесие, ухватилась за Арину – чуть не повалила её. Шепнула: «Ариш, расправь брови, тебя же все мужчины боятся» и, протянув Гузееву руку, унеслась дальше.

Арина ещё сильнее насупилась, неуверенно свернула на зыбких коньках к скамеечке, составить компанию бедному Аркадию. Нога её неожиданно подогнулась, лёд выскользнул из-под коньков, шершавым холодом обжёг ладони, поехал куда-то вбок.

У самого лица молниями сверкнули, заскрежетали коньки, брызнули в глаза цветными кружочками конфетти и белой ледяной стружкой. Со всех сторон съехались, помогли подняться, под руки повели её к краю катка. От испуга и растерянности видимый мир сжался вокруг Арины на расстояние вытянутой руки. Её усадили на скамейку, расшнуровывали и снимали ей ботинки с коньками, ощупывали ногу: «Здесь болит?.. А здесь?.. Идти сможете?»

Морща от боли лицо, Арина сунула больную ногу в изящный полусапожек, но только встала – ахнула, теряя равновесие. И в тот же миг чьи-то крепкие руки оторвали её от земли. Из окружающего тумана проявилось первое лицо – Резанцев.

– Я донесу вас, не беспокойтесь.

Арина не на шутку испугалась, ладонью упёрлась поручику в грудь.

– Пустите… Я сама.

Но Резанцев, уже успевший скинуть коньки, уверенно зашагал по краю катка к выходу.

– Вам не стоит беспокоиться, просто возьмитесь за мою шею.

За шею? Никогда!.. Рука неловко висела за спиной поручика, Арина затравленными глазами искала Ольгу. Откуда-то взялся извозчик, Арину бережно усадили в сани, кто-то надел ей второй сапожок, кто-то склонился застегнуть медвежью полость. Из недр туманного мира вновь объявился Резанцев:

– Ольга Васильевна, позвольте я!

Арина испуганно засуетилась, затравленно завертела головой… А Ольга?.. Позволит ему отвезти её?

Наконец нашлась и Ольга – заботливо запахнула Арине полы шубы, подняла воротник.

– Езжай, Ариша, я догоню вас.

Резанцеву подали шинель. Торопливо попадая руками в рукава, он сел в сани, ладонью хлопнул кучера в спину:

– Трогай, любезный.

Всю дорогу молчали. Поначалу Резанцев пытался затеять разговор, но Арина отвечала так односложно и неохотно, что он вскоре оставил попытки разговорить её.

Встречный ветер путался в воротнике шубы, лаская нежным мехом подбородок, щёки, губы. Звон бубенцов сыпался по коридорам желтого фонарного света. В синих неосвещённых проулках из зашторенных окон падали на тротуары косые полосы света, а бледные невзрачные снежинки в этих полосах вдруг преображались, празднично серебрились мелким густым звездопадом.

Тёмно-синими силуэтами проплыли мимо конный памятник императору Александру Второму, купола Дмитриевского монастыря, пятисотлетний заснеженный дуб, ограждённый массивными, провисающими цепями. Не доезжая до Кривой Балки, дорога свернула за город, и вскоре за белыми ветвями каштановой аллеи уютно засветились высокие венецианские окна загородного дома.

Обогнув круглую заснеженную клумбу, сани остановились у крыльца. Не дожидаясь извозчика, Резанцев сам отстегнул полость, подхватил Арину на руки.

В отсутствии хозяев люстры в доме были потушены, сумрак гостиной разжижал только слабый свет хрустальных бра. И снова в окружающем невидимом мире поднялась суета: ярко вспыхнули люстры, кто-то из прислуги испуганно причитал, кто-то показывал Резанцеву, куда идти. Арина видела перед собой только молодую упругую щёку поручика с чуть приметной, напрягшейся от мороза вечерней щетиной. Жалобно просила:

– Довольно. Дальше я сама.

Но Резанцев не слушал – поднялся по мраморной лестнице на второй этаж, огляделся, поторопил кого-то:

– Иди вперёд, показывай.

Смело вошёл в святая святых, посадил Арину на кровать. Не считая Николая Евгеньевича, он был первым мужчиной, оказавшимся в её спальне. Арина испуганно порывалась встать.

– Нет-нет, сидите, – снимая фуражку, остановил её поручик. – Ольга Васильевна скоро приедет с доктором Мережковским.

Анюта присела на корточки, расшнуровывая полусапожки. Поломойка Люба ползала на четвереньках, затирая за Резанцевым мокрые следы. Слушая, как бьётся сердце, Арина глупо и бессмысленно повторяла про себя один и тот же навязчивый вопрос: «Господи, что же это такое?»

Ставя точку в конце затянувшейся неловкой паузы, умница Анюта со стуком уронила на пол сапожок и, принимаясь за второй, строго посмотрела на поручика.

– Идите, вам здесь нельзя. Надо барыне ногу осмотреть.

Резанцев спохватился, молодцевато щёлкнул каблуками, быстрым движением головы кинул на лоб светлые шелковистые волосы:

– Честь имею.

Глава 5

После того случая на катке что-то переменилось в душе у Арины. Она лежала целыми днями в постели. Мысли странные, противоречивые сшибались в её голове, а в довесок им – непонятное, выматывающее душу томление, заставляющее неустроенно ворочаться с боку на бок и в непонятном отчаянии вдруг зарываться головой в подушку.

Нога давно уж прошла, а Арина врала доктору Мережковскому:

– Да доктор, вот так… И так болит… Ой, доктор!

– Хм-м. – Доктор вращал в крепких волосатых пальцах её узкую розовую ступню, супил брови. – Странно. Вывих – так себе, не очень чтоб… Ну-с, попробуем вот что… – И пристроив на краю трельяжного столика лист бумаги, строчил перьевой ручкой очередной рецепт.

«Ай, как нехорошо, Арина Сергеевна, ай, вруша! – Арина стыдливо отворачивала голову к глянцевито блестящим рельефным изразцам уютно потрескивающей печи, и сама себе мысленно отвечала: – А вы знаете другой способ побыть одной, чтобы все оставили вас в покое, хотя бы на время?»

Едва уходил доктор, она в поисках оправданий искала у себя то признаки жара, то ступню выворачивала самым неестественным образом… Ай, как стыдно! Хотя, постой-постой! Хрустнуло что-то… Ну, конечно же, – не могла она врать.

А к четвергу вдруг поднялась на ноги. Боли как не бывало – она летала не жалея ног. Устраивала разносы прислуге. В этот четверг должен быть лучший из приёмов в доме Марамоновых.

В душе Арины царило праздничное ожидание. А вот чего она ждала? – в этом она не призналась бы даже самой себе.

Просто хорошее настроение. Что? Нельзя?

К вечеру от этого хорошего настроения не осталось и следа. Еле дождалась, пока разъедутся гости. Уже лёжа в постели, Арина сердито отворачивалась от Николая Евгеньевича, пришедшего пожелать ей якобы спокойной ночи, но конечно же не только за этим:

– Извини, Ники, – голова! Ты себе даже не представляешь, как разболелась… Да-да, спокойной ночи, целую.

И – под одеяло! С головой! Носом в подушку, чуть не плача…

Не пришёл, ну и не пришёл. При чём здесь Резанцев? Просто настроение поменялось. Имею право?

Утром Арина проснулась в сладкой истоме. Широко раскрыв глаза и боясь пошевелиться, смотрела в потолок, ошарашенная силой своего сновидения. Иногда сон оставляет след не только в сознании, но и душу переворачивает до самого потайного уголочка, и в теле отдаётся до самой дальней дрожащей жилочки.

Преступно хорошо, стыдно и немного страшно… Никогда, даже в мыслях, Арина не изменяла Николаю, а этот сон – почти явь. Всё так реально, так физически ощутимо…

Арина вместе с одеялом порывисто отбросила от себя эту преступную негу. Вскочила с кровати, упала перед иконой на колени: «Прости, Святая Дева! Ведь во сне же, не наяву!»

За завтраком она избегала смотреть в глаза Николаю Евгеньевичу. Сосредоточенно жевала, смущённо подносила салфетку к губам. И сразу после кофе уехала в Успенский собор – замаливать грехи.

Глава 6

Весна 1914 года.

Несколько месяцев о Резанцеве доходили только слухи, – то Ольга как бы между прочим вспоминала о нём, то Эльвира Карловна Бергман, знающая всё обо всех, рассказывала, что известная на весь город своей красотой Полина Вильковская пыталась отравиться из-за несчастной любви к нему, а он холоден к ней и к другим, добивающимся его любви женщинам, что тайно влюблён он в какую-то молодую особу и в обществе давно уже гадают – кто она?

Арина тоже гадала и злилась на саму себя. Что ей до какого-то Резанцева и до его таинственной пассии? Нет – жила в последнее время какой-то странной и непонятной обидой. Всё думала о той женщине – хоть краем глаза увидеть её. Это какой женщиной надо быть, чтобы так изменить человека? Гуляку с гусарскими повадками, презирающего любовь и признающего только флирт, заставить влюбится по-настоящему, замкнуться, не признавать других женщин.

Арина стала избегать общества. Слишком много мыслей было в её голове, а мысли эти требовали уединения.

Николай озаботился – здорова ли? Хандра напала? Засуетился, с доктором Мережковским советовался, подарки дарил, на Ривьеру летом обещал, – лишь бы его Ариша повеселела. Не понимал, что происходит.

А Ольга, похоже, видела Арину насквозь, но молчала. Лучшая подруга – роднее мужа, – а тема эта была у них – табу. О Николае, о Ромаше, об отношениях с ними – сколько угодно! Но об отношениях Ольги с Гузеевым – ни слова, ни намёка. Знала Ольга: Арина не одобрит, потому и молчала, хотя молчание давалось ей с трудом.

Однажды увидела у Арины на тумбочке «Анну Каренину», тонко улыбнулась, вскинула брови: «Интересуетесь?» Арина так выразительно посмотрела в ответ, что Ольга больше не иронизировала, и тему эту не затрагивала.

Объявился Резанцев неожиданно. Был очередной марамоновский четверг. В высоких греческих вазах стояли охапки цветущей сирени, в чёрном глянце высоких венецианских окон отражались хрустальные гроздья люстр. Пахло тонким ароматом гаванских сигар, французскими духами, сиренью. Гости по обыкновению спорили, пили шампанское, играли в карты. И вдруг – запоздавшие: Гузеев и Резанцев.

– Здравствуйте, Арина Сергеевна.

Светлые волосы Резанцева упали Арине на запястье, неприлично долгий поцелуй, сладким позором заклеймил руку, разбудил дремавший в щёках жар, а сердце, не разбирая дороги, уже понеслось по краю. По тому самому краю, с которого упадёшь и прежней тебе уже не подняться.

А что было потом?.. Потом мир потерял привычные очертания. Арина смутно помнила: подавали мороженое, пили кофе, и Эльвира Карловна без передыху доверительно жужжала на ухо:

– Аркадий-то наш, Бездольный, слышали?.. Нет-нет, не слухи – арестован. За связи с революционэрами. А я давно говорила, давно-о… А Роман Борисович! Только вам, Ариша, говорю. Это такой секрет, что… ну, в общем, вы меня понимаете, – переходя на заговорщический шёпот, Бергманша совала свой мясистый нос чуть не в ухо Арине. – Человек слишком либеральных взглядов. Мало того, что смутьянов в суде защищает, так ведь сочувствует им. По лезвию человек ходит. И ведь не скажешь по нём – такой душка.

Арина деликатно пыталась ускользнуть:

– Эльвира Карловна, голубушка, вы уж извините, – я на секунду отлучусь, распоряжусь насчёт… неважно, не буду вас обременять своими хлопотами.

И ускользнула! Подобрала над коленями подол белого платья, по ступеням сбежала с крыльца, спряталась в беседке над чёрным ночным прудом. Стояла окутанная душным неподвижным ароматом цветущей сирени, хмурила брови…

Где та умудрённая житейским опытом женщина, какой она была ещё два месяца назад? Где спокойная жизнь, которая казалась олицетворением тоски и скуки? Всё иллюзия. И жизнь, расписанная на будущее по годам, – тоже иллюзия. Что-то не запланировано в ней, чего-то не хватает. Главного! Того самого…

Спаси и сохрани, Господи! И думать нечего!

В сумраке заскрипела подсыпанная галькой дорожка… Несёт нелёгкая Эльвиру Карловну.

Арина с плохо скрытой неприязнью оглянулась и пальчиками растерянно потянулась к горлу, отступила, упёрлась в каменную балюстраду беседки.

Резанцев неторопливо подошёл, вынимая из портсигара папиросу.

– Не помешаю?

– Ради бога, с чего вы взяли?

Арина повернулась к нему спиной – смотреть на звёзды в пруду. Резанцев стал рядом, положив на широкую балюстраду серебряный портсигар.

– Кури́те, – разрешила ему Арина.

– Спасибо. – Он задумчиво мял в пальцах папиросу. – Мне кажется, вы целый вечер ищете возможность побыть одной. Я всё-таки не вовремя.

– Просто хотела на воздух, в доме душно.

– В самом деле – ещё только май, а душно, как летом.

– Да…

Пауза затянулась, и ворвалось в душу не замеченное раньше, – всё вокруг вибрирует от голосов сверчков: и серебристые лунные облака, и листья, и звёзды в чёрной воде.

– Странно, – усмехнулся Резанцев. – Так хочется говорить с вами, а впервые в жизни не знаю, что сказать.

Опустив голову, Арина гладила пальцами чуть шершавую, нагревшуюся за день балюстраду. Тонкая жилка отчаянно пульсировала на шее.

– Зачем тогда говорить, если не о чём?

Он смотрел, не отвечая, смущая Арину пристальным взглядом. Только спустя несколько долгих секунд, сказал вместо ответа:

– Вы так не похожи на других женщин.

Сердце Арины совсем ошалело. Ей бы повернуться, уйти, но она лишь отошла к другой колонне, стала к Резанцеву спиной. Он бесшумно шагнул вслед за ней, негромко вздохнул.

– С того самого дня, как увидел вас, места себе не нахожу…

И снова пауза. Арина боялась пошевелиться. Что он там? Смутно угадывалось – опустив голову, всё ещё мнёт папиросу… Ну же, говори!

– Я люблю вас, Арина Сергеевна.

А вот теперь бежать… Она порывисто обернулась, – поручик понял это по-своему: роняя из рук папиросу, схватил Арину ладонями за щёки, тёплыми мягкими губами помутил рассудок и торопливо отпустил, будто сам испугался своего порыва. Потеряв без его рук опору, Арина качнулась. Секунду ошарашенно стояла, наконец преодолела гипноз, – влепила размашистую звонкую пощёчину, задыхаясь, побежала к дому.

Сразу у дверей гостиной Арина попала в круг разновозрастных дам. Эльвира Карловна, ожесточённо обмахивая веером раскрасневшееся лицо, схватила её под руку.

– Всё выяснилось. Недаром говорят: нет ничего тайного, что не стало бы явным. – Эльвира Карловна опасливо оглянулась на компанию повязанных голубыми нитями табачного дыма мужчин, понизила голос: – Выяснилось, кто тайная любовь поручика Резанцева. Актриса Пичугова! Представьте – с ума от неё сходит! А вы видели её вблизи? Шея в складках, под глазами – круги. Возраст тщательно скрывает, но – лет тридцать пять, самое малое… Да что с вами, голубушка, – вы вся прямо не в себе!

– Всё хорошо, – Арина деликатно стала высвобождать свой локоть из руки Эльвиры Карловны. – На прислугу разозлилась. До чего нерасторопны – сил моих нет.

Рассеянно улыбаясь гостям и с трудом сдерживаясь, чтобы не перейти на бег, Арина поднялась к себе, бросилась грудью на застланную кружевами кровать. Минут пять она не могла унять дрожь в руках, потом села на краешек кровати. Отчего-то было страшно. Будто жизнь вот-вот покатиться в тартарары.

Николай Евгеньевич деликатно постучал в дверь, вошёл.

– Ариш, что случилось? Прошла мимо, даже головой на оклик не повела.

Арина рванулась к нему, обняла, словно призывая защитить.

– Ариш, да что с тобой? Ты вся дрожишь.

Муж прижимал её к себе, гладил по волосам, но его большие родные руки сегодня не могли успокоить, они потеряли свою обычную утешительную силу. Теперь никто не поможет – только сама! И Арина вдруг отстранилась от мужа – внешне спокойная, уверенная в себе. Поправила за ушами волосы.

– Обычная хандра, Ники. Пройдёт. Ты иди к гостям, я сейчас спущусь…

Ночью, когда гости разошлись, Николай Евгеньевич по обыкновению пришел пожелать спокойной ночи.

– Ариша, да что, в конце концов, происходит? Ты последнее время сама не своя.

– Ники, ты обещал, поедем на Ривьеру.

– Позже, котёнок, ты же видишь, какие у меня проблемы. Все планы изменились.

– Когда позже?

– Не раньше августа, золотая моя.

– Я устала, давай я поеду сейчас, а ты меня догонишь. Если я буду там, то и ты быстрее приедешь. Глядишь, раньше со своими делами управишься.

Николай Евгеньевич вместо ответа склонился, целуя её в губы. Арина поспешнее, чем позволяли приличия, отвернула голову.

– Нет, Ники, не сейчас. Я очень устала.

Ушла на зов сверчков, к раскрытому в ночь окну, стала в волнах обеспокоенной сквозняком занавески.

Николай Евгеньевич обиженно пожал плечами:

– Неделю назад ты говорила то же самое, и месяц назад. Если не сейчас, то когда? Через месяц? Через полгода? Через год?

Арина порывисто обернулась от окна:

– Ну почему у вас, у мужчин, всё сводится к одному? Неужели это самое главное?

– Ариш, когда два человека любят друг друга…

– Да-да, понимаю. Конечно! – Она схватилась пальчиками за виски, замерла, склонив голову. – Я просто расхандрилась. – Отбилась руками от взвившейся занавески, пошла к кровати. – Извини, мне нужно отдохнуть. Это само пройдёт.

Легла, свернувшись калачиком, жалостливо сложила у подбородка кулаки. Муж присел к ней на краешек постели.

– Может, тебе действительно поехать на Ривьеру одной? Супругам надо иногда отдыхать друг от друга. Месяц-другой отдохнёшь от меня, а там и я приеду. Давай-ка оставим это на завтра, котёнок. Утро вечера, как говорится… – И склонился, целуя в лоб. – Спокойной ночи.

Ушёл было, но вспомнил – просунул за дверную портьеру руку, выключил свет, осторожно прикрыл за собой дверь.

Глава 7

Лето 1914 года.

Известие о начале войны всколыхнуло сонный город. Шумными базарными толпами горожан крутило на площадях и перекрёстках. Несли блестящие на солнце хоругви, пели «Боже царя храни», бросались качать на руках встречного офицера, – бедняга ловил руками воздух, падала фуражка. Бесконечное «ура!» раскатывалось от площадей в каменные щупальца улиц и проулков.

Блестела медь военных оркестров, «Прощание славянки» до озноба пробирало души. В церквях служили молебны за победу русского оружия. В облаках знойной пыли со всех сторон стекались к городу сопровождаемые воинскими и полицейскими чинами серые колонны запасников.

А на вокзале уже дико свистели готовые к отправке паровозы, кидались к небу струи белого пара. Ветер сметал с заплёванного перрона на промасленные шпалы окурки и подсолнуховую шелуху, трепал углы небрежно приклеенных к стенам листков царского манифеста, хлопал над головой трёхцветным флагом.

Толпа увлекла за собой Любку, да девушка и не сопротивлялась, только сильнее прижимала к боку корзинку, прикрытую пучками купленной на базаре зелени. Здесь, на Мещанской, толпа была совсем не та, которую Любка видела полчаса тому назад перед Успенским собором, – та толпа была чинная, опрятно одетая и не кричала, не ругалась матом, – она сдержанно гудела. Та толпа была из хороших городских районов, а с этой, что взять? – Кривая Балка!

Вокруг Любки кричали, пихались локтями, толкались.

– К Бергману давай!

– Насосался русской кровушки!

– Громить его, немчару!

С трудом втискиваясь в узкий проулок, толпа густела, вязко перетекая с Мещанской на Немецкую. Зажатая со всех сторон, Любка и сама уже воинственно кричала, грозила кулаком, тёрлась о чьи-то спины. Она не видела лиц: перед глазами мельтешили только затылки, сальные воротники, небритые щёки, но все эти безвестные безликие люди уже казались ей давними знакомыми. И парень, чёрный масленый рукав которого всё время тёрся об её плечо, и насквозь пропитанная тошнотворным селёдочным запахом торговка из рыбного ряда, и обладатель хриплого немолодого голоса, который дышал Любке в затылок водочным перегаром и криком советовал кому-то в первых рядах:

– И Адольфа и его толстомясую немку голышом выпустить на улицу. Пусть потрясут салом, пусть покажут, сколько жира накопили на горбу русского народа.

Вставая на цыпочки, Любка глянула в первые ряды, и из всей толпы явилось ей первое лицо – Максим Янчевский. Плечом стала втискиваться между жаркими потными телами, выдёргивала вслед за собой корзину, из которой падали зелень и овощи. Хлюпали и брызгали семечковой мякотью раздавленные ногами помидоры. Юбка перекрутилась задом наперёд, кофта выбилась из-под пояса, платок калачиком скатался вокруг шеи.

Протиснулась. Потянула Максима за собранную под ремень косоворотку.

– А, принцесса с мусорным ведром, – улыбнулся парень. – И ты здесь? Не боишься?

– А чё бояться-то? – радостно кричала в ответ Любка.

– А ну как полиция заарестует? Вон, видишь, стоят.

Максим кого-то отпихнул плечом, покровительственно освобождая Любе место рядом с собой, постучал пальцем, показывая наколку на правой руке: кораблик клонится на ветру, парус надулся голубиным зобом, остренькие волны вокруг.

– Со мной не пропадёшь. Если что – на этот кораблик сядем и от кого хочешь уплывём. – Хитро улыбнулся, подмигнул. – Ладно, не боись, никого они не тронут. Если хотели бы, давно бы всех разогнали. Ведь знают, что идём магазин громить, а молчат.

– А чё за кораблик?

– Это не кораблик, Люба, – мечта. Человек без мечты – пустое место.

Из проулка вытиснулись на просторную Немецкую, свободно расправили плечи, хоругви на свободе взвились выше. Любка вместе со всеми истово крестилась на купола Дмитровского монастыря. Кто-то затянул гимн. Толпа подхватила тысячью голосов – мощно, сильно, до торжественного озноба. Любка безжалостно рвала охрипший голос: «Боже царя храни, сильный державный, царствуй на славу, на славу нам!»

Не успели ещё гимн закончить – кто-то с протяжным скрипом вырвал из стены табличку с названием улицы, бросил на булыжную мостовую вверх согнутыми когтистыми гвоздями, белыми от известкового порошка.

– Была Немецкая – стала Безымянная.

– Русская стала!

Грянуло нестройное «Ура-а!..», и в ответ ему на противоположной стороне улицы вырвали ещё одну табличку, обнажая на полинялой фасадной краске яркий девственный прямоугольник, отмеченный по углам отколотой штукатуркой и гвоздевыми отверстиями. Жестянки с номерами домов тоже полетели на булыжную мостовую, будто и в них было что-то немецкое. Пока баловались табличками, дошли до магазина Бергмана.

Откуда-то появились камни – горячие, гладкие, их передавали из рук в руки. Максим по-дружески сунул Любке в руку булыжник – как последним куском хлеба поделился.

На одной половине магазина прислуга уже успела опустить железные жалюзи, другая соблазнительно блестела зеркально чистой витриной. Яркое солнце вдруг раскололось в тяжёлом витринном стекле, рухнуло острыми краями.

Свист, звон, дребезг.

Оскалилась стеклозубая пасть разбитой витрины. Становясь друг другу на плечи, полезли сбивать вывеску магазина. Хрустя битым стеклом, ринулись в магазин, и только тут сшиблись в пронзительной перекличке свистки проснувшихся городовых. Любку оттёрли от Максима, и рядом с ней вдруг обнаружился обладатель хриплого голоса, который всю дорогу дышал ей в затылок водочным перегаром:

– Бергмана нам давай! Всё ему припомним!

В ответ кто-то кричал в другое Любкино ухо:

– Будет он тебя ждать! Давно сбежал. Говорят, у Марамоновых в особняке отсиживается.

Крики, гам, улюлюканье.

Свистки городовых и упоминание о хозяине отрезвили Любку. Она с ужасом заглянула в почти пустую корзину и, зло вклиниваясь плечом, стала пробиваться вон из толпы…

Дома Любка поставила под кухонный стол корзину, в которой осталась только морковь, да пара свёкл на дне, скривила в плаче лицо, захлёбываясь, стала рассказывать Глафире: мол, попала ненароком в самую толпу. Все какие-то бешенные. Налетели, на землю повалили, помидоры потоптали. Еле вырвалась.

Приврать приврала, а плакала искренне, от испуга. Пока шла домой, кураж исчез, и теперь ей казалось, что все уже знают о её участии в погроме, что ещё чуть-чуть – и наступит неминуемая расплата.

– Ладно, не хлюпай, – миролюбиво сказала Глафира. – Хорошо, что обошлось. К хозяину Бергманша приехала, до смерти перепугана. В магазине у неё погром, а Адольфа Карловича до сих пор нет. Уж и не знает, жив ли?

Любка обмерла, только робко облизывала солёные от слёз губы… Ой, не зря Бергманша приехала! Неужто прознала?

Едва Глафира вышла в столовую, Любка кинулась к иконе, бухнулась на колени: «Прости, Господи!»

Глава 8

Папироса, с которой Николай Евгеньевич делил своё нетерпение, полетела в урну.

– Извините, господа.

Оставив у входа в вокзал случайных своих собеседников – пристава и начальника станции, он пошёл навстречу прибывающему поезду. Горячий августовский ветер волок по людному перрону редкую рябь подсолнуховой шелухи, белой рванью рассеивал шипящий паровозный дым.

На втором пути провожали воинский эшелон. Сквозь чих паровоза слышны были переборы гармоники, топот ног, лихие частушки.

Арина заметила мужа издалека, – на голову выделялась в толпе его статная фигура. Замахала ему с подножки вагона ладонью. Поднимая над головой букет роз, Николай Евгеньевич пробивался к ней: обходил тележку грузчика, у кого-то просил прощения. Ему недоумённо смотрели вслед, удивляясь глупой счастливой улыбке, которая так не вязалась с обликом всесильного Марамонова.

– Ариша, родная. – Николай Евгеньевич склонился головой под широкие вислые поля белой дамской шляпы, целуя жену и в одну щёку и в другую. – Как я по тебе соскучился!

Арина устроила подбородок на его плече, крепко обняла, замерла, боясь потревожить исходящее от мужа ощущение родного тепла. Их толкали, извинялись, просили посторониться, а они стояли, не замечая никого вокруг.

Николай Евгеньевич наконец отстранил от себя Арину, суетливым от счастья взглядом изучая её лицо:

– А я неделю места себе не нахожу. Так переживал, похудел даже. Вокруг война, а ты – через всю Европу. Приезжаю на вокзал, – расписания поездов больше нет: отправляются когда хотят, приходят когда хотят. Не знал, что и думать.

– Рассказать тебе все мои приключения, дня не хватит, – рукой, затянутой по локоть в тонкую белую перчатку, Арина заботливо сняла с мужниной щеки упавшую ресницу, лукаво прищурила глаза. – Цветы мне?

Он спохватился, встряхнул букет, чтобы освежить его.

– Конечно, тебе. Извини, всё в голове смешалось. Твои любимые розы.

– Красивые.

– Вот приедем домой, уложу тебя на диване, сяду у твоих ног, и будешь рассказывать мне все свои приключения.

Широко раскрыв глаза, Николай Евгеньевич покачал головой, будто не верил такому счастью, склонился целовать Аринины пальчики, унизанные золотыми перстеньками поверх перчатки.

– Как я по тебе соскучился, – будто вечность прошла, а не каких-то два месяца. Я совсем уж было собрался к тебе ехать, а тут – эта война. Вчера только из Петербурга вернулся – будем на нашем заводе снаряды делать. Боже, как я по тебе соскучился… Ну идём, идём… Носильщик… будь любезен.

Николаю Евгеньевичу отдавали честь полицейские и военные чины, уважительно снимали шляпы штатские господа, – кому-то он отвечал, кого-то по рассеянности не замечал. Остался всё тем же – вся его уверенность в себе, вселяющий трепет взгляд, властность жестов, рядом с Ариной странным образом исчезали, и он зачастую выглядел растерянным как гимназист.

Прижимаясь друг к другу, пошли к выходу с перрона – через сутолоку, крики, гам. Вдоль стоящего чуть поодаль состава, голова которого терялась за пакгаузом, шевелились солдатские спины, наискось охваченные колёсами скатанных шинелей; отдельными группами стояли офицеры и провожающие их дамы.

Завыл паровозный гудок, зазвучали команды:

– Кончай пляску!

– Первая рота! По вагонам!

– Шевелись, шевелись, в Берлине допляшете!

Среди офицеров мельком померещилось Арине лицо Резанцева. Едва удержалась, чтобы не оглянуться. Усмехнулась, теснее прижимаясь к Николаю…

Всё сон! Забытый, никому не нужный сон.

Два месяца провела Арина на Лазурном Берегу, в одном из тех немногих заграничных мест, которые буквально пронизаны русским духом. Там на каждом шагу слышалась родная речь, звонили к обедне колокола православных церквей, а на набережных прогуливался весь петербургский свет.

Два месяца среди солнца, улыбок и чужого счастья. Даже чахоточные больные, которым жить осталось, может быть, считанные месяцы, и те казались счастливыми, а Арина – в тоске, будто рассталась не только с Николаем, но и с самой собой. А ведь всё было для счастья: молодость, красота, обеспеченность… Попробуй пойми саму себя и эту странную жизнь.

К июню, совсем измаявшись, Арина собралась ехать домой, но пришло письмо от Николая: заканчиваю дела, скоро буду в Ницце, жди. Потом случилось сараевское убийство, в Европе становилось неспокойно, а приезд Николая всё затягивался. И вдруг телеграмма: «Не жди. Срочно возвращайся домой». Срочно не получилось – попала в предвоенную европейскую суету, а домой добралась уже после объявления войны.

– Я, Ариша, вот что задумал, – говорил Николай Евгеньевич, когда они выбрались из толпы и вышли на привокзальную площадь. – Давай-ка переедем мы с тобой в наш городской особняк, а загородную резиденцию отдадим под госпиталь. Конечно, здесь в городе всё не то: и ветер не так свеж, и небо ниже, и звёзды не такие яркие, но надо жертвовать привычками и уютом. Война, судя по всему, затянется. Среди местных военных эйфория – полны решимости закончить войну в полтора-два месяца, а в Генеральном штабе поговаривают о годичном сроке, о возможных больших потерях и о том, что раненых – страшно сказать – будут десятки тысяч. Я и подумал, – ты у нас натура деятельная, рвёшься в дело, вот и возьми на себя хлопоты по организации госпиталя. Как тебе идея?

Арина прижалась к нему сильнее.

– Я готова. Прямо сейчас. Только…

– Не бойся, у тебя всё получится. Я тебе помогу.

Едва уселись в авто, расхлестался летний ливень. Шофёр в клетчатом английском костюме, в гетрах и кепке засуетился, поднимая откидной верх. И всё же успели промокнуть.

По кожаной крыше звучно секли струи дождя. На перекрёстках бросались под колёса трамвайные рельсы, дрожь пробегала по всему автомобилю. Босоногие мальчишки, вылизанные дождём, как новорожденные щенята, перебегали дорогу, заставляя шофёра яростно квакать автомобильным клаксоном.

Арина рассеянно смотрела на город, искажённый бегущими по лобовому стеклу потоками, а мыслями была уже дома – переставляла мебель, освобождала комнаты, прикидывала, где будут палаты, где операционная, где процедурная.

– Ники, а врачи? А сёстры?

– Узнаю тебя – уже загорелась новым делом. – Николай Евгеньевич со счастливой улыбкой человека, угадавшего в выборе подарка, обнимал её, щекотал усами шею. – Не волнуйся, врачи у тебя будут самые лучшие. А ещё я задумал организовать санитарный поезд, так сказать, госпиталь на колёсах. Сами будем раненых прямо с фронта привозить.

Арина благодарно потерлась щекой об шевиотовое плечо мужниного пиджака…

Как могла она не видеть, что любит этого родного человека? И что с ней было два месяца назад?.. Досадливо прикрыла глаза… Бред, чуть не стоивший ей семейного счастья.

Скоротечный гром укатился куда-то вперёд и как ни крути баранку шофёр, как ни квакай клаксоном – уже не догнать его. А вот и солнце выглянуло, отлило серебром последние капли дождя. Чёрный капот автомобиля заблестел, как крышка ухоженного рояля.

Умытая Александровская светилась мокрыми вывесками и витринами: кондитерская Карташова, аптека Фридмана, кафе «Монмартр», синематограф «Одеон». И радуга – скупая, линялая – где-то далеко за черепичными крышами упёрлась краем в золотые купола Дмитриевского монастыря.

Ах, скинуть бы туфельки, приподнять подол платья и – по лужам, вслед за мальчишками! Чтобы солнечные брызги из-под босых пяток летели выше головы.

Бывает же так хорошо!.. Даже далёкая, не осознанная ещё война, с её страшными десятками тысяч раненых, не в силах притупить этой безответственной, эгоистичной радости.

Арина поёрзала, втёрлась Николаю под мышку и, устроив у него на груди голову, счастливо улыбнулась.

Нет, всё-таки есть на свете счастье. Теперь точно известно – есть!

Глава 9

Осень 1914 года.

Максим стоял посреди госпитального двора – беспоясный как арестант. Иногда он терял равновесие, топал пыльным сапогом как человек, со всего маху промахнувшийся мимо ступеньки, и снова пьяно качался на широко расставленных ногах, будто ловил подошвами зыбкое дно идущей по волне лодки.

– Анюта-а! – пьяным голосом орал он, задирая встрепанную голову к окнам второго этажа. – Аню-ут!

Уже несколько раз санитарки просили Анюту, чтобы вышла, угомонила парня, но девушка пренебрежительно отмахивалась: «Скажи – занята. Нет никакой возможности, скажи». Анюте было не до Максима: она теперь работала сестрой в марамоновском госпитале, а во второй палате у неё лежал молодой поручик, которым уже несколько дней девушка была не на шутку увлечена.

Максима пытались отвадить и дежурная сестра и дворник, а теперь и Любе пришлось отбиваться от него, – вышла с ведром воды вымыть крыльцо, и попала в цепкие пальцы.

– Любка, Богом молю, – просил Максим, хватая рвущуюся от него девушку за серый госпитальный халат. – Позови её.

– Отпусти, порвёшь. – Любка силой рвала из его рук холщовую полу халата.

Теряя равновесие, Максим заплетался ногами, но пальцев не разжимал.

– Позови!

– Занята она… на операции… Да, отпусти же!

Девушка наотмашь хлестнула парня мокрой тряпкой из грубой мешковины. Грязные брызги отлетели от безвольно мотнувшейся головы Максима. Любка испуганно шмыгнула в вестибюль. Закрыла перед носом парня дверь, прислонилась спиной и в ту же секунду отлетела от дверной створки. Опрокинув ведро, распласталась на мраморном полу в луже грязной воды.

Нелепо размахивая руками и срываясь ногами со ступеней, Максим кинулся на второй этаж и вдруг с тупым видом замер: навстречу ему спускалась Ольга Васильевна Грановская – заместительница Марамоновой по госпиталю.

– Ну? – строго спросила женщина, остановившись на середине лестницы. – Могу я узнать, что здесь происходит?

Максим полез пальцами в спутанные волосы, – снимать картуз, а тот еще на улице слетел с головы. Скрюченными пальцами зачесал на лоб чёрные кудри.

– Мне бы это… Мне бы с Анютой попрощаться… На войну забирают.

– Сюда не полагается. Ждите у ворот, ей передадут, если, конечно, она захочет видеть вас в таком состоянии.

Из палат вышли на шум два молодых выздоравливающих офицера. Перегнувшись через мраморную балюстраду, глянули на Максима, многозначительно переглянулись между собой.

– Все в порядке, господа, – успокоила их Грановская. – Он сам уйдет.

С величавым безразличием повернулась, пошла к себе в кабинет.

– Зовите сейчас… – заартачился Максим. – Никуда не уйду.

Грановская остановилась на полушаге и после секундного раздумья утвердительно кивнула в ответ на вопрошающие взгляды офицеров. Молодые люди с готовностью спустились по лестнице, ухватили упирающегося Максима под руки, выволокли во двор, грубо швырнули лицом в землю.

То ли от удара, то ли от самогона Максима развезло окончательно. После нескольких безуспешных попыток встать на ноги, он бессильно сел, размазывая по лицу кровавые сопли. Впервые видела Любка сильного и уверенного в себе Максима таким беспомощным. Так разжалобилась – чуть не заплакала. Кинулась поднимать.

– Вставай… ну чаво же ты…

В коренастом теле силенок оказалось достаточно, – прикусывая от натуги губы, она подняла парня, повела к воротам. Причитая и уговаривая Максима, падая вместе с ним и плача от отчаяния, Любка час тащила его на себе до слободы. Максим бормотал что-то несуразное, и только иногда в нечленораздельном его мычании можно было разобрать угрозу Анюте.

У Марьиного родника Любка сунула Максиму два пальца в рот, облегчила его, окунула головой в холодную ключевую воду. Парень оклемался, пошёл своим ходом.

Когда дошли до слободы, в одном из крайних домов заслышались хмельные крики, лихие звуки гармоники, ухарский смех, – по всей слободе в тот день провожали в армию новобранцев.

Услышав шум буйного застолья, Максим потянул упирающуюся Любу в калитку. Напрасно девушка цеплялась за забор, – пьяные парни, друзья Максима, втянули её во двор.

Под жёлтым облетающим клёном был накрыт стол – уже не свежий, разбитый хмельным хаосом. Стаканы опрокинуты, ломти хлеба размокли от пролитого самогона. В мисках – остатки квашеной капусты. На затёртой розовой клеёнке – куриные кости, лужи рассола, белые огуречные семечки.

Любке налили в гранёный стакан самогона, протянули на закуску надкушенный солёный огурец. Отчаянно жмурясь, Любка залпом выпила в надежде на то, что парни отстанут и дадут увести Максима. Но напрасно старалась она и тянула Максима домой, – парень цеплялся за углы клеёнки, за рукава хмельных парней, за разваливающуюся поленницу дров.

Потом наливал в стакан самогона, обещая, что если Любка выпьет, он безропотно пойдёт домой. Любка пила, а Максим лишь смеялся в ответ на её призывы выполнить обещание. Плясал под гармонику и пьяное улюлюканье, падал, опрокидывая длинные деревянные лавки.

Вскоре и у Любы стало туманиться в голове, события пошли, стыкуясь одно с другим вразнобой, как военные составы, в которых, минуя логику мирного времени, вагоны первого класса цепляют к теплушкам, к платформам, к цистернам.

Уже ночью была какая-то потасовка, опрокинутый стол, рваная гармонь. С треском падала сложенная под самую крышу дощатого сарая поленница. Потом мать Максима со слезами на глазах уговаривала сына пойти домой. И уж потом-потом был тёмный, заваленный барахлом сарай, в котором пахло промасленным железом, керосином, свежей древесной стружкой.

Под ногами путались какие-то верёвки, били по носу подвешенные к потолку пустые корзины, с грохотом падал на пол ящик со слесарным инструментом. Максим, грубо ткнув безвольную Любу лицом в дощатый, заросший липкой паутиной угол, задрал ей сзади юбки, коленом стал нетерпеливо раздвигать испуганно сжатые ноги.

Последнее, что запомнилось – звезда в прохудившейся крыше сарая… Кружилась звезда вместе с крышей в чёрном бездонном водовороте и никак было не понять – сон это или явь…

Хотя, что здесь не понять? Конечно, сон. Неправдоподобный глупый сон.

Правда только то, что в узкие дощатые щели светит утреннее солнце и в его плоских широких лучах вязко текут густые золотые пылинки… И корзины в сумраке над головой – правда. И воркующие под стрехой голуби! И… Максим!

Воспоминания начали собираться – вагончик к вагончику. Кое-что со вчерашнего вечера они вывезли. В другое время Люба ужаснулась бы, остолбенела бы от такой правды, но заторможенный похмельем ум обречённо принимал обрывки воспоминаний как неизбежное. Девушка тяжело села, сняла с головы клок сена.

Пылинки, вмиг потеряв вязкость, суетливо завертелись в солнечных лучах. За дощатой стеной заквохтали куры, зафыркали лошади, кто-то прошёл, тревожа своей тенью солнечные лучи и заставляя их трепетать, как в синематографе.

Голос строгий до мурашек по коже ворвался сквозь щели:

– Шевелись, Грищенко. Последний двор, а у меня пятерых по списку не хватает.

– Тута они, вашбродь, – ответил голос какого-то ретивого служаки. – Вповалку спят.

Раздался плеск выхлестнутой воды, испуганный всхлип, жестяной дребезг брошенного ведра, и тот же голос, уже с весельцой, прикрикнул:

– А ну, соколики, подъём! Жаль воды маловато, а то бы я вас!.. Давай-давай, с карачек-то поднимайся.

Любка испуганно растолкала Максима.

– А? – сонно всхлипнул парень и удивлённо выпучил на Любу тупые, похмельные глаза.

– Вставай…

Максим перевёл удивлённый взгляд на висящие над головой корзины, тяжело встал на четвереньки.

– Чего это?

– А сам не знаешь, чаво? Пристав вона на улице со стражниками. Парней собирают.

– Японский бог… – Максим тяжело поднялся с колен, огляделся. – Ни хрена себе, – распихал руками висящие корзины. – Выход-то где?

Когда он нашёл-таки дверь и открыл её в обрамлённое жёлтыми листьями голубое небо, Любка испугалась, – спотыкаясь о хлам, бросилась вслед за парнем:

– Максимушка, а как же я?

С теневой стороны покошенного сарая было сыро. Серые дощатые стены оцвели понизу зелёным мхом, заросли бурьяном. Почерневшая бочка до гнилого искрошенного края полна дождевой водой и жёлтыми опавшими листьями. Испуганная курица взлетела на гору рухнувшей вчера поленницы.

Максим выпустил из брезгливо сложенных губ растянувшуюся до самой земли липкую нить слюны.

– А что ты?

– Ну, как же… Аль не помнишь ничего?

Максим отпихнул сапогом полено, шагнул к бочке.

– Будешь тут помнить, как же…

– Совсем не помнишь? – с наивной детской надеждой Любка вытянула шею. – Ну, ты и я… Максимушка?

Парень презрительно фыркнул, передразнил: «Максимушка!». Окунул голову в бочку. Над его затылком сомкнулись мокрые кружева кленовых листьев, серебристо задрожало отражённое небо. Любка жалко скривила лицо, без слёз всхлипнула.

Через минуту, когда она уже испугалась, что парень задохнётся, Максим с жадным вздохом выдернул из бочки голову, по-собачьи встряхнулся, поливая Любу водяными струями с концов мокрых слипшихся волос. Отдуваясь, утёр лицо, шмыгнул носом. Рёбрами ладоней разогнал в стороны листья, жадно припал губами к застоявшейся зеленоватой воде.

За сарай заглянул усатый ухмыляющийся стражник.

– А вот ещё один соколик, – дёрнул плечом, поправляя ремень карабина; весело сдвинул на затылок фуражку. – Что, рожа похмельная, горит нутро? Ничего-ничего, скоро тебя уму-разуму научат. Шевелись, давай.

На улице стояла вереница телег, в которых сидели и лежали призывники. Галдели провожающие, слышались бабьи причитания, звучала гармоника. Самые стойкие парни ещё горланили частушки, но уже хрипло, без огня. Кто-то уронил на гармонику голову, – выпущенные из руки мехи похмельно поползли с телеги, растягиваясь до самой земли. Забытые на клавишах пальцы извлекали бьющие по ушам несуразные звуки.

В лёгком конном экипаже курил пристав. Рядом, уперев ногу в подножку экипажа, придерживал на колене лист бумаги урядник.

– Янчевский? – строго спросил он Максима, обсасывая кончик химического карандаша. Услышав положительный ответ, кивком головы указал на стоящую рядом телегу и, старательно высунув подсиненный язык, поставил на листе жирную галочку. – Всё, последний.

Пристав бросил папиросу, махнул рукой вдоль кленовой аллеи, соединяющей слободу с городом.

– Трогайте.

Максим сидел на задке телеги, обнимая собранный матерью узелок, похмельно свесив на грудь мокрую голову. Мать с причитаниями шла за телегой. Любка, не стесняясь ни его матери, ни других людей, с похмельным отупением растолкала причитающих женщин, бросилась к Максиму. Он, как пиявок, отцеплял от своей шеи её руки.

– Да отпусти ты… Пусти, говорю, – грубо отпихнул Любку, повалил её на дорогу. – От шалава! Прицепилась.

Упавшую Любку объезжали телеги, обходили люди, и вскоре она осталась на дороге одна. Поднялась из мучнистой дорожной пыли, размазала по лицу слёзы.

День был такой же, как год назад, во время первой встречи с Максимом, – засыпанный жёлтыми листьями, обкуренный пахучими бело-голубыми дымами. Пронизанные серебристыми нитями паутины, лучи угомонившегося солнца косо сквозили в полу облетевшей аллее. Любка сгребла рукой палую листву, зло швырнула вслед телегам, – листья закружились в солнечных лучах как тогда, когда Максим кидал их с крыши.

Утёрла рукавом кофты мокрое лицо, смачно плюнула вслед листьям, зашагала к слободе, поправляя на ходу юбку.

Глава 10

Хмарная осень плелась низко над самой землёй. Город ёжился от дождей и туманов, уменьшался до размеров отдельно взятого двора, крохотного сквера, булыжного перекрёстка, и казался в те дни железно-каменным. В лужах дрожал тусклый оловянный отсвет низкого неба, под ногами слоилась шелуха листвяной ржавчины, мокрые деревья казались отлитыми из того же чугуна, из которого отливали на марамоновском заводе массивные кружевные решётки городского сада и фонарные столбы. На весь туманный город слышно было, как визжат на товарной станции паровозы.

В тот день вернулся с фронта марамоновский санитарный поезд. Арина сама следила за тем, как снимают с поезда раненых, как размещают их в санитарных фурах и автомобилях, чтобы развезти по городским госпиталям. Только к вечеру, отправив состав на санитарную обработку, она вернулась в госпиталь.

Раненых офицеров с поезда уже осмотрели и разместили в палатах. Несмотря на усталость, Арина пошла на обход. Сопровождая её по палатам, доктор Андрусевич, – ещё до войны ходила о нём слава как о лучшем хирурге города, – коротко докладывал:

– Подполковник Вечинов, ранение средней тяжести… я приказал на завтра готовить к операции… Ротмистр Кохановский…

Арина от усталости не замечала лиц, монотонный голос доктора порой уходил от её сознания, сменяясь собственными мыслями.

– …поручик Резанцев Владислав Андреевич, контузия, сквозное ранение…

Арина испуганно вскинула взгляд на офицера, и глаза её, в поисках спасения, побежали за окно, – туда, где в осеннем сквозистом парке последние берёзовые листья отчаянно бились на ветру, как стая жёлтых бабочек на привязи.

– Здравствуйте, Арина Сергеевна.

– Здравствуйте…

Ладонь вспомнила ту давнюю пощёчину, – Арина спрятала руку в карман белоснежного халата, чтобы мять там какую-то попавшуюся под пальцы бумагу. Может, важную, может, завтра будет искать её… И вдруг сердито цокнула по паркету тонким французским каблучком, обернулась к бывшей своей горничной Анюте, которую буквально на днях назначила сестрой-хозяйкой:

– Что это такое? – указала глазами на блестящие на белом подоконнике лужицы воды, комочки пепла, прилипший берёзовый лист. Видимо, надождило, пока курили у окна. – Чтобы в последний раз, Анюта!.. Извините, доктор, на чём мы остановились?

Бедная бумажка в кармане скаталась в тугой шарик. Арина раскраснелась, рассеянно кивала…

– Рана гноится? Приняли меры? Хорошо, доктор… Я надеюсь, поручик, вы у нас быстро пойдёте на поправку…

И, не дослушав доктора, шагнула к следующей койке. Что-то спрашивала у раненого офицера, что-то у доктора, – не помнила, не слышала, только сердце под халатом дрожало, как те листья в парке…

Несмотря на то, что в этот день у неё не было дежурства, Арина осталась ночевать в госпитале. Бывшую её спальню во время ремонта разделили стеной надвое: в одной части теперь был кабинет, в другой – небольшая спальня с кроватью, трельяжным столиком и гардеробом. Здесь Арина спала, когда допоздна задерживалась в госпитале.

А задерживалась часто. Она не могла быть просто патронессой, – считала себя обязанной ощутить весь ужас госпитальной работы. Пройдя ускоренные курсы сестёр милосердия, сама ассистировала на операциях, выносила из операционной ампутированные руки и ноги, ночами дежурила в палатах и, преодолевая выворачивающие нутро позывы к рвоте, убирала из-под раненых утки. Николай Евгеньевич поначалу ворчал, сердился на эти ночные дежурства, на то, что жена неделями не ночует дома, но вскоре махнул рукой, смирился.

Два дня после поступления Резанцева Арина избегала заходить к нему в палату, даже перенесла своё ночное дежурство. И в разговорах с персоналом старалась не проявлять к поручику большего интереса, чем к другим раненым. Расспрашивала о нём как бы невзначай, пренебрежительно, мимолётно. Но когда у раненого начался кризис, перестала себя сдерживать: выспрашивала у доктора Андрусевича подробности, ночами посылала в палату дежурную сестру, да и сама не раз подходила к палате, тайком глядя в приоткрытую дверь на спящего Резанцева.

