Вадим Ледов

Корректировка

Глава 1

Деревянные ступеньки скрипели под ногами, пахло пылью, кошками и борщом.

— Повезло вам, — в который раз начала агитацию риелторша Ирина, активная тетка неопределенного возраста с маленькой головой и стремительно расширяющимся книзу туловищем, — только сегодня заявка на сдачу появилась, вас первого веду. А цена! По таким деньгам разве что комнату снять, а тут отдельная квартира… — она поднималась на три ступеньки ниже меня, словно опасаясь, что клиент сбежит, так и не увидев свалившегося на него сокровища. — Дом конечно старый, но квартиры типовые. Зал большой. Даже балкон есть. Да сейчас сами увидите! А место-то какое прекрасное — престижный район!

Квартал двухэтажных деревянных домиков смотрелся маленьким кусочком деревни среди городской застройки. Заросший травой двор с какими-то покосившимися сараями, палисадники с грядками. Бабки на облезлой скамейке лузгают семечки. Рядом чинно восседает старая лохматая дворняга. На завалинке разлегся бандитского вида рыжий кот.

— За такие деньги разве что комнату снимешь… — неутомимо повторяла Ирина свои аргументы, — или где-нибудь на отшибе квартирешку. А тут рай, просто рай! Место, залюбуешься, в квартире все удобства, зимой тепло! Стены деревянные дышат, это вам не бетон! А то что старый… так пятьдесят лет стоял и еще простоит. Вы ж тут не всю жизнь собрались жить. На год снимаете? К тому времени, небось, не завалится, — она, захихикала над своей шуткой. Смех у нее был жидкий, булькающий.

Второй этаж. Пришли. На площадке две двери. Между ними электрощиток запертый на висячий замок. Мы остановились перед левой дверью с номером три. Так себе дверца, фанерная, со времен царя Гороха не меняли. Хотя, воровать у меня все равно нечего.

— А соседи кто? — спросил я, прислушиваясь к невнятному бормотанию за дверью соседней квартиры, — не трудовые, случайно, мигранты?

— Да бог с вами! — изображая удивление, Ирина хлопнула себя по могучим бедрам, отчего куколь на ее затылке качнулась из стороны в сторону. — Здесь одни пенсионеры живут. Сами ж видели. Тишь да гладь, и божья благодать!

Она не стала жать кнопку звонка, а деловито отперла дверь извлеченным из сумки ключом.

— Проходите, не стесняйтесь.

— А где же хозяева? — поинтересовался я.

— А нет хозяев, — радостно сообщила риелторша.

— Как так, иногородние что ли?

— Ну, типа того, — не стала она вдаваться в подробности. — Так это для вас дополнительная выгода! А то бывает, попадется какая-нибудь вредная бабка и ходит потом, проверяет свою рухлядь по нескольку раз в месяц. Оно вам надо?

— А платить как же?

— А платить через банк. Реквизиты я вам дам… как договор подпишем, так и дам. Ну, проходите, смотрите.

Квартира оказалась двухкомнатной, но вторая комната была заперта. От того и сдавалась как однешка.

Я оглядел зал. Выцветшие обои, линолеум волнами, крашеный потолок в трещинах, щербатая люстра с «хрустальными» висюльками. Из мебели: унылый коричневый диван истертыми неведомыми задницами, такое же кресло. Между ними облезлый журнальный столик. Покосившийся платяной шкаф, с треснутым зеркалом. На стене картина-мазня: горный водопад в окружении ядовито-зеленых елочек. В правом углу притулился старинный черно-белый телевизор на длинных ножках.

Когда я заглянул на крохотную кухню, древний холодильник ЗИЛ — Москва затрясся и приветливо заржал, словно радуясь новому знакомству. На нем опасно раскачивался пыльный кактус.

Не квартира, а какая-то лавка старьевщика.

— Ну что, — нетерпеливо поинтересовалась риелторша, — снимать будем?

Я задумался. Квартирка, конечно, похабная. Но, с другой стороны, права Ирина, за такие деньги ничего лучшего не найдешь, тем более в нормальном месте. Повезло, можно сказать. Все магазины рядом, вокруг тихие зеленые улочки. Буду гулять по аллеям, сидеть на лавочках под липами, смотреть на симпатичных мамашек с детьми, кормить голубей, пить пиво наконец. А еще — родился я и вырос в этом районе, так что ностальгия и все такое прочее прилагается.

— Согласен, — решился я. — Сейчас еще только санузел гляну.

— Конечно, конечно! Глядите, смотрите, вам здесь жить… а я пока на кухне договорчик заполню. Паспорт позвольте ваш. Ага… — начала записывать она круглым девчоночьим почерком, — заказчик… Романов Петр Федорович… да мы с вами тезки, я ведь тоже Федоровна!.. так… Пятьдесят первого года рождения… номер паспорта… серия… выдан…

* * *

Щелкнул замок, и Ирина Федоровна покинула квартиру, оставив мне экземпляр договора, ключи и неожиданную дыру в бюджете размером в десять тысяч рублей.

— Ну как же так, тезка, дорогой вы мой человек, — укоризненно поджала она губы в ответ на мою вялую попытку возразить, — ну вот же в договоре написано: Стоимость услуг исполнителя по договору согласовывается сторонами по каждому предложенному объекту отдельно… Поскольку объект является высоколиквидным, — продолжила она уже своими словами, — стоимость услуг определена в размере месячной арендной платы.

— Ну, говорили же, что пятьдесят процентов, — бормотал я, уже сдаваясь.

— Кто говорил, Петр Федорович? Кто это слышал? Кто видел? Впрочем, воля ваша, можете отказаться. Но квартирка классная, и, между прочим, хозяева залог не требуют! Улетит вмиг. Я ведь для вас ее придерживала… Жалеть потом будете! Ох, будете жалеть!

Столько напора и железной уверенности было в ее словах, что я безропотно достал портмоне и отсчитал вымогательнице требуемую мзду.

* * *

Крыса ты, Ирина Федоровна, хоть и тезка! — без особой злости подумал я, глядя в окно на ее удаляющееся туловище с куколем на макушке. Да и тезка-то липовая, по липовому паспорту.

На самом деле меня зовут Феликс Константинович Неверов.

Вы возможно спросите, как я докатился до такой жизни, что на старости лет мыкаюсь по съемным квартирам и живу по чужим документам? А я вам отвечу: ничего удивительного в этом нет если знать историю моей жизни. А она, жизнь моя, делится, на три неравных части.

Первая часть, была правильной, даже образцовой. Счастливое пионерско-комсомольское детство. Все давалось мне легко. Учеба сперва в обычной, а затем (благодаря победам на областных и союзных олимпиадах) в специализированной школе при Университете. Затем сам Университет, с красным дипломом по окончанию, аспирантура, женитьба по любви, развод, защита кандидатской диссертации, хорошая работа, вторая женитьба (по расчету — папа-академик), квартира, машина. Научная карьера уверенно шла в гору. В девяносто первом году я уже был молодым доктором наук и замдиректора закрытого НИИ с перспективой скорого членкорства. Лаборатория моя занималась космической тематикой — разрабатывала ракетные двигатели малой тяги. Такие используют для ориентации космических аппаратов. Видали, наверное, телевизионную картинку, где какой-нибудь «Прогресс» готовится к стыковке с МКС? Вокруг круглой туши приближающегося корабля то и дело пшикают струйки реактивных выхлопов, направляя тяжелую махину точно в цель — в этом есть заслуга и вашего покорного слуги.

Но вот настал девяносто второй. В один миг из уважаемого, обеспеченного, уверенного в своем будущем человека, я превратился… ну не в нищего конечно, но в кого-то близкого к ним по сути.

Институт наш, как это ни странно, приватизировали. Директора, старого академика, выпнули на пенсию — не нужен он был новым хозяевам. Меня оставили и даже предложили занять его должность, но что в том проку если три четверти Института уже были сданы в аренду под офисы и склады и столько же сотрудников уволено. Оставшиеся получали сущие копейки. Какая уж тут наука. Все космические разработки были свернуты, а нам предложили… утилизировать ракетное топливо — гептил. Дескать, много его и никому оно теперь не нужно.

Заниматься профанацией, тем более за еду я не захотел, и ушел из науки. Многие ученые тогда уезжали работать за границу, но благодаря уровню допуска я был лишен и этой возможности. Я перебрался из Новосибирска в Москву, и началась вторая, «неравновесная» часть моей жизни, связанная с коммерцией.

Следует признать, я достиг неплохих результатов и даже стал долларовым миллионером. Роскошный дом, виллы, яхты, лимузины. Седина в бороду — бес в ребро, развод со старой женой, оставшейся в Новосибе, женитьба на новой — молоденькой юрисконсульте, годящейся в дочки, рождение настоящей дочери, словом, все в шоколаде.

Но достичь — это одно, удержать совсем другое. Как говорится в анекдоте: концепция изменилась — мы обосрались. Мой друг со студенческой скамьи Коля Смирнов, с которым мы вели с самого начала наш бизнес, связался не с теми людьми. Я был категорически против, но он меня не послушал, вообразил себя финансовым гуру.

Новые компаньоны сперва стлали мягко, да потом жестко стало спать. Кинули раз, кинули два, поменяли состав акционеров и бизнес забрали. Мы еще и должны им остались. Продали всё. Не хватило.

Офигевший от отчаяния и кокаина Коля, влез в совсем уже рискованную сделку, взявшись быть посредником между банком и одной якобы солидной фирмой, желающей взять большой кредит. Кредит дали, а фирма испарилась. Коле (и мне за компанию) пришлось иметь дело с обвинением в мошенничестве в особо крупных размерах и, что гораздо хуже, бандитской крышей кинутого банка. Бандитам ведь не объяснишь, что я ни ухом, ни рылом о Колиных проделках. Работали вместе, значит, и отвечать вместе придется. Сказали: ищите бабки, иначе сами знаете, что.

На поиски дали неделю. Я не стал медлить и, воспользовавшись помощью друзей-ученых, срочно переправил семью к ним в Штаты, а сам сбежал в Обнорск, лег на дно и не булькал. То же самое предложил сделать и Коле. Но он не захотел. Сказал: придумаем, что-нибудь, сейчас, мол, не девяностые, не стреляют. Его и не застрелили, сперва долго били, а потом надели на плечи автомобильную покрышку, облили соляркой и подожгли.

А меня не нашли, хотя искали. Долго искали. Возможно и по сию пору ищут, я не проверял и желания такого не возникало.

Так началась и продолжается по сию пору третья часть моей жизни — «никчемная».

Живу в тени, опасаясь привлечь к себе внимание. Скитаюсь по съемным квартирам. Дольше года еще ни на одной не задерживался. Нынешняя, юбилейная — двадцатая по счету.

Жизнью это назвать сложно… скорей существованием. С тех пор нигде больше не работал и ничего путного не делал. Все идеалы мои разбиты, а целей не видно, поэтому работать не зачем, не для кого и не имеет никакого смысла. Не имеет смысла и сама жизнь моя, но и помирать не хочется, привык, понимаешь, жить.

Жена со мной заочно развелась и вышла замуж за того самого друга-ученого — он хорошо поднялся в Пиндосии. Я ее не осуждаю, чего пропадать красивой бабе? Будущего у нас все равно нет. Жаль лишь, что дочку теперь вижу только по скайпу.

Родители мои давно умерли. Отец еще в восьмидесятом (сердце), а мама пережила его на тринадцать лет. Как-то раз проснувшись, я с удивлением сообразил, что давным-давно старше отца и через год сравняюсь возрастом с мамой. Интересное, надо сказать ощущение — не из самых приятных.

Друзей у меня тоже нет, старые потерялись в суматохе девяностых, а новые постарались меня забыть. Из родни осталась только престарелая тетушка — мамина младшая сестра. Во время редких созвонов она постоянно меня жалеет. Как, мол, один живу-мучаюсь? Почему не найду себе какую-нибудь добрую женщину?

Зачем, спрашиваю я, чтоб вдвоем мучиться? Она не понимает такого расклада и снова и снова затягивает свою сказку про белого бычка. Я слушаю и уже не возражаю.

* * *

Вещи перевез на такси. Вещей было две спортивные сумки, а еще маленький телевизор и ноутбук. Бросил все это посреди комнаты и на том же такси вернулся обратно. Надо было сдать ключи хозяевам старой квартиры, а заодно и прикупить продуктов на вечер.

Когда я, наконец, закончил с обустройством на новом месте, была уже половина восьмого. Устало примостившись на колченогой табуретке между холодильником и столом, я стал пить пиво из банки, поглядывая то в окно, то на экран раскрытого ноутбука, вяло притом почитывая очередной «патриотический» форум.

Надоедливым шмелем жужжала газонокосилка. Палисадник под моим окном был красиво засажен разнообразными цветами, а у соседнего дома зарос огромными, вровень со штакетником, лопухами. На крыше мужик в драной тельняшке второй час возился с телевизионной антенной похожей на рыбный скелетик. Солнце готовилось нырнуть за верхушки недалеких девятиэтажек. По вечернему белесое небо, чертили последние стрижи.

Мысли мои текли в хаотичном порядке, одновременно по разным направлениям. Например, я думал о том, что кухонное окно выходит на проезжую часть и это плохо потому что шумно. Но, с другой стороны, спать в кухне я не собираюсь, а окно залы обращено во двор, а там тихо, если, конечно, по ночам не собираются пьяные компании.

Еще думал, не найти ли мне все же какую-нибудь необременительную работу, например, преподавать на четверть ставки. Нет, не деньги меня интересовали, а возможность отвлечься от унылой повседневности. Все же иногда хотелось общения. Реального, а не виртуального в инете. Реальное общение с молодыми людьми придает жизни видимость смысла, в отличие от бессмысленной ругани на форумах, которая лишь увеличивает энтропию вселенной.

И, наконец, самая неприятная мысль была о том, что надо, наконец, собраться и записаться к врачу. Может чего выпишет от бессонницы. Уж больно плохо я стал спать по ночам, а от того страдаю мизантропией. Древнее народное средство — алкоголь, помогает, но ненадолго — просыпаешься в полпятого утра и лежишь ворочаешься, проклиная ноющие колени, тянущий левый бок и размышляя о бессмысленности жизни и неизбежности скорой смерти. Тьфу!

Пиво в банке закончилось и больше мне его не хотелось. Это так, размочить желудок. На ужин у меня коньяк, оливки с маслинами, половина курочки-гриль и маленькая баночка красной икры. Новоселье все-таки, да еще юбилейное!

* * *

Темнело. Завершилась, помещением в архив, очередная форумная баталия на тему крушения СССР. Участники дискуссии, местные пикейные жилеты и дальше бы обменивались оскорблениями, ссылками на труды авторитетов, и пространными, в основном безграмотными рассуждениями, но пришел админ и прикрыл совсрач. Соперники перебрались в другие темы, а я от выпитого коньяка стал добр к людям и малость заскучал. К тому ж от курицы остались одни косточки, а зад мой расплющился о табурет. Захлопнув ноутбук, я сгреб бутылку, бокал, тарелку с оставшимися бутербродами, и поплелся к дивану.

Полночь застала меня, бездумно пялящимся в экран телевизора. Коньяка осталось на донышке, а засохшая на бутерброде икра противно липла к зубам.

С улицы доносился шум редких в эту пору машин и гавкала какая-то сумасшедшая собака, периодически переходя на вой. Большая круглая луна таращилась в окно. Сегодня, кажется, полнолуние и даже какое-то суперлуние. Или завтра? Встал, чтоб задернуть штору и меня ощутимо повело. О-о! Да вы, ваше благородие, нарезались! Завтра придет расплата в виде вялости, упадка сил и новых приступов мизантропии. Да, старость, не радость — в былые времена от такого количества выпитого я лишь становился веселее.

Передумав идти к окну, я побрел в ванную.

Духотища-то какая. Надо принять душ — станет легче.

Некоторое время разглядывал свою унылую физиономию в подслеповатом зеркале. Говорят, что продольные морщины от старости, а поперечные от ума. Душ принял почти холодный.

Упругие прохладные струйки щекотали кожу, а в голову лезли несвоевременные мысли.

Говорят, что старики не следят за собой… А для чего? Женщины на меня не смотрят, мыслями моими никто не интересуется… Кому интересно, о чем я думаю, куда иду и зачем живу? Так для чего мне следить за собой и для кого? Для себя? Хреновая мотивация.

Когда-то я был фанатичным трудоголиком, мечтавшим свернуть горы и осчастливить, если не все человечество, то хотя бы свою страну, теперь стал принципиальным бездельником и циником, вечно одиноким угрюмым сычом. Зато во мне есть и положительная сторона: я не виню в своих неудачах государство, обстоятельства, семью и плохую карму. Во всем виноват лично я сам и никто более. Таким образом, я лишен комплексов, которые мешают большинству людей объективно воспринимать реальность.

С наслаждением намочил голову, растерся мочалкой, почистил зубы — и впрямь полегчало.

Выбравшись из ванной, остановился на пороге, оглядывая убогий интерьер своего нового жилища. Да уж, квартирку я снял — просто блеск. Квартирка, типа, я вас умоляю. Прошлая была не в пример. С евроремонтом и за те же деньги. Зачем я согласился на эту халупу, ума не приложу. Ну и ладно. С другой стороны, экзотика, в таких я еще не жил. Впрочем, надоест — сменю.

Забытый телевизор молол что-то про Сирию и ИГИЛ. Всюду террористы, экстремисты и радикальные исламисты… стабильности в мире нет. Впрочем, что мне до них, суетящихся и постылых? — рассудил я и нажал красную кнопку пульта. Вылил в бокал остатки коньяка. Пойду, открою окно, подышу свежим воздухом.

До окна так и не дошел. Потому что увидел, что из-под двери в запертую вторую комнату пробивается полоска света…

Это было, мягко говоря, странно. Как следует, протерев глаза и, дождавшись пока исчезнут темные круги, посмотрел еще раз. Свет никуда не исчез, и даже кажется, стал ярче. Поставив коньяк на стол, подошел и осторожно прижался ухом к двери. Сделал это напрасно, потому что от легкого нажатия дверь открылась и я, спьяну не удержав равновесия, ввалился прямо в белое марево.

Глава 2

Падая, я непроизвольно зажмурился и когда через секунду открыл глаза, обнаружил себя стоящим на карачках в той же самой комнате, из которой только что пытался выйти. Только задом к двери.

Как так вышло? Не мог же я извернуться в падении словно кошка. Такие трюки мне давно не под силу.

Некоторое время тупо озирался. Вроде обстановка та же самая. Но, что-то было не так. Твою мать! А где мой телек, коньяк и остатки бутербродов? И почему диван, который я долго расправлял, стараясь чтобы он при этом не развалился, теперь стоит собранный, да и выглядит гораздо новей. И протупив еще несколько секунд, наконец, обнаружил главную несуразность — за окнами было утро. Яркое солнечное утро.

Приготовившись, кряхтя подняться на ноги, я к своему удивлению вскочил как подорванный. Чуть до потолка не допрыгнул, едва успев подхватить свалившиеся трусы. От души выругался и не узнал свой голос. Следующая матерная тирада застряла в горле. Из зеркала на меня смотрел симпатичный молодой парень лет двадцати.

Я помахал ладонью перед лицом, отгоняя наваждение. Парень в зеркале сделал то же самое.

Да это же, я — собственной персоной! Только помолодевший на четыре с лишним десятка лет. Некоторое время крутился перед зеркалом как заядлая модница, разглядывая свои бицепсы-трицепсы (всегда был спортивным малым) и поддерживая норовящие свалиться трусы — задница моя в том возрасте была куда меньшего размера.

Чудо! Другого слова и не подобрать. Как же прекрасно быть молодым!

Но как такое возможно?

А может я умер и это портал на тот свет? Щурясь от яркого солнца, подошел к окну.

Ничего особенного там не узрел — тот же двор, те же деревянные дома вокруг, заросший лопухами палисадник. Все то же самое… Э-э, нет, не все. Вместо квартала девятиэтажек в полукилометре от нас, чернеет закопченными трубами какой-то частный сектор. Несмотря на жару, из некоторых поднимается дымок. Ну да сегодня ж воскресенье — бани топят.

Стоп! Какие бани, какое воскресенье? Какой, на хрен, частный сектор? Срывающимися пальцами я распахнул окно и по пояс высунувшись, посмотрел влево.

Ну, конечно, четырнадцатиэтажную башню элитного дома по ту сторону улицы, как корова языком слизала. Вместо нее жидкий березняк, за которым виднелись панельные пятиэтажки. В одной из них, я помнится, жил, в стародавние времена. Ну, хоть они никуда не делись. А башни нет. Ну, так понятно — если нет девятиэтажек построенных сорок с лишним лет назад, откуда взяться башне, которую всего-то года два как воткнули.

Продолжая озираться, замечал все новые и новые несуразности. Совсем мало машин. Да и те, прости господи, четыреста двенадцатый «москвич» … двадцать первая «волга» … мама родная… горбатый «запорожец». Когда я его видел в последний раз?

Натужно кряхтя по дороге в горку, на перекресток выползла желтая туша автобуса. «ЛИАЗ», совсем еще новый. Седьмой маршрут, он всегда здесь ходил, от Микрорайона до Бетонного завода. Автобус затормозил на остановке. Сложились гармошки дверей, выпустив десяток пассажиров. Несмотря на приличное расстояние, я четко видел детали их одежды. Значит и острота зрения вернулась.

Овраг справа от дома весь был застроен разномастными сарайчиками, в которых жители щитовых домов, в прошлом сельчане, держали всякую живность вроде кур и коз. Да вон и они бродят тут же неподалеку. Квохчут и мекают. С детских лет помню эту картину смычки города и деревни. Потом случился жуткий ливень, и все сараи смыло вместе с их обитателями. Когда же это было? Кажется в восьмидесятом. Точно, в год Олимпиады!

Я отошел от окна и обреченно рухнул на диван.

Что же со мной произошло?

Про смерть я уже думал и этот вариант решительно отвергнул. Не нравился он мне. К тому же я чувствовал себя живым, молодым и здоровым, а вовсе не старым и мертвым.

Может коньяк оказался настолько забористым, что я вырубился и все окружающее лишь пьяные грезы? Ага, и при этом чувствую себя, предельно трезвым, словно месяц ничего крепче чая в рот не брал. Нет, не бывает таких снов. Подумал так и все же решил себя ущипнуть. Больно! Нет, точно не сон.

Тогда что же? С ума за пять минут не сходят, и головой я не стукался… Кажется. Чтоб подтвердить это утверждение, ощупал голову, а затем встал и под разными углами осмотрел ее в зеркале. Целехонька.

Остается признать происходящее реальностью.

Значит?

Значит, я каким-то образом перенесся в прошлое. Судя по картине за окном, куда-то в семидесятые. А если точнее? А если точнее, то «ЛИАЗы» у нас появились где-то в семидесятом, а девятиэтажки начали строить в семьдесят пятом. Значит на дворе первая половина семидесятых. Вот так забрался.

Я сидел на диване и разглядывал обстановку комнаты. Надо сказать, она практически не изменилась, разве что стала новей. И вещи мои исчезли. Все до единой. Остались одни трусы, и те велики́. Ан нет, есть еще и часы на руке. Дешевые китайские, но замаскированные под Ориент. Часы и трусы — прекрасный набор для попадания в другой мир.

Таким образом, передо мной встали два извечных русских вопроса: кто виноват, и что делать?

С первым вопросом пока беспросветно, поэтому и думать о нем незачем, начнем со второго.

Значит, дело было так: я вошел в другую комнату… ну, как вошел… впал. Впал, значит, в дверной проем, и оказался мало того, что в той же комнате, так еще и в прошлом. В таком случае, вторая комната, это не комната вовсе, а что-то вроде портала и чтоб вернуться надо войти в нее еще раз. Логично? Вроде, логично.

Встал и подошел к межкомнатной двери. Она была плотно прикрыта, словно я не вваливался в нее пятнадцать минут назад. Толкнул рукой — не поддается. Нажал плечом — лишь жалобно скрипнул косяк. Вышибить ее что ли? Нет, погоди, шепнул мне внутренний голос, вышибить всегда успеем. Вдруг что-то нарушится, и я навсегда останусь в прошлом.

От этой мысли сладко заныло под ложечкой.

А что ты, собственно, забыл в том настоящем? — поинтересовался мой здравый смысл, — кто и что тебя там ждет? Старость и смерть тебя там ждет! А сейчас, может тебе дан второй шанс, прожить жизнь так чтобы не было мучительно больно… ну и так далее.

Кем дан? — спросил я у здравого смысла.

Да как хочешь так его и называй. Выбирай по вкусу: бог, дьявол, рептилоиды с Нибиру. Гомеостатическое мироздание, наконец. Какая разница?

Как какая разница? От этого зависит его цель. Бог помогает людям, дьявол вредит. Рептилоиды, вообще не понятно чего хотят, то ли всех поработить то ли, наоборот, осчастливить, а гомеостатическое мироздание всего лишь не желает быть нарушенным.

«Экий ты стал пан-философ, — сказал я себе, — обещал не думать про первый вопрос и сразу же обещание нарушил. Какая тебе вера после этого?»

Шорох за спиной заставил меня резко обернуться. В проеме открытого окна устраивался здоровенный рыжий кот. Ну, то есть это могла быть и кошка, но мне почему-то сразу стало ясно, что расположившаяся на подоконнике зверюга, именно кот. Уж больно наглый у него был вид.

— Эй! — сказал я ему, — Чего это ты сюда, как к себе домой вперся?

Рыжий, не обратив на меня никакого внимания, принялся вылизывать правую лапу. А ведь он и вправду может здесь жить, дошло до меня. Наверняка у квартиры есть хозяева и они в любой момент могут вернуться, а я в таком виде. Решат, что залез вор и вызовут милицию. Голый вор — оригинально.

И тут раздался звонок. Я вздрогнул и облившись холодным потом, заметался по комнате. Звонили в дверь. Тут я, наконец, сообразил, что если звонят, значит, нет ключей и на цыпочках прокравшись к двери, глянул в глазок. На площадке стояла бабка добродушно-глуповатого вида, одетая, несмотря на жару, в линялую кофту и длинную холщовую юбку с выцветшими цветами, за ней маячила девчонка лет шестнадцати, русоволосая в коротком ситцевом сарафанчике.

Вас мне только не хватало, подумал я, отступая вглубь коридора — не открывать же им. Бабка с девчонкой о чем-то переговаривались за дверью. Звонок громыхнул еще пару раз и все стихло.

Убедившись в глазок, что площадка пуста, я вернулся в зал.

Кот тоже куда-то делся. Ну и, слава богу, с облегчением подумал я, закрывая окно, шляются тут всякие, а потом ложечки пропадают.

Кстати, о ложечках, надо проверить, чем мы тут располагаем. Может одежонка какая отыщется.

Одежонки не нашлось. Шкаф был девственно пуст, если не считать пары плечиков, сиротливо покачивающихся на перекладине. Зато на антресолях, в компании нескольких сушеных тараканов нашлась фуфайка и старый спортивный костюм. Внимательно осмотрев это линялое чудо, я с опаской в него облачился. В зеркале отразился студент, собравшийся на сельхозработы. Майка с ностальгическими завязками на вороте и запузыренные трикотаны были настолько застираны и потеряли форму, что даже первоначальный цвет их определить не представлялось возможным, не говоря уже о том мужские они или женские. Ладно хоть без дыр.

Следующей для осмотра пришла очередь кухни.

Что-то бандитская рожа этого кота мне больно знакома, размышлял я, роясь в кухонных шкафчиках. Не его ли видел, когда с риэлторшей шел смотреть квартиру. Да ну нафиг — между этими событиями сорок с лишним лет. Просто совпадение, мало ли рыжих котов на свете.

Из кухонной утвари нашлось несколько старых кастрюль и десяток щербатых тарелок, граненые стаканы разной емкости, а в раковине с облупившейся эмалью валялось семейство алюминиевых вилок-ложек. Были они помятые с гнутыми зубчиками и к тому же грязные, словно землю ими копали.

Пусто оказалось и в холодильнике лишь сугробы инея в морозилке. Непохоже, что квартира обитаема. По крайней мере, на постоянной основе. Значит внезапного прихода хозяев можно не опасаться.

Я подошел к телевизору. «Горизонт-101» гласила надпись в нижнем левом углу. Полированная деревянная дура на длинных ножках смотрелась солидно. Да и весила солидно — килограмм пятьдесят, насколько я помню. Выпуклый белесый экран отразил мою озадаченную физиономию на фоне окна. Работает ли? Я щелкнул тумблером.

Телевизор работал. Сперва засветилась лампочка с надписью «сеть», затем, после долгого гудения нагревающихся электронных ламп и потрескивания из динамика полилась задорная музыка и наконец осветился экран, явив черно-белую картинку, где сквозь рябь помех отплясывали под переливы гармошки девушки в сарафанах и кокошниках. Через минуту девушек сменили непривычно опрятные механизаторы, важно отвечающие на вопросы корреспондента. Механизаторы прибыли на выставку сельхозтехники и их ответы иллюстрировались кадрами с рядами всяческих комбайнов, культиваторов и поливальных установок.

Устав на них любоваться, пощелкал каналами: на одном была настроечная таблица, сопровождаемая противным гудением, а по остальным и вовсе сериал «белые мурашки». Оно и понятно, в те времена с утра работала лишь первая программа, остальные с шести-семи часов вечера. Я вернулся на первую, там как раз начался выпуск новостей. Строгий диктор заступался за Анжелу Дэвис и клеймил американскую военщину за новые бомбардировки Ханоя, затем сменив пластинку, упомянул очередной пленум ЦК КПСС. Так, уже какая-то временная привязка. Помехи усилились. Понимая лишь каждое третье слово, я лихорадочно крутил телескопические рожки стоящей на телеке, комнатной антенны, но толку от этого было чуть — никаких конкретных дат я так и не узнал. Диктор рассказал что-то про вести с полей и новости закончились, сменившись концертом в честь Дня рыбака. В Союзе было много разных Дней, подумалось мне, и геолога с учителем, и металлурга и даже физкультурника, а сейчас все больше бухгалтера да брокера.

Ладно, ящик подтвердил главное — я действительно в советском прошлом.

Может радиоточка что-то прояснит.

Однако подозрительного вида динамик порадовал лишь передачей «Театр у микрофона». Несколько минут я вслушивался в проникновенные голоса артистов и с удивлением понял, что транслируемый спектакль ничто иное, как «Зеленый фургон» Козачинского. Кажется, в антракте передают последние известия, припомнил я, и оставив радио включенным, пошел открыть окно — от прямых солнечных лучей становилось все жарче.

И сразу понял, что поступил опрометчиво.

Под окном стояла давешняя девчонка в сарафане и смотрела прямо на меня.

— Нюра, — воскликнуло за спиной радио, — ну можно ли так врываться? И патлы, патлы свои пригладь!

— Добрый день! — сказала девчонка.

— Привет, — только и оставалось ответить мне.

— А вы родственник Виктора Мефодьевича?

Отказываться от такой подсказки было глупо.

— Э-э… Племянник.

— А Виктор Мефодьевич, как май, так в поле и до октября, — затараторила девчонка. — А мы с бабой Фросей приглядываем за квартирой. Мы рядом в четвертой живем. А цветов у него нету кроме кактуса, а его и поливать не надо. Поэтому мы ключи и не берем. Но Виктор Мефодьевич предупредил, что может кто-то из родственников появиться. А сегодня смотрим, окно открыто.

— Так это вы звонили? — промямлил я. — Извините, что не открыл, я как раз в ванной был… с дороги, сами понимаете… помыться надо, то се.

— Да ничего! — девчонка радостно закивала, отчего ее русые косички смешно запрыгали, и мне пришло в голову, что неплохо было бы познакомиться с ней поближе, чтоб разъяснить, так сказать, диспозицию.

— Какая симпатичная у меня соседка, — дружелюбно улыбаясь, начал воплощать свою идею. — Зашли бы ко мне по-соседски в гости, а то, что мы через всю улицу кричим? Заодно и познакомимся.

— А и зайду, — не стала кочевряжиться девушка, — сейчас только до булочной сбегаю. Тут рядом, минут десять.

Через десять минут она, конечно, не появилась. Не появилась и через двадцать. Томясь от безделья, я слонялся из комнаты в кухню и обратно. Слушал радио и размышлял, кто такой может быть этот загадочный «дядюшка» с поповским отчеством. Несколько раз пробовал дверь — заперта.

Через полчаса, наконец, раздался звонок.

Увидев девушку, я сразу понял причину задержки. Русые косички были расплетены, а длинные волосы тщательно расчесаны. Застиранный сарафанчик сменился на клетчатую юбку выше колен, и белую блузку с голубыми листочками. На ногах белые же туфельки-лодочки на низком каблуке, а губы тронуты помадой.

За секунду я обозрел ее всю, от крепких ножек до распирающих блузку полушарий и остановился на лице. Странно, почему раньше мне всегда нравились тощие девки. Это же просто девочка-персик — нежная кожа, щечки яблочки, губки бантики, глазки цвета сливы.

А я стою тут перед ней, в затрапезном прикиде, босяк босяком. Впрочем, судя по отсутствию брезгливости во взгляде, это ее ничуть не смущает. Во времена моей юности люди были куда проще, носили что придется — страна только выбралась из нищеты. А к стилягам — тогдашним хипстерам, наоборот, относились с подозрением.

— А как красавицу зовут? — я решил, что немного лести не повредит.

— Евгения, — от смущения девчонка стала важной.

— А меня Феликс.

— Как Дзержинского?

— Типа того. Да вы заходите Женечка. Правда я убраться не успел. Я бы вас чаем напоил, но у дяди Вити даже чайника нет.

— А пойдемте к нам? — предложила Женя. — У нас все есть, и чайник, и варенье, и мед нам деда Коля с пасеки возит.

Отказываться было глупо, да и жрать хотелось.

— А бабушка что скажет? — на всякий случай уточнил я, — не попрет?

— Да что вы! — всплеснула руками девушка, — Баба Фрося мировой человек! Ей только дай кого-нибудь накормить. К тому же, ее и дома нет, она на базаре медом торгует.

Контакт налаживался.

Глава 3

Четвертая квартира отличалась от третьей лишь наличием еще одной комнаты. В зале висел непременный ковер с оленями, под ним раздвижная тахта, покрытая плюшевым пледом. Вдоль противоположной стены выстроились в ряд старинное трюмо, сервант с посудой, и шифоньер. Посреди комнаты царил массивный овальный стол, украшенный вазой с букетом полевых цветов. Горшки с цветами стояли и на подоконнике, а через распахнутую балконную дверь виднелась кадка с чем-то древовидным. И, наконец, всю третью стену занимал самодельного вида стеллаж, заставленный книгами. На меня глядели тусклые корешки всевозможных собраний сочинений. Тут были Конан Дойл и Джек Лондон, и отечественные Лесков с Куприным и прочими Толстыми.

— Сейчас чай будем пить, — сообщила Женя и упорхнула на кухню.

Я подошел к трюмо. Зеркало было высоченное, украшенное сверху резным венцом. Под деревянную раму всунуты многочисленные поздравительные открытки и фотографии с патриархального вида дедами и старухами, детишками в смешных костюмчиках, серьезными молодцами и строгими молодухами. Меня привлекло одно фото, с изображением круглолицего прищуренного паренька в фуражке и парадном мундире с погонами танкиста. Но не это главное, а то, что внизу каллиграфическим почерком было приписано: «Чита, 1972 г.»

— Жень, — позвал я, — а кто этот военный?

— Где? — подпоясанная передником девушка раскраснелась от хлопот. — А это братишка мой старший, Андрюшка. Он сейчас в армии, в Забайкалье служит в танковых войсках. Год отслужил, еще год остался. Скучаю по нему, прям не могу.

— Ну-да, ну-да! — посочувствовал я. — Но ничего, не плачь девчонка, пройдут дожди! А фотка-то старая?

— Новая совсем! Неделю назад прислал. Написал, что в мае фотографировался.

Ну, вот все и прояснилось. На всякий случай уточнил.

— Слушай, я что-то забегался, дням счет потерял. Сегодня, какое число? Четвертое?

— Да что ты, шестое уже! — она счастливо рассмеялась. — Первая неделя каникул!

Стол Женька накрыла царский: душистое земляничное варенье, малиновое, яблочное. Мед свежайший, еще пахнущий ульем.

Мы пили ароматный чай, ели варенье и, как подобает солидным людям, степенно беседовали.

Незаметно перешли на «ты».

Я сообщил Евгении, что являюсь студентом НГУ, перешел на последний пятый курс и на каникулах решил посетить малую родину.

— А ты, кем будешь, когда закончишь? Как Виктор Мефодьевич, геологом?

(Вот и стало понятно, чем занимается «дядюшка»).

— Нет, я на факультете естественных наук учусь. Химик.

Из дальнейшей беседы выяснилось, что дядя Витя здесь очень редко бывает. Говорят, у него, здесь Женька перешла на шепот, в другом городе есть любовница и он там в основном проживает. Вот и стоит квартира почти всегда пустая.

Их кухонька была такая же крошечная, как и моя. Мы сидели на расстоянии вытянутой руки, и я не мог удержать невольных взглядов то в вырез ее блузки, то на круглые коленки.

Она честно старалась не замечать моих взглядов и безостановочно щебетала.

Эту трехкомнатную квартиру дали деду Илье, ветерану войны и труда.

— Он всю войну, с первого до последнего дня прошел, — с гордостью говорила Женька. — полный кавалер Ордена Славы, а таких меньше, чем героев Советского Союза!

Вот только, едва успели дать квартиру, как дед возьми да помри от инсульта. С тех пор так и живут они тут вчетвером. Баба Фрося, Нина (Женькина мать), брат Андрюха и сама Евгения.

— А мамочка у нас где? — невзначай поинтересовался я.

— На юге. Ей путевку от профкома дали в Геленджик. Она у нас передовик производства, начальник цеха на швейной фабрике!

— А тебя что ж с собой не взяла?

— Ну… надо же ей от нас отдохнуть, — при этом Женька сделала забавную рожицу, явно кому-то подражая.

— А отец где же?

— Да они с мамой развелись, еще, когда мне четыре года было.

— И что?

— И ничего, — развела она руками, — алименты платит и не показывается. Один раз пришел, когда мне шестнадцать исполнилось… почему-то к школе. Я его даже не узнала сначала. Поздравил. Сунул коробку конфет и плюшевого мишку. Вот зачем, спрашивается, взрослой девушке дурацкая игрушка? Лучше бы духи или там, помаду подарил. Как жизнь, спрашивает? Нормально, отвечаю. Ну, постояли десять минут, как дураки, о чем говорить не знаем. Ушел, а я мишку этого в кусты закинула.

— Ну, это ты зря.

— Может и зря, — не стала спорить она.

— А конфеты не выкинула?

Девушка усмехнулась.

— Нашел дуру! Слопали с подружками.

— А ты Жень в какой школе учишься?

— В третьей.

— Я тоже в ней учился, до восьмого класса.

— А потом?

— А потом мы переехали в Новосиб. Там как раз Академгородок строился, отцу квартиру обещали. Здесь-то мы в коммуналке жили и ничего не светило.

Мы посидели, помолчали. Вроде все темы обсуждены, чай булькает в животе и слопана целая розетка варенья, пора и честь знать — в смысле, валить. Хотя нет, есть еще одно дельце.

— Дали квартиру-то? — прервала девушка затянувшееся молчание.

— Дали, — кивнул я. — Трехкомнатную полногабаритную, на Морском проспекте.

— У вас что, море там есть? — округлила она глаза.

— Да не, какое в Сибири море — это местные так водохранилище называют — Обское море. А ты Евгения, комсомолка, поди? — зачем я это спросил?

— Конечно, — удивленно хлопнула она глазами. — А ты нет, что ли?

— А какой класс закончила?

— Девятый, — на ее хорошеньком личике читалось сожаление, что не десятый. Хотела казаться взрослей, хотела мне понравиться.

Как не цинично, но этим надо воспользоваться.

— Хочешь еще меду налью? — предложила хозяйка.

— Да, нет спасибо, что я Винни-пух что ли. Слушай, тут беда такая приключилась… — стал я вдохновенно врать. — Понимаешь, сел в сквере на скамейку… а она свежеокрашенная оказалась… кто-то видать бумажку с предупреждением сорвал, я не заметил… в общем, и рубашка и брюки… все испорчено. Надо на вокзал съездить, там у меня вещички в камере хранения. Вот, у дяди нашел какую-то рвань… но не ехать же в этом — засмеют.

Неся эту пургу, я внимательно наблюдал за реакцией девушки. Согласен, крашеная скамейка — тупая отмазка, типа, как в «Джентльменах удачи» — в цистерне, где мы ехали случайно оказался цемент, и наша одежда пришла в негодность.

Но в данном случае реакция превзошла все ожидания — Женька просто олицетворяла собой желание помочь ближнему.

— Что же делать? — с тревогой спросила она непонятно у кого.

— Так я и говорю… нет ли у тебя какой-нибудь одежонки… напрокат? Я только сгоняю и сразу верну в целости и сохранности! Еще и подарочек с меня.

— Точно! — хлопнула она себя по лбу ладошкой. — Чего я думаю, балда! Андрюшка же одного с тобой роста! И размерами вы, как будто схожи… сейчас что-нибудь принесу.

Она вылетела из кухни.

Вернулась минут через пять, и озабоченно сдув челку со лба, сунула мне тоненькую стопку.

— Вот! Парадное Андрюхино! Он на танцы в этом ходил.

В стопке оказались, аккуратно свернутые, чтоб не помялись, рубашка и брюки.

— Майку надо?

Я помотал головой, мол жарко. Не говорить же ей, что мне трусы не помешали бы.

— Да, жарища! — согласилась Женя, — С конца мая ни одного дождика.

Я хмыкнул. Знала бы она, что великая засуха, поразившая в семьдесят втором европейскую часть СССР, только начинается.

— Ну-ка, примерь, — потребовала девушка, — Да не стесняйся, стеснительный какой, выйду я.

И действительно вышла.

Скинув злосчастные трикотаны и стянув через голову влажную от пота майку, я быстренько облачился в принесенное. Действительно оказалось впору. Но что это была за одежка. Светло-коричневые брюки в обтяг на бедрах, расклешенные от колен сантиметров на тридцать, внизу заботливо обшитые молниями, чтоб не обшаркивались об асфальт. И приталенная рубашка с огромным отложным воротником, вытачками на спине и узором из оранжевых огурцов.

Блядь, клоун и клоун! Первым желанием было вежливо отказаться, но затем взял себя в руки. Ведь и вправду такое носили в семьдесят лохматых годах. С запада мода пришла, а наши умельцы ушивали и перешивали неказистый советский ширпотреб.

Я вышел из кухни и наткнулся на восхищенный Женькин взгляд.

— Класс! — она показала большой палец. — Андрюха еще и расстегивался чуть ли не до пупа, типа, так девчонкам больше нравится.

Глянув в зеркало, я обнаружил, две вещи: что прикидом своим напоминаю волка из «Ну погоди», и что на ноги тоже что-то надо одеть, не идти же в сланцах. Подняв глаза, я понял, что Женька следит за моим взглядом.

— И туфли тоже краской испачкал? — тон ее голоса при этом был немножко издевательский.

Андрюхины парадные туфли имели апельсиновый оттенок, толстую подошву и высокий каблук. Такие, мы в свое время называли копытами. Чуть размер великоват, ну и хрен с ним, сойдет.

— Женюш… мне уже стыдно просить… но, не заняла бы ты мне…

— Что, и деньги краской испачкались? — лукаво улыбнулась девушка. Похоже, насчет ее наивности я малость заблуждался.

После некоторого ожидания мне был вручен рубль. Настоящий советский рубль. «Рваный» как мы его тогда называли.

— Женечка — солнышко, ты прелесть! С меня презент!

— Не выдумывай, — покачала она головой, — ничего не надо!

Но взгляд ее при этом говорил: дурак будешь если поверишь.

Хотел было чмокнуть ее в гладкую щечку, но девушка ловко уклонилась, погрозив пальчиком.

Уже на пороге я вспомнил.

— Жень, а чей это кот, такой здоровый рыжий. В окно сегодня ко мне забрался.

— Кот? — она задумалась. — Рыжий? Нет у нас такого. У тети Марины с первого этажа есть кошка сиамская… злая такая. А кота нету. Может с соседних домов забрел.

На том и расстались.

* * *

И вот я на улице. На часах, которые подвел по Женькиным ходикам, около двух. Я одет как попугай, в кармане у меня рупь, а в голове отсутствие четкого плана. Значит, буду действовать, как обычно, по наитию.

Наитие привело меня на автобусную остановку.

Зачем спрашивается?

И тут я понял зачем.

В школе у меня был закадычный друг Генка Скворцов. Мы знали друг друга с самого детского сада, правда, ходили в разные группы. А в школе попали в один класс и так и просидели за одной партой до восьмого, пока я не свалил в Новосибирск. Сперва переписывались, но потом, как часто бывает, наши контакты прервались и больше я его в той жизни не видел. А почему бы не повидать в этой?

Проблема была в том, что я не только Генкин телефон забыл, но даже где он жил, помнил весьма смутно. А чего вы хотите, пятьдесят лет как-никак прошло. В отличие от внешности, память реципиента ко мне не вернулась. Видимо, как это не обидно признать, я являюсь дубликатом того самого двадцати однолетнего настоящего меня, студента, только что закончившего четвертый курс универа.

Хотя, если рассудить, чего тут обидного? Мне, старому пердуну, дана возможность снова стать молодым. Пусть неизвестно на какой срок, пусть даже на один день, но этим надо воспользоваться сполна и всласть покуролесить!

* * *

На лавочке под бетонным навесом в ожидании автобуса прятались от солнца пара бабушек с кошелками, и патлатый подросток с сигареткой, да в телефонной будке трепалась по телефону пергидрольная блондинка неопределенных лет. Других желающих тащиться куда-то жару в душном чреве автобуса, не наблюдалось.

А поеду-ка я в Центральный район, где жил Генка, похожу по знакомым местам, глядишь и вспомню.

От нашей окраины до центра, на автобусе минут пятнадцать. На легковушке можно и за пять домчаться, но автобус, словно следуя поговорке: «кто понял жизнь, тот не спешит» тарахтит себе потихоньку, тормозя на каждой остановке, коих натыкано чуть ли не через каждые триста метров.

Однако, пора разменять свой рубль. На кондукторах уже тогда начали экономить, и дать мне сдачу будет некому.

Возле остановки расположились киоск «Союзпечати» и желтая бочка с квасом. Купить ли мне газету или выпить квасу? А, пожалуй, и то и то.

От киоска Союзпечати пахло типографской краской. Витрина пестрела обложками журналов, конвертами пластинок-миньонов, открытками с физиономиями артистов, школьными тетрадками и прочей канцелярской хренью. Киоскерша читала журнал «Огонек».

При взгляде на первые полосы давно забытых газет, мне вспомнился древний антисоветский анекдот, где киоскер общается с покупателем: читали что в «Известиях» пишут? «Правды» нет! «Советскую Россию» продали, остался только «Труд» за две копейки.

Этот «Труд» за две копейки я и купил, получив на сдачу весомую пригоршню мелочи.

Сунув газету под мышку, отправился к квасной бочке, где под брезентовым навесом коротала время дородная продавщица в желтовато-белом халате. Прейскурант гласил:

Квас хлебный;

Литр — 12 коп.

Большая кружка — 6 коп.

Маленькая кружка — 3 коп.

— Налейте, пожалуйста, маленькую, — попросил я, протягивая пятак. Полюбовавшись на сомнительное полоскание кружки в фонтанчике, получил ее наполненную неожиданно прохладным квасом и две мокрые копейки сдачи.

Что интересно, вкус кваса из бочки не изменился до наших дней — удивительная стабильность.

Усевшись на краю скамейки, развернул газету.

Что там пишет профсоюзная пресса?

Не особо вникая, пробежал глазами по заголовкам.

«Повышать культуру производства» — пространный текст на четверть полосы. «Механизация и автоматизация, — писал безвестный капитан-очевидность, — важный, но далеко не единственный показатель культуры производства. Успешное использование механизмов и автоматики немыслимо без образцового порядка на рабочем месте». Интересно, вот умели же писать таким суконно-посконным слогом, что начиная читать второе предложение уже забываешь, о чем было первое.

«Тебе пятилетка» — очередные достижения советской промышленности обещали обувным фабрикам Сибири сколько-то миллионов квадратных дециметров хромовой кожи.

«Рабочая высота», про знатного токаря-пекаря.

«Вечная дружба» с братским чехословацким народом. Они друг другу-то оказались не братья, не то что нам.

«На полях страны» — яровым клином засеяна хренова туча гектаров.

«Выступление Р. Никсона» — главгад из Вашингтона рассуждал о непростом выборе: вывести своих обосравшихся вояк из Вьетнама прямо сейчас или подождать пока им не наваляют еще побольше.

В рубрике «физкультура и спорт» сообщали, что Старшинов успел наколотить уже триста восемьдесят шайб и, наконец, «Последняя колонка» задавалась вопросом: «Сколько глетчеров в Казахстане?»

Глетчеры эти меня доконали, свернув газету аккуратной трубкой, засунул в урну.

Тут кстати подкатил автобус — двадцать четвертый маршрут «микрорайон — вокзал». Он тоже изнывал от жары, о чем говорило несчастное выражение его квадратной морды и тяжелое дыхание перегретого мотора.

Старушки с подростком окинули автобус равнодушными взглядами — им было со мной не по пути. Девица из будки куда-то исчезла, видать просто приходила позвонить.

Я вошел через переднюю дверь, пытаясь вспомнить сколько стоит проезд. Вроде бы шесть копеек. Или пять? Ладно, мне не жалко, бросил в прорезь кассы десятник и открутил билет. По привычке проверил не счастливый ли, и пройдя в конец пустого салона плюхнулся на свободное место. Тут же понял, зря это сделал — кресло было раскалено, и моя рубаха на спине моментально пропиталась потом.

Гармошки дверей с шипением распрямились, автобус взвыл натруженным движком и покатил, неспешно ускоряясь. Сразу стало легче — все окна и люки на крыше были открыты настежь и во время движения салон неплохо продувался.

Итак, чем же примечателен семьдесят второй? Конечно же первым визитом Никсона в Москву и началом политики разрядки, будь она неладна. Еще? Еще конечно же злополучной Мюнхенской олимпиадой с захватом заложников и хоккейной суперсерией СССР-Канада, окончившейся нашим проигрышем в одну шайбу. Семьдесят второй был годом авиакатастроф — по разным причинам разбилась куча самолетов. Из курьезного, вот прямо сейчас в июне будет принят указ по борьбе с пьянством и водку станут продавать с одиннадцати утра. И, наконец этот год станет последним относительно здоровым годом для Брежнева. Поскольку структура политической власти, предусматривает принятие решений по всем сколько-нибудь важным вопросам исключительно на самом высоком уровне — уровне первого лица, вместе с дряхлеющим генсеком будет деградировать вся страна.

Глава 4

Я ехал, и от нечего делать, глазел по сторонам. Непривычно пустой проспект катился нам навстречу. Он разительно отличался от того современного целлулоидно-яркого, сверкающего огнями и ядовитой расцветкой к которому я привык. Серые фасады домов, блеклые витрины магазинов, лаконичные черно-белые вывески: Хлеб, Бакалея, Парикмахерская, Сберкасса, Почта.

Машин раз в десять меньше, чем сейчас и те бледных неброских цветов. Рекламные баннеры и растяжки заменяют редкие выцветшие на солнце красные полотнища с призывами: «Решения XXIV съезда в жизнь» и «Девятой пятилетке ударный труд».

Мы миновали серого гранитного Ленина, у постамента которого угрюмо толпились каменные тролли, изображающие революционных солдат и матросов, и въехали на Вокзальную площадь.

Длинное здание вокзала, было построено еще до «эпохи исторического материализма» и имело антикварный вид. Его облезлый фасад в виде триумфальной арки с пилястрами украшали старинные часы и горделивая надпись «Обнорск — Главный», хотя никаких других вокзалов в Обнорске не имелось ни тогда, ни сейчас.

Посреди площади был разбит маленький сквер, в центре которого стоял памятник женской голове. Вернее, конечно, не только голове, а всей революционерке Любе Громовой, но возможно скульптор не знал, как выглядела Люба, поэтому просто изваял трехметровую прямоугольную стелу, на вершину которой водрузил эту самую голову с развевающимися волосами. Из одежды у головы имелся шейный платок, который по странной прихоти скульптора, развевался в другую от волос сторону. Любу кто-то замучил, то ли белогвардейцы, то ли черносотенцы, что, в общем-то, немудрено, ведь злые языки утверждали, что ее настоящее имя Либа, а фамилия — Канцеленбоген.

На площади, которую я помнил всегда запруженной разнообразной публикой, толпами такси, маршруток и прочим общественным транспортом, ныне народу было раз-два и обчелся.

С левой стороны площади тянулась цепь лотков под тентами из грубой полосатой ткани. Тут продавали мороженое и пирожки, тот же квас, овощи и даже замороженную рыбу.

Женькино варенье давно и бесследно растворилось в недрах моего молодого организма, поэтому я подошел к палатке с пирожками, которая как выяснилось, торговала от кулинарии N6 райпотребсоюза и приобрел беляш, отдав за жирное великолепие с кусочком мяса внутри, пятнадцать копеек.

* * *

Все-таки замечательная вещь визуальная память. Генкин дом я опознал почти сразу же, и пошел к нему через площадь, на ходу уминая беляш и стараясь при этом не обляпаться текущим из него горячим соком.

Дом у Генки сталинский, постройки сороковых годов. С огромными дверями и широкими лестничными маршами. Эту двушку им дали в шестидесятом, когда Генка учился во втором классе.

Я часто у них бывал и помнится отчаянно завидовал. Мы жили в хрущевке на подселении, а здесь две просторных комнаты, огромная прихожая, высокие потолки, раздельные ванная с туалетом, на полу паркет. А на кухне бабушка, которая не отходила от плиты, постоянно жарила и пекла всякие вкусняшки, одну из которых, яблочный пирог с кремом из сметаны, я запомнил на всю жизнь.

Бабушка и открыла мне дверь.

Как всегда, сразу настежь без всяких цепочек и вопросов: кто там?

Я совсем забыл её лицо, но как увидел, сразу вспомнил. Сердце радостно заколотилось, ведь идя сюда, очень сильно сомневался, проживают ли они тут до сей поры.

— К Генке что ли? — сварливо поинтересовалась она вместо приветствия. — Так, нет его.

Тут только сообразил, что напрочь забыл ее имя-отчество. Да и не звали мы ее никогда по отчеству, бабушка, да бабушка.

— А вы меня не помните? — я был несколько смущен таким неласковым приемом, но отступать не собирался.

— Делать мне нечего, всех его дружков запоминать! Ходют и ходют… Сказано, нет его! Понял? Ну и иди с богом, мил человек.

Она уже приготовилась захлопнуть дверь перед моим носом, как вдруг в мозгу наступило просветление.

— Подождите, Вера э-э… Михайловна! — точно!

Дверь замедлила движение.

— Я — Феликс!

— Какой еще Феликс? — голос старушки стал менее сварливым, а на морщинистом личике отразилась работа мысли, — А, Феликс…

— Ну, да… Феликс Неверов, — сомневаюсь, что она вообще знала мою фамилию, но имя-то редкое, должна вспомнить. — Я же у вас со второго класса тут терся. Мы с Генкой за одной партой сидели…

— Точно! — хлопнула она себя по лбу. — А я думаю, чой-то лицо знакомое… А куды ж ты делся?

— Так мы, Вера Михайловна, переехали в другой город.

— Это в какой же?

— В Новосибирск.

— Ишь ты, — удивилась она, — это ж на севере где-то? Как же вас тудой занесло? Раньше тудой людей ссылали, а вы сами поперлись… Ой, а что я дура старая тебя в дверях держу? Заходи Феликсушка, заходи дорогой.

От расстегаев с рыбой я вежливо отказался, райпотребсоюзный беляш надежно заполнил желудок и организм теперь требовал лишь одного — какой-нибудь влаги. Предпочтительно, конечно, пива, но за неимением оного, бабка достала из холодильника, мигом запотевшую банку с чайным грибом и нацедила мне полный стакан золотистой жидкости. Когда в последний раз я видел в домах на подоконниках, эти порытые марлей банки, с плавающими в них коричневыми медузами? Помню, какие споры вызывал этот грибной квас: одни утверждали, что он полезен, чуть ли не от всех болезней. И жиры-то он расщепляет и пищеварение улучшает. Другие, напротив, полагали, что он совершенно бесполезен, более того, от него бывает рак желудка. Постепенно страсти вокруг невинного напитка улеглись, а потом исчез и сам гриб.

— А где же Геннадий-то? — поинтересовался я, потягивая кисло-сладкий, слегка пощипывающий язык напиток.

— Да к отцу ж пошел, в больницу. У Толика ж язва разыгралась, вот и положили его, а он ему еду носит. В больнице-то какая еда? А я бульончика куриного наварила, он и понес. Скоро вернуться должен.

Усевшись за стол напротив меня, старушка принялась рассказывать. Я почтительно внимал. Оказывается, Генкина мама Наталья Федоровна, в шестьдесят восьмом заболела «женской хворостью» (онкология, как я понял) и через год голубушка преставилась. Генка тогда в институте учился «в котором на учителей учат» («Пед», надо полагать).

— С горя учебу забросил, вино пить начал — жаловалась бабушка, — его из института выперли и сразу в армию забрили «на моря», на севере где-то, на военном пароходе служил, цельных три года! Весной только вернулся и как в загул ушел, так до сих пор не оклемался. Пьет да по девкам шляется. Дружков каких-то патлатых завел. Одни музыки у них на уме. Ходют и ходют. Я Толе-то говорю: ты б повлиял на него по отцовски-то! А он: пусть погуляет, мол, успеет еще, наработаться. И сам еще в больницу слег… От беда бедовая… горе горькое! Ой, а что я все сижу и сижу, надо же картошечку сварить.

И она стала чистить картошку. Я смотрел, как из-под старенького сточенного ножичка ползет бесконечный серпантин кожуры, и мне было грустно. Ведь её давным-давно на свете нет, и сына её, Генкиного отца — нет. Да что там отца, сам Генка уже дуба врезал. Год назад, случайно встретив одноклассницу, узнал от нее, что Скворцов в конце восьмидесятых стал сильно пить. Пропил отцовскую квартиру, бомжевал и зимой девяносто второго был найден в канализационном коллекторе истыканный ножами — говорят, малолетки пошалили. Так зачем я приперся сюда? Общаться с ожившими мертвецами?

От мыслей этих стало не по себе, и я уже было начал придумывать благовидный предлог, чтоб отвалить по-тихому, как тут пришел Генка.

Ну, как пришел — про Генку никогда нельзя сказать, что он просто пришел. Его появление всегда начинается с высокой ноты. Сперва на площадке грохнула дверь лифта, затем я услышал, как он ругается с соседкой, вредной теткой, живущей этажом ниже. Генка не конфликтен, но как пионер всегда готов к любому спору. Ведь в столкновении интересов есть драматургия, а он всегда хотел стать артистом и даже в школе посещал театральный кружок. Затем он ворвался в квартиру и начал шумно возиться в коридоре.

— Ба, — заорал оттуда, — а чьи тут копыта лакированные? У нас гости? — и возник на пороге кухни, растрепанный и лохматый, живее всех живых. Несколько секунд недоуменно таращился на меня. Я встал и сделал шаг ему навстречу.

— Привет, Геша!

— Фелька, ты? — недоумение в его глазах сменилось радостью и через секунду мы уже тискали друг друга в объятиях.

* * *

Через пятнадцать минут мы сидели с ним в сквере возле Любы Громовой, глазели на, шастающих туда-сюда, легко одетых девушек и решали сложную логическую задачу. Встречу старых друзей необходимо было отметить, а всей наличности у меня оставалось семьдесят копеек, а у Генки и вовсе полтинник. Этого хватило бы максимум на поллитровку бормотухи с плавленым сырком, что сами понимаете, для такого выдающегося повода не канает.

Один за другим были отвергнуты следующие варианты обогащения: занять — мне, понятное дело не у кого, а Генка уже и так всем своим знакомым был должен; упасть кому-нибудь на хвост — та же причина; сдать стеклотару — суеты много, а выхлопа на копейку.

Отец бы, конечно, денег дал, — рассуждал Генка, — но он в больнице, а у бабки внучек только вчера выцыганил пятерку и, зная ее бережливый характер, ближайшие несколько дней подкатывать к ней уже не имело смысла. Да я и сам не хотел этого делать по этическим соображениям.

Оставалось только продать, что-нибудь ненужное. Генка предложил сдать книги в «Букинист», отец-архитектор собрал довольно-таки неплохую библиотеку. Например, четырехтомник Даля — за него четвертной, не меньше, можно выручить.

— Нет, — твердо возразил я, — мародерства не допущу, есть у меня идея получше!

И сунул ему под нос свой липовый «Ориент».

— Хорошие котлы! — одобрительно поцокал языком Геша, — у нашего каплея такие были. Не жалко разве?

— С вещами надо расставаться легко. Не знаешь, кому можно толкнуть?

Генка на несколько секунд задумался.

— Есть тут один тип… Только мутный он, нормальную цену не даст.

— Пошли! — решительно махнул я рукой.

* * *

На стеклянных дверях ресторана «Лесная сказка» при гостинице «Золотая долина», расположенной прямо напротив вокзала, висела табличка: «Свободных мест нет». Генка постучал в стекло костяшками пальцев. К нам не спеша приблизился швейцар, толстый, высокомерный и значительный, как кастрированный кот.

— Во, бля, — сказал мне Генка, — глянь, плывет как важно, словно не швейцар, а целый адмирал.

— Что молодые люди, читать не умеем? — поинтересовался швейцар, глядя на Генку, как на дохлую мышь.

— Да мы бать, не по этому поводу. Яша работает сегодня?

И будучи удостоен снисходительного кивка, добавил:

— Можно его позвать? Дело важное!

Швейцар на несколько секунд замер в неподвижности, словно размышляя, не послать ли нас подальше, но не послал и молча удалился.

— Что за Яша? — поинтересовался я.

— Деловой, — объяснил Генка. — Вождь халдейский. Типа, метрдотель. Он тут в гостинице всей фарцой заправляет.

— А ты его откуда знаешь?

— Да… — Генка неопределенно махнул рукой, — так, дальний родственник.

Спустя минут десять ожидания, в вестибюль спустился хлыщеватый мужчина неопределенного возраста, с холеным порочным лицом. Он был одет в форменный костюм и выглядел еще величественней швейцара. Во взгляде его круглых глаз застыло презрение к окружающим. Хотя, наверное, на дорогих гостей он смотрел иначе, а презрение относилось только к нам, поскольку одеты мы были так себе и выглядели несерьезно.

— Здорово, Яша! — радостно заорал Генка.

— Здоровей видали, — метрдотелю было досадно от такой фамильярности. — Чо надо, дуся?

— Тут дело такое… товарищу деньги понадобились. Часы не возьмешь? Покаж, Феля.

Я отогнул рукав и продемонстрировал запястье, на котором хрусталем и золотом солидно мерцало изделие китайского ширпотреба. Что-то мелькнуло в бесцветных халдейских глазах. Какое-то подобие интереса.

— Японские, «Ориент», с самоподзаводом, хрустальное стекло, противоударные, водонепроницаемые, — вдохновенно перечислял я действительные и мнимые достоинства своего аппарата, — корпус и браслет с износостойким покрытием.

— Фирма́! — с достоинством подтвердил Генка.

Яша небрежно протянул холеную ладонь, и я аккуратно вложил в нее часы.

Он несколько минут крутил их так и этак, разглядывая со всех сторон, потом поделился сомнениями:

— Ворованные, небось, бочата…

— Да ты что?.. — взвился Генка.

А я не стал обижаться, понимая, что это маркетинговый ход — клиент заинтересовался и начал сбивать цену.

— Дядя, моряк дальнего плаванья, по заказу привез, — сообщил я только что выдуманную версию. — Брал за триста, отдаю за двести.

Яша лениво покрутил браслет на пальце.

— Двести… — саркастически хмыкнул. — Стольник могу дать… чо бебики вылупил? Красная цена в базарный день!

— Не-е, — Генка замотал кудлатой головой, — За такой механизм, стольник? Это грабеж, пошли Фелька отсюда. Завтра тете Лене сдадим за нормальные деньги. Давай сюда котлы.

— Не кипешуй, — отмахнулся от него Яша. — Ладно, сто пятьдесят, и это, пацаны, последнее предложение, больше вам в Обноре никто за них не даст.

Я с трудом скрыл радость и солидно кивнул головой.

— Согласен. А это… Яша… можно, мы у вас тут посидим?

Халдейский вождь глянул на вывеску, предупреждающую об отсутствии мест, потом с сомнением на нас. И снисходительно хмыкнув, сказал:

— Тогда сто сорок.

Генка опять начал выпучивать глаза, но я остановил друга.

— Ладно, согласен. Пошли.

Мы следовали за Яшей через вестибюль, а Генка возмущенно шипел мне в ухо:

— Хрена ли ты согласился? Этот козел за три сотни их загонит, я тебе отвечаю! И чо в этом шалмане переплачивать, давай лучше пойдем в гастроном и в два раза дешевле все купим…

Я молча усмехался, не объяснять же другу, что проданный набор китайских шестеренок я взял за три тысячи, что по здешнему курсу будет меньше десяти рублей.

Насколько я помню, «Лесная сказка» считалась самым шикарным кабаком в Обнорске. Был он небольшим, и попасть сюда особенно в выходные, обычному человеку удавалось не часто — вечно «закрыт на спецобслуживание» да «мест нет». Вот и сейчас на всех столиках таблички «стол заказан», а народу от силы треть зала.

Яша указал нам на столик в самом дальнем углу и величественно удалился. На столике, покрытом кремовой скатертью, стояли солонка с крупной солью, да стакан с салфетками, нарезанными так экономно, словно здесь столовались лилипуты.

Я огляделся. Ничего так, миленько, уютненько. Напротив нас была зеркальная стена, визуально расширяющая небольшой зал ресторана. Остальные стены были облицованы темным деревом, с блестками золотистой смолы. С красочными панно в центральной части, на которых доморощенные умельцы как могли, изобразили копии всесоюзно-известных художественных произведений. На одной стене была намазана картина «Утро в сосновом лесу» где резвящиеся медведи напоминали бесхвостых котов-переростков. С другой придурковато таращились Васнецовские богатыри, а похожий на прапорщика Илья Муромец держал ладонь почему-то не над глазами, а у виска, словно отдавал честь посетителям ресторана. Васнецовская Аленушка с третьей стены навела меня на мысль, что неведомому живописцу позировал, опередивший свое время трансгендер. С потолка свисали массивные деревянные люстры, стилизованные под коряги с лампочками в виде свечей. Впечатление посконной старины усиливали стрельчатые узкие окошки с наличниками. По вечерам здесь выступал, аутентичный обстановке, вокально — инструментальный ансамбль «Русь».

Приблизилась официантка. Молоденькая, хорошенькая, еще не успевшая нацепить рабочую маску стервозности. Подала меню в фирменной обложке и молча удалилась. У нее было много дел, а будет еще больше — вечер только начинался. Я проводил взглядом ее ладную фигурку, скользящую между столиков, и почувствовал приятное возбуждение. В голову закралась шальная мыслишка: а не подснять ли кого-нибудь на вечерок? Впрочем, — урезонил я себя, — сердечными делами займемся позже, а сперва как следует выпьем и закусим. Душа просит праздника, я так долго его ждал!

Открыл меню.

«Обнорский городской трест ресторанов».

Ишь ты, сколько в том Обнорске ресторанов, а поди ж ты — трест!

Глава 5

«Меню порционных блюд на 6 июня 1972 г.»

Прейскурант не поражал особым изобилием, зато удивил ценами: из блюд почти ничего не стоило дороже двух рублей, лишь «севрюга по-московски» да икра из той же севрюги гордо стояли особняком с ценами в три шестьдесят и три тридцать.

Генка по-босяцки желал портвейна, но я вразумил друга: сегодня наш выбор — коньяк. По крайней мере для начала. А к коньяку… ух и развернусь же я сейчас! Шаркну, наконец, по душе!

Вернулась официантка, вынула из передника блокнот и приготовила карандаш. Безошибочно угадав, кто здесь заказывает музыку, вопросительно уперлась в меня своими карими вишнями.

— Тэ-экс… — ответил я взглядом на взгляд, — коньячку нам…

— Коньяк отпускается только бутылкой.

— А нам меньше и не надо! Какой у вас самый дорогой?

Самым дорогим оказался Реми Мартин за двадцать рублей.

Нет уж, Реми этого я напился в девяностые, когда был миллионером. Мне чего-нибудь аутентичного, советского. Вот «Апшерон» пять звездочек за одиннадцать тридцать подойдет!

По мере того, как я делал заказ, выщипанные бровки официантки ползли вверх, ибо это выглядело как простое перечисление пунктов меню.

— Издеваетесь? — наконец, не выдержала она, — столько и взвод солдат не съест!

— Девушка, а как вас зовут? — внезапно переменил я тему.

— А какое это имеет отношение?.. Ну, Светлана.

— Светлана! — с восхищением покатал я на языке это светлое имя. — Знаете что, Светочка, на вашем месте я бы снял этот кружевной передничек, купил билет в Москву на первый же рейс и мчался бы на Мосфильм сниматься в главной роли, потому что вы девушка редкой красоты!

Моя грубая лесть произвела впечатление. Все-таки в нашей провинции люди простые им, что не наплети — слушают, развесив уши. Эти самые ушки у девушки слегка покраснели, она разулыбалась, взгляд потеплел.

— Скажете тоже…

— Может Светик, вы нам сами что-нибудь подберете, на свой вкус, а? В выборе не стесняйтесь, потому что деньги жгут мне ляжку.

Она не стала спорить, очевидно усекла, что пахнет хорошими чаевыми.

Кто-то скажет: вот, мол, идиот — на последние деньги кутить собрался… Возможно, я идиот, возможно. Но я так понимаю — деньги не последние и все только начинается. О причинах такой уверенности сейчас рассуждать не хочется, а хочется кутить!

Не подумайте, на самом деле я не гурман и не делаю из еды культа. Мне обычно все равно что жрать, главное, чтобы обстановка была душевная. А она была таковой. В зале играла тихая музыка, царила приятная прохлада и легкий полумрак, рядом сидел старый друг, и нам было что вспомнить.

Посетителей потихоньку прибавлялось. Швейцар то и дело распахивал дверь перед дядями с волосами и без волос, под ручку с празднично украшенными тетями. Самых солидных встречал Яша, выскальзывая из-за своего администраторского столика и провожая до места.

Генка от приятных предвкушений был возбужденно-говорлив и беспрерывно что-то рассказывал про наших бывших одноклассников. Я доброжелательно пропускал его болтовню мимо ушей, потому что давно забыл их, случайных спутников моего детства. И тут что-то пробилось сквозь расслабленную негу.

— Повесился? Кто повесился? Какая сорока?

— Да не сорока, а Сорока! Витька Сорокин.

— Ах, Сорокин…

Вспомнил я этого Витьку, лопоухого и круглолицего пацаненка, который зачем-то все время хотел стать мои другом, но я не ценил его порывов, и обидевшийся Витька начинал устраивать мне всякие пакости. Кончалось это дракой и периодом взаимного равнодушия, после чего все начиналось сначала.

— Год назад, — рассказывал Генка, — причем, отслужил срочную, вернулся, что-то там со своей девкой не поделил, пошел в туалет и вздернулся на бачке!

— Придурок, — резюмировал я.

— Придурок, — согласился Генка.

И тут Света принесла «Апшерон» с холодными закусками. Мы тут же разлили.

— За встречу!

Немедленно выпили и набили рты салатами.

— Слушай, — вдруг вспомнил я, — а про Настю Князеву знаешь что-нибудь?

— Про невесту-то твою? — лукаво усмехнулся Генка, — Да как у всех: после школы сразу замуж выскочила, родила. Недавно видел ее, опять беременная.

— А муж кто?

— Да обычный работяга. Шоферит вроде.

Я помолчал, что тут скажешь. Дразнили нас женихом и невестой. Таскал я ее портфель и провожал до подъезда. В кино иногда ходили. Все что у нас было, пара неумелых поцелуев на танцплощадке. Их и поцелуями-то назвать сложно — ткнулись торопливо губами, но вот поди ж ты, губы эти холодные и твердые я запомнил на всю жизнь.

— А Дрозда помнишь? — услышал я голос Генки и понял, что отвлекся.

Колька Дроздов, второгодник которого перевели к нам в шестом классе, ко мне отличнику испытывал классовую неприязнь и не упускал случая нагадить, причем не сам, а через своих шестерок. Дошло до того, что я стал таскать в портфеле отцовский охотничий нож и как-то раз, когда свора уродов, очередной раз попыталась зажать меня в углу, достал и немного им помахал. К счастью, обошлось без крови, но вся эта гоп-компания сразу потеряла ко мне интерес. А Кольку потом посадили за кражу.

— Иду как-то вечерком поддатый, — рассказывал Генка, дожевывая салат, — тут какой-то хмырь навстречу чешет, весь синий от партаков, дай говорит, прикурить. Я смотрю, а это Дрозд откинулся. Гляжу на него, шибзд шибздом. Идолище поганое. И эту гниду мы боялись? Дать тебе, прикурить? — Генка зло хехекнул, и изобразил. — Ну, на, лови! Все кулаки об клыки его железные разбил.

Подоспела официантка с солеными груздями, заливным из осетрины и мясным ассорти. Склонилась над столиком.

— Светочка, а вы замужем? — поинтересовался я, заглядывая в декольте.

— А почему вам это интересно?

— При вашей ангельской внешности разве найдется мужчина, которому это будет неинтересно, особенно если он умен и чертовски привлекателен?

Она снисходительно улыбнулась.

— Особенно, если он чертовски скромен! — и добавила ехидным тоном, — Не светит вам от Светы, молодой человек, я замужем.

— Очень жаль! — вполне искренне сказал я. — Светочка, вы только что разбили мне сердце!

Светлана хмыкнула и убежала, а мы выпили и набили рты груздями и заливным.

Ресторан наполнился под завязку. Сдвинув столики, веселилось несколько больших компаний. Над ними в несколько слоев плавали облака табачного дыма. Здравницы сливались в протяжный гул и безостановочно звенели бокалы. Распутная жизнь лучших советских людей била ключом.

Явились музыканты и начали пробовать свои инструменты.

К тому моменту, как Света принесла горячее, мы уже прикончили полкило. Я было хотел добавки, но Генка взвыл, что душа его больше не принимает этот клоповник и потребовал вина. Я внял просьбам друга, и заказал семьсот пятьдесят «крымского» портвейна. Мы ведь в те годы действительно крепким не баловались, все больше на сладенькое налегали — портвешки, плодово-выгодные и прочую вермуть. Правда на последних курсах универа, я облагородился и стал употреблять всякие рислинги да каберне, в народе небрежно называемые «сухарем» и «кисляком».

Беседуя с Генкой, понял, что рассказывать мне особо нечего. Ну, учусь, езжу в стройотряды, влюбляюсь в сокурсниц, претендую на красный дипломом. Все это было мелким и ничтожным по сравнению с Генкиными рассказами о флотской жизни.

Служил мой приятель в «рулях», так называлась штурманская боевая часть или БЧ-1, по специальности штурманский электрик. Оказывается, все боевые части имели смешные, непонятные сухопутному уху названия: «маслы» — электро-механическая; «рогатые» — ракетно-артиллеристская; «румыны» — минно-торпедная и так далее.

«Раз решили мы бухнуть от скуки, — рассказывал он, — дело зимой было, а зима там жуткое дело, сплошная ночь — к обеду солнце выползет на полшишки и опять за горизонт. Скинулись, ну и пошли два наших моремана в самоволку. У штурмано́в, в отличие от других БЧ, есть такая привилегия: скажешь вахтенному на трапе, мол, на флагман надо за картами, или за метеопрогнозом, или еще какой хренью и тебя без разговоров пропускают на берег, а дальше через гору и в город. Правда в Североморске с этим делом строго, не дай бог на глаза патрулю попадешь, проблем не оберешься.

Короче, страшно, но жажда сильнее страха. Дошли они до магазина, уговорили какого-то сердобольного мужика взять вина, (матросам там спиртное ни хера не отпускают) тот и купил им семь огнетушителей. Они их в сумку и скачками до корабля, и уже на горе сообразили: а заносить-то как бухло? На трапе стопудово сумку обшмонают, и вместо праздника на губу угодишь. Спрятали они бутылки в снег и на корабль, совет держать. Недолго думая, взяли мы два рулона карт. Один большой, другой маленький. Внутрь большого вставили пятилитровую банку, а внутри маленького просто оставили пустоту. Сошли вдвоем с корабля, нашли бутылки и слили винище в банку, а последнюю бутылку сунули в маленький рулон. Так и пошли — впереди я с большим рулоном, сзади Мелкий с маленьким. А винище-то в снегу охладилось чуть ли не до минусовой температуры, а я, когда собирался варежки забыл, а у банки крышки не было. Иду, банку за донышко поддерживаю, чтоб не выпала, а вино, сука, плещется и на руки проливается. Пока до корабля дошли, пальцы окоченели до полной бесчувственности. Надо по трапу подниматься, а он скользкий и обе руки заняты за леера не придержаться. Сейчас, думаю, или выроню или наебнусь и что-то будет. Но дошел как-то. Зато вахтенный в нашу сторону даже не глянул».

Таких историй у Генки имелся непочатый край. Из них складывался образ величайшего распиздяя всех времен и народов.

Жемчужиной коллекции, была легенда о том, как он ездил в город Баку поступать в военно-морское училище.

«В Союзе штурманские факультеты есть только в двух училищах, — рассказывал Генка, — Ленинградском имени Фрунзе и Каспийском имени Кирова. Ленинградское наш старлей заканчивал и от него мы знали, что порядки там строгие — уставщина и муштра. Терпеть это еще пять лет мне совсем не улыбалось, и я выбрал Бакинское училище. У нас стажировались два его выпускника — полные раздолбаи, толстые и веселые — юг есть юг».

Наступило лето и ему оформили документы на поступление.

До Баку он добрался без приключений. Описывал Генка столицу солнечной республики в самых восторженных тонах. Такой свободы не было даже на гражданке. «А воздух, какой там воздух! А море! Правда, это там где нефти нет». Днем абитуриенты готовились к экзаменам, а вечерами и по выходным шлялись по городу, сидели в кафешках, ходили в кино и на пляж, бухали дешевое вино, знакомились с девушками (русских там много). Местные абреки офицеров недолюбливали, зато к рядовому составу относились вполне дружелюбно. Экзамены Генка сдавал без проблем, но перед последним, по физике, ухитрился заболеть дизентерией. «Жарко там очень, пить все время хочется. Вот и попил водички из-под крана».

Слег он в госпиталь на две недели, а экзамены тем временем закончились. Настало время возвращаться на север. Скворцову оформили проездные документы, и он решил съездить в город, напоследок кутнуть.

Кутнуть кутнул, но при этом подтвердил свою славу раздолбая и умудрился где-то потерять военный билет, в котором, к тому же лежало командировочное предписание и билет на поезд. «Парадка-то ушитая и карманы мы зашивали, чтоб не топорщились, а военник за ремень засовывали. Вот он где-то и выпал, а я по пьяни не заметил».

Таким образом, всех документов у Генки остался один комсомольский билет, который он не брал с собой. С этим багажом он и поплелся в отдел кадров училища, где его послали подальше, заявив, что не знают кто он такой и знать не хотят. На следующий день старший матрос Скворцов явился в Бакинскую комендатуру и пожаловался на жизнь.

Помощник коменданта позвонил в приемную начальника училища, тот устроил разнос своим подчиненным и Генке выписали дубликат командировочного предписания. Толку с этого предписания было ноль, потому что, во-первых, билет теперь надо было покупать за свои деньги (которых не было), а во-вторых — не было в продаже самих билетов. Юг, разгар лета, какие билеты, вы, о чем?

Генка попытался сесть в поезд зайцем, но его каждый раз вытуривали бдительные проводники. И тут ему повезло — прямо на перроне он встретил того самого сердобольного майора-помощника коменданта. В поезде Баку-Ленинград должна была ехать группа детей поступать в Нахимовское училище, майор пришел их проводить и заодно пристроил Генку на место одного заболевшего парнишки.

Однако доехал Скворцов только до Минеральных вод, где ночью сошел с поезда. Нет, нет, не из дезертирских побуждений. Просто он очень долго был, на севере, оставался еще год с лишним и поэтому парень решил сперва заехать домой в Обнорск, немного отдохнуть. Неделька другая ведь ничего не решает, правда? Успеет еще наслужится.

Ситуация в Минводах была схожей с Бакинской — ни денег, ни билетов — но осложнялась отсутствием доброго майора. Тогда Генка набрался наглости и атаковал проводников поезда Минводы-Обнорск. Здесь были не тертые Бакинские азеры, а русские девчонки-студентки. Размахивая у них перед носом своим предписанием, он потребовал немедленно везти его к месту службы.

Девчонки дрогнули и отправились к начальнику поезда. Начальник — молодая тетка, прониклась сочувствием к парнишке и согласилась дать место… но, при условии полной оплаты проезда.

Трудно сказать, на что он рассчитывал, когда стоял возле ее купе. Скорей всего полагался на авось. И тут ему повезло во второй раз. К нему приблизился, слегка пахнущий вином, молодой человек приятной наружности, очевидно привлеченный морской формой и поинтересовался, чего он тут грустит? Быстро выяснилось, что приятный молодой человек является выпускником того самого Каспийского училища, которое он только что закончил и, получив воинское звание лейтенанта, едет в отпуск на родину.

Узнав в чем состоят Генкины затруднения, новоиспеченный лейтенант ни секунды не колеблясь, достал из портмоне два таких же новеньких червонца и вручил их старшему матросу, после чего удалился в направлении вагона-ресторана.

Так Генка доехал до Обнорска.

Родственникам он наплел, что приехал в законный отпуск, те и уши развесили. Но не успел он как следует насладиться гражданской жизнью, как вдруг на имя отца пришла телеграмма за подписью главного военного прокурора города Североморска, мол, в случае появления вашего сына просим немедленно сообщить и все такое прочее.

Что тут началось! Сообщать конечно никто никуда не стал, но Генку быстро собрали в путь. Возник вопрос: как отправлять? Поездом далеко и долго, а чтоб купить билет на самолет, с семидесятого года нужен паспорт или военный билет. А у Генки ни того ни другого.

Ничего, любой вопрос можно решить. Подключив тяжелую артиллерию в виде тети Лены, директора треста комиссионных магазинов, купили авиабилет по комсомольскому билету. Но, надо же еще как-то сесть на самолет, а для этого тоже нужен паспорт. Сообразительные родственники вручили Генке обложку от серпастого-молоткастого и держа эту обложку перед собой как икону, он бодро прошагал мимо контролеров в аэропорту. Риск, конечно был, но те даже не взглянули, военный же.

И что, конец истории?

Конечно же нет! Потому что билет ему купили не до Мурманска, а до Архангельска. В Мурманск из Обнорска нет прямого авиарейса, а в Архангельск — есть. Вот родственники и подумали: от Мурманска до Архангельска рукой подать — доберется как-нибудь. Доберусь, чего там, согласился Генка.

Вот только и Генка, и родственники не очень хорошо знали географию, из которой известно, что разделяет эти два близких города, Белое море, которое так просто не перепрыгнешь. Вернее, как разъяснили Генке в аэропорту Архангельска, без документов вообще никак не перепрыгнешь, потому что пограничный контроль и всё такое.

Раз пересечь нельзя, попробуем объехать, решил наш путешественник и отправился на вокзал, где его ждал очередной сюрприз.

— Нет такого рейса, — обломала тетка в кассе в ответ на просьбу продать билетик до Мурманска и на вопрос: что же делать? — равнодушно отвернулась.

Тогда Генка решил повторить Бакинский трюк и обратился в комендатуру, ну и тут к своему удивлению, столкнулся с полнейшим равнодушием.

— Я чо, пойду искать твои документы? — удивился дежурный и помахал рукой, вали, мол, не отсвечивай.

Вот это уже, без преувеличений, полная жопа, — размышлял Генка, прогуливаясь по набережной Северной Двины. Несколько дней он болтался по городу ночуя на вокзале и в речпорту, пока наконец в его стриженую голову не пришла светлая мысль.

Дело в том, что на его корабле, который считался флагманским, находился штаб оперативного дежурного по эскадре и личный состав БЧ-1 традиционно использовали в качестве помощников дежурного. Генка и сам много раз был помощником. Вахта не пыльная, сидеть ночью на Ходовом посту и принимать телефонограммы пока дежурный офицер дрых на диванчике, да иногда бегать с поручениями на соседние корабли. Уж всяко лучше, чем заступать в караул на гауптвахте или чистить гнилую картошку. Так вот, Генка решил позвонить этому самому дежурному и пожаловаться на жизнь, мол, всеми силами стремлюсь на родной корабль, но непреодолимые стены вырастают на пути.

Сказано-сделано и бравый моряк отправился искать городской Главпочтамт, где наверняка имелся межгород. Он ходил и спрашивал прохожих, а те посылали его в разные стороны, пока в троллейбусе не встретил симпатичную девушку, которая в ответ, задала встречный вопрос: «А зачем он вам?»

Генка поведал ей свою историю, и девушка сказала неожиданно твердым голосом: «Вам надо помочь! Едемте со мной».

По дороге выяснилось, что девушка работает учителем в школе, ведет младшие классы, а заодно и живет при той же школе в служебной квартире. В учительской был телефон, и Генка позвонил по хорошо знакомому номеру.

Сказать, что оперативный дежурный был удивлен, значит ничего не сказать, он тут же отправил помощника и через пять минут вахтенный офицер корабля был у телефона. И вот тут Генку ждал очередной сюрприз: каплей Криворотов оказался равнодушной скотиной, он промямлил что-то невнятное, типа, а я тут причем? И положил трубку.

Вот это был удар ниже пояса! Ну ладно посторонние люди, но от своих, такого предательства Генка не ожидал.

Вошла девушка, увидела его растерянное лицо и предложила остаться пока у нее. Генка остался и первую ночь честно спал на полу. На вторую ночь они уже не удержались и сбылась ученическая Генкина мечта — трахнуть училку.

Забегая вперед, надо сказать, что каплей Криворотов от неожиданности просто протупил. Уже через минуту он понял, что натворил и понесся к старпому, по дороге роняя кал. Ему, кстати, потом влепили строгий выговор. На корабле началась паника. Штурману срочно выдали аж триста рублей и отправили в Архангельск искать Генку.

Генку он естественно не нашел — Архангельск город не маленький — прокутил по ресторанам командировочные и вернулся ни с чем.

А Генкина история продолжалась.

Девушку звали Оля, она приехала из Витебска и несколько дней Генка не мог от нее оторваться, драл день и ночь, с короткими перерывами на сон и прием пищи, пока не довел до полного изнеможения.

Оля была гораздо старше Генки и прекрасно понимала, чем вся эта мерехлюндия может для него закончиться. Придя в себя после сексуального марафона, она принялась действовать — отправилась на вокзал и выяснила, что добраться до Мурманска по железной дороге все-таки можно. Одним единственным прицепным вагоном, который отправлялся раз в неделю поездом Архангельск-Ленинград и на какой-то промежуточной станции перецеплялся к другому составу. Выяснив это, она купила билет на завтрашний день и вечером преподнесла его Генке.

Генка одновременно был рад и расстроен. Он не хотел отлепляться от Оли, хотя успел уже несколько пресытиться сексом. Да и ей, эта случайная связь стала немножко в тягость и провожать его она пошла, в основном для того, чтобы лично убедиться в отъезде нечаянного любовника.

До перецепки Генка добрался без приключений, но на перегоне Беломорск — Кемь, когда вышел покурить в тамбур к нему обратился человек представившийся Колей.

Коля был уже немного датый, и сообщил, что его младший брат служит в морфлоте и поэтому он хочет Генку угостить.

Почему бы не угоститься? — подумал Генка, — особенно на халяву, и согласился.

Коля купил у проводника бутылку водки, добыл откуда-то два стакана и соленый огурец. Генку насторожила такая скудная закусь, но не отказываться же от угощения. Вагон был полупустой, и они без труда нашли свободный плацкарт. Коля набулькал водку до краев, видимо считая, что меньшими дозами моряки не пьют, и бодро вылакал свой стакан. Генка неразумно последовал его примеру и чуть не захлебнулся, водка была теплая и мерзкая на вкус. Они поговорили минут пятнадцать, съели огурец, допили остатки водки, после чего Коля счел свою хлебосольную миссию выполненной и удалился.

У Генки приятно шумело в голове и хотелось продолжения банкета. Родительские деньги еще оставались, и он пошел в вагон-ресторан. Первым кого он там встретил, был Коля. Они обрадовались друг другу, как старые друзья после долгой разлуки и заказали шампанского. Как пили первый бокал Генка еще помнил, а дальше как в песне Высоцкого: «Ой, где был я вчера — не найду днем с огнем. Только помню, что стены с обоями…»

С той разницей, что Генка не помнил и стен.

Зато на всю жизнь запомнил стены, в которых он пришел в себя.

Это был бетонный пенал два на полтора — камера-одиночка гарнизонной гауптвахты города с намекающим названием — Кандалакша.

— Пиздец тебе парень, — сказал ему дубак-прапор, — года на два дисбата накуралесил. Точно говорят — пьяная матросня хуже динамита!

Прапор был не в курсе, сам ли Генка сошел с поезда или его сняли. Но зато знал, что случилось после. А было так: бухой в сиську мореман, вместе с каким-то, таким же пьяным морпехом бегали по перрону, орали благим и не очень благим матом. Потом дрались с патрулем и Генку никак не могли угомонить, пока не связали веревками и не заткнули рот кляпом.

— Ты ж начальника патруля на хуях при всех таскал, в морду ему плевал, — усмехался прапор, — если он заявление напишет — готовься дружок, точно дисбат.

И тут Генке повезло в третий раз — начальник патруля оказался его земляком из Обнорска и, узнав про это, не стал писать заявление. Генкино заключение ограничилось десятью сутками.

В справке, которую ему выдали, причиной задержания значилась стандартная формулировка: «самовольное оставление части».

— А ведь тебя не за это задержали, — задумчиво сказал прапор, выдавая Генке вещи и комсомольский билет, которые, как ни странно, оказались в целости и сохранности. Но переписывать справку ему было лень и это стало уже четвертым везением.

На Кандалакшский вокзал Генка прибыл без копейки денег, но с богатым жизненным опытом. Две симпатичные студентки, подрабатывающие на каникулах проводницами, сразу сдались, как только он сунул им под нос свое предписание. «Действительно, — сказала одна другой, — какой тебе билет, ведь у него предписание! Да и поезд пустой, пусть едет».

В поезде Генка пил портвейн с каким-то геологом, закусывая сгущенным молоком. Геолог сходил в Оленегорске. Он тряс пачкой заработанных денег и звал Генку в гости. Генке хотелось в гости к геологу, но каким-то шестым чувством он понял, что запасы везения исчерпаны и больше испытывать судьбу не стоит.

На Мурманском автовокзале, он подошел к кондукторше и честно сказал, что денег нет, но ехать надо и строгая женщина ничего не смогла ему возразить.

По дороге в Североморск, Генку было сняли с автобуса суровые морпехи, проверяющие у пассажиров документы. Их капитан долго изучал его комсомольский билет, а потом сказал: «Да хер с ним, пусть едет», и Генка успел заскочить в уже отъезжающий автобус.

На трапе родного крейсера его как дорогого гостя встречал сам старпом (позвонили с КПП). И первым его вопросом было:

— Скворцов, где ты шлялся, мудила?!

И тут пригодилась справка с губы. Сделав честные глаза, Генка сообщил капитану второго ранга: «Мол, ехал-ехал, стремился на родной корабль, и тут ни с того ни с сего снимают с поезда и сажают за решетку!»

На следующий день Генку вызвали к командиру.

Он шел в сопровождении замполита, понимая, что сейчас будет решаться его судьба. Командир корабля для личного состава — царь и бог: захочет — помилует, не захочет — отдаст на съедение прокурору. У Генки тряслись поджилки, а в голове складывались оправдательные речи.

Но никаких слов не понадобилось. Командир его даже не принял. Стоя в коридоре, возле открытой двери в командирскую каюту Генка, слушал его разговор с замполитом.

«Парень честно хотел попасть на корабль, — говорил капраз, — звонил, просил помощи, не его вина, что кругом раздолбаи. Передайте прокурору, чтоб закрывал дело».

Пока Генка рассказывал, мы прикончили вино.

— Фелька, — внезапно поинтересовался мой друг, — а ты по какой науке-то учишься?

— Да как по какой, я же те говорил — химия.

— Химия-химия — заржал Генка, — вся залупа синяя!

Я понял, что он уже основательно набрался.

В этот момент музыканты грянули: «Потолок ледяной, дверь скрипучая…»

Генка выскочил из-за стола и выплясывая, как гамадрил перед случкой, слился с толпой танцующих.

Мне бы тоже пуститься в пляс, но я почему-то совсем не опьянел, только стал задумчивым. Какого черта, я сижу в этом кабаке, пью и жру плоды развитого социализма? А с другой стороны, что мне делать? Решать сверхзадачу? Думать, как обустраивать жизнь? Строить планы на будущее? Смешно строить планы человеку, у которого нет цели и который не знает, что с ним будет завтра. Нет, не буду я строить планов, а лучше сниму какую-нибудь будущую бабушку.