Осенняя луна сквозь голые ветви сада и мокрое голубоватое стекло беспрепятственно заглядывала в палату, свет её лежал наискось через кровать Резанцева, кидая синие тени в складки простыни, освещая коротко стриженные светлые волосы, потный лоб, откинутый вверх подбородок. В приоткрытую дверь тянуло острым и грустным запахом осени, – ароматом стоящих на тумбочке чуть влажных, ещё не высохших от дождя хризантем.

Зачарованная этим запахом и осенней грустью, Арина стояла, прислонившись лбом к двери, боясь неосторожным движением или непрошеной мыслью спугнуть свои чувства. Но в конце коридора плыл бордовый керосиновый свет, возвращалась отлучившаяся с поста сестра, и Арина, в бесшумных домашних тапочках, уходила к себе в кабинет. Кутаясь в пуховый платок, садилась в угол дивана, вздыхала. Опять бессонница.

На третий день дело пошло на поправку. Анюта, входила в кабинет, заговорщическим голосом сообщая: «Сегодня аппетит появился, поел немного. Папиросы просил, – не дала. Всё равно втихаря курил на балконе».

Насквозь пропахший лекарствами доктор Андрусевич при встречах, как бы по секрету, успокаивал: «Кризис миновал, организм молодой, день-два – и бегать будет». Арина оказалась в центре какого-то заговора, когда все понимали происходящее лучше, чем она сама.

В одну из ночей расходилась гроза: гремела, сверкала, стучала в окна голыми ветками, а в госпитале улеглась суета, погасли одно за другим окна, и только у дежурной сестры, да в кабинете у Арины горел керосиновый свет. Второго дня ветер оборвал электрические провода, – приходилось перебиваться керосинками.

Темнота плотно обступала лучистый шар света вокруг экономно прикрученного фитиля. Кутая плечи в платок, Арина разбирала ворох госпитальных бумаг. Постукивая металлическим пером о дно чернильницы, одни бумаги подписывала и клала на правый угол стола, другие без подписи – на левый.

Задумчиво задержала перо над чернильницей. Снова ей навязчиво мерещилось лицо Резанцева – бледное, осунувшееся, с незнакомыми складками у рта. Ни тени былого гвардейского блеска. А сердце ёкает сильнее прежнего.

Арина бросила ручку в чернильницу, уронила голову на сложенные поверх бумаг руки. Ей примерещилась ночная зимняя улица, падающие из окон на тротуары полосы света, звон извозчичьих бубенцов. И совсем близко от лица – поручичьи погоны, молодая упругая щека с напрягшейся от мороза чуть приметной вечерней щетиной.

У Арины вдруг возникло ощущение прикосновения к шершавой мужской щеке. Память, оказывается, не только в голове, она во всём теле, теперь вот – в кончиках пальцев. Откуда это? У Николая шелковистая борода. Может, от отца, из раннего детства?..

Сколько память ни напрягай, не вспомнишь, а в кончиках пальцев – вот оно! – будто вчера было. И сколько ещё этих ощущений на подушечках пальцев: клейкая от трескучего мороза металлическая ручка чистилки для ног у входа в гимназию, мнущийся под пальцами воск церковной свечи, радостная упругость собственного тела…

Мысли увязли в дрёме, как ноги в глубоком снегу, потом рассыпались, освобождая от последней связи с реальностью. Но забылась Арина ненадолго, – через минуту встряхнулась от раздирающего грома, испуганно вскинула голову, запахнула на груди платок. Что-то померещилось ей в коридоре.

– Кто там?

Голубой свет молнии коротко кинулся в окно, прихватывая с собой на стену чёрный крест оконной рамы, пару несчастных листьев, голые сучья, остановившиеся дождевые потоки на стекле. Дрожащей от испуга рукой Арина прибавила в лампе фитиля, загнала темноту в углы комнаты. Прикрытая дверь заскрипела, расширяя чёрное, страшащее нутро коридора. В темноте вырисовалась госпитальная пижама, рука на перевязи.

– Извините, я покурить выходил, вижу, у вас лампа горит, – керосиновый свет выхватил из коридорной темноты половину исхудавшего лица поручика Резанцева. – Войти можно?

Арина с показным равнодушием пожала плечами.

– Входите.

Резанцев стал у печи, тень его чётко обрисовалась на печных изразцах, изломом достала до потолка.

– Мы с вами полгода не виделись, а вы делаете вид, что не узнаёте меня.

Арина опустила голову, пряча подбородок в складках пухового платка, и не придумала ничего лучше, чем ответить вопросом на вопрос:

– Как ваша рука?

– Рука заживает, а вот голова побаливает.

– Это последствия контузии.

– Вероятно. – Он завёл руку за спину, прислонился к печи. – Должен признаться, я не случайно оказался здесь. Меня в Москву должны были определить, но когда узнал, что ваш поезд стоит на соседней станции, сбежал и к вам напросился. Целую ночь на телеге протрясся.

– А вот это зря, лишняя тряска вам ни к чему.

Арина прятала глаза, плотнее куталась в платок, хоть не было ей холодно. Напротив – жар бросался в лицо. А Резанцев настойчиво продолжал клонить разговор к тому, чего Арина никак не могла допустить:

– Помните, нёс вас на руках с катка? Вы так дрожали… Я ещё тогда понял, что не смогу жить без вас.

– Наслышана о ваших гусарских повадках, – жёстко ответила Арина. – И о ваших победах над женщинами наслышана. Если вы надеетесь, что я украшу собой сей победный список, – напрасно.

Поручик устало усмехнулся.

– Половина всего – обычные сплетни.

– А вторая половина?

– Её тоже не было бы, узнай я вас на несколько лет раньше.

Арина чувствовала, как бьётся на шее жилка, но ответила голосом твёрдым и холодным:

– Идите спать, поздно уже. Да и мне пора. – Она поднялась и, сложив на груди руки, пошла из кабинета в спальню.

– Арина Сергеевна…

– Завтра трудный день. Спокойной ночи.

В тёмной спальне она села на кровать, зябко обняла плечи. В приотворённую дверь ей была видна часть кабинета. В свете забытой на столе лампы Резанцев стоял у печи, задумчиво опустив голову. Потом вздохнул, не поднимая головы, бесшумно вышел из кабинета.

Глава 11

– Оленька, ну хоть вы вразумите её.

Досадливо хлопая ладонями по бокам, Николай Евгеньевич ходил по Арининой спальне из угла в угол. Городская квартира Марамоновых выходила на центральную улицу. По окнам ползли струи дождя, хмарилось небо.

Двери орехового гардероба – распахнуты настежь. На стульях, на спинках кровати, на кружевном постельном покрывале, – всюду разбросаны юбки, кофты, жакеты. Взятая вместо Анюты горничная стояла у гардероба, перебирая плечики с платьями. Арина с другого конца комнаты подсказывала ей:

– Не это – правее… Ещё правее… Да, укладывай.

Ольга сидела бочком на стуле, уперев локоть в изогнутую резную спинку. Наматывая на указательный палец выбившуюся из-за уха прядку золотистых волос, наблюдала за Ариной.

– Это бог знает, что такое, – возмущался Николай Евгеньевич. – Оленька, ну поговорите же с ней! На вас последняя надежда. Уму непостижимо, что удумала – ехать с поездом на фронт. Это сколько же вёрст в поезде? Туда, да обратно… А там поезда под обстрел попадают… Оленька, ну что же вы молчите?

Ольга решительно сложила губы, вытянула в струнку прядь волос.

– Хорошо, Николай Евгеньевич, только оставьте нас вдвоём. – Отпущенная на волю прядка волос спиралькой воинственно прыгнула к уху. – И ты, Дарья, погуляй.

Ещё дверь не успела закрыться за Николаем Евгеньевичем и Дарьей, – Арина перешла в контрнаступление, не давая и слова сказать:

– Только давай без уговоров, что решено, то решено. Всё! Слышать ничего не хочу.

– Арин, ну нельзя же так с ходу, не обдумав…

– Оля, слова сейчас бесполезны!

– Нет уж, дай и мне слово сказать. Думаешь, не догадываюсь, почему ты так торопилась на Ривьеру?! Опять бежишь от самой себя?! Сколько можно? – Ольга ходила по комнате, порывисто оборачиваясь к Арине и бросая ей хлёсткие фразы. – От этого поручика ты сбежишь, а от самой себя? Пора уже решиться на что-нибудь. Ты же женщина. Сделай так, чтобы и волки были сыты и овцы…

Арина распахнула во всю ширину синие, застывшие от возмущения глаза. Ольга осеклась, хлопнула себя кончиками пальцев по лбу, будто вспомнила о чём-то.

– Господи, кому я это говорю! Ладно-ладно, не смотри на меня так. Уговариваю тебя, будто сама верю, что смогу уговорить.

Воинственность Ольги внезапно иссякла, она села на стул, подпёрла пальцами висок. В остывшем голосе зазвучали нотки смирения:

– В госпитале кто останется?

– Ты, конечно.

– Бросить тебя я не могу, – едешь ты, еду и я.

– А госпиталь?

– Придётся взвалить всё на Андрусевича. Анюта у нас личность ответственная, властная, с хозяйственными проблемами у него вопросов не будет. – Ольга деловито поднялась, развела руками, мол, сама того хотела, Арина Сергеевна, так что не обессудь. – Пойду Николая Евгеньевича уговаривать.

– Оль, погоди, давай посоветуемся, такие решения с ходу не принимают.

– А ты долго думала, когда своё решение принимала? Или советовалась со мной?

– А Роман Борисович?

– Ах, Роман Борисович! Вот ведь какие мы заботливые! А Николай Евгеньевич? О нём ты думала?.. Ладно, садись и жди. Опять мне твои семейные дела улаживать.

Пошла в марамоновский кабинет. Николай Евгеньевич торопливо поднялся на встречу.

– Ну?..

Ольга подошла, заботливо отряхнула с его плеча какую-то пылинку, тяжело вздохнула:

– Николай Евгеньевич, вы же знаете её, – если вбила себе в голову… – Ольга безнадёжно пожала плечами. – Ну и чувство долга. Вы же знаете, в ней это сильно развито. Но вы не беспокойтесь, я поеду с ней. Под моим присмотром с ней ничего плохого не случится, обещаю вам.

Глава 12

Зима 1917 года.

Два с лишним года прошли на колёсах, Арина со счёта сбилась, сколько было этих поездок на фронт. Порой она уставала от бродячей жизни, и тогда поезд уходил без неё. Но дома что-то не ладилось, – пустой казалась огромная квартира.

Нет, из неё не вынесли мебель, не засохли в гостиной роскошные пальмы, и прислуга всё так же бесшумно скользила по лоснящемуся паркету. Это была другая пустота – та, которая вырывается изнутри тебя, пожирая всё окружающее. Возроди сейчас шумные марамоновские четверги – и те не вернули бы прежний лад в душу Арины.

Не только квартира, но и Николай Евгеньевич казался Арине чужим. Два года разлук не прошли даром. Не было ни ссор, ни размолвок, просто исчезла былая теплота. Оба мирились с этим, как с чем-то неизбежным. Арина бежала в госпиталь, который был теперь для неё домом. Николай Евгеньевич до поздней ночи пропадал на заводе. Снаряды, снаряды, снаряды – это теперь стало главным в его жизни.

Поначалу Марамонов ещё пытался затеять откровенный разговор, но Арина делала вид, что не понимает, о чём речь. Ссылалась на войну, на тяжёлое время и следующим рейсом санитарного поезда снова уезжала за ранеными. Так незаметно и пришли к тому, что стали почти чужими. Только память совместно проведённых лет не давала им полностью отдалиться.

Зимними вечерами, когда Ольга пропадала в купе доктора Кайтанова, – седого сорокалетнего красавца, любимца всего женского персонала, – Арина думала о своей жизни, перебирая её год за годом, месяц за месяцем.

Что не так? И почему?.. Из неосвещённого купе смотрела в лунную ночь: на искристые снежные поля, по которым бежала синяя тень паровозного дыма, на проносящиеся будки обходчиков, на серебристые облака, мелькающие за сплетением ветвей. Напрягая мысли, хмурила брови… Нет сил понять! И вообще, удавалось кому-нибудь постигнуть смысл этой странной, неудержимо ускользающей жизни?

На каком-то ночном полустанке, на котором поезд сделал короткую непредвиденную остановку, прямо за окном вагона росло огромное густо заснеженное дерево. С белой мохнатой ветки безмолвно падал комок снега, чтобы волшебными искрами рассыпаться в серебристом лунном свете. Всё как в той далёкой сказке 1908 года, когда девушка из небогатой семьи, русская провинциальная Золушка, вышла замуж за настоящего принца – красивого, умного, богатого.

Поезд трогался, оставляя позади полюбившееся до слёз дерево. Арина прижималась виском к холодному стеклу, чтобы до последней возможности провожать его тоскливым взглядом… А может сказкам не нужно сбываться? Может, настоящая жизнь бывает тогда, когда эту сказку ещё только ждёшь?

Мелькали полустанки, жизнь утекала под стук вагонных колёс.

Последняя поездка за ранеными получилась самой трудной. На станциях состав задерживали по несколько суток, объясняя тем, что пропускают на фронт эшелоны с боеприпасами, а иногда и вовсе ничего не объясняя, потому что хаос, который начинался на железных дорогах, вразумительно объяснить было нельзя. Арина ругалась с начальниками станций, повышала голос, требовательно стучала ладошкой, выбивая пыль из скопившихся на столах бумаг. Ей отвечали то вежливо, то грубо, то не обращали на неё никакого внимания.

Поезд шёл, собирая на станциях слухи о развале на фронте, о разврате при дворе, о начинающемся в Петрограде голоде. В стране что-то происходило, и чем невероятнее были слухи, тем больше им верили. Злость владела людьми – чем ближе к фронту, тем сильнее.

Даже с думской трибуны, пытаясь найти причину творящимся в стране безобразиям, уже всерьёз спрашивали: «Глупость это или измена?» Глупости-то на Руси всегда хватало, а вот вкупе с предательством, не перешибёт ли она хребет государственности? Говорили о безвольности государя, о связях императрицы-немки с германским верховным командованием. Никак не могли забыть и покойного уже Распутина, с особым смаком рассказывая о его любовных утехах и о связи с самой Александрой Фёдоровной.

Арина зажимала уши… Господи! Ну, ладно – этому развратному мужлану поделом, но императрицу зачем марать?

Только в начале марта поезд пробился к фронту. Зелёная краска на некогда новом паровозе выгорела, вагоны по торцам густо обросли в пути снегом-липухой. По заснеженным карпатским долинам перекатывалась близкая артиллерийская канонада. На невзрачной захолустной станции царил хаос: вдоль и поперёк стояли телеги и сани, раненые ковыляли на самодельных костылях, прыгали, опираясь на плечи сестёр милосердия.

Воздух курился многолюдным морозным дыханием, солнце блестело в грязно-сером накатанном ногами снегу. Иногда кто-нибудь из санитаров поскальзывался, выпускал из рук носилки и раненый, отчаянно матерясь, съезжал забинтованной головой в этот оледенелый снег.

Арина бегала, тщетно пытаясь навести порядок; рука её то пряталась в муфточке, то взлетала, – грозя, указывая, отмахиваясь. Голос властно нёсся вдоль состава:

– Не напирай, успеете! Дайте дорогу носилкам… Тяжёлых – в этот вагон. Слышите?

Железнодорожная водокачка обледенела от крыши до фундамента. Сосульки огромными прозрачными сталактитами сверкали на солнце, как в сказочной пещере. Бесхозная вода дотекла до путей, превратившись в бугристый лёд. Неловко выставив для равновесия руку, Арина неуверенными шажками скользила идущей навстречу Ольге:

– Мне казалось, я видела уже всё, но это!.. Лазарет переполнен, самого элементарного: бинтов, йода – нет. Часть раненых держали в товарных вагонах на запасном пути. Почти все окоченели от мороза, живых единицы.

– А начальник госпиталя что?

– Ради бога, Оля! Ты же видела его – жалкий старик. Всё плачется, разжалобить хочет. Да за такое!.. Ну его, пусть идёт куда хочет, только под ногами не путается.

– А я начальника станции никак не найду, говорят, сбежал. Боюсь, слухи о том, что австрийцы прорвали фронт, не выдумка.

Разговаривая, почти не видели друг друга, – суетливо смотрели по сторонам, изредка покрикивали:

– Дальше… дальше несите, там вагоны ещё пустые… Ты видела, сколько солдат на станции шатается? И ни одного офицера. Говорят – дезертиры. Австрийцев не так боюсь, как их. Ариш, отойдём в сторону – мешаем.

– Знаю, ругалась недавно с несколькими – в вагоны рвались. Как хочешь меня обзывали.

Мимо пробегала кастелянша Коновалова, споткнулась о брошенный кем-то костыль, на ходу крикнула:

– Арина Сергеевна, вас какой-то офицер спрашивает.

– Неужели в этом хаосе ещё офицеры остались? – Арина посмотрела вслед кивку Коноваловой, туда, где у приземистого станционного здания остро уткнулись в самое небо заснеженные ели, и сердце её вдруг настойчиво застучало под самое горло.

Беспомощно оглянулась – Ольга, неловко поскальзываясь, уже убегала куда-то. Бросила…

Снежинка застряла в ресницах, Арина захлопала глазами, попыталась смахнуть её касательными движениями указательного пальчика, от растерянности уронила муфточку.

Они присели возле муфточки одновременно – Арина и высокий подтянутый штабс-капитан, повязанный поверх шинели башлыком.

– Здравствуйте, Арина Сергеевна… Случайно узнал, что ваш поезд будет на станции. Решил попытать счастья, – а вдруг и вы здесь.

Арина справилась с растерянностью, осторожно высвободила муфточку из руки офицера, строго сдвинув тонкие брови, поднялась.

– Как некстати, Владислав Андреевич… Вы же видите, что здесь творится.

– Мы столько лет не виделись, а я как всегда – некстати. Впрочем, ничего другого я не ждал.

Он оглянулся на звон выбитого оконного стекла, – в станционном здании видно уже хозяйничали дезертиры. Обеспокоенно сказал:

– Прикажите уводить отсюда эшелон. С позиций дезертировал целый полк, всех офицеров перебили. Они сейчас опаснее, чем австрийцы, да и сами австрийцы могут появиться каждую минуту. Брешь ничем не прикрыта.

– Это ещё один повод к тому, что я не должна терять времени. – Арина демонстративно повернулась к Резанцеву спиной, торопливо пошла вдоль поезда, на ходу крикнула вверх, стоящей в дверях вагона сестре: – Аглая, не набивай вагон, отправляй в седьмой и девятый.

Резанцев нагнал Арину, пошёл рядом, подстраиваясь под её шаг и на ходу стаскивая кожаные перчатки.

– Послушайте, я скакал к вам восемь вёрст, по пути напоролся на австрийский разъезд, чудом ушёл от дезертиров, и всё ради того, чтобы получить такой приём?

– Извините, не до приёмов. А за предупреждение спасибо.

– Послушайте…

Арина лавировала в толпе, останавливала санитаров с носилками, что-то спрашивала у раненых, ласково подгоняла ладонью в спину ковыляющих на костылях: «Ничего, сейчас в поезде отогреетесь, у нас тепло».

Растерянность от встречи прошла, она снова чувствовала себя хозяйкой. Чтобы держаться рядом с Ариной, Резанцеву приходилось торопливо обегать неожиданно стоящие поперёк дороги носилки, поддерживающих друг друга раненых солдат, бестолково суетящихся сестёр.

Создавая ему неудобства, Арина специально вклинивалась туда, где погуще…

– А вы как думали, Владислав Андреевич: вся жизнь – сплошные победы?

– Да послушайте же, всё намного серьёзнее, чем…

Недоговорив, Резанцев взволнованно вскинул голову, глядя куда-то поверх здания железнодорожной станции. Нарастая, приближался звук раскалённого сверла свистящего в неподатливом металле. Суета настороженно притихла, и вдруг где-то за станцией, содрогая землю, взметнулся чёрно-огненный столб взрыва, потом – один за другим – ещё несколько.

В подступающем к станции лесу густо посыпался с деревьев мохнатый снег, комья мёрзлой земли застучали по железным крышам вагонов. Арина испуганно вжала голову в плечи. Резанцев, прикрывая её сгорбившейся спиной, покровительственно прижал к себе, кричал в самое ухо:

– Немедленно уводите поезд из-под обстрела. Сейчас они скорректируют огонь и накроют станцию.

Арина вырвалась из его рук, побежала, попав в самый эпицентр поднявшейся паники. Лошади с испуганным храпом взвивались на дыбы, опрокидывали телеги с ранеными, люди в растерянности метались, падали. Резанцев шёл, расталкивая кого-то на её пути, уговаривая, – ни слова она не понимала, да и не пыталась понять, только приговаривала, будто бы не ему, а самой себе:

– Мы не тронемся с места, пока не погрузим последнего раненого… Не тронемся. – И, спохватившись, кричала пожилому санитару на подножке вагона: – Петрович, они не видят наших красных крестов, флаг подними, флаг…

Воющий звук, приближаясь и разбухая, лопнул в стене водокачки, брызнул красными обломками кирпича перемеженного с хрустальным блеском ледяного крошева. И завыло раз за разом, загрохотало. Полетели щепки стоящих на соседнем пути товарных вагонов, комья снега и земли, дребезги черепичных крыш.

Снарядом разнесло высокий штабель шпал, – легко как спички взметнулись в небо, посыпались, гремя по крышам вагонов, падая в толпу, калеча, убивая. Из дымного облака рухнула на перрон огромная вековая ель, стряхнула с себя взметнувшееся над вагонами облако снега. Новогодний, праздничный запах хвои мешался с ядовитым дымом разрывов.

Арину сбили с ног. Пока Резанцев помогал ей подняться, она, оглушённая до полной потери реальности, рвала взглядом разрозненные куски происходящего: мелькание бегущих ног, волочащиеся по снегу серые ленты размотавшихся бинтов, брошенные носилки с ранеными. Умоляющие руки, мелькающие полы шинелей.

Резанцев тряс Арину за плечи, что-то кричал ей. Она вдруг очнулась от забытья, грубо оттолкнула его, побежала, пытаясь перекричать грохот. Мельтешили люди, кривились немые от грохота рты. Резанцев пытался поймать Арину за локоть, кричал ей в самое ухо:

– Лучше спасти тех, кого ещё можно спасти, чем погубить всех.

– Бросьте меня учить. – Арина порывисто вырвала из его руки локоть, обернулась, глядя со злым и презрительным удивлением. – Почему вы здесь, разве ваше место не в окопах? Мне рассказывали, вы творите в бою чудеса храбрости, а вы оказывается паникёр и дезертир.

Испуганно засвистел паровоз, нервно дёрнул вагоны. Из-под неожиданно затихшего грохота обнажился рвущийся от бега крик:

– Австрийцы!.. Австрийцы идут!

Железный лязг пошёл вдоль вагонов, – в хвост состава. Поезд тронулся, голова его уже втиралась между двумя товарными составами, а Арина, уронив на лёд муфточку, беспомощно стояла посередине мечущейся толпы. Вперемежку с ранеными бежали небритые солдаты в распахнутых, развевающихся на бегу шинелях. Сбивали с ног раненых, топтали их.

– Арина Сергеевна, вы уже ничего не сделаете, – криком уговаривал её Резанцев. – Садитесь в поезд. – Встряхнул её за плечи. – Слышите меня?.. Поезд уйдёт без вас.

Видно понял по её потерянным глазам, что уговаривать бесполезно, как мешок перекинул её через плечо, бегом понёс к ближайшему вагону. На ходу передал Арину на руки стоящему на подножке вагона санитару, ухватился за поручень, ногой отпихивая цепляющихся за полы его шинели солдат – явно из дезертиров.

Кто-то из бегущих за вагоном солдат скинул с плеча винтовку, торопливо передёрнул затвор, выстрелил вдогон поезду. Резанцев вдруг обмяк, рука его медленно разжалась. Выпуская поручень, он упал спиной в снег, прямо под ноги бегущим дезертирам. Кто-то споткнулся об него, полетел кубарем.

Арина рванулась прыгнуть с поезда. Грубо выворачивая ей руку, её потащили в вагон, силой оторвали пальцы от поручней. Дальше всё рвалось хаотичными разрозненными обрывками глупого несуразного сна. Порхающие белые занавески в разбитых окнах, горящие вдоль путей пакгаузы, чёрный дым, острые края рвущегося на ветру пламени. Забитые людьми проходы вагонов, небритые щёки, тёмные круги под глазами, серые от грязи бинты, бурые пятна засохшей крови.

Через шаткие, пронизанные сквозняками переходы Арину провели в начало поезда. Она шла лунатической походкой, покачиваясь и хватаясь за перегородки, когда на стыке рельсов колёса пытались выбить у неё из-под ног лязгающий пол. Уже где-то вначале поезда налетела Ольга – обняла, гладила её по щекам:

– Господи, а я уж думала, ты не успела сесть. Дезертиры под дулами винтовок заставили машиниста тронуться. Их полон поезд.

Арина молча вошла в купе, села. Стаканы болтало в серебряных подстаканниках. Пахло валерьянкой. Арина понюхала руку, смутно вспомнила: там, в вагоне, когда её оттягивали от дверей, кто-то чуть не силой заливал ей в рот валерьянку…

К чёрту валерьянку!.. Торопливо открыла шкафчик, плеснула в рюмку коньяка, залпом опрокинула в рот. Кривясь одновременно и от коньяка и от плача, села, прислонила лоб к чудом сохранившемуся оконному стеклу. Ольга торопливо присела сзади, обняла её за плечи.

– Что-нибудь с ним?

Арина вместо ответа затряслась в плаче. Не смея больше расспрашивать, Ольга прислонилась щекой к её спине. Так и сидели они, покачиваясь вместе с зыбким вагоном. У Арины от холодного стекла заломило лоб, но даже не пошевелилась – глядела как завороженная в окно.

Ольга наконец поднялась.

– Ты сиди, я гляну, что в поезде.

В душе у Арины тоже ворохнулось, – пойти навести порядок: в половине вагонов нет окон, раненые вповалку лежат в проходах, что с персоналом неизвестно – кто ранен, кто остался на станции? Но лишь вздохнула, теснее прижалась лбом к стеклу. Впервые пренебрегла своим долгом. Поставила свои мятущиеся чувства превыше всего.

Паровоз протяжно завывал, пронося вагоны мимо будок обходчиков, мимо старых заснеженных тополей, мимо искристых белых полей, по которым стлались голубые клубистые тени паровозного дыма. Из всего этого бессмысленного, будто потустороннего мелькания, отчего-то запомнился один полустанок, на котором поезд сбавил ход и полз со скоростью пешехода.

Ничто не напоминало о войне. На переезде у полосатого шлагбаума мирно дышали морозным паром лошади, мальчишка, накрест повязанный по груди бабьим шерстяным платком, радостно прыгал, поворотами головы провожая вагоны. Заснеженное дерево бросало на углаженную санями дорогу густую, почти летнюю тень, сутулился колодезный журавль, и ярко блестела в солнечных лучах охрусталенная льдом колодезная бадья.

Глава 13

На узловой станции состав задержали. Привычно вздыхая, Арина пошла к коменданту – разбираться. Не счесть сколько было в её жизни этих станций и споров о том, что важнее: дать в первую очередь путь санитарному поезду, или же составам со снарядами, чтобы работы для санитарных поездов было меньше. На этот раз причина задержки была другая, – взбунтовалась воинская команда, составленная из выздоравливающих солдат.

Прямо на путях возле тёмно-красных теплушек орал, хрипел, дымил табаком и возмущённо плевался солдатский митинг. У входа в станционное здание хрустело под ногами разбитое стекло. Комендант – молодой капитан с седеющими висками – даже не посмотрел в сторону Арины. Она возмущённо говорила ему о раненых, о долге и вдруг осеклась на полуслове.

– Вы слышите меня?

– Слышу – долг!

– Ваш долг, между прочим.

– Перед кем?

– Как перед кем? – растерялась Арина.

Капитан сгрёб в кулак ворох телеграфных лент, кинул их на другой край стола, поближе к Арине.

– Царь отрёкся от престола. В Петрограде революция. – И наконец поднял на Арину усталые глаза, словно пытаясь понять, дошло ли до неё сказанное. – Всё! Нет больше Российской империи. Полюбуйтесь в окно, барышня, – теперь такое безобразие по всей России творится.

Ошарашенная новостью, Арина поспешила назад к поезду. До самого вечера сидели, не выходя из вагонов, удивлённо глядя, как за окнами собирались толпами солдаты и железнодорожники. Откуда-то появились красные флаги, гремело радостное: «Ура!»

Доктор Кайтанов «ходил в народ», вернулся весёлый, возбуждённый, с красным бантом на груди.

– Арина Сергеевна, – свобода! А солдат не стоит бояться, они не сделают ничего плохого, это же наш русский народ. Да, расправьте же брови! Свобода!

Арина отвечала ему, не распрямляя сдвинутых бровей:

– Я знаю одно: свобода должна помочь раненым поскорее добраться до госпиталей, а то, что творится здесь, называется по-другому и создаёт сплошные задержки. Перекрыли пути, не дают дорогу составам ни в одну, ни в другую сторону. Чем ваша свобода отличается от анархии?

– Они просто не хотят ехать на фронт. Раз свобода, говорят, тогда конец войне. Арина Сергеевна, голубушка, ничто великое не свершается без эксцессов. Сейчас мы пойдём к этим солдатам и скажем им: «Граждане свободной России! Взываем к вашей революционной совести. В этих вагонах томятся ваши раненые братья…» Живое слово имеет огромную силу. Пойдёмте-ка к коменданту, разузнаем для начала обстановку, а потом – митинговать. Они поймут.

– Что ж! Даже на митинге готова выступить, лишь бы ехать.

– Арина Сергеевна, доверьтесь мне, я сам всё скажу.

В сопровождении двух санитаров Арина и доктор Кайтанов пошли к коменданту. Стены сумрачного коридора выкрашены зелёной масляной краской, облупленной от сырости, как скорлупа треснувшего пасхального яйца. Пол густо загажен плевками и окурками. Дверь в кабинет коменданта сорвана с петель, прислонена к стене. Пожилой мужчина в красной железнодорожной фуражке преградил дорогу.

– Не ходите туда.

– Да что же это такое, – возмутилась Арина и осеклась, увидев в дверной проём капитана. Казалось, он спит, уронив на стол голову. Волосы отчего-то были мокрые, и Арина в сумраке не сразу разобрала отчего. Только когда увидела тёмную лужу на разбросанных по столу бумагах, поняла. Кайтанов потянул её за локоть.

– Идёмте.

Служащий, провожая их до дверей, тихо рассказывал:

– Солдаты с него погоны сорвали, сквернословили, позорили. Ну и чёрт с ними с погонами, чёрт с ней с солдатнёй этой – нет, не выдержал. Честь дороже… Геройский был офицер. Рассказывали, из плена немецкого бежал. Всё рвался обратно на фронт, да рана не позволяла. Сядет, бывало, лбом в кулак уткнётся, – вот и я, говорит, в тыловую крысу превратился. Да-а… Вот она, судьба. А ведь, считай, на этих комендантах, которых никто не любит, держится весь тыл. Прогонит их солдатня, и всё! Хаос. А без железных дорог – конец России.

На пороге станционного здания Кайтанов взял железнодорожника под локоть.

– Мне бы надо поговорить с ними, – кивнул головой на небольшую группу солдат у костра. – Кто у них за главного?

– Боже упаси! – замахал руками железнодорожник. – И думать забудьте, а то беду накличете. Они сейчас паровоз к своему составу прицепят и уедут. Наши железнодорожники Совет избрали, всю власть на станции теперь в свои руки возьмут. С солдатами уже договорились. Отправят их состав и восстановят движение. Так что от греха подальше, сядьте в вагон и ждите. А я словечко замолвлю, чтобы санитарный – в первую очередь.

Глава 14

В первых числах марта волна Февральской революции докатилась до провинции. В несколько дней город хотел выговорить всё, о чём молчал с девятьсот пятого года. Стихийные митинги возникали повсюду: на площади перед городской управой, у Успенского собора, у памятника императору Александру Второму.

Ораторы запрыгивали вместо трибуны в извозчичью пролётку, выходили на балконы, вскакивали одной ногой на постамент чугунного столба, чтобы в обнимку с фонарём клясть старую власть и призывать к новой жизни. А понятия о новой жизни у всех были разные: кому-то из ораторов аплодировали, кому-то кричали: «Долой!» и за полы пальто стаскивали обратно в толпу.

Красные флаги мотало в тысячных толпах как лес в бурю, в глазах рябило от алых нагрудных бантов, даже конному императору повязали на позеленевшую бронзовую шею кумачовую ленту. Из грузовиков роем взлетали пачки листовок, кувыркаясь, оседали в толпу, в горящие на солнце жерла оркестровых труб, на каменные балконы. Пассажиры висели на подножках переполненных трамваев, соскакивали и садились на ходу.

Встретятся на углу два человека, чуть заспорят – тут же митинг. Ещё один прохожий остановился, другой, и поехала говорильня:

– Хватит, натерпелись! Теперь буржуи будут улицы мести! Буржуйки ихние посуду в кабаках мыть, а Марамонов ваш хвалёный в извозчиках ходить будет. Только так и никак иначе, а не то грош цена этой революции.

– Нет, я не против революции, я двумя руками за народ, но как же без порядка? В городе полно оружия, как перепьются в кабаке – пальба. А власти, чтобы сладить с этим хаосом, нет. Вчера ходили по городу с обысками, жандармов искали. К соседке моей нагрянули: весь дом перерыли, золото да серебро забрали. Оказалось – знаменитая бандитка – Манька-налётчица. А мандат-то у неё настоящий был, из Совета.

– Что ж вы предлагаете? Уподобиться полиции? Жандармам? Этим презренным?! Нет, против свободы мы не пойдём. Ни-ко-гда!..

– Уже уподобились! Нет – перещеголяли! Начальника охранного отделения, Баландина, арестовали называется: даже до здания комиссариата не довели, застрелили якобы за попытку к бегству. А было то бегство?! Поиздевались над стариком, бороду ему оплевали, погоны содрали, да и приложили револьвер ко лбу.

– А как вы хотели? Революционные эксцессы… По-другому не бывает.

– Старую власть – к чёрту! Однозначно! Но народом-то надо управлять. А кто у нас управляет? Партий много, а власти реальной – ни у кого. Все захвачены врасплох. Готовился кто-то к этому перевороту? Чёрта с два! Да, все говорили о необходимости перемен, все предчувствовали революцию, но не сейчас, когда-нибудь в будущем, в светлых мечтах. А она – вот вам, пожалуйста. И никто не знает, что с ней делать. Помяните моё слово, – переарестуют все друг друга, прежде чем власть установится…

В эти первые дни революции в многолюдный кабинет комиссара временного правительства вошёл Аркадий Бездольный. Мальчишеский затылок, в былые времена прикрытый спадавшими на воротник волосами, теперь коротко стрижен, щёки впали, у рта – жёсткие складки.

Из-за стола навстречу Аркадию поднялся Роман Борисович Грановский. Строгий чёрный костюм помят, галстук перекошен, на груди большой красный бант.

– Ну, здравствуйте, Аркадий Георгиевич. Рад, что вы на свободе, – протянул для приветствия руку. – Осунулись, вы, однако, другим я вас помню.

– Не с курорта приехал, – усмехнулся в ответ Аркадий. – Гнить бы мне на каторге ещё три года, если бы не революция. Ну а вы как в роли комиссара?

– Два дня не спавши, не евши. Всё не досуг. – Роман Борисович пригласил садиться, и сам присел за массивный дубовый стол. – Признаться, тогда, на четвергах у Марамоновых, я относился к вам по-другому: думал – мальчишка, позёр. Не знал о другой стороне вашей жизни.

– Позёром и был. – Аркадий улыбнулся, вспоминая давние споры с Романом Борисовичем. – А всё-таки новое пришло! Старое загнивает на глазах. Разве не об этом я говорил?

– Но Пушкина никто не отменял, – улыбнулся в ответ Грановский и издавна знакомым Аркадию жестом поправил манжеты, слегка очернённые, обшарпанные об края стола. – Но, давайте к делу. У комиссариата есть предложение направить вас комиссаром на Кривую Балку. На местах нет никакой власти, сплошная анархия. Надо наводить порядок, иначе погубим революцию.

Дело было поздней ночью, с электричеством – перебои. На столе горела керосиновая лампа под зелёным абажуром. Позади стола, на месте снятого со стены портрета императора, остался большой невылинявший прямоугольник первозданных бежевых обоев. По кабинету сновали люди – то входили из коридора, то выглядывали из внутренней двери, за которой стучала пишущая машинка.

– Революция идёт стихийно, – сетовал Роман Борисович, – и если мы эту стихию не укротим, потеряем все завоевания. Много самозваных претендентов на власть. Народ плохо ориентируется, не знает, кого слушать. Сплошной хаос, чехарда какая-то. Времени на долгие инструкции у меня нет, – на месте сами всё увидите. Машина в вашем распоряжении. Спуститесь к коменданту, найдёте прапорщика Гаршинского, – он со своими солдатами, тоже ваш. Мандат уже выписан, возьмёте его там же, у коменданта. Звонить мне в любое время дня и ночи. – Протянул руку. – Удачи!

На Кривую Балку Аркадий выехал на грузовике с десятком солдат и прапорщиком – по виду вчерашним гимназистом. Для размещения комиссариата он облюбовал здание ремесленного училища. Попеременно, то кулаком, то сапогом он сотрясал высокую дубовую дверь, еле дождался, пока медлительный сторож завозился с ключами по ту сторону. Сунул ему под нос мандат:

– Теперь это училище и ты, отец, вместе со всеми своими потрохами принадлежишь революции. Есть решение разместить здесь комиссариат.

– Чьё решение?

– Моё! Мандат видел? Веди, показывай хоромы.

В одном из классов, измазав мелом не только руки, но и кончик носа, Аркадий написал на всю доску: «Комиссариат». Склонив голову, полюбовался сделанной работой.

– Прапорщик! Организуйте – снять со стены и прибить у входа в здание.

И завертелось… В комиссариат потянулись люди, – одни просто из любопытства, другие предлагали свои услуги, а большинство – с проблемами, решать которые надо было незамедлительно. Аркадий поначалу растерялся, но вскоре вокруг него собралась команда добровольных помощников, многих из которых он даже не знал, но чувствовал, что на них можно положиться.

Наскоро создали отделы, установили охрану. Вход пришлось сделать по пропускам, ибо на второй день комиссариат осаждали уже толпы. Несмотря на охрану, в коридорах и кабинетах комиссариата гудел народ, высокая худая фигура Аркадия постоянно была стиснута в толпе.

Перебивая друг друга, ему кричали с разных сторон, совали какие-то бумаги, тянули за полы куртки, чтобы обратить на себя внимание. Дни и ночи наполнились настоящей, полноценной жизнью, такой, ради которой только и стоит жить.

Работали без жалованья, на одном энтузиазме, да Аркадию жалованье и не нужно было, – он каждый день благодарил жизнь за то, что наполнилась такой силой и полнотой. А полноты той было – через край.

Три года, проведенные на каторге, фактически за мальчишество и революционную романтику, были для Аркадия большой обидой. Приходили, конечно, и правильные мысли о том, что сидит он за правое дело, за счастье народа. Но счастье это было таким далёким, а обида такой близкой.

И вдруг эта революция – неожиданная, стихийная. Аркадий ждал её после многих лет борьбы, а она – вот! – как подарок. Выпустила на свободу, а годам, проведённым в тюрьме, придала новый смысл, создала Аркадию ореол борца и мученика.

Один маленький комиссариат, заменивший собой многочисленные притёртые друг к другу звенья старой власти, не мог справиться с нахлынувшим потоком дел. Супружеские измены, ссоры между соседями, делёж дров – с любой житейской мелочью обыватели шли к новой власти.

А в это время на загаженных перекрёстках митинговали толпы, непонятно чего требующие и плюющие на новую власть. Вконец обнаглевшие грабители проводили грабежи под видом обысков, от имени комиссариата. Дезертиры громили винные лавки. Аркадий бывал в переделках: то толпа стаскивала его с трибуны, то грабители стреляли в него, то дезертиры, чуть было не забили прикладами, но удача не покидала его – оставался цел и невредим.

Однажды на дальней окраине слободы Аркадия окружила толпа женщин. Из бестолкового бабьего галдежа он не сразу понял, что женщины требуют незамедлительного ареста некоего Ваньки Карася, который «днями не просыхает и учиняет жене смертоубийство».

– Гражданочки, ну где же мне успеть, всех ванек карасей к порядку призвать? – взмолился Аркадий. – Дайте время. Вот установим новую власть, поставим её крепко на ноги, тогда до каждого ваньки доберёмся, чтобы неповадно ему было оскорблять равноправную женщину свободной России.

Толпа не отпускала его, – обступили плотной толпой, возмущённо брызгали слюной.

– Ладно, – нашёлся Аркадий. – Сделаем вот что… – поманил рукой невзрачную бабёнку. – Ну-ка пойди сюда. Пойди-пойди, не бойся. Тебя как зовут?

– Меня-то? Любка я… Головина.

– Лицо твоё мне знакомо.

– Так и мне ваше знакомо. Я вас давно когда-то у Марамоновых видала.

– Вот что, Люба Головина! – Аркадий выдернул из рук сопровождавшего его солдата клочок бумаги, из которой тот собрался скрутить цигарку. – Назначаю тебя моим помощником.

Хлопнул солдата по плечу: «Подставь-ка спину». Слюнявя химический карандаш, исписал бумажный клочок, вручил его Любе.

– Вот тебе мандат, товарищ Головина, теперь ты помощник комиссара, а значит, уполномочена устанавливать на этой окраине свободу и народную власть. Ясно, гражданочки?

И ушёл в сопровождении целой гурьбы служителей комиссариата. Любка осталась растерянно стоять в примолкшей бабьей толпе. Ветер хлестал серым подолом её юбки, змеёй стлал по щеке выбившуюся прядь волос, рвал из рук клочок исписанной корявым почерком обёрточной бумаги.

ГЛАВА 15

Лето 1917 года.

Арина лежала грудью на горячем от солнца подоконнике второго этажа. Внизу вздувались парусами развешенные в полдвора госпитальные простыни и пододеяльники, полоскались на ветру стираные белые халаты с красными крестами на нагрудниках.

Дворник Панкрат, Анюта и шофёр суетились вокруг стоящего у заднего крыльца открытого автомобиля, заваленного цветными коробками, саквояжами, свёртками. Анюта до того нагрузила Панкрата коробками, что бедняге пришлось прижимать их бородой.

– Анюта! – кричала из окна Арина. – Что же ты хочешь всё сразу! Не торопись. Вон с той большой коробкой, осторожно – стекло.

Вошла Ольга, легла грудью на подоконник рядом с Ариной, удивлённо глянула во двор, потом на Арину.

– И что это означает?

– Это означает конец семейной жизни! Всё – устала!

Арина резко оттолкнулась от подоконника, пошла из кабинета в спальню. Ольга ей – вслед.

– Погоди! Ты серьёзно?

– Мы с Николаем всё обсудили.

В спальне Арина деловито стала надевать поверх платья белоснежный госпитальный халат. Ольга от двери удивлённо следила за ней.

– И что он?

– А что – он! Он тоже устал. – Повернулась к Ольге спиной. – Завяжи.

Завязывая тесёмки халата, Ольга смотрела на тонкую ниточку золотой серёжки-висюльки в ухе подруги.

– Почему со мной не посоветовалась?

– А что изменилось бы? Ты же знаешь об этой его курсистке. – Золотые ниточки в ушах вздрогнули и настороженно притихли. – Ведь давно знала о ней? Да?..

– Ну, предположим, знала, – нехотя ответила Ольга.

Золотые ниточки возмущённо хлестнули по шее.

– А я должна узнавать от посторонних… Подруга!

Ольга сзади положила руки на плечи Арине.

– Ариш, ну пойми, – он мужчина. Они долго без этого не могут.

– Наверное, молодая, красивая?

– Видела её – ничего особенного. Девчонка зелёная.

– Вот как! Даже видела.

– Ариш, ты моя самая близкая подруга, а я тебя иногда не понимаю.

– Что же ты не понимаешь? – резко обернулась к ней Арина.

– А вот то и не понимаю, что сама себя мучаешь. И не смотри на меня так, сама знаешь, что не права. Любишь всё усложнять. Это я к тому, что семью можно было сохранить.

– Смириться с курсисткой?

– Не нужно было до этой курсистки дело доводить. – Ольга схватилась пальчиками за виски. – Господи, какие банальные вещи приходится говорить. Это так очевидно для любой женщины. Если не ты, то другая. Ведь понятно же, пустоты не бывает. А ты фактически бросила его. Не он тебя, заметь, – ты! Этот поезд, эти поездки на фронт! Это всего лишь повод, чтобы убежать от него.

– Оля, прошу тебя.

– Нет уж – слушай, – развоевалась Ольга. – Я слишком долго молчала. Знаю наперёд, что скажешь: война, долг. Кому угодно рассказывай, только не мне. Прекрасно справились бы в поезде без тебя. Здесь, в госпитале, ты нужнее. Здесь ты была бы ближе к своему долгу. И мужа бы сберегла… Да, я тоже воспользовалась моментом, чтобы сбежать от Романа. В этом мы с тобой похожи, с той лишь разницей, что я бежала от мало привлекательного мужчины, а ты от того, по которому вздыхает половина города. Мало того, что сама себя мучаешь, так ещё двух мужчин, которые тебя любят, измучила. Пора уж на что-нибудь решиться.

– Оля! – умоляюще попросила Арина. – Ты же знаешь – о нём никаких сведений. Где он? Жив? Погиб?

– Женщина всегда надеяться до последнего, а ты раньше времени хоронишь. Жив он. – Ольга вынула из кармана халата конверт. – Вот, от Гузеева сегодня пришло.

Арина побледнела, негромко попросила:

– Коньяка налей!

Ольга шагнула к шкафчику. Заскрипела дверкой, зазвенела хрусталём. Арина, прошептала, не поднимая головы:

– Говори, не молчи.

Ольга поставила на стол хрустальный графинчик с коньяком, рюмку. Раскрыв письмо, перегнула его в нужном месте, разгладила по шву ноготком. Потом таким же способом отсекла ненужное снизу, оставив доступными взгляду несколько строк.

– Читай.

– Но…

– Читай-читай. Это для тебя.

Прочитав, Арина отложила письмо, с ходу опрокинула в рот рюмку коньяка. Кривясь, вспомнила, как много лет назад в Макеевском лесу вот так же обожгла горло коньяком из плоской металлической фляжки и, прижимая пальцы к глазам, расплакалась.

Глава 16

Осень – зима 1917 года.

С революционной весны 1917 года шаталась и бурлила армия, а к ноябрю и вовсе превратилась в вооружённый, озлобленный сброд. С позиций дезертировали уже не в одиночку – организовывались в многочисленные банды, крушили на своём пути железнодорожные станции, грабили идущие в армию эшелоны, устраивали погромы в мирных деревнях и местечках.

Большевистские агитаторы с лёгкостью разлагали части, в которых сохранялись остатки дисциплины. Находящиеся на отдыхе полки отказывались идти на смену стоящим в окопах частям. «Окопники», уставшие ждать смены, самовольно покидали позиции. Участки фронта, отведённые полкам, зачастую прикрывали роты. Солдаты дни напролёт митинговали, играли в карты, ходили брататься с немцами. В обмен на немецкие консервы и сигареты шли гранаты, винтовки, орудийные прицелы.

Это развальное время застало Владислава Резанцева в окопах Северо-Западного фронта. В залитой водой офицерской землянке горела масляная лампада, голубой папиросный дым слоился в тусклом бордовом свете.

По дощатой расшатанной двери звучно секли частые капли дождя. Пахло сырой землёй, пропотевшими портянками, слежалым сеном. Владислав сидел в углу деревянных нар, по-турецки поджав под себя ноги в грубых шерстяных носках домашней вязки, лениво смотрел в истёртое тряпьё игральных карт.

На другом конце нар полулежал Милюхин – рыжеволосый веснушчатый поручик. Третьим партнёром по картам был командир первого батальона, подполковник Краевский. Он сидел на поставленном торчком зелёном ящике из-под патронов, часто и мучительно кашлял в кулак, подставляя лампадному свету красное родимое пятно в полщеки. Сапоги по голенища тонули в дождевой воде.

У противоположной стены, где от нестойкого лампадного сета неровно дышала загнанная в угол темнота, капитан Артемьев, командир десятой роты, неустроенно ворочался под шинелью, пытаясь заснуть.

Карты бесшумно падали на нары, покрытые сиреневым армейским одеялом, истёртым до белых хлопчатобумажных нитей. Милюхин с молодым азартом успевал и курить, и комментировать игру, и невнятно мурлыкать любимую мелодию:

– Сердце красавицы склонно к изме-ене… А мы – девятку! И к переме-ене… Куда ж Гузеев запропастился, а?.. как ветер мая… Туз… – Дальше он слов из опереты, видимо, не помнил, – стал насвистывать, поглядывая на часы с кукушкой, найденные в развалинах одного из брошенных жителями сельских домов. – Пять часов, как ушёл.

Артемьев приподнял от нар голову.

– Хватит свистеть, поручик, лампада погаснет от вашего свиста.

– Извините, Григорий Васильевич, карты сами собой навевают эту мелодию. Фортуна так же изменчива, как сердце красавицы… Ваше слово, Владислав Андреевич, вы не заснули?

Владислав лениво чмокнул щекой, бросил карты.

– Пас.

– Вам не везёт раз за разом. – Милюхин иронично сощурился на Владислава. – Видно, кто-то сильно любит вас.

– Везение не при чём… Накопилось в голове всякого. Злости много. Сидим здесь, притворяемся, будто мы что-то значим. Не знаю, как вы, но я привык командовать, а не уговаривать.

– Хоть командуйте, хоть уговаривайте, – армии больше нет, – отвечал Милюхин, собирая разбросанные по нарам карты. – Осталась только присяга, у которой мы все в заложниках. Ждём пока «товарищи» не прикончат нас как последнее препятствие, стоящее у них на пути домой.

– Скажите спасибо правительству, – начал распалять себя Владислав. – Демократизировать армию всё равно, что кота валерьянкой поить. Визг, шум и всё вверх дном.

– Добавьте сюда старания большевичков, – охотно поддержал Милюхин. – Немецкие денежки они отрабатывают усердно. Их ещё тогда, в июле, всех по тюрьмам следовало рассадить, – худо-бедно, жива была бы армия.

– Господа, не начинайте, – подполковник Краевский досадливо сморщил худое, начинающее дрябнуть лицо. – Уже обсосали эту тему со всех сторон, в порошок перетёрли. Вы лучше карты сдавайте, Пал Петрович.

Он поперхнулся, стал клевать носом в сложенный трубочкой кулак, вырывая из глубины груди сиплый кашель. Милюхин с мальчишеской рисовкой гонял папиросу из одного угла рта в другой, неторопливо тасовал карты.

– Вы бы сапоги поставили сушиться, и курить бросали бы. Впечатление такое, что вас сейчас разорвёт от кашля.

Подполковник наконец откашлялся, поднял прослезившиеся от натуги глаза, срезал протянутую Милюхиным колоду.

– Всё равно пропадать. Куда я без армии? Всю жизнь ей отдал, вместе с ней и пропаду… – Он нервно затряс коленкой, захлюпал водой. – Чёрт!.. Просил же вас, не начинайте, господа. Давайте о чём-нибудь хорошем, и так настроения – ноль.

– Можно и о хорошем… – Милюхин, не выпуская папиросу, зло оскалил зубы. – Самое хорошее, что предвидится, это то, что дожди смоют дерьмо и в окопах станет легче дышать. Удивительно как русский мужик понимает демократию: раз свобода, значит, можно не ходить в отхожее место, можно гадить прямо у входа в землянку.

– У вас тоже удивительное понятие о хорошем, Пал Петрович, – укоризненно глянул на Милюхина Краевский. – Сдавать будете?

– Тошнит от карт.

– А вы знаете другой способ убить время?

– Как вам будет угодно, – прищурив от дыма один глаз, Милюхин ловкими движениями пальцев стал кидать на одеяло карты, круг за кругом. – Чёрт возьми, где же Гузеев?

– Что вам так не терпится? Кроме очередной гадости, он ничего не принесёт. Нынче, что ни новость, то гадость.

– Не сомневаюсь, но гадости лучше знать заранее. – Милюхин поднёс к глазам свои карты, стал осторожно, с краешку открывать их одну за другой. – О том, что происходит в Петрограде, солдаты осведомлены намного лучше нас. Все эти подозрительные личности, шатающиеся от батальона к батальону, эти шушуканья, эти сборища в землянках… Мы скажем – пас, – он досадливо вмял папиросу в гору окурков, заполнивших приспособленную под пепельницу консервную жестянку. – Хочу и я, чёрт возьми, знать, что происходит.

Все разом обернулись на скрип. В приоткрывшуюся дверь с улицы кинулась вспышка молнии. Ветер занёс из ночи чёрный осенний лист, следом, согнувшись в три погибели, вошёл капитан Гузеев. Лампада едва не погасла от ветра, на секунду стало совсем темно.

Пока воскресал лампадный огонёк, Гузеев молча выпростал из-под брезентового плаща руки, неторопливо стал развязывать под горлом узел. Вода струями цедилась с капюшона, лица было не разглядеть. Милюхин сел на краю нар, Артемьев выжидающе высунул из-под шинели голову, Краевский нетерпеливо встал с зарядного ящика.

– Ну что там? Не томите, Виктор Иванович.

Гузеев откинул за спину капюшон, подставил густому бордовому свету своё красивое породистое лицо, наполовину украденное чёрной тенью.

– Сведения по-прежнему противоречивые, но уже известно точно, – власть в Петрограде перешла к большевикам.

Повесил плащ на ржавый гвоздь, сел за почерневший деревянный стол, на котором хмарились, как серый осенний день, тусклые алюминиевые кружки и примятый сбоку прокопченный чайник.

– Правительство разогнали, Керенский бежал и сейчас откуда-то из-под Гатчины старается исправить положение. В штабе корпуса полная неразбериха: приказы из Петрограда идут самые противоречивые – вперемежку, то от Керенского, то от большевиков.

Краевский тяжело сел на ящик.

– Прощай Россия-матушка, теперь пугачёвщина покажется детской забавой.

– Типун вам на язык, – отозвался из темноты Артемьев. – Нельзя же так мрачно к жизни относиться.

– Вы как та беременная баба, – зло ответил ему Краевский. – Авось само рассосётся. Немцы лучше вашего понимают, что нам конец, недаром они безбоязненно снимают с фронта дивизию за дивизией и перебрасывают их в Италию. Не смогли прошибить нас в лоб, прошибли с тыла. Купили большевиков и прошибли. Уверяю вас, господа, в будущем войны будут вестись валютой, а не пушками и пулемётами. Гениальное изобретение.

Он порывисто вскочил, пинком ноги опрокинул в воду ящик, прохлюпал до своих нар, повалился на них спиною. Артемьев отвернулся к стене, натянул шинель на голову. Милюхин задумчиво строил карточный домик. Гузеев, упёршись локтем меж алюминиевыми кружками, грыз сухарь. Владислав хлопал по карманам шинели в поисках портсигара.

С минуту в землянке стояла непривычная тишина, потом Краевский порывисто сел на нарах, недоумённо оглядывая всех по очереди.

– Но союзники?.. Господа… Они, что не понимают, что должны вмешаться? Ведь крах России – это крах всего союзнического дела.

Никто не отозвался. Ветер постукивал хлипкой дверью, просачивался в дощатые щели, настойчиво, раз за разом, рушил под пальцами Милюхина карточный домик.

Спор разгорелся спустя несколько минут. Заговорили вдруг все разом: чихвостили и Керенского, и большевиков, предугадывали развитие событий, сокрушались об упущенном: «Ах, если бы Керенский не был таким слюнтяем, – сидеть бы сейчас большевикам за решёткой…»

Рассеявшийся было табачный дым из разных углов землянки опять потянулся к свету. Лица красными масками проступали из темноты и снова превращались в тени. Папиросные огоньки зло разгорались, нервно перечеркивали сумрак, безнадёжно притухали в недоумённо упавших руках.

Дрожащий свет лампады кидал глубокие тени в висящие на бревенчатой стене шинели, блестел в лаковом козырьке фуражки, и красными кругами беспрерывно реял в хлюпающей, возмущённой шагами воде.

Глава 17

Несколько дней полк ликовал по поводу захвата власти большевиками. Офицеры не покидали землянок, опасливо выжидая, чем закончится противостояние Керенского и большевиков. То из одного, то из другого полка приходили сведения о расправах над офицерами. По всему фронту шло братание с немцами, а где-то в недрах нового правительства рождались невиданные декреты.

– Уму непостижимо! Декрет о мире! – недоумевал Краевский, брезгливо щёлкая пальцем по серому листу бумаги. – Это как? Они, что думают, достаточно написать декрет, разослать его в армии и сам собой наступит мир?.. Не желаете полюбопытствовать?

В землянке по обыкновению клубился дым, хлюпала под сапогами вода. Владислав взял протянутую ему бумагу, склонился к свету коптилки.

– С политической и военной точки зрения – полный абсурд, – сказал он, закончив читать. – Но, с другой стороны, они умело подыгрывают солдатским настроениям, завоёвывают, так сказать, массы.

– Да, но немцы! Они через несколько дней будут в Петрограде. Большевикам, что не хватает элементарного понимания того, что их тактика расшатывания власти действует против них самих, ибо они теперь и есть власть?

– Какая власть? – Владислав швырнул декрет на нары. – Шайка авантюристов, играющая на самых низменных чувствах народа.

Милюхин, в свою очередь, потянулся за декретом.

– Народ поаплодирует им некоторое время. – Он перегнул бумагу пополам, стал сооружать из неё бумажного голубя. – А потом сметёт их с той же лёгкостью, с какой смёл и царское и Временное правительство.

– Если они не обуздают народ.

Все удивлённо обернулись к тёмному углу, из которого донеслась эта фраза. Привыкли, что Артемьев всё больше отмалчивался во время споров.

– Обуздать? – Милюхин запустил в сумрак землянки голубя. – Посмотрите на армию, Григорий Васильевич! Как обуздать это чудовище?

– Расстреливать, расстреливать и ещё раз расстреливать! – яростно вмешался Краевский. – Только так усмиряют бунты. А уговоры и краснобайство а ля Керенский – плевок в костёр. Так пожары не тушат.

Артемьев пожал плечами, отворачиваясь к стене:

– Есть и другие способы.

– Нет других способов!

Резкий скрип двери впустил в землянку полосу серого дневного света, усилил шорох дождя. Поскальзываясь в грязи и чертыхаясь, кто-то вошёл, согнувшись в три погибели. Не закрывая двери, торопливо скинул с головы капюшон – поручик Дамарацкий, командир девятой роты.

– Господа! Сейчас на митинге солдаты постановили расстрелять Каламаева. Вывели из землянки, заставили у разрушенной церкви могилу себе копать.

Гузеев порывисто вскочил, сорвал со стены ремень с кобурой. Краевский торопливо совал руки в рукава шинели. Артемьев ощупью искал сапоги, в спасение от сырости подвязанные за голенища к краю деревянных нар. Милюхин, лёжа на нарах, уже задрал вверх ногу, натягивая сапог. Владислав даже плаща не надел, – на ходу перепоясываясь офицерским ремнём, выбежал из блиндажа.

Участок батальона проходил через разрушенное немецкими снарядами село, от которого остались только груды строительного мусора, обугленные плетни да прокопченные монументы печных труб.

Сеялся мелкий густой дождь. Ход сообщения почти по колено залит желтовато-коричневой глинистой жижей. По ступеням из зарядных ящиков Владислав вылез из окопа. Возле разрушенной снарядами церкви теснились, сошедшись в круг мокрые солдатские спины. Из куч битого кирпича, штукатурки и чёрных головешек возвышались полуразваленные церковные стены с потемневшими от дождя фресками.

– Дорогу!

Владислав с ходу вклинился плечом в толпу.

– А ты не торопись, скоро и до тебя очередь дойдёт, – крикнули ему вдогон.

Не видя лиц, Владислав пробился в круг. Командир полка, полковник Каламаев, по колено стоял в яме, неловко орудуя лопатой. Короткие седые волосы липли к голове, фуражка и оборванные погоны, чьим-то сапогом втоптаны в грязь на краю ямы.

Раздувая ноздри, Владислав порывисто кинул руку к кобуре. Его схватили сзади за плечи, повисли на нём; сопя, заламывали руки. Напрягшись до мути в глазах и чувствуя, как голову опутывают вздувшиеся вены, Владислав вырвал из-за спины руку, рывком швырнул кого-то в грязь.

Скинул с себя ещё одного, хлёстко и звучно ударил кулаком в перекошенное злостью небритое лицо. От него отпрянули в стороны. Расстегнул дрожащей рукой кобуру и уже потянул наган, когда кто-то резко, как на рубке дров выдыхая воздух, припечатал к его затылку окованный железом приклад.

Опомнился Владислав на земле. Чья-то нога в тяжёлом, оплывающем жидкой грязью сапоге вдавливала его голову в серую жижу, мешала дышать. Когда он, едва не задохнувшись, хлебнул липкой жижи, его ухватили за ноги, между лесом грязных сапог поволокли прочь от оставшейся в грязи фуражки. На краю окопа бросили. Всё дальнейшее происходило где-то вверху, над чавкающими сапогами и измызганными полами шинелей.

Хлопнул револьверный выстрел, голос подполковника Краевского захрипел надсадным криком:

– Прекратить!

В ответ один за другим защёлкали затворы винтовок и знакомый солдатский голос непривычно властно скомандовал:

– Окружить, отобрать оружие. Офицеров теперь сами будем выбирать, а этих – в землянку и охрану выставить.

Едва Вячеслав оторвал от жижи голову, в его лицо нацелился штык, – с конца, как с аптечной пипетки, часто сбегали дождевые капли.

– Ну что, ваше благородие, опамятовал?

– Ай, какой прыткий, револьвером нас надумал настращать.

– Паскуда! Ваньке зуб выбил.

Повинуясь движению упёршегося в кадык штыка, лежащий на животе Владислав ещё выше приподнял оскаленное от боли лицо. Вокруг чавкали, сходясь в круг, солдатские сапоги. Жидкая грязь заливала глаза, смутно были видны только щепотки пальцев, суетливо расстёгивающие неподдающиеся пуговицы на ширинках.

– Будет тебе крещение, ваше благородие – настоящая иордань.

Струи мочи с разных сторон потекли Владиславу на голову, залили глаза, побежали за ворот. Острие упиралось в горло – не пошевелиться. Наконец штык отпрянул, обжигая подбородок. Владислав уронил лицо в грязь, затрясся в молчаливом бессильном плаче. Вокруг снова засуетились, зачавкали грязью.

– Ну-ка посторонись, Ваньку пропусти.

Грязный сапог просунулся Владиславу под шею, приподнял из жижи голову.

– Ну, молись, господин штабс-капитан.

– Давай, Ванька, врежь ему за зуб сломанный.

– С-сука!

Серая фигура злобно замахнулась прикладом, неся спасительную темноту, в которой нет ни боли, ни слёз, ни позора…

Глава 18

В землянке было темно, только сквозь дверные щели пробивался серый свет. Значит, не ночь. В темноте кто-то хлюпнул водой, встряхнул коробо́к спичек. Владислав застонал, ощупывая забинтованную голову.

– Кто здесь?

– Янчевский.

Чиркнула спичка, снизу – как в детских страшилках – освещая небритое лицо солдата.

– Где тут у вас плошка? – Янчевский огляделся, зажёг фитиль, подсел к Владиславу на нары. – Как голова?

Владислав не ответил. В ушах шумело, как в детстве, когда приложишь к уху морскую раковину. Непроизвольно постанывая, он сел, привычно потянулся к нагрудному карману походной гимнастёрки за портсигаром и только тогда заметил, что он в исподнем белье.

– Курите, – солдат вытащил из кармана шинели пачку немецких папирос.

Владислав горько усмехнулся.

– Братаетесь?

– Братаемся.

– Нет уж, спасибо – я свои… – Подтянул к себе брошенную на край нар грязную и мокрую гимнастёрку, мял пальцами карманы в поисках портсигара.

– Вот в ней-то и вся беда, – сказал Янчевский, поправляя висящий на плече солдатский вещмешок.

– В чём?

– В гордости. Папиросами брезгуете, а табак национальности не имеет, и папироска эта в вас не стреляла. Всё равно за вражескую её держите.

Владислав по второму кругу стал ощупывать нагрудные карманы гимнастёрки.

– Да не ищите вы, кто-то из солдат, видно, забрал. Много злости у них на вас. – Янчевский привстал, потянулся папиросой к висящей на стене лампаде, загородил своей огромной тенью почти всю землянку. – Мы с вами давно воюем и то я вас не понимаю. А этот молодняк с вами в разведку не ходил и не знает, за что вы своего солдатского «Георгия» получили. Им всё равно… А папироску берите, табак хороший.

Владислав глянул на испачканную о китель руку, вытер её о бревенчатую стену.

– Сейчас вечер или утро?

– День… Пасмурно просто.

– Где все? – Владислав потёр одна об другую руки, взял у солдата папиросу.

– Им сейчас не позавидуешь. – Янчевский, экономя спички, протянул Владиславу окурок. – Прикуривайте… Есть решение солдатского комитета разжаловать Краевского и Гузеева в кашевары. Пусть потрудятся на благо солдат.

Первая же затяжка закружила голову, Владислав застонал, прижимая ладонь к уху.

– А Каламаев?

– Привели в исполнение. – Янчевский пожал плечами как по поводу неизбежного. – Решение комитета! Комитет-то у нас теперь большевистский. – Он помолчал, потом хлопнул ладонью по коленке, словно поставив точку под предыдущей болтовнёй. – Армиском направляет меня своим представителем в Петроград. Пришёл прощаться.

Он посмотрел на свои сапоги, по щиколотку залитые водой, затянулся и, выпуская носом струи дыма, поднял глаза.

– Вот как оно получилось, Владислав Андреевич… Врагами расстаёмся.

– За что же вы всех нас так не любите?

– А за что вас любить? За войну до победного конца?.. Хватит, навоевались. Не хотите вы понять: народ устал воевать. Он хочет пахать, сеять, детей рожать.

– А присяга? А Россия?

– О-о! Потянуло нафталином из бабушкиного сундука!.. Разные мы с вами. С детства разными были. Вы ведь не помните меня?..

Пристально смотрел в глаза, в надежде, что Вячеслав вспомнит, но в глазах того по-прежнему было непонимание.

– Плот на Барских Прудах. Мальчишки с окраины. Тайник в дупле старой липы… Вспоминаете?

Янчевский пальцем подтянул вверх рукав шинели, повернул к тусклому свету кисть руки, показывая татуировку – синий кораблик.

– Так ты… – Владислав поднёс папиросу ко рту, но так и не затянулся – ошарашенно смотрел поверх руки на Янчевского. – Вот откуда мне лицо твое знакомо. А я ведь ни имени, ни фамилии твоей не знал, только кличку – Яня.

– Гимназистов у нас тогда не жаловали, как поймаем где-нибудь в проулке – били беспощадно. А вас уважали. Вы тогда нам «Остров сокровищ» читали. Всех с ума посводили этой книгой. Что там началось: пиратские флаги, деревянные сабли, чёрные повязки на один глаз, платки на головах.

Некоторое время он смотрел, как под струпьями табачного пепла прячется красный огонёк, потом поднял глаза.

– Когда весной вы раненого меня из болот на себе выносили, я всё время про книгу эту вспоминал. Странно – ночь, звёзды, мокрые кусты вокруг, пуля в ноге, а я думаю чёрт знает о чём. Ещё тогда хотел вам про детство наше напомнить, но всё время сознание проваливалось куда-то, запутался совсем. Где я? В каком времени? То ли на болоте, раненный в ногу, то ли на плоту на Барских Прудах… Вам и книге этой обязан тем, что читать выучился. Тяги-то у меня к грамоте не было до тех самых пор, пока книга эта не появилась.

Горько усмехнувшись, Владислав подтянул грязно-белый хлопчатый рукав, – на внутренней стороне его запястья был вытатуирован точно такой же вздутый парус с остренькими волнами вокруг, как у Янчевского.

– Будто в прошлой жизни всё было.

– Да, ухнуло времечко в прорву, – согласился Янчевский.

Давно, в подростковом возрасте, случайные друзья с заводской окраины решили сделать себе наколки. Владислав не мог ударить лицом в грязь и проявить трусость, тем более что решение и мотив наколки были навеяны «Островом сокровищ», которым он увлёк безграмотных мальчишек.

Как ни скрывал он наколку, а недели через две родители всё же обнаружили её. Разгорелся жуткий скандал: наколка у мальчика из дворянской семьи – вещь немыслимая.

Владислав потёр пальцами засохшую поверх наколки грязь, потянул вниз рукав.

– Много глупостей по малолетству сделано.

– Вам глупость, а мне – мечта, – ответил солдат. – Сначала мечтал на этом кораблике отправиться на пиратский остров за сокровищами, потом, когда вырос, думал, скоплю денег, уеду в Одессу, куплю шаланду, построю рыбацкую хижину на берегу. Теперь мечты у меня большие: неплохо бы в этот кораблик погрузить весь наш народ рассейский и увести его к новой жизни – без царей и капиталистов. А вы говорите – глупость.

– Да, разные мы… Но это ещё не повод для ненависти.

– Я тоже так думал, а теперь засомневался. – Янчевский кинул под нары зашипевший в воде окурок, поднялся, поправляя ремень. – Ладно, не берите в голову, – это я не про вас. Так, в целом размышляю. Вчера ребята хотели вас с Каламаевым в одной яме закопать, насилу отговорил их.

– Так это ты там командовал?

– Видать, плохо командовал, недоглядел: пока остальных офицеров разоружал, ребята вас чуть не кончили. – Янчевский откусил размокший конец папиросы, отплюнул его под ноги. – Ладно, что было, то было. Дальше что собираетесь делать? Насколько я вас знаю, присягу новому правительству не примете.

– Нет, не приму. Присягу дают один раз.

– Тогда послушайте совета. Время сейчас такое, что за вашу жизнь никто гроша ломаного не даст. Есть телеграмма Петросовета – всех неприсоединившихся офицеров считать врагами. Так что, чем дальше вы будете от фронта, тем безопаснее для вас.

Он скинул с плеча вещмешок, поставил его на край нар.

– Здесь солдатская гимнастёрка, фуражка. Шинель я на гвоздь у двери повесил. Сапогами не разжился, ну да ладно – сейчас солдатом в офицерских сапогах никого не удивишь. Уходите сегодня, как стемнеет, завтра может быть поздно. Доберётесь до станции, замашками своими офицерскими не бравируйте – дезертиров полны поезда. Там их некому сдерживать: офицеров из поездов в окна выкидывают. Если повезёт. Ну а не повезёт… Сами понимаете.

У Владислава будто стрельнуло что-то в голове. Взялся рукой за забинтованный затылок… Теперь он хорошо понимал. Мог представить, что творят по пути домой сорвавшиеся с фронта никем и ничем не сдерживаемые дезертиры. Но и здесь оставаться нельзя. Здесь тоже злобы – через край.

– Спасибо, – сказал Владислав, переставляя вещмешок от края нар к сырой бревенчатой стене.

Янчевский поднялся, развёл руками:

– Сделал, что мог. Так что за тот случай, когда из болот меня раненого на себе вынесли, – в расчёте.

– Выходит, что в расчёте.

Янчевский прошлёпал по воде, у выхода обернулся, поднял воротник шинели.

– Бывайте, Владислав Андреевич.

– Бывай, – тихо ответил Владислав.

Янчевский согнулся на выходе из землянки, стукнул дверью. Огонёк плошки, отпрянув к бревенчатой стене, погас. Владислав лёг, сунув руку под голову. Неторопливо докурил в темноте папиросу, швырнул окурок в воду.

Глава 19

К вечеру вернулись в землянку Краевский, Гузеев и Милюхин. Злые, немногословные. Краевский и Милюхин сразу начали собирать вещмешки. Гузеев присел к Владиславу на нары.

– Мы решили, что надо уходить. Сегодня, как стемнеет. Идти сможете?

– Смогу. Артемьев где?

– Он остаётся.

Владислав вздохнул, распуская тесьму оставленного Янчевским вещмешка.

– Бежим как воры, под покровом ночи.

Никто не ответил ему – все сосредоточенно собирали вещи.

Собравшись, осторожно вышли из землянки.

– Хорошо, что «товарищи» охрану сняли, видно, уже не опасаются нас.

– Дураки они – службу нести.

– Тише, господа, не ровен час, услышат.

Опасливо озираясь, зачавкали сапогами на восток. Только отшагав с полверсты, почувствовали облегчение, закурили, заговорили вполголоса.

– Чувствовал я, что он с «товарищами» снюхался, – сетовал Милюхин.

– Кто?

– Ну, ясно же – Артемьев. Не удивлюсь, если он завтра пойдёт с немцами брататься.

– Чёрт с ним.

– А он нас не выдаст?

– Бог с вами! Я его с четырнадцатого года знаю, он человек чести.

Владислав тяжело шёл позади всех. Кусты шиповника цеплялись за полы шинели, голые ветки берёз загораживали тропинку, брызгали в лицо холодной дождевой водой. Спереди негромко доносились голоса:

– Милюхин, вы куда дальше?

Баритону Гузеева отвечал уверенный молодой басок:

– Домой. Пережду в имении, пока это чехарда не закончится.

Краевский шёл где-то впереди, – сиплый, отхаркивающийся голос его доносился невнятно:

– Не время выжидать… порядок надо наводить.

– Да, об этом стоит подумать.

И снова – Гузеев:

– А я даже думать не буду, – если слухи о том, что Дон поднялся против большевиков, оправдаются, – еду на Дон. Вы как думаете, Владислав Андреевич?.. Господа, постойте, мы слишком разогнались, Владислав Андреевич отстал, надо учитывать его состояние.

– Ничего, доплетусь как-нибудь, – отозвался Владислав. – А насчёт Дона – самое верное решение.

Минут через десять они вышли на прифронтовую дорогу, превращённую дождями в сплошную топь. Всюду блестел отражённый лужами лунный свет, слегка подёрнутый ветром, будто бегущим пауком-водомером. Даже по обочинам и в объезд по полю блестели залитые водой, иссекающие друг друга колеи. Вязли по самое днище брошенные телеги, угловато торчали из луж зарядные ящики. Облитые жижей мёртвые лошади, напоминали вылепленные из грязи опрокинутые набок чучела.

У большого солдатского кладбища, густо утыканного однообразными берёзовыми крестами, остановились. Сняли фуражки, перекрестились и дальше пошли молча, поскальзываясь и с трудом вырывая сапоги из чмокающей взасос грязи.

Глава 20

Вся Россия куда-то ехала. Тамбуры вагонов, проходы, туалеты – всё забито до отказа. А ещё на крышах! На буферах паровозов! На всё готовы, лишь бы ехать. Но поезда еле ползут, сутками стоят на узловых станциях, образуя немыслимые по прежним временам скопления составов. Не хватает паровозов, нет угля.

На станциях и полустанках – несмолкающий круглосуточный митинг. Пары́ морозного дыхания туманом висят над морем серых солдатских папах, штыки качаются, как встревоженная волной прибрежная осока. Крики, гул, пальба. Звон стёкол. Поспешные расстрелы прямо у закопченного паровоза или у вокзальной стены.

Кто порешительней – добился своего: машинисты под дулами винтовок гонят к их обезглавленным составам паровозы. Состав трогается, солдаты виснут на поручнях, кого-то втягивают в окно. Гражданских под свист и улюлюканье скидывают с поезда головой в толпу… Солдатам места не хватает, а они прут без зазрения совести.

На перегонах составы волочились по версте в час. Нетерпеливые пассажиры выкидывали в окно вещмешок, спрыгивали с поезда, пешком доходили до следующей станции, где попадали в знакомую обстановку, будто и не уезжали никуда: вопли, мат, обезображенные криком рты. Сколько глазом можно достать – дымы костров, замызганные шинели, штыки в штормящем море серых папах.

Владислав Резанцев и Виктор Гузеев пробирались на Дон. Документы, сделанные в Петрограде через старых знакомых, не вызывали сомнений. Над внешним видом тоже поработано немало: недельная щетина, наглые газетные самокрутки в зубах, небрежно распахнутые шинели. И всё же были в пути несколько неприятных моментов, когда неосторожно сорвавшееся с языка интеллигентское слово рождало у едущих в вагоне солдат подозрения. А жизнь офицера в этих поездах гроша не стоила. Только находчивость и знание солдатских повадок спасали от разоблачения.

За несколько дней, проведённых в поезде, уже не представлялось, что где-то есть тишина, свежий воздух, человеческие слова, – казалось, даже в бесконечных снежных полях за окном стоит всё тот же сотканный из мата людской гам, густо укутанный тошнотворными запахами пота и махорки.

Даже в короткие периоды относительного ночного затишья, когда сочащийся в щели сквозняк чуть-чуть продувал вагон, откуда-то из тёмного угла доносилось злобное бубнение жалующегося на жизнь солдата, и кошачьими изгибами тянулись в лунном свете нити удушливого махорочного дыма.

Уже не чаяли добраться, когда наконец замелькали железные конструкции моста и потянулся знакомый с детства пригород. На вокзале с облегчением покинули осточертевший вагон, пошли к Кривой Балке.

Морозные сумерки сузили каменные коридоры улиц. Над черепичными крышами, над чёрными пеньками печных труб густо синело небо. Под ногами хрустело битое стекло.

Подсиненные лунным светом стены домов шелестели на ветру обрывками газет, воззваний, указов. Начиная с февраля, вся история русской революции шуршала на этих стенах: оборванная, потемневшая от дождей. А поверх всей этой истории на серой обёрточной бумаге основательно наклеены декреты новой власти: ошеломляющие, беспощадные, перечёркивающие основы старой жизни.

Ветер свистел в обледенелых водосточных трубах, рвал со стен лохмотья бумаги, старая жизнь катилась обрывками по булыжным мостовым.

Путь лежал тем же маршрутом, каким зимой четырнадцатого года Владислав сопровождал подвернувшую ногу Арину. Забытая, далёкая жизнь…

Звуки вальса, обнажённые женские плечи в ярком свете хрустальных люстр. Уютный треск камина, красный отблеск пламени на шершавых страницах Пушкина. Лёгкая грусть ни о чём.

В той жизни даже любовные муки казались сладкими.

И что осталось?!

Околевшая лошадь, вмёрзшая в снег как раз в том месте, где в былые времена заливали каток и блестел медью труб и форменных пуговиц военный оркестр.

Памятник Александру Второму, наглухо заколоченный досками так, что видна только облитая известью голова.

Костры на углах загаженных перекрёстков.

Красногвардейские патрули, длинные чёрные тени которых то растягиваются на всю длину улицы, то ломаются в углу у мятой водосточной трубы, взбираются на стену, доставая концом штыка до окон третьего этажа.

Сердце Владислава жалось от тоски. Ещё один квартал, а там – поворот налево, заснеженные каштаны вдоль дороги, большой дом, где в своём кабинете разбирает госпитальные бумаги Арина.

Зачем он шёл к ней? Сам не знал. Встретит холодом больших синих глаз – строгая, неприступная.

До госпиталя добрались к ночи. Ворота были уже закрыты, во дворе сатанели злые кобели, бросались передними лапами на калитку. Чтобы не вызвать подозрений, попросили сторожа позвать Анюту: солдаты к барыне – слишком неправдоподобно. Анюта сразу узнала, засуетилась, сама загнала кобелей в дневной вольер.

Торопливо повела гостей на второй этаж, шёпотом приговаривая:

– В госпитале полно солдат, узнают, что вы офицеры, неприятностей не оберёмся.

Уже в коридоре второго этажа всё знающая, всё понимающая Анюта, показала Владиславу направо: «Идите, она у себя», и увела Гузеева в другую сторону: «Ольга Васильевна в палатах, я позову».

Владислав застегнул шинель, снял солдатскую папаху, прислонил кулак костяшками пальцев к масленисто лоснящейся белой двери кабинета. Опустил голову и через секунду отнял от двери нерешительно зависшую руку, досадливо провёл ладонью по недельной щетине, по коротко стриженной голове.

И вдруг – лёгкие шаги! Владислав даже отпрянуть не успел, – дверь распахнулась, Арина с ходу ткнулась ему в грудь, испуганно отпрянула, прислонила ладонь к сердцу. Секунду смотрели друг на друга через порог, широко раскрытыми, неподвижными глазами.

Мужским чутьём Владислав угадал, что протяни он сейчас руку, Арина не оттолкнёт его, не обескуражит строгостью и равнодушием. Бесшумно шагнул через порог. Арина чуть приметно качнулась ему на встречу. А может, не качнулась, может, просто показалось, но Владислав уже не мог отступить: легко коснулся кончиками пальцев её щеки, осторожно поцеловал волосы чуть повыше лба. Отдай ему всю себя самая желанная в прошлом женщина, не было бы столько счастливой дрожи, как от этого прикосновения к волосам.

– Здравствуйте, Арина Сергеевна, – шёпотом сказал он, не отрывая губ от её волос.

Спустя несколько секунд ошарашенная Арина спохватилась, отступила, приглашая войти. А в кабинете на смену неожиданно возникшему порыву пришла неловкость. Разрушилось что-то хрупкое, секундное, но такое прекрасное.

Арина попятилась, упёрлась в стол, взялась за него руками.

– Вы когда?

– Да вот, только с поезда.

– Так неожиданно…

– Я всегда неожиданно… – Владислав усмехнулся, завёл руки за спину, опираясь скомканной в кулаке папахой об печку.

Арина присела на краешек стола.

– Печь, наверное, остыла? Дров нигде нет, пришлось разбирать деревянные постройки во дворе.

– Тёплая ещё…

Владиславу, как полагается мужчине, следовало бы поддержать разговор, но он отупело молчал и лишь кривил губы в странной чуть приметной усмешке. В жизни не испытывал он такой неловкости. Слишком хороша была Арина в своём белоснежном халате, тоненько перехваченном в талии и завязанном сзади двойным бантом. Госпитальной косынки на ней не было; тёмные блестящие волосы, прикрывая уши, собраны в низкий узел.

Синие глаза коротко вскидывались, видимо, пытаясь разглядеть в нём прежнего Владислава. Куда там! В порыжелых растоптанных сапогах и измызганной шинели он и близко не был похож на красавца гвардейца. А нестиранные неделю солдатские портянки! А зуд в немытом теле! А шрам через бровь!

Неприступная, не желающая ему лишнего слова сказать, Арина Сергеевна в этот раз, заговорила первой:

– Тогда, в Галиции… я полгода была уверена, что вас нет в живых. А потом Гузеев письмо прислал. Написал, что вы после ранения были переведены на Северо-Западный фронт и служите в одном с ним полку.

– Я в плен тогда попал к австрийцам. На второй день сбежал, хотя и ранен был. А Гузеев здесь, мы вместе приехали.

– Надолго?

– Думаю, нет.

И снова неловкая пауза… Арина смотрела в выбеленное морозом окно.

– Снег пойдёт…

– Да, – отвечал Владислав. – Наверное…

Арина нашла наконец способ избавиться от неловкости:

– Вы присаживайтесь, а я пойду распоряжусь, чтобы колонку растопили, вам надо привести себя в порядок после дороги.

Она вышла, а Владислав, присев на стул, в задумчивости ещё долго гладил ладонью небритую щёку.

Глава 21

Часа через полтора, придвинув к столу диван и закрыв изнутри дверь кабинета, вчетвером пили бледный чай, видно, из последних запасов. Владислав и Гузеев успели помыться, побриться и теперь сидели в госпитальных пижамах, в которых чувствовали себя неловко. Ольга жаловалась:

– Совсем трудно стало: паёк – три восьмушки, и то – был бы хлеб, как хлеб, а то половина соломы. Арине Сергеевне, как жене капиталиста, и вовсе не полагается. Ладно, побрякушки кое-какие припрятали, вымениваем теперь на картошку. А кому выменивать нечего? Раненых при распределении пайков забыли, госпиталь, говорят, офицерский. А офицеров сейчас ни одного, только солдаты. Хорошо Аркадий Бездольный помог. Он сейчас у «товарищей» в больших чинах: то ли комиссар, то ли председатель какого-то совета.

– Позёр, – усмехнулся Гузеев. – Не видел его после ссылки, но пари держу – всё тот же позёр.

– Нет, другой, – не соглашаясь, качала головой Ольга. – Совсем другой. Ни грамма прежнего легкомыслия.

Владислав с усмешкой вспомнил гимназию и Аркашу Бездольного, хулиганисто сверкающего с галёрки круглыми стёклами очков.

– Мы его в гимназии Карбонарием звали. Он с «Оводом» не расставался, знал наизусть от корки до корки.

– Вот карбонарием и стал, – вздохнула Ольга.

– Карбонарием он был в феврале, – жёстко сказал Гузеев. – Теперь – главарь пролетарской банды.

– Ну а вы что? – сменила тему Арина. – Как добрались?

– Поезда перегружены до крайности. Солдатня сидит на подножках, на крышах. Шум, ругань – не поезд, а базар на колёсах, – рассказывал Владислав, осторожно прихлёбывая обжигающий чай. Стакан подрагивал в его руке, стучал о подстаканник – сказывались последствия контузии и того удара прикладом по голове. – Несколько раз большевики поезд проверяли, кого-то ловили, кого-то расстреливали. Мы ничего не поняли, – это, как на базаре, когда толкаются, кричат: «Держи вора!», но все видят только пустую суету, а самое главное скрыто где-то в толпе. Было дело и к нам цеплялись – пронесло. Тут главное – мата побольше и нахрапистее быть. Солдатня это любит.

Владислав перехватил взгляд Арины, – она пристально смотрела на его дрожащую руку. Досадливо кашлянул, поставил стакан на стол. Арина смутилась, поспешно отвела взгляд. Ольга потянулась за фарфоровым заварником.

– Владислав Сергеевич, ещё чаю?

– Нет, спасибо.

– А вы, Виктор Иванович?

– Не откажусь.

Ольга нацедила заварки, вздохнула, пристраивая стакан под краник самовара.

– На прошлой неделе сосед наш – полковник в отставке – надел парадный мундир и вышел на улицу. Не знаю, что стукнуло в голову старику, видно, решил – наперекор всему. Его прикладами забили, да за воротник шинели на решётку городского сада повесили. Сутки так провисел, боялись его снять. Ничего святого! Заповеди, мораль – всё растоптано.

Принимая из рук Ольги чашку с чаем, Гузеев, с убеждённостью говорил:

– Так долго продолжаться не может. В противовес хамству и грубости должна образоваться новая сила, – объединение честных людей, у которых есть Бог в душе. Разве не осталось на Руси таких людей? Да сколько угодно! Надо только собрать их всех вместе… На Дон, к Корнилову. Я уверен, возрождение России пойдёт оттуда.

– Когда собираетесь? – тихо спросила Ольга.

– Самое позднее через неделю. Ждём двух наших сослуживцев. Был уговор – если в течение недели не появятся, едем сами.

– Останетесь у нас? – спросила Ольга.

– Нет, это опасно.

– В городе опасней. Освободим для вас комнату, руки-ноги забинтуем, сойдёте за раненых солдат.

Гузеев глянул на Владислава, молчаливо спрашивая его мнения. Тот с сомнением покачал головой.

– Сослуживцы будут искать нас у моей тётушки на Барских Прудах.

– Съездите на часок к тётушке, – уговаривала Ольга, – проведаете её, а заодно предупредите, чтобы товарищи вас здесь искали. Господи, слово-то какое – товарищи. Как легко можно обычное красивое слово возненавидеть до такой степени, что уже и слух режет. Дворник наш, Панкрат, в феврале первым красный флаг вывесил, радовался как дитя, а теперь, когда увидел, к чему эта свобода привела, говорит: «Если бы царя на трон вернули, пешком пошёл бы в Петербург, в ножки ему поклониться»… Ну что же вы решили, Владислав Андреевич?

Резанцев глянул на Арину, – допивая остатки чая, она прятала раскрасневшееся лицо за чашкой. Наконец решилась – попросила:

– Оставайтесь.

Ольга облегчённо вздохнула, видно, считая вопрос уже решённым, Гузеев склонился целовать ей пальчики, Арина стала собирать со стола стаканы. Поняв, что его мнения уже никто не ждёт, Владислав поднялся, чтобы помочь Арине.

За разговорами засиделись допоздна. Уже где-то за полночь Ольга увела Гузеева. Владислав прощался с Ариной у двери её спальни.

– Помните тот вечер в беседке у пруда? – спросил он.

Арина раскраснелась и от волнения почти не слышала собственного голоса:

– Теперь вы этот пруд и не узнаете… совсем зарос.

Владислав осторожно взял в руку её тонкие пальчики.

– Зарос пруд, но не мои чувства.

Арина осторожно высвободила руку.

– Поздно, спать пора. – Не поднимая головы, она прикрыла за собой дверь и уже в узкую щель, в которую видны были только её губы, шепнула: – Спокойной ночи.

Глава 22

– Максим!

Небритый солдат в полуобороте замер на широкой парадной лестнице в вестибюле бывшего губернаторского дворца. Недоумённо рыскал глазами, видно, не понимая, его ли окликнули или какого-то другого Максима. В огромном колонном вестибюле было людно, как на вокзале: бряцая о мраморный пол прикладами, строился отряд красногвардейцев; сбившись в кружок, курили рабочие-железнодорожники; вверх и вниз по лестнице торопливо сновали люди в солдатских шинелях, в чёрных рабочих куртках, в поношенных интеллигентских пальто с каракулевыми воротниками. По звонким мозаичным плитам прокатили пулемёт «максим».

В холодной мраморной пустоте, голоса сливались в сплошной гул. Снег таял под ногами. Несмотря на подсыпанные опилки, ноги самых торопливых ходоков рискованно скользили, руки отчаянно ловили воздух: «Чёрт дери, ваши буржуйские полы». Кто-то смеялся сквозь махорочный дым: «Что, Кондрат? Учишься менуветы танцевать?»

Максим пробежал по Любке глазами – не узнал. Взялся рукой за широкие мраморные перила, занёс над ступенькой сапог.

– Максим. – Люба махнула ему рукой.

Солдат неуверенно спустился на две ступени… Нет, похоже, не узнавал её. Тогда она шагнула ему навстречу, поскрипывая ремнями портупеи и чёрной кожаной курткой, затёртой на швах до белизны.

– Люба, ты? – наконец догадался он. Недоумённо покосился на кобуру на её бедре, одобрительно оглядел от начищенных сапог до кожаной фуражки. – Вот что делает революция с женщиной.

– А я уж и не знала, жив ты аль нет.

– Жив, как видишь. Товарища Бездольного ищу. Где он тут у вас обосновался?

Люба деловито поправила офицерский ремень.

– Идём, провожу.

На втором этаже прямо над лестницей прибит к стене бумажный самописный плакат: «Товарищи! Просьба на пол не плевать». Другим почерком ниже небрежно дописано: «Окурки не бросать». И совсем уже мелко, в самом низу: «Главный товарищ революционера – дисциплина».

В широченном сводчатом коридоре из кабинета в кабинет сновали люди. Несли кипы свежих, пахнущих типографской краской газет, на ходу торопливо читали телеграфные ленты, кого-то искали, заглядывая во все двери: «Вы товарища Фрадкина не видели?» Прямо в коридоре о чём-то горячо спорили и, прислонив к стене лист бумаги, правили какой-то документ, безжалостно чёркая его искусанным, измочаленным в щепы карандашом.

Промелькнула открытая дверь кабинета, в котором вповалку спали на полу красногвардейцы и солдаты, ружья стояли в пирамиде посередине комнаты. В конце коридора несколько человек с трудом передвигали по каменному полу высокий массивный сейф, – железные ножки скрипели, срываясь на визг. Торопясь высказаться, взахлёб стучала за дверью пишущая машинка, звонили телефоны.

В огромном кабинете товарища Бездольного была та же шумная суета, что и во всём дворце: люди без доклада входили и выходили, несколько человек самого разного вида – от солдат до интеллигентов в пенсне – сидели вокруг стола. Выделялся своей огромной фигурой матрос-балтиец по кличке Бурбон, – грудь в пулемётных лентах, в ухе серьга. Имени матроса никто не знал, так и звали его – товарищ Бурбон.

Лист бумаги, вразнобой исписанный несколькими почерками, чернилами и химическим карандашом, порхал по кругу из рук в руки, торопливо ложился под быстрый карандаш и снова порхал. Говорили наперебой. Махорочный дым голубым туманом висел под высоким лепным потолком, хрустальными люстрами, золочеными карнизами.

Товарищ Бездольный удивлённо поднялся навстречу гостям. Торопливо дойдя по истоптанной до черноты зелёной ковровой дорожке до середины кабинета, обнял Максима.

– Вот так встреча! Какими судьбами?

– Командирован от Петросовета.

– Так-так-так, – Бездольный только коротко глянул в протянутый ему мандат и, взяв Максима за локоть, радостно повёл его к окну. – Рад, что придётся работать со старым товарищем. Видишь, Макс, до чего дорос наш марксистский кружок? А ведь тогда, перед войной, не принимал я его всерьёз. Так, думал – баловство. И обида была, что из-за этого баловства в ссылку попал. А оказывается, не напрасно всё. Мечта оказалась ближе, чем мы думали. А?

– Это точно. А как же поэзия, Аркадий?

Бездольный с саркастической улыбкой качнул головой:

– Какой из меня поэт, так – барышням мозги пудрить. Больше хулиганства, чем поэзии было.

Семь стеклянных квадратов высокого и некогда величественного окна заросли по углам морозными узорами, восьмой был забит листом ржавого кровельного железа, обрезанного в углу, чтобы выпустить на улицу трубу печки-буржуйки. Рядом с уютно потрескивающей печкой, на истюканном топором паркете горой лежала колотая в щепы дорогая мебель, газеты, изорванные книги на растопку: Пушкин, Достоевский, Толстой.

За окном стучал молоток, – забравшись на фронтон здания, рабочие зубилами скалывали каменные императорские вензеля. Куски камня летели мимо окна, стучали внизу по жестяной крыше какой-то пристройки.

Чувствуя себя забытой посреди огромного кабинета, Люба стояла за спинами Максима и Бездольного. Поначалу она хмурила брови, потом удивлённо вскидывала их под козырёк кожаной фуражки… Товарищ Бездольный, революционер со стажем! Авторитет для всего города! И вдруг – поэзия, хулиганство и, что самое непонятное, – «не принимал всерьёз… баловство». Это про революцию-то, за которую по тюрьмам настрадался?

Бездольный угостил Максима папиросой, присел перед буржуйкой, скрипнул чугунной дверкой.

– Такие люди, как ты, нам нужны. Луженых глоток пруд пруди, а толковых работников по пальцам одной руки считаем. – Он потыкал совком в печи, набрал углей. – Извини, отдохнуть с дороги не придётся, мы тут все по два часа в сутки спим.

Максим снял солдатскую папаху, кинул её на подоконник, присел на корточки, прикурил от углей в совке. Чужой, не похожий на себя. От его чёрных кудрей остался только короткий жёсткий ёжик, черты лица стали резче, решительнее. Редкие оспинки на щеках в сочетании с легкой небритостью придавали его лицу особую мужественность.

– Со своим братом-солдатом сладить сумеешь? – Бездольный кинул обратно в печь угли, прикрыл тяжёлую дверку. – Ты, я вижу, с Любой знаком. Люба! Ну-ка поди сюда.

Поднялся с корточек. Пуская дым и кивая подбородком в сторону девушки, рассказывал:

– В марте назначили меня комиссаром Временного правительства. Время было под стать нынешнему, – комиссариат толпами осаждали. Свободу-то народ по-разному понимает: одним – да здравствует матушка-анархия! Грабь, воруй. Другие кидаются в противоположность: просят разрешения на любую мелочь, даже на то, что и при старой-то власти было дозволено. Считают, раз новая власть, то должна любую мелочь регулировать: супружеские измены, соседские склоки.

Один раз бабы толпой меня окружили, воинственные такие, со скалками. Мужичка пьяного силком притащили и мне его – под ноги: суди, мол, на то ты и власть. Пьёт беспробудно, жену избивает, на всю округу буянит. А у меня дел невпроворот. Вижу – у бабоньки одной лицо знакомое, ну я, недолго думая, назначаю её своим уполномоченным. Мандат ей якобы выписываю: галиматью какую-то на клочке бумаги написал – на, мол, разбирайся, все права тебе, только отвяжитесь, работать дайте.

Думаю, – побузят мои бабоньки, а назавтра забудут. Не тут-то было: на другой день приходит начальник охраны, – взъерошенный, шапка сбита набекрень, пуговицы оборваны. Делегация баб, говорит, рвётся в комиссариат, сил нет сладить. Вышел я – ахнул: моя бабонька человек пять арестованных привела и все мужики. А сама решительная такая: ноздри раздувает и наган у неё в руке. Помнишь, Люба?..

Вот так мы с ней и встретились. Она тогда в госпитале санитаркой работала. Для начала определил я её в женский комитет. Поначалу, тушевалась наша Люба, а потом, смотрю, начинает в ней хватка появляться. Стал поручения посложнее ей давать.

Один раз оказалась она со мной в переделке, – дезертиров мы тогда разгоняли. Попёрли они на меня озверелой толпой. Мужики опешили, а Люба, хоть стрелять не умела, револьвер у кого-то выхватила, да как начала палить, чуть меня самого не задела. Убить, конечно, никого не убила, но шума наделала, тем жизнь мне и спасла…

Бойцовский характер у девки. Стрелять её научил. В этом деле она способная оказалась, – садит пули одна в другую, видно, это от природы у неё. А ещё дар оратора в ней открылся. Грамоты, конечно, у неё маловато, но словом зажигать умеет – уж если говорит, то от души.

Люба краснела от похвал, не зная, куда девать руки: поправляла на боку глянцевито блестящую кобуру, смущённо отдёргивала ладонь от голого затылка. Недавно она постриглась в кружок, а рука по привычке всё ещё искала на шее косу.

– Ну а потом, как восстание большевиков в июле подавили, меня с поста и попросили. Я ведь ещё с февраля к Советам склонялся. У всех двоевластие, а у меня полное взаимопонимание. Не нравилось это моим временным комиссарам, вот и попросили меня. Зато в Совете приняли с распростёртыми объятиями, а теперь вот председателем избрали. Любу с собой взял, и с тех пор не смотрю, что баба, самые ответственные дела поручаю ей.

От стола поднялся член городского Совета, бывший студент Титаренко. Прошёл через кабинет, протянул Бездольному бумагу:

– Всё! В этой редакции одобрили единогласно.

Бездольный, читая бумагу, одобрительно качал головой:

– Так… Хорошо… А это, что за слово у тебя? Так… Годится! – Вернул бумагу. – Отдайте в ремингтонную. Подпишу, и сразу в типографию. – Обернулся к Максиму, взял его за рукав шинели. – Теперь о деле! У нас на железнодорожной станции сплошная анархия. Начальник станции убит, солдаты там теперь сами распоряжаются по своему усмотрению. Угля нет. На топку для паровозов разобрали все деревянные сараи в округе, даже кресты с кладбища растащили. Эшелоны до края города растянулись. Хотел было матроса к ним послать, да, пожалуй, своего солдата они скорее послушают. Люба с тобой поедет, увидишь её в деле. Ты при оружии?

– Винтарь твои орлы у входа забрали.

– Ну-ка, идём. С винтовкой теперь тебе несподручно. Будут у тебя красногвардейцы с винтовками и штыками, а ты вооружайся этим, – вынул из сейфа маузер в деревянном лакированном футляре. – Подарок тебе.