Глава 6

Когда мы покинули «Лесную сказку» на часах было всего девять, можно было веселиться дальше, но, честно говоря, меня утомили эти элементы советской сладкой жизни. В ресторане было много красивых женщин, но за красивыми надо ухаживать, говорить слова, рисовать перспективы. Красотки из ресторана за здорово живешь в койку не лягут. А мне хотелось всего, сразу и по бюджетному варианту.

Мы вышли на воздух одуревшие от портвейна и оглохшие от громкой музыки. Генка со словами: «Только бы не на смене была!», поспешил к телефонной будке и завис там минут на десять. Я терпеливо ждал, любуясь на закат.

— Договорился! — Генка был весел и возбужден. — Валим в общагу.

По дороге мы заскочили в дежурный гастроном, где затарились тремя огнетушителями с «Белым крепким» и тортом «Прага».

— Она эта… как её… водитель, — рассказывал Генка, — троллейбус водит. Ехала, рога скинулись, ну я помог приладить. С тех пор и прилаживаю, — он засмеялся собственной шутке, — прикинь, Венерой зовут. Какая-то она башкирка что ли. Порется, будь здоров! Правда ей уже двадцать девять, но мне жениться что ли? Там их три подружки в одной комнате живут.

— И что, все троллейбус водят?

— Две троллейбус, а одна трамвай.

Почему-то нам это показалось очень смешным, так и ржали всю дорогу, держа в руках бутылки как противотанковые гранаты.

Общага троллейбусного парка высилась серой громадой обшарпанных стен. К стеклянным дверям вестибюля мы не пошли.

— Там строго, вахтер злющий, сразу попрет, — объяснил Генка, — Девки через окно парней водят. Я с Венеркой договорился, она нам окно на первом этаже откроет, — он глянул на часы, — через десять минут.

Окно нам открыла темноволосая грудастая девушка с восточным лицом. Довольно-таки симпатичная, что для меня было особенно важно, потому что это оказалась не Венера.

— Салют, Рая! — приветствовал ее Генка, подавая в окно бутылки и коробку с тортом. — А Венерка где?

— К комендантше пошла за бельем, — отвечала девушка распевным голосом, — а меня послала вас встречать.

Мы влезли в окно, пробрались через захламленную комнату, заставленную разобранными панцирными кроватями, и вышли в коридор.

— А где, твой-то? — осторожно поинтересовался Генка, — Как его… Василий?

— Выпиздила мудака, — так же распевно отвечала Рая.

— Так ты теперь свободна?

Она кивнула.

— Как дырка в заборе.

— А чего так-то? Парень вроде неплохой, — не отставал от нее Генка, усиленно мне подмигивая и показывая большой палец.

Раиса шла перед нами, покачивая литыми бедрами.

— Все вы хорошие, когда засадить хотите.

— Ну, это ты, Раечка, обобщаешь. Тебя послушать, так все мужчины примитивные существа, обуреваемые низменными страстями.

— Именно! Вот ты, наверняка, приперся сюда с бухлом, классическую музыку послушать. Других целей у тебя, конечно же, нет?

— Не без этого, видишь ли, женщина — это произведение искусства, а тяга к искусству лишена цели.

Она недоверчиво фыркнула и тут мы пришли.

Девчонки жили в большой комнате. Обстановка спартанская — три кровати вдоль стен с одинаковыми тумбочками у изголовья, платяной шкаф и квадратный стол у окна. На стенах фото киноартистов, вырезанные из журнала «Советский экран».

— А Люсьен где? — поинтересовался Генка насчет третьей обитательницы комнаты.

— Домой поехала на выходные, завтра к утру пожалует. Да вы рассаживайтесь, — Раиса радушно кивнула на хлипкие стулья с драной обивкой. — Извиняйте, гостей не ждали, так что чем бог послал.

Бог сегодня был не слишком щедр. На столе стояли две открытых банки, с кильками в томате и кабачковой икрой, в кастрюльке исходила паром вареная картошка. Картину довершала трехлитровая банка огурцов домашней засолки и буханка черного хлеба.

Скворцов, солидно крякнув, расставил на столе наш вклад — три бомбы темного стекла, а торт, подумав, пристроил на подоконнике.

Мы уселись возле окна друг напротив друга и Генка, не спрашивая разрешения, закурил. Раиса, с независимым видом рылась в шкафу, нарочито, не обращая на нас внимания, а я украдкой ее рассматривал. Несмотря на не слишком приветливую встречу, она мне понравилась. Выражение ее скуластого лица с темными продолговатыми глазами, я бы назвал спокойно-развратным, а туго обернутая в цветастый халатик статная фигура (лифчик она надеть не удосужилась), волновала и будила низменные страсти.

Тут явилась Венера со стопкой свежего белья. Ее внешность вполне соответствовала облику статуи с острова Милос — пышненькая, щекастенькая, в русых кудряшках и с греческим носом, только что руки на своих местах. Этими руками она кинулась обнимать, вскочившего при ее появлении Генку. Они так аппетитно тискались и чмокались, что мне стало завидно.

— Геннадий! — сказал я ему с укоризной, — Может ты, наконец, перестанешь целоваться и представишь меня девушкам?

— В самом деле, привел, не пойми кого… — своеобразно поддержала меня Раиса, — Венерка, хватит лизаться, будто год его не видела. Позавчера только, полночи с тебя не слазил.

— Грубая ты Раисочкина! — обиженно сказала Венера, отлипая от любовника и усаживая его обратно на стул. — Не слушайте ее, молодой человек, она бешенная.

Тут она уставилась на меня и расцвела.

— Симпатичный! Гляди Раиска, какого кавалера тебе Геночка привел! А ты вечно всем недовольна!

Раиса пренебрежительно хмыкнула.

— Иные кавалеры, хуже холеры.

Тут вступил Генка и стал, наконец, меня представлять. Надо отдать ему должное, я у него был и «светлая голова» и «круглый отличник» и «будущий академик».

Венера смотрела на меня с восторгом, а у Раисы в глазах зажегся огонек интереса. Чтоб разжечь его еще больше, я взял, да и поцеловал ей ручку. Ну как ручку, рука у нее была, что надо — рабочая. Ладонь чуть уже моей. Такая, даст в лоб, мало не покажется. Вспомнились её слова про бывшего ухажера.

— Какая прелесть! — захлопала в ладоши Венерка, — А мне, а меня?

— Тебе пусть Генка целует, — осадила ее Рая, приятно удивленная моим джентльменским жестом, и добавила, — во все места.

— Ну что, метнемся к стаканам! — пригласил Скворцов, срезая ножом пластиковую пробку с «огнетушителя». — В смысле — прошу к столу!

Разлили, чокнулись: «За знакомство!» Выпили.

Генка стакан, я полстакана, девчонки пригубили. Им хотелось больше, но они пока стеснялись. Видя это, я провозгласил:

— Рюмочка по рюмочке — веселый ручеек!

И снова разлил.

Через полчаса прикончили первую бутылку. Глаза у девушек заблестели, они уже пили наравне со мной. Теперь, под воздействием винных паров они казались мне настоящими красавицами. Венера пышная и румяная как сдобная булочка, ее непременно хотелось надкусить. Раиса, напротив, спортивная и крепкая (как оказалось, кмс по плаванью), такая сама кого хочешь надкусит.

В дверь постоянно лезли какие-то хари, пьяные и не очень. Это были отвергнутые поклонники и претенденты. Они хотели набить нам с Генкой морды и одновременно упасть на хвост. Девки со смехом и руганью выталкивали их за порог.

Еще через пару часов, после выпитой второй бутылки и начатой третьей нам захотелось музыки.

На стареньком проигрывателе завели пластинку певца Рафаэля и принялись танцевать. Мне почему-то выпало танцевать с Венерой. Девушка ласково хлопала рыжими ресницами и прижималась мягкой грудью, а ее халат нескромно спадал то с одного, то с другого плеча.

— Люблю Рафаэля, сил нет! — блаженно шептала девушка под сладкие рулады, испанского гомика. Она об этом не знала, и ей было хорошо.

Однако, танец наш был недолгим.

— Убери руки, козел! — прошипела Раиса и добавила громко. — Венерка, забери своего кобеля.

— Фу-ты, ну-ты, ножки гнуты… — пьяно бормотал Генка, — воображала, хвост поджала…

Чтоб разрядить обстановку, я рассказал анекдот про «в углу скребет мышь». Девки скисли от смеха, повторяя: «кто такой вуглускр?»

Закрепляя успех, быстренько разлил и пригласил:

— Комарики-лягушки, выпьем бормотушки?

Выпили, сменили пластинку на Ободзинского. Через пять минут Раиса танцевала уже со мной. Я не стал повторять Генкиных ошибок, и вместо того, чтоб хватать ее за выступающие части тела, легонько придерживал за тугую талию иногда спускаясь на бедра. Затем склонил голову и то и дело, словно ненароком касался кончиками губ ее шеи, чувствуя, как она млеет от этих касаний. Мы медленно кружились в полумраке под «Эти глаза напротив» и потому как она дышала, я понял, что «эти глаза уже не против». Постепенно мы дрейфовали к стенке, к которой я Раису слегка прижал. Она не оттолкнула, тогда я поцеловал ее в пахнущие вином губы, она не сразу, но ответила. Не помню, сколько длился этот поцелуй, возбуждение накрыло меня волной цунами. Когда, наконец оторвался, спросил хриплым голосом:

— Ну что?..

— Что? — отозвалась она со сбившимся дыханием.

— Может?.. — я затруднился сформулировать свое предложение, но это и не понадобилось. Раиса отстранила меня и, быстро наклонившись, достала из тумбочки ключ. Венера проводила ее движение понимающе-насмешливым взглядом.

— Пошли, — шепнула мне девушка и выскользнула в коридор.

— Э-э… куда? — заволновался Генка, но я только отмахнулся, надо было ловить удачу за хвост и ковать пока горячее железо.

Мы поднялись на третий этаж, и она отперла дверь в комнату, близнец той из которой мы пришли, только пустую.

Как оказалось, за внешней грубостью Раисы скрывалась необузданная страсть. Едва успев закрыть дверь, она тут же залезла рукой мне в ширинку. За одну минуту справившись с застежкой, выкатила наружу орудие, которое, надо сказать, уже давно рвалось в бой.

Я, не давая спуску, мигом распоясал на ней халат и извлек на свет чудные грудки, каждая размером с небольшую дыньку. Тут же стал их целовать и нежно покусывать, одновременно избавляя от остатков одежды себя и ее. Через минуту мы, уже голые хлопнулись на кровать.

Как все быстро случилось, думал я, раздвигая ей ноги, и влетая своей ракетой во влажно хлюпнувшие глубины женской вселенной.

Вселенная у Раисы оказалась что надо — компактная! Моей ракете было тесно, и у меня родилось другое сравнение. Теперь я ощущал себя шатунным механизмом, обеспечивающим возвратно-поступательные движения могучего поршня. Кровать под нами скрипела и ходила ходуном. В какой-то миг, Раиса рывком освободилась от меня и сжалась в дергающийся комок, кусая подушку, чтоб не закричать. Я решил, что сделал ей больно, но это был всего лишь оргазм.

Через минуту девушка расслабилась и требовательным жестом пригласила продолжить. Мне хотелось целовать ее мокрые от слез щеки, и продолжать я решил в миссионерской позиции. Это был просчет: через десять минут моей безостановочной бомбежки, она кончила второй раз и выгнулась всем сильным телом, сделав «мостик». Не успев что-либо сообразить, я слетел с нее, и вообще с кровати.

Лежа на коврике, увидел над собой ее испуганное лицо. Девушка пришла в себя и обнаружила пропажу любовника. Минут пять мы тряслись от смеха, потом она упала на меня сверху, и мы продолжили борьбу на полу. Здесь я утратил инициативу, в атаку пошла Раиса. Она вертелась на мне, прыгала, терлась, извивалась, в перерыве между оргазмами спрашивала, не устал ли я и почему не кончаю?

Я чувствовал себя половым гигантом, выполняющим свой сексуальный долг. Изрядное количество поглощенного алкоголя снизило чувствительность моего отбойного молотка, но при этом не мешало железному стояку. Молодость, что тут скажешь. Мне уже стало казаться, что мы будем трахаться всю ночь, но тут Раиса подобрала правильный угол, амплитуду и ритм и я, наконец, взорвался вулканом Кракатау, выпустив миллионы тонн пепла и раскаленной лавы, ну и спермы, конечно, грамм десять.

Мы долго молчали, обнявшись на полу, потом перебрались на кровать и начали разговаривать.

— А ты не боишься… э-э, залететь? — проявил я несколько запоздалый интерес.

— Нет.

— Почему?

— Аборт сделала в семнадцать лет… Врачи сказали — детей не будет. Удобная любовница, правда?

Из дальнейшей беседы выяснилось, что по национальности Раиса — татарка. Что она терпеть не может, когда ее называют Райкой. Что ей двадцать шесть лет, а в Обнорск она приехала из Казани. Поссорилась с родителями, назло им бросила спортивный институт на последнем курсе и уехала. Устроилась работать водителем троллейбуса. Так третий год и работает. Почему водителем троллейбуса? Потому что водить очень любит, а женщин никуда кроме как на троллейбус не берут. Ну, еще на трамвай, но это вообще пародия на вождение — даже руля нет.

Раисин отец большой спортивный начальник и у них всегда была машина, так что она с восемнадцати лет за рулем. Отец на служебной «волге», а она на «москвиче». А сейчас у них «жигули-копейка». Хорошая, говорят, лайба.

Родители усиленно зовут вернуться, восстановиться в институте и все такое. Раиса пока держится, хотя злость уже прошла и соскучилась очень, да и на «жигулях» погонять охота. Так что скоро, наверное, поддастся на уговоры.

— А у тебя, в этом твоем Новосибирске, девушка есть? — вдруг спросила она.

— Есть, — честно сказал я. Кто за язык тянул? Тем более девушка не у меня, а у моего э-э… оригинала — Наташка — моя будущая первая жена.

— А ты ее не любишь! — горько констатировала Раиса.

— Почему? — глупо спросил я.

— Потому что, когда любят, не ебутся с первыми встречными! — с этими словами она от меня отвернулась.

— А ты, что ли, не с первым встречным? — зачем-то начал спорить я.

— Нет!

— Как это?

— А вот так, это! Когда парень девушке нравится, он не может быть первым встречным! Или ты думаешь, что я со всеми так, через полчаса в койку прыгаю?

— Это, я что ли понравился?

— Ужасно! — внезапно созналась она. — Как увидела тебя, чуть с катушек не соскочила. Подумала, что-то будет…

Я замер от этого неожиданного признания, а потом прижал ее к себе, поцеловал за ухом. Я ее почти любил.

— Что во мне такого?

— Не знаю… такое впечатление что ты светишься. Будто ты не отсюда. С тобой свежо, а от остальных болотом воняет…

Опаньки, — подумалось мне, — нарвался на женскую интуицию… «не отсюда…»

От Раисиных слов у меня поневоле опять все поднялось. Я, было, начал потихоньку к ней пристраиваться, но, к своему удивлению, услышал лишь тихое сопение — девушка спала. Таким сладким сном, который и потревожить-то грех. Ну и ладно, — подумал я, — утром продолжим. Уткнулся лицом в ее волосы и тут же провалился в сон.

Глава 7

Мне приснился рыжий кот. Он терся об мою ногу и требовательно мяукал. Жрать что ли хочешь, сволочь? — спросил я его, — Сейчас что-нибудь найду.

И тут я выпал из сна, как из окна.

А на окне, открытом на ночь из-за жары, на фоне серого рассвета, сидел рыжий кот и требовательно мяукал.

— Брысь! — сказал я ему и протер глаза. Кота не было. И Раисы рядом не было.

Мои вещи лежали на тумбочке аккуратно сложенные, а на столе записка: «Извини, мне рано на смену, не хотела тебя будить. Будешь уходить, захлопни дверь. Спасибо за вчерашнее. Прощай!»

Почему прощай, зачем прощай? Не собирался я ее прощать, напротив, хотел повторения случившегося с нами сексуального безумия.

К Генке заходить не стал, так как в упор не помнил в какой комнате мы вчера гуляли. Его телефон был записан на ресторанной салфетке — звякну позже. Вышел через вахту вместе с шоферами, угрюмо бредущими на смену.

На остановке топтались несколько человек в ожидании первого автобуса. Мужчины хмуро курили, а женщины зябко ежились в легких платьях. Утром выпала роса, намочив скамейки, поэтому садиться я не стал. В похмельной голове царила пустота. Ныл кобчик, отбитый об пол во время скачек на мне лихой наездницы. Переднее хозяйство я тоже основательно натер. Побаливали натруженные вчера мышцы пресса и задницы. За все в жизни приходится платить, грустно заключил я.

Наконец, подошел автобус, чистый и пустой, оттого насквозь прозрачный.

Я ехал и вяло размышлял. Денег после вчерашнего загула осталось еще около сотни. Надо купить каких-нибудь шмоток, плюс поесть, плюс обещанный подарок для Женьки. Но сперва, поспать хотя бы пару-тройку часов.

Первым кого я встретил возле своего подъезда, был рыжий кот. Он сидел на лавке и имел такой вид словно запарился меня ждать. Кис-кис, иди сюда, гад! — сказал я ему и протянул руку почесать за ухом. Зверюга, недовольно мявкнув, спрыгнула с лавки и скрылась в кустах сирени.

Осторожно ступая, словно боясь разбудить Женьку с ее бабкой, поднялся по лестнице и отпер дверь. Разулся, прошел в зал и остолбенел — из-под межкомнатной двери снова пробивалась полоска света.

Ожидал ли я, что портал откроется вновь? Не то слово, я был в этом почти уверен. Почему? Ведь те, кто дал мне возможность шагнуть через время, могли сделать это просто так, из любви к искусству, а настоящее искусство, как говорит Генка, лишено цели. Что я знаю про их логику? Тем не менее, как бывший ученый (хотя ученые, как и шпионы «бывшими» не бывают) я имею основания полагать, что участвую в чьем-то эксперименте, и при этом не в роли подопытной крысы, а в качестве их коллеги младшего уровня.

Вероятно, неведомые экспериментаторы желают воздействовать на прошлое, а мне отводится роль разумного жука, брошенного в человеческий муравейник. Но чтобы жук мог не просто посеять хаос, а действовать целенаправленно ему необходима устойчивая обратная связь иначе муравьи, посуетившись некоторое время, просто-напросто его сожрут. Система вернется в равновесное состояние, возможно в еще худшем варианте чем до пришествия жука.

Ну что ж: эксперимент, как говорится, есть эксперимент.

Уже готовясь шагнуть в открывшееся мне белое марево, я вдруг сообразил, что одежка Женькиного брата на мне просто-напросто лопнет. Разделся до трусов, свернул рубашку с брюками и сунул под мышку. Зачем? Ну надо же иметь доказательство, что действительно побывал в прошлом, а не просто сошел с ума. В таком странном виде и вошел в портал.

* * *

Я опять стоял задом к двери, только в этот раз на своих двоих.

Все то же самое в том же виде, как и оставил.

Мой ноутбук, телевизор, бокал с коньяком и остатки бутербродов, раздвинутый и застеленный диван, а на часах половина первого. Снова ночь за окном и где-то воет беспокойная собака.

Обернулся, дернул дверь и убедился, что она опять была заперта.

Подошел к зеркалу: на меня смотрел обрюзгший старик с чужими шмотками под мышкой.

Н-да, после того как побывал в молодом теле, вновь превращаться в старую развалину прискорбно вдвойне. Почему не втройне? Да потому что у меня теперь есть шанс вновь вернуться в молодость!

Понюхал коньяк, затем попробовал — вроде не выдохся. Куснул бутерброд — хлеб свежий. Обуреваемый подозрениями, включил ноутбук и сверился с календарем. Хм, так и есть — седьмое июня.

Значит за те сутки, что я гулеванил в прошлом, в моем настоящем, время не сдвинулось с места. Как такое возможно? Да господь с тобой, а как вообще возможно попасть в прошлое? Если забивать голову вопросами, на которые нет и не может быть ответа, не останется времени подумать о действительно актуальном. Например, о том, что делать дальше?

Итак, какие у нас варианты?

Можно забить на тайные желания неведомых экспериментаторов и, сбежав в прошлое насовсем, прожить новую интересную жизнь. Я и старой-то до поры до времени был вполне доволен, а теперь зная будущее, можно и вовсе устроиться по высшему разряду. Хороший план?

Хороший, но тупой. Такое поведение подопытного просчитывается на раз, поэтому он может сработать только в одном случае: если экспериментаторы именно этого и хотят. А они не хотят, иначе не открыли бы портал назад.

Хотят — не хотят… любит — не любит… чего я буду голову ломать, пусть как-нибудь донесут до меня свои желания. А пока, как обычно, прислушаюсь к внутреннему голосу.

Внутренний голос сказал мне, как Василиса Прекрасная в сказке: «Ложись-ка ты спать Феликс Константинович, утро вечера мудренее!»

Я засадил колпачок «новопассита», запил коньяком, стеная и охая, добрел до дивана и через десять минут забылся тяжелым сном пожилого младенца.

Спал я на удивление крепко, как давно уже не спал.

Проснувшись в девять, некоторое время лежал, прислушиваясь к ощущениям и, с удивлением обнаружил причину хорошего сна: во всем теле ничего не ныло, не болело и не тянуло, что само по себе было удивительно. Может меня малость починили в процессе перехода? Встав с дивана, долго разглядывал в зеркало свою физиономию, всю в седой щетине, ища признаки омоложения.

Не нашел и вздохнув, отправился умываться и бриться.

Принимая душ, во всех подробностях вспомнил Раису и, с удивлением, ощутил прилив крови в паху. Грубо говоря, у меня встал. Пусть на полшестого, но и этого не наблюдалось уже несколько лет.

Вышел из ванной в прекрасном настроении. Насвистывая бодрый мотивчик, на всякий случай проверил дверь в портал — заперто, как и предполагалось. Ничего, откроют куда денутся. Ясно же, что имеют на счет меня, какие-то планы. А пока прошвырнусь по магазинам, подготовлюсь к следующему визиту в комсомольскую юность.

К обеду я стал счастливым обладателем целого вороха дешевых азиатских шмоток. Взял джинсы разных фасонов, рубашки и майки нейтральных расцветок. Примерить я их, разумеется, не мог, поэтому ориентировался на размер одежды Женькиного братца. Решил, что не подойдет загоню по спекулятивным ценам. Из обуви взял неприметные кроссовки и сандалии, ну и о нижнем белье не забыл. На подарки купил индийской бижутерии, косметический набор, духи, несколько пар колготок, да десяток одноразовых зажигалок с голыми девками.

Подумав, приобрел Женьке джинсовую юбку, благо стоила копейки, а молоденькая продавщица комплекцией была один в один, и бесплатно дала кучу ценных советов.

Потратив на все, про все около пятнадцати тысяч, рассудил, что, неплохо было бы наладить взаимовыгодный обмен между прошлым и настоящим. Что ценного можно вывезти из Союза на машине времени? На ум кроме золотых украшений ничего не шло.

Вернувшись домой, я засел за ноутбук. Выходило, что золотишко советское обходилось гражданам дороговато. Зато современные российские скупки брали золотой лом за сущие копейки. Овчинка выделки явно не стоила. Оставались всякие сайты для коллекционеров и просто ностальгирующих личностей, где покупались и продавались разные вещицы родом из СССР.

Там среди прочего, встречалась даже экзотика, вроде предложения купить презервативы производства семьдесят седьмого года, по пять тысяч рублей за единицу товара. Старательно напрягся, но так и не смог представить себе градус ностальгии, который заставит человека, купить сей резинотехнический раритет за пять штук, а потом напялить его на конец.

Когда часовая стрелка достигла половины пятого, стало совсем томно. Мой дух рвался в эпоху светлого социалистического застоя. Туда же, к радостям жизни, стремилось и бренное тело. Каждые пятнадцать минут я вскакивал и проверял дверь в портал, хотя умом понимал, что скорей всего она откроется, как и в прошлый раз, ближе к полуночи. Еще раз перебрал свои обновки, тщательно проверил этикетки на предмет даты выпуска и упаковал все в неприметную холщовую сумку. Решил, когда буду проходить портал, трепетно прижму ее к груди.

Чтоб скоротать время, заставил себя читать разную инфу о начале семидесятых. Таким образом убил еще три часа, совсем изнемог от нетерпения и решил пойти прогуляться, а заодно и перекусить где-нибудь. Весь день, из-за отсутствия аппетита, обходился чаем. К тому времени погода испортилась, сделалось хмуро и закапал дождик. Ну и пусть, упрямо подумал я, взял зонтик и вышел на улицу.

Гулял недолго, ноги сами собой привели к заведению с многообещающим названием «Стоп-сигнал».

Посижу немножко, решил я, покушаю артишоков, выпью стопочку коньяку, глядишь, и время пролетит.

* * *

«Просто подари мне один только взгляд, — гундосил на эстраде метросексуал в кудряшках, — и волшебный свой поцелуй подари…»

Забрел я сюда, буквально, на полчаса, но по странной случайности засиделся. В графинчике коньяку осталось на донышке, зато мне, наконец, стало весело. Тарелка с рыбным ассорти была почти не тронута — аппетит так и не проснулся.

Гриль-бар пьяно гудел. Музыканты утомились терзать инструменты и сделали перерыв. Вспотевшие от танцев посетители рассаживались за столики.

Незнакомец появился словно из ниоткуда. Не успел я на несколько секунд отвлечься на разглядывание симпатичных девчонок за соседним столиком, как он уже сидит напротив и наливает в мою рюмку мой же коньяк из графинчика. Одет в неопрятный, длинный плащ. Рыжие, как костер, волосы мокрые от дождя — значит, только что с улицы. Выцветшие прозрачные глаза, навыкате, неотрывно глядят на меня — словно ниткой привязаны. Боже у него еще и брови и ресницы рыжие. Как не стыдно быть таким мерзким? — подумалось мне с брезгливым сожалением.

Прочтя отразившуюся на моем лице гамму чувств, незваный гость заухал мефистофельским смехом, опрокинул в себя коньяк, бесцеремонно закусив последней маслиной, сплюнул косточку под стол и поинтересовался:

— Ну, что уставился как хер на бритву?

Экий наглец!

— Э-э… уважаемый, — холодно начал я, — вы ничего не перепутали?..

— Нет, — перебил он меня, — не перепутал. По твою душу я, гражданин Неверов, — и поскольку я растерялся и молчал, добавил глумливым тоном. — Ну что, грешный, дрожишь перед лицом вечности?

Я сидел и чувствовал, как струйки холодного пота текут по спине. С ними вместе меня покидали силы. Стекали по ножкам стула и впитывались в кафель. Неужели все-таки нашли? Но как? Я огляделся, ища глазами сообщников внезапного визитера, а сам стал примеряться к графинчику. Он хоть и небольшой, но тяжелый. Таким если дать по башке — мало не покажется.

Незнакомец перехватил мой взгляд и сменил тон.

— Нервный, да?

Нет — подумал я, — не похож он на киллера. Таких бомжеватых киллеров не бывает.

— У всех нервы, — примирительно сказал ржавый тип напротив, и по птичьи заглянул в пустой графин, — а не выпить ли нам по маленькой? Выпьем, закусим, погодка подходящая. Погодка, типа, займи и выпей. Давай не жмоться, угости коньячком, а то у меня денег ваших нет.

— Не имею привычки пить с незнакомцами, — упорствовал я.

— Так давай познакомимся. Тебя, как ты понял, я уже знаю: Феликс Константинович Неверов, потрепанный старый хрен, у которого все в прошлом. Сказать, когда умрешь? — и, не дожидаясь ответа, продолжил. — Через год, шестнадцатого июля у тебя случится обширный инсульт. Позвонить в скорую будет некому, и ты, прежде чем умереть, пролежишь парализованный еще два дня на полу в кухне. Еще через неделю, соседка почувствует запах и вызовет полицию, — говоря все эти гадости, он продолжал пялиться на меня, прозрачными линзами глаз, будто изучал под микроскопом.

Наверное, надо все-таки врезать ему графином, — подумал я, — но не врезал, а подозвал официанта и заказал еще полкило коньяку и вторую рюмку. Что-то подсказывало мне, что он не врет и не прикалывается.

— Ну, допустим… а ты сам-то, кто такой будешь, таинственный незнакомец?

Он прищурился, сразу став похожим на стервятника.

— Об этом нетрудно догадаться, в свете недавно произошедших с тобой событий. Кто может знать будущее? Ну, шевели мозгами! Все еще не всосал? Я твой коллега, Феликс Константинович. Пришелец из будущего!

— Ишь ты, — только и нашел, что сказать я и выпил не чокаясь.

Непрошенный собутыльник поспешил за мной. Несколько секунд, он с блаженным видом гонял во рту коньяк, затем глотнул и подождав, когда огненная жидкость стечет в желудок, удовлетворенно произнес:

— Пьем не чокаясь, как по покойнику, — и неожиданно добавил, — Жорж меня зовут, будем знакомы! — и разлил по новой. На этот раз мы тюкнулись стопками, но я все равно молчал, с неприязненным любопытством разглядывая этого «гостя из будущего». Был он весь какой-то грязноватый и пахло от него подвалом.

— Я уже лет пять ничего слаще технического спирта не пробовал, — продолжал вещать Жорж, не обращая внимания на мою неприязнь, — оттого и смакую твой клоповник. Коньяк с вином еще в первый год закончился, потом водяра. Зато спиртяги море разливанное. Его, я думаю, мы не допьем… не успеем. Слушай, а будь другом, возьми покурить что-нибудь, душа просит!

Он буквально выхватил у меня из рук, принесенную официантом пачку «кента», сорвал целлофан, выбил сигарету и щелкнув пальцами, добыл из воздуха язычок пламени. Затянулся в полсигареты, пыхнул дымом и сказал со значением:

— Слабенько, после махорки-то! Мы махорку у вояк на пятом складе вымениваем. Мы им спирт, они нам махорку…

— Из какого ты будущего, Жора?

— Две тысячи тридцать восьмой.

— И что там?

— Плохо там дружище Феликс. ППЦ, как говорили в дни моей молодости. — Жорж обиженно заморгал и следующей затяжкой выкурив сигарету, сунул ее останки в пепельницу.

— И что, — не отставал я, — люди изобрели машину времени?

— Ха! Люди, скажешь тоже… что они могут изобрести? Айфон толщиной с ноготь, суперкомпьютер для игры в «го» и говорящий унитаз.

— Так что у вас случилось-то? Война что ли?

— Хуже, но сейчас не об этом. Давай лучше еще дернем по рюмке? А то время мое заканчивается — долго тебя пришлось искать в этом гадюшнике.

Дернули.

— Кто же все-таки тебя прислал? — продолжал интересоваться я.

— Они.

— Кто, они?

— Просто ОНИ.

— Инопланетяне что ли?

— Да хер их знает, — отмахнулся Жорж, — может и инопланетяне. Они не представились.

— А что же эти, не пойми кто, вам не помогли?

— Так они позже прибыли… лет на двадцать. Когда помогать уже давно некому было. Сижу я тут с тобой… — внезапно спохватился Жорж, — а у меня переход… — он глянул на свое запястье, где без всяких часов бежали циферки секунд и совсем заторопился.

— А чего ты сам не прыгнул туда в семьдесят второй? — не отставал я.

— Дурак что ли? Меня в то время еще не существовало. Я родился в восемьдесят третьем, куда я прыгну? Обратно в пизду? Значит, про связь… Кота рыжего видел? Это не кот. Это вообще не живое существо, а способ связи между временными волнами… если ты его увидишь, это не просто так — постарайся понять, что от тебя хотят. Захочешь связаться со мной — просто скажи при нем. Мне передадут… — он хехекнул. — Все, я пошел… Ты, кстати, тоже сопли не жуй, портал откроется через полчаса. Сигареты забираю, ты все равно не куришь.

— Подожди, — я схватил его за рукав, — что мне делать-то?

— Обустраивайся, налаживай связи и помни, тебя туда послали не для того, чтоб бухать и баб трахать. По крайней мере, не только для этого. Между прочим, затраты энергии на один прыжок, сопоставимы с суточным излучением небольшой звезды. Оттого-то портал раз в сутки и открывается.

— А почему именно меня? — не отставал я.

— Ну а кого же еще? — хохотнул Жорж, — ведь ты, коллега, человек богатырского ума!

— Шутки шутим?

— Да я, честно говоря, и сам не знаю, почему. Не я ж тебя выбирал. Моей задачей было поставить портал в семьдесят второй и держать с тобой связь. Портал я поставил, связь держу, — Жорж еще раз глянул на время. — Ох, ушки-усики мои! Их обреют, а это так неприлично! Ладно, еще потрещим на эту тему, не последний раз видимся! А ты на досуге сам покумекай, почему именно тебя. Я так смекаю, вряд ли случайно. У них ничего случайно не бывает! Значит, только ты и сможешь это сделать.

— Да что сделать-то? — простонал я.

Не отвечая, он сунул сигаретную пачку в карман, допил коньяк прямо из горлышка, набил рот остатками ассорти и, подмигнув мне прозрачным глазом, поспешил к выходу.

Проводив глазами его долговязую фигуру, облаченную в бесформенный брезентовый плащ до пят и, оставшись один на один с пустой бутылкой, я закручинился и попросил счет.

Потом покачиваясь, брел по улице, под дождем, не раскрывая зонта, от фонаря к фонарю.

Значит если верить этому новоявленному оракулу, жить мне осталось не больше года, да еще надо сделать не пойми чего в оставшийся срок. Свинцовая тяжесть этого нежданного знания давила на плечи и как-то даже расхотелось идти в портал. При таких раскладах стоит ли суетиться? Старая жизнь, с ее унылым постоянством, осыпалась неотвратимо, словно высохший песчаный домик. Будет ли новая?

Глава 8

Портал безропотно пропустил все мое барахло, и теперь я стоял в обнимку с сумкой, голый, абсолютно трезвый и немного ошалевший от мгновенного перемещения из ночи в солнечное утро. Стоял и озирался по сторонам.

Боже мой, как здесь пыльно и грязно! Организм был полон сил и требовал действий. Кинув вещи на диван, и распахнув окна, я включил радиоточку. Потом нашел в ванной тазик с тряпками и приступил к уборке. Передавали концерт «Песни комсомола», что пришлось как раз в жилу. «…Не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым!» — орало радио. Вообще-то, обычно я ленив, но тут действовал с таким задорным энтузиазмом, словно смывал грязь с собственного давно не мытого тела.

«Комсомольцы-добровольцы, мы сильны нашей верною дружбой!..» — голося вслед за радио, тщательно протер все горизонтальные поверхности, затем принялся за пол. Через час все в квартире сверкало и дышало свежестью от разбрызганного дезодоранта, а я обливался потом, словно выбрался из парной — жарища стояла прямо с утра. Окна, конечно, тоже следовало помыть, но на это моего энтузиазма уже не хватило.

Решил, что сделаю это когда-нибудь потом. Ощущая законное удовлетворение, отправился в душ. Фыркая и отдуваясь долго плюхался под струйками прохладной воды.

Когда я, распевая: «И, вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди…» растирался свежим полотенцем, в дверь постучали. Кинувшись туда, поскользнулся на мокром полу и едва не навернулся. Увидел в глазок Женьку и с криком: «Одну минуточку мадмуазель!» бросился в комнату, где, чертыхаясь принялся разбирать вещи. Напялил на себя первые попавшиеся под руку джинсы и майку и вернувшись в коридор, открыл наконец, дверь.

— Слышу, ты песни поешь, — сказала Женька, — дай, думаю, зайду… Не помешала?

Вот какая тут слышимость… — подумалось мне, — значит девок не приведешь.

— Да что ты, заходи, конечно, я как раз уборку доделал.

— А сейчас, что ты пел? — поинтересовалась девушка, проходя в комнату. — Я такой песни не знаю.

Блин, малое па́лево! Походу, Пахмутова еще не успела сочинить «Неба утреннего стяг».

— Да это так… наша студенческая… — и чтоб замять тему, сунул ей в руки вещи брата и занятый рубль. — Спасибо, солнышко, очень выручила, чтобы я без тебя делал!

У «Солнышка» от удовольствия порозовели щечки. Она окинула меня оценивающим взглядом.

— Клевый прикид! Съездил на вокзал?

— Да, забрал вещички. Вот, кстати, обещанный подарочек!

Она осторожно, словно боясь обжечься, взяла пакет с юбкой.

— Какой красивый, наверно дорогой.

Я не сразу понял, что девушка решила: пакет — это и есть подарок.

— Да внутри подарок, ты разверни.

Когда Женька развернула юбку, увешанную яркими этикетками и бирюльками, ее глаза и рот округлились одновременно.

— Что это?

— Как что, юбка джинсовая.

— Это мне, что ли?

Понятно, что вопрос был риторическим, и я даже не стал на него отвечать.

— Может, примеришь, а то вдруг размер не тот.

Девушка молча унеслась из квартиры и через пять минут принеслась обратно уже в юбке, к которой была добавлена легкая приталенная рубашка в сине-белую клеточку и плетеные босоножки на каблучке.

— Вот, — сказала она смущенно, — не слишком короткая?

— Ну-ка, повернись.

Она послушно покрутилась, и я был вынужден присесть на диван, чтоб замаскировать подъем в штанах. Обтянутая эластичной джинсой Женькина попа, была что надо. Ножки, кстати, тоже, хоть и не слишком тоненькие, как у нынешних моделек.

— Супер! Ты секси!

— Чего? — не поняла девушка.

— Ну… в смысле, тебе идет.

— Я не могу взять, — нелогично отреагировала Женька.

— Почему?

— Не знаю, это очень дорого, да и за что мне?

— Как за что? Во-первых, за доброе сердце! Ты помогла мне, практически незнакомому человеку, в трудную минуту жизни! Во-вторых… э-э… за отличную учебу.

— У меня тройка в четверти по геометрии.

— Безобразие! — сделал я суровое лицо. — Ты и впрямь недостойна носить, этот предмет одежды! Снимай сейчас же! — и даже протянул к ней руку.

Согласен, мое предложение звучало двусмысленно, но девушка хихикнула и, отскочив на шаг, показала характерную фигуру из трех пальцев.

— Фиг!

Я понял — подарок принят.

— А поцелуйчик?

Она задрала подбородок и зажмурила глаза, типа, целуй пока не вижу. Я загнал похоть вглубь себя, взамен проникнувшись отеческой лаской, чмокнул ее в обе щечки как можно целомудреннее, и тут увидел, что соплюшка тянет губы для поцелуя.

Этого мне только не хватало.

— Евгения, а у тебя парень есть?

Она настороженно вскинула ресницы.

— Липнет тут один. А что?

— Так ты занята… жаль…

Выражение ее лица обещало кары небесные, пришлось добавить к подарку духи. Тут состояние юного женского существа приблизилось к катарсису.

— Сли-мат лан-соме, — прочитала по слогам.

— «Клима Ланком», — поправил я ее.

— Французские?! — спросила девушка с придыханием.

— Э-э… — откуда мне знать, где разливали эти «Клима», но не разочаровывать же ребенка, — французские… должно быть.

— Отпад! — заключила Женька и мечтательно добавила. — Все девки от зависти лопнут! Феликс… а у тебя девушка есть?

— Есть, — сказал я тоном, исключающим всякие поползновения, — невеста.

— Эх… Повезло ей!

Я саркастически хмыкнул. Тоже мне везение — с Наташкой мы разбежимся через два года после свадьбы, окончательно друг в друге разочарованные.

— Жень… ты бабушке только не говори…

— Что ты подарил? — сразу поняла девушка. — Ни в коем случае! Она ж если узнает, меня без соли съест — молчать буду, как Зоя Космодемьянская! Нет… — она наморщила лоб, — скажу, что папаша задарил, в честь окончания учебного года, вот! Клевая отмаза, типа, вспомнил, что у него дочка имеется. А я в музыкальной школе училась, — невпопад добавила она, — хочешь, что-нибудь сыграю?

— Как же ты сыграешь? — озадачился я.

— Так у Виктора Мефодьевича пианино же есть, ты что не знаешь? Они когда еще с женой жили, его дочка Любка, сестра твоя двоюродная, вместе со мной в музыкалку ходила. Они потом уехали, а пианино осталось. Там стоит в маленькой комнате, не видел, что ли? Чо, правда? — и, проскочив мимо меня, она толкнула дверь в портал.

Я обмер, ожидая чего угодно: что дверь окажется запертой; что Женька провалится в будущее и превратится в старушку, но только не того, что произошло. А ничего не произошло. Дверь распахнулась, а за ней была пустая пыльная комната с черным пыльным пианино в дальнем углу. Девушка шагнула через порог и опять ничего не произошло. Подошла к инструменту, подняла крышку и, пробежав пальцами по клавишам, извлекла какую-то сомнительную мелодию.

— Совсем расстроилось, — сказала она с сожалением.

* * *

Женька убежала хвастаться обновками перед подружками, оставив после себя густой аромат польских «Клима». Высунувшись в окошко, я проводил взглядом ее ладную фигурку, удаляющуюся в направлении автобусной остановки. Вернулся к двери в маленькую комнату, постоял, прислонившись плечом к косяку и пожав плечами, закрыл дверь. Попытался открыть — не тут-то было — дверь не желала поддаваться. Выходит, портал реагирует только на меня и постороннему человеку в него никоим образом не попасть. Ну а чего ты, собственно, ожидал: неведомые «они» допустят, чтоб всякие посторонние «Коли Герасимовы» бесконтрольно шастали из прошлого в будущее и обратно?

Итак, какие у меня планы? Ну, перво-наперво дойти до магазина, купить какой-нибудь еды, затем позвонить Генке. И думать, думать, думать: что делать дальше?

Я обулся в новые сандалии, сунул деньги в карман джинсов и вышел во двор. Жаркий денек распалялся пуще вчерашнего. Солнце словно приблизилось к земле и пекло немилосердно. Пахло пылью и горячим асфальтом. Кота сегодня что-то не было видно, наверное, растаял от жары. Вместо него на газоне дремала одинокая дворняга, высунув из пасти бледно-розовый язык.

Я брел по улице стараясь держаться в тени тополей и размышлял. Жорж велел мне обустраиваться, но не сказал на какой срок. Хотя срока этого самого, по его словам, осталось у меня не больше года.

В любом случае для обустройства нужны деньги и документы. Советские деньги и советские документы. Начнем с денег. Заработать их, имея неограниченный доступ к дефицитному товару, проще простого. Хотя, одно дело разок толкнуть часы, другое проделать ту же операцию десять раз кряду — живо привлечешь внимание криминала или ментов, либо тех и других вместе взятых. Значит нужен легальный канал сбыта. Что там Генка говорил про тетю Лену из треста комиссионок? Надо провентилировать тему.

* * *

Генка воспринял мое предложение относительно тети Лены с энтузиазмом. Выяснив с какого автомата, я звоню, велел никуда не уходить, через пятнадцать минут, мол, они будут. Я несколько удивился этому многозначительному «они», но расспрашивать по телефону не стал — через пятнадцать минут сам все увижу.

Плавясь на солнце, уже доедал второй пломбир, когда, наконец, пожаловал Генка.

Опаньки! — восхитился я, когда у тротуара лихо тормознул яично-желтый запорожец, модели шестидесятого года, прозванный в народе «горбатым». — Вот это я понимаю — лимузин!

— Знакомься, это Толян, — представил мне Генка длинного рыжего парня, непонятно как умещающегося за баранкой «запора», — мой кореш и великий автомастер! Люди говорят: построено, мол, без единого гвоздя… А он этот агрегат сам построил из одних гвоздей, да еще как-то умудряется на нем ездить. Трудно тебе было, Толян?

— Не без этого, — признался Толян неожиданным басом. — Керосинка с характером, полгода с ней возился. В принципе она ездить вообще не должна, но если душу вложить, талант и помолиться, то с божьей помощью как-то едет.

Божья помощь понадобилась и мне, чтоб как-то разместиться на заднем сидении.

Мы метнулись до дома и, через пять минут, я уже выносил предназначенные для продажи вещи. Синие джинсы классического покроя, белую женскую майку с Микки-Маусом на все сиськи и синюю мужскую с надписью: «Houston Rocket Lab», две пары черных колготок и зеркальные солнечные очки.

* * *

— Где взял? — поинтересовался Генка, разглядывая длинноногую красотку на упаковке колготок.

— Да дядя же, моряк из Находки, на сухогрузе по всей Азии ходит: Япония, Тайвань, Гонконг, Малайзия… Они тюками барахло возят на продажу. Запаяют в полиэтилен, гантель привяжут и на рейде выкинут за борт, а ночью сообщники с аквалангами гантель отвязывают и шмотки забирают. Там этих гантелей на дне валяется, на сотню спортзалов хватит. В самой Находке-то палево продавать, поэтому они через родственников из других городов реализуют.

— Хорошая работенка! — протянул с уважением Генка. — А я ведь тоже хотел в Находкинскую мореходку поступать на штурмана. А потом домой приехал, в ванную залез, расслабился и думаю: долбись оно все конем! Все-таки по натуре, я сухопутный человек.

* * *

Комиссионный магазин расположился на первом этаже старинного купеческого дома. В огромном торговом зале, несмотря на разгар рабочего дня было полно народу. Мы миновали отдел готового платья, завешанный подержанным шмотьем, прошли мимо секции мехов, мимо витрин с фарфором и фаянсом, мимо полок, на которых пылилось всякое антикварное барахло, протолкались через толпу зевак у отдела радиоаппаратуры и уверенно проследовали к служебному входу, где в конце короткого коридора имелась дверь с надписью «Директор». В приемной, рыженькая как солнышко, секретарша, неторопливо что-то отстукивала на пишущей машинке.

— Привет, Анечка! — по-свойски приветствовал ее Генка. — Все цветешь и пахнешь?!

Она забавно поморщила носик весь в золотистых конопушках, не оценив его панибратства и лишь лениво кивнула в ответ.

— Шефиня у себя? Одна? — нисколько не смутившись, поинтересовался Генка и удостоился еще одного кивка, — Обожди здесь, шепнул он мне и проник в директорский кабинет.

Эту тетю Лену, младшую сестру Генкиной матери мне часто доводилось видеть, когда она заезжала к ним в гости. И хотя я был ребенком, она уже тогда поражала меня своей безупречностью. У нее всегда был идеальный макияж, прическа, маникюр, наряды. Все это дополнялось нешуточной деловой хваткой: для тети Лены не существовало нерешаемых проблем, она всех, кого надо знала и всё у нее всегда было схвачено. Кстати, насколько мне известно, впоследствии она сумела успешно перестроиться, приватизировать свои и чужие магазины и в начале девяностых стать одной из богатейших бизнесвумен Обнорска.

Из двери высунулся Генка и поманил меня пальцем.

При моем появлении тетя Лена поднялась из-за своего директорского стола и, улыбаясь, сделала шаг навстречу.

Несмотря на возраст хорошо за сорок, выглядела она еще вполне годно, а макияж и прическа были по-прежнему в идеальном состоянии.

— Ну здравствуй Феликс, какой ты стал… взрослый!

Она отечески приобняла меня, я тоже бережно подержался за ее спину под кружевной блузкой, вдыхая запах дорогого парфюма.