Через полчаса ощетиненный штыками грузовик покатил к зданию вокзала. Заледенелый снег хрустел под колёсами, как ореховая скорлупа. Любка сидела в кабине, Максим лихо стоял на подножке, ветер развевал полы его шинели.

– Ну что, Люба? Чувствуешь ветер революции? – склоняясь, кричал он через разбитое окно в кабину. – Вот оно, её дыхание!

Люба строго кивала головой, мол, чувствую, хмурила брови. Сердце её лихорадочно билось в груди – то ли от предчувствия опасности, то ли от присутствия Максима.

Здание вокзала встретило выбитыми окнами, хрустящим под ногами стеклом, вмёрзшей в снег тряпкой, бывшей некогда флагом Российской империи. На привокзальной площади было относительное затишье, – мелькали редкие фигуры в серых шинелях, горело несколько костров, зато на перроне шумел многолюдный стихийный митинг.

В углах гулкого вокзального зала спали вповалку солдаты. Максим взглядом бывалого фронтовика оценил обстановку, приказал красногвардейцам установить в окнах пулемёты. Став в проёме ведущей на перрон двери, Люба поправила ремень.

– Пойду, помитингую.

– Погоди. Я с этой братией знаю, как разговаривать.

– Тебя не послушают, а митингующая баба им в диковинку. Не угомоняться – припугни пулемётами.

На загаженном перроне ругались, курили, зло плевали. Какой-то солдат, по пояс возвышаясь над толпой, злобно дышал морозным паром:

– Третий день стоим!.. Эт-та как панимать?! Новая власть буржуям продалась?

Люба втёрлась в толпу, решительно заработала локтями.

– Ну-ка расступись… Пропусти…

Протолкалась до гнилой бочки, которая когда-то стояла под водостоком, а теперь, перевёрнутая вверх дном, служила в качестве трибуны.

– Дайте слово!

Вокруг неё удивлённо загалдели.

– О-па!..

– Баба!

– Ишь ты, – с наганом!

– Эй, Маруся…

Засвистели, заулюлюкали. Перед самой бочкой загородили дорогу. Люба твёрдо усвоила: с солдатнёй чем наглее себя ведёшь, тем лучше. Чем больше удивления в их озлобленных глазах, тем легче с ними сладить. Она двинула плечом какого-то солдата и так завернула матом, что перед ней удивлённо расступились.

Двумя руками она за полу шинели стащила оратора с бочки, – бедняга спиной повалился на руки ошарашенной толпы. Люба пихнула локтём молодого солдатика, удивлённо выпучившего на неё глаза.

– Ну-ка подсоби.

Опёрлась о безропотно подставленное плечо, забралась на бочку. Оглядела колышущееся море серых папах и фуражек, задранные к ней лиловые от мороза небритые лица, белые пары́ озлобленного дыхания. Уроки товарища Бездольного не прошли даром: кто умеет держать паузу, может рассчитывать на внимание толпы.

Сработало. Угомонились, смотрели со всех сторон на стоящую на бочке бабу, вскоре дышать забыли. Только тогда Люба закричала на весь перрон:

– Товарищи солдаты, взываю к вашему сознанию! Проклятый царизм сделал из вас пушечное мясо, а теперь буржуазия пытается сделать из вас гидру, чтобы при помощи её задушить горло молодой советской власти… Доколе мы будем идти на поводу у саботажной буржуазии?

Толпа загалдела.

– Будя, слышали мы твою песню.

– Чего из оглобель рвёшься?

– Домой хотим!

– Тихо, товарищи! Аль я не хочу, чтобы вы домой поехали? Дайте коменданту работать. Кабинет разорили, связь нарушили, машинисты со страха разбежались по домам.

Засвистели:

– Комендант – контра!

– Долой!

– К стене за саботаж!

Люба закричала так, что вздулись вены на висках.

– Тиха-а!.. Обещаю вам – всех саботажников, всех врагов трудового народа настигнет недремлющее око Фемины. Будут вам паровозы! В Парамоновке целый состав с углём стоит.

– Отчего же у нас паровозы угля не имеют?

– А вот из-за таких, как ты! Там, в Парамоновке, такие же горластые. Начальника станции убили, сами всем распоряжаются. Какой эшелон хотят – пропускают, какой им не нужен – на запасной путь или под откос. Плевать им, что здесь такие же солдаты домой торопятся. Вот я и спрашиваю? Несознательность это или буржуйская провокация? И ответ у меня один – провокация! Вот ты! – Люба ткнула пальцем в сторону самого крикливого солдата, стала расстёгивать кобуру. – Ты, случаем, не буржуйский провокатор? А может ты переодетый ахфицер? – наставила на ошарашенного бойца наган. – Ну-ка, товарищи, проверьте его руки. Солдатские ли у него ладони?

Ошарашенная натиском солдатня на секунду недоумённо примолкла и вдруг снова расшумелись, засвистели:

– Нас наганом не больно настращаешь.

Любка выстрелила в воздух, перекричала рёв:

– А пулемётами?

В ту же секунду пулемётная очередь посекла сосульки под перронным навесом, осколки льда брызнули по спинам. Втягивая головы в поднятые воротники, испуганно озирались.

– Всё! Митинг окончен, – крикнула Люба.

– По какому праву?

– По праву народной власти. Представляю вам нового коменданта станции. Товарищ Янчевский, покажись, чтобы люди тебя видели… Прошу любить и жаловать. А теперь расходись по вагонам. От имени советской власти обещаю, – завтра всех отправим по домам.

Солдаты нехотя стали расходиться. Люба спрыгнула в редеющую толпу. Безумный кураж прошёл, – откуда-то из глубины живота по всему телу шла мелкая дрожь. Максим протолкался к Любе.

– Японский бог! И когда ты успела всего этого нахвататься? Ты же прирождённый оратор! – Он хитро улыбнулся. – А кто такая Фемина?

Девушка пожала плечами.

– Не знаю, так говорится.

– Чувствуется школа Аркадия Бездольного, только Фемиду лучше не вспоминай – буржуйская штучка. «Не дремлющее око трудового народа» – так будет лучше.

Люба была ещё не в себе, – тыкала наганом мимо кобуры, что-то рассеянно отвечала и только, закурив папиросу, взяла себя в руки.

Максим смотрел на неё во все глаза.

– Куришь?!

– Научили. Я теперь с женщинами редко общаюсь, – всё больше с вашим братом. – Крепкими широкими зубами Люба по-мужски покусывала папиросу, гоняла её из одного угла рта в другой. – Надо ехать в Парамоновку, уголь отбивать.

– Ты остаёшься, – приказал Максим. – Пять красногвардейцев бери и пулемёт, а в Парамоновке я сам справлюсь.

– Лады. – Люба деловито откусила обслюнявленный конец папиросы, смачно отплюнула. – Езжай, но без угля не возвращайся.

Максим только улыбнулся в ответ. Призывно махнул рукой командиру красногвардейцев, пошёл через вокзал к автомобилю.

Люба устроилась в холодном разгромленном кабинете начальника станции. Снежная крупа сыпалась через разбитое окно на усыпанный горелой бумагой пол. На стенах – яркие квадраты невылинявших обоев – следы некогда стоявших здесь канцелярских шкафов, отправленных в паровозные топки.

Из обстановки – только шаткий стул, раздобытый где-то красногвардейцами, да стол, сохранившийся благодаря тому, что был мраморным. Видно, служил он для разных чудных аппаратов, – с двух сторон тянулись к нему по стенам сплетённые косичкой провода, кончающиеся вместо розеток и телефонных аппаратов тараканьими усиками оголённых концов.

Люба задумчиво пила кипяток без сахара, грея о тусклую алюминиевую кружку руки. Вспоминала облака, глядящие сквозь остов разобранной крыши, и Гусара, в яростном беге кидающего из-под лап комья снега, и рассыпающуюся витрину Бергмановского магазина, и тёмный сарай с корзинами. Кусочки жизни – и радостные, и грустные, и досадные – грели душу, как эта кружка греет лиловые, негнущиеся от мороза руки.

Странная штука жизнь. Чудная! Бессмысленно существовала Любка, провожая взглядом проходящую стороною жизнь, но вмешалась революция, вытащила девку из тихого угла, преобразила её.

Другим человеком стала Люба. Силы в себе почувствовала, уверенность. Только зеркала по-прежнему ненавидела. Было дело: зашли с обыском в барский особняк, увидела себя во весь рост и не выдержала: из нагана как грохнула, – рухнуло зеркало ожившей серебристой мозаикой.

Не дали Любе вволю предаться воспоминаниям – впёрлись толпою в кабинет. Солдатня. Двое впереди: расхристанные, затравленные, без шапок. Один – молодой, рыжий, веснушчатый. Второй – лет под сорок, лысый, с родимым пятном на щеке. Остальные – человек пять-шесть – прикладами подогнали их к столу.

– Вот, товарищ комиссар, или кто ты там, полюбуйся на них – ахфицера, – солдат, бывший, видимо, вожаком, выложил перед Любкой мятое письмо. – Сначала отпирались, а как письмо, зашитое в подкладку у ентово меченого нашли, тут и перестали отпираться. Да и чё отпираться-то – тут всё прописано: на Дон к Корнилову зазывают их. Хотели кончить их прямо в вагоне, а потом надумали, – раз есть новая народная власть, пусть она и решает. Мы тоже не какие-нибудь тёмные, понимаем, – всё должно по суду быть, по совести. Ты власть, ты и суди, а ежели стенке их надо притулить – ты только скажи.

Замолчали, глядя на Любу, ждали её решения. А она брови в письмо насупила, и едва не сунула в присутствии всех пальцы в рот – ногти грызть. Знала Люба, что классовая борьба дело кровавое, знала, что рано или поздно придётся и ей отдавать приказы о расстреле. Мысленно давно уже готовилась к этому, но чтобы так быстро! Прямо сейчас!

А солдатики ждали: пятеро в кабинете, да ещё за разбитым окном столпились. Испытывали новую власть: воистину ли своя рабоче-крестьянская, или опять болтовня голая?

– Не тяни резину, комиссар, или ты только говорить умеешь?

Люба хмуро сдвинула брови, стукнула донышком кружки о мрамор.

– С контрой у нас разговор короткий. – Решительно мотнула головой в сторону дверного проёма. – Расстрелять!

Солдаты за воротники потянули офицеров к выходу, прикладами вытолкали в дверь. Люба допила кипяток, встала, поправляя портупею. Нужно было идти собирать железнодорожных рабочих, – все они разбежались и прятались от солдатского произвола. Жили железнодорожники в основном на Кривой Балке, многие были бывшими Любиными соседями, знали её с детства, с тех ненавистных времён, когда вся округа дразнила её Кикиморой. Перед ними на бочку не запрыгнешь, матом не обложишь.

Люба взяла с собой двух красногвардейцев, пошла на Кривую Балку прямиком, через овраг, собственно говоря, и давший название предместью. Вниз пришлось съезжать по обледенелой тропинке на спинах, вверх карабкаться, цепляясь за кусты, но дело было привычное, – не раз ходила Люба этой тропинкой.

Пошли по домам. Малознакомым железнодорожникам Люба строго показывала мандат, кое-кому грозила арестом за саботаж. Хорошо знакомых просила: «Дядя Архип, помоги… Не бойся, в обиду не дадим, – у меня там целый грузовик надёжных красногвардейцев, почти все наши, с Литейного».

Боялась, смеяться будут – Любка Головина им свою защиту обещает! Но на удивление – верили. Оказывается, слухи о ней давно уже гуляли по Кривой Балке.

В общей сложности собрали человек десять железнодорожников: машинистов, сцепщиков, стрелочников. По одному они испуганно молчали, но едва собрались вместе, – замитинговали:

– Да что ж мы дураки, под ихние штыки лезть? У них разговор короткий: буржуям продался, и – штыком в бок.

– Поликарпа Беленького за что убили? Угля не было. Ему говорят: трогай, а он руками разводит – в топку что кидать? Долго солдатики думали? Пулю, говорят, тратить не будем на такую контру, как ты, и штыками ему в живот. Три дня на путях лежал, не подпускали к нему ни родственников, ни нас. Пусть все видят, что с контрой будет, говорят.

– Тихо, тихо! – уговаривала Люба. – Анархия кончилась, на станции новый комендант. Будет вам порядок.

Мишка Палей – коренастый крепкий парень, с детства знакомый Любе, всю обратную дорогу до железнодорожной станции заискивающе подстраивался под шаг комиссара.

– Слышь, Люба, ты это… зла не держи.

– За что?

– Помнишь, дразнил тебя Кикиморой?

– Ну?

– Не со зла это я… Пацанами были. Что понимали?

Помнила Люба и «кикимору», и слёзы отчаяния, и свои мечты о том, как сладко было бы этого самого Мишку окунуть головой в отхожее место, а после выставить всем на посмешище. Сколько вариантов сладкой мести прошло в Любиной голове в те годы. И вот он, Мишка, – весь в её власти. И мстить не надо – от одного его жалкого вида и заискивания перед ней – Любкой! – душа должна была бы быть полна удовлетворением. Но не было ни злорадства, ни удовлетворения.

– Ладно, – сказала она. – Поможешь – забуду!

Шли через запасные пути, мимо семафоров, мимо залитого машинным маслом гранитного щебня, мимо заросших прошлогодним бурьяном шпал. У прокопченной стены паровозного депо лежали давешние офицеры, раздетые до исподнего белья. Железнодорожники опасливо обошли тела стороной, а Люба как загипнотизированная остановилась.

Задеревеневшее белье офицеров было густо залито замёрзшей кровью. Патроны, видно, жалели, кололи штыками, – много и беспощадно. Люба не могла отвести завороженного ужасом взгляда. Смотрела до морозного холода в глазах, пока не показалось, что глаза её стали такими же стеклянными, как глаза покойников.

Тогда она всё разом отмела: и тянущий сердце книзу тяжёлый осадок, и холодный ужас, и сомнения. Откусила с большого пальца кусочек ногтя, отплюнула его в конопатого покойника… Контра! И так будет со всеми… Решительно развернулась, зашагала, догоняя железнодорожников… Со всеми кто станет на пути рабочего класса.

К вечеру Максим пригнал состав с углём. Дело сдвинулось с мёртвой точки, заслышался чих паровозов, парализованный вокзал ожил. Ноздри Любы слипались от мороза, к свежему зимнему воздуху примешивался запах паровозного угля, машинного масла, копоти. Чувство гордости переполняло набегавшуюся, накричавшуюся Любу, и когда первый состав тронулся, она не сдержала этого чувства, негромко сказала Максиму:

– Что-то мы можем.

Максим улыбнулся в ответ.

– Мы всё можем, Люба. С нами народ. Мы сами и есть народ.

Глава 23

Ольга вернулась из города к вечеру. Носик покраснел от мороза, на воротнике изморось горячего дыхания – видно, доро́гой прятала нос в воротник. Вынула из муфточки сложенные вчетверо бумаги, отдала их сидящему за столом Владиславу.

– Документы на выезд. Аркадий не подвёл.

Кинула муфточку на стол, негнущимися пальцами попыталась расстегнуть тугой крючок под горлом, повернулась к Арине.

– Ариш, помоги, пожалуйста, руки совсем окоченели. Мороз – никакая муфта не спасёт. – Ожидая, пока Арина справится с крючком, Ольга говорила, вытянув шею и глядя в потолок: – Знаешь, кого видела?.. Любку. Нашу бывшую санитарку. Комиссарша!.. Кожаная куртка, наган… Уму непостижимо, – вот ведь кто вершит теперь наши судьбы. А глянула на меня как! Мороз по коже. Ведь удумает ещё мстить за то, что распекала её за полы немытые. Кто знает, что в её больной голове творится?.. Дожили. Собственных поломоек боимся.

Расстегнув крючок, Арина принялась за верхние пуговицы шубы, Гузеев, став на колено, взялся расстегивать нижние. Ольга стояла неподвижно, как на примерке у портного.

– Но не это главное. Вчера на вокзале двух офицеров расстреляли. У одного из них в подкладку шинели рекомендательное письмо Корнилову было зашито. Не ваши ли?

Гузеев поднялся с колена, тревожно переглянулся с Владиславом, стал за спиной у Ольги.

– Примет никаких не известно?

Ольга потрясла плечами, скидывая ему в руки шубу.

– Нет, я не могла такие подробности выспрашивать.

Владислав изучил принесённые Ольгой разрешения на выезд, поднял на Арину глаза.

– Завтра утром уезжаем. Неделя истекла. Если они живы, догонят нас.

Арина попятилась к печи, прислонилась заведёнными за спину руками.

– Останьтесь хотя бы на Рождество.

– Ждать дальше опасно. Можем на вас беду навлечь.

Арина с надеждой глянула на Виктора Гузеева, но тот в ответ только отрицательно покачал головой, и Арина раздосадованно вздохнула, ушла к себе в спальню. Через минуту она вернулась с полной стеклянной колбой.

– Спирт… На Рождество держала.

Гузеев деловито взял со стеклянного подноса графин с водой, засуетился, разбавляя спирт и разливая его в стаканы. Морщась, выпили за удачу, потом – за будущую встречу. Сидели в сумерках, не зажигая света, пока в окнах не вызвездилось синее морозное небо. Тогда Арина встала зажечь лампу.

– Ариш, не надо, – остановила её Ольга. – Меня обычно раздражают проблемы с керосином, а сегодня так уютно в темноте.

Негромко разговаривали, но больше молчали, вспоминая каждый о чём-то своём. Ольга удобно устроилась под мышкой у Виктора, Арина отодвигалась от них в угол дивана. Владислав выходил курить, и сколько Арина его ни уговаривала, не хотел дымить в кабинете. Вскоре Виктор и Ольга ушли. Владислав снова курил где-то в коридоре. Арину чуть покачивало от спирта. Все жёсткие линии недружелюбного мира разгладились, и было так хорошо, как не было уже много лет. Владислав вернулся, неся с собой едкий запах дешёвой махорки.

– Я, пожалуй, пойду. – Он склонился, поцеловал Арине руку, чётким офицерским жестом склонил голову. – Спокойной ночи.

Арина взяла его за руку.

– Уж если я не могу удержать вас от этой поездки на Дон, то, по крайней мере… – взглянула Владиславу в глаза, чувствуя как от спирта и собственной смелости закружилась голова. – Хотя бы на эту ночь удержу.

Утром Арина проснулась от холода. Печи давно остыли, комната выхолодилась. Окна за ночь залипли вкруг пушистым снегом. Арина приподнялась на локте, впервые при дневном свете без утайки разглядывая лицо Владислава. Осторожно коснулась пальцами шрама рассекающего бровь. Владислав проснулся, взял её за руку, сказал голосом ещё вялым от сна:

– Доброе утро.

Арина склонилась, накрыла его голову ворохом тёмных шелковистых волос.

– Доброе… – Под шатром волос она скользила губами по его щеке вверх к тёплым векам, потом вниз к чуть шершавому подбородку и, чувствуя отражение своего горячего дыхания, шептала: – Не уезжай… Я так боюсь потерять тебя… Слышишь?

– Я должен, – шептал в ответ Владислав.

С трудом сдерживая слёзы, Арина качала головой.

– Я не знала… Не знала, что так бывает.

– Я обязательно вернусь, – нежно взяв Арину ладонью за щёку, Владислав жадно вглядывался в её лицо. – Я всегда знал, что встречу тебя. Ты та единственная, которая дана раз и навсегда.

Кто-то передвинул в кабинете стул, осторожно постучал ноготком в дверь. Арина вскочила с кровати. В развевающейся ночной сорочке босиком побежала к двери, склонила ухо.

– Кто там?

Негромкий девичий голос отозвался из-за двери:

– Арина Сергеевна, пора.

– Спасибо, Анюта.

Арина взяла с вешалки пуховый платок, накинула его на плечи, пробежала обратно. Спасаясь от холодного паркета, стала перед кроватью на цыпочках как балерина. Зябко обняла себя за плечи и, склонив к плечу голову, погладила щёку об платок, виновато посмотрела на Владислава.

– Пора…

Глава 24

Весна 1918 года.

Сидели вдвоём за бутылкой старого французского вина – Роман Борисович и Николай Евгеньевич. Запасы вина в кладовой Грановских ещё не иссякли, а с продуктами – совсем худо. Жаловался Роман Борисович, дескать, кофейный и столовый сервиз, два новых костюма, куранты с чудесным боем, не считая десятка других мелочей, – всё выменяно на Сенной площади на продукты.

Ладно, раньше крестьяне сало и молоко из сёл привозили, солдаты консервы немецкие выменивали, а теперь, сколько ни ищи, ничего, кроме мёрзлой картошки и колючего хлеба с опилками, не найдёшь.

Мог бы и не рассказывать. Николай Евгеньевич не из Киева приехал, сам всего хлебнул вдоволь. Прислуга разбежалась, завод реквизировали, особняк грабили два раза. Грабили, видно, не приспешники новых властей, те развернулись бы основательно, а эти впопыхах брали только то, что блестит поярче, оттого и унесли не самое ценное.

Роман Борисович ещё счастливчик: у него Тихон остался, а Николаю Евгеньевичу что? Самому на Сенной площади стоять? Вот уж где был бы повод для злорадства, – один из отцов города выменивает тёплые кальсоны на четвертушку хлеба.

Хорошо, дворник соседский помогал, – видно, неоткуда было кормиться старику, кроме как от благодарности Николая Евгеньевича. А когда квартиру реквизировали под нужды какого-то большевистского учреждения, пришлось ютиться в подвале у того самого дворника.

Роман Борисович, которого удивительным образом до сих пор не уплотнили, звал к себе, но Николай Евгеньевич жил на чемоданах, – стараниями Аркадия Бездольного вскоре должны были быть готовы документы на выезд в занятую немцами Украину.

Николай Евгеньевич кривил в горькой усмешке угол рта… Каков пассаж! Ещё войну с немцами не закончили, а уже бежим к ним в добровольную оккупацию, лишь бы подальше от собственного озверевшего народа, от голода, от хаоса.

Странно и обидно до слёз.

– Ты пойми, – говорил Грановский, упёршись локтями о стол и очищая от кожуры дымящуюся варёную картошку. – Народ ни в чём не виноват. Да – озверел. Да – ненавидит нас. Так ведь и наша вина в этом есть, – слишком далеки мы от него были, не понимали его нужд. Думаешь, большевики лучше нашего знают народ? – презрительно прыснул губами. – Всю жизнь в бегах по заграницам… Да, они давно уже забыли, как к народу этому подступиться. За всю свою историю не занимались ничем, кроме разрушения. Вот разрушили! Пришли к власти. Дальше что?.. Управлять страной не научены, порядок сохранить нет никакой возможности, поскольку сами же и работали над его разрушением. Развратили народ, довели до истерии, – совладайте теперь с ним, господа хорошие! Теперь по всем законам, народное недовольство австралийским бумерангом вернётся к вам самим. Раз уж вы власть, будьте добры, накормите, от разбоя защитите, работу дайте. А коли не в силах – уступите место тем, кто сможет.

Все эти разговоры были известны Николаю Евгеньевичу наперёд, да и самому Грановскому давно уж набили оскомину. Но адвокатское красноречие! Воспоминания о благодарных слёзах в зале суда, о бурях аплодисментов! А рёв восторженной толпы на революционных митингах!.. Не мог Роман Борисович удержать пыл, – взмахивал недочищенной картошкой, жестом отчаяния бросал в блюдце серые ленты картофельной шелухи, выразительно разводил руками.

– Но нет! Признать свою несостоятельность?.. Ни-ко-гда! Ни-за-что! Да и то верно – где это видано, чтобы власть добровольно отдавали? Вот они и стараются всеми силами гром от себя отвести, а получается это у них весьма умело. Что-что, а интригам научены. Развели истерию, довели народ до ненависти, осталось эту ненависть умело поддерживать и направлять на своих врагов. В городе грабежи? Это буржуазия организовала, чтобы подорвать новую власть. Винную лавку разгромили? Толпы пьяных на улице? Опять буржуазия.

И чем глупее небылица, тем больше народ в неё верит. Эти так называемые «продолжатели революции» – всё извратили. Братство, равенство, свобода – какая издёвка! Братство – Каиново, Равенство – всё та же несправедливость, перевёрнутая с ног на голову. Свобода? У Ревтрибунала спросите, что такое в их понимании свобода… Нет, с народом нужно по-другому. Возьми эту серую и неопрятную картошку, – разве место ей на этом золоченом блюде? Глиняная миска – самое большее, на что могла она претендовать в былые времена. А её – плюх! – на дорогое блюдо с золотой каймой.

А ведь что нужно было, – почистить эту картошечку, да в маслице отварить, а потом румяную, красивую на это блюдо выставить, да укропчиком сверху посыпать. Как говорят в Одессе – цимес! Так и с народом надо: всё низменное с него ободрать, да культуру ему помалу прививать. Образование, условия быта. А его с ходу голым задом да на золочёное блюдо! Мордой при этом – в самое низменное: грабь, убивай, насилуй – твоя власть.

Рассеянно слушал Николай Евгеньевич, а на душе было пусто, сиротливо, и собственные мысли в этой пустоте казались чужими, как нелепый ночной гудок паровоза, который откуда-то издалека пытается проникнуть в черноту сна. Вот, Киев вспомнил… Новая сказка для неприкаянной русской интеллигенции.

Рассказывали, в Киеве всего вдоволь. Белый хлеб – бери, не хочу. Поезда ходят по расписанию, всюду электричество. На Крещатике – весь Петербургский свет. Все нарядные, офицеры – в погонах. Грабежи? Боже, упаси.

– Что ты всё молчишь, Николай Евгеньевич?

– А что говорить? Слушаю тебя, Роман Борисович, и всё больше замечаю, как ты исподволь приходишь к пониманию пагубности революции.

– Нет уж, батенька – идеалов революции не предам. Беда ведь в чём? В том, что революция возникла стихийно, а её нужно было планировать до мелочей и крепко держать в узде. Да и при всей этой стихийности её можно было бы укротить, как кобылицу необъезженную, а ей, наоборот, – поводья отпустили. Вот она и скинула седока. – Грановский, задумавшись, присыпал картошку солью и продолжал уже без прежнего жара, раздумчиво, неторопливо: – Ну да ничего – Романовых скинула, Керенского скинула и Ленина с Троцким туда же отправит. Недолго ждать. – Он вздохнул, откусил картошку. – Да-с… А маслица для картошки не помешало бы.

– Ну а если не скинет? Господа большевики, похоже, поняли, какая узда революции нужна. Решительности им не занимать – потопят всё в крови. Вашему демагогу Керенскому малую бы толику этой решительности, – Ленин и его клика сейчас в тюрьмах сидели, а не страной бы правили.

– Как ни обидно, а замечание вынужден принять – профукали революцию. – Роман Борисович вскинул голову, насторожился, крикнул лакею в прихожую: – Тихон, стучали?

Лакей, шаркая по-стариковски ногами, появился в проёме между дверными портьерами, молча развёл руками – нет, мол, не стучали.

– Ладно, ступай…

Грановский доел картошку, запил глотком вина. За последние полгода, с тех пор как оказался не у дел, он заметно осунулся. Борода совсем поседела, да и в голове – больше седых волос, чем природных чёрных. Рядом с красавицей Ольгой он выглядел почти стариком, хотя не было ему ещё и сорока. Николай Евгеньевич, несмотря на то, что был ровесником Роману Борисовичу, несмотря на перипетии последних лет и на посещающие его депрессии, не менялся: по-прежнему строен, свеж, а несколько седых спиралек в его чёрных кудрях воспринимались как случайное недоразумение.

– Ты сегодня чересчур мрачен, Николай Евгеньевич. Не пьёшь, не закусываешь.

– А покрепче ничего нет?

Обнимая спинку стула, Грановский обернулся к двери.

– Тихон!.. Ну-ка посмотри, в кладовой бутылка Шустовского была… – И вернулся взглядом, с участием изучая Николая Евгеньевича. – Что, не на месте душа?

– Уже и забыл, где её место.

– Вся Россия у разбитого корыта.

– Не то, Роман Борисович. Была бы Арина рядом, – ни потеря завода, ни потеря дома, ничего не значили бы. Вместе с ней счастьем было бы продираться через эту разруху. А самому?.. Долго ли проживёшь в этой пустоте?

– Ничего, через пару дней документы будут готовы, и укатим мы с тобой в Киев, а там всё пойдёт по-другому. Соберётся прежняя компания: Бергманы, Савицкие, Заславские, и заживём как прежде.

Николай Евгеньевич горькой усмешкой перекосил щёку.

– Думаешь, в Киеве меньше этой пустоты станет? Нет, Роман Борисович, – одиночество, это не то, что вокруг тебя, это то, что внутри. Куда ты, туда и оно. Сам себе противен стал – пью валерьянку, как истеричная барышня.

– Новая обстановка располагает к новым мыслям. В дороге с Ариной будете рядом, может, и наладится что-нибудь.

– В том-то и беда, что мне ни к чему «что-нибудь», мне нужно всё.

Вздыхая, Грановский потянулся за картошкой.

– Я тебя понимаю. У меня с Ольгой тоже не ладится. Слишком самостоятельная стала. Всё госпиталь этот… А поезд?.. Неделями не вижу её. Вот, пожалуйста: у мужа день рождения, а её нет – забыла. Вчера в ночь дежурила, дома ещё не появлялась. Чего доброго и сегодня останется, чего уж проще. – Роман Борисович насторожился, повернул ухо к двери в прихожую. – Стучали, или показалось?..

Прислушался и Николай Евгеньевич…

– Показалось.

Грановский раздосадованно вздохнул.

– Надо, как в старые добрые времена, приладить на двери простой колокольчик, – электричество, судя по всему, не скоро дадут. Подумать только, ещё полгода назад я мечтал о том, чтобы урвать полчаса для отдыха, а теперь бьюсь головой о стены от безделья. Особенно вечером. Запас свечей заканчивается – три штуки остались, приходится беречь. Ни книжку взять, ни в карты перекинуться. А темнота эта тоскливая – существенный довесок к мерзкому настроению. По электричеству соскучился, по весне. Придёт она уже по-настоящему? – Досадливо бросил недочищенную картошку в блюдце. – А Ольга! Неужели-таки забыла?..

Стук в дверь раздался только тогда, когда за окном начало темнеть, а бутылка Шустовского коньяка была уже наполовину пуста. Ольга и Арина в блестящих от влаги шубах поздравляли вышедшего им на встречу Романа Борисовича. Громкие радостные голоса, отрывистый смех наполнили прихожую, и Николаю Евгеньевичу, оставшемуся за столом в одиночестве, стало ещё тоскливее.

Он налил рюмку коньяка, выпил. Света в доме ещё не зажигали. За окнами хмарно густел серый вечер, по стёклам ползла кашица мокрого снега. В сумраке прихожей смутно было видно, как Арина и Ольга по очереди поправляют у зеркала причёски.

Ольга первой вошла в гостиную, радостно поцеловала Николая Евгеньевича в щёку, а Арина только коротко кивнула головой. Роман Борисович налил дамам вина. Выпили за именинника, разговорились. Николай Евгеньевич избегал смотреть на Арину, видел только её задумчиво поглаживающие бокал, запачканные йодом пальчики. Горько усмехался.

Чужие! Ни слова сказать, ни взглядом обменяться. В душе так заныло, что рука сама потянулась за бутылкой. Звучно выдернул пробку.

– Есть предложение выпить за жену именинника.

Но не успел наполнить бокалы, как в дверь заколотили с такой силой, что все испуганно оглянулись.

– Кого ещё там?.. – Роман Борисович озабоченно поднялся, пошёл в прихожую. – Тихон, ты где? Пора уж и свечу зажечь.

Прихожая наполнилась голосами, топотом. Не здороваясь, в гостиную впёрлись два матроса. Оба казались напичканными металлом: золоченые пуговицы с якорями, в руках огромные маузеры, поверх бушлатов – пулемётные ленты накрест, у одного сверкающий металлический зуб, у другого – серьга в ухе. Бескозырки тускло поблескивали буквами на околышах, но названий не разобрать, – матросы постоянно вертели головами по сторонам.

– Та-ак!.. – Оглядели убранство, дулами маузеров приоткрыли дверные портьеры, заглядывая в соседние комнаты, только после этого обратили внимание на хозяев. – Сколько комнат?..

– Се-емь?! – нехорошо усмехнулся матрос с серьгой. – Ну, молодцы… Семь значит. – Дулом маузера сдвинул на затылок бескозырку, крикнул кому-то в прихожую: – Эй, председатель!

Цепляя головой дверную портьеру, бочком втёрся в комнату испуганный председатель домового комитета – старый дворник Кузьма. Матрос с металлическим зубом, лихо гоняя во рту спичку, сказал ему:

– Картуз-то одень. Не вытравили из тебя старые привычки. Может, ты ещё на колени перед этой контрой бухнешься?

– Это он не перед ними, – усмехнулся «серьга». – Перед нами старается… Ты, товарищ, рабские привычки забывай. Теперь все равны… Как же насчет этой квартиры понимать, товарищ председатель?

Дворник едва успел надеть картуз, как, испуганный тоном вопроса, снова сдёрнул его с головы.

– Да не уж-то я не понимаю, товарищ Бурбон! У самого душа за это дело болит! А только было распоряжение самого товарища Бездольного, до конца месяца квартирочку эту не трогать. Мы люди маленькие – нам велели, мы сполняем.

– Слушай, старик, у меня братишки из Петрограда гостят. Ты понимаешь, что такое Петроград?.. Ну вот, молодец. Надо их разместить прилично. Неси огня, квартирочку эту самую смотреть будем, а с товарищем Бездольным столкуемся. Мы у него ещё спросим, за какие такие заслуги поблажки врагам революции допущены.

В прихожей послышались звуки какой-то перебранки, и там, в сумраке, обозначилась фигура ещё одного матроса, – держа на весу наган, он грубо втолкал в гостиную Романа Борисовича.

– Распустили вы здесь контру, Бурбон. У нас в Питере они молча по норам сидят, а этот развоевался – чистый петух.

Грановский возмущённо поправлял встопорщенный воротник, передёргивал плечами.

– Это, по какому праву – руки распускать?

Третий матрос, не обращая внимания на возмущение Романа Борисовича, удивлённо присвистнул, шагнул к столу, поблескивая надписью на бескозырке: «Гангут».

– Французское вино… Коньяк… Да, братуха, цените вы свою контру. У нас в Питере народ голодает, а они вино французское лакают. – Матрос прикрикнул через плечо на Романа Борисовича, который, покрываясь от возмущения красными пятнами, бубнил что-то невнятное: – Цыц, контра!.. Я просто диву даюсь, Бурбон, до чего они у вас распущенные. Я тут с наганом стою, а он голос подаёт.

– Я буду жаловаться, – вскрикнул Роман Борисович неестественным писклявым голосом. – Я… У меня… Кое-какие заслуги перед революцией у меня имеются…

Матрос с «Гангута» как раз потянулся за бутылкой вина, когда голос Романа Борисовича сорвался на неестественно высокой, нервной ноте. Не поворачивая от стола голову, матрос небрежно, навскидку выстрелил. Грановского отбросило к стене. Оставляя на бежевых обоях кровавый мазок, он мешком сполз на пол и, в неожиданно наступившей, неестественной тишине, громко стукнул головой об паркет.

– Теперь можешь жаловаться. – Матрос хлебнул из горлышка вина, пожал плечами, как бы оправдываясь перед «серьгой»: – Я его предупреждал. Не люблю, когда слишком много шума.

Кто-то истошно завизжал, и словно по команде прошло общее оцепенение. Николай Евгеньевич вскочил, опрокидывая стул, ему смяли щёку дулом маузера.

– Только пикни!

Неохотно уступая нажиму маузера, Николай Евгеньевич клонил голову к плечу. В комнате что-то происходило, но сознание сосредоточилось на маузере, остальное постигалось смутно – намёками, догадками. Кто-то испуганно и торопливо уводил Ольгу и Арину, кто-то присел на корточки перед Грановским: «Прямо в лоб, почти не целясь. Ай да Киря!..»

И робкий голос Тихона где-то совсем близко уговаривал: «Товарищ матрос, отпустите его. Богом клянусь, не будет вам от него никаких проблем».

Дуло маузера оторвалось от щеки.

– Ладно, пусть отваливает и чтобы духу ихнего барского здесь не было.

Николай Евгеньевич дрожащими руками сорвал с вешалки пальто. Тихон сгрёб в охапку дамские шубы. Пальто Романа Борисовича тоже в горячке прихватил. Выскочили на лестницу. Дворник Кузьма уже бежал откуда-то снизу, не по-стариковски перескакивая через две ступени и, запыхавшись, выдыхал отрывистые невнятные слова:

– Барыни… на первом… у меня… Бегите, бегите пока отпускают… а то хватятся, не ровен час.

Квартира дворника, в которую он переехал из полуподвала, после того как его избрали председателем домового комитета, была освещена только голубым лунным светом. Ольга тряслась в плаче, по-девчоночьи забившись в тёмный угол, Арина сидела перед ней на корточках, тщетно пытаясь успокоить.

– Тихон, – крикнула она. – Воды… Господи, да как же это? – Безумно округлившимися глазами оглядывалась в поисках помощи. – Ники, что же это такое? – И снова изо всей силы обнимала Ольгу; отчаянно жмуря глаза, расплющивала нос об золотистый пробор её волос. – Ну всё, Олюшка, всё…

ГЛАВА 25

Гроб из некрашеных досок стоял на краю свежевырытой могилы. В сложенных на груди руках покойника оплывала восковая свеча. Страшную дырку в жёлтом лбу прикрыла церковная ленточка. Кадило раскачивалось, метая облачка голубого дыма направо и налево. Поп отпевал Романа Борисовича негромко, словно боялся заглушить своим басом надрывные митинговые голоса, хрипящие в двадцати шагах. Там, над другой свежевырытой могилой, алели красные знамёна и транспаранты, поблескивала медь оркестровых труб, холодно лоснились комиссарские кожанки.

Народа там было не в пример больше, чем на могиле Романа Борисовича. Оратор в распахнутой солдатской шинели, увязая сапогами, взбежал на бугор свежей песчанистой земли, рубанул кулаком воздух:

– Товарищи! Пуля, пущенная рукой буржуйских недобитков, вырвала из наших рядов пламенного революционера, славного сына трудового народа, командира красной гвардии Артёма Гаршинского. Все знают, каким прекрасным человеком был Артём, об этом говорили сегодня не один раз. Но не об этом я хочу сейчас! Вот стою я и задаю себе один и тот же вопрос: доколе?! Доколе буржуйские недобитки будут ударять нас в спину из своих «браунингов» и «бульдогов»? Доколе они, – широким жестом оратор указывал на лежащего в гробу Романа Борисовича, – не будут давать нам спокойно жить?! Доколе будет их злобить наша законная народная власть?..

Возмущённо качались красные знамёна, распрямлялся вяло повисший транспарант, являя из кумачовых складок кривые белые буквы: «Ответим смертью на смерть!» Чувствуя ненавистные взгляды, поп торопился закончить отпевание, – окропил гроб, коротко бросил человеку, стоящему наготове с молотком в руке и гвоздями в губах: «Закрывайте!».

– Погодите, батюшка, – вмешался Николай Евгеньевич. – А прощаться?

– Конечно, – спохватился поп. – Родственники, прощайтесь.

Арина, поддерживая Ольгу за плечи, подвела её к гробу. Николай Евгеньевич шагнул следом. За ним – Тихон, двое нищих, которым Роман Борисович всегда давал хорошую милостыню, – вот и все кто пришёл проводить комиссара Временного правительства и некогда известного на весь город адвоката.

Гроб заколачивали под звуки «Интернационала». Кинули по горсти земли. Тесно взяв Ольгу с двух сторон под руки, медленно пошли к выходу с кладбища.

– Оля, может, передумаете? – тихо говорил Николай Евгеньевич. – Оставаться здесь равносильно погибели.

Постаревшее от плача, бледное лицо Ольги наполовину пряталось в складках траурной шали. Не поднимая головы, она отвечала негромким бесцветным голосом:

– Я не могу этого так оставить. Ведь должен же кто-то. Да вы не расстраивайтесь, – через месяц-другой встретимся. Все говорят: большевики долго не удержатся.

– Как знать, как знать, – вздыхал Николай Евгеньевич.

Вчера Ольга ошарашила его: в Киев не поедет и останется в городе, пока не падут большевики. Говорила загадками, ссылалась на какую-то тайну, которая не позволяет ей сказать большего. Потом под большим секретом всё же сообщила о некоем «Союзе защиты Родины и Свободы», которому требуется её помощь.

Напрасно Николай Евгеньевич и Арина отговаривали её, – от всех этих уговоров Ольга ещё больше укреплялась в своём решении. А под вечер – ещё новость: Арина удумала: не едет Ольга, не поедет и она. Теперь уже наоборот – стали Ольга и Николай Евгеньевич уговаривать Арину. Ольга поступилась всем, кроме своего решения остаться, Николай Евгеньевич упирал на большевистские ужасы, но Арину так и не уговорили.

Всю прошедшую ночь Николай Евгеньевич просидел у гроба Романа Борисовича, путаясь в мыслях и чувствах. Все его надежды на то, что утро вечера мудренее, не оправдались. И Ольга и Арина ещё больше укрепились в решении остаться. Уже здесь, на кладбище, он понял: уговаривать их бесполезно, осталось решить последнее – как поступить ему?

С кладбища поехали в госпиталь. Развели водой спирт, помянули Романа Борисовича. Долго сидели в гнетущей тишине. Уходя, Николай Евгеньевич попросил Арину проводить его.

С крыльца спустились вместе, как в былые времена, когда выходили встречать гостей. Тогда большая клумба посередине двора ещё не щетинилась убогими прошлогодними бурьянами, а ласкала взгляд разноцветьем. Вокруг этой клумбы разворачивались моторы и конные экипажи. Лакеи в белых перчатках услужливо распахивали дверцы, подавали гостям руки. Из-за спин хозяев выплёскивались волны цыганских юбок, звенели вплетённые в волосы монеты, сыпались переборы гитар, и хор радостных, сильных голосов заводил: «К нам приехал, к нам приехал Роман Борисыч, дорогой».

Некстати вспомнилось. Романа Борисовича отпели, пора уж и старую жизнь отпевать.

Остановились в том самом месте, где в былые времена завидной парой стояли они, встречая гостей. Николай Евгеньевич, не поднимая головы, пальцами искал что-то в пустом кармане пальто.

– Арина, если я останусь… вместе с тобой и с Ольгой… Возможно, чтобы вернулось назад, хоть что-нибудь?.. Хоть самая малость?

Арина молчала, опустив глаза. Николай Евгеньевич тоже молчал, пока не почувствовал себя гимназистом на первом свидании – робким, испуганным, не знающим, что сказать.

– Нет?

Арина только вздохнула вместо ответа.

– Ну что ж… – Николай Евгеньевич поднял голову к серому пасмурному небу, поглядел на смутно проступающий сквозь высокие тучи белый диск солнца, тяжело вздохнул. – Прощай!

На ходу натягивая перчатки, он пошёл к ожидающей его санитарной фуре.

– Ники! – окликнула Арина.

Он оглянулся с болью и надеждой в глазах. Арина торопливо подошла, поцеловала его в щёку, перекрестила: «Храни тебя Бог!» и тут же порывисто повернулась, побежала к дому.

Николай Евгеньевич приложил затянутые в перчатку пальцы к щеке в том месте, где ветер ещё не успел охладить тепло поцелуя. Не опуская руки, так и стоял он, глядя вслед Арине. Сырой весенний ветер играл полами его пальто, полоскал юбку убегающей Арины.

Когда-то неправдоподобно давно родители затеяли в доме ремонт, из детской вынесли всю мебель, и он, Николка Марамонов, стоял на пороге своей пустой сиротливой комнаты, давясь слезами от какой-то неведомой жалости, непонятно к кому, непонятно отчего. Сейчас, так же, как тогда, он стоял на пороге чего-то пустого и чужого, как та комната. Эта непостижимая пустота была всюду: и внутри него, и на месте старого родного дома, и за воротами. Вот и Арина, – ни разу не оглянувшись, скрылась в доме, растворилась в той самой пустоте…

Конная фура выехала со двора. Полог на задке был закинут на крышу, и Николай Евгеньевич ещё долго смотрел сквозь ребристый брезентовый тоннель фургона на остающийся позади дом. Потом порыв ветра сдул с крыши брезент, хлопнул им как парусом.

«Занавес закрыт, действие закончено», – с горькой усмешкой подумал Николай Евгеньевич, поднимая воротник пальто и прислоняясь головой к боковой стойке фургона.

С придорожной вербы с шумным фырканьем сорвалась воронья стая, закружила в небе крикливую рябую карусель. Николай Евгеньевич поспешно и испуганно прикрыл глаза, чувствуя, что готов расплакаться в голос, и только присутствие немолодого бородатого возницы заставляло его невероятным усилием сдерживать дрожащие у горла слёзы отчаяния, обиды и невероятно огромной непостижимой пустоты.

Глава 26

Лето 1919 года.

Аркадий Бездольный стоял у густо обсечённой пулями краснокирпичной подвальной стены. Напротив него сосредоточенно разглядывал окурок начальник городского ЧК – Максим Янчевский. Прятал глаза под чёрным козырьком, подставляя ищущему взгляду Аркадия только сжатые потрескавшиеся губы и красную звезду на кожаной фуражке.

– Мы ведь с тобой друзьями были, Макс.

– Были…

– Неужели из-за того, что я женщину отпустил? Да какой от неё вред революции?

Не поднимая головы, Максим повелительно крикнул стоящему с «летучей мышью» чекисту:

– Кирпичников! Жди меня у лестницы… Фонарь повесь.

Фонарь привычно повис на ржавом крюке. Максим остался в темноте, а Аркадий – на красной, чуть покачивающейся арене фонарного света. Теперь из темноты Максим смело поднял глаза.

– Ты отпустил врага, Аркаша. Врага – не женщину.

– Разве я отрицаю её вину перед революцией? Нет! Только степень вины у неё другая. Понимаешь? Не смертельная. – Аркадий переступал, похрустывая красным кирпичным крошевом, выдолбленным расстрельными пулями из стены. – Да, участвовала! Кого-то прятала, кому-то что-то передавала, но убивать никого не убивала. Стал бы кто в этом разбираться? К стенке поставили бы – и делу конец… Нет, Макс, не от наказания спасал я её – от смерти несправедливой.

– Что справедливо, что нет, Ревтрибунал уже решил, а у него на Грановскую эту материала предостаточно.

Аркадий щурился под бордовыми, бликующими стёклами очков, пытаясь разглядеть в темноте Максима.

– Скажи, Макс, мертвецы тебе по ночам не мерещатся? Не вскакиваешь со сна?

– Мне мерещится только живая контра, которую я не успел к стене поставить. Много её в моих снах – улицы и площади битком набиты. А вскакивать – вскакиваю: от страха, что жизни моей не хватит, чтобы всю контру эту в расход пустить.

– Значит, ты из другого теста. – Аркадий неторопливо сплюнул, растёр сапогом плевок, и голос его вдруг стал тихим, домашним, будто он обращался уже к другому человеку: – Макс, ты любил когда-нибудь?

– Чего?

– Не с девкой в кустах, а по-настоящему?

Волевая стойка Максима обмякла. Вздохнув, он полез в карман за портсигаром, неторопливо шагнул к Аркадию в круг керосинового света.

– Кури.

Аркадий не сразу выковырял из портсигара папиросу, провёл ею под носом, сладко вздохнул. Максим чиркнул спичкой.

– Ты хорошо держишься. Только руки вот…

Аркадий стиснул оскалившимися зубами папиросу, досадливо сунул дрожащие руки в карманы, склонился, не сразу попадая концом папиросы на спичечный огонёк. Максим прикурил вслед за ним, когда спичка уже обжигала пальцы. Небрежным щелчком отстрелил рассыпающийся уголёк спички к арочному проёму, ведущему в соседний каземат, в темноте которого смутно угадывались брошенные вповалку голые тела. С аппетитным табачным вздохом присел на корточки.

Еще чуть постояв, присел и Аркадий. Конус керосинового света быстро наполнился волнистыми нитями многоэтажного голубого дыма.

– Любовь, говоришь? – криво усмехнулся Максим. – Любовь надо в узде держать, иначе – беда. Думаешь, я не понимаю? Было и у меня такое – полюбил невпопад… На офицерика меня променяла… Сильно я страдал поначалу, Аркаша, а потом ничего – задушил любовь в своём сердце, как котёнка. Свернул шею и бросил. Больно было, а верёвки вить из себя не позволил.

– А у меня, Макс, не получилось… Крепкого революционного характера здесь мало, здесь другая сила нужна, – голос Аркадия дрожал. – Странные у нас отношения были. Можно сказать и не было никаких отношений. Я с ума сходил, в любви ей признавался, а она только смеялась надо мной… И вдруг провели одну ночь вместе. Это как сумасшествие было, до сих пор в себя не могу прийти. Не знаю, как и получилось, может, оттого, что выпила она в тот раз лишнего. Правду говорят – пьяная женщина себе не хозяйка.

– А может, ей кой-чего нужно было от тебя? Может, просто хотела на крючке тебя держать?

– Может, и так. Теперь неважно… Я как представил её лежащей в этом подвале, обнаженную, с пробитой грудью… Видел бы ты её грудь, Макс – красивая, упругая, а сбоку родинка… Пойми, не мог я по-другому. Когда её взяли, решил, сделаю всё, чтобы не лежала она здесь, как те гимназистки, помнишь?.. – вскинул на Максима пытливые глаза. – А ведь зря их. Кто по глупости, кто по любви в этой тайной организации оказались. А организация-то… – горько усмехнулся, затянулся полным табачным вздохом, без остатка, – …самому старшему – семнадцать. Гимназисты, мать их… Розгами таких до просветления ума высечь, да отпустить с Богом… Не в тот переулок свернули мы, Макс.

– Какой переулок?

– Это я так, образно. – Аркадий опустил голову, подставляя взгляду Максима спираль коротко стриженной макушки, касательным движением дрожащего пальца обмёл с огонька пепел. – Революция должна идти проспектами и площадями, а мы ходим тёмными переулками.

– Мудрёно говоришь, не пойму я тебя.

– А чего тут понимать. Революция для счастья, для свободы дана, а мы эту свободу – мордой к кирпичной стене. Теперь – вот! – друг за друга принялись.

– Вон как ты заговорил, – ожесточился Максим, пытливо сужая глаза. – А я думал, ты изжил своё эсеровское прошлое.

– Нельзя людей силой сделать счастливыми.

– А Николашку не силой скинули?! А Керенского? А гидру белую не силой сдерживаем? И мужика безграмотного силой учиться заставим. А иначе не получится. Не поймёт сразу мужик. Зато когда грамотным станет, спасибо скажет… Силой можно всё, Аркаша.

– А любовь?

– И любовь! У женщины природа такая – силу любить. А что касаемо тебя… жи́док ты стал, сердце у тебя размякло. Оттого и предал революцию… Тебе бы стихи писать, а не нашим делом заниматься. – Максим уронил слюну на коротко шикнувший окурок, выпустил его из пальцев к подножию пыльного сапожища, неторопливо поднялся. – Все твои поэтические отступления, Аркаша, не разжалобили меня, а только укрепили мою уверенность. Единственное, что могу для тебя сделать, – чтобы не было этих наганов в затылок… – расстегнул кобуру, протянул маузер рукояткой вперёд. – В магазине один патрон. Реши вопрос сам.

Аркадий отбросил окурок в тёмный, дышащий плесенью угол, поднялся. Кривая дрожащая усмешка поползла вбок на одну щеку.

– Дружеский жест? Думаешь, застрелиться самому больше чести? – широко расставив ноги, он стал против Максима, дрожь уже не прослушивалась в его голосе. – Нет уж, стреляй сам.

– Ненавижу расстреливать.

– Не всем же в белых перчатках ходить, кому-то и мусор выгребать надо. Твои слова? Вот и стреляй, окажи честь.

Максим нетерпеливо качнул рукояткой маузера.

– Бери.

– Не возьму.

– Дело твоё. – Максим спрятал маузер в кобуру. – А ухмылка твоя не к месту, я хотел как лучше.

– Ты погоди, стреляй, раз уж взялся. Или ты тоже размяк? Где твоя хвалёная твёрдость, о которой по городу уже легенды слагают?

Аркадий будто дразнил своей презрительной усмешкой. Максим, сдвинув брови и не отводя от Аркадия загипнотизированного взгляда, медленно потянул из кобуры маузер.

– Твёрдость моя при мне… даже не сомневайся.

– Тогда – давай.

– Думаешь, кишка тонка? – Максим побледнел, попятился в темноту. Пальцы его нервно распрямлялись и снова сжимались, будто рукоятка маузера не хотела прилегать к ладони. – Решил напоследок месть мне учинить? Думаешь, глаза твои по ночам будут мне являться?.. Не выйдет Аркаша. Нервы у меня крепкие.

– Ты не отходи далеко, пуля-то одна – не ровен час, промахнешься. Да и темнота от совести не спрячет.

– Совесть у меня чистая, революционная, мне незачем от неё прятаться. – Максим коротко взмахнул дулом. – Повернись.

– В лоб давай. Я смерть видел, прятаться не буду.

Максим хищно сузил глаза. И Аркадий, словно передразнивая его, так же хищно сузил. В соседнем каземате, среди мёртвых тел, запищали, зашебуршили крысы. Подстёгнутый неожиданным звуком, Максим вскинул руку.

Никогда маузер ещё не казался ему таким тяжёлым. Подпитанное богатым опытом воображение легко подсказало, как стеклянной крошкой разлетится от пули линза очков, как хлёстко расшибутся об стену сгустки крови из затылка, и не выдержал – порывисто наклонил дуло, выстрелил Аркадию в грудь. Торопливо пошёл к выходу, тыча дулом маузером мимо кобуры и слыша, как за спиной валиться на пол тело Аркадия. В тёмном коридоре зацепился ногой за отколотый из стены кирпич.

– Васька, японский бог! Фонарь неси.

– Так у вас же.

– Поговори мне ещё.

Звеня связкой ключей, Васька Кирпичников побежал навстречу и уже где-то за спиной Максима тоже споткнулся, заматерился. В конце коридора, где скупой, скошенный лестничными пролетами свет пробивался в подвал, Максим присел на грязные ступени, раскрыл портсигар и вдруг испуганно вскочил от оглушительного выстрела. Сердце зависло в затяжном прыжке… Наконец стукнулось, побежало.

– Васька, – крикнул грозно. – Чего там?

Фонарный свет выполз в коридор, осветив красные арки кирпичного свода. Вслед за ним – Кирпичников, на ходу пряча в кобуру наган и виновато пожимая плечами.

– Не дострелил ты его, товарищ Янчевский. Пришлось добивать.

– Ладно… Подсвети-ка, я тут где-то портсигар уронил.

Кирпичников присел, торопливо собирая рассыпавшиеся из портсигара папиросы и по-холуйски обдувая их от пыли.

– Организуй, чтобы прибрали его вместе с этими, которых утром приговорили, только рассвета не жди, как в прошлый раз. Да яму глубже копай, – опять собаки или свиньи разроют.

Сердито щёлкнул серебряной книжицей портсигара, сунул в карман галифе. Топая сапожищами и прессуя зубами неприкуренную папиросу, поднялся на второй этаж. Хлопал по карманам в поисках спичечного коробка, долго не мог прикурить. Отметил свой путь до кабинета сломанными спичками, только на пороге зажег.

Люба ждала его, сидя бочком на подоконнике раскрытого в ночь окна.

– Ну? – негромко спросила она.

– Баранки гну! – Максим сердито швырнул коробок на стол, вслед ему пустил густую струю папиросного дыма. – Привёл в исполнение недрогнувшей рукой.

– Сам?

– Сам.

Устало сел за стол, кинул на сейф фуражку, откусил размокший, искусанный конец папиросы, отплюнул его через стол.

– Не похожи мы с ним были – шибко умный, стихи сочинял. Я ведь поначалу его никак не воспринимал, – жалким интеллигентишкой считал. А потом проникся уважением. Когда эсеров начали прижимать, да с поста председателя Совета его попросили, я не задумываясь его к себе в ЧК забрал. В каких только переделках с тех пор не бывали. Одним куском хлеба делились, было дело и бабу одну делили… – Максим с такой злостью ударил кулаком в зелёное сукно стола, что Люба вздрогнула от неожиданности. – А всё-таки инеллигентишку он из себя не выдавил. В любовь и благородство решил поиграть. А революция, Люба, не знает компромиссов. Рука у революционера должна быть твердой, ум холодным, а душа каменной. Единственная женщина для революционера – революция.

Люба достала из портсигара папиросу, чиркнула спичкой. Папиросный дым потянулся в окно, за которым тяжело приседали скрипучие автомобильные рессоры и постукивал откинутый борт грузовика. Под многоголосый посвист сверчков в кузов кидали тяжёлое – будто мешки с песком.

У Любы ныло под третьей пуговицей гимнастёрки, там, где по всем расчётам должна находиться душа. Представился Бездольный, лежащий у расстрельной стены. Сдавило горло… Надо думать о чём-то хорошем. Хотя бы о той осени, когда она познакомилась с Максимом, о мирной жизни…

Забытая спичка обожгла пальцы, – Люба испуганно отбросила её от себя как упавшего с потолка мерзкого таракана. Подула на пальцы, рассеянно глянула на Максима, который, устало подперев кулаком голову, частыми затяжками посасывал папиросу.

– Помнишь, как крышу у Марамоновых чинил?

У Максима от неожиданности лоб собрался гармошкой, обкусанная папироса остановилась на полпути ко рту… Нелепый, глупый вопрос из какой-то другой жизни.

Удивлённо посмотрел на Любу.

– Ну?

– Вспомнилось отчего-то… Осень красивая была… И когда в армию тебя провожали, тоже осень была.

Нахмурилась ещё сильнее, уставила глаза в пол. Тяжёлые короткие волосы выскользнули из-за уха, закрыли пол-лица. С тех пор как Максим и Люба стали работать вместе, ни словом, ни намёком не было сказано между ними о той ночи перед уходом Максима в армию, – будто не было её.

Максим горько усмехнулся.

– Много воды утекло. Завалило всё с верхом, как если бы с той самой осени листья убирать и жечь перестали.

Люба утвердительно тряхнула волосами – да, мол, понимаю.

Максим в несколько жадных затяжек докурил папиросу, зло бросил её в стакан с остатками чая.

– Сегодняшний день бы так завалило.

– Ладно, не думай об этом.

– Ты что же думаешь, я переживаю? – встрепенулся Максим. – Нет, Люба, никаких сомнений! Слабость – непозволительная роскошь для чекиста.

Максим небрежно откинулся на спинку стула, стал играть спичечным коробком: ставил его на край стола, щелчком большого пальца подбрасывал вверх, как игральный кубик. А Люба – своё: да, листьев, мол, в том году было много – красивые, разноцветные…

Максим в очередной раз подбросил коробок и вдруг прижал его ладонью к столу, будто муху поймал.

– Чего ты хочешь?

Люба осеклась на полуслове, обиженно скосилась одним глазом из-под стрижки, опять затрясла волосами – отрицательно.

– Ничего.

Глаза Максима обозлились, он сплющил в пальцах спичечный коробок, швырнул его в угол, пошёл к окну. Через Любино плечо глянул во двор, крикнул:

– Кирпичников, не канителься. Живее! – И уже тихо, то ли для Любы, то ли для себя, добавил: – Успели напиться, черти. В подвале спирт прячут, что ли?

Вздохнул, искоса глянул на Любу и вдруг взял её за руку, потянул к столу.

– Садись.

Не подозревая подвоха, Люба запрыгнула на стол. Так бывало много раз – сидит она на краю стола, а Максим расхаживает по кабинету, разъясняя суть какого-нибудь нового декрета. Но в этот раз Максим странно набычился, впихнул свою ногу между Любкиными коленями. Когда девушка поняла, было уже поздно. Теряя равновесие, она упала спиной на зелёное сукно стола. Сапоги её оказались на плечах Максима, а он бесстыдно сунул руку, с треском вырвал из-под кожаной юбки застиранное рукодельное бельё. Ухватил за бёдра, мощным рывком притянул к себе.

– Этого ты хотела… да?

Она яростно задёргалась, замотала головой. Массивный стол скрипнул, качнулся, потом ещё, ещё… Уронив вбок голову, Люба крепко прикусила согнутый указательный палец.

Перед её глазами, загораживая весь мир, болтался в ажурном подстаканнике хрупкий барский стакан. Вызванивала серебряная ложечка. В остатках чая плескался разбухший коричневый окурок.

А за окном что-то не ладилось, громче звучали голоса:

– Архип, ну-ка подсоби.

– Ух, тяжеленный дядька, – сопя от натуги, суетились за окном. – Пудов семь, не меньше будет.

– Отрастил брюхо буржуйское.

– Разом подымай… Раз, два – взяли!

С натугой закряхтели, кинули в кузов.

– Уф-ф!..

– Попадётся один такой… все силы из тебя долой.

Пять минут спустя урчание мотора заглушило свист сверчков, залязгали борта грузовика. Максим носовым платком утёр между ногами, швырнул платок в проволочную корзину для мусора, подтягивая галифе, выглянул в окно. Внизу, за многослойным кружевом липовых листьев, горели керосиновые фонари, стлал голубые клубы дыма автомобиль. Желтоватые соцветия отцветающей липы уже успели лечь в кузов поверх брезента, из-под которого торчала белая безжизненная рука.

– Васька! – крикнул Максим. – Японский бог! Опять – двадцать пять? Поаккуратнее накрывай.

Застёгивая ширинку, глянул на Любу, – она сидела на полу у стола, подогнув под себя ноги и спрятав лицо под растрёпанными волосами.

– Ладно, не плачь.

Досадливо провёл ладонью по плечу, – гимнастёрка была запачкана сапожной ваксой.

– Ну вот, теперь и я с погонами, как деникинец какой.

Люба всхлипнула, щепотью утёрла нос.

– Постираю.

Максим поднял с пола ремень, обвил его вокруг пояса.

– Ладно, сам справлюсь. – На ходу склонил голову, не сразу сладив с пряжкой офицерского ремня, и уже выходя из кабинета, расправил под ремнём гимнастёрку, добавил: – Мужика бы тебе надо…

Глава 27

Всю неделю Максим не давал покоя Кольке Куняеву – вчерашнему студенту, а сегодня самому способному сотруднику городской ЧК. Каждый день вызывал к себе в кабинет, строго сдвигал брови.

– Ну?

Колька сокрушённо вздыхал, пожимал плечами.

– Пока ничего.

Максим раздосадованно искал в кармане портсигар.

– Плохо работаете, товарищ Куняев.

На «вы» и «товарищем» Максим величал Куняева только в официальной обстановке или когда сердился на него, в остальное время звал по имени, либо, беря пример с молодых сотрудников, – по гимназической кличке: «Куня».

Ещё полгода назад смеялся бы Максим, скажи ему, что у него в ЧК будет работать хилый студентишка, белорукий и смазливый как барышня. Но теперь без Кольки Куняева Максиму было всё равно, что без рук. Для черновой работы кишка у него оказалась тонка, – никогда не спускался он в подвал, где проводились расстрелы, зато к оперативной работе был прирождён: такие дела распутывал, что бывалые чекисты только руками разводили: «Ну, голова!».

Банду есаула Плешко помог взять в полном составе, когда те в Макеевском лесу поджидали обоз красного продотряда. Подготовил человека и так лихо внедрил его в банду, что даже видавший виды Максим, не скоро отошёл от удивления. А Маньку-налётчицу и её громил, – как ловко! – прямо на квартире у инженера Лисовского, когда бандиты ссыпали в баулы, припрятанные хозяевами золотишко и серебро. Максим настолько уверовал в гений Куняева, что теперь никак не мог взять в толк, отчего Колька тянет с таким простым поручением.

– Коля, ты уж расстарайся, найди мне её.

– Так ведь работаю – не сижу сложа руки.

И так каждый день: «Работаю… найду… обещаю».

На исходе недели Максим не выдержал, – случайно встретив Куняева в полутёмном коридоре, схватил его за лацкан кожаной тужурки.

– Ну?

– Отработал ее связи по госпиталю, знакомых, родственников – пока ничего. – Колька подался плечом назад, пытаясь высвободится от крепкой черноволосой руки Максима. – Может, она из города уехала?

– В городе она! Ужом извернись, а найди. – Максим толчком припятил ускользающего Куню к стене. – Два дня тебе сроку и ни минуты больше.

И, правда, через два дня поручение было исполнено. Максим подъезжал к зданию ЧК, когда Куняев на ходу вскочил на подножку открытого автомобиля. Протянул вчетверо сложенный клочок бумаги. Максим развернул: «Пер. Кузнечный, 7».

Колька доверительно перегнулся через дверку автомобиля:

– По этому адресу, у старухи молочницы живёт.

Автомобиль как раз сворачивал во двор здания, – Максим нетерпеливо покрутил перед пыльным лобовым стеклом указательным пальцем:

– Разворачивай, – приказал он, но едва развернулись и стали набирать скорость, передумал, порывисто положил руку на руль. – Стой.

Под скрип тормозов Куняев чуть с подножки не слетел. Максим опустил голову, прищемил указательным и большим пальцами переносицу, замер в нерешительности.

Глянув на водителя, Колька чуть приметно пожал плечами. Водитель ответил ему таким же недоумённым взмахом бровей, многозначительно уползающих под кожаный шлем, увенчанный большими авиаторскими очками. Максим, словно очнувшись, решительно скомкал клочок бумаги, а вместе с ним и свои сомнения.

– Коля, бери авто, езжай в Кузнечный. – Выходя из машины, решительно хлопнул дверкой, суровый голос прозвучал на всю улицу: – Арестовать и доставить ко мне. Лично буду заниматься этим делом.

Стая свистокрылых голубей испуганно сорвалась с тротуара. Поджав хвост, бездомная собака шарахнулась вдоль каменного забора. Извозчик остановил лошадь и, почтительно сняв шапку, ожидал пока Максим твёрдой хозяйской поступью перейдёт улицу.

У входа в здание ЧК откозыряли часовые. Максим через три ступени взбежал на второй этаж, отмахнулся от вопросов и докладов: «Потом, я занят!».

Нетерпеливо прошёлся по кабинету и вдруг спохватился, затушил едва прикуренную папиросу. Разогнал ладонью дым, поднял с пола обгорелую спичку. Придирчиво оглядывая кабинет, сел за стол, но тут же вскочил, чтобы поправить занавеску и щелчком сбить с подоконника дохлую муху. Снова ходил из угла в угол, машинально доставая портсигар и тут же досадливо пряча его в карман.

Видно, зря дали ему в городе кличку «Калёный». Говорят за внутреннюю твёрдость и несгибаемость дали. Хотя, какая там твёрдость – в ожидании долгожданной встречи дрожала душа, как у провинившегося школяра.

Через полчаса Куняев ввёл в кабинет молодую женщину в серой юбке и такой же неброской кофте. Тщетно пытаясь сладить с пустившимся в бег сердцем, Максим делал вид, что занят бумагами, – стучал стальным пером в донышко бронзовой чернильницы, старательно ставил подписи, наконец поднял от стола неторопливые строгие глаза.

– Спасибо, товарищ Куняев, можете идти, – кинул перо в чернильницу, оглядел женщину с ног до головы. – Ну, здравствуй, Анюта… Вижу, время тебе на пользу. Похорошела ты, хотя одёжа на тебе не такая фасонистая, как при господах. Ну, садись, что ли.

Анюта растерянно села, смущённо побежала руками вслед за взглядом Максима: оправила на груди кофточку, пригладила на коленях юбку, подобрала под стул туфельки. Видя её смущение, Максим, успокоился. Сердце больше не стучало под горло. Он снова чувствовал себя всесильным начальником ЧК.

– Знаешь, Анюта, что это за учреждение?

– Как не знать, весь город говорит: на Мещанскую попадёшь – не воротишься.

– Интересуюсь я бывшей твоей начальницей по госпиталю, гражданкой Грановской. И всей её компанией тёплой интересуюсь. Что за тайная организация у вас была? Как советской власти вредительство чинили? И какова твоя роль во всём этом, тоже интересуюсь. Так что придётся нам говорить с тобой, Анюта, долго и откровенно.

– Отчего не поговорить, коли надо, только вся компания моей начальницы – раненые солдаты да медсёстры. Боюсь, не очень вам это интересно будет.

– Ты рассказывай, а я сам разберусь, что мне интересно.

– Про что? Про ночные дежурства? Про операции? Про руки отрезанные? Про то, как раненые в бреду кричат?.. А другого ничего не знаю и про организацию никакую не ведаю.

– Как же – «не ведаю». Отчего же из госпиталя ушла? Отчего пряталась? – Максим вышел из-за стола, сунул руки в карманы галифе, прошёлся по кабинету. – Из всех твоих слов, Анюта, правда только в одном – с Мещанской не воротишься. Человек свой был у меня в вашей тайной организации, так что, будя тебе отнекиваться, – я всё знаю. Затем и посажен тут. Знаю, что твоя бывшая хозяйка, гражданка Марамонова, в этом деле не участвовала, – берегла её Грановская, не впутывала в свои дела, а тебя не пожалела.

Максим доверительно присел на краешек стола, поближе к Анюте.

– Нету у меня времени карусели крутить, мы с тобой всё ж не чужие люди. Чай не всё быльём поросло? А?.. – Клоня вбок голову, пытался заглянуть в убегающие девичьи глаза. – Молчишь?

Покусывая губу, дождался, пока молчание стало невыносимым, тогда он резко поднялся, вернулся в кресло.

– Ладно, давай к делу. – Поплевав на большой палец, принялся старательно оттирать с руки чернильное пятно. – Ты можешь относиться ко мне как хочешь, но знай, что для меня ты всё та же Анюта, которую я знавал до войны. А что касаемо твоего участия в контрреволюции, так это дело случайное, глупое. Поддалась влиянию. Не на ту дорожку свернула. С кем по молодости не бывает. Я готов понять сей факт, только вот от товарищей моих веры тебе не будет. Для них вся контра на одно лицо. Вот и помысли сама, как непросто будет вытащить тебя отсюда. Есть только один способ замять всю эту историю. – Так и не оттерев чернила с руки, Максим глянул на девушку избоку, из-под изломленной брови. – Тебе надо выйти за меня замуж. Только так ты будешь в безопасности.

Девушка криво усмехнулась.

– Жена цезаря вне подозрений?

– Чего?

– Да ты не поймёшь.

– Отчего ж? – обозлился Максим. – Ежели объяснишь, пойму.

Анюта отрицательно покачала головой.

– Нет, не поймёшь?

– Нахваталась от своих господ… Больно умная стала? Думаешь, у меня в голове тёмный бор? – Взгорячившись, Максим рванул на себя выдвижной ящик стола, возбуждённо стал кидать из него на стол книги, брошюры, газеты. – Я в последний год сильно изменился, Анюта. Книжки читаю. Понимаю – без грамоты далеко не уедешь. Вот, – швырял книги. – Вот!..

Анюта презрительно кривила губы.

– Из марксизма не многому научишься.

– Не скажи! Да и не только марксизм здесь… Вот. – Заботливо утёр рукавом пыльную обложку. – «Остров сокровищ». Это тебе не стишки какие-нибудь – книга!

– Не серчай, Максим, замуж за тебя не пойду, будь ты сам товарищ Троцкий.

Порыв Максима мгновенно угас. Он бросил книгу на стол, подчёркнуто неторопливо встал, толчком ладони распахнул дверь.

– Дежурный!.. В камеру её! И Кирпичникова ко мне. Срочно!

Ваську он встретил, докуривая частыми короткими затяжками папиросу. Кожаная фуражка – посереди стола, на бумагах – пепел.

– Слушай сюда. Проконтролируй, чтобы бабёнку эту посадили к воровкам. Хочу, чтобы она посговорчивее стала. Понимаешь?

– Как не понять.

– Маньке-налётчице скажи, пусть припугнёт её. Но чтобы осторожно! – Погрозил фиолетовым от чернил пальцем. – Чтобы волосок с её головы не упал.

Кирпичников скорчил физиономию – мол, обижаете.

– Всё будет в лучшем виде, товарищ Янчевский.

– Тогда – бегом. Заслуживай чины…

Дело решилось быстро. Кирпичников оказался молодцом, да и Манька-налётчица понимала, чего от неё хотят. Так что на следующий день Максим увёз напуганную Анюту к себе на улицу Семинарскую.

На квартире Максим бывал редко, порой даже не ночевал, и теперь, стоя позади Анюты, он вдруг увидел комнату глазами девушки и столько нового открыл для себя. Оказывается, он за всё время так и не снял белые чехлы с кресел, ни разу не полил засохшую китайскую розу, ни разу не раскрыл деревянные ставни-жалюзи.

Пыльные полосы дневного света скупо цедились в жалюзийные междустрочия. В сумраке комнаты поселились тишина и унылость. Этажерка забита книгами, на столе по-собачьи доверчиво склонил набок голову глобус: тёплые моря, просыпанная крупа океанских архипелагов, яркие заплатки загадочных стран. Патефон с поднятой на стойке крышкой, будто шляпу приподнял: «Здрасьте!»

Ещё недавно здесь жила одинокая учительница географии, расстрелянная за пособничество контрреволюции. Следов присутствия Максима в этом жилище практически не было, разве что простыни, свисающие с неприбранной постели до самого пола, да ком серой несвежей подушки, вмятый в угол между стеной и металлической спинкой кровати. Даже застоявшийся воздух всё ещё пах чьей-то чужой жизнью.

– Да, невесело, – сказал Максим, шурша ладонью по небритому наждачному подбородку, – но выбор у тебя не велик: либо здесь, либо обратно в камеру. Решай.

Девушка вместо ответа шагнула к остановившимся настенным часам, сняла с гирек мохнатую нитку паутины, пружинисто потянула вниз серебристую цепочку заводного механизма…

Глава 28

Недели две жили чисто и опрятно, но молчаливо, будто в доме был покойник. Максим стал чаще бывать на квартире, иногда даже на обед приезжал. Перед сном он клал на крепкую волосатую грудь пепельницу, кидал под голову руку, курил в темноте.

– Анют, почему так?.. – спрашивал он, кося глазами на девушку, которая, свернувшись калачиком, лежала к нему спиной. – Ты помнишь, как это было годков пять тому назад?.. Каретный сарай у Марамоновых, сеновал. А в овраге? Наше гнёздышко под кустом жасмина помнишь? Ты готова была задушить меня от страсти, а теперь заместо этого смотришь стеклянными глазами в потолок и ждёшь только одного, – когда я с делом управлюсь.

Анюта молчала. Максим вздыхал, наполняя голубым папиросным дымом идущий от окна косой тоннель лунного света.

Несколько дней назад приблудился откуда-то со двора серый котёнок. Анюта возилась с ним целыми днями, – купала в жестяном тазу, вытирала мохнатым белым полотенцем, целовала в нос. Глядя на эту возню, Максим горько усмехался, – он был бы благодарен Анюте за малую толику той нежности, какую получал этот серый приблуда.

Вечерами Максим возвращался домой затемно. Свет автомобильных фар придирчиво ощупывал крокодиловую кожу булыжной мостовой, на повороте выхватывал из темноты афишные тумбы с шелухой рваных декретов и воззваний, литьё фонарных столбов. Вздыбленная лодочка месяца плыла наперегонки с автомобилем, ныряя за драконью чешую черепичных крыш, за тёмные кроны деревьев. Запах цветущих лип стремительно мчался навстречу автомобилю.

В эти минуты столько нежности появлялось в душе Максима, что он сам пугался своих непривычных чувств. Несмотря на строгие наказы Куняева, опасающегося покушений, Максим отпускал машину за два квартала до дома, неторопливо шёл пешком. Останавливался под старой липой, наклонял цветущую ветку, дышал сладким ароматом. Прикладывал руку к ещё не остывшей от солнца водосточной трубе, силой подавлял глупую счастливую улыбку, которая никак не вязалась с обликом всесильного товарища Янчевского. Так бывает в лёгком хмелю, когда от неуёмной любви ко всему окружающему, хочется приласкать шершавый ствол старого дерева, траву и даже проржавевшую водосточную трубу.

Со страшной силой билось под гимнастёркой сердце, когда Максим стучал в дверь квартиры. Анюта открывала, брала у него фуражку, помогала снять сапоги. Не в силах себя сдержать, Максим целовал Анютины волосы, руки, любимые преждевременные складочки под глазами, и вдруг замечал сами глаза, – усталые, равнодушно устремлённые в бессмысленный тёмный угол. Руки Максима тяжелели, бессильно сползая по плечам девушки. Хмуря брови и неумело скрывая обиду, он молча ужинал.

Только перед сном нежность брала верх над обидой и снова искала выхода. Былая сумасшедшая страсть к Анюте казалась сущей безделицей в сравнении с этим новым чувством. Максим хотел только одного, – обладать Анютой с такой нежностью, с какой ещё ни один мужчина не обладал женщиной. Он целовал разметавшиеся по подушке кончики Анютиных золотистых волос, мочку уха, упругую щёку… и снова натыкался взглядом на её терпеливо открытые в потолок глаза.

Нежность исчезала без остатка, злоба безотчётно рвалась в набухающие на висках вены. Густо замешанная на злобе страсть заставляла его до того неистовствовать в озверелой плотской любви, что однажды не выдержали гнутые барские ножки канапе, и Максим с Анютой с маху въехали головами в лоснящиеся от лунного света половицы.

И снова табачный дым тянулся из темноты на серебристо-голубой свет окна. В голосе Максима прорывалась тихая горечь:

– Что изменилось, Анюта? Скажи.

Девушка молчала, лаская под простынею котёнка. В тонких нитях тюлевой занавески светилась мишура лунного света. Со стены, из лакированных деревянных рамок смотрели фотографические снимки: лежащий на животе голый младенец, озорная девчонка в матросском костюмчике, юная красавица гимназистка, толстая усатая тётка в белой шляпе: путь чьей-то жизни – ушедшей, забытой, никому не нужной.

На не оборванном Максимом календаре застыл в цифрах тот роковой день, когда на этой чужой жизни поставлен был крест. Анюта поддерживала в квартире образцовый порядок, переставила на свой вкус мебель, но суеверно не снимала со стены чужие фотографии и не трогала листы отрывного календаря.

– Анют, что ты молчишь?

– Ты сам всё знаешь.

– Что мне сделать, скажи?

Анюта порывисто села, будто давно ждала этого вопроса, натянула простыню до самого подбородка.

– Отпусти меня… Богом заклинаю, отпусти.

Кровь бросилась Максиму в голову, – опрокидывая на простыню полную пепельницу, порывисто приподнялся на локте, всей пятернёй грубо схватил девушку за волосы.

– К офицерику своему хочешь?.. Где он?.. Здесь, в городе? Говори.

Закидывая к потолку подбородок, Анюта кривила от боли рот. Максим расширенными от ненависти глазами смотрел на её оскаленные зубы…

Опамятовался, оттолкнул от себя девушку, вскочил с кровати. Свет автомобильных фар со двора осветил комнату. Чёрные голые ветви погибшей китайской розы, узоры тюлевой занавески, сутулая тень Максима поплыли по стене к массивному гардеробу. Ослеплённая ярким светом, проснулась в часах кукушка.

Автомобиль развернулся, освещая желтоватым светом двор: простыни на провисающих бельевых верёвках, лесенку скатившегося на бок дровяного штабеля, взгорбленный булыжник замощённого двора. Максим запрыгал, попадая ногой в штанину. Кукушка ещё не успела откуковать свои двенадцать раз, а он уже встретил Куняева у дверей. Втягивая живот, застегнул пряжку офицерского ремня.

– Что там ещё?

– В Парамоновке склады горят.

– Поджог?

– Похоже.

Максим хищно оскалил зубы.

– Ла-адно – это мы ещё посмотрим, кто кого. – Торопливо подтолкнул Куняева в спину. – Ехали!..

Пропахший дымом и порохом, Максим вернулся домой только вечером следующего дня. Квартира была не заперта.

– Опять дверь открыта! Сколько тебе втолковываю – не понимаешь, – с порога сердито повысил он голос. Набросил фуражку на оленьи рога, стал расстёгивать тугой воротник гимнастёрки. – Сегодня на Набережной женщину у себя в квартире убили. За цацки стеклянные, да шубу молью поеденную… – Пальцы его настороженно замерли на пуговице. – Анют, слышишь?..

Выждал секунду. Понял. Кинулся в комнаты.

– Анюта! – Распахнул все двери, огляделся. – Дура!.. Вот дура!.. – Порывисто схватил со стола глобус, со всего маху разбил его о стену. – Ведь знает же, что найду! – метнулся к телефону, закрутил ручку. – Барышня, 3—12, пожалуйста… Дежурный? Куняева к аппарату, срочно!

Уже на следующий день Куняев нашёл Анюту. Вошёл к Максиму в кабинет как всегда без фуражки, красуясь спадающими на лоб светлыми волосами.

– Нет худа без добра, товарищ Янчевский, – она нас на Грановскую вывела. На Барских Прудах скрывалась. Обеих взяли.

Максим удовлетворённо кивнул головой.

– С Грановской поработай, а вторую – в камеру смертников. И Кирпичникова мне позови.

Глава 29

На рассвете смертников начали выводить из камер по восемь человек. Четверых голышом ставили у стены, четверо других раздевались здесь же, чтобы видно им было, как первую четвёрку, застывшую в столбнячном оцепенении, пихают рукоятками револьверов в спины. Как визжащих и извивающихся тащат за руки, как покорные сами отупело идут к иссечённой пулями стене. Чтобы видно было, как хлёсткие пули выклюют из дряблых прыщавых тел сгустки мяса и крови, как за ноги потащат тела в соседний каземат, а они будут стучать головами в пол и волочить по цементной пыли мокрые от крови волосы.

Анюта была во второй четвёрке. Дрожащими руками она пыталась расстегнуть верхнюю пуговицу кофточки, затравленно озиралась по сторонам, испуганной скороговоркой просила солдат расстрельной команды:

– Мне нужно срочно поговорить с товарищем Янчевским… – Слова её висли в воздухе, никто даже головой не вёл в её сторону. – Прошу вас… Пожалуйста…

Всю эту картину Максим наблюдал через арочный кирпичный проём, стоя в тёмном соседнем каземате, куда волокли тела расстрелянных. Анюта ещё не теряла надежды, суетливо оглядывалась на выход из подвала, но с каждой секундой голос её дрожал всё сильнее, превращая слова в полную невнятицу.

– А тебе, цаца, особое приглашение требуется? – рявкнул на неё Кирпичников. – Может, подсобить?

Анюта засуетилась, дрожащими руками, торопливо распутывая завязки на юбке, плаксиво просила:

– Это очень важно, поймите… Для товарища Янчевского важно… Ну, послушайте же.

– Уехал товарищ Янчевский, нет его.

– Не может быть… Я знаю… он здесь.

Только когда грянул залп, Анюта поняла, что спасения не будет. Она испуганно вжалась спиной в стену. Неподвижными безумными глазами смотрела, как мимо проволокли тела, как прошёл один из расстрельщиков с совковой лопатой, полной речного песка – присыпать лужи крови. Потом вдруг обмякла, скрутилась вокруг оси, упала на пол.

Горбясь и на ходу прикуривая папиросу, Кирпичников зашёл в каземат к Максиму.

– Переборщили чуток, товарищ Янчевский.

– Ничего, в самый раз. Урок учить до середины, всё равно, что не учить. Когда оклемается, веди её к Куняеву, пусть домой отвезёт. Головой за неё отвечаете, оба!

Два часа Максим не находил себе места, потом не выдержал – бросил работу, поехал домой. Давненько он за собой не замечал таких слабостей, но угомонить душу так и не смог.

Анюта сидела на полу возле кровати. На скрип двери даже глазом не повела. Максим присел перед девушкой на корточки.

– Будя тебе. Чего на полу сидишь? – Затушил о ладонь папиросу, кинул окурок в кадушку засохшей китайской розы, которую Анюта поливала каждый день, веря в то, что цветок со временем оклемается. – Давай-ка на кровать… Зачем ты такая непонятливая?

Девушка безучастно позволила перенести себя на кровать. Как он положил её, так и лежала, неловко свернув голову.

– На обед приходить? Состряпаешь чего-нибудь?

Анюта смотрела в стену. Максиму захотелось броситься перед ней на колени, уткнуться лицом в подол юбки, молить о прощении, но он лишь сильнее сдвинул брови, торопливо нащупал в кармане ключ, хлопнул на прощание дверью.

Этим хлопком он обычно отсекал мысли об Анюте, переключаясь на работу: опять крестьянский бунт, саботаж на железной дороге, грабежи по ночам, а вдалеке слышна канонада, – подкормленный Антантой Деникин, вырвался из красной узды и приближается к городу. Но в этот раз Максим думал только об Анюте. В кабинете курил папиросы одну за другой, не мог сосредоточиться на работе. Злился на себя до бешенства.

Вечером он приехал домой необычно рано, когда солнце ещё только садилось за черепичные крыши. Два раза щёлкнул ключом в замке, гадая, как встретит его Анюта? Пожалуй, будет лежать там же, где он оставил её утром – непричёсанная, с высохшими губами. Чтобы пережить обиду – одного дня для неё мало.

Что ж, для пользы дела можно и потерпеть. Чтобы урок возымел действие, надо выдержать строгую паузу. Сладить бы только со своими желаниями. А первое желание было – обнять Анюту, прижать к груди, расплакаться вместе с ней.

Максим толкнул дверь, остолбенел на пороге. Красный закатный сумрак комнаты был наполнен монотонным тиканьем часов. Анюта висела на крюке люстры. Голова безвольно упала на бок, плечи подались вперёд, удлинившиеся руки безвольно повисли вдоль туловища.

Споткнувшись об порог, Максим бросился снимать её, но только коснулся холодной руки – отпрянул. Силы покинули его. Он лунатической походкой обошёл висящую в петле Анюту, зачем-то заглянул в другие комнаты, прижался спиной в угол и, обтирая кожанкой извёстку, обессиленно сполз на корточки.

Сидел, обхватив голову руками, пока не прошло состояние отупения, и тогда в обманчиво опустевшей душе вдруг всколыхнулось что-то большое, рвущееся наружу. Сжимая в гузку кривящиеся губы, он вскочил из угла, упал на колени перед Анютой, обнял её ноги и больше не сдерживаясь, распустил тугой узел губ, заплакал навзрыд.

Когда стемнело, Максим, не зажигая света, вынул Анюту из петли, положил на кровать. Долго оглядывался, будто что-то потерял, потом рассеянно взял с пола котёнка, опустил его Анюте на грудь.

Всю ночь лежал Максим рядом с Анютой, заботливо поправлял на ней одеяло, кончиками пальцев поглаживая её по холодному лицу. Забылся он только утром.

Резкий звонок телефона долго тревожил сумрак комнаты. После паузы телефон звонил ещё раз, потом ещё. Максим лежал, тупо глядя в потолок. Только на четвёртый или пятый раз он снял телефонную трубку. Сказал не на шутку испуганному Куняеву, что чувствует себя плохо, побудет дома, а вы, мол, справляйтесь сами, не маленькие.

Только вечером он спустил ноги с кровати, долго сидел, прикрыв глаза. Потом глянул на наколку, криво усмехнулся… Ничего глупее, чем этот синий кораблик на руке не было в его жизни… Пленённый парусом солёный ветер, крепкая загорелая рука на руле. Рыбацкий домик за кормой, тонкая женская фигура, машущая ладонью вслед, куча детишек… Мечта.

Будто опасаясь, что его увидит кто-то посторонний и уличит в постыдном поступке, Максим торопливо поцеловал наколку, шагнул к телефонному аппарату:

– Барышня, 3—12, пожалуйста… Дежурный? Машину мне к дому!

В ЧК он приехал к ночи. Все сотрудники были ещё на местах. Хмуря брови и подрагивая желваками, Максим просмотрел списки приговорённых к расстрелу.

– Контрреволюционный агитатор, ещё агитатор, – читал он. – Деникинский шпион… Это тот, что две недели назад ещё? А ждали чего? В последний раз, когда приводили в исполнение? Вот же решение Ревтрибунала.

– Хотели, чтобы накопилось, – с недоумением пожал плечами Кирпичников. – Не водить же их по отдельности. Да вы сами же говорили…

– Помолчи-ка, – оборвал его Максим, постукивая ногтем указательного пальца по строке в середине списка. – Это что? Я сказал – погромщиков и налётчиков уничтожать на месте, а вы их мне в камеру тащите. Ну что вы за люди! – Сердито прихлопнул список всей пятернёй, перевёл дух и спустя несколько секунд поднял глаза на Куняева. – С Грановской работал?

Тот утвердительно кивнул головой.

– Бесперспективно. Ведёт себя независимо, презрительно. Похоже, никаких связей у неё не осталось, да и саму организацию мы распатронили в пух и прах.

– Тогда нечего канителиться.

Максим постучал пером в донышко чернильницы, внизу списка дописал: «Грановская О. В.». В соседней графе начал писать «контрреволюционный агитатор», но, написав «контер…», перо споткнулось, уронило кляксу.

– Мать вашу, – вспылил Максим. – Можете нормально писать – контра! Нет – агитатор-шмагитатор… Ты мне здесь ещё сочинение про «Войну и мир» напиши. – Он швырнул лист на тот угол стола, возле которого стоял Кирпичников. – Прикажи всем сотрудникам собраться внизу и этих десятерых готовь к процедуре.

Минут через двадцать сотрудники ЧК собрались в подвале. Максим приказал построиться и, заложив руки за спину, неторопливо прохаживался вдоль строя:

– Плох тот чекист, кто уничтожает контру, после того как та успела укусить. Врага надо чуять тогда, когда он ещё сам не знает, что собирается замыслить грязное дело. Выявить и уничтожить собственной рукой, а не ждать, когда этим расстрельная команда займётся. Многие, вижу, чистенькими хотят остаться. Жиром заплыли… На пузо-то не гляди: не животы – совесть революционная жиром заплыла. Оружие при всех имеется?.. Ну, коли так… Кирпичников! Веди.

Смертников выводили голышом к стене, по четверо. Частой разнобоицей загрохотали в гулкой каменной пустоте револьверные выстрелы, кирпичная стена стреляла в ответ облачками красной пыли. Первая расстрельная четвёрка отошла в сторону, давая место новой группе чекистов. В полутёмном углу вытряхивали на пол стреляные гильзы, втыкали в револьверные барабаны новые патроны, частыми поспешными затяжками превращали папиросы в окурки. Пряный запах пороха густо мешался с запахом табачного дыма.

– Становись! – командовал Максим новой четвёрке.

Чекисты становились в рядок, опасливо поглядывая на начальника, – повадки у того были непривычные, пугающие. Взгляд холодил до мурашек по коже; правая рука неотлучно лежала на коробке маузера; жёсткий голос сулил недоброе:

– А вы, товарищ Куняев?

– Я? – запнулся Колька. – Вы же знаете, товарищ Янчевский, я…

– Отставить! – оборвал Максим, хлопнув одного из чекистов по плечу, чтобы тот освободил место в четвёрке. – Разоблачать контру – полдела. Надо уметь давить её. Становись!

Качнувшись, как пьяный, Куняев занял освободившееся место, узкая спина его жалко сгорбилась. Очередников поставили к стене, поднялись дула наганов.

– По врагам революции… – скомандовал Максим. – Пли!

Три нагана запрыгали в руках, оглашая кирпичные своды привычным гулом, четвёртый безвольно повис дулом у самого колена. Куняев вернулся с огневого рубежа, не поднимая глаз. Максим только коротко кивнул жёстким небритым подбородком на выход – иди, мол, глаза б мои тебя не видели. Обескураженный до потери чувства реальности, Куняев дрожащей рукой протянул ему свой наган. Максим холодно посмотрел в убегающие Колькины глаза:

– Чекисты со своим оружием не расстаются. Иди!

Куняев ушёл, шаркая сапогами.

Смертников осталось двое: Грановская и гимназист лет шестнадцати. Затравленно озираясь, гимназист дрожащими пальцами не мог сладить с пуговицами на вороте рубахи. Грановская казалась спокойной, – кинула к стене лёгкую кофточку, уронила к ногам юбки, изящным движением вышла из них, как если бы она собиралась искупаться в море или лечь в постель к любимому человеку. Не стесняясь своей наготы, пошла к стене, поджимая пальцы на острой кирпичной крошке. Повернулась лицом, стала во всей своей красе.

Максим вспомнил: вот так же гордо и независимо стояла она на мраморной лестнице госпиталя, когда молча дала согласие офицерам вышвырнуть его на улицу. Тогда во взгляде женщины была строгость, а сейчас презрительная ирония: давай, отыграйся за всё, прояви свою мстительную натуру. Но не было в душе Максима злорадства, – будь другие времена, отпустил бы её с миром, чтобы знала: не только «белая кость» способна на благородство.

Было дело во время германской войны: честь пленным офицерам отдавали, не стреляли в поезда с красными крестами. Так та война была по правилам! Но когда брат вцепился в глотку брату, это уже не война – бойня, и если в бойню эту ввязался – сдавай благородство в обоз, иначе быть тебе с разорванным горлом, а вернее не быть тебе совсем.

Упирающегося гимназиста поволокли двое чекистов, поставили его рядом с Грановской. Мальчишка шмыгал носом, ладонью стыдливо прикрывал наготу.

– Лицом к стене, – приказал Максим и, похлопав по плечу одного из расстрельщиков, занял его место. – По врагам революции…

Он вскинул маузер, непроизвольно затягивая паузу. Впервые в жизни у него дрожала рука. Мушка маузера мелкими кругами бегала по голой спине Грановской, как прядущая на месте осенняя муха.

– Пли! – поспешно выдохнул Максим.

Вырываясь из руки, непокорный маузер отскакал отпущенные ему три раза, бросил Грановскую к стене и уже повис вниз дымящимся дулом, а охваченная конвульсивной дрожью Грановская всё ещё сползала по стене, потом упала поверх мгновенно затихшего мальчишки, засучила ногами. Опережая Максима из другого угла подвала, кто-то из бывалых расстрельщиков точным выстрелом оборвал её конвульсивный танец. Максим опустил поспешно вскинутый маузер, сплюнул на пол.

– Ну, вот, – сказал странным, не своим голосом. – Теперь все свободны.

Пряча револьверы, чекисты пошли к выходу, Максим неторопливо прикурил папиросу и, в нарушение всех своих заповедей, подошёл к залитым кровью телам. А заповеди у него были ещё с Петрограда, с конца семнадцатого года, когда Максим только постигал азы революции. От старого эсера по кличке «Арнольд» были заповеди, а тот не понаслышке знал, о чём говорил, – ещё задолго до революции кидал он бомбы в полицмейстеров и градоначальников.

«Никогда не смотри своей жертве в глаза, – учил он. – Когда не видишь глаз – перед тобой враг, а не человек. Разглядишь в нём человека – берегись: будет являться к тебе по ночам. И главное: никогда не смотри на врага, когда он уже убит. Это зрелище завораживает взгляд, – ты смотришь, смотришь, а в это время в душу твою по ниточке взгляда просачивается ужасная хворь. До поры до времени ты её не замечаешь, но она уже притаилась в тебе и только ждёт своего часа. Опасайся этой хвори. Больше чем врага своего опасайся».

Максим присел на корточки перед Грановской, как завороженный долго смотрел на ту самую родинку, о которой говорил Бездольный. Потом перевёл тяжёлый неповоротливый взгляд на мальчишку. У того было худощавое загорелое тело. Наверное, дни напролёт проводил на реке, ловил рыбу, а вечерами краснел, смущался от подтрунивания какой-нибудь озорной девчонки.

Максим смотрел не отрываясь, всасывая в себя ту хворь, о которой говорил Арнольд. Всасывал без страха. Ему было уже всё равно.

Через минуту он тяжело поднялся, махнул рукой бойцам из расстрельной команды, чтобы забирали тела, пошёл из подвала.

В кабинете сел, подперев голову руками. Кирпичников заглядывал несколько раз, о чём-то спрашивал, – Максим смотрел на него бессмысленно, отвечая односложно, не помня вопросов. Потом, кажется, что-то прояснилось в его сознании, он негромко сказал:

– Присядь, Вася… Что-то нездоровится мне. Всю жизнь не знал, что такое болячки, а теперь вот прихворал.

– Может, дохтура, товарищ Янчевский? – угодливо вскочил Кирпичников.

– Сиди-сиди, я сам себе доктор… Вы это… с ребятами на Куню не давите, сам знаешь, слабак он на это дело, крови ещё не нанюхался, а другого такого сыскаря нам не найти. Самородок… И скажи, пусть не беспокоят меня, пока не оклемаюсь. Всё, сполняй…

После ухода Кирпичникова он достал из кобуры маузер, внимательно рассмотрел его, будто впервые увидел, провёл холодным металлом под носом, вдыхая аромат оружейной смазки и горелого пороха. Из внешнего мира, как через вату в ушах, доносились привычные звуки: за одной стеной безответно звонил телефон, за другой кто-то щёлкал одним пальцем на печатной машинке. Бу́хала дверь, торопливо шаркали по коридору шаги.

Максим дулом маузера качнул прес-папье – поплыло на месте, как лодочка на волнах. Глянул на татуированную руку… Вот и приплыл кораблик. А мечта всё там же – в несбыточной дали.

Криво усмехнувшись, взвёл курок, уткнул дуло маузера снизу в подбородок. Зажмурил глаза, и само собой вдруг представилось, как пуля пронзит снизу вверх голову, вылетит сквозь раскроенное темечко, вместе с кровью шлёпнет в потолок, осыплет упавшую на стол липкую кровавую голову серыми крошками штукатурки и белыми хлопьями извёстки…

Думать не надо. Это как в детстве, когда прыгаешь с крутого обрыва: чем дольше стоишь на краю, тем больше сомнения, тем презрительнее усмешки товарищей, которые уже прыгнули и смотрят на тебя снизу.

Палец осторожно выбрал свободный ход спускового крючка. Напряжённо сомкнутые ресницы Максима затрепетали как крылья бабочки.

Никогда в жизни он не вспомнил бы о том обрыве детства, а сейчас привиделся ему до мелочей: сверху чубатый от травы, в середине проросший сплетением корней, в самом низу – глинисто-сыпучий, как земля из свежевырытой могилы. Видение было таким ярким, что Максим испуганно расслабил палец, отдёрнул дуло от подбородка. Вздувшиеся вены стёрлись на его шее.

Около минуты Максим сидел, тщетно пытаясь унять дрожь в руках, и вдруг заиграл желваками, вены снова вздулись на шее. Порывисто вскинув маузер и, злобно раздувая ноздри, бегло всадил три пули в стену напротив.

В коридоре загремели сапоги, в проёме стремительно распахнувшейся двери замер запыхавшийся Васька Кирпичников. Из-за его спины выглядывали испуганные лица, у кого-то в руке вверх дулом подрагивал наган.

– Чего переполошились? – неожиданно спокойно сказал Максим, отрывая взгляд от рваных дыр в обоях. – Слишком много ненависти накопилось у меня к контре – не выпустил весь пар там, в подвале. – Небрежно кинул маузер на стол. – Ну чего стали? Все свободны… Кирпичников! Прикажи машину готовить, в Парамоновку поедем, был сигнал, опять там составы под непонятными предлогами задерживают. Деникин к городу подходит, а мы сопли распустили. Этак революцию профукаем.

Глава 30

Осень 1919 года.

Дорого́й ценой досталась деникинцам станция Парамоновка. В трёх атаках полк потерял ранеными и убитыми треть личного состава, два батальонных командира убиты, командир полка ранен в голову.