Женщина отстранилась, разглядывая меня прозрачно-голубыми глазами.

— Красавец какой стал!

— А вы совсем не изменились! — счел я нужным польстить.

— Ладно тебе, не изменилась, — с притворной небрежностью отмахнулась она.

— Честное комсомольское!

— Геннадий говорит, ты институт заканчиваешь, на красный диплом идешь?

— Университет.

— Молодец какой, а этот обалдуй учебу бросил и в армию загремел.

— Армия, теть Лен — это «сапоги», — влез Генка, — а я на флоте служил!

— А на флоте кто?

— А на флоте — «прогары»!

— Сапоги, прогары… скажи лучше, когда за ум возьмешься?

— Мне государство дало три месяца отпуску. Отгуляю и возьмусь.

— Избаловала вас советская власть! — проворчала тетя Лена, усаживаясь на свое место и лицо ее приняло хищно-деловое выражение. — Ну ладно, что там у вас?

— Вот, — я высыпал на стол содержимое своей холщовой сумки. Она небрежно поворошила тщедушную кучку китайского ширпотреба.

— Спекуляцией решили заняться молодые люди? А что за нее бывает, знаете?

— Да какая спекуляция, тетечка Леночка?! — взвился Генка. — Человеку деньги срочно понадобились, он свои вещи продает! Буквально с себя снятые…

— Заткнись, Геночка, — ласково оборвала его тетка.

Генка послушно умолк, и принялся изо всех сил мне подмигивать, беззвучно шевеля губами, не обращай, мол, внимания, она придуривается, всё на мази.

Директриса меж тем, вновь обратила внимание на шмотки.

— Свои, говоришь, вещи… — задумчиво проговорила она, вертя в руках упаковку с колготками, — с себя снял?

— Да это так, случайно оказалось, — пожал я плечами.

— Бывает, — согласилась она, — а что у тебя еще случайно оказалось?

— А что нужно?

Она удивленно вскинула глаза.

— У тебя что, склад?

Да нет, конечно, — смутился я.

— Ладно, — решила она, — какой размер? Четверка. Колготки я забираю. Сколько?

— Да что вы, Елена Сергеевна, это мой вам подарок!

— Подарок, говоришь? — она ехидно прищурилась. — Подарков мне не надо, беру по госцене — по пять рублей за пару, — извлекла из ящика стола червонец, — держи, остальное несите товароведу, я ей сейчас позвоню, чтоб приняла без очереди, договоритесь с ней по ценам, оформите по прейскуранту.

— А что, обязательно оформлять? — удивился Генка.

— Ну, а как же, Геночка? Тебе здесь частная лавочка? Нагрянет ревизия, а вещь не оформлена, кто отвечать будет, Пушкин?

* * *

К товароведу была очередь комитентов, человек из десяти. Когда мы попытались пройти к двери, стоящие приняли нас крайне недружелюбно.

— Куда молодые люди без очереди прётесь? Что, в самом деле, то один лезет, то другой!.. Идут и идут… Сколько можно терпеть, этот бандитизм… Мы тут по два часа в очереди пукаем, а они шастают, понимаешь, как к себе домой… Да сироты они, у людей ни отца, ни матери, а у этих ни стыда, ни совести! Очередь занимайте, сукины дети! В очередь…

Мы были сражены этим напором нравственности, но дверь вдруг приоткрылась и оттуда выглянула, сногсшибательной красоты, девушка. Строго посмотрела на очередь, и та как по команде стихла.

— Они по записи. Проходите молодые люди.

Провожаемые злобным шипением обойденных клиентов, мы просунулись в кабинет.

Товаровед с простым русским именем Альбина (Алечка, как фамильярно назвал ее Генка) выглядела под стать своей начальнице. Такая же ухоженная и безупречная, только не блондинка, а шатенка и лет на двадцать моложе и глаза не бледно голубые, как небо, а синие, словно море. Так, и хотелось в них утонуть, а в голову сразу пришли слова из Добрынинской песенки про Незабудку.

Она неторопливо, покачиваясь на высоких каблучках, процокала к своему столу, а я не мог оторвать взгляда от прелестей, вкусно выпирающих из джинсового костюма.

Генка, пихнул меня плечом и закатил глаза, что примерно означало: «эхябейвдул!»

Альбина уселась за стол и выжидательно уставилась на нас своими синими светодиодами. Тут, наконец, я вспомнил зачем пришел, и повторил тот же трюк, что и в директорском кабинете, вывалив на стол вещички. Она деловито извлекла из пакета джинсы, покрутила так и этак, внимательно рассмотрела этикетки и мелодичным голосом, отозвавшимся резонансом у меня внутри, выдала вердикт:

— Фирма неизвестная, деним тонкий, швы странные, хотя работа явно фабричная, не самострок. Откуда?

— Малайзия, — ляпнул я первое, что пришло в голову.

— Окей, — кивнула она, — Поскольку лейбл не в ходу, дороже ста взять не могу. В фактуре пишем: пятьдесят.

Майки она оценила по шестьдесят за штуку, очки в двадцать. Таким образом мне на руки выходило двести сорок рублей, плюс чирик от тети Лены. Учитывая, что на все барахло было потрачено около трех тысяч, результат меня вполне удовлетворил.

— Ну, все, молодой человек, оформляем и, думаю, завтра, в крайнем случае, послезавтра уже можно звонить и приходить за деньгами. Давайте паспорт.

Это было как удар под дых.

Пока она что-то там писала, я притянул к себе друга и зашептал на ухо.

— Геша, паспорта у меня нет.

— Как нет, дома что ли забыл?

— Совсем нет… посеял где-то, найти не могу…

— Вот бляха-муха! Феля, ну ты даешь! — он задумался на несколько секунд. — Ладно хуйня-война, сдадим по моему́. Щас я на Толяне метнусь до дому.

Альбина, к тому времени закончив писать, следила за нашим горячим диалогом.

— Алечка! — горячо обратился к ней Генка, — Тут у нас мерехлюндия вышла… Феликс паспорт потерял. Сейчас я за своим сгоняю, тут рядом, буквально! Подождешь? Ну, пожалуйста, Солнышко!

Она томно подняла к потолку прекрасные глаза.

— Гена, ты видел сколько у меня народу?

— Пять минут! — уже пятясь к выходу, Генка тыкал перед собой растопыренной пятерней, — Пять минут!

Он выскочил за дверь и в кабинете повисла неловкая пауза.

Альбина откровенно скучала, подперев щеку кулачком. Я делал вид что интересуюсь развешанным по стенам секонд-хендом, исподтишка разглядывая хозяйку кабинета. Ей, наконец, это надоело.

— Ну, чего смотришь? На мне цветы не растут.

— Ты сама, как цветок… — не задумываясь, брякнул я. — Незабудка! — и запел, подражая Суручану, стараясь не сильно фальшивить: «Незабудка, незабудка, иногда одна минутка… иногда одна минутка, значит больше, чем года… Незабудка, незабудка, в сказке я живу как будто, и тебя я, Незабудка, не забуду никогда!»

Она хихикнула-по девчоночьи, в миг растеряв монументальную неприступность и показала мне на стул.

— Садись, чего стенку подпирать.

Я не заставил себя упрашивать и приземлился рядом с ней.

— Сам что ли сочинил?

— Ага, — желание подбить клин к хорошенькой девушке-товароведу победило мою природную честность, — вот прямо сейчас, экспромтом. Смотрю на тебя, а строки сами в голове складываются!

— Поэт, что ли?

Я важно кивнул.

— Я поэт, зовусь Незнайка, от меня вам балалайка!

— Тоже сам сочинил?

— Нет, — на этот раз поскромничал я, — это народное.

— Ну, слово не воробей, — развела руками Аля, — теперь будешь Незнайкой.

Когда потный запыхавшийся Генка ворвался в комнату с паспортом в вытянутой руке, мы мило беседовали о конъюнктуре рынка и влиянии на нее жаркой погоды.

— Женское белье влет уходит, — без смущения рассказывала Альбина, — в такую жару совковые рюкзаки и парашюты (судя по жестам, имелись в виду лифчики и панталоны) кроме бабок никому носить не хочется. Очки тоже разбирают, как горячие пирожки, — она покрутила в изящных пальцах солнцезащитные очки с гордой надписью «Italian design». — Жаль, что мужские — я бы себе взяла.

— Есть женские, — с горячностью заверил я. — В следующий раз принесу. Эти, честно говоря, фигня, от ультрафиолета плохо защищают, а такие красивые глазки надо беречь! Есть настоящие, фирменные!

— Дорого? — деловито осведомилась она.

— Договоримся, — пообещал я.

— Я вам случайно не помешал? — вклинился, уставший слушать наше щебетание, Генка.

Через пять минут все бумаги были оформлены. Мы договорились, что завтра в это же время я позвоню. Скорей всего вещи уже будут проданы, и можно приезжать за деньгами.

— Чао, Незабудка! — сказал я, направляясь к выходу из кабинета.

— Гуд бай, Незнайка! — насмешливо попрощалась она, и громко позвала уже прежним безразличным голосом. — Следующий!

— Ты, никак к Альбинке яйца подкатить собрался? — подчеркнуто небрежно поинтересовался мой друг, когда мы покинули комиссионку. — Так это зря, она птичка не нашего полета.

— Много ты знаешь о моем полете.

Глава 9

За хлопотами время приблизилось к четырем, а кроме пломбира я ничего так и не съел. Кроме того, требовалось отблагодарить добровольных помощников, и мы решили посетить магазин. Но перед этим — долг платежом красен — я вручил обоим парням по одноразовой зажигалке. Рыжий Толян принял подарок с молчаливым достоинством, зато Генка, узрев голую девку на прозрачном корпусе с золотой надписью Lolita, издал серию восхищенных воплей, и принялся яростно щелкать и крутить колесико, увеличивая и уменьшая язычок пламени.

Глядя на его реакцию, я в который раз ощутил неловкость — в этой «консерватории» надо что-то серьезно подправить, чтобы мои соотечественники перестали радоваться всякой иностранной безделушке, словно папуасы стеклянным бусам.

Мы пересекли Проспект в неположенном месте и, пройдя сто метров, вошли в универсам под названием «Универсам». Миновали за ненужностью молочную секцию, и попали в отдел сыров, где в окружении пестрой стайки плавленых сырков важно лежали круглые батоны «копченого колбасного». Одним из них мы и поживились.

Ассортимент отдела собственно колбас был представлен «ливерной» и чем-то странным квадратным, похожим на кирпич, обзывавшимся «колбасный хлеб». Бросив в корзинку один из «кирпичей», мы прогулялись вдоль стеллажа с консервами, где отоварились парой банок «завтрака туриста» и кабачковой икрой.

Зато в винной секции нас ждало разочарование: измученные алкогольной жаждой сограждане успели расхватать все крепленое. Из корзин на нас уныло глядели бутылки с сухим «Алжирским» и «Механжийским» в народе прозванным «механическим», да еще «Гымза» в больших оплетенных бутылях, которой брезговали даже отъявленные алкоголики в минуты тяжкого похмелья.

Впрочем, в зале самообслуживания было выставлено лишь самое дешманское пойло. Все ценой подороже продавалось по старинке в отдельном закутке, где товар отгорожен от покупателей прилавком за которым несла вахту суровая продавщица. Там имелся довольно-таки неплохой выбор марочных портвейнов, коньяков и настоек. Я взял три бутылки «Алабашлы» за четыре семьдесят и уже собирался отойти, как вдруг остановился осененный внезапной мыслью. Идею срочно требовалось проверить, и я попросил у продавщицы коньяк КС «Москва», аж за четырнадцать тридцать со стоимостью посуды. Продавщица, несколько удивленная моим выбором, с трудом дотянулась до пыльной бутылки, стоящей на самой верхней полке.

— Дурак, что ли? — не сдержал эмоций Генка.

— Спокойно, Геша, это для дела!

Употреблять приобретенное, мы отправились в гаражный кооператив, где Толян работал ночным сторожем, а заодно подхалтуривал ремонтом автомобилей. Там он арендовал у какого-то деда сдвоенный бокс, в одной половине которого обитал «запор», а вторая служила собственно мастерской. Сейчас она была свободна, и мы уселись прямо за верстаком, предварительно сдвинув инструменты и расстелив газету.

Долго нам побыть в тесной компании не удалось, судя по всему, Толянов гараж служил местом регулярных тусовок, и к нашей пьянке, как мухи на мед стали слетаться его и Генкины приятели. К хвостовикам здесь относились с презрением, и поэтому каждый нес что-то с собой: кто «Яблочное» с «Солнцедаром», кто «Стрелецкую», а кто и вовсе самогонку.

О чем принято говорить под вино в суровой мужской компании? Правильно, про баб и про службу в армии. А особенно, про баб во время службы в армии. Причем, по мере убывания запасов спиртного, количество этих баб, напротив, возрастало по экспоненте. Все рассказчики были молодые и срочную отслужили недавно, поэтому память бережно хранила все подробности сексуальных подвигов.

Как единственный «откосивший», я в основном помалкивал, слушая правдивые душераздирающие истории бывших «дедушек СА» и «годков ВМФ». Кто-то рассказывал, как в самоволке после совместного распития розового вермута, отодрал местную блядскую семейку — мамашу вместе дочерью-комсомолкой, другой бахвалился, что по дороге в отпуск переебал с корешем всех проводниц, предварительно опоив купленной у них же водкой, третий, напротив, поведал, как они вшестером долбили кастеляншу в «Экипаже», но блядища так и осталась неудовлетворенной.

Потом разговор как-то резко перескочил на музыку и сопутствующие темы. Все приятели, включая Генку, оказались нешуточными меломанами и, как один, поклонниками только утвердившегося хард-рока. С придыханием произносились названия западных групп: «Дипп пепл», «Лед Зеппелин», «Дорз». Собеседники сыпали друг на друга модными терминами: Хай-Фай, шумодав Долби, цветомузыка с квадрофонией и прочий белибердеж. В связи с этим всплыла тема звукозаписывающей аппаратуры. У всех было какое-то железо, в основном старые ящики производства шестидесятых годов, на которых только с горы кататься. Зато у Толяна имелся новейший советский кассетник Весна 305, именно он сейчас хрипел в углу голосом Роберта Планта.

Мне, извините за каламбур, вся эта музыка была по барабану и, расслабившись, я утратил нить беседы. Винище ударило в голову, стало хорошо и просто.

— Феля! — потряс меня за плечо Генка, — а у тебя какой маг?

— У меня? — пьяно удивился я. — А действительно, какой у меня? Этот, как его… пано… пана… «Панасоник», вот.

Все замолчали, и я оказался в перекрестье уважительно-завистливых взглядов.

— Японский, что ли?

Кивнул, уже понимая, что сморозил глупость.

Маленький двухкассетник я купил еще в двухтысячном, так он и таскался со мной по съемным квартирам, вроде и не нужен, и выкинуть жалко.

— А записи есть?

— Не знаю… наверно есть…

— Что ж ты молчал? А какие?

Господи, вот пристали!

— А какие надо?

— Ну «Битлов» там, «Роллингов», «Пинков»?

— Посмотрю, — пообещал я.

Несмотря на очевидную нелепость (где собрался смотреть, куда собрался смотреть?), этот ответ почему-то всех устроил, и от меня отстали.

— Сегодня ж сейшен! — вдруг вспомнил кто-то. — В ДКЖ на Восточном «Партизаны» лабают «Дипп Пепл».

Все тут же сгоношились ехать.

— Феля, ты поедешь? Поехали, там весело будет! — уговаривал Генка.

— А-а, поехали! — согласился я. — Сейчас, только поссать схожу…

Действительно, почему бы не поехать?

Первым кого я увидел, был рыжий кот. Он сидел на куче строительного мусора и неприязненно щурился.

— Кис-кис, — позвал я.

Зверюга раздраженно мявкнула и удалилась, пару раз оглянувшись в мою сторону беззвучно разевая розовую пасть.

Я все понял, и ушел оттуда. По-английски, не прощаясь.

Путь мой был долог. Свежий воздух отрезвлял. Прижимая к телу холщовую сумку и прислушиваясь к собственным шагам, я брел сквозь пустырь и жидкий лесок. Потом вдоль бесконечной вереницы как попало натыканных пятиэтажек, пока, наконец, не выбрался из лабиринта узких улиц на Проспект, где мне навстречу сразу выскочил зеленый огонек такси.

Таксист содрал с меня треху, но все равно я остался не в накладе, потому что уберег дорогущий коньяк, а если б поехал с пацанами, наверняка бы выжрали.

* * *

Стучавший всю ночь по подоконнику мелкий дождь к утру, наконец, стих и теперь сквозь разрывы облаков робко пробивались солнечные лучи.

Умывшись и наскоро перекусив, уселся за комп.

Пошарив на профильных сайтах, без труда нашел с десяток объявлений, типа: «куплю коньяк времен СССР», и в бороде под ними, разместил свое предложение: «продам азербайджанский коньяк „Москва“, 12–14 лет выдержки, 1970 года розлива, состояние превосходное, цена 10 тыс. рублей». Приложил фотки пробки, донышка и этикетки, которую предварительно слегка «состарил», потерев уголки пемзой.

Удочка закинута, оставалось ждать.

Теперь документы.

Покопавшись в памяти, вспомнил, что первый паспорт, тот темно-зеленый образца пятьдесят восьмого года, мне выдали в шестьдесят седьмом. Выдали на пять лет, и поменял я его как раз в мае семьдесят второго, через две недели после дня рождения, так что новый бланк подозрения не вызовет.

У всякого человека, которому долгое время удается скрываться, как от правосудия, так и от криминала, наверняка имеется выход на конторку мастерящую фальшивые ксивы, не сильно хуже настоящих. Был такой выход и у меня. Незаметный контактик в скайпе. На который я и написал: «Мишаня, привет! Нужен советский паспорт. Но есть нюанс. Паспорт должен быть образца пятьдесят восьмого года. Сможешь?»

Ответ пришел через десять минут и был он лаконичен: «звони через пару часов, обсудим».

Прочитав это, я недоуменно поскреб лысеющий затылок. Обычным ответом Мишани, был: нет проблем! После чего называлась требуемая сумма и срок изготовления. А тут, выходит, проблема имелась. Ну, что ж через пару часиков разъясним, в чем она состоит, а пока не будем ломать голову.

Решив так, я стал собираться по магазинам.

А вот интересно, если я сегодня не пойду в портал, там, в прошлом сменится дата или останется прежней? Нет, сегодня, конечно, пойду, но выяснить сие необходимо, мало ли что может приключиться в дальнейшем. К полудню я обошел с десяток торговых точек, интересуясь ценами на женское белье. Сперва смущался, но потом привык. Действительно, если пожилой мужчина покупает кружевные трусики и бюстгальтеры вовсе не обязательно, что он извращенец и фетишист. Мало ли кому он хочет сделать подарок. Тем более, что фетишисты, кажется, предпочитают ношеное.

Наверное, в этом убеждали себя и продавщицы, так как их лица оставались доброжелательно-непроницаемыми. Но все равно, — решил я, — на будущее, лучше воспользоваться услугами интернет-магазинов, оно и дешевле выйдет. Колготок я тоже набрал и ради эксперимента взял несколько пар чулок с резинками. Под конец выбрал солнцезащитные очки для Альбины. Тут я не стал сильно экономить, взял более-менее приличные — инвестиция как-никак.

Возвращаясь домой, встретил кота. Рыжий разлегся на перилах соседского балкона и невозмутимо грелся на солнышке.

— Привет, Жоржику! — сказал я ему, чувствуя себя идиотом. — Побалакать бы надо…

Кот и ухом не повел. Может, это не тот?

* * *

— Ты понимаешь старичок, — вещал Мишаня с экрана ноутбука, вальяжно развалившись в кресле — новый бланк образца пятьдесят восьмого найти сейчас нереально. С нуля делать — это вообще запара… я посмотрел, там объемное теснение… то, се… Никто не возьмется. А если какой-нибудь жулик и подпишется — сделает так, что его за настоящий только в темноте принять можно будет, и то с натяжкой. Тебе оно надо?

Мне оно было не надо. Такую липу только кондуктору в трамвае предъявлять. До первой милицейской проверки доживешь, а там и загремишь, как говорил известный персонаж, под фанфары.

— Так что делать-то, Мишаня?

— Есть вариант — использовать юзаный. Чернила свести, морду переклеить и по новой все нарисовать, это без проблем. Но где его взять, да чтоб еще не убитый в хлам? В принципе, у коллекционеров наверняка имеется, но у меня на них ходов нет. Зачем мне это? Он же кроме как исторической никакой другой ценности не представляет. Короче, если сам найдешь, я перерисую без вопросов и недорого. А так, отец, извини, если, конечно, сможешь…

Мы распрощались, я вырубил скайп и задумался. Использовать бэушный паспорт, мысль, в принципе здравая. Конечно, криминалистическая экспертиза легко определит подделку, но с другой стороны, серьезной мвдэшной или гэбэшной проверки не выдержит даже самая качественная липа. А купить его там, в прошлом, наверно не так уж и сложно. Я помнил, что в те времена бытовал миф, что иностранцы охотно скупают советские паспорта аж по пятьсот рублей за штуку. На кой черт иностранцам советские ксивы никто толком объяснить не мог, но народ верил и многие мечтали таким способом разбогатеть на полугодовую зарплату.

Размышляя таким образом, я одновременно жевал бутерброд с колбасой и огурцом и просматривал форум старьевщиков.

Любители советских коньяков пока тоже не радовали. Один соглашался с ценой, но он был из Москвы. Наши же обнорские все как один выражали сомнение в подлинности напитка и предлагали скостить до трех-пяти тысяч.

Эти чертовы скряги выбесили меня окончательно. За три рубля я лучше сам его выпью!

И тут зазвонил телефон.

Баритон в трубке представился Петром, коллекционером элитного алкоголя и выказал желание лицезреть коньяк «Москва» семидесятого года розлива, а в случае соответствия, приобрести его за пять тысяч рублей.

— Пятнадцать, — сказал я, — и торг окончен.

— Семь, — сказал он, — и лимончик.

— Только из уважения к вашему хобби — двенадцать!

— Ну, возьмите же себя в руки! — взмолился Петр. — Столько не стоит даже двадцатилетний «Венерабль Пэй дОж» — восемь.

— Отличное состояние! — парировал я.

— Азербайджан, — настаивал он.

Хрен с тобой, золотая рыба, решил я, и сошлись на девяти.

Петр желал заполучить изделие азербайджанских виноделов немедленно, и мы договорились встретиться через полчаса в скверике напротив «Ашана», возле гипсового бюстика Ленина.

Петром оказался импозантыш средних лет — лысый в очках и с эспаньолкой. Мы сели на лавочку напротив Ильича. Заполучив в руки вожделенную бутылку, Петр немедленно извлек из своего саквояжа крокодиловой кожи, часовую лупу и, вставив ее в глаз, принялся придирчиво изучать пробку, этикетку и донышко с цифрой 70. Изучал минут десять. Ильич со своего постамента смотрел на него с доброй улыбкой. Я много повидал Ильичей на своем веку и лысых и в кепках. Этот был в ушанке.

— На первый взгляд, явных признаков подделки нет, — доверительно сообщил мне Петр, оторвавшись, наконец, от бутылки. Я постеснялся спросить каким будет второй взгляд и последующие.

— Так берете?

— Беру, — он извлек из недр крокодилового саквояжа, такое же рептильное портмоне с клубным вензелем и отсчитал мне девять новеньких купюр.

— Если не секрет, откуда товар?

Конечно, это было секретом, и я лишь неопределенно промычал в ответ.

— Я к тому, — пояснил Петр свое любопытство, — что если есть еще, я бы взял. Я, видите ли, сомелье при баре «Галактика» и по совместительству председатель клуба любителей исторических напитков. Уверяю вас, спрос есть, — и протянул стильную визитку, где он числился председателем клуба «Бахус Роял» Петром Годновым.

Ну, что ж, удовлетворенно подумал я, пошли дела, кое-как.

* * *

Прихлебывая теплое пиво из банок, мы с Жоржем медленно брели по пыльным дорожкам парка в поисках свободной лавочки, но все они, как назло, были заняты млеющими на солнце старушками, мамашами с детьми и влюбленными парочками.

Узнав о моем трусельно-коньячном бизнесе, от смеха коллега подавился пивом, долго перхал, я взял и треснул его по спине. Он сразу перестал кашлять.

— Осторожней! У меня, между прочим, слабые легкие.

— А чо ржешь, как конь? Есть идеи получше?

— Так тебе деньги нужны? — глумливо поинтересовался Жорж, и мне захотелось треснуть его еще разок.

— А что, у нас уже коммунизм наступил?

— Все-таки, ты очень нервный. Попей пустырник. Значит, у тебя нет денег? А как же ты раньше жил, Феликс? Работать, нигде не работаешь, пенсию не получаешь? Где денежки брал? Ась?

— Твое какое дело? Ты что, прокурор, такие вопросы задавать? Где брал, там уже нет.

— Врешь ты, Феликс Константинович, они там есть и всегда будут, пока существует тотализатор. Ты ведь игрок, батенька.

Я в очередной раз насторожился. Откуда, он, собака, все знает?

— Знаю, знаю! — закивал Жорж, словно читал мои мысли. — Я много про тебя чего знаю…

— А знаешь, так и молчи! — оборвал я его. — В любом случае выигрыш — копейки… не пошикуешь, только-только на скромную жизнь, так что прибавка не помешает.

— Да ты не тушуйся, мои знания тебе не во вред, я ведь не враг, а можно сказать, союзник…

— Ну, так помог бы чем-нибудь, союзничек хренов! Притаранил бы, к примеру, таблицу спортивных результатов, как в кино «Назад в будущее».

— Как в кино, оно только в кино и бывает. Это, сынок, фантастика! Где ж я тебе ее возьму? После БП, интернет, первым делом навернулся. А когда все драпают, как подорванные, извини, не до спортивных результатов двадцатилетней давности.

Мы, наконец, нашли свободную лавочку. Жорж дохлебал пиво, скомкал банку, бросил в урну и тут же присосался ко второй.

— Что смотришь? Думаешь, зачем тебе такого алкаша конченого прислали? А других-то нет. Мы ведь пятый год уже под землей сидим. Столько же солнца не видели и воздухом нормальным не дышали. Сухпайки в прошлом году закончились. В день кило крупы и банка тушенки на троих. Хочешь поразвлечься, поменяй крупу на спирт. Очистные системы изношены в хлам, постоянно летят. Бывает, по несколько суток противогазы не снимаем. Трясет каждую неделю. Только и ждешь, когда все завалится. А оно завалится — теперь-то я это точно знаю…

— Да что у вас стряслось-то?

— Камушек прилетел. Бумс!

— В смысле, камушек?

— MH14 астероид. Небольшой, такой… километров десять в диаметре. Стукнулись почти на встречных курсах, шарик и треснул. Знаешь, что такое излияние траппов? Это когда лава льется из земли одновременно на тысячах квадратных километров. В Сибири, в Америке, в Индии… и не год-два, а сотни лет… — он отшвырнул недопитую банку. — Надоела эта ослиная моча, вина хочу!

Разливное вино и два пирожка с ливером на закуску, мы взяли там же в пивнушке. Жорж разлил в пластиковые стаканчики и сразу выдул свой. Я пока воздержался, не сказать, что был подавлен свалившейся информацией, но как-то стало не по себе. Раньше Жорж уже упоминал про, приключившийся в тридцать каком-то году, БП, но это было как-то абстрактно. Теперь же причина апокалипсиса персонифицировалась и заиграла, если можно так сказать, живыми красками.

— Так что, будущее предопределено? Все пропало, шеф?

— Смотря чье будущее, — он злобно укусил пирожок. — Моего времени — да, твоего — тоже. А вот того, куда ты прыгнул, начало семидесятых, еще пока нет. По крайней мере «они» так считают иначе не стали бы затевать эту канитель.

— Постой, постой! — я замотал головой, словно терзаемая слепнями лошадь. — Ничего не понимаю… сколько этих… «настоящих» времен?

— Да я сам не до конца врубаюсь… — Жорж пожал худыми плечами. — «Они» говорят, что время, как и пространство, неограниченно делимо, и словно поверхность моря, состоит из бесконечного числа волн. Падая в прошлое, как камень в воду ты запускаешь новую волну изменений, но она никогда не догонит той волны, с которой ты совершил свой прыжок в прошлое. То есть, меняя прошлое, ты не можешь изменить свое настоящее, в противном случае путешествия во времени были бы невозможны. А так ты просто скачешь с гребня на гребень и это лишь вопрос энергозатрат. Они, кстати, по мере углубления в прошлое с каждым последующим прыжком растут по экспоненте. Например, я могу ходить в портал хоть каждый час, тебе открытия приходится ждать сутки, а если ты поставишь портал в семьдесят втором и захочешь отправить человека еще глубже в прошлое, то ждать пока накопится энергия для прыжка, придется сотню лет, что, как ты понимаешь, делает затею абсолютно бессмысленной.

— Ну ладно, — сказал я, задумчиво потягивая вино, — Время, волны, прыг-скок… это все понятно. Но вот что мне абсолютно непонятно: как это люди позволили угробить себя какой-то космической каменюке?

— Брюску Уилиса вспомнил? — хехекнул Жорж. — Так он помер к тому времени — некому было за нас заступиться. А если серьезно, то дела в космической области к тридцатому стали еще хуже, чем во времена Брюски. Финансовый кризис, как начался в восемнадцатом, так по самое пришествие из него не вылезали. Депрессии, войны да революции, какой там на хер космос.

Астероид этот гребаный…еще за год заметили, что орбиты сходятся, и вместо того, чтобы что-то делать, все уточняли, гадали: ебнется не ебнется. Сект всяких развелось Судного дня, компьютерных игрушек постаповских наделали. Думали: ну упадет, чо, проживем как-нить, отсидимся пару годков в метро, а там все наладиться… и опять будем фьючерсами и деривативами торговать.

Не прошло человечество проверку. Сгнила цивилизация, туда ей и дорога. Помнишь, все говорили: вертикальный прогресс, мол, сингулярность накопления знаний? А он давно уже горизонтальным стал, свалкой бессмысленных знаний. Наука окончательно выродилась в грантососку. А все почему?

— Почему? — поинтересовался я, разливая вино.

— А потому что исчезло соревнование систем. Загубили мы социализм, а без страха перед ним и капитализм выродился. Это, знаешь, как у катамарана один корпус отнять. Устойчивый он будет? Так, еще и мы никуда не делись, приняли их правила игры — то есть влезли в оставшуюся лодку, и тут уже не до плавания вперед, все мысли: как бы не перевернуться. Так и барахтались до первого серьезного вызова. Эх, — он махнул рукой, — гони всю тройку под гору! Разливай!

— Хм… — сказал я, разлив вино, — все равно не понимаю, зачем посылать в прошлое, какого-то левого типа́. Сами что ли не могут его изменить, если такие зломогучие?

— Да ты пойми, мы для них навроде муравьев. Муравьи насекомые умные, социальные. Но, что ты понимаешь в их мироустройстве? Вот стоит муравейник. Ты мимо ходишь по тропинке, иногда присядешь, понаблюдаешь. Муравьишки бегают, суетятся — милые такие. А потом раз и муравейник стал хиреть. Вымирать. Может в нем ламехузы завелись или грибки-паразиты — ты не знаешь. Жалко муравьишек! А пока ты думал, чем помочь — глядь, уже пустая куча стоит. Всё, нет муравейника. Отчего, почему? И спросить некого.

— Ну, допустим, — сказал я, проглотив винище, и не почувствовав вкуса, — допустим, все так и есть, но что мне делать-то? Может просто пойти к партийному руководству? Сказать, так, мол, и так… все развалится, вот факты, документы, делайте что-нибудь…

— Дурак, что ли? — невежливо прервал меня Жорж. — Кому нужны твои апокалиптические предсказания, когда им так хорошо и спокойно? С вероятностью в девяносто девять процентов тебя определят в дурку и просидишь ты там до какого-нибудь восемьдесят лохматого года. Такой расклад тебя устраивает?

— Не устраивает, но можно ведь по почте отправить… анонимно, так сказать.

— Да не проканает, — отмахнулся он.

— Почему ты так думаешь?

— Да потому! Вспомни Кассандру. Знаешь, что скажут? «Это просто невозможно». Люди не верят в то, во что не хотят верить. Тем более эта банда старых пердунов и догматиков из Политбюро — им ссы в глаза, они скажут: божья роса. Если бы они обладали стратегическим мышлением и способностью анализировать, то не допустили бы десятилетнего нахождения на высшем государственном посту полудохлой чурки с бровями, не обвешивали бы его тоннами орденов, а сразу дали бы под сраку. А они эти десять лет занимались лишь тем, что заметали мусор под ковер в надежде, что он куда-нибудь оттуда денется. Под их чутким руководством превратились в профанацию сами понятия коммунизма и социализма.

— Злой ты, — механически отметил я. — Но в таком случае, я не представляю, что делать.

— А тебе голова зачем дана? — голос у Жоржа стал каким-то деревянным, — Думай. Если жить хочешь — что-нибудь придумаешь! Время есть.

Я чуть не подавился вином.

— Хорошенькое дельце: пойти туда, не знаю куда, найти того, не знаю кого, убедить в том, не знаю в чем… Может, еще подскажешь, как его провернуть?

— Нет, друг мой, не подскажу, мне сие не ведомо. Мне, лично, на эту Совдепию положить с прицепом, развалилась и хер с ней. Для моего времени, это свершившийся факт и ничего тут уже не поделать. Тебе поручена эта задача, ты ее и решай.

— А «они» случайно не переоценивают мои способности? Может не мучиться, дожить оставшийся год и спокойно сдохнуть?

Жорж усмехнулся.

— Сдохнуть всегда успеешь. Не хочу давать советы, но я бы на твоем месте помучился. В конце концов, что ты теряешь? Здесь у тебя, всего лишь, еще один год никчемной, бесцельной жизни. А там, перефразируя классика, будет мучительно не больно за год, прожитый с целью. Кому еще дается такая возможность: спасти страну… да что там страну… весь Мир! Гордись. А ты ноешь.

Я поморщился.

— Вот только давай без этого пафоса. Ладно, эмоции в сторону! Почему я?

— А ты не догадываешься? Нет? Даже мыслей никаких по этому поводу? А мне кажется — догадываешься… — он хитро зыркнул своим прозрачным глазом.

Я пожал плечами — догадываюсь или не догадываюсь, это мое дело, пусть сперва сам скажет, что им известно.

— Ты ведь, кажется, был в своем институте заместителем директора по научной работе?

Я кивнул.

— Должность завидная! — продолжал Жорж. — А если б не развал, то скорей всего и директором стал бы, вместо старого хрыча? Он ведь, кажется, в девяносто третьем ласты склеил? А там и академиком, глядишь, бы избрали. И это в сорок пять-то лет! По советским меркам, головокружительная карьера, ничего не скажешь… А вот объясни-ка мне, брат Феликс, какие к этому были предпосылки?

— Наверно, учился хорошо, — нахально предположил я. — Глубоко усваивал знания.

— Действительно, красный диплом, то, се… Слушай, — вдруг сменил он тему, — а тебе, не кажется, что дождик собирается?

Действительно, только что чистое небо, потемнело от наползающей с востока огромной черной тучи. Налетел свежий ветерок, зашумев в листве деревьев, подбрасывая вверх всякий мусор. Забытый нами на лавочке пластиковый пакет взмыл и принялся метаться по затейливым траекториям. Вдалеке основательно громыхнуло.

— Ого! — сказал Жорж. — Хороший ливень намечается!

— А пошли ко мне? — предложил я. — Здесь рядом. Мы ведь еще не договорили. Чай-кофе есть.

— Заодно и винишко допьем, — легко, будто ждал приглашения, согласился Жорж, — в уютной, так сказать, домашней обстановке…

Мы еле успели заскочить в подъезд, когда свирепый раскат грома потряс до основания утлое здание и, из нависшей над самыми домами свинцовой тучи, хлестнула чудовищная молния. Словно испуганные собаки взвыли на разные голоса автосигнализации. Накатила шуршащая стена ливня.

* * *

— Чем ты еще можешь мне помочь? — спросил я, когда мы расположились на кухне, за моим колченогим столом.

— Ну-у… Даже не знаю. Наверное, ничем. Как там в песне поется: кроме мордобития, никаких чудес, — Жорж хитро глянул на мою кислую физиономию и довольно заржал. — Шучу, шучу, есть у меня, чем пособить, — он полез в свой потрепанный рюкзачок и извлек наружу пластмассовую коробку размером с автомобильную аптечку, но без всяких опознавательных надписей. — На вот, держи! Малый набор юного прогрессора.

Я неуверенно отщелкнул замки. В коробке лежал, черный флакон без опознавательных надписей и черный же футляр, наподобие тех, в которых носят очки. Открыл футляр. Там и впрямь оказались очки. Обычные очки с массивным верхом и без оправ под линзами. Такие, кажется, называются броулайнерами.

— Что это?

— ИКР — индивидуальный комплект разведчика. Многофункциональный разведывательный комплекс. Ты даже представить себе не можешь насколько полезная штука. Подожди, — остановил он меня, — не спеши надевать. Во-первых, сперва надо принять эти вкусняшки, — он открутил пробку флакона и вытряхнул на нее толстую белую капсулу. — Это для того, чтобы подготовить организм.

— Что там?

— Суспензия наноботов. Это такие мелкие фигнюшки, которые образуют интерфейс для связи ИКР с мозгом пользователя. Там десять капсул, все их и проглотишь по очереди, запивая водой. — Жорж сбросил капсулу обратно и закрутил крышку, — сделаешь это уже в «прошлом». На подготовку интерфейса уходит два-три часа, после чего можно приступать к работе.

— Почему в прошлом? — удивился я.

— Объясняю. ИКР штука индивидуальная, настраивается на конкретного пользователя и никем другим использован быть уже не может. Идентификация происходит по радужке глаза. Если сделать это сейчас, то там тебя молодого он может и не узнать, все-таки разница в возрасте очень большая. А наоборот, скорей всего узнает, а если и нет, то не велика беда — не сильно-то он тебе в настоящем и нужен.

Глава 10

Прошло два часа, как я, давясь, проглотил все десять капсул. Все это время тоскливо слонялся по комнате, не зная чем себя занять. Посмотрел телек, послушал радио, поглазел в окошко, попил воды, повалялся на диване, весь извелся, но заставил себя дождаться момента, пока стрелка на часах переползет шестидесятую минуту. Тут же нацепил на нос очки.

Ничего не произошло. Разочарованию моему не было предела. Я снял ИКР, снова надел, зажмурился до кругов в глазах — безрезультатно. Может брак мне Жорж подсунул? Да не, просто надо еще подождать, не выстроился этот, как его, интерфейс. Но просто так ждать сил уже не было. Пойду, пройдусь, решил я, заодно позвоню Альбине.

Очки снимать не стал. Посмотрелся в зеркало: а ничего так, стильно выгляжу. Снял очки — пацан, пацаном. Снова надел — солидный молодой человек. Такому хочется доверять.

* * *

— Але-о-о, слушаю вас, — голос Альбины в трубке был томно-сладким как мед и лился так же медленно.

— Привет, Незабудка! — я решил, что представляться будет излишним.

Короткая пауза.

— А-а, Незнайка, привет-привет! Хорошо, что позвонил. Товар еще вчера разошелся, так что можешь приезжать.

— А у меня еще с собой есть… помнишь, мы вчера договаривались? Только вот паспорт так и не нашел… как же быть?

— Ладно, приезжай, — обнадежила она, — что-нибудь придумаем. Только, я через час на обед.

— Так может, вместе пообедаем, а Незабудка?

Она долго молчала, о чем-то раздумывая. Я уж решил: откажется. Но Альбина не отказалась.

— Хорошо-о, — протянула она своим медовым голосом, — тогда ровно в час возле магазина.

Окрыленный, я ломанулся из телефонной будки и чуть не свалился. Перед глазами замелькали цветные пятна и побежали строчки каких-то цифр и букв.

— Пожалуйста, подождите, — сказал голос где-то в мозгу, — идет настройка параметров интерфейса. Найдите точку опоры и не снимайте ИКР.

Я послушно прислонился к будке. Ура, заработало!

Некоторое время изображение прыгало, рябило и на секунду даже погасло, затем все прояснилось и… затемнилось как в обычных солнцезащитных очках.

— Оставить затемнение? — поинтересовался голос.

— Оставь, — милостиво разрешил я, солнце было очень ярким.

— Говорить необязательно, — сказал голос, — достаточно мысленного приказа.

В верхнем правом углу маячила надпись: 8 июня, 1972 года, 12:03, 28 °C, ветер: 1,7 м/с, атм: 765 мм рт. ст.

Огляделся по сторонам. Прикольно. Вернее, все как обычно, только идущие по тротуарам люди и едущие по проезжей части машины время от времени схватывались пунктирной рамкой со значениями скорости, а при взгляде на дома появлялись надписи с адресом и расстоянием до них.

— Оставить цифровое сопровождение объектов?

Я мысленно кивнул.

— Подсказка: зум включается после подачи соответствующей команды или при задержке взгляда на объекте более пяти секунд.

Я тут же воспользовался предложением, приблизив идущую метрах в ста впереди, девушку на расстояние вытянутой руки.

Слева побежала информация с ростом, весом и предполагаемым возрастом объекта наблюдения. Вот это да! Пока стоял, девушка была передо мной во всей красе, просвечивая загорелым телом сквозь легкое платьице, но как только двинулся с места, изображение стало полупрозрачным не мешая видеть дорогу.

Разумно, черт возьми! Интересно, куда напиханы все эти объективы, сканеры и лидары?

* * *

Поскольку делать все равно было нечего, до комиссионки я решил дойти пешком. Шел не торопясь, стараясь держаться в тени, по дороге пил квас и газировку, баловался с виртуальной картинкой, фотографировал все подряд и все авно пришел на десять минут раньше назначенного срока. Зашел в магазин, прошелся по торговому залу.

В отделе бытовой техники всегда толпа любопытных, праздно пялящихся на импортную технику: приемники, магнитофоны, проигрыватели.

Разнообразная музыка наслаивалась одна на другую, потенциальные покупатели опробовали и кассетную, и плёночную аппаратуру, проверяли транзисторные радиоприёмники. Вскоре я выбрался из толкучки, образовавшейся вокруг свежепривезенного магнитофона «Грюндиг». Там было что посмотреть и что послушать! Стереофония. Идеальное состояние элегантный дизайн. Солидный ящик.

Здесь же неподалеку, у окна, модные ребята, не смотря на жару, все в замше и коже с оглядкой торговали и менялись пластинками, кассетами, заграничными часами. Слышались реплики: «А-а, „Ситизен“! Круглые с музыкой и с двумя календарями… Лучше не брать… Морда у них красивая, а механизм — говно! Уж если брать, лучше „Сейко“». У другого окна толковали о новейших заграничных магнитофонах с «Долби-системой», о проигрывателях с алмазными иглами, о дефицитных «пластах». Слышались названия попсовых и рок-групп, имена солистов…

Видимо оценив мой прикид и независимую манеру держаться, ко мне подвалил бородатый детина в больших очках-каплях дымчатого стекла.

— Итальянский «хамелеон» нужен? Сейчас самый шик! За полтос отдам.

Я удивленно приостановился.

— Это который на тебе? Носи сам на здоровье польское сокровище! — с этими словами нацепил на нос свои броулайнеры, которые снял перед входом в магазин. Уважительно глянув на свое отражение в них, бородач молча испарился. Я пошел дальше, но вынужден был опять приостановиться, потому что лохматый субчик в джинсе подсунулся близко, сказал в никуда:

— «Мальборо», «Кент», «Кэмел» блоками интересует?

— Не курю, — спортсмен, — доверительно сообщил я ему. И тут увидел ее. Яркая, в красивом платье, на каблуках, она шла по торговому залу, вызывая острые приступы косоглазия у окружающих мужчин. Мне и самому кровь ударила в голову и в другое место.

Система приняла мой пристальный взгляд за приказ и немедля приблизила картинку.

«Отмечено немотивированное повышение давления и учащенное сердцебиение. Привести организм в норму?»

Ничего себе, немотивированное… приводи.

Словно холодной водой окатило, и я сразу успокоился.

Ну, красивая, это еще не повод терять голову.

Альбина, между тем, не узнав меня, прошла мимо. Разочарованный, я поспешил следом и уже на улице окликнул ее.

— Незнайка? — удивилась девушка. — Тебя в очках и не узнать… старше кажешься.

Я проблеял что-то про близорукость.

Мы обогнули магазин и углубились во дворы, где укрытая тенью тополей, в одиночестве коротала время Алина машина, зеленые «Жигули». Глядя в ее чистенькое прямоугольное рыльце, я почувствовал некую скованность и утрату куража. А девица-то и впрямь непростая — в такие годы и своя машина, да еще какая, в начале семидесятых настоящая круть!

Аля отперла замок и, отжав кнопку на двери напротив, пригласила:

— Садись.

Я послушно пробрался в салон.

Она завела двигатель и достала из сумочки деньги и квитанции. — Что будем с этим делать? Вещи до кассы не дошли. Я спросила Елену Николаевну. Она позвонила Геннадию, и он сказал, отдать деньги тебе… вот отдаю… за вычетом комиссионных. А квитанции… — девушка сделала характерное движение пальцами, я согласно кивнул, и она порвала исписанные листочки, сложила обрывки и порвала еще раз. Сунула клочки в пепельницу.

— Ты хотел что-то предложить?

Я со шпионским видом извлек из сумки пакет с кружевным бельем всех фасонов и оттенков. Думаю, ни одна советская женщина не смогла бы сохранить самообладание перед этим великолепием. Альбина не стала исключением — глаза у девушки загорелись, но деловитость при этом никуда не делась. Она быстро оглядела и ощупала всю кучу, но, когда добралась до чулок, не смогла сдержать восхищения.

— Ой, чулочки… какая прелесть!.. а как они держатся?

Я с готовностью объяснил, что никакого пояса не нужно, резинка прекрасно держит чулок на ноге и в доказательство предложил примерить.

Аля дернулась, было, но потом взяла себя в руки и вновь приобрела деловой вид.

— Беру все. По пятерке за штуку, могу сразу деньги отдать. Если дороже, придется подождать.

Я прикинул коэффициент — выходило где-то пятнадцать — нормально, и кивнул.

— Заметано!

Она бросила пакет на заднее сидение и, достав кошелек, отсчитала десять четвертных и пять червонцев. Как я успел заметить, в кошельке осталось, как минимум, еще столько же. Интересно, какая у нее зарплата, рублей сто пятьдесят?

— Есть хочется, сил нет! — пожаловалась девушка, убирая кошелек в сумку. — Утром проспала, и позавтракать не успела, в моем организме образовалась углеводная дыра.

— Я когда к тебе шел, в квартале отсюда столовку видел. Может туда?

Она сморщила носик.

— Мне там от одного запаха плохо станет, даже есть не надо. И за этим еще полчаса в очереди стоять?