К вечеру того же дня полковник Резанцев с забинтованной головой, во френче, запятнанном и своей и чужой кровью, стоял на железнодорожной водокачке у проломленной снарядом кирпичной стены. Начальник штаба полка – немолодой уже седовласый полковник Дубинин, – изучая позиции красных, напряжённо щурил глаза, подкручивал настройку бинокля.

А Владислав только коротко глянул на укрепления и уже бежал «цейсом» по городу: по золотым куполам Успенского собора, по пожарной каланче, по обрамлённой старыми тополями крыше родной гимназии, и дальше, – туда, где далеко за городом виднелась крыша марамоновского особняка.

Почти два года он ничего не знал об Арине, но все это время дня не проходило, чтобы Владислав не думал о ней. В эти два года вместилось столько событий, что хватило бы с лихвой на долгую жизнь, если мерить её довоенной меркой.

С того дня как командующий издал директиву «На Москву», и войска стремительно стали освобождать город за городом, всё ближе и ближе становилась Арина, но и сомнения росли, – а вдруг её нет в городе? Вдруг она заброшена хитрой на выдумки судьбой в такие места, где отыскать её будет ой как не просто?

Дубинин покосился, повёл биноклем в ту сторону, куда смотрел Владислав.

– Что там у них?

– Ничего, Викентий Павлович… Просто воспоминания. – Владислав оторвался от бинокля, щурясь, всмотрелся невооружённым глазом. – Не каждый день приходится освобождать родной город.

– Понимаю. Надеюсь, скоро на Тулу будем вот так же смотреть. У меня там жена осталась и две дочери. Слухи дошли, – дедом я уже стал… А у вас в городе остался кто-то из родных?

– Любимая женщина… Родители в Питере остались, мы переехали, когда я гимназию закончил. Вернулся сюда через шесть лет и встретил её. Это, как наваждение было… А теперь вот не знаю, в городе она или нет?

– Ничего, Владислав Андреевич, завтра всё решится…

С рассветом загремела артиллерия, над позициями красных вскинулись столбы земли и пыли. Легко, как спички, взлетали в небо штабеля железнодорожных шпал, разлетались в щепы будки стрелочников, в белых облаках штукатурки рушились стены пакгаузов. Потом запели трубы, захлопало на ветру расчехлённое трёхцветное знамя. Батальоны цепями двинулись в наступление.

Владислав шёл в первой цепи, небрежно похлёстывая ивовым прутиком по голенищу сапога. Над большевистскими окопами оседала пыль, в наступившей тишине слышен был лишь лёгкий лязг оружия, мерный топот, посвист обмыканной сапогами травы.

Скрывая внутреннее напряжение, Владислав небрежно прикурил папиросу. Щуря глаза, прикидывал расстояние до окопов, в которых красные командиры уже наметили для себя рубежи, подпустив к которым наступающих, они скомандуют: «Пли!» Тогда ветер сорвёт с брустверов чуть приметную цепочку пороховых облачков, пули выщербят густую цепь наступающих, лопнет тугой пузырь напряжённого ожидания и с чувством облегчения наступающие перейдут на бег, – духу бы хватило до окопов, а там – в штыки.

Чутьём боевого офицера Владислав чувствовал этот рубеж, – где-то возле куста серебристой маслины, не дальше. А там видно будет, как бог положит карту – кого помилует, кого не пощадит.

С каждым шагом росло напряжение, сердце будто подвисло в невесомости. Топ-топ… Шарк-шарк… Владислав отплюнул папиросу, изломал, отбросил прут, а залпов всё нет… Раз-два… Раз-два… Полынная пыль першит в горле, капля пота нестерпимо щекочет висок…

Ну, стреляйте же, мать вашу!

И словно услышали, – грянули навстречу и пачками, и вразнобой, и пулемётными очередями. Всё – теперь только инстинкты. Спотыкаясь, рванулись в бег с одним лишь желанием – увидеть лицо врага. Кричали, падали, перепрыгивали через корчащиеся на земле тела.

С руганью и криком ворвались в окопы. Расстреляв все патроны, Владислав потерял бесполезный револьвер, подхватил с земли трёхлинейку, стрелял в кого-то в упор, колол штыком, бил прикладом. Вокруг него по-звериному скалили зубы, тяжело сопели, в предсмертном ужасе пучили стекленеющие глаза.

Большевики побежали. Не давая опомниться, ворвались вслед за ними в город. Раскалённые жарой улицы местами были пустынны, давая отдышаться и подтянуть отстающих. Местами начинался хаос: то вылетал на перекрёсток автомобиль с ошарашенными неожиданной встречей людьми комиссарского вида, то в тылу добровольческих батальонов оказывался отряд растерянных ничего не понимающих красноармейцев, то приданный полку бронеавтомобиль с ходу врезался в красноармейский обоз.

На перекрёстках открывались просветы прямых боковых улиц, в которые видно было, как далеко в районе Литейно-механического завода горят какие-то склады. Чёрный дым поднимался над черепичными крышами, заслоняя четверть неба. Следы поспешного бегства были повсюду: околевшие лошади, разбитые зарядные ящики, перевёрнутые пулемётные тачанки.

В горячке событий Владислав лишь урывками замечал изменения, произошедшие с городом за время его отсутствия. Окна и витрины заколочены старыми почерневшими досками, – похоже, давно не работало большинство лавок и магазинов. Трамвайные рельсы заржавели от бездействия. Улицы давно не метены, кучи мусора гниют под палящим солнцем прямо у бордюров и подъездов.

До центра города дошли, встречая лишь слабое сопротивление. Только в районе Семинарской красным удалось закрепиться. Местами они возвели баррикады основательно – из мешков с песком, а где и наспех – из перевёрнутых телег, чугунных трамвайных столбов, диванов с торчащими спиралями пружин.

Стремительное движение батальонов застопорилось. Пришлось прятаться в каменных арках подворотен, за опрокинутыми посреди улицы фуражными телегами брошенного обоза, за беспризорной походной кухней. Сено из телег развалистыми снопами лежало на всю ширину булыжной мостовой. Лошади выпряжены из телег, – видно, обозники спасались верхом.

Пули слепо летали вдоль улицы, рикошетили, отбивали углы карнизов и балконов, сеяли каменными осколками и битыми стёклами по фуражкам и потным спинам. С грохотом летели на тротуары колена проржавевших до трухи водосточных труб. А тут ещё с оставшейся в тылу колокольни Успенского собора ударили в спину винтовочные выстрелы.

– Лунёв, – крикнул Владислав из-за опрокинутой телеги. – Ко мне!

Молодой доброволец за свою лихость давно примеченный Владиславом, пригибаясь, перебежал улицу, присел на корточки, держа винтовку между колен.

– Бери трёх солдат – и мигом на колокольню, – крикнул ему Владислав. – Сделай так, чтобы «товарищи» не шумели.

Лунёв прищурился, примеряясь к залитой солнцем колокольне, кивнул головой. Взяв с собой трёх солдат, побежал через соборную площадь. Высекая из булыжника искры, защёлкали пули – одна, вторая… Третья звонко тронула струну трамвайного рельса прямо под ногами у Лунёва, а ему всё нипочём – через несколько секунд был уже в «мёртвой зоне».

Эх, дал бы кто по сотне таких молодцов на каждый полк, давно были бы деникинцы в Питере, комиссары на фонарях, царь на престоле. И на сто лет вперёд, чтобы даже мыслей о революции не было – хватит, насмотрелись.

Несколько минут спустя на колокольне защёлкали винтовочные выстрелы. Нелепым хаотичным звоном перекликнулись колокола, – похоже, кто-то путался в колокольных верёвках. В арочный проём колокольни вывалился человек, отчаянно махая руками, полетел головой вниз.

На фоне колоколов и верёвочной паутины появилась фигура Лунёва: деловито отряхнул ладони, поплевал на них и со знанием дела повис на верёвках, – колокольный звон, как на Пасху, поплыл над городом. От неожиданности даже стрельба стихла.

Солдаты от опрокинутых телег обернулись к собору, крестились. В разбитых окнах трепыхались выброшенные сквозняком занавески, оседал смешанный с известковой пылью пороховой дым. Звонко щёлкая копытами, промчалась через перекрёсток обезумевшая от страха осёдланная лошадь.

Владислав перебежал в подворотню, прислонился спиной к облупленной стене, обнажившей из-под штукатурки грубо скреплённые цементом красные кирпичи. Подставив колено, торопливо исписал химическим карандашом листок блокнота. Пальцем поманил солдата из команды связи.

– Давидеску, в детстве через заборы лазил?

– Так точно!

– Здесь через двор пройдёшь, упрёшься в каменную стену, перелезешь через неё в такой же двор. На соседней улице должен быть броневик. Передашь командиру записку. Пусть боковой улицей выходит сюда на перекрёсток, нам здесь без него не справиться. – Вырвал листок из блокнота, хлопнул солдата ладонью в спину. – Одна нога здесь, другая там.

Отмахивая висящие поперёк двора голубые пелёнки, к подворотне выбежали три гимназиста.

– Если вы решили поиграть в индейцев, господа, – сурово прикрикнул Владислав, когда гимназистов под дулами винтовок подвели к нему. – Сейчас не самое подходящее время.

Чернявый мальчишка с девичьей родинкой на щеке, с трудом укрощал учащённое от бега и волнения дыхание.

– Господин полковник… У нас в сарае чекист прячется.

Второй, подтверждая, закивал головой:

– Точно… Мы вам покажем.

И третий – скороговоркой, боясь, что его не дослушают:

– Он у них главный был. Ну, не самый главный… но очень! Такой знаете…

– Разрешите, господин полковник, проверить.

Владислав оглянулся, – это Лунёв успел с колокольни вернуться и, ещё не отдышавшись, готов был уже взяться за новое дело.

– Возьми двух бойцов, – приказал Владислав. – Да поосторожнее там.

Лунёв вернулся минут через десять – злой, без фуражки. Держа за шиворот, он вёл парнишку, с виду студента: пуговицы на косоворотке оборваны, льняные волосы всклочены, глаз заплыл синевой.

– Вот, курва, – возбуждённо, с придыхом говорил Лунёв. – С кулаками на меня полез, – как нашкодившему мальчишке, врезал пленному подзатыльник. – Сопляк! Не знал, гад, что я у себя в деревне первым кулачником был. Ну что, Юрка, точно он?

Гимназист с родинкой, не вынимая рук из карманов, подтянул штаны, кивнул головой.

– Он самый. Куняев фамилия, во дворе у нас живёт. Полные грузовики мёртвых по ночам возили, на Мельниковом пустыре закапывали… И женщин и гимназистов.

Лунёв припятил пленного к стене подворотни, нашарил у него в карманах документы.

– Что, сука, не успел выбросить? – и вопросительно оглянулся на Владислава, протягивая ему документы – мол, прикажете кончать?

Владислав взял у Лунёва бумаги: мандат, выданный городской ЧК, продуктовые карточки. Прочитал, молча бросил бумаги под ноги чекисту, коротко кивнул Лунёву, пошёл к прибывшему броневику, который у входа в подворотню стлал по мостовой голубые клубы бензиновой гари.

Лунёв шмыгнул носом.

– Господа гимназисты, ну-ка сбегайте, фуражка моя там осталась.

Проследил взглядом за гимназистами и когда те скрылись в сарае, перехватил винтовку наперевес, быстрым чётким движением, как на учениях, вонзил штык в грудь чекисту.

Выкатились из орбит смертельно удивлённые, голубые до неправдоподобия глаза. Парнишка, видимо, ждал расстрельной стены, клацанья затвора, а всё случилось с такой мимолётной небрежностью…

Лунёв тянул на себя винтовку, – побелевшие пальцы парнишки цеплялись за дуло, мешая выдернуть штык. Лунёв разозлился, с хрустом разворотил чекисту грудь, наконец стряхнул его со штыка.

Неторопливо прикурил и, выйдя из подворотни навстречу гимназистам, взял фуражку, строго повысил голос:

– А теперь по домам, духу вашего чтобы здесь не было! – И, заметив какими глазами смотрят мальчишки на окровавленный штык, досадливо крякнул, сорвал с верёвки голубую байковую пелёнку, утёр штык, добавил уже миролюбиво: – Опасно тут, ребятки…

Только к вечеру измотанные боями деникинцы вышли на край города. Последний очаг сопротивления разгорелся у моста, где отчаянно бился отряд черноморских матросов, обеспечивающий отход основных большевистских сил. У кого-то из красных командиров сдали нервы, – боясь прорыва деникинцев, преждевременно взорвали мост. На левом берегу остались обозы, бронепоезд, около тысячи красноармейцев и отряд матросов.

Красноармейцы сдались сразу, бронепоезд для приличия чуть поогрызался, а матросы отстреливались до последнего патрона и, отбрасывая бесполезные винтовки и маузеры, рвали тельняшки, голой грудью лезли на штыки. Их перекололи штыкам у рухнувшего в воду моста; бросившихся вплавь, добили из пулемётов.

Осень ещё только начиналась, заходящее солнце палило по-летнему. У берега реки мычало стадо коров, горел какой-то обоз, носились лошади без всадников. Хаотично стояли телеги брошенного большевистского лазарета. Ходячие раненые разбежались, тяжёлые лежали на солнцепёке, стонали, просили пить.

В двух шагах от телег дразнила, дышала свежестью вода, но раненым было не дотянуться до неё, и никто не подошёл, не сжалился. Только одна молоденькая медсестра, единственная оставшаяся с лазаретом, металась между телегами, безуспешно пытаясь успеть на несущиеся с разных сторон призывы о помощи.

Измотанные бойцы падали с ног, засыпали в брошенных обозных телегах, на травянистом берегу реки, на нагретом тротуаре набережной. Владислав выслушал доклады от батальонов, приказал выставить охранение, послал донесение командиру бригады. Затем по настоянию начальника штаба, который сам морщился, когда видел, как Владислав с болезненным выражением лица хватается за повязку на голове, отправился в лазарет на перевязку.

Подтянувшиеся обозы полка стали на Барских Прудах. У дымящих в темноте походных кухонь было мало бойцов, – многие погибли, многих нельзя было добудиться. Возвращаясь из лазарета, Владислав задержался у одного из редких костров, горевших в сквере на берегу пруда. Вгляделся из темноты – в неверном, мечущемся свете костра Лунёв вывешивал на горизонтально приспособленной палке стираные портянки. Давешние гимназисты аппетитно выскребали из солдатских котелков кашу.

– А вы откуда, могикане? – окликнул их Владислав.

Лунёв торопливо вскочил, вслед за ним побросали котелки и вскочили мальчишки.

– Сидите, – остановил их Владислав, неторопливо присаживаясь к костру. – Ну, рассказывайте.

Мальчишки молчали, смущённо переглядываясь, давая друг другу знаки бровями: давай, мол, говори… нет, ты начинай… а чё я?

Начал за них Лунёв:

– Целый день за нашим взводом шли. Сначала прятались – я только фуражки их замечал, потом, когда вода в пулемётах закипела, – воду носили. Потом – патроны. Потом дорогу через дворы показывали. А теперь вот кашу рубают… Гребите ложками, ребята, не стесняйтесь, хороший солдат за обе щеки уплетать обязан.

Где-то на западной окраине ещё полыхало небо, звучала канонада, – рвались на горящих складах снаряды. На тёмной улице в шаркающую колонну пленных вклинился какой-то обоз. Заслышалась ленивая, усталая перебранка:

– Куда прёшь, дорогу дай.

– А вы откуда такие сердитые.

– Переулком объезжай, здесь не проедешь.

По скверу пробежали лучи фар, квакнул сигнал автомобиля. Свет фар ткнулся в деревья, замер. Кто-то негромко расспрашивал дорогу, ему отвечали голосом, каким обычно говорят нижние чины, вытянувшись в струнку:

– Не могу знать, господин капитан.

Кто-то негромко вмешался с советом:

– Вам надо туда, господин капитан, где склады горят. С утра второй полк там наступал, западнее нас.

Свет автомобильных фар снова побежал вкруговую, выхватывая из темноты походную кухню, чёрную гладь пруда, колону пленных, обтекающую сгрудившиеся телеги обоза. Заслонившись ладонью от жара, Владислав с интересом смотрел на сидящих по другую сторону костра мальчишек.

– Ну а сами что молчите, господа гимназисты?

Мальчишка с родинкой полез в карман, передал через Лунёва сложенный вчетверо лист из арифметической тетради.

Владислав развернул, склонился к свету костра, разбирая небрежный мальчишеский почерк.

– Его высокопревосходительству, генералу Деникину. Просим зачислить нас, Цветкова Юрия, Казановича Андрея и Антонова Николая в Добровольческую армию… – Владислав иронично вскинул брови. – А сколько же вам лет, господа гимназисты?

Мальчишки торопливо переглянулись. Тот, что с родинкой, видимо, был вожаком, – он шмыгнул носом, сказал, глядя куда-то поверх костра:

– Восемнадцать.

– А ты, значит, и есть Цветков Юрий? – спросил Владислав, сокрушённо качая головой. – Как же ты собираешься служить в Добровольческой армии? У нас враньё – серьёзный проступок.

Потупив глаза, Цветков сосредоточенно обсасывал ложку, двое других даже жевать забыли – сидели с набитыми перекошенными ртами.

– Я имел в виду, что скоро будет восемнадцать.

– А мне сорок пять, – съёрничал Владислав. – Тоже скоро будет, лет этак через пятнадцать-шестнадцать… Давай серьёзно, Юра, по пятнадцати хоть исполнилось?

– Исполнилось.

– А не врёшь?

Юра честными глазами посмотрел на Владислава сквозь рвущееся пламя костра.

– Я понял, – в Добровольческой армии не врут.

Второй мальчишка протолкал в горло недожеванную перловку, торопливо перекрестился.

– Истинный крест, пятнадцать.

Третий бубнил, понуро опустив голову:

– Господин полковник, месяц не считается. Через месяц и мне пятнадцать.

– Это уже ближе к истине. – Владислав вернул гимназистам прошение и, склонившись набок, стал искать в кармане бриджей портсигар. – Ну а ты, Лунёв, где в колокола звонить научился?

– Так я же звонарь.

– Шутишь, братец?

– Какие там шутки, ваше высокоблагородие. Грехов на мне много было, что да, то да – дрался, водку пил, девок портил. Только потом покаялся. В церковь зачастил. А через год батюшка ключи от колокольни доверил.

– Удивил так удивил. – Владислав раскрыл портсигар, угостил Лунёва. – А как же заповедь не убий? Там, на колокольне, ты недолго думал. И с чекистом этим не церемонился.

– Когда красные батюшку нашего вместо стенки к иконостасу поставили, они тоже недолго думали: из маузера – прямо в лоб. Я с того раза наш контракт с Богом временно прервал. – Лунёв провёл папиросой под носом, с удовольствием вдыхая аромат табака. – Вот с большевиками расквитаемся, тогда покаюсь в грехах своих и снова начну верой и правдой все заповеди блюсти.

Владислав поднялся, Цветков испуганно вскочил вслед за ним.

– Господин полковник… А с прошением, что?

Не торопясь с ответом, Владислав взял из костра горящую головню, прикурил.

– Если не возьму вас, что делать будете?

– Всё равно убежим из дома, – ответил Юра. – Где-нибудь да пригодимся.

Владислав швырнул головню в костёр, рой искр побежал к небу, будто обтекая мальчишку, стоящего по ту сторону пламени.

– Ладно, завтра в городе запись добровольцев откроется, запишитесь по всем правилам, а я похлопочу, чтобы вас в мой полк определили.

Едва Владислав повернулся уходить, мальчишка с сомнением в голосе торопливо спросил:

– А запишут?

– Запишут, Юра, – уходя, ответил Владислав. – К сожалению, запишут.

Глава 31

Вольно свесив руку за дверь, Владислав сидел на переднем сиденье открытого автомобиля, захваченного вчера у большевиков вместе с водителем. Юра Цветков и Лунёв сидели на заднем сиденье.

Перекрывая треск мотора и шум ветра, Владислав кричал, оборачивая назад голову, ветер радостно путал его волосы, вздымал их и снова бросал поверх бинтов:

– Юр, пойми, ты будущее этой страны. Ты должен окончить гимназию, поступить в военное училище, стать офицером.

Насупив брови, Юрка кричал в ответ:

– Поэтому меня в ординарцы? А Колька и Андрей не будущее?

– Не бей по больному, Юра. Вы все – будущее. Была бы моя воля, я бы вас близко к фронту не подпускал, пока не повзрослеете.

– Я слышал, на войне быстро взрослеют.

– Да, это правда, но не все успевают повзрослеть. Поверь, Юра, – насмотрелся. И потом, офицеру полагается знать и уметь гораздо больше, чем штыком колоть и метко садить пули в цель. Что ты поймёшь, сидя в окопе или орудуя штыком в атаке? Всё происходящее вокруг будет казаться тебе хаосом – ограниченным и непонятным. Охватить взглядом движение войск, разгадать манёвр противника ты сможешь, только будучи рядом со мной. Это бесценный опыт для будущего офицера.

Юра грыз ноготь, отворачивал голову. Владислав понимающе вздыхал, – сам был таким. В девятьсот четвёртом, когда началась Русско-японская война, сбежал с Витькой Гузеевым и Аркашей Бездольным на Дальний Восток. На второй день их поймали. Ни тебе приключений, ни дальней дороги, ни войны.

А нынешним гимназистам всего досталось с лихвой. Им сейчас столько же, сколько было Владиславу в девятьсот четвёртом. Вроде те же мальчишки, а приглядишься – другие. При всех их мальчишеских повадках мелькнёт в рассуждениях такая страшная стариковская серьёзность, такая житейская умудрённость, что не по себе становится. Да, жизнь они уже повидали. Вырваны из детства.

Подъезжали к месту вчерашних уличных боёв. Тёмно-синяя грозовая хмарь висела над городом в полнеба, и только изредка пробивался нечаянный луч солнца, ненадолго обливая прозрачной позолотой пыльное лобовое стекло автомобиля. Сквозняки гуляли в подворотнях, в чёрных провалах окон, в гранёных маковках кое-где уцелевших уличных фонарей.

Автомобиль сбавил скорость, ветер уже не рвал слова изо рта, можно было говорить без крика.

– И не думай, что ты превращаешься в тыловую крысу. Пороха тебе понюхать придётся. Ты думаешь, почему я без ординарца? Позавчера, в Парамоновке убили. И это, – Владислав постучал пальцем по бинтам на голове. – Тоже оттуда.

Сегодня утром Владислав решил взять Лунёва и Юрку к себе ординарцами. Лунёва потому, что как раз такой ординарец и нужен был ему, – шустрый, боевой, а Юрку оттого, чтобы спасти из бойни хотя бы одного из этих опалённых войной птенцов. В каждом освобождённом городе появлялись в бригаде такие вот пополнения из гимназистов, – целыми классами записывались.

Автомобиль повернул на Семинарскую, и Юрка даже привстал от удивления.

– Что, Юра? – оглянулся Владислав. – Ты будто привидение увидел.

– Юлька Одинцова в белом платье. Я белых платьев два года не видел.

– Жизнь возвращается, Юра. Сегодня в наш город, завтра в Москву, а там, глядишь, – по всей России женщины начнут ходить в белых платьях, не стесняясь этого и не опасаясь, что их назовут буржуйскими недобитками.

Улицы и тротуары были завалены ещё не убранными осколками битого кирпича, тележными колёсами, разбитыми в щепы патронными ящиками. Кое-где ещё высились остатки баррикад из рваных, исхлёстанных пулями мешков с песком. Автомобиль петлял, выезжая на тротуар, чтобы объехать околевшую лошадь или вьющийся по земле трамвайный провод. Шины плющили золотистые стреляные гильзы, хрустели битым стеклом, подминали под себя фуражки с красными звёздами.

Собор встретил многоголосым звоном колоколов и испуганно взлетевшей с колокольни стаей голубей. Высоко над куполами белое голубиное крыло неожиданно поймало одинокий луч солнца и блеснуло на фоне темно-синей хмари неестественно ярко, почти ослепительно. Золотой плавленый отблеск в секунду стёк по швам церковных куполов, и снова поблёкла позолота. Свежий ветер принялся трепать подолы платьев и полы пиджаков в праздничной толпе прихожан.

За Успенским собором потянулась ажурная ограда летнего сада, за зиму наполовину вырубленного на дрова. Среди пней дымила походная кухня, стояли в пирамидах ружья, солдаты с котелками сидели на пнях, лежали на траве. А дальше – знакомая дорога на Кривую Балку: Дмитровский монастырь, серый гранитный постамент – всё, что осталось от памятника Александру Второму, старый дуб… «У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том…» Цепей вокруг дуба, впрочем, не осталось.

За поворотом в каштановую аллею сердце заколотилось в висках. Тревожно всматриваясь в приближающийся особняк, Владислав долго тискал зубами папиросу, потом размокшую, так и не прикуренную, бросил её ветру, обернулся назад: «Юра – фуражку». Пыля белой известковой пылью, автомобиль свернул в ворота госпиталя.

Просторный двор загромождён телегами полевого лазарета. Раненые стоят на костылях, лежат в телегах. Несколько солдат Самурского полка покуривают на крыльце. На белой стене, между тяжёлой лакированной дверью и высоким венецианским окном, кривая надпись чёрным углём: «Раниные аставляюца на совесть рускага афицерства. Камисаров и жидов среди раниных нема».

Владислав надел фуражку, не открывая дверки, выпрыгнул из автомобиля. Пряча в кулаки папиросы, самурцы подтянулись, отдали честь незнакомому полковнику. Койки стояли по всему колонному вестибюлю. Под кроватями – окровавленная одежда, утки, жестяные тазы с бурыми засохшими бинтами и ватными тампонами. На мраморных подоконниках – склянки, железные подносы, блестящие стерилизаторы для шприцов. Ещё чувствовался вчерашний хаос, когда раненых навезли сверх всякого ожидания.

Со второго этажа слышались голоса: раздражённый мужской и певучий, но очень твёрдый, женский. У Владислава от этого голоса ещё сильнее заколотилось сердце. Ему казалось, что найти Арину будет непросто, – придёт в марамоновский особняк, а там какое-нибудь большевистское учреждение, или ещё лучше – полное запустение, и ходи, спрашивай, выискивай следы. И вдруг – этот голос!

Владислав ринулся по ступеням, но уже на верхней площадке лестницы неожиданно сбавил шаг. В конце коридора Арина о чём-то спорила с капитаном самурского полка. Чуть в стороне стояла мужеподобная женщина в военном обмундировании. Внезапная радость сменилась сомнением. Владислав замешкался, поправляя под ремнём английский френч и теперь уже отчетливо ощущая, что встреча будет совсем не такой, как ему мечталось.

– Я здесь хозяйка и требую, чтобы с моим мнением считались, – строго говорила Арина.

Мужеподобная дама вмешалась в разговор, придав голосу саркастические нотки:

– Если вы изволили заметить, хозяева в городе поменялись.

– Я с четырнадцатого года в этом госпитале, и не позволю, чтобы со мной разговаривали в таком тоне. Слышите?

Капитан нервно похлопывал стеком по ладони, было видно, что он с трудом сдерживается. Была бы на месте Арины другая, её и слушать не стали бы, но Арина даже в своём простеньком белом халате и косынке – барыня, хозяйка. Да ещё так тонко ставила на место капитана, да ещё по-французски, да ещё с такой ироничной улыбкой, что тот, теряя терпение, вздыхал и, видно, метался между желанием поступить сообразно законам военного времени и необходимостью вести себя по-джентельменски с этой светской дамой.

– Послушайте, – убеждал он. – Его уже опознали, это начальник местного ЧК. Да ему не то что…

– Я знаю, господин капитан, – напористо возражала Арина, не давая офицеру закончить мысль. – По приказу этого самого Калёного расстреляли близких мне людей, да и я сама страха натерпелась, когда меня к нему на допрос вызывали, но сейчас он обычный раненый, которого надо сначала лечить, а потом суду предавать. С его раной он никуда не убежит. А если опасаетесь – выставьте охрану.

Увидев старшего по чину офицера, капитан подтянулся, отдал честь. Владислав неторопливо подошёл, в ответном приветствии приложив к фуражке руку, и только тут Арина обернулась, остолбенела в полуобороте.

– Капитан Жигарёв, – представился офицер.

– Чурбанова, начальник полкового лазарета, – откозыряла женщина.

Владислав и Арина молча смотрели друг на друга. Рука Арины, вскинутая поправить белоснежную косынку, замерла у виска; синие глаза широко распахнуты. У Владислава сердце замерло… Всё так же хороша и свежа, будто только вчера гимназию закончила.

Капитан переглянулся с мужеподобной дамой, пощёлкал стеком по голенищу сапога, кашлянул.

– Полковник Резанцев, – с запозданием представился Владислав. – Что тут у вас?

Ему стали рассказывать. Капитан приехал арестовать раненого чекиста, которого Арина отказывается выдавать. У Чурбановой приказ занять помещение под лазарет. Арина, перебивая, выкладывала своё: несмотря на то, что ходячие раненые разбежались, госпиталь всё равно переполнен. Вчера поступали вперемежку и красноармейцы и дроздовцы, и даже нескольких гражданских с пулевыми ранениями привезли. Арина предлагает потесниться, а Чурбанова – вымести всех большевиков вон. Но в медицине, даже военной, нет цветов – хоть красный, хоть белый, все несчастные, все одного цвета. Как освободить палаты, куда деть тяжелораненых?

Владислав слушал рассеянно, кровь пульсировала в висках, путая мысли. Словно испугавшись долгого первого взгляда, он опасался встречаться взглядом с Ариной, ускользая глазами, говорил:

– Чекиста придётся отдать. Пусть военно-полевой суд с ним разбирается. – И оборачивал голову к Чурбановой, теперь глядя уже прямо в глаза. – А раненых красноармейцев выкинуть на улицу нельзя. Большевиков – пожалуйста, не много их найдётся, а из остальных, насильно призванных, получится неплохое пополнение для наших полков. Было дело, такой вот бывший красноармеец жизнь мне спас… Из главного здания их, конечно, придётся перевести. Насколько я помню, здесь во дворе просторный каретный сарай, надо его приспособить под нужды госпиталя. В отдельном помещении и охрану легче поставить.

Уже во дворе Владислав написал записку начальнику интендантской части и отправил Лунёва в сопровождении одного из врачей в расположение полка – получить из захваченных вчера красноармейских складов медикаменты, тюки сена, пустые патронные ящики, доски.

Несколько нищих, нашедших приют в госпитале, связали из веток метёлки и, обильно кропя водой, мели пыль в каретном сарае, снимали в углах паутину. Из окна операционной на втором этаже слышался металлический стук хирургических инструментов, – это доктор Андрусевич уже оперировал кого-то из вновь прибывших «чурбановцев».

В суете Владислав и Арина не раз сталкивались взглядами: то в полусумраке каретного сарая, где из маленьких – под самым потолком – окон, падали на пол косые пыльные полосы дневного света; то в запруженном телегами дворе, где носили раненых; то в вестибюле, где в проворных руках санитарок порхали над освободившимися койками серые застиранные простыни. Теперь Владислав не отводил взгляд, зато Арина, словно в отместку, всякий раз поспешно прятала глаза.

Сколько раз виделось Владиславу в мечтах, как Арина при встрече радостно кинется ему на шею, как будет целовать, взволнованно и сбивчиво говорить о чём-то. На деле же приходилось величать её по имени-отчеству, удивляться неожиданному и странному чувству неловкости и гадать: как жила она эти без малого два года, думала ли о нём?

Ведь всех их близких отношений была одна-единственная ночь… И много и мало. Это как посмотреть. А в общем-то обычная история: встретились двое после долгой разлуки и вдруг обнаружили, что говорить им уже не о чём, да и стоит ли ворошить прошлое?

К обеду приехали телеги с сеном, ящиками, медикаментами. Кровати второпях делали из досок, уложенных на патронные ящики, устилали сеном, поверх покрывали брезентом или кумачом, которого на большевистских складах нашли с десяток рулонов.

Когда Владиславу удавалось остаться наедине с Ариной, он пытался начать разговор, но слишком долго подбирал в уме нужные слова, а за это время их одиночество успевали нарушить: летели за очередными распоряжениями то к Арине, то к Владиславу, толкали носилками, просили посторониться. Чем дольше откладывался разговор, тем чужее становились друг другу Владислав и Арина. Один раз Владислав уже было начал разговор:

– Ну, как вы всё это время жили? – спросил он, в последний момент заменяя «ты» на «вы».

– Так вот и жили, – пожала плечами Арина. – В двух словах этого не расскажешь.

И снова вмешался случай, – у ворот поднялся шум. Дюжий солдат винтовкой сдерживал Юрку, остервенело рвущегося к выезжающей со двора телеге. Грубым толчком повалил мальчишку на землю.

– Отставить! – крикнул Владислав, торопливо направляясь к воротам.

Солдат поставил приклад к ноге, подтянулся, откозырял.

– Господин полковник, тут пленного чекиста в город повезли, а этот бешеный с кулаками на него набросился, насилу его отогнал.

– Что случилось, Юра? – спросил Владислав.

– Это Калёный!.. – чуть не плача говорил Юрка. – Понимаете? Калёный!

Владислав оглянулся на выехавшую за ворота телегу. Крепкая спина пленного, туго обхваченная пропотевшей нательной рубахой, и стриженый затылок на секунду показались Владиславу знакомыми, он прищурил глаза, припоминая.

– Ну и что из того, что Калёный?

– Это он мать мою арестовал, – всхлипнул Юрка.

– Я слышал, много он дел в городе натворил. Хотел лично с ним познакомиться, да, видно, уже поздно.

Владислав ещё раз прищурился вслед телеге… Нет – слишком смутным было это чувство. Не вспомнить.

Юрка всхлипывал от злости.

– К нам дядя из Москвы приехал, бывший офицер. Их обоих с матерью и арестовали, как заговорщиков. А дядя два дня только как приехал, он даже из дому ни разу не вышел. И к нам домой никто не приходил, а они – заговор, заговор. Расстреляли обоих в подвале на Мещанской.

– Успокойся, Юра, – обняв мальчишку за плечи, Владислав увёл его в глубь двора. – Суд с ним разберётся. Ты, давай вот, что… Я сейчас в штаб бригады поеду, вернусь к вечеру, а ты здесь Арине Сергеевне помоги. – Оглянулся, прищурился на окна второго этажа. – Заночуем здесь, а завтра поедем в расположение полка.

Глава 32

Максима Янчевского везли двое солдат – молодой борцовской комплекции боец правил лошадьми, второй – лет сорока, высокий, худощавый, грызя сухарь, обернулся к пленному:

– Так ты и есть тот самый Калёный? Гроза гимназистов и попов?

Максим сидел позади них, привалившись плечом к борту телеги, неловко подогнув под себя ноги. Поскрипывали шаткие тележные колёса, крутились налипшие на обод ошмётки навоза. Солдаты негромко разговаривали, изредка оглядываясь на пленника.

– Я так разумею, Прокопыч, – говорил молодой солдат, отмахиваясь кнутовищем от мух. – Посмотрели они, с какой легкостью царя скинули, и думают: раз царя одолели одной левой, стал быть, и Бога можно своротить, если поднатужится. А?

Тот, которого звали Прокопычем, торопливо подставил ладонь под рассыпающийся сухарь.

– Ты у него спрашивай. Я-то почём знаю, что они думали.

Молодой обернулся:

– Слышь, комиссар, я правильно кумекаю?

– Правильно, – с трудом разлепил спёкшиеся губы Максим. – За бороду бога вашего с неба стащим… недолго осталось.

– Это если мы ваше семя комиссарское раньше не перевешаем.

– Фонарей… не хватит.

– А к фонарям в каждом лесочке по сотне дубочков найдётся… Нет, Прокопыч, ты видал, какой прыткий?

– Это мы проверим, насколько его прыти хватит, – губами подобрав с ладони крошки, Прокопыч отряхнул руки. – Давай, Петруха, к оврагу сворачивай. – И, отвечая на немой удивлённый взмах бровей, добавил: – Ты в самделе собрался его в город везти? Всё одно суд его к стене приговорит.

Петруха закинул за спину руку, нерешительно почёсал кнутовищем между лопаток, оглянулся на Максима, – тот с трудом складывал занемевшие губы в презрительную усмешку.

– И то верно, – согласился Петруха. – Много возни из-за одного краснопузого.

Телега свернула на затравеневший, давно не езженный просёлок, на краю балки остановилась.

– Вылезай, красножопый, – приехали.

Максим зашуршал сеном, пытаясь подняться. Петрович спрыгнул с телеги, размял спину, поглядывая на попытки чекиста.

– Помочь? Али сам справишься?

– Не трожь – сам!

Сцепив от боли зубы, Максим перевалился через борт телеги, упёрся широко расставленными ногами, словно проверяя крепость земли. Под его разорванной нательной рубахой густо темнели заскорузлые от крови бинты. Укрепившись на ногах, он отошёл на несколько шагов от телеги, с кривой, вызывающей усмешкой расправил плечи.

– Ну?!

– Видал, Петруха, гонор… Ну что, стрельнёшь?

Петруха сел, опираясь спиной о колесо телеги.

– Да ну его, – морща от натуги лицо, стащил сапог. – Сам стреляй.

Прокопыч пожал плечами, потащил из телеги винтовку.

Петруха только приноровился перемотать портянку, – выстрел хлестнул в растянутую в руках грязную тряпку крапинами крови. Парень горящими от злости глазами, уставился на Прокопыча.

– Ты чо?.. Не мог в сторону увести? – Утёр ладонью щеку. – Гляди, чево сотворил.

– Кто же знал, что в нём столько кровищи? – лениво оправдался Прокопыч, шагнув к повалившемуся в траву Максиму. – На те бинты глядючи, подумать можно, что вся кровища ещё вчера с него выхлестала.

– Теперь тащить его до оврага?

– Сколько там до того оврага – ты за одну ногу, я за другую.

Прокопыч присел около убитого на корточки. Перематывая портянку, Петруха примирительно спросил:

– Чего ты там?

– Никак не мог в толк взять, чего это он всё время на руку смотрел. Наколочка тут у него оказывается – кораблик парусный… Перед выстрелом даже поцеловал его. Дался ему этот корабль перед смертью.

Прокопыч сунул винтовку в телегу, сел рядом с Петрухой, стал крутить цигарку. Петруха полюбовался ладно намотанной на ногу портянкой, закусив от усердия губу, впихнул ногу в сапог.

– Капитан узнает, что приказание не сполнили, осерчает.

– Не осерчает, – отозвался Прокопыч. – Он, когда меня в сторону отозвал, так и сказал, дальше оврага не везите. Те наказы он так, для блезиру давал, для дамочки этой из госпиталя. Как дело сделаете, говорит, по слободе походите, купите хорошего самогона. Царскими дал, новенькими. – Прокопыч прикурил цигарку и, щурясь от дыма, достал из кармана купюру. – Глянь. Говорят, в городе казну большевистскую взяли. Они деньги царские приноровились печатать.

– Фальшивые, что ль?

– Отчего ж фальшивые, коли их на тех же царских станках печатают.

Петруха посмотрел купюру на солнце, похрустел ею возле уха.

– Станки, может, и те, да бумага не та.

– Ладно. – Прокопыч выдернул из рук парня купюру. – Деньга, как деньга. Вчера надо было брать самогон, под шумок, сегодня платить придётся… Погоди-ка…

Прислушались.

– С мертвяков часто воздух выходит, – сказал Петруха.

– Да, нет… дышит ещё.

– По глазам видно было, что злость в нём великая, а эти со злостью – живучие. Со всей моей душой уважаю таких человеков. С одного боку ненавижу, потому как враг, а с другого жалко мне, что кончать их приходится. Интеллигентика какого-нибудь сопливого, узкокостного, того – без сомнений. А в этом – жизнь настоящая была, правильная. Кабы не купился на большевистское краснобайство, вот человек был бы.

– Этот не купился, этот сам кого хочешь заагитирует… Большевик закоренелый. Слыхал, что про него рассказывали?

Прокопыч, по-стариковски вздыхая, поднялся, языком перегнал самокрутку из одного угла рта в другой, вынул из телеги винтовку, передёрнул затвор. Небрежно держа винтовку одной рукой, буднично прислонил дуло ко лбу чекиста, отвернулся и, прикрываясь ладонью от брызг, выстрелом в упор размозжил ему голову.

Глава 33

Лунный свет сеялся сквозь берёзовые листья в раскрытые окна второго этажа. Брошенные вещи легли цепочкой из кабинета в спальню: белый госпитальный халат на рабочем столе, армейский френч – на раскрытой двери спальни, один сапог Владислава здесь же у порога, второй – в спальне под кроватью. Кружево женского белья – на никелированной спинке.

Обняв колени, Арина сидела на постели. Плечико ночной сорочки съехало, распущенные волосы волнами упали, затенили лицо, – только глаза поблескивают в темноте. Владислав лежал среди скомканных простыней, закинув руку за голову, весь испещренный рябой трепещущей тенью.

– Я тогда в Дроздовском полку батальоном командовал, – негромким сонным голосом рассказывал он. – Виктор у меня командиром роты был… В общем, вошли мы в этот городишко ночью – ни луны, ни звёзд, темнота полнейшая. И тут на перекрёстке сталкиваемся с какой-то воинской частью. Виктор вышел им навстречу: «Стой! Какого полка?» Ему в ответ: «А вы какого?» И началось обычное пререкательство, никто не хочет первым называться, потому, что если против тебя враг – ты беззащитен, сразу изрешетят.

А Виктор недолго пререкался, мы знали, что с запада в городишко должен был войти батальон нашего второго офицерского полка. Вот он и не выдержал: «Здесь второй батальон первого Дроздовского полка». А в ответ ему пальба…

Обычная ночная неразбериха – где свои, где чужие, кто в кого палит… Когда горячка прошла, я с санитарами на перекрёсток побежал… Он ещё жив был. При свете факела на руках у меня умер… Мы тогда отступали и могилу его пришлось с землёй сравнять. Много случаев бывало, когда большевики могилы разрывали и глумились… Вернулись на то место только недавно – не узнать ничего, всё бурьяном заросло. Так и не нашёл его могилы, приказал крест поставить там, где сердце подсказало… Вот такая история. А с Ольгой, как это случилось?

Арина рассказывала, задумчиво глядя в тёмный угол и бессмысленно заплетая волосы в небрежную рыхлую косу:

– Она, оказывается, в какой-то тайной офицерской организации состояла, а я никак не могла понять, отчего она стала такой скрытной. Обижалась на неё, гадала, чем не угодила, чем обидела? А она просто не хотела меня риску подвергать. Любые вопросы, как ножом, отрезала.

Теперь вспоминаю, и все её поступки начинаю по-другому понимать… Как она мучилась от желания открыться мне, но терпела ради моего же благополучия. Только теперь понимаю, от какой беды она меня спасла… А весной её арестовали. Я в ЧК ходила узнавать, что с ней, а мне говорят: нет у нас никакой Грановской. В списке расстрелянных нет, в списке отпущенных тоже.

Через день и меня в ЧК забрали. Приехали люди в кожаных куртках, даже одеться не дали, посадили в машину и увезли. Больше суток в подвале у них сидела. Вот этот самый Калёный меня и допрашивал: про Ольгу, про офицеров каких-то, про заговор выведывал. Потом меня отпустили, а о судьбе Ольги я до последнего момента так ничего и не знала. Только вчера прояснилось, когда Калёный к нам в госпиталь поступил. Два чекиста, которые его привезли, доктора Андрусевича во время осмотра под дулами револьверов держали, – делай, что хочешь, говорят, но чтобы жив был.

Потом стрельба возле госпиталя поднялась, чекисты побежали выяснять, да так больше и не вернулись. Когда наши пришли да караулы в госпитале выставили, Калёный, видно, понял, что пощады ему не будет, и ночью, когда я раненых обходила, историю Ольги мне как на исповеди рассказал. Я всё гадала, откуда мне лицо его знакомо, – оказывается, до войны он часто в имении у нас бывал, – любовь у них с моей горничной была. Янчевский его фамилия.

Владислав поднялся на локте, заскрипел пружинами кровати.

– Максим?

Арина удивлённо посмотрела на него:

– Кажется, Максим. Его всё больше товарищем Янчевским называли, а за глаза – Калёным. Знаешь его?

Владислав откинулся затылком в подушку.

– Жизнь ему спас, на себе вытащил, – горько усмехнулся он, глядя на наколку на руке. – Не вытащи я его тогда, сколько невинных жизней можно было бы спасти. Но и меня тогда не было бы в живых. Спуталось-то всё как.

– Зачем этот кораблик? – спросила Арина, взяв его руку и в лунном свете разглядывая наколку.

– Детская глупость, – нехотя ответил Владислав, отняв руку и закинув её под голову.

– Когда Ольгу взяли, – продолжила Арина, – Аркадий Бездольный помог ей бежать, – он в то время у Калёного в ЧК работал. Ольга где-то в городе пряталась, даже весточки не подала, боялась на меня беду навести. А потом её снова поймали и расстреляли в подвале на Мещанской… Некуда пойти цветы поставить. Закопали на Мельниковом пустыре в общей яме. Кухарка наша, Глафира, говорит, сегодня много горожан там собралось, могилы раскапывают, родственников ищут, чтобы похоронить по-человечески.

Владислав лежал, сонно уставившись в потолок и силясь удержать тяжелеющие веки. Рябой шорох листьев гулял по комнате, негромко скреблась под полом мышь. Арина негромко говорила:

– Год в церкви не была. В Успенском соборе склад сделали – продотряды по деревням зерно отбирали, туда свозили. Всё равно голод был… А зимой тиф пошёл. Мёртвых хоронить не успевали, в овраг скидывали. Только весной, когда запах пошёл, начали закапывать, горожан на работу сгоняли… Спишь?

Владислав тяжело разлепил глаза.

– Извини, хроническое недосыпание, – виновато улыбнулся он.

– Нет-нет, спи.

– У нас слишком мало времени. – Владислав протянул к Арине вялую руку.

Арина легла ему под мышку, ласково потёрлась щекой, устраивая на крепкой груди голову.

– Думала, ты забыл меня. Приехал совсем чужой. Я в ужасе была. – Она приподнялась на локте, заглядывая Владиславу в глаза. – Помнишь, ту пощёчину у пруда?

Владислав устало улыбнулся. Арина склонилась, целуя его в ту самую щёку.

– Ты мне казался губителем, – разрушишь всю устоявшуюся жизнь и исчезнешь, а я останусь, как Анна Каренина… Я ведь не тебя – саму себя боялась, своих чувств. Помнишь, перед войной в Ниццу ездила?.. Вокруг настоящий рай, а я в тоске и одиночестве. На фоне общего счастья это было так томительно. Часами ходила по набережной, всё думала: почему я такая? Почему все умеют радоваться жизни, а я постоянно в унынии, постоянно мне чего-то не хватает? Только потом поняла – мне не хватало тебя.

Владислав поглаживал её кончиками пальцев по волосам.

– Обо всём плохом забудь. Всё в прошлом, – пальцы Владислава сонно вязли в волосах Арины, сон путал мысли: – Вот дойдём до Москвы… И снова Россия… снова мы… поверь…

Арина долго смотрела на спящего Владислава, на огрубевшее от загара лицо, шелушащийся нос. Ласково гладила кончиками пальцев едва приметный ежик его волос, повязку из бинтов, которую сама меняла ему несколько часов назад, и чувствовала, что готова любить несравнимо сильнее, чем прежде.

Под утро она услышала сквозь сон, как Владислав, стараясь не разбудить её, осторожно поднимается с постели. Поначалу она думала, что это сон: повернулась к стене, сладко свернулась калачиком и вдруг встрепенулась, испуганно глянула из-под упавших на лицо волос. Владислав по-военному быстро одевался. За окном шумел ливень. В сером утреннем свете дрожали под ударами тяжёлых капель берёзовые листья.

– Почему так рано? – поспешно поднимаясь с постели, спросила Арина.

– Мне ещё через весь город, – ответил Владислав, поправляя подтяжки. – И дождь как назло зарядил.

Надев френч, он бережным жестом убрал Арине с лица волосы, поцеловал в щёку.

– Как только смогу, приеду.

– Погоди, я тебя провожу.

Прячась за открытой дверкой гардероба, Арина сняла ночную сорочку, натянула через голову неброское серое платье и, изящным жестом подняв к голове руки, вышла из-за дверки. Скручивая в узел волосы, с упрёком сказала:

– Прошлый раз ты обещал то же самое, а приехал только через два года.

– Теперь между нами нет линии фронта. Сяду в кораблик и приплыву.

– В какой кораблик? – не поняла Арина и, грациозно склонив шею, повернулась к нему спиной: – Помоги.

Владислав подошёл сзади, стал застёгивать пуговицы на платье.

– В тот, что на руке.

– Шутишь, – не одобрила Арина. – Почему мужчины всегда отшучиваются, когда речь заходит о серьёзных вещах?

– Я не шучу, – застегнув несколько пуговиц, Владислав не удержался, – в разрез платья стал целовать голую спину, пришёптывая: – Я никого не любил так, как тебя.

Прикрыв глаза, Арина замерла, но Владислав вскоре со вздохом очнулся от любовного помутнения, застегнул доверху пуговицы, взял фуражку.

– Пора.

Пасмурный утренний свет блестел в мокрых мраморных ступенях. Ливень хлёстко барабанил по кожаному верху автомобиля, звонко наигрывал на жестяных подоконниках, шипел и пузырился по всему двору. Владислав поднёс ладони Арины к своему лицу, покрыл их торопливыми поцелуями.

– Я скоро дам о себе знать, – негромко сказал он и, горбя быстро намокшую спину, сбежал с крыльца, запрыгнул в урчащий автомобиль.

Склонив голову, выглянул из-под кожаного верха, помахал на прощание рукой. Кайзеровскими усами расплескивая из-под колёс дождевые лужи, автомобиль объехал вокруг клумбы, скрылся за серой марлёвкой ливня.

Глава 34

Свидится Арине и Владиславу так и не удалось. На отдых полку выделили всего ничего – в тот же дождливый день он снялся и выступил на север. Только размокшая от дождя записка с извинениями и обещаниями пришла от Владислава.

Всю неделю от него не было весточки. Слухи доходили, что полк уже подошёл к границам Орловской губернии и вместе с армией стремительно продвигается вперёд. Красные бегут, почти не оказывая сопротивления. Ещё чуть-чуть – и на горизонте завиднеются золотые купола московских церквей. А там всё вернётся на круги своя, и ужасы войны покажутся неправдоподобным сном.

Всё это время госпиталь раздирало двоевластие: Чурбанова насаждала новые порядки, Арина ревностно отстаивала традиции, устоявшиеся с четырнадцатого года. Даже после революции, когда создавались параллельные органы управления и в каждом учреждении появились комитеты, традиции оставались неизменными.

Бывшая прислуга, Люба Головина, выбранная тогда председателем госпитального комитета, как ни пыталась, не смогла насадить анархических нововведений. Где хитростью, где убеждением, Арине удавалось отстаивать в комитете свои решения. Даже с приходом большевиков никто не вмешивался в дела госпиталя. Проверять – проверяли, но вскоре убедились, что «барыня» суетится не ради собственной выгоды, а на благо раненых, и поверили ей, оставили заведовать госпиталем.

А Чурбановой удалось в неделю сломать устои – грубо, напористо, зачастую бессмысленно, просто наперекор Арине. Даже старые проверенные работники госпиталя только руками разводили: что, мол, поделать, и бежали исполнять абсурдные приказания Чурбановой.

А как не исполнить? Чуть что – брови сдвинет, ожесточится и заведёт злой скороговоркой известные речи: «Пока мы кровь проливали, вы комиссаров лечили? Скажите на милость, скольких наших солдат положили вылеченные вами большевики? К примеру, этого красавца не вами ли спасённый краснопузый ранил? А вот этого? А этого?.. Молчите?.. Ну, вот и молчите. Люблю, когда приказы молча исполняют».

Никогда ещё не было так неуютно в марамоновском доме. Даже когда ЧК приходило с обыском, Арина чувствовала себя хозяйкой, на которой до последней минуты лежит забота о раненых, врачах, медсёстрах. Её увозили на допрос по делу Ольги, а она на ходу ещё отдавала распоряжения, просила позаботиться о забытых на столе бумагах и санитарку распекала за грязь в вестибюле. Раненые красноармейцы тогда грудью стали в дверях, закрывая чекистам дорогу, пока не добились от них твёрдого обещания, что «нашу барыню» доставят обратно в госпиталь целой и невредимой.

Теперь даже в своей спальне Арина не могла быть спокойна: и сюда могла войти новая хозяйка – без спроса, без церемоний. У Арины желчь закипала, когда она видела неприкрытую усмешку Чурбановой. Больше всего не любила она этот тип женщин, подхваченных революцией неведомо с какой обочины и вознесённых к власти. Мужеподобные по внешности и манерам, они курили, матерились, были безжалостны и бесцеремонны. Её бывшая прислуга, Люба Головина, – чем не та же Чурбанова? Говорят, больших постов у большевиков добилась.

Через неделю мучительного госпитального противостояния Арина написала прошение направить её сестрой милосердия на фронт, по возможности в тот самый полк, которым командовал Владислав.

К месту назначения она добиралась с интендантским обозом. Сначала ехали железной дорогой, потом на полустанке перегрузили всё хозяйство в телеги и к вечеру выехали в красную от заходящего солнца степь. Тень одинокого понурого подсолнуха тянулась до самого горизонта, цикады сыпали по обочинам многоголосое: «Ср-р-р-р… ср-р-р-р… ср-р-р-р…»

Возница, с которым ехала Арина, оказался пожилым солдатом, из крестьян. Его крестьянская хозяйственность чувствовалась во всём: и в том, как он разговаривал с лошадьми, и в том, как заботился о «барыне». Не поленился остановиться, перекинуть мешки так, чтобы получилось ложе для Арины, устлал пахучим сеном. Теперь телега скрипела в хвосте обоза, зато Арина могла уютно лежать, наслаждаясь очарованием степных сумерек.

Обоз въезжал в деревню. Глубокие тени легли под плетни, прижали к земле кроны деревьев, и от этого узкие улочки стали ещё теснее. В сумерках протяжно скрипел колодезный журавль, звонко лилась в жестяное ведро вода. На фоне синего неба – как чёрной тушью – отчётливо пропечатались силуэты пирамидальных тополей, колючая стреха камышовой крыши, глиняные горшки на плетне.

Зачарованная сумерками, Арина бездумно лежала в телеге и только когда проехали последнюю сельскую хату, вдруг поняла, что не злиться надо на Чурбанову, а сказать ей большое спасибо за то, что подтолкнула к решению, которое в обычной обстановке могло родиться ещё нескоро.

В природе было ещё мало осенних примет, – ночь спускалась летняя и веяло от неё тем очарованием, какое исходило в детстве от гоголевских страниц. В темноте попыхивали цигарки ездовых, слышался отдаленный негромкий говор – иногда отчётливый, иногда смазанный скрипом колёс. Внизу за огородами, в тёмно-синей речной воде реяло рвущееся по краю отражение луны. Пахло горячей дорожной пылью, и где-то в оставшемся позади селе протяжный женский голос звал заигравшегося мальца:

– Егорка-а… да-амой!..

Глава 35

Владислав был одновременно и обрадован и недоволен приездом Арины. С одной стороны, он и мечтать не мог о таком счастье, а с другой – постоянная опасность для Арины, близость к месту боёв, ночные рейды красной конницы. Лазарет частенько попадал в переделки.

Но вскоре горячка чувств затмила опасения, и начался период странного, безумного счастья, которое Арина боялась назвать своим именем, таким противоестественным казалось оно на фоне ужасов войны. Не к месту. Не по совести.

Стремительное продвижение деникинских армий к тому времени увязало в отчаянном сопротивлении красных. Полки ходили кругами, брали города и сёла, чтобы вскоре отдать их без боя, а через несколько дней вновь вернуться туда на новом круге.

Арина не видела Владислава по два-три дня, потом он вдруг появлялся в лазарете, который располагался в брошенном и разграбленном доме захудалого помещика. Подбадривал раненых, рассказывал о положении на фронте. Сдерживая радость в голосе, расспрашивал Арину о делах, о снабжении медикаментами и продуктами.

Из лазарета выходили, придерживаясь строгих и официальных отношений, степенно шли пыльной улочкой к хате, в которой квартировала Арина. Но уже в сумраке сеней, где пахло мышами, пылью и сухими степными травами, Владислав порывисто обнимал Арину, – она со вздохом прижималась к его груди.

Через чердачный лаз лился пыльный солнечный луч, летучие пылинки вихрились, торопливо подстраиваясь под страстные движения тел. Но на крыльце звучали шаги, – Арина и Владислав, как провинившиеся гимназисты, смущённо отстранялись друг от друга, спешили войти из сеней в хату.

Владислав покашливал, поправляя наплечные ремни, Арина убирала с раскрасневшейся щеки выбившуюся из-под белой косынки прядь волос. Суетилась, ставила самовар. Сёстры, которые квартировали вместе с ней, торопливо собирались в лазарет, хотя ни у одной из них не было в ту ночь дежурства.

– Всё – надоело, – вполголоса говорил Владислав, когда они оставались вдвоём. – Завтра же поговорю с батюшкой, пусть обвенчает нас.

– Я уже венчана, Влад.

– На войне всё можно. Я люблю тебя, и ты моя жена.

А на утро во дворе уже пофыркивали осёдланные кони, ординарцы терпеливо ожидали полковника: Лунёв покуривал, сидя на крыльце, Юрка не мог налюбоваться своим конём: оглаживал его, похлопывал, целовал в гладкую шею.

Арина провожала Владислава до околицы, долго смотрела вслед, пока он вместе с ординарцами не исчезал в розовом от рассветного солнца облаке пыли. И даже тревога, которая всегда возникала при отъездах Владислава, не могла подавить счастливую улыбку на губах Арины.

Но самые счастливые моменты случались тогда, когда лазарет шёл в походе вместе с полком. Тогда Арина и Владислав ночевали в поле у костра, а то и на ходу, в скрипящей и покачивающейся под звёздами телеге. Пахло сухой пыльной полынью, дёгтем, приближающимися заморозками. Лёжа в телеге, Арина поднимала к небу руку, пальчиком чертила контуры созвездий, будто осторожно поглаживала их.

– Большая Медведица… Кассиопея…

Рука Владислава поднималась к её руке и где-то в звездном небе гладила её пальчики.

– Никогда не замечал, что звёзд так много.

– И я… Когда к тебе ехала, будто в первый раз их увидела. Много… Будто в мире нет ничего, кроме этих звёзд и неба… И наших рук.

Поднятые к небу руки, как два живых существа, проникали – пальцы в пальцы – одно в другое, нежно поглаживали друг друга, страстно сплетались.

Арину качало в телеге, как в детской колыбели, неподвижные звёзды начинали роиться в глазах. Сквозь сон она смутно чувствовала, как Владислав нежно поглаживает её волосы, и знала, что когда она окончательно заснёт, он ляжет над ней, опираясь на локоть, и ещё долго будет с любовью всматриваться в затемнённые черты её лица.

Глава 36

Мечта о Москве померкла. Белые армии отступали, неудачи на фронте порождали брожение в тылу, да и в самой армии падала дисциплина, росло дезертирство, стремительно выветривался «белый дух».

Умы жгла непостижимая мысль: как могло такое случиться?! Ведь были уже в Орле, а корпус Мамонтова даже по Тамбову прогулялся. Вот она, Москва, – только руку протяни!

– Как-как – очень просто! Вы видели, как кухарка тесто рассучивает? Плотный сгусток раскатает скалкой в такой тонкий лист, что чуток ткни пальцем – продырявишь. Так и мы – растянулись на тысячевёрстном фронте, а надо было выбирать главное направление, не распыляясь. Попёрли отчего-то на Одессу. Уж коли пошли на Москву, так всеми силами и надо было идти. После Москвы Одесса сама пала бы.

– Как легко всё у вас получается, любезный вы мой. Нет, военная стратегия была правильная, – беда в бестолковом устройстве освобождённых территорий. Отсутствие чёткой политики в отношении местного населения, невнятная позиция по земельному вопросу. А воровство в тылу! А хаос! А дезорганизация! В результате всё снабжение армий ложится на плечи местного крестьянства. Отовсюду стон и ропот. А казни без суда! Вам ещё пальцы загибать?..

– Послушайте, господа, а вы не допускаете мысли, что командование просто закоснело? Условия и методы войны меняются так стремительно, что инертному сознанию не поспеть за ними. Генерал Деникин человек уже немолодой, ему в силу человеческой природы тяжело приспосабливаться ко всему новому. А эта его терпимость к некоторым безобразиям! Только ленивый не говорил о пьянстве и кутежах в штабе Добровольческой армии.

– Господа, к слову, – я только вчера из Таганрога, чисто конфиденциальная информация: окружение наконец-то убедило Главнокомандующего в необходимости замены генерала Май-Маевского. Говорят, приказ уже подписан – Добровольческую армию примет Врангель.

– Поздновато опомнились, развал уже повсюду.

Кто-то с жаром спорил, кто-то тихо обсуждал, кто-то размышлял сам с собою, боясь высказать крамольные мысли вслух, а армии тем временем откатывались ежедневно на двадцать – тридцать вёрст.

Вскоре докатились до города, запрудили мост. Река скована по берегам льдом, – только по центру бежит узкий чёрный ручеёк, а над нею – обозы, крытые брезентом санитарные фуры, набитые хламом телеги беженцев, отбившиеся от своей части казаки.

Всё это перекосило на узком мосту, как патрон в патроннике: телеги сцепились колёсами, казачьи лошади сбились в кучу, придавили к перилам пеших беженцев. Задним не видно причины – напирают, злятся, торопятся.

Крик, ржание лошадей, деревянный треск.

Вместе с обломками перил в чёрную воду кувырнулась с моста оседланная лошадь, вслед за ней – люди, узлы, ящики. Телега повисла колесом над водой.

Хруст ледяной кромки, плеск воды, визг, вой, мат!

Успевшие проскочить мост, вливаются в городские улицы. На булыжных мостовых телеги панически колотит в лихорадке, падают узлы, дрожат дряблые щёки седоков. Слухи бегут впереди: в городе никакой власти, на Кривой Балке рабочие готовят восстание, уже оружие из тайников раздают – будут стрелять всех, кто из города уходит.

А из тюрьмы – слышали? – кто-то выпустил всех уголовников. Да-да, Манька-налётчица на Барских Прудах уже квартиры грабит. А на товарной станции – дезертиры пьяные: двое в железнодорожной цистерне со спиртом с перепою утонули, на дне лежат, а остальные всё черпают и черпают оттуда.

На центральном вокзале – свист паровозов, шипение пара, злое хлопание трёхцветных флагов. Над входом в вокзал ветер качает закоченевший труп начальника станции.

Как! Не слышали?! Полковник Резанцев со своей свитой нагрянул порядок наводить. У него приказ оборонять вокзал до последней возможности, чтобы обеспечить эвакуацию, а возможности – никакой. Говорят, Буденный уже на этом берегу реки со всей своей конной армией – сила неимоверная.

Ну, приходит этот самый полковник к коменданту города, – почему эвакуация идёт так медленно? Ну-ка, пошли. Берёт коменданта, идут они по запасным путям, а там – Боже праведный! – раненые двое суток в телегах лежат, не кормлены, снегом поверх одеял присыпаны. Вагонов не хватает, воинские эшелоны без паровозов! Полный Содом и Гоморра.

Тут, как на грех, эшелон отправляется. Ну-ка стой! Открывай вагоны, показывай. Открывают – батюшки! – теплушка битком набита барахлом: ковры, мебель, фортепьяно, – оказывается, купчики добро своё втихаря вывозят. Сто-оп! Вылезай, любезные! Кто приказал дать паровоз? Начальник станции? Сюда его немедля!

Привели начальника, обыскали, а у него, родимого, денег полны карманы, да не колокольчиками, а царскими. Всё барахло из вагонов прямо на землю вывалили, рояль так об землю грохнули – рассыпался как карточный домик. Купчики как завопят, в ноги полковнику как повалятся, чуть сапоги не целуют, а он сапогом отпихнул, да и приказывает: раненых – в вагоны, начальника станции – на фонарь, и не снимать ни под каким видом, для устрашения и назидания другим ворам и саботажникам. Вот как оно…

А эвакуация с тех пор как по маслу пошла, да поздновато меры приняли, – не успеть все составы отправить, вишь, сколько их скопилось. Так что, любезные, пристраивайтесь к какому-нибудь обозу, надёжнее будет. Да не мешкайте, слышите?! Город уже обложен со всех сторон, последняя дорога осталась, через Кривую Балку.

Канонада приближалась к городу, да уже и в тылу, на Кривой Балке, сухо щёлкали выстрелы. Беженцы метались по перрону, хватались за узлы… Значит, и вправду восстали рабочие. Значит, слухи не обманывают. Значит, последняя дорога отрезана.

Полковой лазарет прибыл в самый разгар хаоса. Арина долго искала в суматохе начальника станции, ждала волокиты с погрузкой, но на удивление быстро добилась вагонов. Погрузились в две теплушки в хвосте какого-то интендантского состава, стоящего без паровоза на первом пути.

Вконец утомлённая дорогой и хлопотами по размещению раненых, Арина сидела в теплушке на патронном ящике, приспособленном под медикаменты. За открытой дверью в белом тумане паровозных дымов мелькали серые людские тени, в толпу вклинивался нетерпеливо гудящий автомобиль, загруженный имуществом какого-то тылового учреждения. До крика спорили офицеры интендантских служб, добывая себе право на получение паровозов. Беженцы грелись у костров, кучами возвышались пёстрые узлы и перевязанные верёвками чемоданы.

Арина устало прислонила голову к стене вагона, вспоминая последние дни и размолвку с Владиславом. Какая-то сила вклинилась в их безмятежное счастье, развеяла его, как ветер рассеивает дымную рвань на перроне. Остался только привкус горечи. Да и не могло быть иначе – не то время было, чтобы прижилось счастье.

А началось всё в тот день, когда Юра, которому Владислав в последнее время поручал сопровождать Арину, с гордостью показывал ей поезд полка. Состав стоял на запасном пути, около него свистел в дыму маневровый паровоз, отцепляя вагоны и увозя их на соседние пути, а другие вагоны откуда-то из-за пакгаузов выталкивал, с грохотом цеплял их в хвост к составу.

Арина и Юра шли по сорной траве вдоль поезда, выискивая вагоны для раненых. Некоторые теплушки были опломбированы, в раскрытые двери других виден был невероятный хаос: шкафы и буфеты красного дерева, кожаные диваны, массивные кресла, венецианские стулья. А ещё овальные зеркала в массивных деревянных рамах под бронзу, рулоны персидских ковров, какие-то деревянные ящики, безжалостно поставленные на нежный белый рояль, один вид которого будил желание в истосковавшихся по клавишам пальцах.

Всезнающий Юра с гордостью рассказывал:

– Это военная добыча. У нас здесь до пятидесяти вагонов. Часть из них уйдут сегодня в город. Два вагона вам выделены под раненых.

Арина с трудом приходила в себя от удивления:

– Добыча? Попросту сказать, награбленное?

Юра отвечал с укором:

– Арина Сергеевна! Вы же знаете, как в нашем полку борются с этими вещами. Только вчера Владислав Андреевич приказал повесить двух солдат, которых поймали на месте грабежа.

Арина пальчиками прижимала пульсирующую на виске вену.

– Господи! Это уже единственный способ решать проблемы?

– Что поделать, Арина Сергеевна, – по-взрослому вздыхал Юра. – Война! Другим способом этого не пресечь. А все, что в этих вагонах, захвачено у большевиков, а не у мирных граждан. Я же говорю – военная добыча.

Что-то в белой армии было неладно. Арина устала мириться с тем, с чем мириться было нельзя. Постоянно доходили слухи о расстрелах и повешениях. О грабежах, о недовольстве местного населения. Теперь – этот эшелон с такими мирными и домашними вещами, хозяева которых мёрзнут сейчас в холодных чужих домах, голодные, раздетые, а многих, наверное, давно уже нет в живых.

Все полтора года большевистского правления Арина ждала, когда придут благородные рыцари-освободители. А они пришли тогда, когда уже устали быть рыцарями, когда приняли правила жестокой чужой игры.

Что-то не укладывалось у Арины в голове, она искала ответов у Владислава, но разговоры едва вспыхивали – гасли как искры. Бывало, Арина заводила вечером разговор:

– Неужели нельзя обойтись без расстрелов?

Владислав в такие моменты ожесточался:

– Нельзя! Иначе – анархия! Февральская мягкотелость ясно показала, к чему всё это ведёт. Лояльность и безвластие породили жёстких и решительных людей, тех самых, от которых теперь зависит, куда повернёт Россия. Кто проявит слабину, тот и проиграет.

Глаза Владислава становились холодными, чужими. Арина отворачивала голову к окну, наступала долгая тяжёлая пауза.

Монотонное тиканье часов в вечернем сумраке, жужжание в паутине злой осенней мухи, красные полосы заката на голубой, грубо побеленной стене.

Видно было – Владислав силой сдерживает в груди какие-то слова и чувства. Но в один из вечеров он всё же распалился:

– Ты пойми! – с какой-то непонятной злостью доказывал он. – Правила бывают когда воюешь с немцами, с австрийцами, с дикарями, съевшими Кука, с кем угодно, но только не со своими. Гражданских войн не бывает, бывает гражданская резня. Я никогда не видел, чтобы русский убивал немца с таким наслаждением, с каким он убивает своего, русского… Больно, но не я всё это придумал. Если мне вырезают ножом на плече погоны, я – что? – должен безропотно подставить второе? Об этом ты меня просишь?.. Ведь все твои разговоры сводятся к этому.

Владислав, распалившись, уже кричал на Арину, а она сидела, прикрыв лицо небрежной, по-домашнему сплетённой косой и отчаянно зажмуривала глаза.

– Ты думаешь, я не понимаю? Я сам иногда с ума схожу. Все идеалы рушатся, а я не могу ничего с этим поделать. Никто не может… Пойми, тут вмешались высшие силы и не в нашей власти их остановить. Все сошли с ума. Люди! Ангелы! Бог!

Выплеснув злобу, Владислав сел к столу, подпёр ладонью лоб, заговорил совсем другим тоном – тихим, недоумённым:

– Разве я не вижу – погибают лучшие, а негодяев отчего-то берегут их обезумевшие ангелы-хранители. Чем больше человек звереет, тем больше они его берегут, словно вошли в сговор с бесами: хранить всех ожесточившихся и изничтожить милосердных. Страшно иногда бывает – ослабнет жестокость, и мой ангел откажется от меня, не отведёт от сердца пулю.

В ту ночь Арина ночевала в лазарете, хотя и не было у неё дежурства. И следующую ночь, и ещё одну. Отношения с Владиславом охладели неожиданно быстро. Последние несколько дней они почти не общались. Да и некогда было – полк вёл тяжёлые оборонительные бои на подступах к городу.

Владислав будто забыл об Арине, но перед самым её отъездом в тыл с ранеными, выкроил время. Попрощался не холодно и не тепло – как с очень далёким человеком. Отдал в её распоряжение Лунёва и Цветкова. Хотя неизвестно кого в чьё распоряжение отдавал, потому как именно Лунёву и Юре он наказывал беречь Арину и глаз с неё не спускать. Вот и ходили они за ней повсюду, выполняя наказ.

Сейчас Юра сидел на другом краю ящика, а Архип Васильевич, – Арина уважительно звала Лунёва по имени-отчеству, – побежал узнать, в чём задержка. Вроде уже и паровоз подали, а ни лязга, ни движения под дощатым полом теплушки всё не было. Где-то впереди горели пакгаузы, чихал паровоз. Ружейная перестрелка слышалась совсем близко.

Лунёв вернулся растерянный… Паровоз брошен под парами, машинисты сбежали. Сказывают, на Кривой Балке рабочие взорвали пути. Хода нет. Интендантство уже подожгло свои составы и пакгаузы, чтобы не достались красным.

Рассказывая, Лунёв запинался и так странно поглядывал на Арину, что она заподозрила неладное.

– Архип Васильевич, вы что-то недоговариваете.

Лунёв сдвинул на затылок фуражку, почесал лоб.

– Я тут наших встретил из команды связи…

У Арины от дурного предчувствия сердце замерло.

– Не молчите, – слабым голосом попросила она.

– Владислав Андреевич ранен.

Арина, бледнея и теряя под ногами пол, ощупью искала стенку вагона. Лунёв скороговоркой торопился успокоить её:

– Да нет-нет! Ребята говорят не страшно – так, зацепило немного. Его в госпиталь на Кривой Балке повезли… Юрка! Воды, живо! Ну что вы, Арина Сергеевна, что вы…

Её усадили на ящик, сунули в стучащие зубы алюминиевую кружку. Лунёв суетливо приговаривал:

– Да, совсем пустяковое ранение, ребяты врать не станут, им никакого резона меня обманывать. – И, видя, что Арина приходит в себя, склонялся к её уху, переходил на шёпот: – Надо уходить отсюда, и чем быстрее, тем лучше. Нам уже никто не поможет.

– А раненые?

– Так ведь, что можно сделать?

Арина оправилась от замешательства, спрыгнула на перрон, побежала искать телеги, машины, что угодно, только бы вывезти раненых.

На опустевшем перроне – брошенные вещи: ящики, узлы, чемоданы, корзины, рассыпавшиеся яблоки. Теряя равновесие на катающихся под ногами яблоках, пробежали несколько человек: женщины с узлами, испуганно оглядывающийся железнодорожник, беспризорники в лохмотьях. Вслед за ними на перрон въехал конный отряд. Арина с надеждой пошла навстречу, и только на полпути бросилось ей в глаза – всадники без погон. Пригляделась – звёзды на фуражках. Второпях побежала обратно.

Лунёв и Юра втащили её в теплушку, с рокотом покатили вбок дверь, вытесняя из вагона солнечный свет, – осталось ему только сквозить в тонкие щели да в отмеченные свежими сколами пулевые отверстия.

Арина приказала Лунёву и Юре скидывать шинели, крикнула одной из медсестёр: «Таня – бинты!». Лунёву разодрали штанину, наспех забинтовали ногу. Юрке – руку по самое плечо. Уложили их с ранеными на соломенные тюфяки, укрыли одеялами.

Едва успели закончить, как дверь отъехала во всю ширину, окатив ярким солнечным светом. В ослепительном сиянии поначалу видны были только морозные облачка дыхания, папахи и блики солнца на штыках. Красноармейцы обвели вагон дулами винтовок от стены до стены, и морозное солнце ртутью перетекло по вздёрнувшимся к небу штыкам, пренебрежительно застучали об перрон приклады.

– Гарькавый, Смидюк, полезайте, проверьте, чего там.

Два красноармейца влезли в вагон, втянули за собой винтовки. Один – возрастом постарше – сурово хмурил брови; второй – совсем молодой боец – был, напротив, весел. Он аппетитно хрустел сочным яблоком, второе – про запас – было наколото на кончик штыка.

– Кто офицеры – айда из вагона.

Красноармейцы подождали, оглядывая раненых. Молодой весело оскалился до самых ушей.

– Никак застеснялись?.. Давай, кто посмелее – показывай офицеров.

Несколько секунд в тишине был слышен только сочный хруст яблока, потом «Хмурый» нетерпеливо оторвал от дощатого пола приклад винтовки, щелкнул затвором.

– Эдак-то всех придётся расстреливать.

Арина стала напротив винтовочного дула.

– Товарищи, у нас нет офицеров, одни только нижние чины.

Молодой красноармеец с шутливой любезностью, снял со штыка яблоко.

– Угощайтесь, дамочка.

Арина с таким испугом посмотрела на дырку, оставленную в яблоке штыком, что молодой и сам полюбопытствовал: повернул яблоко, поглядел на отверстие, пожал плечами.

– Как знаете, – через плечо отшвырнул огрызок в дверь, лошадиными зубами отхватил от нового яблока кусок вместе с дыркой. – Ну? Никто не хочет отличиться перед советской властью?

В углу зашуршало сено.

– А чего же… Можно и показать.

«Хмурый» спросил приподнявшегося на локте раненого:

– Кто таков?

– Дрозд, моя фамилия. Местный, из мобилизованных. Силком взяли, не по доброй воле.

И снова зашуршало сено, – не дожидаясь, стали подниматься два офицера.

– Что вашбродия? До стенки дошкандыбаете, али тут вас кончать?

Арина попятилась, прикрывая собой офицеров.

– Товарищи, они раненые. Я не могу их отдать.

– Кто ж тебя спрашивать будет. Ты лучше с дороги уйди, а то как бы прикладом тебя не зашибить… Шевелись, вашбродия, выходи.

Арина распяла руки.

– Не пущу.

«Хмурый» небрежно пихнул её ладонью, – отступая назад, Арина зацепилась ногой за тюфяк, упала спиной на раненых. Испуганно попыталась подняться, – кто-то из раненых, обхватив её за шею, не пускал, тихо приговаривая: «Не надо, барыня, лежите. Лежите, бога ради, эти не пожалеют. Чего доброго измордуют, а у вас личико нежное. Да и убить не задумаются».

Дрозд смущённо кашлянул, показывая в угол:

– Там ещё один – прапорщик. А вот этот, – показал на Лунёва, – ординарец командира полка. Бинты на него сейчас нацепили, не раненый он. И ещё…

Глянул на Арину – у неё сжалась душа. Жене полковника хорошего ждать нечего. Но раненый замялся, закашлялся. Несколько дней назад во время боя Арина сама бинтовала ему раны. Тогда он испуган был до смерти. Благодарил, по руке гладил.

– Ну чего заперхался? – прикрикнул «Хмурый».

Раненый поспешно отвёл от Арины глаза.

– Мальчишка здесь был, тоже ординарец полковника.

Юра, кусая губы, поднялся, стал рвать с руки бинты.

Арина пришла в себя, отмахалась от держащих её рук, обескураженно поднялась на ноги.

– Мальчишку оставьте, он никого не убивал: сапоги чистил, да самовар ставил. И ординарца оставьте, он не воевал.

Молодой красноармеец пихнул Юрку в плечо.

– Ладно, шибздик, считай, в этот раз тебе повезло, но больше не попадайся. – Повернулся к Лунёву. – А с тобой разберёмся. Коли ранен, может, ещё послужишь Красной армии, а в хитрости пустился – пеняй на себя.

Пинком в спину заставил Лунёва спрыгнуть на перрон вслед за офицерами, крикнул:

– Кирпичников, душа чекистская, принимай пополнение.

– Послушайте, товарищ… – заикнулась было Арина.

– Тамбовский волк тебе товарищ, – бросил ей на прощание «Хмурый» и спрыгнул на перрон.

Паровоз всё ещё стоял под парами, слышался его чих, мимо вагона проносился пронизанный солнечными лучами белый дым, прозрачная тень его плыла по красной стене вагона. Придерживаясь за дверь, Арина выглянула из вагона, узнала Кирпичникова, того самого чекиста, который возил её на допрос к Калёному, и бессильно опустилась на ящик с медикаментами. Она не могла ни уйти в глубь вагона, ни отвернуться – смотрела неподвижными замороженными от ужаса глазами.

Пленных согнали к вокзальной стене, поставили их рядом с чёрными битыми окнами. Ударами прикладов в подколенные впадины, повалили на колени. Какой-то непокорный всё вставал с колен, – его сбивали прикладами, он снова поднимался. На третий раз его заколол штыком тот самый молодой красноармеец, который предлагал Арине яблоко. Отошли на несколько шагов, торопливо разрядили винтовки в молитвенно согнутые спины и затылки.

Лунёв упал крайним, подогнув к животу наполовину разбинтованную ногу. Ветер нёс по перрону снежную крупу, змеёй вплетая в неё размотавшийся хвост бинта. Красноармейцы буднично разбрелись по перрону. Кто-то разметал сапогом дымные головешки потухающего костра, кто-то подобрал брошенный велосипед.

– Смидюк, ну-ка дай сигнал к отправке.

Зазвенел медный колокол.

– Лисапета номер семь, отправляется с первого путя.

Загоготали, засвистели. Неуверенно дрожа рулём, ездок проехал на велосипеде пару саженей, под хохот завалился набок.

– Да ну вас к лешему, с вашей лисапетой, – разобиделся он. – Такого коня даром не надо.

– Учись, деревенщина! – крикнул Кирпичников и, ловко вскочив в седло велосипеда, лихо закружил по перрону среди брошенных вещей – корзин, узлов, ящиков.

Кто-то плюхнулся рядом с Ариной на колени, она нащупала рукой коротко стриженную, жёсткую как щётка мальчишескую голову и, прижимая её к своим коленям, как во сне, приговаривала: «Ничего, Юра, ничего… Всё образуется…»

Глава 37

Наутро Арина по-бабьи замоталась в шерстяной платок, Юру одели, как паренька с рабочей окраины. Кепку и шарф подобрали на перроне, промасленный ватник нашли в паровозе. Как ни настаивала Арина, никак не хотел Юра идти домой, – исполнял приказ Владислава: ни на шаг не отходить от Арины. Пришлось взять его с собой.

Провожали Арину и Юру всем вагоном: советовали, как вести себя, если задержат, что говорить, о чём лучше молчать.

Добрались без происшествий: на вокзале никто на них не обратил внимания, а тропинка через балку была пустынной. Только у ворот госпиталя путь преградили часовые.

– Не положено, дамочка… Что вы мне сказки сказываете. Не положено, и всё… Раненых тута нема… А вот так – нема и баста! Тута теперича все пленные.

Арина так надоела часовым, что один из них нетерпеливо передёрнул затвор:

– А ну иди отседава, покуда терпение не лопнуло.

Только после этого Юрке удалось увести Арину. Уже на дороге нагнала их Глафира, бывшая Аринина кухарка.

– Арина Сергеевна, родная моя, – женщина вытирала концами платка слёзы. – Здравствуйте… А я уж не знала, живы ли вы. Господи, что же это делается-то, – шмыгая носом и опасливо оглядываясь на оставшихся у ворот часовых, она понизила голос: – Не беспокойтесь, живой ваш офицер. Уж насчёт здоровья не знаю, а что жив – точно. Офицеров, каких опознали, сразу расстреляли, в овраге до сих пор лежат, а вашего никто не выдал. С солдатами его в каретном сарае закрыли. Надо вам идти на Кривую Балку, комиссара красного искать. Теперь вся ваша надежда на него.

Арина дрожащими пальцами запихивала под платок непослушную прядь волос. Жалко затрепетала губами, – всё напряжение последних часов рвалось наружу слезами облегчения.

– Спасибо, Глафира.

Порывисто отвернулась, пряча слёзы.

– Погодите, у меня письмо для вас. – Глафира снова оглянулась на часовых, вынула из кармана передника мятый конверт. – Вторую неделю у меня лежит. Бергманша приезжала, передала. Я всё ждала, может, раненых привезёте, а вас всё нет и нет.

Арина рассеянно взяла конверт, – надписан был рукой Николая Евгеньевича. Шмыгнула носом.

– А вы-то как, Глафира?

– Что нам станется? Перебиваемся помаленечку. А комиссар-то… Любку нашу помните?.. Вечером была здесь. Большая власть теперь у неё… Идите, она на Кривой Балке квартирует.

– Спасибо, – прошептала Арина и, взбодрённая надеждой, торопливо ушла, забыв попрощаться.

Глафира перекрестила её в спину и, глядя вослед, долго ещё стояла посередине дороги.

До Марьиного родника Арина шла молча, сосредоточенно сдвинув брови, потом сказала:

– Отдохнём, Юра.

Села на скамейку, вскрыла конверт. Николай Евгеньевич писал о том, что неплохо устроился во Франции, что сумел вывезти часть своих капиталов и теперь у него своё дело. Размах, конечно, не прежний, но – всё же. А ещё писал, что любит, что всё простил и очень ждёт её во Франции. В Париже хорошо и спокойно, и ему, Николаю Евгеньевичу, очень не хватает Арины. И даже страшно представить, как она там, в Российской разрухе.

Арина вспомнила Ниццу: лазурное море, метрономами качающиеся у набережной мачты, морской закат. Уют и покой. Далёкая сказка.

Ветер вырвал из рук недочитанное письмо. Юра бросился было вслед за ним.

– Не надо, Юра, – поспешно ухватила его за руку Арина и держала так, пока он, преодолев колебания, снова не сел на скамейку. Тогда она негромко сказала, будто уже и не Юре, а самой себе: – Никогда не надо бежать за своим прошлым.

Лист письма зацепился за берёзу и, перегнувшись вокруг ветки, затрепетал на ветру, как крылья бабочки. Ещё секунду посидев, Арина решительно поднялась со скамейки, оправила юбку.

– Идём, Юра, у нас мало времени.

Глава 38

Полк стоял на рампе товарной станции. За шеренгами красноармейцев корежились железные каркасы обгорелых вагонов, откинув вбок колёса, лежала очернённая огнём железнодорожная цистерна. Кое-где ещё курился голубоватый дымок вчерашнего пожарища. Ветер носил по шпалам чёрный пепел. Широко расставив порыжевшие сапоги, Люба криком вздувала на шее вены:

– «…в дивизии имели место многочисленные случаи расстрела без суда. Я ни на минуту не сомневаюсь, что лица, подвергнутые такой каре, вполне её заслуживали. Тем не менее порядок расстрела без суда совершенно недопустим».

Часа два корпела Люба над письмом наркома по военным и морским делам, которое было писано ещё в мае да пылилось в штабах по чьей-то воле, и только сейчас спустили его в полки. Разбирала по слогам, заучивала наизусть непонятные фразы, зато теперь читала без запинки.

– И дальше вот, что пишет товарищ Троцкий: «Предлагаю озаботиться организацией трибунала достаточно компетентного и энергичного с выездными секциями, и в то же время решительно прекратить во всех дивизиях расстрелы без судебных приговоров».

Опустила письмо, строго оглядывая шеренги бойцов и чувствуя в лицах скрытое недовольство. Знала – разговоры о ревтрибунале расцениваются чуть не как предательство, как поблажки врагу, которой не знает пощады.

Командир полка Мишка Дудник, заслуживший чины и авторитет невероятной своей храбростью, ходил позади Любы. Двадцать три года парняге, а сорокалетние мужики склоняли перед ним голову, как перед батькой. В склонённой чубатой голове его, в нетерпеливом позванивании офицерских шпор, чувствовалось недовольство.

Когда Люба сложила письмо, Дудник хлопнул плетью по сапогу, вышел вперёд.

– Всем понятно?! – отголосок звонкого командирского голоса отрикошетил где-то в морозной пустоте за битыми окнами выгоревшей товарной конторы. В тишине стало слышно, как стучит по голенищу плеть… – А коли понятно, смотрите у меня!. Это вам не восемнадцатый год… Всё! Разойдись!..

Приказом командования поредевший в боях полк оставлен был для пополнения, а заодно и в помощь сапёрной команде – чинить взорванные пути. Работами заправлял пожилой инженер из бывших царских путейцев. Люба всюду следовала за ним, вмешивалась в его распоряжения, недоверчиво подвергала их сомнению, пока старый путеец не вышел из себя:

– Знаете, барышня, если вы во всём так хорошо разбираетесь, может, вы и будете дальше распоряжаться, а я с вашего позволения пойду к костру, погреюсь.

У Любы мгновенно отвердели скулы. Взялась ладонью за коробку маузера – вот он саботаж! Но вмешался один из рабочих путейцев, бывший Любкин сосед, друг отца.

– Да ты не беспокойся, Люба, я Ивана Гавриловича лет пятнадцать знаю, – этот не подведёт. Сколько помню, всегда он за нашего брата-рабочего вступался, а уж что касается инженерного дела, тут ему равных нет.

Люба смягчилась, убрала руку с маузера. Смягчился и инженер.

– Я, между прочим, барышня, сам вызвался помочь, никто меня об этом не просил и уж тем более не мобилизовывал, а если всех подозревать, этак мы никогда ничего не восстановим.

– Ладно! Работайте.

Люба оставила инженера в покое, пошла подбадривать и торопить бойцов. Пути нужно было восстановить в кратчайшие сроки, и ей казалось, что если не всё, то по крайне мере очень многое в этом зависит именно от неё – Любы Головиной. Стучали кувалды, хрустел под совковыми лопатами гравий, красноармейцы цепочкой несли на плечах шпалы, ставили на рельсы опрокинутые вагоны, катили их к депо. Люба вклинивалась в самую суету:

– А ну навались, товарищи! Не на буржуев спину гнёте – своё, народное восстанавливаем! – Подставляла плечо под опрокинутый вагон. – Ну-ка, взяли!

В другом месте хватала кирку или носила шпалы. В животе порой так схватывало, что она торопливо пряталась за прокопченный паровоз, от боли приседала на корточки. Думала о том, что надо бы отлежаться, но, переждав приступ, снова бежала, подставляла плечо под шпалу.

В этой суете Любу разыскал один из караульных красноармейцев.

– Товарищ комиссар, там вас женщина какая-то добивается.

– Диденко, что за вид?! – строгим окриком Люба заставила бойца засуетиться, выплюнуть изо рта фривольную соломинку, ощупью искать лихо сдвинутый за ухо козырёк фуражки. – Так-то лучше… Что за женщина?

– А мне почём знать? – Надвинув на лоб козырёк, Диденко дёргал плечом, поправляя за спиной трёхлинейку. – С виду городская… ладная такая барышенька. Я ей говорю: не докучай, иди подобру-поздорову – нет! – заупрямилась, хоть ты тресни, комиссара ей подавай. И пацан с ней какой-то.

– Ладно, веди в дом – разберёмся.

Люба квартировала здесь же, в крайнем от станции доме, у одинокой пожилой женщины. Камышовая крыша старого дома и деревянные стены сарайчиков затянулись зелёным мхом, за огородом чернели прокопченные стены пакгауза, хаотично торчали головешки обгорелого забора. В сенях пахло встревоженной чердачной пылью, ароматами сушеных трав. Из чёрного чердачного лаза висел клок сена, гулко слышалось, как ходит по чердаку хозяйка: «гуп-гуп…»

Люба вошла в сумрак комнаты, скинула затёртую кожанку, крикнула в приоткрытую дверь, чтобы слышно было на чердаке:

– Слышь, Трофимовна! Просила же, убери икону из моей комнаты.

Глухие шаги послышались на чердаке, и уже где-то возле лаза хозяйка сердито заговорила, вроде бы как самой себе, а чтобы и Любе было слышно:

– Иконы им мешают… Батюшку заарестовали. Чего мешал? Ну, ладно, человек не угодил, а икона-то? Тоже слово худое сказала?.. Царя скинули, так думают, что и Бога таким же способом скинуть можно.

– Теперь всё можно, – крикнула Люба. – Слишком тёмную судьбу твой Бог нам дал. А что до твоего попа, то знаем, какие проповеди он при беляках читал. И про антихристов красных, и про всё прочее.

Женщина закряхтела, видимо, вылезая из лаза на лестницу, крикнула Любе:

– Тут до тебя пришли… – И голос её потеплел для кого-то скрытого сумраком сеней: – Ты проходи, милая, проходи… – Заскрипела перекладинами лестницы, и – снова сердито: – А ты с ружом не топчись здесь – на улице обожди.

Посетительница вошла, с яркого света не разбирая, кто есть в хате, а Люба, хоть и привыкла к сумраку, всё ещё не решалась признать её – неужто барыня, Арина Сергеевна? Сердце отчего-то ёкнуло. Люба ощупью потянулась к висящей на стене кожанке за спасительным портсигаром. Не сводила с барыни завороженного неожиданностью взгляда.

Не похожа была на себя Арина Сергеевна: голова по-простецки повязана шерстяным платком, простенькое пальтишко – похоже, с чужого плеча. Видно, нелегко ей привыкать к нужде… А всё равно хороша. Раньше хороша была в своём неприступном барском величии, теперь – в своей почти нищенской простоте. Ей должно быть уже под тридцать, а выглядела как гимназистка, забавы ради наряженная простушкой с городской окраины.

Женщина наконец привыкла к сумраку, нисколько не удивилась.

– Здравствуйте, Люба.

– Здравствуйте… – Люба уже рот раскрыла, барыней её назвать, но вовремя смазала едва не сорвавшееся слово строгим покашливанием. – Присаживайтесь.

Женщина робко присела на край лавки.

– Я с просьбой к вам…

Люба села за стол, положила перед собой портсигар, потянулась пальцами к горлу, – поправлять ворот грубого свитера. Чувство неловкости не покидало её.

Пока барыня собиралась с духом, было слышно, как Трофимовна в сенях сокрушённо бубнит смущённо покашливающему солдату: «Мой-то постарше тебя будет. Тоже с анчихристами связался. Может, и он сейчас где-нибудь колокола с церквей скидывает – непутёвая голова». Монотонно тикали старые настенные ходики, время слепо уходило, простукивая себе путь тросточкой маятника.

– Даже не просьба это – мольба! – женщина заискивающе ловила взглядом глаза Любы. – Спасите его. Он здесь, у вас… В госпитале, в каретном сарае, вместе с пленными.

Люба глядела вбок.

– Вы не суетитесь, толком объясните – об ком речь?

– Резанцев его фамилия, помните, в госпитале у нас лежал?

Смущение путало мысли, – Люба прикрылась строгим сдвигом бровей и бесцеремонностью.

– Любовник?

– Муж… Мы с Николаем Евгеньевичем расстались.

– Ну и что ж вы хотите?

– Отпустите его… спасите.

– Офицер? – Люба по-мужски расставила ноги в линялых солдатских штанах, упёрлась руками в колени, усмехнулась, обретая твёрдость и уверенность, подаренные ей революцией. А то было почувствовала себя на мгновение той ненавистной Любкой Головиной, какой она была до далёкого теперь уже семнадцатого года. Смело подняла глаза. – Ну, конечно, офицер – простого вы не полюбите… Допустим, спасу. А он потом скольких наших «спасёт»?

Теперь пришла пора барыне прятать глаза. Люба изучала её взглядом… Видно, нелегко даются тебе просьбы. Конечно. Как же! Ты только приказывать привыкла.

Но злорадства отчего-то не получалось. Давно мечтала Люба о такой вот встрече. Вознестись своей нынешней властью над некогда всесильной барыней, глянуть свысока на её теперешнее ничтожество: ну, каково, тебе «милая»? Теперь понимаешь?..

Вот – встретились, а сладости отчего-то нет, и не радует, а смущает Любу растерянность и униженность барыни. Смущают умоляющие глаза, непривычно дрожащий голос. Всё, что осталось от прежней Арины Сергеевны – вытянутая в струнку спина, но уже и в ней чувствуется не былая грация, а напряжённая робость.

– Раненый он, – молила барыня. – Какая от него опасность. Вы же работали в госпитале, знаете, что такое раненые.

– Работала, – негромко отвечала Люба. – Только тогда была другая война, германская, а эта – своя. Тут всё по-другому. И с пленными – по-другому.

– Пусть будет какое угодно наказание, только не расстреливайте. Я, когда узнала, что он в плену, решила – куда угодно пойду, в ноги брошусь кому угодно. А как узнала, что здесь вы, – будто окрылила меня надежда.

– Любите его?

– Куда угодно за ним.

Люба сдвинула брови.

– С офицерами-то… – строго побарабанила пальцами по столу. – Сами знаете. Разговор короткий.

– Так ведь никто не знает, что он офицер, только вам говорю. Ведь могла промолчать, а я всё как на духу говорю. Спасите! Вот она я, вся перед вами. Хотите на колени стану.

Люба испуганно вскочила:

– Встаньте! Ишь, чего удумали. – С бьющимся от испуга сердцем стала поднимать женщину с колен. – Прошли те времена, когда в ноги падали… Что вы, в самом деле. Ну-ка сядьте. – И, переводя дух, сама робко присела, будто боялась, что опять придётся вскакивать, поднимать барыню.

Сколько всякой контры бухалось перед ней на колени – ничего, кроме презрения, это коленопреклонство у неё не вызывало, а сейчас испугалась.

– Не понимаю я вас, господ, – наукам учены, языки там всякие… Любого чужака понимаете, а с народом своим слова общего не найдёте. Теперь вижу – коли власть у вас отнять, то и народ для вас понятнее станет, и на колени падать научитесь. Только не за то мы воюем, чтобы на коленях стоять.

Люба расслабилась, привалилась к стене и, пряча свои мятущиеся чувства, вновь прикрывалась бесцеремонностью:

– Беременная, что ли? Аль показалось?.. А с прежним-то у вас не получалось.

Даже в чёрно-белом сумраке было видно, как покраснела барыня.

– Ну-ну, это я так…

Громко хрустнула в настенных часах пружина, кривая кукушка боком свесилась, заглядывая Любе в глаза, прохрипела что-то невнятное, и нетерпеливая дверка ударила её по клюву, впихала обратно в теремок. Люба кашлянула, погрызла ноготь на мизинце и неожиданно сказала то, чего никак не ожидала от самой себя:

– Ладно, попробую чево-нибудь придумать. – И в ту же секунду испуганно пошла на попятную: будто заслоняясь, подняла от стола ладони. – Но ничего не обещаю, дело сурьёзное… А вы, возвращайтесь в город. – Повысив голос, крикнула в сени: – Диденко! Проводи гражданку.

После ухода барыни Люба долго ходила по комнате, скрипела половицами. Даже Трофимовна заглянула на скрип.

– Чего это сегодня с тобой?

Люба только отмахнулась, села за стол, потирая кончиками пальцев лоб. Сколько этих просьб было, – малую долю исполни, давно контра одолела бы молодую советскую власть. Тут моли не моли, а сказ короткий: ахфицер? Тады повертайся мордой к стене.

Зацепила барыня за душу. Неожиданно и обидно зацепила. А помочь было в Любиных силах, – вывести на рассвете ахфицерика к оврагу, а там по тропинке – до города. В толпе затерялся и – не попадайся больше, господин хороший. Но и сомнения грызли: отпусти одного такого, – скольких товарищей твоих потом положит он?

Люба поднесла ко рту сразу четыре пальца, по очереди стала обгрызать ногти – торопливо, сосредоточенно. В животе ворохнулось. Досадливо вздыхая, она оторвала руку ото рта, положила её на живот, прислушиваясь к тому, как ворошится там Максимов ребёнок.

После того случая, когда Максим овладел ею прямо на столе, она ещё надеялась, что между ними завяжутся какие-то отношения, но Максим пресекал разговоры на эту тему на корню. Целая неделя понадобилась Любе, чтобы окончательно понять, что никаких отношений с Максимом у них не будет. Тогда она и попросила перевести её на фронт.

Люба упёрлась локтями в стол, устроила лоб в ладонях, неотрывно глядя на небольшое пятно, оставленное пролитым травяным чаем на белой домотканой скатерти. Трофимовна говорит: срок такой, что не каждая повивалка возьмется вытравить. Обещала договориться с бабой Казачихой из Парамоновки. У той опыт, та возьмётся. Но решать надо быстро. Вот Люба и решила. А какой у неё выход? Либо дитё, либо Революция.

За три с лишним месяца намучалась – тошнота, рвота. А доносить его – сколько мучений! А родить! А растить! Ночи бессонные не спать. А воспитывать…

Тысячи дней и ночей.

Потом он вырастет да и попадёт на какую-то свою войну. И кто-то в одну секунду, одним нажатием спускового крючка… У Любы ёкнуло так, что она двумя руками схватилась за живот.

В ту ночь ребёнок больше не ворочался, но Люба спала плохо: тяжело крутилась с боку на бок, стонала во сне, а под утро схватилась будто от выстрела. Сонно провела рукой по лицу, торопливо одевшись, вышла во двор. Трофимовна уж была на ногах, удивлённо крикнула вдогон:

– Куда ты спозаранку?

– До госпиталя надо, – сонно отозвалась Люба.