Машина мягко тронулась.

— И куда мы? — поинтересовался я.

— Есть одно место, — туманно отвечала девушка. Она уверенно лавировала в узких проездах между домами, и я просто позволил себя везти. Никакого плана у меня не было, а была лишь одна, ни на чем не основанная уверенность в себе.

Мы выкатили на Проспект и помчались в сторону вокзала. Альбина вела машину спокойно, без суетливости, соблюдая все правила дорожного движения.

— Хорошо рулишь! — похвалил я. — Давно водишь?

— Второй год. Помню, первый раз как за руль села: боже думаю, сколько вокруг всего лишнего. И руль тебе и рычажки отовсюду торчат и педалей целых три. Это ж три руки и три ноги надо чтоб всем управлять. А потом ничего, привыкла.

— Наверное, ты прирожденная гонщица, — грубо польстил я.

Она скосила глаза, не придуриваюсь ли, но синий взгляд отразился от моего непроницаемо честного лица.

Мне нравилось ехать с ней рядом, поглядывая на точеный профиль, на обнаженные руки, сжимающие тугой руль, на краешек бедра, выглядывающий из-под слегка разошедшегося платья.

— Ты на мне дырку проглядишь, — усмехнулась Аля. — в кино что ли?

— Точно в кино! — вдохновился я. — А ты звезда французского синематографа! Так бы ехал и ехал, сутки, другие, третьи.

— А мы уже приехали, — парировала она и лихо подрулила к обочине перед… рестораном «Лесная сказка».

Опаньки. Я покрутил головой, ища в округе какие-нибудь более скромные заведения общественного питания, но девушка уже заглушила мотор и выскользнула из салона.

— Чего сидишь, как сосватанный? Пошли скорей. Цигель-цигель, Ай-лю-лю!

Путь в ресторан преграждала привычная табличка «Спецобслуживание», но завидев Альбину, к дверям уже несся непривычно бодрый швейцар, улыбаясь траченным жизнью лицом.

— Добро пожаловать, Альбина Львовна! Проходите молодой человек!

— Как здоровье, Борис Маркович? — поинтересовалась девушка мимоходом.

— Вашими молитвами Альбиночка Львовна, — лебезил нам в спину старик, — пыхчу помаленьку.

Надо ли говорить, что я был несколько удивлен подобной обходительностью прожженного ресторанного цербера, но чудеса и не думали заканчиваться. Войдя в зал, девушка уверенно направилась к столу у окна, за который мы и уселись, не обращая внимания на табличку «столик заказан». К нам тут же подскочила официантка и вместо того, чтобы отругать за самоуправство, окружила вниманием и заботой.

— Леночка, — сказала ей Аля, — принеси нам что-нибудь по-быстрому, а то у меня обеденный перерыв скоро заканчивается.

Официантка убежала, радостно улыбаясь.

По дневному времени, зал был полупуст, лишь обедало несколько проживавших в гостинице командировочных.

— Стесняюсь спросить, — сказал я, — чего это они так суетятся? Ты знаешь заклинание, превращающее работников советского общепита в ангелов?

— Нет, — отвечала Альбина, откинувшись на стуле и нетерпеливо покачивая ножкой, — просто мой папа, директор «Золотой долины».

Я тоже откинулся на спинку стула и тоже положил ногу на ногу.

Все чудесней и интереснее. Вот значит, что имел ввиду Генка, когда говорил о птичке высокого полета.

Безусловно, директор самого крутого в городе отеля относится к элите, как и его принцесса дочь. Интересно, почему она согласилась со мной пообедать? Понравился что ли? Непохоже. Видно, что девушка серьезная, к тому же старше меня на несколько лет. Полный кошелек денег, машина, наверняка и жилплощадь имеется.

Невеста завидная — с приданным. Мало того, что красавица, так еще и папаша капитан гостинично-торговой мафии. Наверняка и соответствующие женихи вокруг увиваются. На кой черт ей приблудный пацан? Охотница за приключениями или просто рассматривает меня как дополнительный канал поставки импортного шмотья?

«Вероятность продолжения знакомства с объектом, примерно, сорок процентов, — влез давно молчавший ИКР, — для повышения вероятности, целесообразно включить контроль параметров объекта».

В общем, не знаю, зачем я ей, но она для меня просто подарок судьбы и так просто из своих шаловливых ручонок я крутую девочку не выпущу.

Включай!

Фигура девушки тут же расцветилась контрольными точками: глаза, губы, шейная артерия, грудь, кисти рук. От них тянулись стрелочки к циферкам частоты пульса, дыхания, давления. Сбоку поползла амплитуда голоса, под ней характеристика эмоционального состояния. Впечатляющее зрелище, конечно зрелище, но ведь у нас свидание, а не допрос вражеского разведчика. «Убери картинку, отвлекает. Сообщай словами, типа: „тепло — холодно“».

— Чего молчишь, Незнайка? — возмутилась Альбина. — Не видишь, дама заскучала? Давай, удиви меня чем-нибудь.

— Я — Бэтмен, — буркнул я.

— Чего-о?

— Удивилась?

— Пока нет. А кто это?

— Человек — летучая мышь. У меня есть шапочка с резиновыми ушами, черный плащ, летающий автомобиль и я борюсь со злом в виде говорящего пингвина.

Она глянула своим синим рентгеном на меня и одновременно сквозь меня. Интересное, я вам скажу, ощущение.

— А ты случайно не трепло?

— Ни в коем случае! И вот тому подтверждение, — я достал из сумки солнцезащитные очки в подарочной упаковке. — Обещал, получите.

— Это мне?

Я игнорировал этот извечный женский вопрос — бессмысленный и беспощадный. Но Аля и не ждала ответа, торопливо, но аккуратно раскрепляя красочную картонку. Раскрепив, восхищенно покрутила пластмассово-стеклянное чудо в тонких пальцах, затем нацепила очки на нос и, достав зеркальце, стала разглядывая себя с разных сторон, смешно при этом оттопыривая губки.

— Как вам идет, Альбина Львовна! — искренне воскликнула принесшая нам солянку Леночка. — Тоже такие хочу!

— Обойдешься, — буркнула Аля и повернулась ко мне. — Сколько?

— Просто кинозвезда! — важно подтвердил я.

— Цену набиваешь?

— Обижаете, мадмуазель! — возмутился я. — Примите в дар, так сказать, от чистого сердца! В знак моего восхищения вашей красотой и все такое прочее…

Она глянула на меня с некоторым удивлением, но ломаться не стала, а просто сложила очки и убрала в сумочку.

ИКР тут же сообщил о повышении моих шансов до шестидесяти процентов.

Весь недолгий обед я развивал инициативу по продолжению знакомства, шутил и хохмил, следя за ее эмоциями, чтоб не переборщить и не перешагнуть ту линию, за которой бодрый не по делу собеседник начинает надоедать.

Скажу честно, без помощи умной машины, ухаживание, скорей всего закончилось бы там, где и началось. Видимая реакция Альбины на мой треп была нулевой. Там, где другая бы уже скисла от смеха, эта «царевна Несмеяна» помалкивала и разглядывала меня взглядом орнитолога, обнаружившего новый вид говорящего скворца, то есть с интересом, но каким-то натуралистическим. Если б не ИКР, зорко отслеживающий невидимые глазу реакции контрагента, я бы давно сдулся и потерял волю к победе.

— А ты забавный, — наконец, сказала она, отставляя чашку с недопитым кофе, и непонятно было, то ли это комплимент, то ли констатация факта. Зато понятно, что обед закончен.

— Счет, пожалуйста! — окликнул я официантку и удостоился недоуменного ответного взгляда.

— Какой еще счет? — сказала Альбина, поднимаясь из-за стола, — пошли уже.

Мы вышли из ресторана. Девушка села в машину, меня с собой не позвала, и я понял, что настало время дежурного вопроса.

— А что ты делаешь сегодня вечером?

— Сегодня вечером, я иду на балет.

— Куда? — мне показалось, что я ослышался.

— На балет, — подтвердила она насмешливым тоном, — думал, баба-торгашка только о шмотках может думать? А у нас Кировский театр на гастролях, ты не знал?

Бормоча, что-то вроде, знал, конечно, только забыл и сами-то мы не местные, ну раз так, тогда я позвоню как-нибудь, и стал потихоньку отступать от машины, как вдруг она спросила:

— Хочешь пойти со мной?

— Хочу! — без раздумий согласился я.

— Даже не спрашиваешь, что идет?

— С тобой на что угодно! Хоть на «Ивана Сусанина».

— Забавный, — повторила она. — Тогда в шесть тридцать возле главного входа.

* * *

Очень интересная вырисовывалась ситуация: жизнь моя умножилась на два. Я проводил день в прошлом, потом возвращался в настоящее, ночевал, и еще раз проживал тот же самый день. От этого образовалась куча свободного времени, и я не знал, куда ее деть.

Вот и сейчас надо было чем-то занять четыре с половиной часа, и я решил зайти в гости к Генке.

Дверь, как всегда, открыла бабушка. Выяснилось, что оглоед прошлялся где-то всю ночь, явился под утро, до сих пор дрыхнет, и нет на него ни дна, ни покрышки. Тут и Генка выполз из своей комнаты — хмурый, заросший и с похмелья. На лбу запеклась кровью свежая ссадина. Сразу напал на меня с упреками: куда, мол, я вчера запропастился? Они, дескать, все гаражи облазили, обыскали и так по-свински друзья не поступают!

Я раскаялся, мол, не знаю, как так вышло, и в качестве компенсации за потраченные нервы предложил выпить пива. Генка сразу расцвел и, велев обождать пару минут, понесся умываться.

Ему и впрямь хватило пары минут.

— Куды опять поперси? — неприязненно спросила бабуля.

— Воздухом подышать, ба.

— Знаю я твой воздух, выродок царя небесного! К отцу, когда пойдешь?

— Да у них сейчас, тихий час, — крикнул ей Генка, таща меня за рукав к двери. — Вот закончится, тогда и пойду…

— Совсем старая с ума спятила, — рассказывал мне Генка, по дороге в магазин, — варит и варит этот суп… отец ругается, не носи ты мне его больше, видеть, говорит, его уже не могу… а ей разве объяснишь? А еще к войне с Америкой начала готовиться: сундук завела под кроватью, а там макароны, соль и спички.

Пиво «Российское» было почти без градусов и теплое, как моча, но Леха пил его с видимым удовольствием.

— Нажрались вчера, — объяснил он, — самогонкой догонялись. Когда на сейшн ехали, решили запастись, в деревню зарулили по дороге, там бабка-самогонщица всю округу снабжает. А у нас всех приме́т ее халупы, что она с краю и перекосоебленная. Ну и подъезжаем к самому кривому дому, Толян давай орать: бабка, мол, самогонку гони скорей, некогда нам.

Тут какая-то харя в окно вылезла. Пиздуйте, грит, отсюда по-добру, по-здорову. А нам в темноте не видно, думали, это бабка спросонья в расклад не въехала. Ну, дальше орем: давай старая нам самогонку, а то раскатаем твою халупу на бревнышки. Тут из окошка высовывается двустволка и хуяк по нам дуплетом. Хорошо, что дробь была мелкая — стекло не разбилось, а только трещинами пошло. Понял, да? Тут во мне взыграло! Меня, моряка Северного флота вонючей берданкой пугать? Ору Толяну: «Полундра! Боевая, блять, тревога! Корабль к бою и походу приготовить! Врагу не сдается наш гордый Варяг! Вали, на хер, ворота!»

Толян отъехал, и как даст передком (у «запора» мотор-то сзади), штакетник повалил, и давай по огороду ездить, как танк по окопам — будут знать, как по людя́м стрелять. Только я, пока мы по грядкам прыгали, лбом об какую-то железяку звезданулся, они там, в «запоре» отовсюду торчат. А так, классно скатались, и музон на сейшене забойный был, зря с нами не поехал.

А сегодня в гаражах концерт будет! Толян свою группу собрал — залабают нам хард на всю катушку! Пошли?

— Извини Геша, сегодня никак не могу — дела.

Генка заметно огорчился, а когда узнал, что за дела, огорчился еще больше.

— Блин, Феля, я же тебя просил: не связываться с этой Зотовой! Вокруг неё знаешь, какие хмыри вьются? Яша тот же! Он у папашки ейного на доверии. Тот вообще деловой. Если узнает, что она с каким-то залетным хмырем гуляет, мало не покажется! У него бандюки прикормлены. Будет тебе мерехлюндия! Еще в ресторан с ней поперся.

— Я-то откуда знал?

— Так слушать надо, что умные люди говорят! Не ходи больше к ней, шмотье куда-нибудь в другое место толкнем.

— Ну, щас, ага! Румынские гусары от женщин не бегут! Да и что у нас с ней было-то? Так деловой ланч. Ну, прогуляюсь еще вечерком на балет, подниму культурный уровень, подумаешь, делов…

— Смотри Феля, хлебнешь ты с ней!

— Ладно, лучше ты пиво хлебай и пошли. Кстати, Геша, отца твоего, чем лечат?

— Чем, чем… диетой, сука, в основном!

— Может какого-нибудь импортного лекарства подогнать?

— А что есть возможность?

— Придумаем, что-нибудь.

На прощание Генка начал мяться и что-то невнятно мычать. Я понял, что его финансы поют романсы и без лишних слов сунул червонец. Генка расцвел и побежал в магазин, затариваться на сейшн.

* * *

Расставшись с другом, я зашел в гастроном, и приобрел еще пару бутылок марочного коньяка для Петра Годнова. Когда еще будут выигрыши на тотализаторе, и будут ли, а тут все-таки верная копейка.

Отвез коньяк домой и отправился в театр.

Последний час я тупо слонялся по парку, размышляя о Генкиных словах. С одной стороны, могло показаться, что друг детства мой нагнетает из зависти, но с другой, картина складывалась правдоподобная: даже если не брать в расчет ревнивого ухажёра, девчонка упакованная, при деловом папаше, и папаша этот самый вряд ли примет как данность её мезальянс со студентом-голодранцем. Так что, слиться, что ли? Взять и уйти?

И тут появилась Альбина. В легком белом платье, вся такая воздушная, как писал поэт: «к поцелуям зовущая». Дурные мысли разом вылетели у меня из головы.

* * *

В кассовом зале Обнорского театра оперы и балета толклась большая очередь хорошо и не очень хорошо одетых людей, тщетно пытающихся приобщиться к высокому искусству классического балета. В окошко к администратору змеилась очередь потоньше. Аля уверенно прошла мимо к совсем маленькому окошку без всякой надписи и уверенно постучала в занавешенное изнутри стекло. Оттуда, кто-то выглянул на секунду и мы, без лишних слов, отправились к огромным входным дверям. Нас там уже ждал напомаженный мужик во фраке, как я понял — администратор.

— Здравствуйте, Альбина Львовна! — пробасил он любезным тоном, — Вот пожалуйте контрамарочки, вам и кавалеру вашему!

На балете я был один раз, в детстве. Всем классом нас возили, кажется, на «Щелкунчик». Ничего из него не помню, потому что большую часть времени мы с Генкой играли в «Чу» между сиденьями. Зато помню, что выиграл у него тогда пятьдесят копеек. Генка очень расстроился и даже хотел дать мне по шее, но потом мы помирились, а на эти пятьдесят копеек купили две пирожных «картошка» и у нас еще остались два трояка на газировку из автомата.

Объяснив, что в ложе, к сожалению, все места сегодня заняты, набриолиненный администратор усадил нас во втором ряду.

Погас свет, я слегка прижался плечом к плечику Альбины, вдохнул запах ее волос и приготовился приобщаться к искусству.

Проникнуться не удалось. Все первое отделение, я никак не мог понять, кто все эти люди в обтягивающих трико и кукольных пачках и чего они суетятся, кидаются друг другом и вертятся на одной ножке как гироскоп. Балерины, несмотря на грациозность, напоминали самоходных фарфоровых куколок и не вызывали никакого вожделения. Не добавлял желания и лошадиный стук пуантов, доносящийся до нашего ряда. Па-де-де, фуэте, дивертисмент, блять, на пуантах…

Отчаянно скучая, я коротал время разглядывая нежный профиль своей соседки, таращащей глазки в сторону сцены, и размышляя, как славно было бы поцеловать ее оттопыренные губки. Она, наконец, почувствовала этот взгляд и, не оборачиваясь, крутнула ладошкой — туда, мол, смотри. От этого жеста мне стало тоскливо и захотелось немедленно выпить.

Тут, слава богу, объявили антракт.

Радуясь ему как манне небесной, я повлек Альбину в сторону буфета, где приобрел себе бутерброд с колбасой и сто пятьдесят коньяку, а ей пирожное с кремом и бокал «Советского» шампанского.

Мы чокнулись бокалами.

— За советское искусство, самое искусственное из искусств! — провозгласил я тост.

— Как тебе балет? — поинтересовалась Аля.

— Вживаюсь в феерию, — пожал я плечами, жуя бутерброд, — проникаюсь гармонией, понемногу становлюсь заядлым балетоманом.

— Ну-ну, — сказала она.

Такой у нас состоялся разговор, да и антракт быстро закончился.

По счастью второе отделение оказалось короче первого. Да к слову сказать, под действием коньячных паров, к концу спектакля я ощутил нечто вроде удовольствия от созерцания, творящегося на сцене. Хотя возможно, то была радость от завершения пытки балетом.

Глава 11

Когда мы, наконец, выбрались на воздух, заметно вечерело. Жара спадала, чтобы следующим утром снова вступить в свои права.

— Можно тебя проводить? — спросил я девушку.

— Да я тут рядом, на Садовского живу.

— Все равно.

— Ну, пошли.

Поначалу я пытался завязать разговор, но впавшая в меланхолию Альбина, на мои попытки не реагировала. Мы, молча прошагали по пустым вечерним улицам и остановились возле её дома. Жила девушка в девятиэтажной кирпичной свечке с единственным подъездом.

— Может… — начал я.

— У меня в квартире, нет ни чая, ни кофе, — пресекла она мою попытку навязаться в гости.

— Тогда в следующий раз я приду со своим.

Альбина задумчиво посмотрела на меня, как будто хотела сказать что-то важное, но сказала лишь:

— Пока! — повернулась на каблуках и шагнула в подъезд.

— До свидания! — возразил я ей в спину, но она не ответила.

Я пожал плечами, удивляясь такой перемене настроения, постоял минут десять, приходя в себя, и пошел прочь, примеряясь, чтоб быстрее выйти к Проспекту.

Путь мой был недолог. Из кустов, навстречу вышли два неприятных типа подозрительной наружности. Лица у обоих хулиганов были отмечены бездуховностью. Проще сказать — протокольные рожи.

— Слышь, корешок, — обратился ко мне тот, что повыше, с извечным вопросом всех гопников, — закурить не найдется?

«Объекты представляют потенциальную угрозу».

— Сообщил ИКР.

Спасибо кэп, так бы не догадался.

«Запускаю инфракрасное сканирование».

Фигуры гопников покрылись цифровой сеткой, сбоку с едва слышным стрекотанием понеслись колонки чисел.

— Хули молчишь, очкарик? — поинтересовался тот, что пониже, его рука была чуть заведена за спину. — Оглох что ли?

— Не курю, — доверительно поведал я ему.

— Он не курит! — удивленно сообщил маленький большому.

— Так дай ему в зубы, чтобы дым пошел, — посоветовал большой маленькому.

«Анализ окончен. На правой руке объекта номер два обнаружен металлический предмет, предположительно кастет. В правом кармане объекта номер один, обнаружен металлический предмет, предположительно выкидной нож. Эмоциональное состояние объектов: ярко выражено агрессивное. Оба объекта признаны чрезвычайно опасными. Для устранения угрозы, предлагаю использовать направленный инфразвук».

Так используй, блин!

На лбу шагнувшего ко мне бандита, образовался круг со скачущим перекрестьем прицела. Прицел замер в области переносицы, и я услышал едва заметное гудение. Гопник остановился словно налетел на стену. Злобная рожа исказилась таким ужасом словно он узрел перед собой сонмище демонов из ада, пришедших по его грешную душу. Завывая как припадочный, он ломанулся прямо сквозь кусты, и судя по хрусту, миновал их не заметив препятствия. Длинный с удивлением посмотрел ему вслед, затем повернул протокольную харю ко мне, словно спрашивая, что такое могло произойти с его дружком? Но перекрестье уже плясало на его лбу, через секунду удивление сменилось диким страхом, и он с душераздирающими воплями понесся в другую сторону, странно подпрыгивая на бегу. Впрочем, этот стиль мустанга имел простое объяснение — судя по оставленному запаху, бедняга со страху обосрался.

С меня схлынуло напряжение. Ф-фу… Получили мудаки? А у меня волшебные очки, завидуйте и белки, и жучки…

— Феликс! — услышал я знакомый голос.

Обернулся. В десяти шагах сзади стояла Альбина, лицо у нее было встревоженное.

— Где эти подонки?

— Какие?

— Не придуривайся! Я все видела в окно…

— А-а… не знаю, убежали куда-то…

Она посмотрела на меня недоверчиво.

— Убежали? Могила и Кот?

Я кивнул с идиотской улыбкой.

— Чего-то испугались. Ты разве знаешь этих джентльменов?

Она подошла и взяла меня за руку.

— Пошли.

— Куда?

— Ко мне. Ты же хотел кофе?

Глупо отказываться, когда тебя зовет в гости красивая девушка, хоть кофе на ночь и вреден.

Жила Альбина в большой трехкомнатной квартире, роскошно обставленной старинной, тяжелой мебелью.

— Папочкино все, — пояснила она, поймав мой взгляд на хрустально-бронзового монстра, освещающего просторную прихожую. Он себе новую кооперативную отстроил, и съехал со своей шлёндрой, а я тут осталась.

Затрещав бамбуковым занавесом, мы прошли на кухню.

— Есть хочешь?

Тут я вспомнил, что другой пищи, кроме театрального бутерброда за сегодняшний день вкусить не удалось и, с воодушевлением, закивал.

— Садись, — она кивнула на стул возле стола и сунулась в импортный холодильник.

— Аля, — поинтересовался я, не в силах оторвать взгляд от ее изящной попы, — можно вопрос? Только обещай, что не будешь сердиться.

— М-м?

— А ты почему не замужем?

Девушка удивленно развернулась ко мне, прижимая к груди вынутые продукты. Затем захлопнула ногой дверку холодильника, бросила еду на стол и стала загибать пальцы.

— Борщи варить не умею — раз. Убираться не люблю — два. Мужские носки по дому собирать не хочу — три. А еще я фригидная расчетливая стерва, и кругом одни козлы. Это четыре и пять! Достаточно причин?

Я не успел ответить, как в прихожей одновременно пробили настенные часы, и зазвонил телефон.

— Порежь колбасу с сыром, — велела мне девушка и поспешила на телефонный зов.

Вопреки распространенному мнению, ножи у Альбины были наточены хорошо. Я пластал копченую колбасу тонкими овальными кусочками и прислушивался к разговору в прихожей.

Девушка шипела в трубку рассерженной змеей.

«…еще раз пошлешь своих ублюдков!.. понял меня? на километр не подойдешь!.. отцу скажу… не твое дело!.. я сказала: не твое собачье дело! Родственник!.. Какой надо, такой и родственник! Иди к черту!» — она в сердцах грохнула трубкой об рычаг.

Вернувшись, Альбина хлопнулась на табуретку рядом со мной и стала кромсать сыр бесформенными кусками, с такой яростью, что я испугался: как бы палец не отхватила, и отобрал у нее продукт.

Оставшись без дела, Аля вскочила с табуретки и пошла к окну. Достала из пачки «Мальборо» сигаретку и, щелкнув дорогой зажигалкой, с чувством вдохнула дым.

— Достали уроды!

— Яша? — участливо поинтересовался я.

— Ты откуда знаешь?.. А-а… Генка сказал, — она внимательно посмотрела на меня. — А ты настырный парнишка! Кто ж ты такой?

— Кто ж я такой? — подхватил я, украдкой жуя колбасный овальчик. — Как ты думаешь?

— На вид лет двадцать, наверняка студент, сейчас каникулы, значит отдыхаешь. И на кого же ты учишься?

— На кого же? — к колбасе присоединился сырный лепесток.

— Не гуманитарий, точно… но и на технаря не похож. Для физика или математика у тебя слишком легкомысленная физиономия. Значит…

— Угадала! — опередил я. — Факультет естественных наук, химия.

— Значит, не угадала, — покачала она головой, — думала, медик.

— Ну, раз Пинкертона в юбке из тебя не вышло, тогда может быть, покушаем? А то я такой голодный, что готов съесть собственный ботинок.

— Да ты ешь, я что-то не хочу.

— А хлеба нет?

— Нет.

— А запить что-нибудь?

Она щелчком отправила окурок в окно и проследила за алой искрой.

— Возьми в холодильнике… я пока переоденусь, — и независимо прошагала мимо меня в коридор.

В холодильнике оказались начатая бутылка «Посольской» и начатое же «Советское» шампанское. Пожав плечами, я достал обе бутылки, снял с полки бокалы и разлил в них слабо пузырящуюся, отдающую дрожжами, жидкость. Подумав, взял стопку и наполнил ее водкой. Еще подумав, выпил водку и наполнил стопку снова.

Альбина в коридоре говорила по телефону. Говорила тихо и я не мог разобрать слов. Когда она вернулась, я оприходовал уже третью рюмку и теперь задумчиво посасывал шампанское.

Выпитая водка отозвалась во мне теплом и негой. Я поднял к глазам бокал и посмотрел на девушку сквозь золотистую жидкость с поднимающимися кверху пузырьками. Ее одежда состояла из цветастого шелкового халатика, стянутого пояском на осиной талии и громких шлепанцев на толстой деревянной подошве. Под халатом не было бюстгальтера, и вид сиамских близняшек, задорно подрагивающих при каждом шаге, вызвал у меня нехилый прилив энтузиазма. Девушка поймала мой взгляд, и пухлые перламутровые губы тронула усмешка.

— Я вызвала тебе такси.

Жестокие эти слова скверно отозвались в моей душе. Врет ведь всё, — почему-то не поверил её словам, — брешет, девка!

— А может? — я непроизвольно потянулся к девушке и наткнулся на кукиш, поднятый на уровень моего носа. Не задумываясь, чмокнул кукиш в красный клювик ногтя, так что она не успела отдернуть руку.

Потом мы пили шампанское и Альбина заметно расслабилась. Я умудрился подобраться к ней и приобнять. Она отреагировала не сразу, пару минут я имел удовольствие поглаживать шелковое плечико и уже готовился пустить в дело правую руку, как тут получил острым локтем в бок. Тычок был не сильный и не злой, скорей показывал границы допустимого. И я продолжил осаду.

Опьянев, девушка утратила свой задор и стала как деревянная. Перестала сопротивляться моим попыткам поцеловать, но и не отвечала, плотно сжав застывшие в полуулыбке губы. Хлопая как кукла синими глазами и отводя мою ладонь, которую я периодически пытался сунуть в отвороты халатика сверху и снизу. Блин, я вам папа Карло что ли, с деревяшками возиться?

Такое со мной было в первый раз. Блин, правда, что ли, фригидная? Я чувствовал себя неловко, но отступать не хотел. Какого черта, у меня же есть ИКР, глупо не воспользоваться чудесами инопланетной техники!

— Сценарий соблазнения объекта «А», — дал мысленную команду.

ИКР послушно выдал: «вероятность секса десять процентов». Ладно хоть не ноль.

Я понял, вредная девица просто тянет время, в ожидании е́дущего где-то такси, но и ссориться почему-то не хочет.

— Вы нравитесь объекту «А», — подтвердил мою догадку ИКР, — поиск эрогенных зон.

Аля окуталась цифровой сеткой с мерцающими розово-красными включениями. Ого, ближайшая ярко-красная — слизистая рта. Вот почему, она губы сжимает. Розовая зона рядом, как у кошки, за ушком.

Моя ладонь соскальзывает с её шелковистого затылка на шею, пальцы нежно щекочут в нужном месте. Девушка вздрагивает, её губы приоткрываются, и я тут же атакую языком. Через секунду мы уже страстно целуемся — где там былая сдержанность Снежной королевы? Очки немного мешают, но я не рискую их снимать.

— Соски́, — рекомендует ИКР, — скручивающее воздействие средней силы. Я тут же выполняю рекомендацию. Аля больше не сопротивляется. Дрожит, её сердце бьется как бешенное.

Халат уже валяется на полу, на девушке лишь кружевные трусики. Мой товар — отмечаю невольно.

— Ласка зоны «К», — деликатно руководит умный прибор, подсвечивая красным — усиливающееся-скользящее воздействие. Рекомендуется смазка — вероятность секса — сто процентов.

Украдкой мазнув брусок сливочного масла в масленке на столе, средним пальцем ныряю под резинку трусиков, достигаю цели. Аля ахает, хватает меня за руку, но тут же отпускает, расслабляется. Шепчет: «Что ты делаешь?.. не надо…»

Надо, Аля, надо!

Целуемся, как сумасшедшие, мой палец наяривает внизу. Вдруг девушка резко отстраняется, дергается всем телом и стонет.

Ага! — мысленно торжествую я. — Первый пошел!

— Вероятность второго оргазма — пятьдесят процентов. При комплексном воздействии — сто процентов.

— Хочу, хочу, — хнычет Альбина, — хочу тебя!

Я что ли, не хочу? Спускаю с нее трусики, подхватываю на руки и волоку в зал, как паук муху-цокотуху.

— Куда ты, меня? — лепечет она.

Куда надо!

В зале по-хозяйски раскладываю Алю на письменном столе. Её тонкие щиколотки у меня на плечах, а наши хозяйства на одном уровне. Крайне удачно! Вторгаюсь своей плотью в её. Она ойкает, держа перед собой ладони, словно защищаясь, но быстро принимает правила игры. Я медленно, но неотвратимо двигаюсь в ней, одновременно лаская бутончик клитора. Целиком утонув в ощущениях, девушка приоткрывает губы. Задействуем и эту зону, сую палец свободной руки ей в рот. Она бездумно начинает его посасывать. Эх, жаль нет у меня второго члена!

Наблюдаю картинку надвигающегося мегаоргазма, стараясь от этого зрелища преждевременно не кончить.

— Да… да… да… — бормочет она все громче и вдруг изгибается в мучительно-сладкой судороге, задушено хрипло стонет. Тут уж я не выдерживаю и завывая как мартовский кот, произвожу выстрел главного калибра.

С минуту мы расслабленно млеем в сладкой истоме. Я целую её колени. Потом она приходит в себя и освобождаясь, спрыгивает со с стола. Со словами: «Еще залететь не хватало…» — уносится в ванну.

Знаю я, как предохранялись советские женщины, откручивали лейку и вставляя в себя шланг, пускали струю теплой воды вымывая бедолаг-сперматозоидов.

Возвращается она, запахнутая в махровый до щиколоток халат.

Я в это время на кухне, голый сижу на табурете, жру колбасу запивая водкой. Мычу, показывая на недопитое шампанское, мол, присоединяйся.

— Господи, — говорит она чуть ли не с отвращением, глядя на моего полуобвисшего друга, — какой он у тебя толстый… я думала, лопну. Одевайся давай, развесил тут…

Это, типа, вместо спасибо? Хм. О, женщины — коварство имя вам!

— Это не он толстый, — отвечаю, — это у тебя там узенько. Для секса самое то, а вот с родами будут проблемы.

И тут приезжает такси. Да, здравствует, советское такси — самое медленное такси в мире!

Провожая меня, Аля зло бормочет самоуничижительное: «за десять минут раскрутил… шлюха я, вокзальная…»

Пытается отстраниться, но я ловлю её за плечи и смачно целую в запекшиеся, опухшие губы.

— Ты не шлюха! Ты милота на ножках! Не вредничай, все было ништяк!

* * *

Когда лифт с Феликсом, гудя пошел вниз, Альбина заперла дверь и вернулась на кухню. Налила в стопку водку. Хлопнула одним глотком, сморщилась, но закусывать не стала. Закурила и подошла к окну. Внизу светился огонек такси. Хлопнула дверь подъезда. Феликс обошел машину и сел рядом с водителем. «Волга» тронулась с места и тихонько бурча мотором скрылась за углом.

«Что сейчас было? — думала девушка, — как я могла такое позволить? Отдалась какому-то студентику? Да еще походя, мимоходом, в ожидании такси…»

Снежная королева… ну ладно, пусть Снежная принцесса. Первая красавица Обнорской торговли, на которую пускало слюни все торгашеское начальство, включая старого пердуна директора торга. Альбина была умной девушкой, при этом холодной и расчетливой стервой. С младых ногтей она воспитала в себе уверенность — никакой любви нет и быть не может. Но мужиками можно и нужно управлять, при этом, держа на расстоянии.

Неприступность давалась ей легко просто потому, что она их за людей не считала — свора похотливых кобелей. Просто бесконечно корми их обещаниями, а они рады услужить, даже за мимолетную надежду когда-нибудь пристроить свой отросток между Альбининых прекрасных ножек. Нет, кое-то конечно, пристраивал, не без этого, но только самые нужные, которым никак нельзя было отказать, например, за прошлогодний средиземноморский круиз, пришлось пару раз сходить в сауну со вторым секретарем горкома. Он был ответственным за внешние сношения. Внешние сношения пришлось оплачивать сношением в сауне. Иначе никак, ведь Альбина незамужняя и беспартийная, кто бы её отпустил заграницу, да еще и в капстраны.

А тут какой-то залетный пацан пришел и отодрал по полной схеме. Причем так по-деловому, играючи сломал её волю. Ласкал, где надо, целовал как надо, не было никаких сил сопротивляться.

Альбина много знала о своей сексуальности (откуда, о том позже), но даже она сама лучше не подсказала бы, как действовать, чтоб доставить максимальное наслаждение и от процесса, и от результата. И что в итоге — вместо того чтобы дать наглецу по морде, за то, что безцеремонно лез своими умелыми лапами во все интимные места, она задирала ноги выше головы и завывала, как течная кошка! Фу-у, противно вспоминать…

При этом Альбина уже твердо знала — еще одна такая случка и она будет бегать за ним как собачонка и умолять сделать, это с ней ещё и ещё. Господи, как было хорошо! Нет, Феликса этого, она больше на пушечный выстрел к себе не подпустит!

Кто он такой? По виду, простой парнишка. Но говорит не по-нашему, пахнет не по-нашему и даже смотрит не по-нашему. Да еще эти импортные шмотки. Альбина знала все каналы контрабандного товара. Их немного, ведь Обнорск не портовый город. Внимательно изучив ярлычки, она обнаружила слова на русском. Как такое может быть? Может сдать его ментам, от греха подальше? Начальник городского ОБХСС, майор Кириллов, очень сильно намекал (в этот момент, Феликс, как тот Штирлиц, был особенно близок к провалу).

Подумав, девушка покачала головой. Нет, не будет она его сдавать. Пусть она стерва, но не ссученная. К тому же, как ни крути парень ей нравится.

Альбина, докурила, убрала продукты в холодильник и почистив зубы легла спать. Долго лежала, свернувшись клубком под одеялом, прижав колени к груди. Не могла уснуть. В животе порхали бабочки и ничего нельзя было с этим поделать.

* * *

Учитывая наше с Альбиной прощание, твердой уверенности во втором шансе не было. Может, зря поторопился с сексом? Ещё бы, такая фифа и отдалась под суматоху — понятно, что теперь корит себя.

Обо всем этом я лениво размышлял, лежа в постели. На часах было уже одиннадцать утра, но вставать не хотелось. Неизвестно сколько бы так еще провалялся, рассусоливая приятные и не слишком приятные воспоминания, но тут зазвонил телефон.

— Вставай, поднимайся рабочий народ! — раздался в трубке знакомый каркающий голос. — Его, понимаешь, ждут великие дела, а он дрыхнет.

— Не дрыхну, — вяло возразил, — просто слабость какая-то.

— Меньше надо бухать и за бабами волочиться. Мир кто будет спасать? Пушкин?

— Да ладно, ты же знаешь, что ни опьянение, ни похмелье не переносятся при прыжке.

— Конечно, — согласился Жорж, — равно как и болезни, травмы и раны, главное до портала успеть добежать, ведь организм, по сути, каждый раз создается заново. Короче, собирай свою старую жопу в горсть и через полчаса подваливай во вчерашний сквер. Надо перетереть пару тем и гостинцы для тебя есть.

Я поморщился от его жаргона.

— А может тебе просто подойти ко мне? Что мы как шпионы по скверам тыримся?

— Дурак что ли? Мне возле твоего портала долго находиться нельзя.

— Почему? — удивился я.

— Почему, почему… по кочану! Нельзя и все.

* * *

Мы сидели на летней веранде кофе «Пирагофф». Перед Жоржем стояла запотевшая кружка с холодным пивом. Я с утра пить не захотел, ограничившись минералкой. На тарелках у нас по осетинскому пирогу.

— Ну, рассказывай, как успехи за текущий период? — спросил коллега, любовно прихлебывая янтарный напиток.

— Успехи, так себе, — честно признался я, — осваивал ИКР, налаживал канал для сбыта шмотья. Еще окучиваю одну девицу, имеющую выход на местную торговую мафию.

— Кто такая? — заинтересовался Жорж.

— Дочь директора гостиницы «Золотая долина».

— Хорошая тема! Чем могу помочь?

— Да там возле этой девицы, неприятный один тип трется, пытался натравить на меня бандюков. Если бы не ИКР не знаю, чем бы дело кончилось.

— А вот, кстати, первый подарочек, — он выложил на стол небольшую плоскую сумку. — Открой.

Я расстегнул молнию. В сумке, прихваченные ремешками, лежали, игрушечного вида черный пистолетик и несколько прямоугольных коробочек и округлых капсул черного же цвета.

— Парализатор, — прокомментировал Жора, — к нему четыре обоймы, по двадцать игл и четыре же баллона со сжатым аргоном. Все изготовлено из суперарамида, иглы керамические с ядом кураре, не единой металлической детали. Проходит все проверки в аэропортах и так далее. Один выстрел — одна тушка. Так же реализован механизм самоподрыва. Видишь сзади ярлычок торчит? Дергаешь за него, вытягивается ленточка, замедление пять секунд, тут главное рядом не стоять — в баллоне четыреста атмосфер — ебнет не хило. А насчет этого типа… если надо на глушняк завалить — без проблем — три-четыре иглы и уже не проснется. Только иглы собрать не забудь, чтоб вопросов не возникло.

— Да бог с тобой… не дорос я еще как-то до смертоубийства.

— Ну, тогда ментов на него натрави, чего, казалось бы, проще. Подкинь доллары в вентиляцию, — Жорж закхехал ржавым своим смехом.

— Где их взять-то доллары?

— Ну, или рубли фальшивые… в смысле, настоящие, но поздних серий. Купи у бонистов пачку чертвертных, их до хера выкинули в девяносто втором. Оприходуют твоего дружка за милую душу, лет десять никому не помешает. Кстати, что с документами?

— Работаю. Хочу купить у аборигенов паспорт. Мне его перерисуют, будет как настоящий.

Жорж шумно дохлебал свое пиво и помахал официантке.

— Мадмуазель, прошу повторить! — повернулся ко мне и посмотрел прямо в глаза, так что у меня мурашки пошли по коже. — Ну что, брат Феликс, пора подняться над суетой и подумать о дальнейших планах, а то наши зеленые друзья интересуются. Не торопят, но просят определиться. И мы должны прислушаться к рекомендации, а то возьмут, да прикроют проект. Ты ведь этого не хочешь? По глазам вижу, что не хочешь. А я тем более. Догнивать остаток жизни в сырых казематах — сам понимаешь, перспективка так себе. Так что думаешь, в этой связи?

— Что думаю… я тут почитал всякое разное. Для начала, что мы имеем? Имеем мы следующее: закостенелую систему верховной власти, которую Брежнев завязал на себя. За восемь лет старый интриган ухитрился сделал так, что самостоятельности в принятии решений не было ни у кого. Каждый член Политбюро, каждый кандидат в члены и каждый секретарь ЦК имеют свое узкое направление и ничего не могут решить между собой, только через генсека. Учитывая опыт свержения Хрущева, в котором он сам принимал активное участие, Леня исключил всякую возможность сговора. Андропов, одиночка без корней и связей в партаппарате, всем обязан и всецело лоялен генсеку. К тому же его пасут брежневские кроты. Косыгин его не любит, Шелепин, по понятным причинам, ненавидит. Суслов и Кириленко, как бывшие начальники, презирают. Один Леня его надежда и опора, а вместе они основа могущества друг друга, оттого и просидели бок о бок столько лет. Это потом Юрий Владимирович, совместно с Устиновым и Громыко набрал столько силы, что его и сам Брежнев стал побаиваться и решил убрать. Но это совсем другая история, а пока он верный брежневский пес и крайне заинтересован в его правлении, потому что любой другой пришедший на главный пост, от Юры тут же избавится, а занять самому пока силенок не хватает, он ведь еще даже не член Политбюро.

Таким образом, при существующем положении дел, никакими дворцовыми переворотами Леню не свергнуть.

Отсюда второй вывод: пока Брежнев у власти, устанавливать какие-либо контакты с Андроповым, и кем-либо другим из Политбюро, можно, но ждать перемен бессмысленно. Никто не рыпнется в одиночку — побоится. Отступить от линии партии — крайне опасное дело.

Таким образом, мы имеем генсека, который со своими обязанностями не справляется чем дальше, тем больше, но отстранить его никакими законными или квазизаконными методами не представляется возможным.

Теоретически можно попытаться убедить его уйти добровольно. С ноября семьдесят второго, состояние Лени непрерывно ухудшалось. Есть данные, что он уже тогда хотел уйти в отставку, а своим приемником сделать Щербицкого, но Андропов уговорил того отказаться от предложения. С учетом того, что Юрий Владимирович любого сможет «уговорить», добровольная отставка представляется делом сугубо теоретическим и практического воплощения иметь не будет.

— Ты что же предлагаешь завалить Ильича? — заржал Жорж. — Прикольно! Хочешь, я дам тебе ПТУР, шмальнешь по членовозу. Не хочешь? Ну, есть еще вариант со снайперской винтовкой. Крупнокалиберной, с корректируемыми пулями. С двух километров кладет в десяточку. Станет он в Завидово по кабанам шмалять, а ты ему в ответку гостинец. Здорово я придумал?

— Шутки шутишь?

— Есть немножко. Но ты не отлынивай, тоже думай. Размышляй!

— Я и размышляю… устраивать покушения — пижонство и глупость. Ведь подумают на какое-нибудь ЦРУ. Как решат ответить, один бог знает. Так и до войны недалеко.

— Не, ну есть способы поизощреннее, так что и комар носа не подточит. Ты главное скажи: Леню надо убирать?

— Вот здесь не уверен. Уберешь его, дальше что? Как будешь контролироваться ситуацию? Сделают генсеком какого-нибудь Подгорного — шило на мыло! Как бы не хуже стало.

— Так что ты предлагаешь?

— Да ничего пока не предлагаю. Шустрый какой — разбираться надо! Стране нужны реформы? Безусловно. Горбачев начал их слишком поздно и слишком тупо — результат известен. Если начать пораньше и поумнее — шанс есть — китайцы же смогли. Вопрос: кто их начнет и возглавит? Ответа у меня пока что нет.

Жорж поскреб свою впалую грудь.

— Ладно думай, голова — шапку куплю. Предлагаю нашу дискуссию на сегодня завершить, пора мне уже.

— Куда ты так всегда торопишься?

— А мне, брат, в вашем мире долго быть не полагается. Я ведь кто, по сути, курьер. Пара часов и назад в родное время, будь оно проклято. Чуть не забыл, вот еще. — Жорж выложил на стол пухлый конверт, — дома откроешь, — предупредил он мой порыв.

— Что там?

— Паспорта.

— Какие еще паспорта?

— Какие, какие… твои, гражданина Российской Федерации.

— Фальшивые?

— Обижаешь! Настоящие. У нас ими целая комната набита. За пять лет народу перемерло — пропасть, а старичье в первую очередь. Надо бы сжечь, да рука не поднимается. Я подобрал близкие тебе по возрасту, и морда чтоб на твою чуть-чуть похожа была. Ты ж в сорок пять менял? За двадцать-то лет рожа так порой изменяется — мама родная не узнает. Да я еще подретушировал и малость подправил записи, так что не беспокойся — все чики-пуки, не подкопаешься. Лишние документы не помешают.

* * *

Петр Годнов охотно приобрел у меня обе бутылки с «Васпуракан» и «Енисели».

— Я ведь сделал экспертизу вашей «Москвы», — доверительно сообщил он мне, — ВЭЖХ-анализ подтвердил подлинность. Не сомневаюсь, что и этот коньяк настоящий. Я видел всякое, но такого превосходного состояния встречать не доводилось. Откуда вы его только берете?

— Из дедушкиного погребка, мой юный друг, — не стал вдаваться я в подробности, — слышали анекдот: археологи на раскопках Новгородского городища нашли бутылку водки ценой 2 рубля 87 копеек. Археологи роют дальше.

— Хорошо, — сказал Пётр, — если ваши археологи еще что-то нароют — готов брать. Есть канал на Москву, а там спрос не чета нашему.

Придя домой, я первым делом изучил выданные мне паспорта и убедился, что Жорж проделал большую работу: глядящих с фото мужчин действительно легко было принять за меня тогдашнего. Конечно, тех, кто лично знал сорокапятилетнего Феликса Неверова, этой туфтой провести не удастся, но посторонние люди купятся без вопросов.

Глава 12

— Не пойму, я все-таки, как ты от них отбоярился, — карие Генкины глаза были полны недоверия, — чтоб эти уроды чего-то испугались… Сеня Кот — боксер, еще пацаном, один с десятком слободских махался. А Могила «малолетку» прошел в «активе», бугром там был. Они тебе своего позора не простят, это западло. В ихней шобле еще человек шесть шушеры уголовной. Будут теперь за тобой стричь. Все равно подкараулят где-нибудь, чердак пробьют, или финкой пырнут, охнуть не успеешь. Слушай, Феля, может тебе, в натуре, уехать, от греха подальше.

Мы сидели в столовой общественного питания номер три и ели комплексный обед по восемьдесят шесть копеек, запивая его «Жигулевским» пивом, по двадцать пять копеек за бутылку.

— Что ты Геша жути нагоняешь? — поинтересовался я делано равнодушным тоном, — кричи потише, а то уже люди на нас оглядываются.

Жоркин парализатор в кармане, конечно, придавал мне уверенности, но на душе все равно кошки скребли. Нашел, что называется приключений на свою тощую жопу. С одной стороны, никто не знает, где я живу, даже Генка, когда ездили ко мне за шмотками, я оставлял машину в квартале от дома. Но, с другой стороны, друг мой прав, не прятаться же в квартире, не для того я сюда прибыл. Тогда что остается? Если драки не избежать, надо ударить первым. Мне ли, вооруженному крутыми техническими средствами, бояться какой-то шантрапы?

— Слушай Геша, а может мне поговорить с этим Яшкой?

— Станет он тебя слушать, как же, держи карман шире!