Небо уже разжидилось серым светом, вылиняли звёзды, ночные тени утягивали свои хвосты в узкие переулки. В ранних окнах зажигался керосиновый свет.

Зябко ежа плечи, Люба пошла доро́гой, в которую вместилась добрая половина воспоминаний о прежней жизни. Отцовский дом, пустырь, где проходили детские игры. На краю слободы – тот самый двор, где в четырнадцатом были проводы в армию: заиндевелый клён, дощатый сарай, поленница дров. И в сарае наверняка без изменений: корзины, слесарные инструменты, пахнущая машинным маслом наковальня. В пять лет, прошедших с тех проводов, вместилось столько – другому поколению с лихвой на долгую жизнь хватило бы. А здесь ничего не изменилось, будто не было революций, переворотов, войн.

За слободой тоже без изменений – те же пирамидальные тополя, Марьин родник, берёзовая роща. Пять лет назад, когда Люба тащила на себе пьяного Максима, дорога заняла у неё больше часа, сейчас от слободской окраины дошла она до госпиталя в пятнадцать минут. Караульный дремал у ворот, сидя с винтовкой между колен. Руки спрятаны в рукава, голова втянута в поднятый воротник шинели. На звук шагов виновато вскочил.

– Разоспался, мать твою… – вспомнила о необходимой строгости разомлевшая от воспоминаний Люба.

– Виноват, товарищ комиссар… Сморило.

– Показывай, где пленные.

Караульный повёл к каретному сараю. Оттолкнувшись плечом от стены, навстречу Любе шагнул ещё один заспанный красноармеец.

– Отворяй ворота, – коротко приказала Люба.

Склонив ухо, красноармеец долго ковырял ключом во внутренностях амбарного замка, дышал на закоченевшие пальцы, снова скрежетал ключом, наконец, сладил. Ногой отвалил от ворот сарая бревно-подпорку, потянул на себя створки. Люба шагнула в полусумрак. Голубоватый утренний свет едва брезжил в оконцах под самым потолком. Оглянулась на караульного.

– Ворота пошире распахни или фонарь дай.

Караульный заскрипел тяжёлыми воротами, в поредевшем сумраке стало видно, – пленные лежат на самодельных топчанах и на мерзлом полу. Зашевелились, поднимали головы; вставали, настороженно поглядывая на Любу. Расстегивая крышку лаковой коробки маузера, Люба шагнула в глубь сарая.

– Кто Резанцев? Выходи.

После некоторой паузы в тёмном углу произошло движение. Неторопливо поднялся кто-то в сером ватнике, в каких ходят рабочие литейно-механического. Люба вспомнила его – точно! – лежал в госпитале ещё во время германской. Не просто офицер, а из тех довоенных кадровых каких мало осталось.

Здесь, в госпитале, видно, барыня с ним и познакомилась. Вот как оно бывает у красивых: жила с одним – разонравился, недолго думая, к другому прибилась. И невдомёк им, что такое одиночество, что такое тоска по сильному мужскому плечу.

Ещё в самом начале семнадцатого года, когда Люба была «зеленью», не имеющей понятия о классовой борьбе, была у неё в голове своя революция. Будь её воля, не делила бы она людей на бедных и богатых – смело размежевала бы всех на красивых и некрасивых и воевала бы за эту свою правду до победного конца, пока не остались бы только рябые да конопатые. Уж среди них была бы Люба не последней. И никто бы не обзывал кикиморой, и жизнь не висела бы гирей, и не просила бы душа облегчения от этой тяжести.

А этот Резанцев был и красив и золотопогонник. Двойной враг. Только злости к нему почему-то не было. Кончилась злость ещё там, в подвале на Мещанской, где расстрельные пули хлёстко выбивали красные сгустки из белых тел. Осталась только выкованная большевистскими убеждениями твёрдость, да и той придётся поступиться, хотя нет точного ответа – во имя чего?

Может, ему так надо?.. Люба сунула пальцы под пряжку офицерского ремня, чувствуя, как в ответ на её немой вопрос ворошится в животе ребёнок.

Кивнула головой на белый морозный пар, стоящий в голубоватом проёме ворот.

– На выход.

Усмехнувшись, Резанцев с пониманием заложил за спину руки, шагнул за ворота, а из сумрачного угла сарая, спотыкаясь об лежащих пленных, к Любе торопливо пытался пробраться какой-то старик. Люба вгляделась, удивилась.

– Дядя Панкрат, а ты как здесь? Натворил чего?

Дворник наконец пробрался к Любе.

– Поворчал я на них немного, так, знаешь, по-стариковски, а они меня заарестовали. И доктор наш здесь.

– Ладно, Дядя Панкрат, я разберусь, ты, главное, сиди тихо, шум не поднимай.

Она повернулась, пошла вслед за Резанцевым, на ходу доставая маузер. Офицер задержался, вдыхая всей грудью морозный обжигающий воздух и поглядывая на алую полосу над горизонтом.

– Давай-давай, – подогнал его прикладом караульный. – В штаб его, товарищ комиссар?

– Я сама.

– Может, руки ему связать?

– Не убежит. – Люба дулом маузерам ткнула пленного меж лопаток. – Двигай вперёд. Руки за спиной держи.

Резанцев пошёл через двор, оглядываясь на окна госпиталя. Любе почудилась слеза в углу его глаза. То ли от морозного ветра, то ли расчувствовался золотопогонник. Может, вспомнил раннее утро в госпитале, белые крахмальные простыни, запах хризантем, стоящих на тумбочке, барыню, заботливо поправляющую ему одеяло, щупающую ладонью его лоб. И неожиданно разозлилась… А она в это время выносила утки, мыла полы. А где-то в других госпиталях стонали на серых застиранных простынях простые солдатики, и не было у изголовья цветов, и не успевали сёстры бежать на стоны.

– За воротами к оврагу сворачивай, – сказала она пленному, снова подгоняя его дулом маузера.

Долго шли краем балки, потом тропинка резко пошла под уклон. Внизу Резанцев обернулся.

– Далеко будешь вести? Здесь чем тебе место плохое?.. Стреляй.

Люба взмахнула дулом маузера.

– Иди, недолго уже.

Офицер упрямо пригнул голову, подставляя холодному ветру светло-русые волосы.

– Стреляй здесь…

Люба демонстративно спрятала маузер в футляр.

– Эта тропинка доведёт до вокзала. Вокзал вам лучше обойти стороной, сразу налево, через Гончарный переулок… Арина Сергеевна за вас просила, я в прислугах у неё была. Встретитесь – спасибо ей скажите. Если бы не она… ну, в общем, рука бы у меня не дрогнула.

Резанцев поглядел на Любу, потом туда, куда показывала она. Похоже, ещё не верилось ему. И в это время лошадиные копыта бросили дробь по мёрзлой земле. Над краем балки мелькнула чёрная бурка Дудника.

Люба вдруг растерялась… Вляпалась. И так отношения с Мишкой Дудником не ладились, а теперь попробуй объясни ему, что она делает с пленным офицером в овраге. Врага революции спасает? А это чревато!

– Чёрт! – Рванула из кобуры маузер.

Резанцев всё понял. Смотрел застывшими расширенными зрачками. Люба тоже как завороженная не могла отвести от него глаз. Офицер очнулся первым, торопливо сунул руку в карман ватника.

– Погодите, – суетливо посматривая вверх, на край балки, он вынул сложенный вчетверо лист бумаги, протянул Любе. – Арине Сергеевне передайте.

Люба поспешно взяла бумагу, оглянулась туда, куда посматривал Резанцев. Дудника не было видно, тропинка в том месте чуть уходила от края балки, но топот копыт уверенно приближался.

Люба вскинула маузер… Досадливо оскалилась, бросила руку вниз. И снова порывисто вскинула… Спустя секунду шаткая рука отвердела, уверенно приняла в ладонь отдачу от выстрела. Раскинув руки, Резанцев повалился на спину.

Топот копыт поредел у края балки. Дудник и его вестовой Чопенко, придерживая коней, спустились в балку. Люба, не сразу попадая, пихнула маузер в кобуру. Сдерживая коня, Дудник вертелся в седле, оглядывая убитого и через одно плечо и через другое. Утреннее солнце золотило на щеке Резанцева щетину, ветер ворошил светлые волосы, сыпал в них редкой снежной крупой. Над оврагом кружилась рябая карусель крикливой вороньей стаи, будто ветер вихрился над пепелищем.

– Что ж это ты, товарищ комиссар? Только вчера трибунал избрали, бойцам письмо товарища Троцкого читала, а сегодня уже самосудом занимаешься? Я с самого ранья за тобой человека послал, по поводу трибунала хотел посоветоваться. А мне говорят – нет комиссара, в госпиталь пешком пошла. Что за чёрт, думаю. Собрался, поехал за тобой вдогон. Но и там тебя нет. Караульные говорят, пленного в штаб повела. Какого пленного? Зачем в штаб? А ты его вон в какой штаб – к Духонину.

Люба строго одёрнула кожаную куртку.

– У меня с ним свои счёты были.

Дудник вдруг просветлел лицом.

– Я знал, что у тебя твёрдое сердце, комиссар. Сказать по правде, письмо товарища Троцкого вещь нужная, да только не сможет человек жить с ненавистью в душе. Если не найдёт ей выхода, – сожжет она его изнутри. Так что ты на бойцов не серчай, когда они своевольничают, а с трибуналом, что ж… задним числом на этого твоего офицера постановление напишем. Велика важность бумажку написать. Слышь, Чопенко! Есть у меня к комиссару разговор. Отдай ей коня – пешком дойдёшь. Да проследи, чтобы этот не лежал здесь, пусть приберут.

Когда выехали из балки, Дудник протянул Любе бумагу.

– Приговор ревтрибунала. Все подписали, только твоя подпись, комиссар, осталась.

– Ты уж и трибунал успел собрать? Без меня всё решили?

– Ты не кипятись, комиссар, никого я не собирал. Вчера вечером Чопенку своего послал, он подписи у всех и собрал. А с тобой решил лично переговорить. Чего волокиту канителить? Дело-то ясное. Вот тут и фамилии всех, кого к расстрелу.

Сам! Всё сам хотел решать Мишка Дудник. Приехал будто бы посоветоваться, а на деле – просто поставить комиссара в известность. Ещё месяц назад командиром полка был военспец, старый полковник. Люба контролировала каждое его решение, а как пришёл на смену ему Дудник – стал забирать у Любы власть: я, мол, тебе не из бывших, – самый что ни на есть пролетарий, и ты меня своим подозрением не обижай.

Неторопливым шагом ехали вдоль балки. Люба развернула бумагу, долго разбирала корявый почерк.

– Вот этот, – постучала пальцем по бумаге. – Дворник из госпиталя, старик. Он против нас не воевал.

– Я как раз здесь вчера был со второй ротой, когда госпиталь захватили. Старикашка этот на бойцов с метлой кидался, как пёс какой сторожевой. Добро буржуйское охранял. Антихристами всех лаял.

– А вот этот – доктор. От доктора какой вред?

– Интеллигент сраный. Видела бы ты, комиссар, как он наших в госпитале встретил. Зря ребята его там же на месте с офицерьём не положили. В грудь себя кулаком стучит, – я доктор Андрусевич, я всех ваших комиссаров лечил.

– И, правда, лечил, я знаю.

– А чего мне на грудь харкнул? – Мишка машинально провёл пальцами по бурке, в том месте, где вчера, видимо, висел плевок. – Офицерьё своё от расстрела спасал. Нельзя их в живых оставлять, комиссар, сами потом пожалеем.

– А раненых кто лечить будет?

– Ещё неизвестно как он лечить будет, может, после его лечения солдатики наши быстрее помирать станут. Да и что у нас фельдшеров нету?

– Я этого доктора с четырнадцатого знаю. Это тебе не фершал какой-нибудь.

– А может, он тебе родственник какой? Так – забудь! У нас одно родство – верность революции… Будешь подписывать, комиссар?

– Подпишу, но Панкрата-дворника и доктора отпустишь. Не враги они.

– Всё хочу тебя спросить, комиссар, это правда, что ты в ЧК работала?

– Ну?.. – недружелюбно глянула на него Люба.

– Так вы там пачками, говорят, людей к стенке ставили, дался тебе этот доктор? Все они, грамотные, по царю втихаря плачут. Давай по-честному – я тебе старика, а ты мне доктора. Ты со своим счёты свела, дай и мне со своим поквитаться.

Смотрели глаза в глаза. У Любы от напряжения брови занемели.

– Собирай трибунал, – твёрдо сказала она. – Будем по правилам всё решать. А за этот самосуд отвечу. Перед трибуналом отвечу.

– Ох, и горяча ты, комиссар. Ладно, будь по-твоему. – Приспособив на луке седла бумагу, Дудник послюнявил кончик химического карандаша, вычеркнул из списка дворника Панкрата и доктора Андрусевича, протянул карандаш Любе.

Она склонилась к его седлу, поставила подпись. Прежде чем вернуть карандаш, строго глянула:

– Дворника и доктора прямо сейчас отпустишь.

Дудник картинно развёл руками – в одной карандаш, в другой список.

– Какие разговоры, комиссар. Уговор есть уговор.

Вечером Люба вспомнила про лежащую у неё в кармане кожанки бумагу. Развернула перед свечой. Это было письмо Резанцева Арине Сергеевне: «Ариша, любимая моя, я долго думал о нашей размолвке…»

Люба кропотливо разбирала незнакомый почерк, а дочитала, – так разжалобилась, что капнула слезой на письмо и долго ещё сидела, завороженно глядя на колышущийся ореол свечного огонька.

Заснула она в ту ночь только под утро, уронив голову на руки, сложенные перед восковой кляксой догоревшей свечи.

Глава 39

– Я после караула отсыпался, заспанный с хаты выхожу – вижу, ведут её хлопцы, – рассказывал Диденко, торопливо шагая рядом с Любой вверх по тёмному ночному проулку. – Видать, от кого-то из мешочников про расстрел услышала. Говорю ей: не положено здеся, а она с места не сдвинется: «Пока не увижу его, никуда, говорит, не уйду, дайте хоть похоронить по-человечески…» Вона, на скамейке у колодца сидит, с копачами ехать собирается.

На звук шагов Арина Сергеевна обескураженно обернула голову. Не поднялась навстречу, не поздоровалась. Люба присела рядом с ней на холодную морозную скамейку.

– В городе неспокойно – разбои, мародёрство, поостереглись бы в такую пору ходить.

Барыня сидела, уперев локти в колени, поверх платка обхватив голову руками. Чуть слышно сказала:

– Что с меня взять.

– Это с меня взять нечего, а при вашей-то красоте…

Барыня промолчала. Где-то в тёмном палисаднике ветер хлопал неприкрытой калиткой, шуршала под ногами снежная позёмка, месяц горбился в прозрачных летучих тучах, будто по-солдатски прикуривал на холодном ветру.

В темноте за колодцем слышались голоса:

– Скажи Мерабяну, пускай лопаты выносит, да пусть посмотрит – кирка там ещё одна была возле стены.

Барыня вскинула голову, прислушалась. Деревенским жестом поправила платок, будто всю жизнь ходила повязанная, и этот жест был привычен ей с детства; решительно поднялась.

Люба взяла её за рукав.

– Погодите… Чего вам там искать? Я вашего поутру из сарая вывела… – Она твердо выдержала взгляд барыни. – До балки довела, а там отпустила.

Арина Сергеевна бессильно опустилась на скамейку, некоторое время молчала, потом снова поникла, обхватила голову руками.

– Нет, – покачала головой. – Не верю.

– Как знаете. – Люба обиженно пожала плечами. – Если умный будет, да во второй раз не попадётся, свидитесь ещё.

В густом сумраке, там, где смутно угадывались телеги, лязгнули брошенные охапкой лопаты, красными полосами вскрыли сумрак огоньки цигарок, за ними, бордово подсвечивая снизу голые ветки деревьев, всплыл фонарный свет. Барыня встала:

– Поеду.

– Езжайте… вам и вправду лучше самой убедиться, спокойнее спать будете. – Люба поднялась следом за ней, крикнула в темноту: – Чухланцев! Возьми гражданочку с собой, пусть посмотрит, если ей так хочется.

Люба стояла, слушая скрип поднимающихся в гору телег. В конце проулка телеги и фигуры людей обрисовались на фоне синего неба контрастными чёрными тенями. Люба чиркнула вслед им спичкой, прикурила папиросу и, задумчиво попыхивая дымом, пошла в противоположную сторону. По дороге остановилась возле хаты, в которой квартировал Дудник, с минуту думала, потом решительно вошла в дом. Ординарец в сенях тёр сапожной щёткой командирские сапоги.

– Слышь, Чопенко?.. – спросила Люба. – Этого, что утром в овраге?..

– Не беспокойтесь, товарищ комиссар, закопали там же на месте, никто и следа не найдёт.

У Любы отлегло от сердца. Быстрыми затяжками прикончив на крыльце папиросу, она пошла к себе.

Трофимовна заворочалась в своей комнатушке.

– С Казачихой договорилась, завтра придёт.

– Чего? – машинально переспросила Люба.

Трофимовна завздыхала, видимо, поднимаясь с постели.

– Ты дитё вытравить собираешься?

Люба остановилась на пороге своей комнатушки, растерянно почесала переносицу.

– А… ну да… конечно.

Глава 40

Зима 1923 года.

В прачечной кипели котлы с водой, пар стоял, как в турецкой бане. Смрад запаренного казарменного белья до тошноты кружил голову. Руки от стирки стёрлись до мяса, до щиплющей нестерпимой боли.

Вытирая в плечо мокрое от пота лицо, Арина упёрлась кулаками о дно корыта, едва сдерживала слезы, снова и снова вспоминая о сыне. Два дня – без кусочка хлеба. Рваные ботиночки подвязаны верёвкой, голые пальцы торчат через дырявые рукавички. Серые детские глаза недоумённо распахнуты на весь этот странный, неласковый мир. Арина не удержалась, и с кончика носа – шлёп! – в серую мыльную воду слеза… Господи, а ему-то в три года – за что?

Кто-то проходил в белом пару мимо Арины, хлестнул её по заду мокрым жгутом белья.

– Хватит прохлаждаться, работать кто за тебя будет? Опять мы отдуваться? Погнули спины, будя.

Арина шмыгнула носом, ожесточённо стала тереть солдатскую рубаху… Ничего, Володенька, ничего, сынок, через неделю получим паёк.

Первое время прачки приходили посмотреть на Арину, как на диковинку. В былые времена много слышали они о ней, – богачке, у которой даже в сортире хрустальные люстры, у которой на одном только пальце колечек, что добрый дом купить можно со всеми его потрохами. Собирались в кружок, скалили зубы. Ехидные лица маслились от пота, горели злобой глаза… Последняя сладость для обиженной судьбой бабы – злорадство.

– Как рученьки белые нежные? Терпят ещё?

– Заскулишь теперь, подруженька.

– Кончились нежности.

И дома, в коммунальной квартире, всё то же: злоба, ненависть, подлость. Надежда Львовна – бабушка Юры Цветкова – единственная из всех соседей относилась к Арине по-человечески. Только благодаря тому, что Львовна оставалась днём с Володей, смогла Арина выйти на работу.

Опять Арина спиной чувствовала чей-то пристальный взгляд, опять пришли позлорадствовать. Она долго не оборачивалась, но всё же не выдержала – отжала в жгут рубаху, размазала ладонью прилипшие к лицу пряди волос, зло оглянулась.

Опять этот мальчишка.

Уронила в корзину с отжатым бельём рубаху, тяжело вздохнула. Молодой красноармеец – и двадцати ему не дашь – подошёл, гулко ступая по мокрым деревянным настилам на кафельном полу.

– Ну что? Не передумала?

Арина отвернулась, пряча жалко дрожащие губы.

– Оставьте вы все меня в покое.

Красноармеец пожал плечами.

– Как знаешь… Всё равно дашь. Голод не тётка.

Прижав под мышкой четвертушку хлеба, он пошёл к выходу, где морозный воздух быстро превращался в пар, подбавляя тумана в плохо освещённую прачечную.

Солдатиков приходило много, – прачки охотно торговали собой, за четвертушку хлеба. Подходили красноармейцы и к Арине, предлагали не только четвертушку – булку. Арина даже в разговоры не вступала. Прослыла неприступной, чем вызвала ещё большую ненависть прачек. Солдатики уходили к другим, доступным, а этот, молоденький, к другим не шёл.

Уже от входной двери красноармеец вернулся, протянул Арине хлеб.

– Возьми… Не бойся – взамен ничего не надо.

Арина утирала одну об другую мыльные руки, соображая, где подвох.

– Да, бери же ты. Я давно бы тебе отдал, – боялся: ребята смеяться будут, а теперь всё равно.

Дрожащей рукой Арина взяла краюшку. Красноармеец оглянулся на прачек, понизил голос:

– Бабы против тебя ополчились и красноармейцев наших подбивают… чтобы всем гуртом тебя… Ну, того… Сама понимаешь.

– Спасибо тебе за хлеб, у меня сын голодает, ослаб совсем.

– Ты хоть слышишь, что я тебе говорю?

– Слышу… А за хлеб, правда, ничего не надо?

– Да ну тебя, – солдатик обиженно отмахнулся, пошёл к выходу…

На другой день Арина с самого утра почувствовала недомогание. Её бросало то в жар, то в холод, а прачечная будто наполнялась ещё большим, чем обычно, неестественным туманом. Вокруг что-то происходило, кто-то шептался, хлопали подпружиненные двери, торопливо мелькали какие-то фигуры.

Склонив над корытом голову, она машинально тёрла бельё, и вдруг её обхватили сзади крепкой рукой, зажали рот воняющей табачищем ладонью. Арина в панике забилась, замычала.

– Тихо, милая, тихо… – кто-то уговаривал её не сулящим ничего доброго голосом. – Нас тут немного, человек десять, не больше.

Арина увидела их, когда её повалили спиной на мокрый деревянный настил. Мутные расплывчатые лица сошлись над ней в туманный кружок. Негромкие голоса звучали торопливо и деловито:

– Рот ей держи.

– Кусается, стерва!

– Васянь – ноги.

С треском разодрали ей одну за другой юбки, навалились коленями на руки.

– Васька, чёрт, да держи ты… Ишь, ногами сучит.

Разодрали ей, как цыплёнку, ноги. С ненавистью овладели ею, толчками вгоняя в решетчатый деревянный настил, звонко стучащий об плиточный пол.

– На тебе, сука! На!.. Нравится?..

Глава 41

А потом был страшный и долгий сон. По пустой и гулкой прачечной, в которой осел пар и густыми крупными каплями сочились стены, Арину долго вели к двери, затем грубо вытолкали в серое морозное облако. Она куда-то шла вместе с этим серым облаком, за пределами которого смутно угадывалась жизнь.

Звенел извозчичий колокольчик, хлопали двери, кто-то звучно сморкался. Пальцы обнаружили шершавую каменную стену, которая странно поплыла вбок, кидая в лицо грязный снег и дымящиеся на морозе помои. Потом сон смешался в полной нелепице.

Николай Евгеньевич шёл под венец. Невеста в ангельски белом платье излучала сияние, но это была не Арина. Ниже её ростом, шире, лица под фатой никак не разглядеть. Арина так напрягала зрение, что всё превратилось в сплошной белый потолок. Ветер громко драл на крыше лист кровельного железа. Вот напасть – Володеньку разбудит… Боже, а где ж Володенька?..

Потом по потолку растекалось большое красное пятно, и с него – кап!.. кап!.. кап!.. – Арине на постель. Это там, наверху в большой гостиной, возле рояля, истекая кровью, лежал с простреленной головой Роман Борисович.

Откуда-то из тумана возникла бывшая поломойка Люба. Арина тогда горела на костре, за какие-то тяжкие грехи, а Люба кидала на неё холодную сырую землю. После жара костра сладко было ощутить земляную прохладу, но жар вскоре сменился холодом, а Люба всё кидала и кидала.

Сжатая со всех сторон, Арина металась, пытаясь вырваться из вязкого сна, но это был уже не сон, – она наяву лежала в могиле, засыпанная землёй, и только лицо ещё оставалось на поверхности. Арина в ужасе кричала, тщетно билась, а Люба, зловеще улыбаясь, несла большой надгробный камень и клала его Арине на лоб – тяжёлый, стискивающий голову ледяным холодом…

Потом появился чёрт до странности похожий на доктора Успенского. Он отдирал Арине слипшиеся веки, заглядывал в мёртвые глаза и гулко, как в пустоту, стучал пальцами по груди…

И снова был белый потолок, жар, а Арину всё мучил вопрос: с кем же шёл под венец Николай Евгеньевич? А потом появилась Ольга в шикарном вечернем платье. При свете хрустальных люстр она тёрла в корыте солдатскую рубаху и выжимала из неё в хрустальный бокал грязную мыльную воду. Роман Борисович – весёлый, чуть пьяный и с аккуратной дырочкой во лбу, – поднимал бокал: «Горько, молодым!»

И тут же возник Николай Евгеньевич со своей невестой. Невеста откинула вверх фату – поломойка Люба! Но Николай Евгеньевич не отпрянул – он склонился, поцеловал Любку прямо в оскалившийся кривозубый рот. «Здоровье молодых!» – Роман Борисович залпом осушил бокал с мыльной свинцовой водой, кривя лицо, жаловался: «Нет, Олюшка, совсем не тот коньяк пошёл, совсем не тот…»

А Люба уже поила Арину каким-то зельем…

Да что ж ты, рябая, привязалась? Чем я тебе не угодила?

А Володенька?!. Надо проснуться и вырвать его у этой Любы…

Володенька-а…

Глава 42

В гулких коридорах особняка на Мещанской, 28 гуляла тоска. У Любы заныло сердце – чужая в некогда родных стенах. Ни одного знакомого лица. И название теперь другое: вместо боевого и гордого ЧК, какое-то странное ГПУ, которое городские острословы уже окрестили: «Господи Помоги Убежать».

А новые сотрудники! Все обуяны ощущением собственной значимости, привыкли к почтению. Разговаривают пренебрежительно: «В конце коридора… Здесь такого нет, гражданка… Откуда я знаю, где он… Ждите…»

Конечно! Теперь Люба Головина стала не нужна. Плевать им на старую гвардию. Теперь они хозяева!.. А где вы были в девятнадцатом, когда контра повсеместно поднимала голову и Деникин пёр со своими полчищами на город? Отсиживались в тиши? А теперь повылазили?.. Грамоте обучены. Чистенькие, белорукие. У-у!.. – злобилась Люба.

Старый отцовский дом пришёл в негодность, вот Люба и набралась злости, пошла в это самое ге-пе-у, напомнить о своих былых заслугах. Намыкалась по кабинетам, возненавидела всех и вся, а когда попала, наконец, к начальнику городского отдела ГПУ, вдруг просветлело у неё на душе, и саму себя уже ругала, что так несправедливо думала о людях. Оказывается, начальник слышал о ней и давно хотел познакомиться с женщиной, которая работала с легендарным товарищем Янчевским. Он напоил Любу чаем, внимательно выслушал, обещал помочь с квартирой.

Люба вышла из здания ГПУ окрылённая, и даже долгая дорога до Кривой Балки теперь не раздражала, а радовала её. С Мещанской она торопливо свернула на Семинарскую и здесь вдруг остановилась, озябшими пальцами смыкая под носом углы поднятого воротника, – по противоположной стороне улицы шла бывшая барыня, Арина Сергеевна. Три года Люба не знала, где она и что с ней, и вот – явление.

Люба по самые глаза опустила голову в воротник, долго провожала барыню взглядом и, когда та скрылась за углом, спохватилась, торопливо пошла вслед за ней. За углом в конце переулка стояло кирпичное одноэтажное здание с надписью: «Прачечная». Люба в последнюю секунду успела заметить, как мелькнуло и исчезло в дверях прачечной поношенное пальто Арины Сергеевны.

Люба замерла на углу, удивлённая и испуганная жалким обликом барыни. Тогда, на Кривой Балке, когда Арина Сергеевна приходила просить за своего золотопогонника, не смотря на поношенное пальто и бабий платок, несмотря на коленопреклонство, оставалось в ней что-то барственное. Теперь ничего, кроме чувства жалости, не вызывала она.

Люба некоторое время стояла, глядя, как курится белым паром выщербленное в уголке окно прачечной, потом вспомнила, что сын Максимка остался дома под ненадёжным присмотром старой больной соседки, и торопливо пошла на Кривую Балку.

Неделю Люба неотступно думала об этой встрече, и в один из дней после Рождества не выдержала, снова пошла на Семинарскую. Неторопливо прошлась по заснеженной улице, бесцельно переходя с одного тротуара на другой. Выкурила папиросу, по-мужски пряча её в кулак и, отшвырнув окурок, наконец решилась пойти в прачечную, сама ещё толком не зная, зачем ей всё это?

Едва она свернула в переулок, буквально наткнулась на Арину Сергеевну. Та странно стояла, держась красной, покрытой язвами рукой за стену дома и вдруг подогнулась в коленях, по стене сползла на тротуар. Люба кинулась поднимать её: тормошила, прислоняла к стене, всё без проку, – барыня была в бреду. Кто-то из прохожих подсказал – живёт здесь рядом, Семинарская, 96.

Люба подхватила барыню под руку, повела, почти потащила на себе, мысленно приговаривая: «Господи, да что же это такое?» и вспоминая, как когда-то тащила пьяного Максима. Барыня безвольно роняла голову, упираясь в Любину щёку горящим лбом. Во дворе дома Люба постучала в первую подвернувшуюся квартиру, – не знаете, где живёт гражданка? Ей показали под лестницу, в тёмный полуподвал. Дверь открыла баба: узел платка на лбу, через плечо перекинуто серое кухонное полотенце.

– А, барыня-сударыня, – брезгливо скривилась баба.

– Где её комната? – спросила запыхавшаяся Люба.

– В самом конце, – баба небрежно махнула полотенцем в тёмный тупик коридора.

Люба повела Арину Сергеевну мимо кухни, из которой в три этажа высунулись любопытные головы. В темноте она сначала ткнулась в туалет, только потом нащупала дверь в комнату. Убогость сразу бросилась в глаза: потемневшие от сырости обои, железная койка, обшарпанный комод. Тёмно-красный пол у входа исшаркан ногами до голой доски.

Полуподвальное окно уткнулось в мрачную каменную нишу, заваленную прошлогодними листьями, окурками, обрывками настенных декретов. Только в самом верху, за убогой тюлевой занавеской, виден был просвет улицы Семинарской: летящие полы шинелей, поджатые хвосты бездомных собак, колёса тарахтящих телег.

Навстречу Любе испуганно вскочила сидящая на краю скрипучей кровати пожилая женщина с ребёнком на руках. Поставила ребёнка на пол, подтолкнула его к окну.

– Володенька, поди, посмотри, Шарик снова возле окна сидит, наверное, по тебе соскучился.

Женщина перекинула через плечо руку Арины Сергеевны, помогла довести до кровати. Чувствуя, что взопрела, Люба стянула на затылок шерстяной платок, бухнулась на стул.

– Надо бы доктора, жар у неё.

– Да где же его найти? – тяжко вздохнула женщина, раздевая барыню. – По нынешним-то временам.

– А вы кто? – спросила Люба.

– Львовна я, соседка её.

Люба, так и не отдышавшись, стала обратно повязывать платок.

– Ладно, ждите. Будет вам доктор…

На Мещанской она разыскала квартиру доктора Андрусевича. Достаточно было сказать – Марамонова, как доктор тут же засобирался и, помахивая саквояжем, побежал впереди уставшей Любы:

– Ну, показывайте же, показывайте, где это?

Увидев барыню, Андрусевич сокрушённо закачал головой, стал щупать ей лоб, приоткрывать веки, считать пульс. Люба вышла на кухню за водой. Жильцы – их собралось на кухне человек пять – окружили Любу.

– А вы кто ей будете? – бесцеремонно разглядывала Любу баба с узлом на лбу.

– Никто. Шла по улице, вижу, лежит человек, не бросить же на произвол.

– А и бросили бы – не велика потеря. Имейте к сведению, товарищ, данная гражданка, есть элемент враждебный, самая что ни наесть вражеская контра.

– Учту, – нелюбезно ответила Люба и этой своей нелюбезностью навлекла на себя гнев жильцов, потому как в другой раз, войдя в кухню вскипятить воды, встретила откровенную враждебность.

– Знаете что, гражданочка, вы бы не ходили по квартире, особливо на кухню, – угрожающим голосом предупредил лысый пузатый мужик лет сорока. – В комнате сидите, нечего заразу по дому разносить. Не иначе тиф у неё или испанка.

Люба будто не расслышала:

– Который её примус?

Соседи молчали. У Любы от этого молчания закипала злость. Набычившись, она взяла первый попавшийся примус. Соседи снова промолчали, значит, не ошиблась в выборе. Сидя на корточках, подкачала поршеньком, чиркнула спичкой, и тут чья-то нога, теряя домашний тапок, прямо из-под рук выбила примус. Роняя горящую спичку, Люба вскинула голову, – лысый подпрыгивал, поддевая ногой потерянный тапок.

– Просим вас, гражданочка, убираться подобру-поздорову.

Люба сидела, опустив голову и от злости до боли в висках тиская зубы. Когда чуть отлегло, она взяла примус, уходя, кинула от дверей:

– Не с той контрой мы воевали, настоящая контра – вот она где угнездилась.

– Но-но! – воинственно ринулся к ней лысый.

Люба недослушала, запустила кухонную дверь навстречу красной потной морде, зло заскрипела половицами в коридоре.

Доктор и Львовна суетились над Ариной Сергеевной, мальчишка испуганно смотрел со стороны, прижавшись спиной к комоду. Люба едва успела разжечь примус и приспособить на когтистую лапу голубого пламени алюминиевую кастрюлю с водой, как в дверь требовательно застучали. Львовна открыла, испуганно отступая под решительным натиском соседей, во главе которых вошёл мужчина с небольшими щёгольскими усиками.

– Курляндский, – строго представился он. – Управдом. Имею вам сообщить, что использование примуса в жилом помещении есть прямое нарушение правил пожарной безопасности и ведёт к выселению жильца с жилплощади, так что, граждане, будем составлять акт.

Любка даже крякнула от злости, но примус погасила.

– Не надо никакого акта, это я виновата, товарищ… Я с вашими правилами не больно-то знакома. А жиличка, видите сами, не при чём.

– Как это не надо? – под одобрительный шумок жильцов возмутился управдом. – А отвечать, кто будет?

– Товарищи, – строго вмешался доктор. – Можно не шуметь? Здесь больной. Прошу вас, покиньте помещение.

Люба взяла примус, пошла на кухню. Жильцы рванулись кто вслед за ней, кто впереди.

Баба с узлом на лбу грудью загородила дверь на кухню.

– Куда прёшь?.. Ишь, хозяйничает, как у себя в доме.

– Товарищ управдом, – обернулась Люба. – Наведите порядок. Где же мне примус разжигать?

– А вы, дамочка, домой бы шли, – ответил управдом. – Мы здесь сами разберёмся.

Любка задрожала ноздрями.

– Слышишь, Курвянский, наведи порядок, или я сама наведу.

– Курляндский я… И попрошу, – стал заикаться от волнения управдом. – И попрошу…

– Вот я и говорю – Курвянский. – Люба пренебрежительно отвернулась от него, грозно сказала бабе в дверях: – Ну-ка посторонись.

– Слышите, товарищи? Это я должна посторониться. Влезла в чужую квартиру и распоряжается. А ну, катись!

Любка с маху ударила бабу плечом в грудь, протолкалась в кухню. За спиной завизжали, завыли. Лысый поймал Любу за запястье, стал выкручивать ей руку, вырывая примус. Люба дотянулась до стены, сорвала чугунную сковородку, вывернулась, со всего маху влепила чугунным дном в красную морду.

Звон сковороды вибрациями камертона ещё висел в воздухе, когда Люба схватила за шею бабу с узлом на лбу, окунула её головой в стоящий на табурете бак с водой. Баба слепо билась, отчаянно хваталась руками за табурет, за края бака, за Любину юбку. Вода сердито пузырилась, обильно лилась через края.

Люба опамятовалась лишь тогда, когда уже почти утопила бабу. Вырвала мокрую единорогую голову из воды, – баба, слепо разводя в стороны руки, не могла обрести дыхание, по-рыбьи разевала желтозубый рот. Люба в бешенстве схватила со стола кухонный нож, закричала страшным голосом.

– Вон все! Чтобы никого не видела.

Похоже, вид у неё был сумасшедший, – жильцы, толкаясь, бросились из кухни. Последним уковылял лысый, выплёвывая на ладонь красные от крови зубы.

Люба кинула нож на пол, села на корточки, дрожащими от возбуждения руками разожгла примус, поставила кастрюлю с водой.

Под гудение керосинового огня долго сидела, шмыгая носом и мокрыми руками растирая по лицу воду и прилипшие волосы. Где-то хлопала дверь, кто-то шептался, робко заглядывая в кухню. Дверь хлопнула ещё раз, и жильцы осмелели, заговорили в полный голос, загалдели. В кухню вошёл милиционер. Любка даже голову не подняла, лишь покосилась на начищенные сапоги, широкие галифе под расстегнутой шинелью и наган в опущенной к колену руке.

– Товарищ комиссар? – изумился хрипловатый, видно, простуженный голос.

Люба безразлично подняла голову, долго всматривалась.

– Диденко, ты?

– Я, товарищ комиссар. Неужто забыли?

– Помню, Диденко…

– Что тут у вас?

Бабы загалдели наперебой. Люба поднялась, достала портсигар, сказала усталым голосом:

– Идём, Диденко, покурим. Обрисую тебе вкратце.

Минут через пятнадцать они вернулись в квартиру. Люба ушла в комнату к Арине Сергеевне, Диденко собрал жильцов на кухне.

– Это что же такое, граждане. Руку на красного комиссара поднимать? Да вы хоть знаете, какие заслуги имеет человек перед революцией?

– Товарищ начальник, прошу пардона, – зашепелявил лысый. – Заслуженный, значит, увечья мирным гражданам можно учинять?

– Имею сведения, что вы первый руку подняли. Вы, значит, и есть мирный гражданин?

Расшумелись, загудели.

– Тиха-а! – крикнул милиционер. – Шумите? А где вы были, когда она за вас кровь свою проливала?

Замолчали, сердито глядя из-под бровей. Кто-то решил поменять тактику.

– Так ведь из-за чего всё началось, товарищ начальник – из-за буржуйки. Дамочка известная, в угловой комнате проживает. Муженёк её в своё время крови из трудового народа попил неисчислимо.

– Теперь буржуев нет, теперь она такая же гражданка, как и вы.

– Такая же, как я? – взвыла баба, теперь уже вместо платка повязанная влажным полотенцем. – Да она со всем офицерьём в госпитале спала, ни одного не пропускала, а теперь солдатам в прачечной напропалую даёт. И вы говорите, что я такая же, как эта госпитальная шлюха?

– Я ей свечку не держал, – строго сказал милиционер. – И закончим разговор. Чтобы мир мне был и спокойствие на моём участке. А иначе будем с вами по-другому разговаривать.

На прощание по-военному кинул руку к подогнутой вверх будёновке, строгим шагом ушёл.

Глава 43

На второй день Люба снова пошла к барыне, всю дорогу оправдываясь сама перед собой: не бросать же одинокого человека в беде. Похожу, мол, к ней пару деньков, пока не придёт в себя, а там, глядишь, сама управится.

На четвёртый день, когда доктор Андрусевич уверил, что кризис прошёл, Люба попрощалась с Ариной Сергеевной в полной уверенности, что уходит навсегда, но уже на другой день снова оказалась на Семинарской. И опять оправдания: больно много в соседях злобы – заклюют её, слабую, беззащитную. А тут заболела Львовна, и снова понадобилась помощь. Теперь Люба приходила с Максимкой. Мальчишки сдружились: играли во дворе, носились по тесной комнате, устраивали возню в коридоре.

Вскоре Львовна померла. На Успенском кладбище хоронили её Люба, Арина Сергеевна, да внук Львовны, – молодой усатый мужчина, Юрий Цветков, работающий в какой-то канцелярии, – Люба не больно-то вникала.

На десятый день после похорон с помощью начальника ГПУ Люба выхлопотала разрешение и, к неописуемому ужасу соседей, вселилась в комнату Львовны. С того времени Люба и Арина, экономя керосин, проводили вечера вместе и в некотором роде даже подружились.

Иногда неторопливый вечерний разговор принимал неожиданный оборот, размежевывая эту странную дружбу.

– Вот вы говорите о классовом сознании пролетариата, а что такое это классовое сознание? Голая ненависть, – говорила Арина ожесточаясь. – Много на ненависти построишь? Как всё это смахивает на обычную чёрную зависть. Зависть, которой подарили вседозволенность, которой вложили в руки винтовку и возвели в ранг справедливости.

– А как без ненависти? – ожесточалась в ответ Люба. – Только пусти добро в душу, и враг возьмет тебя голыми руками. Добрые дела на потом придётся оставить, когда врагов не останется.

– А Равенство? Братство? Свобода? На каждом углу лозунги. На словах красиво, а на деле?.. Мы не могли быть одинаково счастливы, зато очень хорошо можем быть одинаково несчастливы. Вот оно равенство.

– Ну, вы за всех-то не отвечайте, в чём это я несчастна?

– Да, во всём.

Люба сердито супилась, но ума хватало не заводить ссору:

– Не будем начинать, поссоримся.

И Арине ума хватало. Она вздыхала, махала пальчиками.

– Да, пожалуй, не стоит.

И они не начинали, держали при себе свои мнения и пристрастия. Жили мирно. А всего-то нужно было – уважение друг к другу и немного терпения.

В один из вечеров, когда кончился керосин, Люба и Арина коротали вечер перед огарком свечи. Мальчишки, умаявшись от беготни, спали на кровати в обнимку, как братья. Приспособив на краешке стола клочок серой обёрточной бумаги, Арина Сергеевна что-то писала химическим карандашом. Каждый вечер, когда Люба садилась вязать, писала барыня на таких обрывках, с укором поглядывая на соседку, когда та пыталась заглянуть в её записи.

Однажды, когда Арины Сергеевны не было дома, Люба полюбопытствовала, – серые бумажки были письмами. Все они начинались одинаково: «Здравствуй милый мой Влад…» Писем было много – помечены двадцатым, двадцать первым, двадцать вторым годами. Читающая по слогам Люба не чаяла прочитать всё, – ухватывала из каждой бумажки то, что бросалось в глаза, по одной фразе: «Сегодня нашему Володе исполнилось три года… Приедешь, сам увидишь, как он похож на тебя, и с каждым днём это сходство всё больше и больше… А вчера вдруг спрашивает, когда папа приедет?.. Он ещё видеть толком не научился, а я уже показывала ему твою фотографию…»

На одном из клочков был нарисован парусный кораблик среди волн. У Любы сердце зашлось, так этот кораблик оказался похож на тот, который был наколот на руке Максима. Она вернулась в свою комнату, долго сидела, по-бабьи уронив руки в подол юбки, бессмысленно глядя в одну точку.

Болела у Любы душа, когда она в очередной раз заставала Арину Сергеевну за писанием писем. А ещё хотелось узнать ей, что за кораблик рисовала она. Много раз пыталась Люба затеять тяжёлый разговор, да всё не решалась. А в тот вечер фитилек догоревшей свечи под собственной тяжестью завалился в лужицу грязного, как талый снег, парафина, и темнота помогла Любе:

– Я давно хотела вам сказать…

Арина Сергеевна затаила в темноте дыхание, видно, по интонации Любиного голоса поняв, что разговор будет не о дороговизне, не об отсутствии керосина, а о таких вещах, о которых они ещё не говорили.

– Тогда, в девятнадцатом, когда вы пришли ко мне, помните?

– Помню, – чуть слышно шепнула в ответ Арина Сергеевна.

– Обманула я вас тогда… Я ведь, правда, хотела спасти его.

Тёмный силуэт Арины Сергеевны не шевельнулся. Лишь спустя несколько долгих секунд она тихо ответила:

– Я догадывалась… А потом, когда вы появились здесь, уже почти не сомневалась.

– Что же вы меня терпите? Неугодную власть терпят, потому как деваться некуда, а я-то сейчас баба простая и отличаюсь от вас только тем, что имею перед революцией кой-какие старые заслуги.

– Нет у меня злобы, Люба… Ушло всё куда-то.

Пауза разделила Любу и Арину Сергеевну, развела по разным углам сырой темноты. Сопели во сне мальчишки, монотонно тикали часы. И снова разговор, безошибочно угадывая в темноте направление, связал женщин неторопливой цепочкой слов:

– А у меня есть… Первый раз усомнилась. – Люба опустила голову, ладонями обняла стриженый затылок. – Когда вела к стене очередного врага, была уверена: так надо для светлого будущего, без этого – никак! Всё готова была отдать для революции, ведь и она дала мне всё: только благодаря ей себя преодолела, выползла из тёмного угла. Тогда, в девятнадцатом, когда мы с вами встретились, я ведь хотела вытравить ребёнка. Отнимал он у меня революцию, боялась снова в тихом углу оказаться. А потом что-то изменилось… Не знаю, что нашло. Я всё время тогда о вас думала: беременная, без поддержки, среди озлобленных людей. Каково ей? Если бы не та встреча с вами, я бы не засомневалась и не оставила бы Максимку.

Люба испуганно шагнула к кровати, нащупала в темноте тёплого, мурлыкающего во сне сына.

– Максимушка, милый, – негромко запричитала она, прижимая сына к себе, будто защищая его от какой-то невидимой опасности. Стала качать на руках, как грудного, торопливо целовать в лоб. Потом, вдоволь нашмыгавшись носом, поглядела на Арину полными слёз глазами. – Всю жизнь буду благодарна вам за это… Всю жизнь.

Всхлипывая, Люба поспешно ушла в свою комнату, уложила Максимку, долго думала, склонившись над ним. Потом выкурила в коридоре папиросу и осторожно вошла к Арине Сергеевне.

– Не спите?

– Нет.

Не раздевшись, барыня лежала поверх одеяла рядом с Володей.

– Он тогда письмо просил вам передать, а я не решилась отдать, боялась догадаетесь обо всём. Хранила его все эти годы.

Люба шагнула к постели, положила на грудь Арине Сергеевне сложенную вчетверо бумагу. Хотела пожелать спокойной ночи, но вовремя сдержалась – какая уж тут спокойная ночь. Вышла из комнаты на цыпочках, обходя стороной скрипучую половицу.

После ухода Любы Арина лежала, ощупывая пальцами письмо, нюхая его, разворачивая и снова складывая. Последняя свеча сгорела, не было ни спичек, ни лучины, а письмо жгло руки.

Только под утро Арина уснула, но уже через час схватилась, дрожащими руками развернула письмо, в сером рассветном свете стала читать:

«Здравствуй моя любимая!

Наша размолвка заставила меня о многом задуматься. Мне казалось всё ясным: здесь Россия, здесь враг, но ты невольно смешала в моей душе все понятия. Теперь я ни в чём не уверен: защищаем ли мы Россию или продолжаем то разрушение, которое начали большевики? Не рухнет ли Белое дело? И спишет ли всё война? Помнишь, я тебе говорил о высшей силе, которая не позволяет нам делать добрые дела, – как ни старайся, всё равно выйдет зло? Я долго думал, что же это за сила такая, а оказалось, ничего сверхъестественного в этой силе нет, и называется она очень просто – ненависть. Самая страшная беда состоит в том, что чувство это вскипело так сильно, что остановить его невозможно до тех пор, пока более сильная ненависть не восторжествует над той ненавистью, что слабее.

Прости, Ариша, что так плохо написано, доканчиваю это письмо у тебя в госпитале, в каретном сарае, который мы переоборудовали под палаты для пленных красноармейцев. Помнишь? Какая ирония судьбы. Теперь я сам ранен и пленный. Пишу огрызком карандаша, который нашёлся у кого-то из моих товарищей по несчастью. Темно и букв почти не видно. Если мой ангел-хранитель ещё не отвернулся от меня и выручит меня из этой передряги, я брошу службу. Всё, устал от ненависти. Уедем с тобой в Константинополь. Только сейчас, когда тебя нет со мной, я понял, как люблю тебя. Никогда и никого не любил так сильно. Я верю, что…»

Дальше письмо обрывалось.

Володя заворочался, залез Арине под мышку, со сна удивлённо спросил:

– Мам, ты пачишь?

– Нет, ничего, это я так…

– Ты гоячая и слёзки у тебя гоячие.

– Что ты так рано проснулся, Володенька, милый? Давай поспим ещё…

Она укрыла его, поцеловала в лоб, и Володя тут же снова заснул, а Арина осторожно, чтобы не разбудить его, поднялась, взяла лист обёрточной бумаги и карандаш, присела за стол. Серый предрассветный свет тускло цедился в окно, делая комнату ещё мрачнее и неуютнее. Арина достала из томика Пушкина фотографию Владислава, поставила её перед собой, долго распрямляла ладонью лист серой бумаги, потом, поглядывая то на фотографию, то в серый угол комнаты, сдвигая и распрямляя брови, стала писать:

«Здравствуй, милый мой Влад! Где ты, что с тобой? Опять пишу тебе и не знаю, куда отправить это письмо. Таких писем у меня скопилось уже более трёх десятков. Ну да ничего: приедешь, прочитаешь все сразу. Поначалу я боялась, что никогда тебя уже не увижу, а теперь этот страх прошел. Так было в детстве, когда болела мама, и я боялась, что она умрёт. Потом няня рассказала мне, что у каждого человека есть свой ангел-хранитель, приставленный к нему Богом, дабы охранять его. И все мои страхи прошли. Это было так давно, а я до сих пор верю в своего ангела-хранителя. И в твоего – верю. Я знаю, он провёл твой кораблик сквозь все трудности и опасности, и осталось совсем немного времени до того дня, когда ты войдёшь в дом, обнимешь меня и тихо скажешь: “Ариша, как долго я тебя искал…”»

Content

Сергей Кишларь
Синеет парус

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

ГЛАВА 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

ГЛАВА 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43