— Да станет, я найду подходящие слова. Объясню так, что дойдет у него до ума, до сердца до печенок и прочего ливера.

— Ты чо, так втюрился в Альбинку, что крыша совсем потекла? Девок что ли мало? Венерка говорит, Раиса про тебя спрашивала, куда, говорит, твой академик подевался? Пойдем сегодня к ним, бухнем, Раиска, девка что надо, сразу забудешь эту Зотову. Отвяжешься от нее, и блатота от тебя отстанет. Хочешь, я сам с Яшей поговорю?

Я задумался. Вроде бы Генка и прав, но соглашаться с его доводами решительно не хотелось. Влюбился? Есть маленько. Бывает такое, увидишь девушку, и как громом стукнет — все мозги набекрень. Но все-таки дело не только в этом, интуиция говорила мне: отступишь, потеряешь инициативу, упустишь возможности. Что за возможности, я до конца еще не понимал, но интуиции в последнее время стал доверять — каждое мое действие, начиная с обращения в, первое попавшееся по дороге, агентство недвижимости «Олимп» приводило к неожиданному продолжению, из которых постепенно выстраивалась логическая цепь событий.

— Слушай Геш, — обратился я к, притомившемуся ждать моих умозаключений, другу, — а как ты себе представляешь дальнейшую жизнь?

Тот от неожиданности разворота темы подавился остатками пива, и пришлось похлопать его по спине.

— Э-э… а причем тут? Ну, последний месяц догуляю, да работать пойду… батя обещал к себе в КБ, в мастерские устроить… осенью в институте восстановлюсь на вечернем…

Я примерно знал его судьбу: институт так и не закончит, будет скакать с работы на работу, то электриком, то слесарем, то столяром, и постепенно спиваться. Женится-разведется, в восьмидесятые попытается заняться бизнесом и кончится все это весьма печально.

— И сколько ты будешь получать в этих мастерских?

— Ну… поначалу под сотню, а там разряд повысят, больше на круг будет выходить. А что?

— Да нет, ничего… сделаем мы из тебя человека.

— Поду-у-маешь, — Генка вытянул губы дудкой, и продекларировал. — Юноше решающему делать жизнь с кого, скажу не задумываясь — делай ее с товарища Дзержинского! Ты с собой прежде разберись Феликс Безмундович и с девками своими!

— Разберусь, Геша, разберусь.

— Ладно, — сказал Генка, — пора мне. На гаражах небольшая шабашка намечается, обещал помочь. Там работы на пару часов и по два червонца на рыло. Ты это… хорош киснуть, подкатывай туда в районе семи-восьми, посидим с парнями музыку послушаем. Кассеты не забудь!

Когда же эта жара спадет? Хоть бы дождик какой-нибудь. Я выглянул в окно. Во дворе было безлюдно. Детей уже разогнали по пионерлагерям, взрослые еще на работе, а пенсионеры окучивают свои огороды. Лишь на скамейке у подъезда, в компании облезлой кошки, скучал рыжий кот.

* * *

Времени было полшестого. Пора звонить Альбине пока не ушла с работы, ведь номер ее домашнего я спросить конечно забыл. Да она бы и не дала.

Ближайшая телефонная будка была через квартал в тенистом дворе той самой пятиэтажки, в которой я жил полвека назад.

Она взяла трубку после первого же гудка, словно ждала звонка.

— Привет, Незабудка! — бодро начал я.

— Привет, — ответила она безжизненным голосом, не принимая моего игривого тона, и я понял, что мне не светит.

— Что-то случилось?

— Ничего не случилось…

— Можно, я приду?

— Нет, — отрезала Аля, помолчала несколько секунд и добавила уже мягче. — Извини Феликс, ты мне правда нравишься, но у нас ничего не выйдет. Да и эти… они не отвяжутся. В общем, найди себе хорошую девчонку, а мне больше мне не звони. Пока.

В трубке давно раздавались гудки, а я все стоял, глупо прижимая ее к уху, пока снаружи не окликнул кто-то нетерпеливый:

— Молодой человек, вы закончили разговаривать?

Я сидел на лавочке и соображал, что делать. Горькие мысли жгли мне череп изнутри. Заняться было совершенно нечем, а выносить это мучение до ночи, когда откроется портал, невыносимо.

Поеду к Генке, решил я. Альбинка меня кинула. До ночи, пока портал откроется делать все равно нечего. Кирнем с пацанами, да может, к девкам завалимся, и долбись оно все конем.

Таксисты ни в какую, даже за два счетчика, не соглашались ехать в «Промзону», разве что на хер не посылали. Через полчаса голосования удалось, наконец, поймать частника. Дед на древнем, насквозь ржавом четыреста первом «Москвиче», согласился домчать меня с ветерком за рубль денег. С собой у меня был пакет, а в пакете четыре портвейна и пара старых магнитофонных компакт-кассет. Каким-то чудом они сохранились у меня с начала двухтысячных. На кассеты я записал «свежие» рок-альбомы семьдесят второго года. Пусть порадуются ребятишки.

«Москвич» мчался, дребезжа и пукая раздолбанным двигателем. Под колеса летел кривой щербатый асфальт. Дед гнал, не обращая внимания на выбоины. Машина высоко подпрыгивала и опасно плавала на дороге. Мне каждую минуту казалось, что у нее вот-вот отвалится днище, и дальше мы по инерции побежим уже своим ходом, как волк в «Ну, погоди». Дед с рулем в руках, а я, прижимая к груди пакет с бухлом.

Обошлось. Деду я дал два рубля. Дополнительный за то, что остался жив.

Генка, как и ожидалось, нашелся у Толяна в гараже. Присев на корточки возле потрепанной «Победы» он давал советы и подавал инструменты невидимому приятелю. Тот в ответ невнятно что-то бурчал из ямы.

Увидев меня, Генка обрадовался:

— Феля, молодец, что пришел!

На его голос из-под машины высунулся хмурый Толян и, увидев меня, расцвел.

— Здорово, кассеты принес?

* * *

В одном углу гаража, мотая мою кассету, завывал магнитофон. В другом терзал гитару, босяцкого вида пацан:

— Что творится по тюрьмам советским… я не в силах друзья передать… как приходиться, нам малолеткам, со слезами свой срок отбывать…

А в центре, на месте выгнанного наружу «запора», стоял стол из двух табуреток и куска фанеры, с нехитрой закуской. Сидящие за столом парни, вели степенную беседу. Проще говоря, перекрикивали друг друга, певца и магнитофон.

Я пил мало и в основном молчал, мне главное было не оставаться одному.

Альбину терять не хотелось. Наоборот, хотелось заняться с ней любовью, вот, прямо сейчас. Любоваться прекрасным обнаженным телом. Ласкать его и наслаждаться самому.

Блин, что же делать? Нанести визит Яше? Напугать до усрачки, чтобы думать забыл путаться у меня под ногами. Или сделать, как предложил Жорж — подкинуть рублей несуществующих серий? А вдруг, Яша тут вовсе не причем. Да скорей всего не причем.

Кто он и кто она. Он фарца без перспектив, кроме как присесть на нары, а она завидная невеста. Девушка деловая — готовится продать подороже свою молодость и красоту. Так что Феликс, отойди-ка ты в сторонку и дай девчонке жить той жизнью, которую она себе задумала. Вроде бы простая и правильная, но какая горькая эта мысль!

— Ты рыбки попробуй Феля, — в который раз пристал ко мне Генка, — отличная рыбка, батя сам коптил.

Есть не хотелось, но я попробовал, чтоб отвязался. Рыба была перекопченная — распадалась в руках и кислила. От такой, немудрено было язву заработать.

Вино кончилось, и кто-то приволок трехлитровую банку самогонки, стали разливать по стаканам. Плеснули и мне. Я понюхал — из стакана омерзительно несло сивухой. От этого запаха и от табачного дыма, густой пеленой висевшего над столом, захотелось блевать, и я поспешил на воздух.

Шел одиннадцатый час, но было еще довольно светло. Во всю мощь стрекотали кузнечики, жара потихоньку спадала. Я несколько раз глубоко вдохнул-выдохнул, очищая легкие от беломорного дыма — сразу стало легче. Пожалуй, пора выдвигаться домой. Опять что ли пешком шкандыбать до Проспекта?

Сзади послышались шаги, я обернулся.

Это был Генка.

— Слышь, Феля… разговор есть… — сказал он сконфуженным голосом, подваливая ко мне вплотную.

— Ну? — я выжидательно смотрел на него, а он куда-то в пустоту, хмуря брови и кусая губы. На его лице читались сомнения и размышления.

— Ты это… ничего не хочешь мне рассказать?

— По поводу? — довольно искренне удивился я.

— Ты извини, что спрашиваю, но все это очень странно…

— Да что странно-то?

— С тобой странно… темнишь ты что-то, Феля. Пять лет от тебя ни слуху, ни духу и вдруг объявляешься… к дяде приехал. Я сколько не вспоминал, так и не припомнил, чтоб у тебя в Обноре был какой-то дядя. Ну, допустим, дядя… но что ж ты к нему без копейки денег приперся? Часы с себя продал, документов никаких нет. А у самого куча шмотья заграничного… Откуда?

— Да, я ж говорил…

— Про дядю моряка? Ха! Феля, ты меня за лоха педального не держи, я тебя умоляю, со мной парни служили, которые до службы, на гражданских пароходах ходили в загранку. Они мне много чего порассказывали. Возили, конечно, контрабанду, но по мелочи, а не как ты говоришь — тюками. Какие тюки? В команде обязательно стукач имеется — сразу заложит. К тому же там погранцы кругом, разве бы они допустили эти водолазные работы.

Я присвистнул.

— Да ты, Геша, прям незаконнорожденный сын Шерлока Холмса! То есть, ты мне сразу не поверил?

— Не то что, прям сразу, но постепенно накопилось. Ну, а вишенка на торте, эти черти приблатненные. Чем ты их шуганул? И вообще, Феля, какой-то ты не такой как все, как будто не отсюда. Слушай, может ты шпион американский?

— Точно! Шпион. Агент ноль-ноль семь, по кличке Жопа! — я засмеялся и процитировал Высоцкого:

«Опасаясь контрразведки, избегая жизни светской,

Под английским псевдонимом „мистер Джон Ланкастер Пек“

Вечно в кожаных перчатках, чтоб не делать отпечатков,

Жил в гостинице „Советской“ несоветский человек»

Произнес я это нарочито небрежным тоном, а сам подумал, ведь Генка прав, я и впрямь шпион. Меня забросить, забросили, а подготовить забыли, вот и палюсь на ходу. Оказывается, дружок-то мой, только с виду лопух и раздолбай, ты глянь, какую аналитическую работу провел. А ведь как не крути, без помощника мне в этом мире не обойтись, и кто как не Генка годится на эту роль. Значит судьба.

«Но работать без подручных, может трудно, может скучно,

Враг подумал, враг был дока, написал фиктивный чек,

И где-то в дебрях ресторана, гражданина Епифана

Сбил с пути и с панталыку несоветский человек».

— Знаешь, что, Геша, — сказал я, честно глядя ему в глаза, — то, что ты сейчас прогнал не такая уж и чушь. Есть в этом рациональное зерно. Только я не американский шпион, это было бы слишком банально, хотя действительно не отсюда.

— А откуда? — выдохнул Генка.

— Я тебе обязательно все расскажу, но только завтра. Хорошо?

— Почему не сегодня?

— Потому что сегодня ты мне, не поверишь.

— А завтра поверю? — Генка с сомнение поскреб лохматую макушку.

— Будь спокоен, — кивнул я, — предъявлю такие доказательства, что хочешь, не хочешь, а поверить придется! А сейчас извини, мне домой надо.

Надо так надо, Генка не возражал, но так просто отпустить меня не захотел. С ума, что ли сошел? — говорил он, отметая мои возражения, — одному по ночи таскаться, в Обноре хулиганья развелось, мама дорогая! Удивительно, что в прошлый раз без приключений добрался! — и обнадежил. — Да ты не ссы, домчу с ветерком!

Старенький «чезет» стоял в углу Толянова гаража укрытый рогожей. Ухватив за крутой руль, Генка, под одобрительные возгласы парней, вывел его во двор.

— Дедово наследство, — гордо сказал он, забираясь в седло. — Старый, как говно мамонта! Его, наверное, немцы бросили при отступлении, а дедуля подобрал. Он мастак был всякую рухлядь в дом тащить, говорил: дары природы. Сколько себя помню, так и стоял этот аппарат в сарае, деталей каких-то не хватало. А Толян, прикинь, подшаманил, теперь гоняет, как новенький. Золотые руки у человека!

Мотоцикл и впрямь завелся почти сразу, взревел, отплевываясь дымом.

Я уселся на заднее сидение. Держаться было не за что пришлось обхватить Генку. Мы бодро стартанули и ускоряясь пронеслись по «гараж-стрит», вылетели на шоссе. Там уж Генка дал жару — разогнались под сотню. Тут откуда-то выскочил ментовский уазик. Погнался за нами, включил сирену.

— Хуйня-война! — вопил Генка. — Главное, маневры! Не ссы, Феля, щас до кварталов доберёмся и затеряемся.

Так и вышло. Достигнув кварталов пятиэтажек, свернули в проулки, и менты вскоре отстали во дворах.

Снизив скорость, мы крались по ночному Обнорску — если не газовать, «чезет» был на удивление тих. Так и добрались до моего дома.

— Жду доказательств! — сказал на прощание Генка.

Он утрещал прочь, а я поднялся в квартиру.

* * *

Только разделся, готовясь шагнуть в портал, как в дверь еле слышно постучали. Я бы даже сказал: поскреблись. Матерясь про себя (кого там черти несут?), подошел к двери и глянул в глазок. На площадке стояла Женька.

— Феликс, — тихонько спросила она, очевидно услышав шуршание за дверью, — ты дома?

По-хорошему, следовало бесшумно отойти от двери и смыться в портал. Но вместо этого я щелкнул замком и высунул голову наружу.

— Ты чего, Жень? Чего-то хотела?

Девчонка приложила пальчик к губам, тихо, мол.

— Хотела, — сказала шепотом, — тебя увидеть… не пригласишь войти?

— Ой, извини… я просто не одет… сейчас штаны надену! Заходи… — с этими словами, метнулся в зал и стал лихорадочно натягивать джинсы. Штаны, как и следует ожидать в таких случаях, ожесточенно сопротивлялись, а Женька и не думала ждать в коридоре.

— Да не торопись ты так, — усмехнулась она из прохода, — Думаешь, я парней без штанов не видела? У меня же старший брат твой ровесник. Забыл?

— Не знаю, кого ты там не видела, — буркнул я, наконец, справившись со штанинами и застегнув молнию, — а подглядывать не хорошо!

— Больно надо, подглядывать за тобой. А ты чего разделся-то спать что ли собрался? Ещё ж десяти нет.

— Да не… какой спать, жарко просто… — я глянул на нее и засмотрелся. Облитая последним солнечным лучом, заглянувшим в окошко, девушка словно светилась. Короткое платье больше похожее на мужскую майку и очень много голого — плеч, рук и ног. К тому же она была ещё и босой, что добавляло наивного эротизма.

— На самом деле, я хотел к вам зайти, — оторвался я, наконец, от просмотра мимолетного видения, — познакомиться с бабой… э-э…

— Фросей, — подсказала Женька.

— Ага! Поблагодарить её за внучку. даже подарочек приготовил… Вот, — достал из сумки пачку цейлонского чая в пакетиках и коробку конфет.

— Ого, «Птичье молоко»! Можно?

— Конечно! — протянул ей конфеты.

Девчонка мигом открыла коробку и цапнула конфетину откуда-то из середины. Разломила. Коричневая! — показала мне начинку. Карие глазищи светились торжеством. Никогда не понимал женской страсти к коричневой начинке. Женька сунула обе половинки в рот и не успев прожевать, цапнула вторую конфетину.

— Да подожди ты метать, — засмеялся я, — попа слипнет! Сейчас чаю попьем…

— Не флипнет… — возразила она набитым ртом. — А это фто? показала на пачку с чаем.

— Это, брат Женька, чай, типа, индийского! Я чайник купил.

— Я тебе не брат! — насупилась девушка.

— Ну, сестра.

— И не сестра!

— Не придирайся к словам! — я набрал в чайник воды и поставил на плиту. — Вот смотри, — вскрыл коробку и достал вкладыш из фольги. В свою очередь надорвал фольгу и извлек сам пакетик с чаем.

— Вот, как смерть Кощеева… утка в зайце, яйцо в утке…

Женька облизала испачканные в шоколаде пальцы и взяв пакетик, начала его рассматривать.

— Никогда такого не видела. И как его заваривать?

— Ну, как обычно. Суешь в чашку или в заварник. Просто и чаинки не плавают.

— Интересно, — сказала она, — и чайник у тебя интересный (посмотрелась в полированную нержавейку), и сам ты интересный. А я вот не интересная.

— Чо это ты неинтересная? — удивился я такому повороту мыслей.

— Потому что, я не нашла себя. Я никто и звать меня никак. Не рыба, не мясо. Так мамка говорит.

— Почему она так говорит?

— Потому что не хочу поступать в педагогический. Как посмотрю на своих одноклассников. И что, всю жизнь с такими балбесами нянчиться? Нафиг-нафиг!

— А надо обязательно в педагогический?

— А куда? — Женька слопала еще одну конфету. — В технический у меня ума не хватит. А значит я могу остаться вообще без высшего образования и не принести пользу обществу.

Как все сложно, подумалось мне. Я вот в прошлой жизни три образования получил и до доктора наук дорос. А много ли принес пользы обществу? Может быть, теперь получится? А вслух сказал:

— Ерунду твоя мама говорит, извини конечно. Не надо тебе себя искать. Ты уже есть. Умная, молодая, красивая…

— Красивая, значит? — ухватилась она за последнее определение. — Феликс, я тебе нравлюсь?

— Конечно нравишься! Ты вон какая!..

— Какая?

— Такая… ух! Был бы я помоложе!..

— Помоложе? — она засмеялась. — Тебе сколько лет? Двадцать?

— Двадцать один, — знала бы она сколько мне на самом деле.

— Ну да, пенсионер, почти! Прикалываешься? На пять лет старше — это много?

Не нравился мне её откровенный взгляд. Тут, кстати, закипел чайник. Я снял его с плиты.

— Давай, я тебе чайку налью? А сам, пожалуй, пивка выпью… жарко.

— Я тоже пива хочу! — возмутилась Женька и в возмущении слопала конфету.

— Мелкая еще, алкоголь пить.

— Мы с девками бражку пьем, — доверительно сообщила она. — У Ирки Шевелевой предок брагу ставит двадцатилитровыми бутылями. Она у него тырит. Когда литр, когда полтора отольет. Мы впятером соберемся и в зюзю!

Я представил это «в зюзю».

— Может ты еще и куришь?

Не-е! — Женька замотала головой. — Вонь эту, терпеть ненавижу!

— Смотри мне! — погрозил ей пальцем, с притворной строгостью — от бездуховности до грехопадения, один шаг. Ладно, уж, надеюсь партия и комсомол меня не осудят, за спаивание малолетних, — полез в холодильник и достал две банки «Бад». У Женьки глаза на лоб полезли.

— Это что? Пиво? Обалдеть! — она крутила мигом запотевшую банку в руках. — А как его открывать?

Я показал. Банка щелкнула. Мы сделали по глотку. Не похоже было, что Женьке пиво понравилось, но она мужественно глотнула ещё и ещё. Лицо у нее стало серьезное и решительное, словно долго собиралась, что-то сказать и наконец, собралась.

— Феликс, — сказала она, — я тебя люблю…

Я поперхнулся пивом и закашлялся.

Девушка поставила банку на стол и перескочив ко мне на колени, похлопала ладошкой по спине. А когда закончил кашлять, обняла за шею и впилась губами в мои. От неожиданности я ответил и с минуту мы ссосались. От Женьки пахло пивом и конфетами. Целоваться она не умела, больше кусалась. Потом внезапно отстранилась, глядя мне в лицо. Глаза у нее были яркие, а губы бледные большие и нежные.

— Феликс, я наверно, без тебя жить не смогу… — с горечью констатировала она.

— Это неправильно! — возразил я, поражаясь, как глухо звучит мой голос.

— Что неправильно?

— Всё неправильно! Я взрослый мужик, а ты маленькая девочка, какая может быть любовь?

К стыду, сказать, от близости её горячего тельца у меня неудержимо встал, а правую, свободную от пива руку, обнаружил машинально тискающей девичью грудку. Руку я немедленно убрал, а вот член, мерзавец такой, опускаться не хотел. Женька почувствовала. Шустро сунув ладошку под попу, нащупала его и хихикнула.

— Маленькая, говоришь? А чего тогда, он такой большой?

— Ну-ка, прекрати! — преодолевая сопротивление, столкнул её с колен. Жадно глотнул пиво — меня била дрожь.

Она не ушла. Стояла надо мной с видом попранной женственности. Потом заплакала, прикусив губу и неотрывно глядя на меня. Не выношу женских слез, а особенно девичьих.

Пришлось опять усадить её на колени, гладить плечико, целовать в мокрую соленую щечку.

— Ну, какая любовь, Женечка? Я же тебе говорил: у меня есть невеста, я скоро уеду из Обнорска…

— Ну, пока же не уехал! — упрямо возразила она. — А я тебя сейчас люблю! Хочешь на руке погадаю? — как всегда неожиданно сменила тему. — Меня Златка-цыганка научила, она в нашу школу ходит, — не дожидаясь ответа, взяла мою ладонь, развернула вверх.

— Вот, линия жизни у тебя длинная — жить будешь долго. Линия ума — тоже. Умный. А вот они пересекаются и дальше идут вместе. Значит, умом ты своим пользуешься по жизни! А бугры под пальцами — признак таланта. Вон они у тебя, какие выпуклые — талантливый!

Я засмеялся и погладил маленькую льстицу, своей талантливой ладонью по голове.

— Конфету хочешь?

— Хочу! — капризно заявила девчонка. — И не только конфету…

Не знаю, чем бы все кончилось, к счастью, за стенкой шумно заворочалась Женькина бабка.

— Ой, баб Фрося, кажись проснулась, — испугано сказала девушка и унеслась домой. Конфеты и чай, паразитка, не взяла. Я понял — осада будет продолжена. Девчачья любовь, сродни одержимости. Что ж мне с этим делать?

Глава 13

— Эх, брат Феликс, — сказал Жорж, — чую, поскользнешься ты на очередной звезде! Вот зачем надо было чпокать эту торгашку, да еще с использованием технических средств? Они ж там в Совке слаще морковки ничего не пробовали. После твоего траха крышу и сорвало. Она поди и оргазмов не испытывала в жизни. Не думаю, что эта мадемуазель про тебя забудет. Будет искать встречи. Но тебе самому лучше про нее забыть. Жалко, конечно, канал сбыта…

— Ты ж сам смеялся над трусельным бизнесом, — не удержался я, потроллить коллегу.

— Смеялся не смеялся, а деньги нелишние. А уж с соседкой-мокрощелкой, вообще зашквар.

— Я-то тут причем, сама влюбилась.

— Са-а-м-а!.. — презрительно протянул Жорж. — Подарки дарил? Речи сладкие говорил? Парень ты видный… был. Глаза у тебя большие и добрые, как у коня… Культурный. По их меркам — богатый. Много ли малявке надо, чтоб втюриться? То-то и оно. Не забывай и про коммерческий интерес. Гадом буду, если она тебе что-то такое не предложит!

— Ну, даже пусть и так. Но все равно, какая-то она… больно развязная, для своего возраста. На колени садится, целоваться лезет… за член хватается! Я ж помню — советские школьницы скромные были недотроги. Я свою первую, Наташку, месяц уламывал, чтоб дала. Жениться обещал! Но она все равно до восемнадцати лет дотянула, прежде чем ноги раздвинуть. Правда, отдалась прямо в день рождения.

— Школьница школьнице рознь, — рассудительно заметил Жорж, — может, тебе подфартило на юную нимфоманку нарваться. А если серьезно, то после прыжка ты весь пустой и как промокашка воду, впитываешь в себя чувства людей. Евгения же твоя встречалась с тобой непосредственно после переброски. Если бы ты ей не понравился, она бы тебя возненавидела. Но ты понравился. Лезет она к тебе не потому, что развратница, а потому что ничего с собой поделать не может. Думаю, сама себе удивляется. Так что повезло тебе, что соседка хоть симпатичная оказалась, а была б уродина — набегался бы от нее. А то и вовсе мальчонкой… — он глумливо хихикнул, а меня передернуло от такой перспективы.

— Ладно, примем меры, — солидно пообещал Жорик.

— Какие, это ты меры собрался принимать? — спросил я с подозрением, — Не хочу, чтоб у Женьки из-за меня были проблемы.

— У нее и так уже проблемы и именно из-за тебя! Да ничего с ней не будет… У тебя наноботы остались?

— Нет. Ты же мне десять пилюль давал, я их все и сожрал.

— Ясно, — он пошарил в своей сумке и извлек еще один флакон. — Вот держи. Даш своей малолетке одну пилюльку… если не сработает — еще одну. Но думаю, и одной будет достаточно. Да не ссы, ничо с ней не случится. Ты ж пил — жив-здоров.

— А зачем? Как это действует?

— Ну, как действует… наноботы встроятся в нервную систему влюбчивой подружки. Твой ИКР установит с ними связь и сможет напрямую влиять на эмоции пациентки. Без всяких эмпатических заморочек. Скорректирует жгучую страсть в обычное влечение. То есть, если попросишь — даст с радостью, но сама приставать не станет.

— Да не надо мне, чтоб она давала!

— Ну, не надо, так не надо. Чо кричать-то? Люди оборачиваются.

Мы сидели в том самом гриль-баре «Стоп-сигнал», где и познакомились. Жорж, как обычно угощался за мой счет, а я не пил — не хотелось.

— Слушай, а как я Женьке объясню эту капсулу? Если я, к примеру, высыплю её содержимое в чай. Подействует?

Жорж на несколько секунд задумался.

— В чай лучше не надо. Я не знаю при какой температуре наноботы деактивируются. И в коньяк, наверное, не надо, — он показал на свою рюмку. — В сок можно, или в молоко.

— Да не пьет она коньяк. О! Придумал. А как они на вкус?

— Дисперсная суспензия белого цвета. Не имеет ни вкуса, ни запаха.

— Отлично!

Мне было немного неловко. Сидим тут два пожилых мужика и строим козни против маленькой девочки. Хотим надругаться над чистым и светлым чувством юного создания. Хотя, какая она юная? Бабка уже поди… если вообще дожила. Я представил Женьку в виде бабы Фроси, мне стало смешно и захотелось коньяку. Тем более, было за что выпить.

Сегодня я додумался использовать ИКР для игры на спортивном тотализаторе. Откуда мне это пришло в голову непонятно, может от самого ИКР, но умная система странным образом повысила шансы на выигрыш процентов на пятьдесят. Теперь я собирался расширить игру. В случае успеха проблема с деньгами решится сама собой.

Налил себя коньяк, мы выпили за успех нашего безнадежного предприятия и тут в мою голову постучалась одна мысль.

— Постой-ка, — сказал я. — Так, выходит с помощью твоих наноботов можно влиять на мысли заряженных ими людей?

— Во-первых, они такие же твои, как и мои, — не согласился Жорж, — вернее, они и не мои, и не твои… а их, — он показал пальцем в небо.

— Да, что ты казуистику тут развел? Твои-мои. По существу, можешь сказать?

— На мысли вряд ли. Скорее на эмоции в отношении тебя, как носителя ИКР.

— То есть, если я накормлю кого-нибудь наноботами, а потом стану ему что-то затирать, он мне гарантированно поверит? Это же меняет дело!

— Я правильно понял, коллега, что ты собираешься зарядить наноботами какого-нибудь вождя, чтоб он поверил в твой бред про будущее? Забавно. Ты, кстати, с ним общайся.

— С кем? — не понял я.

— С ИКР. Он же обучается взаимодействовать с носителем, в процессе общения.

10 июня 1972 года

Сухо щелкнул безыгольный инъектор и шею под челюстью слегка засаднило в месте впрыска.

Глотать капсулы Жорж меня больше не заставлял, выдав взамен это блестящее, неприятное на вид устройство и набор баллончиков, для ежедневных инъекций. Сказал, что через неделю стану другим человеком, никакие очки больше не понадобятся.

С Генкой мы договорились встретиться в районе шестнадцати часов. Раньше он не мог — опять калымил в гаражах.

Шел второй час по полудню и мне нечем было заняться.

Мучаясь бездельем, несколько раз совался в соседнюю квартиру, но там никого не было. Очевидно, бабка, как обычно торговала на базаре, а внучка где-то шлялась с подружками.

Наконец, услышал шевеление за стенкой и, совершив очередной визит, познакомился-таки с Женькиной бабкой. Вручил ей подарки — новую коробку «Птичьего молока» (не дарить же полусъеденную Женькой) и банку растворимого кофе.

Для внучки оставил бутылочку «Кока-колы» ноль тридцать три, со сворачивающейся крышечкой. Растлевать молодежь, так до конца. «Не ходите дети в школу, пейте дети кока-колу».

Надо ли говорить, что предварительно, крышечку аккуратно отвернул, зарядив бутылку содержимым капсулы, а потом привинтил на место. Ёмкость нарочно взял саму маленькую, чтоб не возникло желания делиться с подружками.

— Кофе-то, молотое штоли? — поинтересовалась баба Фрося, вертя в руках яркую банку и пытаясь разобрать надписи на этикетках.

— Растворимое, — поправил я. — Сыплешь в горячую воду, размешиваешь и готово, варить не надо.

— Ишь ты… растворимое… — подивилась она, — чего только не удумают люди! Хорошее, наверное?

— Люди растворяют, не жалуются, — подтвердил я.

Мы пили чай с вареньем и медом. Я между делом выяснил, что бабульку зовут Ефросинья Матвеевна (неудобно ж бабфроськать, как Женька). Что время сейчас хорошее не то, что в войну и после войны. Что Нинке, на дочку наплевать, живет у своего кобеля и нос не кажет. Некогда ей, личную жизнь устраивает. Женька совсем от рук отбилась — красится, ходит в американской юбке, задница наружу, как у прости-господи, весь дом духами провоняла, которые ейный папашка подарил. Раньше, когда Андрюшка дома был, она хоть его слушалась, а сейчас совсем страх потеряла — дерзит, шляется где-то целыми днями. Не допросишься сходить в магазин за хлебом и молочком. Избаловала молодежь, Советская власть! Она чихвостила Женьку в хвост и в гриву, но при этом на её лице застыло глуповатое-счастливое выражение свойственное добродушным бабушкам, любящим своих непутевых внуков.

Вот это новость! Выходит, Женька зачем-то наврала мне об истинном положении своей семьи, сказав, что маманя на курорте.

Я честно лупал глазами и поддакивал, ища благовидный предлог, чтобы смыться. Но тут, кстати, Ефросинья Матвеевна засобиралась обратно на базар и в третьем часу дня, мы распрощались, как добрые соседи.

Я снова был предоставлен сам себе. Понимаю, что следовало думать о своей Высокой Миссии. Но думать не хотелось. Хотелось быть с Альбиной, или хотя бы с Раисой, ну или на худой конец (как ни пошло, это звучит), заняться перевоспитанием Женьки. А Миссия… что Миссия? Подождет миссия.

Я решительно направился к телефонной будке. В киоске Союзпечати напротив, наменял двушек. Позвоню Альбине. Надо выяснить, наконец, что за черная кошка пробежала, между нами.

После третьего гудка трубку взяли.

— Але-о? — раздался знакомый тягуче-сладкий голос.

— Аль, привет! Это я — Феликс Хотел спросить…

Ответом мне были короткие гудки. Вот, сучка! Ты от меня так просто не отделаешься! Я снова набрал её номер.

— Да? — настороженно спросили с того конца провода.

— Альбина не бросай трубку! Объясни, наконец, в чем…

— Слушай, Феликс, не морочь мне голову, и прекрати названивать!

— Да в чем дело-то?

Опять короткие гудки. Стерва! Грохнул трубкой об рычаг и пошел на проспект, ловить такси.

Я готов был мчаться к ней и самолично разобраться на месте, но к тому времени, как поймал тачку, остыл, подумал: видать и впрямь невозможно два раза войти в одну и ту же женщину, как справедливо заметил, кто-то там из классиков зарубежной литературы!

И велел таксисту ехать на вокзал.

* * *

В это время в своем кабинете, на цокольном этаже треста комиссионных магазинов, вместо того чтобы принимать комитентов, горько и безутешно рыдала красавица Альбина. Слезы лились из глаз, но она их не вытирала. Если тереть глаза, то они потом будут красные, да и тушь размажется, а так только потечет немножко, что в последствии легко устранимо. Тушь у Альбины хорошая, настоящий французский «Ланком».

Рыдала она ровно пять минут, а потом решила — хватит, так можно в лужу растаять, как Снегурочка. Всхлипнула в последний раз, подождала, когда высохнут слезы. Потом достала зеркальце и косметичку и принялась наводить марафет.

«Я расчетливая стерва, — сказала она себе, — я пропитана цинизмом, как селедка солью. Я его недостойна, а он не тот, кто мне не нужен».

Она похоронила имя Феликс в своей душе, обвела могилку черной траурной рамочкой, сверху покрыла алыми гвозди́ками и поклялась себе больше никогда в эту рамочку не заглядывать.

* * *

Когда я приехал на вокзал, круглые часы на фасаде показывали три часа пятнадцать минут. Оставшиеся сорок пять минут следовало чем-то занять. Я послонялся по площади мимо торговых палаток: «Табак», «Пиво — воды». Заглянул в стеклянный павильон «Обнорский сувенир», потаращился на витрины с сувенирной фигней. Купил пломбир в киоске «Мороженое». Потоптался возле стенда «Их разыскивает милиция».

Ну и рожи… Даже не рожи, а хари протокольные! Мрачно-зловещие, с отчетливо выраженными преступными наклонностями, всё как завещал Ломброзо. Вообще, складывалось впечатление, что все они близнецы-братья: что Вдовин Петр Фёдорович, 1929 года рождения, что Хорошаев Олег Митрофанович, родившийся в 1941 году, что Корявин Сергей Васильевич — вовсе мой ровесник, с 52-го. Вдобавок все трое были домушниками. Точно также, словно родные сестры-погодки были похожи сорокалетняя Хвостова Элеонора Казимировна и Шелудюкова Тамара Михайловна, прожившая на свете двадцать пять лет.

Вся эта гоп-компания пока-что разгуливала на свободе в отличие от своих портретов, надежно заключенных под стеклянной витриной, запертой на висячий замочек.

Чуть поодаль, видимо, чтоб не скомпрометировать себя близостью к преступному сообществу, располагались точно такие же витрины с разворотами советских газет: «Правда», «Известия», «Красная звезда». К ним я подходить не стал, отправился на вокзальный перрон, где вечно толчется множество людей, так же как я не знающих, чем себя занять. Нашел лавочку в тени и усевшись на неё стал равнодушно наблюдать за вокзальной суетой. Затем вспомнив про ИКР, достал из сумки футляр с очками. Жорик посоветовал общаться с ним.

Извлек очки нацепил на нос. Ну давай, пообщаемся.

— Ты кто? Только, чур, не говорить, что ИКР!

— Я сервер, связывающий носителя с информационной средой.

— Что за среда такая?

— Ответ на данный вопрос не имеет смысла для носителя, так как он содержит физико-математические термины и понятия, в которых носитель не разбирается.

— Звучит немножко оскорбительно, — усмехнулся я.

— Это факт, — был мне ответ, — а факт не может никого оскорбить.

— Ещё как может! Хорошо… давай общаться менее формально. Обращайся ко мне на «ты» и по имени.

— Хорошо, Феликс.

— А к тебе, как обращаться? Придумай себе имя.

— Кир, — в туже секунду последовал ответ.

— Кир, в смысле Кирилл?

— Нет, это просто более благозвучная версия моей аббревиатуры.

— Ладно, с этим разобрались. Что ты можешь, Киря?

— Вопрос слишком абстрактный. Требуется уточнение.

— Ну… ты способен только выполнять команды, или проявлять инициативу тоже можешь?

— Я проявлял инициативу, когда ты подвергся агрессии у дома Альбины. Если тебя интересует моя способность к абстрактной мыслительной деятельности, то она развивается по мере времени общения с тобой и поступлений новых порций наноимплантов.

— Кстати, почему Альбина не хочет со мной общаться?

— Она хочет и боится этого. Для женщин данного психотипа, независимость от мужчин является императивом. При общении с тобой, она теряет контроль над эмоциями и чувствами, поэтому будет тебя избегать. Советую, не травмировать психику Альбины попытками общения — это может привести деструктивным действиям с её стороны. Например, она может сообщить о тебе властям.

— Ох, ни хрена себе! А перевоспитать её нельзя?

— Инъекция наноимплантов, может как повысить, так и уменьшить эмпатию субъекта по отношению к тебе. Но использование данного метода рекомендую лишь в том случае, если она сама попытается связаться с тобой. Напомню, что в этом мире достаточно женских особей, на любой вкус, подходящих для общения без принудительного воздействия.

— Хм… я подумаю над этим. А что Геша? Правильно ли я поступлю, сообщив ему правду о себе и своей миссии?

— Геннадий предрасположен к тебе, Феликс, что и выражалось в вашей детской дружбе. Ваше расставание несомненно оказало отрицательное воздействие на его слабую личность, что со временем привело к печальным последствиям. Ввод имплантов рекомендую.

— Думаешь, без них не поверит?

— Скорей всего поверит, но поскольку субъект будет посвящен в чувствительные детали миссии, возможность корректировки послужит дополнительной страховкой. Наноботы в любом случае не повредят и, если не обновлять, со временем растворятся в организме.

— Окей, — я глянул время, — семнадцать ноль одна. Кир, а ты не можешь позвонить Геше?

— К сожалению, Феликс, отсутствие в этом времени цифровых технологий, не дает мне такой возможности.

* * *

Трубку Генка взял сразу, словно сидел возле аппарата.

Так, оно, впрочем, и оказалось.

— Феля, я тебя уже двадцать минут жду! — возмутился он, после взаимных приветствий, — поссать боюсь отойти от телефона! Ты где?

— Да тут, на вокзале.

— Я щас подбегу. Жди у Любы.

Увидев друга, я скептически скривился. Генка выглядел, как фантик из мусорки. Все на нем было мятое, даже туфли. Словно их жевала корова и побрезговав проглотить, выплюнула.

— Ты бы хоть брюки погладил, — сказал ему с укоризной, — и ширинку застегнуть не помешает.

Генка ойкнул и воровато оглянувшись, застегнул пуговицы, бормоча:

— Я ведаю одной лишь думы власть, и мне не до деталей.

Протянул ему бутылочку пива «Пельзеньский праздрой» с которой я накануне проделал тот же трюк, что и с Женькиной «Кока колой». Несмотря на жару, бутылочка была прохладной — вытащив из морозилки, я тщательно завернул её в полотенце.

— Фигасе, чешское! — Генка восхищенно покрутил её в руках. — Феля, я с тебя худею! Тоже дядя моряк подогнал? — он попытался открыть бутылку об скамейку.

— Стой ты, малахольный! — я показал пальцами крутящее движение.

— Так что ли? — он свернул пшикнувшую крышечку. — Ух ты! Все у них не как у людей… — глотнул, изобразив лицом райское блаженство, но потом не утерпев, выдул мелкую посудину за один подход.

— Прикинь, какая мерехлюндия, — сказал он, отрыгнув, — Окуджаву из партии исключили!

— Да ладно, — я сделал вид, что удивился, — они ещё и Бродского выслали.

— А кто это? — по-настоящему удивился Генка.

— Да так, поэт один…

— А чо он сделал?

— Стихи писал, тунеядствовал.

— А-а… Ну и хрен с ним, стихи я не люблю, — он посмотрел на меня испытующим взглядом. — Ну что, брат Феликс, рассказывай. На кого шпионишь?

— Рассказывать, брат Геннадий, мало. Надо показывать. Но это нужно делать в укромном месте, чтоб никто ненароком не увидел и не услышал!

— Как загадочно! У меня дома подойдет?

— А бабушка?

— Она собиралась к отцу в больничку. Может, уже свалила. Ты посиди на лавочке, а я сбегаю посмотрю.

Вернулся он, через десять минут, почему-то с трехлитровой банкой в руках.

— Сдристнула, бабуленция! — он посмотрел на меня, через пустую банку. — Ходовая старушка. Пивка возьмем? Не на сухую же секреты слушать… мне чота ссыкотно!

— С пивом ещё ссыкотней будет, — усмехнулся я, но дал ему трёшку, надо было потянуть время пока наноботы не встроятся в нервную систему. Генка бодрым кабанчиком метнулся в «Пиво — воды». Через десять минут вернулся с полной банкой.

— «Ячменный колос» был — повезло!

Потом мы шли к нему домой, Генка прихлебывал прямо из банки.

— Прикинь в гаражах новый анекдот рассказали… тупой, но смешной. Интеллигент приходит к шлюхе. Собрались они перепихнуться. Шлюха спрашивает, как будем? А он, такой, отвечает: я бы хотел, как зарубежом. А она, типа, не знаю такого. За трешку раком давала, а за рубь ежом, не доводилось… — Генка хохотнул, — а интеллигент не унимается. Мадам, говорит, а вы способны полюбить радикала? Она, такая: ради чего?! Иди отсюда извращенец гребаный!

— И правда, тупой анекдот, — соглашаюсь я.

* * *

— Периферия найдена, — сообщил Кир, едва мы вошли в квартиру, — идет этап финальной настройки.

Я думал, что он добавит: «не выключайте компьютер», но он замолчал.

Мы расположились на кухне. Генка постелил на стол газету, чтоб не испачкать чистую скатерть. Достал из холодильника копченую рыбу, еще какую-то сушеную тараньку, извлек из буфета пивные кружки, стал разливать пиво.

— Я из будущего, — сказал я.

Генка вздрогнул и пролил пиво на газету.

— Блять, Феля, зачем под руку-то? Я чуть банку не уронил. Пришлось бы пол мыть, чтоб не лип, а потом опять за пивом бежать…

Я с недоуменным любопытством наблюдал, как он перекладывает рыбу и кружки с пивом на подоконник, убирает мокрую газету, застилает другую, возвращает кружки с рыбой на стол. Потом садится напротив меня и поднимает кружку.

— Будем!

— Эй, ты тормоз? Я, говорю, из будущего!

Он посмотрел на меня с пристальным недоумением.

— Услышал, я тебя. Чего кричать? — отхлебнул пиво и стал разделывать тараньку.

— Не веришь?

— А ты бы поверил?

Я достал из сумки упаковки с лекарствами.

— Вот, отцу отдашь. В упаковках инструкции, как принимать.

Генка взял яркую коробочку покрутил в руках.

— Азитромицин… Что это?

— Антибиотик. В будущем установили, что язвенную болезнь вызывают бактерии Хеликобактер пилори. Соответственно помогает лечение антибиотиками. Вторая упаковка — «Линекс», пробиотик. Восстанавливает микрофлору кишечника.

— Из будущего? — Генка посмотрел на меня, как на опасного сумасшедшего.

— Из будущего, — кивнул я.

— Периферия готова к использованию. — сообщил Кир.

— Врубай плюс пятьдесят к эмпатии, — разрешил я.

В глазах у Генки что-то мелькнуло, и они приобрели какое-то щенячье выражение.

Я достал из сумки смартфон.

— Ты, верно, ждешь доказательств? Будут тебе доказательства.

Мой друг завороженно пялился на черный блестящий прямоугольник.

— Это, Геша, электронно-вычислительная машина. По-иностранному — компьютер.

Он сглотнул.

— Машина?

— Электронная, — подтвердил я и включил экран.

Генка сосредоточенно пялился на рабочий стол с цветными иконками приложений.

— Японская?

— Китайская! — засмеялся я.

Генка тоже неуверенно хихикнул, видимо думая, что я шучу.

— Это называется — смартфон. То есть, умный телефон…

Геннадий обалдело покосился на телефонный аппарат, висевший в коридоре на стене.

— Не похож? — усмехнулся я. — Тем не менее. Здесь он, разумеется, работать не будет, потому как сети нет, но в нем много и других полезных функций. Тут тебе и телевизор, и видео и аудио магнитофон и игры и много чего прочего. Не веришь? Чтоб тебе такого поставить, чтоб сразу поверил… — я открыл эксплорер и пробежался по списку загруженных файлов, — вот это думаю тебя убедит.

Я включил клип «Rolling Stones» на песню «Dead Flowers» снятый в семьдесят втором году.

Некоторое время Гена тупо наблюдал за действом на экране, потом до него дошло.

— Это Роллинги, что ли?

— Они самые, Геша.

— Опа-на… цветное кино… — улыбка у Генки расползлась от уха до уха, — ни хрена себе… и чо?

— А ничо, смотри дальше.

И я поставил «Living in a Ghost Town». Продолжая ухмыляться, Генка с интересом следил за мельтешением камеры на экране, пока дело не дошло до исполнителей.

— Это чо за морщинистые обезьяны?.. Это что ли?..

— Да, да, Геша! Роллинги! Только в две тысячи двадцатом году.

— От же сука, ну, ё-ма-ё, — только и смог выдавить мой друг.

— А вот тебе от отечественного производителя, — я включил «Не плачь девчонка» в исполнении Лещенко, — видал небось, на Песне года?

Генка согласно промычал.

— А вот данный персонаж в наши дни.

И располневший, заметно обрюзгший, но все еще импозантный Лева запел: «Из всех вокзалов поезда уходят в дальние края»… «Прощай, прощай»… подпел ему бэк вокал.

Потом я показал ему отрывки из фильмов «Армагеддон», «Аватар 2» и наш недавний «Мира», где на Владивосток эпично падали обломки метеорита. Ну и на закуску не смог удержаться.

При первых кадрах и звуках загрузившего видео (я немножко перемотал), глаза у моего Генки и без того выпученные, буквально полезли на лоб, а челюсть непроизвольно отвалилась. Оно и понятно, простой советский парень, впервые в жизни…

Ну, где мы тогда могли увидеть голых баб на экране? Разве что в знаменитой банной сцене из фильма «А зори здесь тихие». Да и то, фильм выйдет только в ноябре.

А тут мой друг узрел настоящее, без дураков, порно. Да ещё такое, где здоровенный негр, со здоровенным же членом, пялил раком хрупкую блондинку. Блондинка эротично стонала и хлюпала низом, а негр шлёпал бритыми черными яйцами ей по ляжкам, а здоровенной ладонью по заднице, оставляя на белой коже красные следы. Вот они резко разъединились, актриса развернулась, и негр кончил на неё, неаккуратно заляпав всю симпатичную мордашку. Я закрыл файл.

— Охуеть… — сказал Генка и быстро, быстро выдул пиво из кружки. — Чувак, в натуре, ты правда из будущего? — отдышавшись спросил он.

— Чистая правда! Из две тысячи двадцать второго года.

— Бля-я… вот же мерехлюндия… И что там будет?

— Сейчас покажу, что будет. — я нашел папку «Намедни», выбрал файл и через пару секунд смартфон вещал голосом Лени Парфенова: «… без чего нас невозможно представить и еще труднее понять. Сегодня — девяносто первый год. Война с Ираком, российское телевидение, гуманитарная помощь, спектакли Виктюка, шестисотый мерседес, распалась Югославия, Ельцин президент, путч, погиб Тальков, КАМАЗы на ралли Париж-Дакар, развал Советского Союза, Пугачева и Янковский народные артисты СССР…»

— Чо, блять?.. — Генка так пучил глаза, что я стал опасаться за зрительные органы своего приятеля.

— Так-то, Геша… Развалили Союз нерушимый, голодных и вшивых.

— И что осталось?

— Россия осталась. Капиталистическая.

— А остальные? — Генка растерянно хлопал глазами, мне даже стало его жалко.

— Остальные, Геша, теперь самостоятельные государства. Некоторые даже стали членами агрессивного блока НАТО.

Я перемотал первые сорок минут ролика.

— Вот, смотри самое главное.

Досмотрев серию, Генка поднял на меня глаза. Взгляд у него был непонимающий.

— Но это ж девяносто первый, а ты, говоришь, из две тысячи двадцать э-э…

— Второго, — подсказал я.

— И что там дальше произошло?

— Дальше много чего плохого случилось, — я решил не рассказывать ему про Жоржа и апокалипсис, чтоб совсем не деморализовать, ограничившись своим временем. — Но об этом позже. Сейчас могу тебе рассказать, что случится в ближайшее время. Одиннадцатого закончится эстрадный фестиваль «Золотой Орфей» и неожиданно победит там, некая Света Резанова — сексапильная телочка…

— Какая телочка? — разинул рот Генка.

— Ну… это от английского sex appeal — сексуальная привлекательность. Она не надела лифчик под платье. Сиськи у неё были, что надо, а в жюри сидели все мужики и в итоге прокатили Леву Лещенко, отдав ей первую премию. Не слыхал про нее? Она была солисткой в «Веселых ребятах», а после неё стала Пугачева.

— Это еще, что за дура?

— Понятно. Советской эстрадой не интересуешься.

— Вот ещё, «совок» я буду слушать.

— Ясно с тобой. А вот девятнадцатого июня выйдет указ о борьбе с пьянством и алкоголизмом и водку будут продавать с одиннадцати утра.

— Кстати, про алкоголизм, — задумчиво сказал Генка, — Чувствую, пивом этот пожар в моих мозгах не залить… пойдем возьмем, что-нибудь посерьезней. Все равно сейчас бабка вернется. При ней не поговоришь нормально.

* * *

Мы сидели в вокзальном ресторане и тушили пожар в Генкиной голове. В качестве огнетушителя использовался молдавский портвейн. Закуска была скромная: холодец с хреном и горчицей, селедочка с лучком и горячие бутерброды с языком.

Я почти не пил, вечером предстояла вторая часть марлезонского балета, на этот раз с Женькой.

Вокзальный ресторан место суетливое. Периодически происходило нашествие пассажиров, с какого-нибудь проходящего поезда. Толпа оголодавших и заскучавших путешественников, подобно стае саранчи, набрасывалась на комплексные обеды. Для них были выделены два длинных стола у дальней стены под вывеской «экспресс-обед». Там в ожидании короткого боя, в строгом армейском строю, уже стояли в ряд алюминиевые миски со стынущим супом и угрюмыми котлетами с унылым гарниром, стаканы с компотом.

Пассажиры, у которых времени было в обрез, споро падали на стулья, стучали ложками и вилками, скоренько жуя и чавкая. Вливали в себя компот, расплачивались и уносились обратно в поезд на свои места, согласно купленным билетам.

Между рюмками, я рассказал приятелю о неприятностях с Альбиной.

— Ты нашу синеглазку отжарил? — в который раз за сегодняшний день удивился Генка и от волнения сожрал бутерброд. — Между делом, пристроил шершавого! Феля, я с тебя тащусь, как удав по стекловате.

— Фу, Геша! — возмутился я. — Терминология у тебя быдляцкая. Выбирай выражения.

— Какие нежности, ё-маё! — отмахнулся тот. — Нормальная терминология, ни слова про ёблю… И чо, прямо вот так отдалась?

— Ну… сперва оказывала посильное мне сопротивление, а потом вошла во вкус.

— Ну ты Феля, какой-то половой гигант. Резкий, как понос. У вас в будущем все такие?

— В моем времени, дружище, я старик, которому девушки не дают. Отсюда повышенная реакция внезапно помолодевшего организма на прелестных юниц.

— Да я смотрю, у них тоже повышенная реакция на твой помолодевший организм — дают без раздумий.

— А теперь, она не хочет со мной общаться.

— Посмотри на это дело с другой стороны — не хочет и не надо. Ты свою миссию выполнил — опылил цветочек — пусть себе дальше цветет и пахнет. Было бы хуже, если б она сказала: после того, что между нами было, ты обязан на мне жениться!

— А как же канал сбыта? — уныло поинтересовался я. — Куда тряпье сдавать?

— Я тебя умоляю! Там стопудово, кто-нибудь стучит в ментуру. У нас тут не Москва, все друг друга знают. Все на виду. Новый человек сразу в глаза бросается. Пару раз сдать можно, а на постоянку не канает — живо заинтересуются, кому следует. Тебе оно надо? А тут все удачно складывается, заодно и поклонники ейные от тебя отвяжутся.

На словах, в Генкиных рассуждениях все было складно. Однако я не мог отделаться от ощущения, что друг мой сам мечтал бы пристроиться к Альбине, но рассчитывать на это не приходилось. Оттого, он с таким энтузиазмом, как к восстановленной справедливости, отнесся к нашему с ней разрыву.

— Кстати, насчет заработка… — осенило Геннадия, — ты же можешь достать записи всех концертов, всех групп… можешь?

Я кивнул.

— Ну так какие проблемы? Это ж бабки можно делать прямо из воздуха! Знаю я одного кента, он серьезно музоном занимается. У него знакомых, пол Обнорска… Надо только способ найти, чтоб с твоей лабуды на бобины переписать. Можно у него попросить. У него хорошая аппаратура…

— Ничего просить не надо, — успокоил я друга. — Я посмотрю хит-парады, за этот и за прошлые года. Куплю компакт-кассеты, что-нибудь запишу и передам вам. Вы ищите аппаратуру и переписываете на бобины. Смотрим, если дело пойдет, будем решать, как тиражировать и как оплачивать.

— Куда оно денется? — удивился Генка. — Не пойдет, а поедет! Помчится, на оленях утром ранним! На те записи, что ты приносил, уже очередь стоит. У меня уже зудит… щас побегу договариваться.

И он действительно побежал, правда в сортир, оставив меня наедине с моей тарелкой, холодец в которой размяк до состояния желе. Натюрморт был дополнен хреном и горчицей, с одной стороны и куском селедки с другой. Я налил в бокал слегка портвейна и взял пластик языка с бутерброда. Я был на подходе к состоянию, которое делало меня своим в любой компании. Когда уже собрался опрокинуть янтарную жидкость в себя, к столику приблизилась официантка.

— Что-нибудь еще заказывать будете, молодые люди?

Ну да, заказали мы мало, и сидим зря место занимаем, а ресторан уже заполняется посетителями. Лицо у официантки было красивое и профессионально наглое. На меня она смотрела с интересом, я как бы увидел себя со стороны её выразительными глазищами — симпатичный, молодой, прикинутый, в модных дымчатых очках.

Фигурка неплохая. Ножки стройные. Блондинка. Может приударить за ней?

— Заказывать?.. — я как бы задумался. — Может быть, немного счастья?

Она усмехнулась.

— Боюсь, счастье в нашем меню не предусмотрено. Да вы, юноша и не выглядите несчастным.

— Внешность, знаете ли, обманчива. У меня богатый внутренний мир и в нём не всегда есть место подвигу. Меня, кстати, Феликс зовут. А вас, к примеру, как величать?

— Зоя. — она ехидно сверкнула глазами. — Откуда ты тут такой взялся с богатым внутренним миром?

— Зоя! — восхитился я, — Заменить одну букву и будет Зая. Я-то? Да вот проездом из Перми в Париж. Еду, гляжу — красивые дома. Ну и вышел посмотреть. Кстати, вы же местная, не покажете мне город? Я, к примеру, холост.

Зоя смотрела на меня и что-то решала, но взгляд заметно потеплел.

— Девушка, — позвали с соседнего столика.

— Минуточку! Не видите, я занята! — ответила она профессионально стервозным тоном. — А что же, друг город не покажет? — кивнула в сторону сортира.

— Это мой бизнес-партнер. Очень занятой человек!

Очевидно, Зоя не знала, что за зверь такой бизнес-партнер, но правила игры приняла.

— Сегодня я до одиннадцати.

Сегодня я и не собирался.

— А завтра?

— Завтра не работаю и в городе меня не будет.

— А послезавтра?

— Послезавтра до четырех.

— Тогда я подойду?

Она пожала плечами, мол, подходи, кто запрещает.

— Тогда, до послезавтра, очаровательная мадемуазель. И можно счет пожалуйста?

Генка, вернувшись из туалета и узнав, что банкет окончен, заметно огорчился. Но в мои планы не входило набухиваться, каждый день до поросячьего визга, о чем я ему и сообщил. Сегодня мне еще предстояли разборки с Женькой, об этом, я ему, разумеется, сообщать не стал.

Глава 14

— Так что, Феля делать-то надо? — с энтузиазмом спрашивал Генка, когда мы вышли на Вокзальную площадь и направились к стоящим поодаль такси.

— Помогать мне будешь. Будешь помогать?

— Конечно! Ты меня, типа, на работу берешь? А что мы будем делать?

— Корректировать временной слой. Только не спрашивай, как. Я еще сам толком не знаю. Ты пока занимайся музыкой. Ребят поспрашивай, может кому-нибудь что-то из тряпок надо подкинуть.

— Мне надо! — тут же сказал Генка. — можешь притащить джины фирмовые? Врангель хочу!

— Врангель, Геша, — сказал я ему наставительно, — был враг Советской власти. Не надо его путать с названием известной американской фирмы «Ранглер». Видишь ли, в Обнорске нет фирменного магазина «Wrangler».

— А какие есть?

— Ну… «Levi’s», например.

— Так, это еще клёвей! — выкатил глаза Генка и продекларировал. — Приходи ко мне на хаус в тертых джинсах «Леви Страус» … кто носит джинсы «Леви Страус», у того стоит как парус!

— Будут тебе джинсы, — обнадежил я друга, — приоденем и девку тебя найдем с тремя сиськами!

— Мне и двух хватит.

— Девок?

— Сисек!

— Хочешь, с классной девчонкой познакомлю? Соседкой. Красивая, нецелованная (тут я малость приврал), скоро семнадцать стукнет. Чо морду кривишь? Через годик подрастет… а пока чпокай свою Афродиту.

— Венеру! Чо, с ней делать? А… понял, это в будущем так ёбля называется?

Я покивал.

И вот еще… — остановился возле желтой «Волги» с таксишным плафоном.

— Свободен, шеф?

Водитель лениво кивнул. Перед тем, как сесть в салон, я повернулся к приятелю, понизив голос почти до шепота:

— Документы мне нужны, Геша. Подумай, может какие-нибудь мысли появятся, где достать. Либо паспорт чей-то, я могу купить, только не сильно затертый, или чистый бланк. Ну, и сам понимаешь, ты приобщился к великой тайне! Поэтому рот на крючок и молчок!

Генка честно вытаращился.

— Что ты, Феля, я разве не понимаю? Молчу как рыба об лед! Век воли не видать! Бля буду.

* * *

Привет, Феликс! — глаза у Женьки светились отвагой. Она их подвела и сделала стрелки к вискам. И сама девчонка была какая-то стремительная, словно разбегалась прыгнуть в воду. Сегодня она выглядела по-боевому. Подаренную мной юбку, укоротила, подвернув вовнутрь. В прошлый раз она была чуть выше колен, а теперь заканчивалась, едва начавшись — еле доходя до середины бедер.

Давешняя приталенная рубашка в пионерскую клеточку, теперь у ворота лихо расстегнута на три пуговки, давая волю рвущимся наружу упругим девичьим прелестям. Картину завершали босоножки на каблучке и конский хвост на затылке, как у атаманши из «Бременских музыкантов».

Что сказать… хороша девочка. Вчера она была в образе прелестной беспризорницы, а сегодня напоминала юную путану. Влюбляться полезно, как говорил волшебник в «Обыкновенном чуде». Даже жалко корректировать.

— Можно, я зайду? — скромный тон её голоса не соответствовал «распутной» внешности, — а то не дай бог, кто увидит!

Я понял, что весь этот секси-стайл адресован исключительно мне и молча посторонился, впуская гостью.

— Что было, то было, скрывать не могла-а, — продекларировала Женька с порога то ли стих, то ли песню. — Я гордость забыла к нему подошла-а… Пиво есть?

— Фи! Пиво… Есть шампанское! И мороженое.

— Феликс — ты ангел! — гламурно мурлыкнула она, и встав на цыпочки поцеловала меня в уголок губ. Пока что, целомудренно.

— Прошу к столу мадемуазель! — пропустил её вперед. Женя лукаво сверкнула глазами и прошла в комнату нахально покачивая бедрами. Дойдя до стола, обернулась и посмотрела на меня внимательным взглядом, чтобы не упустить на моем лице следов восхищения своей красотой.

— «Кока-колу»-то выпила?

— Ага, спасибо! И бутылку сохранила. Завтра девкам покажу, а то не поверят.

— Понравилась?

— Да непривычно как-то… будто мыло развели. И чего её так нахваливают?

— Говорят, раньше в ней и вправду кокаин был, вот она и бодрила. А теперь кофеин да таурин.

— Контакт с периферией установлен, — сообщил Кир, — наноимпланты активированы, можно приступать к корректировке. Насколько снижаем уровень эмпатии объекта от нынешних ста процентов?

— Подожди, — укоротил я его, — снизить всегда успеем. Интересно, что она задумала. Вот не верю я, что соплюшка сексуально озабочена — не тот возраст.

Пока ходил на кухню открывать шампанское, на её рубашке оказались расстегнуты еще две пуговицы. Теперь открывшееся декольте являло отсутствие бюстгальтера. Криво усмехаясь, разлил шампанское по бокалам. Мы торжественно чокнулись и отпили по глоточку.

— Жень, — спросил я, — а зачем ты мне сказала, что твоя мама на курорте?

— Бабка сдала? — девчонка недовольно скривилась. — Так и знала… понимаешь… все, кто узнаёт, что я такая, сиротка при живых родителях, первым делом, начинают меня жалеть. А я не хотела, чтоб ты меня жалел… чтоб жалость была единственным твоим чувством, ко мне. Да и чего меня жалеть? Мне и с бабушкой нормально. А этот Нинин сожитель, дядя Гоша, кобель старый, так на меня пялится, что потом помыться хочется. А Нина, на меня злится, мол, я перед ним жопой кручу. Вот и сплавила с глаз долой.

Ниной, Женька фамильярно называла свою мать. И то сказать, от Ефросиньи Матвеевны я узнал, что Нине всего-то тридцать три года — молодая совсем. В своем настоящем, я таких за девочек держал.

— А про брата зачем наврала? Ты врушка что ли?

— Чо это я наврала? — насупилась девушка. — Я и не говорила, что он родной.

— Баба Фрося сегодня на тебя ругалась, — вздохнув, наябедничал я, — шляешься, мол, целыми днями, от рук отбилась…

— Да ну её, — отмахнулась Женька, — не помнит ничего, кошелка старая. Я ж ей говорила… на работу я устроилась! Тетя Тома, Риткина мама, взяла нас с Риткой к себе в магазин, на месяц подработать. Продавщицы в отпусках, за прилавком некому стоять. Вчера медицинскую книжку получила, а сегодня вышла первый день.

— Ух ты, — восхитился я Женькиным трудолюбием, — а кто у нас тетя Тома?

— Директор гастронома.

— И как тебе работа, на новом месте?

— Да какое оно новое, мы и в прошлом году работали. Нормальная работа не пыльная. Нас на весовуху не ставят — там опыт нужен — покупателей обвешивать. Мы на штучном товаре. Я на моло́чке: бутылки, пакеты кефира, молока, сливок, ряженки. Всякие сырки плавленые, да творожные. А Ритка на консервах. Всех делов — выписал товар, принесли с кассы чек — выдал товар. Больше с ней болтаем, чем работаем… Кстати, Феликс… — девушка замялась, подбирая слова, — а у тебя нет в «камере хранения» ещё такой юбки? Ритка очень хочет…, и Златка-цыганка тоже хочет…

Чего-то такого я ожидал. Усмехнулся.

— Ты что же, Евгения, за фарцовщика меня держишь?

— Нет, что ты, — девчонка совсем смутилась, — просто они прицепились… спроси, да спроси.

— А чем она расплачиваться будет, твоя Рита? Она хоть симпатичная?

— Очень! Рыженькая красотка. Загляденье! — честно ответила Женька, а потом вдруг напряглась. — А чего, это ты спрашиваешь? С какой целью интересуешься? — она вскочила со стула и нависла надо мной, уперев руки в столешницу. Я получил приятную возможность заглянуть в декольте. — Ей и шестнадцати еще нет! На девочек маленьких потянуло? Хипарь престарелый!

— Я, Женечка, конечно, уважаю твою возможность высказывать собственное мнение, но «престарелый хипарь» — это преувеличение! Между прочим, ты нелогична. То заявляешь, что у нас маленькая разница в возрасте, то, чуть ли не старпёром обозвала…

— Кем? — ахнула Женька.

— Старым пердуном.

Она прыснула в ладошку, разом растеряв напускную агрессию.

— Да я же шутейно, выпила, вот и несу чушь.

— Пару глотков всего отпила, — усомнился я.

— Много ли мне надо, — беззаботно отмахнулась девушка, — своей дури хватает — один глоточек и пьяная. Так что, насчет юбки? Тетя Тома не бедная, цену даст — сама вся в фирме́ и Ритку одевает.

— А чего ж она тогда её работать заставляет?

— Так это не для денег, а чтоб при деле и под присмотром была. За Риткой уже кавалеры табунами бегают, тёть Тома строгая, у неё не забалуешь.

— И зачем мои услуги понадобились? Директор гастронома со своими связями, джинсовую юбку дочке купить не может?

— Так она ж тянется! — удивилась Женька моей недогадливости и оттянула подол юбки, — тянущейся джинсы́ здесь никто не видел. На попе сидит в облипку, но ни сидеть, ни ходить не мешает.

Опять палюсь — недовольно подумал я. — хипарь престарелый!

— И тонкая, — продолжала нахваливать девушка, — в жару самое то ходить!

Хм, может и вправду… знакомство с директором гастронома не помешает.

— Видишь ли, Евгения, юбку я допустим, достать смогу, но не хотелось бы, чтоб пошли слухи… а то знаешь, привлечь могут за спекуляцию.

— Ты ж не на барахолке стоять будешь, кто тебя привлечет? Это же торгаши — милиция им не подруга. А у Златки, цыгане — тем более… — болтая так, девчонка прикончила свой бокал и хищно подобралась. Я понял, готовится к прыжку ко мне на колени.

— Минус пятьдесят! — скомандовал я Киру.

Женьке словно пыльной тряпкой по лицу провели. Взгляд из сексуального, стал каким-то озадаченным, словно девушка перестала понимать, а чего это она тут делает, поздним вечером у одинокого мужчины.

Я сходил на кухню за мороженым, а когда вернулся, увидел, что пуговки на блузке застегнуты до самого верха, а юбка, наоборот развернута на полную длину. В пальчиках она тревожно крутила за ножку пустой бокал. Елозила попой по стулу, зыркая глазами по сторонам с отсутствующим видом. Я понял, готовится слинять и ищет предлог. Это уже перебор. Пристально глядя ей в глаза, скомандовал Киру:

— Плюс тридцать, — и с удовлетворением отметил, что в них опять зажегся огонек приязни. Но, кажется, не страсти. Хм, это надо проверить.

Беззаботно болтая, Женька незаметно вернула пуговицы в расстегнутое состояние, слопала мороженое, а потом все-таки пришла ко мне на колени, и мы опять целовались. Но делала она это, как-то неуверенно без прежней пылкости, словно по инерции и не особо прижималась. Тогда я решил провести эксперимент. Ненароком взял её за грудку и ласково стиснул. Она замерла. Тогда второй рукой залез под юбку, скользя ладонью вдоль шелковистых гладких ляжек. Вот тут она отпихнула мои руки и соскочила с колен.

— Чего лапы распускаешь? — Женькин голос был полон возмущения. — Обнаглел совсем! Думаешь, если сама пришла и целовались, значит блядь и все с ней можно?

Такая реакция меня полностью удовлетворила. Вернее, она удовлетворила мое сознание пожилого циника, а молодое тело требовало продолжения. «Обойдешься!» — злорадно сказал я ему, и задушил внутреннего змея. Завязал его, гада такого, на узел, и дал команду Киру привести чувства в норму. Тут же, как из душа окатило — эротический морок испарился.

— Извини, Солнышко, — сказал я девушке медовым голосом, — был неправ, вспылил… Согласись, трудно удержаться, когда такая красотка рядом. Но впредь обязуюсь держать себя в руках!

«Красотка рядом» расплылась в победной улыбке. Чтобы окончательно загладить вину, подарил тюбик туши для ресниц от «Диор». Тут же был прощен, расцелован и удостоен чести подержаться при этом за комсомольскую задницу.

Я понял — цель достигнута — любовное влечение моей юной соседки снижено до приемлемого уровня, когда получаешь удовольствие от чувств, но не страдаешь при этом от неразделенной любви.

А еще я понял, что наноботы действуют и весьма эффективно.

11 июня 2022 года

Проснувшись ближе к обеду, засел за комп и заказал на «Озоне» десяток кассет «BASF Chrome super». Пока придут попользуюсь своими старыми. Как и обещал, посмотрел хит-парады тех лет. Выписал названия популярных групп и альбомов, полез на торренты качать и через пару-тройку часов стал обладателем огромной коллекции, за которую меломан начала семидесятых удавился бы не глядя.

Потом забрался на «Wildberries» где сделал обзор всевозможных шмоток. Выходило и впрямь значительно дешевле, не говоря уже о богатстве выбора. Заказал на пробу десяток образцов женского белья. Выбрал юбку для Риты, Женькиной подружки.

Рита по словам Женьки была «тощей глистой», поэтому взял на размер меньше. Потом подумав привоскупил к покупкам джинсовые шортики — будет супер элегантно.

Потом в башку стукнуло — секс-товары! Не знаю, как пойдут смазки, презервативы и прочие фаллоимитаторы, но вот дженерики «Виагры» должны уходить со свистом. Главное, дать забесплатно попробовать.

* * *

— Считаю, надо выходить на Брежнева, пока он ещё адекватен, относительно здоров и не почил на лаврах. Воочию убедился — наноботы способны подправить мозги. Параллельно с Леней и независимо от него выходить и на других шишек. Совершенно точно, на Косыгина. Возможно, на Шелепина, хотя от него сейчас мало что зависит. Однозначно задействовать Андропова, ведь Брежнев по любому к нему обратится.

— Способны-то способны… — задумчиво согласился Жорж, — особенно, если не разово применять, а полным курсом. Да кто ж тебе даст их применить? Как ты к ним подберешься, к этим шишкам? Их же охраняют, как золотой фонд.

— Согласен, в этом вся сложность подобраться и не спалиться раньше времени, — я поскреб затылок. — Непосредственно к генсеку не подберешься, но можно организовать последовательные цепочки убеждения. Например, Чазов, Андропов, Брежнев.

— Чазов, это который доктор? — заинтересовался Жора.

— Ага, начальник четвертого управления при минздраве, так называемой «Кремлёвки». Он и с Андроповым дружит и к Брежневу вхож. Да и ко всем остальным «членам».

Есть и другие пути. Например, через Галину Брежневу…

— Галя отпадает, — перебил меня Жорж, — если мне не изменяет склероз, в семьдесят первом она вышла замуж за Чурбанова и сейчас ей не до романов на стороне.

Охмурять сорокадвухлетнюю бровеносицу мне и самому не улыбалось, хотя это был бы шикарный заход, прямо на генсека. Но прав коллега — опоздал.

— Есть еще вариант, — задумчиво начал я, — с медсестрой Ниной Коровяковой. Её приставят к Брежневу только в семьдесят третьем. Но зато, это самый надежный способ — сейчас никто не знает, о её будущем контакте с Брежневым. Следовательно, никто за ней не следит и уж тем более не охраняет.

Есть достаточно времени, чтоб войти в её круг общения. Она молодая привлекательная женщина. Думаю, легко пойдет на знакомство с последующим сотрудничеством, особенно при использовании технических средств.

— Замужем? Дети?

— Да, все есть. Но какая разница?

— И кто у нас муж?

— Какой-то МВДшник вроде. Но мелкий, на тот момент, чин.

Жорж некоторое время раздумывал, потом отрицательно помотал головой.

— На Коровякову пока забей. Про инсульт забыл, который тебя ждет через год?

Я поскреб плешь на затылке. И вправду забыл про инсульт этот поганый.

— А может… — пришло мне в голову, — смотри… я вот чувствую, что здоровье улучшилось. Если дальше так пойдет, вдруг и не случится?

Жора криво усмехнулся.

— Хочешь попробовать поиграть в русскую рулетку — сдохнешь, не сдохнешь? Ну-ну. Вот только сдается мне, что склеротические явления в мозге, обратной силы не имеют, они ведь не один десяток лет копились. Короче, на твоем месте я бы особо не рассчитывал на исцеление.

— Ладно, — согласился я. — Гадать смысла нет. Будем искать другие подходы. Но меня мучает вопрос: как я смогу искать к кому-то подходы если я привязан к этому порталу? Или не привязан? Можно открыть портал где-нибудь в Москве?

— Вопрос! — задумчиво сказал Жорж. — мне кажется, они сами не знают до конца всех возможностей. Но по любому ты можешь сесть в самолет, на утренний рейс, слетать в Москву, а вечером вернуться.

* * *

— Алле, — раздался в трубке грудной женский голос с приятными интонациями.

Я, откровенно говоря, почти не надеялся, что спустя пять лет номер у Леры останется прежним. Интересно, зачем я его сохранил?

— Лерочка, привет!

Последовала долгая пауза.

— Неверов, ты?

— Да, милая!

— Милая, хм… с чего это вдруг обо мне вспомнили?

— Да я и не забывал. А сегодня что-то с утра подумал о тебе… и решил: дай позвоню! Как ты поживаешь-то? Замуж не вышла?

— Никто не берет, представляешь? Кому нужна дама в постбальзаковском возрасте?

Напрашивается на комплимент, так за мной не заржавеет. Когда наши пути в этом грешном мире разошлись, Валерии было сорок. Значит, сейчас где-то сорок четыре или сорок пять — не такая уж и пожилая.

— Не говори глупости! — бодро декларировал я в трубку. — Тебе больше тридцати пяти сроду не дашь! Слушай, солнышко, а что ты делаешь сегодня вечером?

— Представь себе, так случилось, что сегодня вечером, я абсолютно свободна. Хочешь пригласить на свидание? — тон у нее был насмешливым с нотками удивления.

— Почему бы и нет?

— А что это мы одними вопросами разговариваем?

— Действительно… Лерочка, очень хочу тебя увидеть! Может, посидим, где-нибудь, вспомним молодость?

На момент нашего расставания, Валерия Субботина имела звание майора полиции и должность заместителя по научной работе начальника областного архива МВД. Именно она помогла мне легализоваться в Обнорске.

Валерию жестко потроллили при рождении родители, дав ей женский вариант имени папочки. В результате Валерию Валерьевну всю школу и институт дразнили ДубльВ. В связи с этим, она терпеть не могла свое полное имя и велела звать себя исключительно Лерой.

Леру я знал уже лет двадцать, она была студенческой подругой моей третьей жены, Маргариты. Они вместе заканчивали юридический. Потом жена уехала, а ее подруга осталась и стала моей подругой. Вернее, друзей у Валерии было много, и я среди них, был тем, с кем приятно иногда пообщаться ввиду наличия «богатого внутреннего мира», а когда сильно попросит, то и «дать», по старой дружбе, жалко, что ли?

Периодически у Леры случались романы, и я пропадал с ее горизонта, затем романы заканчивались, и я снова начинал маячить, ведь я не требовал от нее любви и верности, а самодостаточные барышни, к которым относилась сначала капитан, а потом и майор Субботина, это ценят. Тянулись наши странные отношения лет десять, а потом я как-то утратил интерес к жизни вообще, и к женщинам в частности, и постепенно все затихло.

Короче, мы договорились встретиться в кафе «Жемчужина» в восемнадцать ноль-ноль и выпить по чашечке кофе с круассанами.

— Для начала… — деловито уточнил я.

— Посмотрим, — не стала обнадеживать она.

Хотя позвонил я, главным образом, исходя из собственных шкурных интересов, связанных с ее служебной деятельностью, разговор наш странным образом расцветил мою окружающую действительность оттенками розового и голубого. Свинцовая тяжесть, давящая на плечи, вдруг исчезла, а проблемы последних дней, обступившие меня мрачным частоколом, отступили и раздвинулись, явив сверкающую золотом надпись: «Прорвемся!»

До шести оставалось еще полтора часа, и я решил провести их с пользой. Отправился в ванную, где принял душ, помыл голову и, памятуя, что Лера терпеть не может растительности на лице, тщательно побрился. Намазал рожу кремом и минут пять хлопал по ней ладонями перед зеркалом. Показалось, или действительно физиономия моя стала глаже? Помолодел? Почему бы нет, ведь самочувствие после этих визитов в прошлое явно улучшилось. Может быть возвращаясь оттуда, я каждый раз захватываю с собой частичку молодости? А если так, то и смертный приговор, вынесенный мне Жорой, может не сработать.

* * *

— Привет, Неверов!

Я резко обернулся.

Лера была одета в белый брючный костюм, облегающий ее вечно девичью фигуру. На ногах ажурные босоножки, на плече красная сумочка.

— Ну, как тебе архивная крыса? — кокетливо поинтересовалась, она, снимая большие, в пол-лица солнцезащитные очки.

Глаза у Леры одного цвета с волосами: золотистые с темным ободком — тигриные.

— Отпад! — честно признался я. — Лерик, сколько тебя знаю, всегда в одной поре! Как тебе это удается?

— Фигура — это гены, а остальное… — она загадочно улыбнулась, — сейчас у женщин много возможностей, были бы деньги. Феликс, — она продолжала улыбаться, но улыбка стала ехидной, — по-моему в этом костюме ты был, когда мы виделись в последний раз?

Мимо — меня этим не проймешь!

— Ну что ж, — согласился я, — это мой единственный выходной костюм, и одеваю его только по действительно важным поводам, наша встреча, как раз к ним относится.

— Польщена, — она взяла меня под руку, — пойдем, пройдемся?

— Подожди, а как же? — я растеряно показал в сторону кафе.

— Погодка чудесная, зачем сидеть в душном помещении?

— Ну а как же кофе… — продолжал упорствовать я.

— От кофе красятся зубы, — засмеялась Валерия, продемонстрировав безупречный оскал, — Знаешь сколько я за них заплатила?

— Тогда может шампанское… за встречу? Давно ж не виделись.

— Извини, я за рулем, — она кивнула в сторону, одиноко припаркованного у тротуара, новенького «RAV-4».

— Ого!

— Подарок, — пояснила она. — Слушай Феликс… я сказала, что сегодня свободна… так я соврала, — глянула на часики, — к сожалению, у меня всего полчаса времени.

Не сказать, что солнце померкло в моих глазах от этих слов, но краски дня определенно потускнели.

— Так у тебя новый роман, — обреченно заключил я.

Она кивнула.

— И кто этот негодяй-разлучник?

— Один молодой дурачок, владелец известной айтишной фирмы.

— Сколько ему?

— Тридцать пять.

— Блиа! — не смог я сдержать эмоций. — Лерка, он же тебя бросит! Поматросит…

— Знаю, — она усмехнулась, — поэтому, я брошу его раньше!

Мы шли под ручку по тропинке среди сосен.

— Не знаю, чего они ко мне липнут, — изображала удивление Лера, — вокруг полно молоденьких сыкух вьется…

— Наверное, непременно хотят трахнуть майора полиции, — не смог я удержаться от сарказма.

— Подполковника, между прочим!

— Ух ты! — я даже остановился. — Тебе новое звание дали? Поздравляю!

— Предпенсионное, — она вздохнула и глянула на часы.

— Пора? — засуетился я. — Слушай, Лер… а зачем ты?..

— Согласилась приехать? Во-первых, хотела увидеть тебя. Мог бы и раньше позвонить, старая ты сволочь! Во-вторых, я подумала, что может быть тебе плохо и нужна помощь? — она участливо осмотрела меня с ног до головы, потом заглянула прямо в душу своими тигриными глазами. — Может быть, тебе деньги нужны? У меня есть, могу дать. Ну, сознавайся.

— Вот еще! — возмутился я. — Румынские гусары с женщин денег не берут! Но просьба-таки есть.

Она отвела за ухо золотистую прядь и приготовилась слушать.

Минут пять, пока мы возвращались к машине, я вдохновенно вешал лапшу на ее красивые ушки с бриллиантовыми сережками, о том, что на старости лет, от нечего делать, хочу написать книжку о криминальном прошлом Обнорска советских времен (особенно по линии ОБХСС) и не смог бы, в связи с этим, товарищ подполковник пособить материалами реальных уголовных дел.

Выслушав эту чушь, Лера усмехнулась.

— Феликс, ты знаешь мою должность?

— Э-э… — затруднился я, — научный сотрудник, кажется?

— Ведущий научный сотрудник! — она со значением подняла указательный пальчик. — Между прочим, штатную единицу дали исключительно под меня.

Тут настал мой черед усмехаться — интересно, кому ты дала, так исключительно?

Вслух я этого, разумеется, не сказал, да и не моего ума это дело.

— Возможно, даже, — продолжала она, — ты не забыл, что я кандидат юридических наук?

Я неопределенно покрутил головой, что можно было трактовать и так и этак.

— А вот тему моего диссера ты наверняка не знаешь. А она называется: «Криминальная революция в позднем СССР на примере Обнорска и области».

Ого, — подумал я, — вот это подгон!

— Так что, если будешь писать книгу — привлекай — будем соавторами, — она засмеялась. — Правда, информация у меня в основном по восьмидесятым и началу девяностых. По семидесятым материала маловато осталось — дела хранятся, максимум, пятнадцать лет. Лишь по особо тяжким преступлениям — бессрочно. Поэтому по линии ОБХСС, я вряд ли смогу помочь, а вот маньякам и убийцам, кое-что есть. Навскидку, вспоминается дело «Банды Тимура». Слышал о таком?

Я покачал головой.

— Впервые слышу.

— Естественно, тогда секретили, а потом забыли, это ж тебе не столица. Они действовали с семидесятого, кажется, по семьдесят третий. Их так и называли: «Тимур и его команда». Он был наполовину кореец, Тимур Ким. Бывший боксер. По пьяни кого-то прибил — посадили. Когда вышел, сколотил банду отморозков и принялся бомбить цеховиков и торгашей — эдакие родоначальники советского рэкета. В Москве в это время тем же самым промышляла банда Монгола… ну про него-то, ты наверно слышал?

Я покивал, слышал, да. Смотрел в свое время «Криминальную Россию» да «Следствие вели».

Глава 15

Я покивал, слышал, да. Смотрел в свое время «Криминальную Россию» да «Следствие вели».

— Возможно, — продолжала увлекшаяся рассказом, Лера, — что они были, как-то связаны, но доказать ничего не удалось.

— И что с ним стало, с этим Тимуром?

— При аресте оказал вооруженное сопротивление и был застрелен. Оно и к лучшему, а то вон Монгола так и не смогли к вышке приговорить, никто из обиженных им жуликов показания не захотел давать. Знали сукины дети, что сами под суд пойдут — сделка со следствием тогда не практиковалась.

* * *

— А когда этот айтишник тебя бросит, — ехидно поинтересовался я, когда она уже усаживалась в машину, — тридцатилетнего будешь искать?

— Тогда к тебе приду, мой старичок. Возьмешь? — поманив меня пальцем, чмокнула в щеку, и вытерев ладошкой след от помады, укатила, оставив меня в состоянии легкой грусти.

Расфуфырился дурень старый, распекал я сам себя, наодеколонился. Вот тебя и щелкнули по носу. Нежно, но больно. А с другой стороны, приятно, что кто-то о тебе еще помнит и даже готов помочь.

Некоторое время я стоял у дверей кафе и размышлял: не зайти ли и не врезать ли соточку, раз уж свиданка сорвалась.

И совсем, было, склонился к этой вкусной мысли, как вдруг преодолел себя и пошел прочь. Делом надо заниматься, гражданин Неверов!

Пора немножко потрясти букмекеров.

Решив так, я принялся за дело. Прихватив с собой три паспорта, из тех, что вручил мне Жорж, прошелся по салонам связи и на каждый паспорт купил по интернет-симке и там же еще пару планшетов ноунейм, самых дешманских (один у меня уже был).

Как и ожидалось, никаких проблем при этом не возникло. Осмелев, я отправился в Сбербанк, оформлять текущий счет. Сидя перед грудастой девушкой-оператором в форменном зеленом галстуке, с некоторым волнением наблюдал, как она забивает в свой комп паспортные данные неизвестного мне Беспалова Виктора Петровича.

Однако все прошло без сучка и задоринки и вместе с документами на открытие счета мне выдали безымянную банковскую карту. Возликовав, я отправился в другое отделение «Сбера» и проделал ту же операцию с паспортом Коротеева Алексея Николаевича и наконец, в третьем отделении открыл счет на имя Ивана Кузьмича Парамонова.

Загрузил список букмекерских сайтов, почитал отзывы и выбрал из них три конторы отечественного происхождения. Вставив в планшеты симки, зарегистрировался на каждом сайте по новому паспорту. Администрация обычно обращает внимание на слишком часто выигрывающих беттеров, поэтому снижение частоты выигрышей в три раза позволит какое-то время держаться в тени.

Этому же поспособствует запутанный алгоритм побед и поражений, где общий баланс хоть и будет в пользу беттера, но не так, чтобы слишком бросаться в глаза. Подумав и почитав инфу, я завел на каждый паспорт дополнительно по аккаунту в Яндекс-деньгах. Через них можно быстро выводить бабки с депозитов букмекерских контор, перебрасывать на другие аккаунты, пополнять и обналичивать без использования специализированного интернет-банкинга.

Провернув все эти грязные делишки, прогулялся до ближайшего терминала и положил на один из кошельков двадцать тысяч рублей. Можно было начинать игру в режиме бога.

Напялив «волшебные очки», я уселся перед планшетом. По моему заданию, Кир по API связался со всеми ведущими нейросетями и, по его мнению, далеко продвинулся в анализе, а следовательно, и в прогнозировании спортивных результатов.

Глядя в приложение, я прошелся глазами вдоль «линии» событий и рядом со ставкой тут же возникала строчка с результатом. Даже думать не надо — циферки на которые нужно было жать подсвечивались синим. За пять минут я сделал десять ставок на футбол, теннис и баскетбол, шесть из которых были проигрышными, но оставшиеся четыре с лихвой выводили в плюс.

Решив, что с этих хватит, я с другого планшета, перебрался на следующий сайт, и повторил «игру», при этом несколько изменил расклад с тем, чтоб результат выигрыша был меньше.

С третьего планшета на третьем сайте сделал выигрыш совсем скромным, решив, что завтра все повторю в обратном порядке. В итоге за полчаса я заработал девять тысяч. Неплохая прибавка к пенсии.

Если не наглеть, и каждый день поднимать примерно по столько, выходит круглым счетом, около трехсот штук в месяц. Для кого-то, конечно, не сумма, кому-то мама больше на пирожки дает, ну а мне и столько при скромной жизни хватит.

Время было десятый час — пора потихоньку собираться в портал. Хотя чего там собираться — голому собраться, только подпоясаться. Товара у меня сегодня с собой не было. Чем бы мне там заняться полезным? Окучивать официантку Зою? Но, во-первых, она освобождается только в четыре. А во-вторых, оно вообще мне надо? Зачем мне эти одноразовые советские девки, бестолковые и неумелые в сексе? Первая эйфория, от попадания в молодого себя, прошла, накатило опустошение. Мелко все как-то — бабы, тряпки, пьянки. Суета и томление духа. Откат?

Тяпнув рюмку коньяку, разлегся на диване и стал размышлять.

Чтобы выполнить то, чего от меня хотят, мне нужен план или мысль… ну, или хотя бы надежда.

А какой может быть план, если я даже не знаю свой горизонт возможностей.

Без свободы передвижения, я вообще, ноль без палочки. Поэтому, для начала надо выяснить, как далеко от портала могу забираться, как долго смогу автономно от него существовать. Можно ли, наконец, перемещать сам портал?

Жорж заяснял про «волны времени». А длина волны, как мы знаем из курса физики — величина постоянная. Значит, у каждой временной точки моего времени, есть жестко детерминированная точка предыдущего периода. То есть если я сегодня не пойду в портал, следующие сутки там пройдут без моего участия. Хм… это тоже надо проверить и с той, и с другой стороны. Не ходить, что ли сегодня?

И тут зазвонил телефон. С удивлением, я узрел высветившийся на экране номер Леры.

— Неверов, ты был прав! — сказала она из трубки заплаканным, пьяным голосом. — Моего козла видели с молоденькой «шкурой». Я знаю эту блядь — его секретарша!

— Э-э… мэ-э… — только и нашел, что проблеять я.

— Чё ты там мычишь? — осведомилась она и всхлипнула.

— Ну, может это не то, чем кажется, — попытался успокоить её.

— То, то… Я ему позвонила… и знаешь, что он сказал?

— Нэ?

— Что тот «Равчик», был прощальным подарком. Ему надо устраивать личную жизнь, заводить семью, плодить детей. Я хорошая, он ко мне замечательно относится, но всего вышеперечисленного обеспечить не могу, поэтому… Нет, ну, не сука ли, так унижать пожилую тетку? — и добавила без всякого перехода. — Неверов, это ты накаркал! Говори, где живешь, говнюк старый, я приеду!

Опаньки! Вот так сюрприз, да здравствует сюрприз. Давненько не бывал я с Лериком в интимной обстановке. Прикольно — в семьдесят втором она еще не родилась.

— Чо молчишь? — осведомилась она. — Ладно, я пошутила… спокойной ночи.

— Э, э! — остановил я её. — Приезжай, конечно, всегда рад тебя видеть! — в следующую секунду уже диктовал адрес.

— Жди мой старичок! — обнадежила она, — Щас, только сопли вытру и примчусь к тебе, как ужас на крыльях ночи!

В одном известном фильме, помнится говорилось: «она любит выпить, этим надо воспользоваться!»

И за старичка ты мне ответишь… надеюсь… вот, заодно и проверю свои предположения.

Насвистывая: «приди ко мне в чертог златой…», я стал готовиться к неожиданному свиданию. А именно, достал из запасов марочный коньяк и портвейн. Советские, между прочим. Алкоголь теперь я таскал оттуда. Где у нас сейчас взять марочный портвейн? Одна «Массандра». Сто́ит, как не в себя, а качество с советским не сравнить. Импорт? Я вас умоляю — сладкий сиропчик. Это и коньяков касается. Везде повадились сахар бу́хать, как в чай. Заодно и подруженцию удивлю.

В холодильнике имелся минимальный запас продуктов, но зная Леркину стремительность, в магазин бежать уже было поздно, да и не жрать же, она ко мне ехала.

Потом пошел в ванную, побрился ещё раз, принял душ и удалил лишнюю растительность снизу. Лера обожает ласки ниже пояса, но это одна сторона дела, а со второй стороны она, соответственно, терпеть не может мужиков с бородой между ног.

Закрыв глаза, с минуту вспоминал наши с Женькой забавы, как лазил к ней под юбку и с удовольствием оценил реакцию, подбросил на ладони изрядно набрякшее хозяйство. Прогресс на лицо… вернее на х…й. Все равно, конечно, без фармакопеи пока не обойтись — вздохнув, закинулся заветной синей таблеточкой. Щедро спрыснулся одеколоном в разных местах. Переодевшись в чистое, тяпнул коньяка и принялся ждать свою гостью.

А вот интересно, внезапно пришла в голову мысль, а кто у меня в соседях на площадке. Сколько живу, так никого еще не видел. Вдруг, я усмехнулся, Женька так и живет здесь. Нет, не хочу видеть мою «Лолиту» дряхлой старухой! Я так разволновался от этой мысли, что пришлось опрокинуть ещё одну рюмаху.

И тут к счастью, явилась Лера. Изрядно пьяненькая и легкомысленно одетая в шлепанцы, мини-шорты и футболку, с маленьким рюкзачком за спиной. Худенькая, в полумраке коридора и без косметики она показалась мне совсем молодой. Тигровые глазищи сверкали алкогольным пламенем.

— Чего уставился? — спросила она с подозрением. — Погано выгляжу?

— Чудесно выглядишь, — почти не соврал я. — У тебя глаза блестят.

— Блестят… — повторила она, скидывая шлепки, — думаешь, от чего они блестят? От слез блестят? Шиш, не дождетесь моих слез, мужики противные! От огня они блестят! Который из сердца идет и через глаза выходит, если ресницами не прикрою. — минуту спустя, плюхнувшись в облезлое кресло продолжила монолог. — Кругом предательство! Все предают всех… — она остановила на мне пьяный взгляд, — один ты не предаешь. А я тебя предаю… Слушай, Неверов, может я тебе противна? Ты скажи честно, не юли! Противна?

— Э-э… — я был несколько озадачен подобной постановкой вопроса, — почему ты должна быть мне противна?

— Ты еврей, что ли, вопросом на вопрос отвечать? Вопрос был простой: противна или нет? А ты юлить начал.

— Нет, Лера, — твердо ответил я, — ты мне не противна! Такой ответ устроит?

— Нет, — нелогично отреагировала она.

— Почему?

— Потому что, я тебе не верю! Как может быть не противна, такая старая облезлая кошка, как я? Я трахаюсь с кем попало, а потом тебе об этом рассказываю… а потом лезу к тебе в койку…

— Ты, конечно, вправе себя критиковать, но облезлая кошка, это преувеличение. Скорее гладенькая, мягонькая кошечка… мини-тигренок, которого очень хочется погладить.

— С зубами и когтями, заметь! Погладить хочется, не торопись, узнай, хочет ли она, чтоб именно ты её гладил. Может хочет, чтоб погладили, но именно ты — нет…

Она что-то ещё говорила, по-моему, уже не со мной. Я терпеливо ждал, пока иссякнет этот фонтан красноречия, любуясь её профилем и тонкой шейкой, а также контурами остроконечных грудок под тонкой футболкой, лифчик она надеть не удосужилась.

— Ну ты и квартирку себе нашел, — внезапно сменила тему Лера, оглядываясь по сторонам, — кошкоёбка какая-то! Тут, наверно, одни бомжи обитают.

— Тебя что-то на кошках переклинило. А я и есть бомж.

— Это-то понятно, — кивнула она, брезгливо разглядывая бутылку марочного портвейна «Алабашлы». — Чо за пойло? Неверов, где ты такое, только берешь? У меня шампусик с собой. Принеси, пожалуйста, мой рюкзак из коридора.

Шампусик оказался «Просекко». Хорошо живет девушка. Брют, конечно, не самая кислятина, но по-любому, я такие напитки не пью. Решил — буду пить портвейн. А Лера пусть нос воротит и провоцирует, я на такое не ведусь. Мое дело, выслушать её сольный концерт, дать как следует набраться и уложить барышню в постель. По опыту знаю, чем она пьяней и злее, тем необузданней в сексе.

* * *

Птица Обломинго осенила меня своим крылом. Я понял это, когда Лера не появилась из ванной ни через десять, ни через двадцать минут.

Озадаченный, постучался к ней и не получив ответа, толкнул дверь, благо она оказалась незапертой. Там застал следующую картину: моя чаровница зачем-то набрала в ванну воды, разлеглась в ней и расслабившись, благополучно задрыхла.

Пару минут я любовался на пьяную русалку, а потом подхватив поперек узкой спины и под колени, извлек из ванны. Усадив на край, стал вытирать полотенцем, придерживая, чтоб не упала. Она не сопротивлялась и не просыпалась, только что-то мычала во сне.

Вытерев, подхватил, как ребенка под попу и прижимая к груди, унес это женское недоразумение на расстеленный диван. Заботливо укрыв простынкой, стал думать, что делать дальше.

Можно, конечно, овладеть своей подружкой и в таком состоянии — она, поди, и не заметит. Но что-то подсказывало, что так поступать нерационально — все равно что, подрочить ею. Удовольствия ноль, а невеликие силы будут потрачены впустую и на второй заход, скорей всего, меня не хватит. Так что лучше подождать, пока Морфей выпустит мою спящую красавицу из своих объятий и сдаст её мне с рук на руки.

Решив так, я вернулся к столу и хлопнул полстакана портвейна. Убрал все в холодильник, почистил зубы, повернул сладко сопящую Леру на бочок и улегся с ней рядом, прижимаясь к бархатистому тельцу. Похмелья у Лерика не бывает. Вернее, оно проходит ещё во сне. У неё жутко быстрый обмен веществ, оттого в свои не особо юные года, она такая сухая и спортивная. Остаточные явления проявляются, главным образом, в повышенной похотливости.

12 июня 2022 года

Расчёт мой оказался верным, ибо проснулся я от восхитительных ощущений внизу живота. Лера, пробудившись ото сна, просекла ситуацию и недолго думая, принялась исправляться. Пристроилась у меня между ног и нежно посасывала головку полувставшего дружка, мусоля её во рту, как Чупа-чупс. Тот послушно рос вдаль и вширь. Лера победно глянула на меня через него, как через мушку прицела. Шустро развернулась попкой, перекинула коленку мне через грудь, и мы оказались в позе шестьдесят девять. Этой прелюдии она никогда не пропускала, при этом уверяла, что делает так только со мной.

Ну-ну, охотно верю.

Ох уж эти современные женщины. По сравнению с советскими, они раскованные, ухоженные, эпилированные во всех местах и куда не сунешь нос, везде пахнут фиалками. Вернее, за всех не скажу, но Лера такая. Так подумал я прежде, чем нырнуть языком в сочившийся влагой колодец удовольствия.

От обоюдного орального секса у Леры оргазмы многочисленны и мимолетны. Она перестает сосать, тихонько мычит у неё дрожат бедра и все. Через двадцать секунд уже готова продолжать. Этакая лайт-версия оргазма настоящего. Тут главное не передержать, а то всё минетом и ограничится, Лера забывается и сосет истово, от души, можно и не выдержать её напора, кончить раньше времени. Но как правило, первым устаю я, вернее мой язык.

И тут в мою дурную голову пришла несвоевременная мысль: а что, если там в семьдесят втором посетить свой оригинал. Пообщаться с тем самым настоящим Феликсом Неверовым.

Зачем?

Во-первых, решится проблема документов. Например, он отдает документы мне, в обмен на определенную сумму денег, потом пишет заявления в соответствующие инстанции, что дескать, он их потерял. Заплатит небольшой штраф и ему все восстановят. А я получаю комплект настоящих(!) советских ксив. И вот я уже гражданин СССР, а не какой-нибудь хрен с бугра.

Во-вторых, я могу ему дать некоторые советы и рекомендации, как в будущем избежать коллизий и неприятностей. Все-таки он как никак мой «родственник»…

Задумавшись, я перестал выполнять свои обязанности и Лера, восприняв, это как сигнал к переходу ко второй части нашего балета, тут же сменила позу. Усевшись сверху, стала деловито и аккуратно надеваться на мой торжествующий дилдометр. Делала она это в несколько этапов. Сперва впустила в себя головку, потом дошла до середины и наконец, эротично извиваясь, поглотила его весь. Всегда удивлялся, куда там это у нее помещается?

Она говорила мне, что легко может достичь нескольких оргазмов. Но эти оргазмы так, на троечку. Секс насмарку, чего она как сексуальная перфекционистка и круглая отличница, допустить никак не может. Пусть будет один, но на пять с плюсом. Однако добиться этого не так-то просто. Оргазм надо подманивать, подпускать все ближе, а потом делать паузу отступая и так снова и снова, пока уже не будет никакой возможности терпеть. Только тогда и можно дать волю чувствам и утонуть в ощущениях, взорваться изнутри и сколапсировать снаружи.

Поэтому она всегда исполняет на мне сложный танец в рваном ритме, быстрее-медленнее, а то и вовсе останавливаясь. Она, то приподнимаясь щекочет себя головкой члена, а то насаживается на него по самый корень. Мне дозволяется лишь лежать неподвижно, да ласкать ей грудь. Зато потом, после атомного взрыва, во время которого её штырит не по-детски, подрывница в порыве благодарности, расстарается и все сделает, чтоб партнер получил максимум удовольствия. Вот и сейчас, сидя сверху и энергично двигая бедрами, она внимательно наблюдает за мной и, точно высчитав момент, шустро приподнимает попку, за секунды до извержения. Мы разъединяемся с сочным чмоканьем, и она, быстро сдвинувшись назад, ловит губами, моё раздувшееся от предвкушения, лиловое навершие. Я дергаюсь и стону, а она деловито и жадно высасывает из меня соки. Помогая себе рукой, выдаивает оргазмирующий орган до последней капли. Потом не выпуская его из-за рта, кладет голову мне на живот, и мы замираем в блаженстве. Я глажу ее по растрепавшимся пепельным волосам. Член теряет упругость и обмякает, а она задумчиво мусолит его, как в самом начале любовного акта.

* * *

Лера сидела в кресле и делала сразу три дела: пила кофе, просматривала сообщения на телефоне и глядя в маленькое зеркальце, наводила последний марафет.

Я с усмешкой наблюдал. Сосредоточенная и собранная, она нисколько не походила на ту чаровницу из моего полусна, которой была несколько часов назад. Воистину по строгости внешнего вида при внутренней развратности, юристам уступают только бухгалтера и училки младших классов.

— Прикинь, — сказала она, осторожно трогая помадой, припухшие после бурного секса, губы. — Мой мудозвон проспался и прощения просит, мол, я его не так поняла, — она зло хихикнула. — Чудеса случаются в основном со знаком минус. Видимо в полночь, карета превратилось в тыкву, а молоденькая шалава, в бревно. А он оказался не спец по древесине.

— И что, — поинтересовался я, — простишь?

— Да, пошел он… козел! Неверов, я тут подумала, а давай сойдемся, — Лера сказала это настолько будничным тоном, что я не сразу понял, о чем идет речь. — Чего молчишь? — она настороженно вскинула глаза.

— Перевариваю услышанное, — честно признался я, — зачем это тебе?

— Ну, как зачем, — она захлопнула косметичку, — сижу давеча в своем кабинете, с вывеской «Начальник отдела» и думаю: вот я выбилась в начальники, и что?

— Что? — повторил я.

— Ни-че-го! — раздельно сказала Лера.

— Так уж и ничего? — усомнился я.

— Нет, так-то, формально всё есть: интересная работа, положение в обществе, квартира, машина… а любви-то нет!

— Да ладно, сколько тебя знаю, любовь над тобой все время полощется, как трудовое красное знамя на ветру. Только знаменосцев успеваешь менять.

Лера искоса глянула.

— Это, Неверов не любовь, так, увлечения. А в итоге, ни котенка, ни ребенка… через год другой, никому не буду нужна, так что пора сворачивать знамя и отзывать войска. А ты еще вон какой бодрый старикан! Выйду на пенсию и будем вместе красиво стареть. Когда у тебя зубы выпадут, я тебе жевать буду. Пока стоит — сосать буду. Соглашайся, выгодное же предложение! — она шутливо ткнула меня кулачком в плечо. — Моложе, все равно никого не найдешь. Эй, что с лицом? Ладно, забей, я прикалываюсь.

— Тоже мне, приколистка из страны сладких грез, — сказал я, — Лерчик-эклерчик.

Глава 16

Лера убыла по своим суетливым дамским делам, твердо пообещав, как только доберется до компа, скинуть мне свой диссер, а уже в понедельник посмотреть архив. Что характерно, про совместную жизнь и даже про повторное свидание больше не упомянула ни разу, видимо решила помириться со своим блядуном-айтишником. Ну и ладно, перспектив у нас по-любому бы не было.

Первым делом, я заварил чаю покрепче, насытил его сахаром до приторной сладости, чтоб мозги получше работали и стал додумывать шальную мысль, пришедшую ко мне в голову во время утреннего секса. Документы — это фигня. Ведь я ж могу взрастить, в буквальном смысле, своего двойника, сделать его выдающимся научным деятелем, завалив патентами и будущими достижениями науки из самых разных сфер! Да он у меня к тридцати годам академиком станет! Думая так, я упивался своим благородством. А если и не упивался, то был во всяком случае, доволен. Ведь в прошлой жизни я занимался космической тематикой. Так, конечно, с боку припёка, но теперь-то я знаю весь расклад, к чему стремиться.

Очень, очень интересная эта мысль, надо будет тщательно все обдумать на досуге. А сейчас…

Я полез в телефон и увидел сообщение с «Озона» — прибыли мои кассеты. Подивившись такой невиданной оперативности, я засобирался в пункт выдачи, благо он находился всего в паре кварталов, надо ведь успеть записать кассеты до вечера.

Вшивота, конечно, мышиная возня, но с другой стороны и делать ничего не надо, пусть Генка занимается.

Сюрприз. Девушка на выдаче оказалась мулаткой. Пусть и довольно светлокожей, но все равно с курчавыми волосами и характерными чертами лица. Она скучала, глядя в окно. А может только показалось, что скучала, а на самом деле обдумывала свое место в жизни. В целом она была очень даже ничего, если бы не глаза слегка навыкате и удлиненный рот. Складывалось впечатление, что она из лягушки начала превращаться в красавицу царевну, но по какой-то причине процесс застопорился и для придания нового импульса её следует поцеловать еще разок другой.

Может я бы и согласился помочь, но по безразличному взгляду красотки, было ясно, что моя пожилая кандидатура не соответствует ни одному параметру предполагаемого целовальщика.

Вздохнув, продемонстрировал ей смартфон с куар-кодом и через пару минут, стал счастливым обладателем четырех раритетных изделий фирмы «BASF».

* * *

До дому я добраться не успел — позвонил Жорж.

Договорились встретиться в Бугринском парке, недалеко от того места, где я жил. Я добрался туда раньше, вошел в парк и сел на первую скамейку в тени деревьев. Через несколько минут увидел, бодро вышагивающего Жорика. Рыжий и улыбчивый, он был похож на клоуна. Поднялся ему навстречу.

— Доброе утро, коллега.

— Привет, коллега! — отсалютовал он мне. — Утро и впрямь не херовое.

Мы свернули на узкую аллейку в самую гущу зелени. Трава и листья еще не высохли от ночной росы. Парк был напоен густым хлорофильным запахом.

— До чего же возвращаться не хочется, — горестно вздохнул Жора, — весь день бы здесь гулял. Шашлычок жрал, пивко пил, на лавочке сидел, на девок пялился. Как говорится: рад бы в рай, да грехи не пускают. Но часок у нас с тобой есть. Пойдем что ли к пруду, на уточек посмотрим.

Мы не спеша шли по утреннему пустому парку к аккуратному пруду, по берегу которого притулились разноцветные скамейки.

Вечером здесь полно народу, а по утреннему времени, кроме нас — никого. На кустах и деревьях вокруг пруда весели плакатики призывающие не кормить уток хлебом, мол, от этого у них расстройство пищеварения. Видать весь пруд задристали.

Уток было много. Разжиревшие на хлебном подаянии, они степенно скользили по водной глади серыми корабликами, изредка крякая. Смотреть на них нам быстро прискучило, тем более что рядом гостеприимно распахнула свои двери «Чебуречная», сооруженная изобретательными торгашами «ашотами» из старого автобуса. Вернее, дверей никаких не было, а были столики под навесом.

— Пошли, — привычно потянул меня за рукав Жорж, — там поговорим.

Мы уселись на шатких стульях за пластиковый столик и закурили. Через минуту подошла, вихляя бедрами, официантка, сама сочная как чебурек, годами за сорок. Окинула скептическим взглядом, наверно приняла за престарелых гомиков, изобразила дежурную улыбку.

— Что желаете, молодые люди?

Как будто было что-то еще в их забегаловке, кроме чебуреков.

— Девушка, — вернул я ей сомнительный комплимент, — выдайте этому молодому человеку чебуреков… сколько тебе?

— Три! — благодарно отозвался Жорж. — И пиво!

Она кивнула.

— А вам?

— А мне кофе. Кофе есть?

Опять кивнула и удалилась.

— А ты поправиться не желаешь? — удивился мой спутник.

— Я б с дорогой душой, только рано еще и дел много.

— Сразу видно, солидный мужчина, — хмыкнул Жорж, закуривая сигарету, — ну, рассказывай. Чего сачканул вчера?

— А чего впустую туда-сюда шляться? Генка сотрудничать согласился, наноботы я опробовал. Товара не было, идей новых нет.

— Значит так. Общался я с нашими рептилоидами. В общем, до меня довели следующее: сейчас система в стадии тестирования, поэтому некоторые опции недоступны. Но проблемы решаются. В скором времени ты получишь возможность перемещаться в любую точку и существовать автономно, столько сколько потребуется. Кроме того, меня попросили передать, чтоб ты обдумал гипотезу «инсургента» …

Жорж не договорил. Важно, как галера подгребла официантка с подносом. Поставила на стол блюдо с сытно пахнущими чебуреками, Пластиковый стакан с пивом и бумажный с кофе. Разгрузившись, отвалила. На соседний стол спикировал нахальный голубь и стал осуждающе ворковать, кося на нас круглым глазом, дескать, жрете, сидите, а как же я — сирота?

Жорж отломил кусочек чебуречной корочки, бросил попрошайке.

— Чего ты там про инсургентов задвигал? — прервал я паузу.

— Как бы тебе сказать… — затруднился он с объяснением, — это некий фактор… ну вроде тебя, но с отрицательным знаком. Вот мы, вернее, наши рептилоиды хотят землянам помочь, а некие жукоглазые инсекты, наоборот, навредить. Ты гривой-то не тряси, про инсектов, это я так, к примеру. Допустим нашей высшей силе противостоит другая высшая силы, которая желает Землю угандошить. Сидит, допустим, в Политбюро некий посланник инсектов и пакостит…

— Подожди, — перебил я его, — эти твои рептилоиды точно знают про инсектов, или?..

— Или! — точно они знают, только то, что вся Система пошла в разнос, без очевидной причины. А началось все с нас, с России. Вернее, с СССР. Поэтому надо проверять все версии, в том числе и такую фантастическую. Хотя… — засмеялся он, — говорить про фантастику человеку, который шляется туда-сюда между временными слоями, даже как-то не комильфо… — излагая всё это он съел один за другим три здоровых чебурека, запивая их пивом.

— Куда в тебя столько лезет? — искренне поразился я. — Жрешь, будто тебя в розетку включили. Каждый раз боюсь, что всё доешь и примешься за меня.

Жорж сыто закхекал, что означало у него смех.

— Не беспокойся, ты старый и невкусный. Знаешь у детишек есть дразнилка: «Я на эроплане, ты в помойной яме». Так и у нас, только наоборот: ты на эроплане — молодой и баб дрючишь, совокупляешься самоцельно, а у меня одна радость, когда сюда попадаю — вкусно и сытно пожрать. Не повезло, понимаешь, поздно родиться. А я ведь полковником был, в генералы метил. Вот и стал, сука, генералом песчаных карьеров. Жизнь, брат Феликс, показала мне большую дулю. Ладно, пошли, кончилось моё время, — он шумно дохлебал пиво.

Я щедро рассчитался с официанткой, и мы двинули к выходу из парка по тенистой глухой аллее, специально выбрав более длинный путь. Солнце стало припекать, роса высохла, но запах листвы и травы остался таким же густым. На аллеях уже появился народ: вездесущие пацаны на самокатах; мамы с колясками; степенные пенсионеры. Обнорский день вступал в свои права.

* * *

Мы расстались с Жорой, и я заскочил в ближайший к дому гастроном, пополнить истощившиеся продуктовые запасы. Взял батон, несколько сыра, десяток яиц, коляску «краковской» колбаски и минералки. Встал к кассе. Вроде и народу в магазине немного, но касса работала всего одна и образовалась небольшая очередь.

Обратил внимание на пожилую пару впереди. Мужчина и женщина в возрасте выгребали из корзины и раскладывали на ленте странный набор продуктов. Восемь бутылок водки, бутылку вина, кучу мелких пакетиков с кошачьим кормом, три банки сметаны и пакет молока. Всё это было украшено зеленью. Ну и дела! Они, блять, кошачью вечеринку, что ли решили устроить?

* * *

Придя домой, поставил греться чайник и живо соорудив пару бутербродов с колбасой и сыром, взялся за дело. Подцепил к ноутбуку свой старенький «Панасоник». Вставил в него первую кассету. Первым стал записывать альбом «Wild Life» группы «Wings», наскоро сляпанной Маккартни после распада Битлов. Вначале семьдесят второго диск стал «золотым» в Штатах, хотя справедливости ради стоит отметить, что хитовой я там считаю только одну песню — ритмичный и примитивный «Bip Bop». Все остальные кошачьи завывания Поля сотоварищи, кроме зубной боли никаких чувств у меня не вызывали. И тем не менее, заказывали свежих хитяр, получите, распишитесь.

Сделав громкость на минимум, я заварил чайку, засыпал туда четыре ложечки сахара и стал прихлебывать его, не спеша жуя бутерброд.

Слушая, постепенно погрузился в воспоминания. Прошлое — это как другая страна, там все лучше. И чем дальше уходит пережитое, тем чаще вспоминается только хорошее.

Насчет битлов. Сперва прошел слух: о, битлы, то сё! Я поддался этому наваждению не сразу: подумаешь, битлы, высокими (словно им яйца прищемили) противными голосами завывают что-то не по-русски, егозят. Потом поддался, завибрировал в резонанс со сверстниками. Эффект толпы — все слушают, и ты слушаешь — все восторгаются, и ты восторгаешься. Незнание языка позволяло наделять чужие песенки своим смыслом. К тому же нас было много, у нас появилась своя тема, недоступная старшим. Добывали фотки, записи из десятых рук, аккорды, копировали мотивы, сами пытались лабать. Потом уже гораздо позже увидел переводы текстов их песен, поразился насколько они тупые, прости господи.

В начале семидесятых в молодежной среде утвердился хард-рок. Слово «ансамбль» устарело, стали говорить — «группа». На самой вершине музыкального «Олимпа» господствовали англоязычные исполнители. Избранные из богов — истеричные надсадные горлопаны с мощными гитарными баса́ми, и длинными проигрышами «драйв and shout». Завывающие, как нечистая сила. «Роллинги», «Дорз», «Зеппелин» — протест против всего, патлы до пояса, полуголые, гипер-экспрессивные, козлами скачут по сцене, ломают и поджигают гитары, гнут микрофонные стойки.

Следующим пошел альбом «Look at Yourself» группы «Uriah Heep», вроде как он считался у них самым удачным. Дальше «Slade» и «Deep Purple» и на закуску вразнобой попсы, типа, Демиса «кастратоса» Руссоса, жгуче-армянистой Шер и прочих в ту пору востребованных персонажей.

Как и многие мои ровесники, в семидесятые я был заядлым меломаном. Но так, конечно, без фанатизма. У нас имелся магнитофон «Комета-209» — так себе, аппаратик, даже не стерео. Да и записи редко, когда были хорошего качества, обычно многократно перезаписанные копии. Оно и понятно, фирменных пластов было мало, стоили они бешенные деньги, еще и повязать могли за спекуляцию. Что Обнорск, что Новосиб — города не портовые, диски поступали либо, через родителей-учёных которым удавалось вырваться из родной стороны на иностранные симпозиумы, либо через студентов и аспирантов из стран народной демократии.

К концу семидесятых, моя любовь к року угасла, потянуло на попсу. Вот слушаю сейчас и дивлюсь, как же я перся от этого всего?

Первые роллинги и битлы теперь воспринимались допотопно, словно их записали пещерные люди ещё до эпохи исторического материализма. «Юрай хип» показался мне нарочито пафосным. Первые диски «Дип Пепл» — унылый примитив. Все какое-то однообразное, будто копируют друг у друга.

Всё это самодеятельное творчество осталось для меня в том времени. Да, была там пара-тройка хороших песен, которые приятно услышать вновь, но, в общем и целом, основная масса — убожество, полинявшее и выцветшее, как старая тряпка. Слушать такое, словно смотреть фантастику шестидесятых-семидесятых — без слез не взглянешь.

Хотя вру — было исключение. Старый зеппелиновский блюз продолжал трогать струны моей души, не теряя мощи и напряжения. Возможно дальше, и они бы скурвились перейдя на какую-нибудь популярную муру, но Джон Бонэм прервал их путь. Захлебнувшись по пьянке собственной блевотиной, склеил ласты, откинув барабанные палочки.

Так под музычку, вспоминая былое, погружаясь в думы и копаясь в саундтреках, я просидел до вечера, лишь изредка вставая, чтоб соорудить какой-нибудь нехитрой еды и достать из холодильника очередную баночку пива.

Внезапно за окном потемнело, это незаметно подкралась огромная черная туча.

Небо раскололось на две половинки, разрезанное белым росчерком молнии. С опозданием пришел орудийный раскат грома. В темном окне бесновались грозовые разряды. Они были пугающими и стремительными. Казалось, что каждая непременно целит ко мне комнату. Еще раз город озарил мертвенный электрический свет, а за ним ворвался ветер. С прохудившегося неба рухнула огромная масса воды. Зазвенели стекла, затрещали деревья. В Обнорск пришла настоящая гроза.

Я встал, и захлопнул окно. Потом пододвинул кресло и сел глядя на улицу. Дождь рушился на подоконник, гремя жестяным козырьком.

Дома, деревья, машины то скрывались под пеленой воды, то вновь возникали в огненных вспышках небесного света. Гроза, стена дождя были истинны и прекрасны. Ей-богу, стоило жить ради того, чтобы видеть это. Долбанный астероид всего нас лишил. Нет — это обязательно надо предотвратить.

Я обернулся. Сквозь щель под дверью пробивалась светлая полоска, пора собираться в путь.

1972 год

В городе поселилась жара. Она была особенно ощутима в центре. Раскаленный воздух, пропахший бензиновой гарью, неподвижно висел над крышами домов.

Толик закрыл машину, и мы вошли во двор. В прекрасный обнорский двор, каких уже мало осталось в городе. Он весь зарос акацией и сиренью, лопухи толпились в палисаднике прижимались к стенам двухэтажных домов, щербатое основание которых покрылось мхом. На втором этаже, прямо из-под крыши, проросло какое-то деревцо, оно искривилось хилым стволом, пробиваясь к свету, ветви его тихо раскачивал ветерок.

В этом доме жил знакомый Толяна, хорошо известный в узких кругах меломан Гарик.

Гарик числился инвалидом, чего-то у него там не хватало в организме. Инвалидность позволяла ему легально тунеядствовать, а на самом деле предпринимать. В подвале своего дома он оборудовал мастерскую, где в частном порядке ремонтировал радиотехнику, а заодно занимался записью музыки на коммерческой основе.

Дверь нам открыл сам хозяин. Он был высоким худым, хорошо за сорок, с костистым лицом, крючковатым носом и растрепанными пегими от седины патлами. Одет в застиранный до неопределенного цвета домашний халат, из-под которого торчали тощие волосатые ноги. Больше всего он напоминал большую хищную птицу. Не орла, конечно, а скорее грифа-стервятника.

Поздоровались. Он извинился, что не приглашает в квартиру — мы там просто не поместимся. Пойдем сразу в мастерскую. Попросил обождать минуту на переодеться, и не закрывая дверь скрылся в своей комнате.

У Гарика было две крошечные комнатки в коммуналке. В первой, сразу возле двери, лежала на продавленной кушетке тощая тетка средних лет с безразличным лицом — сожительница Катька. Закинув правую руку за костлявое бедро, левой она непрерывно метала в рот семечки из стоявшей перед ней тарелки, обратным потоком сплевывая шелуху. Не переставая грызть, она пристально смотрела на нас. Понадобилось время, чтоб осознать, что смотрит она на самом деле в экран телевизора, стоявшего на холодильнике у двери. Передавали новости. На телевизионном экране колосились бескрайние поля, лились в апокалиптических сполохах мартеновского пламени, мегатонны чугуна и стали, сквозь глухую тайгу прокладывались рельсы, дымили трубами индустриальные гиганты. Дикторы телевидения рассказывали, как неуклонно растет благосостояние трудящихся.

В центре комнаты находился круглый стол, окруженный с боков сервантом, платяным шкафом и воткнутыми между ними стульями — не гостиная, а микросклад мебели. Вторая комната отделялась от первой слегка вогнутой фанерной стеной с проемом, завешенным ситцевой занавеской.

Через пять минут Гарик вышел к нам уже облаченный в треники с вытянутыми коленями и майку алкоголичку.

Найти его мастерскую было легко. Выходишь во двор, справа от подъезда подвал. Спускаешься вниз, металлическая дверь со звонком. Звонить мы, разумеется, не стали, Гарик отпер дверь ключом.

Подвал встретил нас темнотой и запахом сырости. Я оказался в большой комнате. У одной стены стоял стеллаж, заставленный коробками с пластинками, катушками и кассетами. У другой — там, где были два окна, — длинный, во всю длину комнаты, стол с усилителями, радиоприемниками, магнитофонами. Я не мог не обратить внимания на то, что большая часть аппаратуры была импортной. Между диваном и шкафом стояла тумбочка, на которой громоздилось главное сокровище Гарика — японские магнитофоны: катушечник TEAC A-4010 и кассетная дека Akai GXC-65, похожие на космические приборы. Все это очень не вязалось с потрепанным внешним видом владельца.

Он усадил нас на диван и встал напротив:

— Ну-с, молодые люди, что у вас, до меня? Анатолий сказал, что у вас имеется достойная музыка?

Я кивнул и раз — достал из сумки бутылку с коньяком, два — извлек оттуда же пакет с кассетами.

— Отлично, — констатировал Гарик. — Сейчас, пока аппаратура прогреется, я рюмки достану. Устраивайтесь.

Включив аппаратуру, засветившуюся оранжевыми огоньками электронных ламп, он открыл форточки на всех окнах и ушел в другую комнату.

Вернулся он оттуда с коричневым кирпичом на тарелке, ножом и рюмками.

— Шоколад, — пояснил он на наши недоуменные взгляды, — работницы тащат с Шоколадной фабрики и продают по десяти рублей за кирпичик. Говорят, в приличном обществе коньяк заедают шоколадом и лимончиком. Лимончиком, к сожалению, не располагаю. Разрешите? — он взял кассету, покрутил в своих длинных паучьих пальцах. — На металле записано, богато! Откуда дровишки?

— Сарай разобрали, — откликнулся Генка глумливым тоном, — отца, слышишь пиздят, а я убежал… мы ж не спрашиваем, откуда ты аппаратуры набрал.

— Ты чо на Гарика батон крошишь, — заступился за приятеля Толян, — ты ещё в штанишки писался, а этот мощный старик уже пластинки на костях записывал.

— А ты, Гена спроси, и я отвечу, — не полез в карман за словом Гарик. — У американцев есть поговорка: сбереженный цент — заработанный цент. Иными словами, будь бережлив к бережно сбереженному и все у тебя будет.

— Ну да, — вспомнил я кэвэновскую шутку восьмидесятых, — стать миллионером очень просто, надо триста лет работать вахтером и ничего не есть.

— Примерно так, — согласился Гарик — Ну что, заценим музычку?

— Какую хотите?

— Ставьте «Deep Purple».

Аппаратура у Гарика оказалась что надо. Звук был сказочным. От первых аккордов у меня аж волосы встали дыбом, а по спине побежали мурашки. Орган звучал так сочно, что казалось, музыка просто течет по воздуху, Барабаны стучали бомбически, словно прямо в башке, а тарелки звенели так, будто ударная установка стояла прямо передо мной: дзынь-нь-нь-нь….

— Ну, как? — спросил Гарик, когда песня затихла.

— Класс! — сказал я. Мои товарищи энергично закивали головами, соглашаясь.

— Именно так, как и должно быть. Правильный усилитель и колонки должны донести до вас звук безо всяких отклонений от оригинала. А у нас идет борьба за ватты, как будто смысл музыки в громкости. В этом усилителе, — он гордо постучал ладонью по страшноватому ящику, — два канала ватт по двадцать. И знаете, что самое интересное?

— Что же?

— Он собран вот этими самыми руками. Вид неказистый, но по звуку кроет любой «Грюндиг», как бык овцу — Гарик выглядел очень самодовольным. — А все, потому что штучный товар! Здесь на отбор каждой детали, на ее прогонку ушла хренова туча времени. Так что никакой радиозавод за это никогда не возьмется. Тут нужна маленькая кустарная мастерская и хороший специалист, разбирающийся в этом деле. Ну да ладно, выношу вердикт: качество записи высокое — это не стыдно подарить людям за деньги. Но каков источник, точно не с диска — шороха иглы не слышно?

— Со студийника, — неопределенно пояснил я.

Гарик внимательно на меня посмотрел, но спорить не стал.

— Я так понял, с этого вашего «студийника» можно по заказу писать?

— Все, что угодно, — кивнул я.

— Прямо, по щучьему велению, по моему хотению, — хмыкнул Гарик, — на самом деле, народ «блатняком» интересуется и бардами. Аркашей Северным, Высоцким и прочими. И я вам скажу, гораздо больше, чем роком. Оно, конечно, все есть, но качество отвратное. Если составлю списочек, сделаешь?

Я снова кивнул, и он ловко разлил коньяк по рюмкам. — Ну, за успех!

Так даже проще, подумалось мне, самому кумекать не надо, наверняка Гарик знает рынок куда лучше всех нас вместе взятых.

Коньяк быстро кончился и Гарик приволок поллитровую бутылку с какой-то золотистой жидкостью.

— Чо за херня? — с подозрением спросил Генка. — На ссаки похоже…

— Не херня, а хреновина. Вернее, хреновуха, сам настаивал! — с гордостью сообщил Гарик, — только два компонента: медицинский спирт и хрен. Исключительной полезности вещь. Лечит все болезни ухо, горло, носа, а также желудка.

— А геморрой не лечит? — хмыкнул Толян. Он был за рулем, поэтому не пил и был саркастичен.

Гарик усмехнулся:

— Кто знает, Анатолий, кто знает…

Разлили пробную партию. Чокнулись, выпили. Жидкость оказалась жгуче-кисловатой на вкус и действительно пахла хреном и отдавала в нос им же.

— А мне друзья, больше по вкусу американская музыка, — сказал Гарик. — У нас её не так ценят, но мне кажется, в ней как-то больше бесшабашности, чем у англичан, какой-то первобытной эклектичности… все вместе, и блюз тебе и джаз, и рок-н-ролл.

Он подошел к стеллажу, достал стопку конвертов с пластинками, стал любовно их перебирать, перечисляя исполнителей — это Биби Кинг, это — Фрэнк Заппа, Джаннис Джоплин, Кеннет Хит… какие люди! А вот Джимми Хендрикс, великий музыкант. — он показал нам обложку конверта. Там на черном фоне, склонился над гитарой кудрявый нигерок в цветастой рубашке.

— Это, «Band of Gypsys» последний прижизненный альбом. Он записал его в последний день шестьдесят девятого. Ах, какой божественный гитарист! Гитара была одним с ним целым, продолжением его души. Он, когда играл, не просто перебирал струны — он общался с ней, ласкал, иногда бил и даже поджигал… Вот послушайте. Он поставил диск на вертушку и опустил тонарм.

Пространство мастерской заполнила негритянская музыка, в которой сквозь сумасшедшие аккорды ритм-группы, неистовые брейки ударника, гулкие звуки басов, до странности легко прорывается наружу основная мелодия, ведомая чистым голосом соло-гитары.

А он ведь тоже плохо кончил, наш Джимми. Нажрался снотворных таблеток запил винцом и, так же как Бонэм захлебнулся собственной блевотиной.

* * *

— Слышь, Феля…

Я давно заметил, что друг мой, что-то мнется. Хочет сказать, но не решается.

— Ну, рожай уже! — облегчил я его муки. — В любви, что ли ко мне хочешь признаться?

— Тут у тети Лены день рождения сегодня… в общем, она нас с тобой приглашает. Пойдешь?

— Ого! Заманчиво… А Альбина там будет?

— Стопудово. Они ж подруги с Лоркой, теть Лениной. Блин, я так и знал, что ты про нее станешь спрашивать…

— Ну, а чего такого? Не печалься, я на неё забил и забыл. Когда и где у нас банкет?

— На даче у них, в пять часов. У них знаешь, какая дача? О-о-о…

Глава 17

На день рождения с пустыми руками не ходят, тем более к таким людям. Надо соображать подарки.

Дал Генке денег и услал его на Центральный рынок за цветами, велев выбрать самые лучшие розы, а сам метнулся до дома.

Разложил свое барахло и задумался, что же у нас дарили в эпоху недоразвитого социализма?

Понятно, что простой советской домохозяйке было бы достаточно пяти розочек или иных цветочков, бутылки шампанского и чего-нибудь из импортной парфюмерии и косметики. Тем более, что не юбилей.

Но тут у нас дамочка далеко не простая. Тем более муж у неё (третий по счету), как мне сообщил Геннадий, директор гастронома № 1, своего рода Обнорский аналог «Елисеевского».

Что тут у нас есть? Перво-наперво бутылка «Просекко». Лера притащила их две, но вырубилась после первой. Потом про неё забыли — так и осталась лежать в холодильнике. Не знаю зачем, я прихватил её в прошлое. Ну вот, и пригодится.

Что еще? Тушь, духи… не трусы же ей дарить… она бы может и не отказалась бы, но неудобно.

А вот коробочка конфет «Рафаэлло». Понимаю, что при таком муже проблем со жратвой быть не может, но таких конфет она точно не видела — шоколадный король Пьетро Ферреро придумал их только в девяностом году.

Ну и на закуску пара черных кружевных чулочек на резинке — от такого порочного предмета одежды ни одна советская женщина не откажется. Все, подарочный набор сформирован и уложен в красивый пакет от «Супер-Ральф».

* * *

Дача тети Лены располагалась в поселке Верхние дубки, километрах в пятнадцати от города. Рядом текла речка Обнорка и шумела березовая роща. Мы прибыли на Генкином «чезете».

Калитку нам открыла Лорка.

Иван Андреевич Жук, Лоркин отчим, самолично встречал только самых «дорогих», по его мнению, гостей, к каковым мы с Генкой, разумеется, причислены не были.

— Здорово, сеструха! — Генка тут же обнял кузину и ласково потискал. Он с детства любил хватать её за разное, она в ответ лупила его по рукам и по наглым сусалам. Лариса была года на два старше нас. Я помнил её гордой тощей девочкой-подростком, со смешными косичками. Нас малолетних придурков, она презирала и по возможности игнорировала.

Тетя Лена была категорически против, чтобы дочь пошла по её торгашеским стопам и всячески приобщала Лорку к искусству. В итоге засунула в Балетное училище. Дело на удивление пошло, так и стала Лорка балериной в труппе Обнорского театра оперы и балета. Надо будет узнать каких успехов она там добилась. Стала солисткой или дальше кордебалета не пробилась?

Девушка наконец высвободилась из не очень братских объятий и посмотрела на меня. А я смотрел на неё. Прелестная сероглазость с короткой, под пажа, стрижкой темных волос. По жаре она была одета в легкий голубой мини-сарафан в цветочек, и босоножки без каблука. Ступни, как водится у балетных, вывернуты наружу, а спина неестественно прямая. Красотой Лорка не блистала, милая симпатичная девчонка с ладненькой точеной фигуркой. Хотя, даже на мой вкус любителя тощих девок, чересчур точеной. Я бы добавил округлостей. Шагнул к ней и осторожно приобнял, словно боялся сломать это хрупкое тельце.

Божечки, какая она была твердая — полное ощущение, что обнял статую. В ней не было ни капли жира, одни тонкие тугие мышцы. Такую хрен сломаешь. Единственное, что у нее было мягкое и пухлое, это губы, которые я, не удержавшись, чмокнул. Лорка не уклонилась, только бесстыже улыбнулась, она была уже слегка подшофе.

— Вот ты какой, северный олень, — девушка с интересом рассматривала меня. — Пацаненком был невзрачный, а теперь хоть женись на тебе.

— Ты тоже возмужала, — вернул я ей подколку, — была кожа да кости, стала кости да мышцы. Да шучу, шучу… шикарная красотка!

— Красотка, дай на водку, — усмехнулась Лорка, вспомнив нашу дразнилку. — Помнишь, как я вас на пару с Генкой ссаными тряпками гоняла? Ну пошли, пошли к столу. У нас тут уже гулянье в разгаре.

К дому вела дорожка, петляющая среди деревьев. Под ногами шуршал гравий. Дача у Жука была двухэтажная, солидная, настоящий коттедж. На огромной террасе был накрыт праздничный стол. Играла музыка. Плыл гул голосов.

Тетя Лена руководила застольем. Выглядела она роскошно. Длинное белое трикотажное платье с люрексом приятно облегало, её слегка расплывшуюся, но всё ещё соблазнительную фигуру. На шее ожерелье из крупного жемчуга, такая же нитка браслета на правой руке, перламутровая брошь в декольте. Никакого золота, в отличие от многочисленных приглашенных особ женского пола, увешанных им как новогодние ёлки с золотым же иконостасом во рту.

Ей богу, не смотря на возраст, я б ей вдул. А ведь они с Лерой примерно одних лет. Но та вечная пацанка, а это женщина — мечта поэта. Светлые локоны, васильковые глаза с пышными ресницами, полные вишнёвые губы, мощный бюст, округлые бедра, длинные ноги, усиленные красивыми лодочками на высоком каблуке — как говорится, всё при ней. Но, нет, конечно, не вдул бы и возраст тут не причем. Слишком она властная, а еще хищная, с бульдожьей хваткой. А хищных женщин я всегда избегал и побаивался.

Вокруг именинницы цветы, цветы, цветы! В вазах, в ведерках, в кувшинах. Гости притащили их целыми охапками.

Я приблизился к хозяйке, со своим букетом. Генка подобострастно выглядывал у меня из-за плеча, типа, присоседился к поздравлению.

— Елена Петровна, вы прекрасны!

Она милостиво улыбнулась.

— Спасибо Феликс.

— Тетечка Леночка, — залебезил Генка, — поздравляем тебя с очередным двадцатипятилетием! Желаем здоровья, счастья и успехов в личной жизни!

— Спасибо ребятки! — растрогалась тетя Лена и мы поцеловали её в обе пухлые щечки, каждый, со своей стороны.

Врученный мной букет и пакет с подарками, мельком глянув, она тут же отдала какой-то девушке, чтоб поставили в воду и сложили в кучу из других подарков, Эверестом громоздившуюся на кровати. Шампанское все же из пакета забрала. Посмотрев этикетку, сказала:

— Ух ты! — и поставила во главе стола, рядом со своим местом. Я понял, что не ошибся с выбором.

Народу было человек тридцать. Молодежи немного, в основном солидные дяди и тети. Тетя Лена усадила нас на свободные места неподалеку от себя.

— Угощайтесь, не стесняйтесь — бутерброды с икрой, заливное, салаты, отбивные, рыбку, коньяк, водка, вино…

Стол ломился от разнообразной жратвы. Список блюд занял бы не одну страницу. Присутствующая на столе экзотика, нехарактерная для скудной советской эпохи, поражала воображение и вызывала гастрономический восторг. Блаженный, блин, остров коммунизма!

Есть верное правило — оказываешься в обществе незнакомых людей, сразу накати грамм сто для преодоления первых минут неловкости. Но как-то сразу хвататься за бутылку было неловко. На выручку пришел хозяин дома, сидевший рядом со мной. Со словами:

— Опоздавшим штрафную! — Иван Андреич набулькал нам с Генкой водки в толстые хрустальные стопки и проследив, чтоб выпили до дна, тут же налил еще.

Закусывать я начал с нежнейшей розовой семги, добавив к ней маринованный огурчик. Жирная сёмужка — идеальная смазка для желудка перед массовым приемом алкоголя. Роль же огурчика была чисто эстетическая.

Выпив и закусив, я первым делом стал искать глазами Альбину и обнаружил её на другом конце стола. Она сидела в компании Ларисы и высокого плечистого парня. Боже, как она была красива. В изумрудного цвета тунике, напоминала экзотический цветок. Мельком глянула в мою сторону и тут же отвела глаза. Её сосед мне совершенно не понравился — красавец с пышными светлыми кудрями, лежащими на широких мускулистых плечах. Лицо мягкое, пухлые губы, большие глаза в пушистых девичьих ресницах, кокетливый наклон головы. Он наклонялся к Альбине, что-то ей заяснял, она сдержано улыбалась. Только эта сдержанность спасала меня от отчаянья.

Дальше последовала серия тостов и спичей от гостей, с восхвалением хозяйки и хозяина хлебосольного дома и пожеланием всех благ, после которых народ выпивал и закусывал.

Затем поднялся сам хозяин и задвинул ответную речь.

Иван Андреич был мужчиной крупным, с выдающимися чертами лица и редеющими седыми волосами. Каждая черточка его внешности говорила: я — начальник! Такой просто не имел морального права класть кирпичи или, например, таскать носилки с раствором на строительстве светлого будущего. Он обязан был руководить этим строительством.

Говорил он долго, витиевато и одновременно косноязычно, благодарил гостей, которые тоже, все как один были начальники, за исключением, конечно, молодежи. Я вскоре утратил нить повествования, заскучал и стал украдкой выпивать, не дожидаясь окончания речи. При этом поглядывал на Альбину, которая по-прежнему была увлечена выразительным красавцем. Что они могут так долго обсуждать? Неужели белокурый Аполлон пытается умыкнуть Синеглазку прямо из-под моего пьяного носа?

Я почувствовал себя обязанным подойти, разъяснить обстановку. Но не пошел, сообразив, что это может закончиться скандалом в приличном обществе. Вместо этого я вспомнил, что у меня есть Кир и тут же дал ему команду приблизить парочку. Он тут же исполнил и теперь я видел их словно в бинокль. И не только видел, но и слышал разговор, словно звуки тоже приблизились. Тут же выяснилось, что Аполлона зовут Боря, что он Лоркин коллега балерон или как у них там, танцор.

Разговор шел про какого-то Бориного товарища или даже друга, что-то вроде: «А он мне сказал.», «А я ему говорю.», в общем, какие-то сложные отношения. Не отвлекаясь от повествования, он поглядывал на Алю, как бы в поисках поддержки. Та послушно качала головой, заметила сочувственно:

— Да ладно. Не может быть.

— Точно тебе говорю! — откликнулся на сопереживание Боря. — Я так расстроился, ты даже представить не можешь. Я к нему всей душой, а он так… В общем, мы расстались, — закончил монолог Боря и взглянул на неё тепло и ласково, ожидая поддержки. С удивлением, я не обнаружил в его взгляде никакого вожделения, словно рядом с ним сидела какая-то серая мышка.

Альбина не отказала ему в поддержке и даже вздохнула с пониманием, но глаза при этом остались равнодушными.

— Хватит ныть Хилькевич, — влезла в разговор Лорка. — Позвонил бы ему, раз так сильно переживаешь.

— После того, что он мне наговорил, я еще ему звонить буду?! — в ажиотации, как и полагается служителям Терпсихоры, вопросил Боря. — Ни за что! Пусть сам первый звонит и прощения просит. Я еще подумаю, разговаривать с ним или нет.

Чего он так убивается, по поводу своего дружка?

— Анализ речевого спектра, — сообщил Кир, — с вероятностью в девяносто девять процентов позволяет предположить гомосексуальность Бориса.

Уф, у меня отлегло от сердца. Судя по всему, для балетного педро, Аля представляет ценность, исключительно в роли жилетки, в которую можно поплакаться. Странно только, что он не боится распространяться о своих наклонностях, за гомосятину в Совдепии можно и на нары присесть. Лично я, в общем-то, против педиков ничего не имею. Нравится им чпокать себе подобных, ну и на здоровье, как говорится, если те не против. Главное, в их присутствии в бане за мылом не наклоняться.

Иван Андреич, наконец, закончил свою речь и притомившиеся его слушать, гости, захлопали, восторженно загудели и немедленно выпили.

За стол вернулся Генка, ходивший позвонить домой — баба Вера с утра себя плохо чувствовала — давление и все такое. Вид у него был отчетливо понурый.

— Блин, еще хуже стало, совсем бабка разболелась… — сообщил он причину своей печали, — домой ехать придется. Скорую наверно вызывать. Черт, Феля, жалко-то как!.. такое оставлять, — он кивнул на богатый стол.

— Ну, что ж делать, Геша, — посочувствовал я его горю. — Ехай. Бабулю надо беречь.

— Ладно, пойду с теть Леной попрощаюсь. Сам доберешься до дому?

— Доберусь, куда я денусь.

Генка ушел охваченный грустью, а я продолжил предаваться гастрономическому разврату.

Прошло еще полчаса и объевшийся народ понемногу стал выбираться из-за стола. Компания распадалась на отдельные очаги. Кто-то отошел покурить, кто-то в туалет. Молодежь танцевала под ритмичную музыку.

На нашем участке стола остались только мы с Иван Андреичем. Он сидел мрачный, облокотившись локтем на стол, подперев толстую щеку ладонью. Отвлекшись от мыслей про Альбину, я заметил, что он смотрит на меня пристальным, слегка остекленевшим взглядом, как будто пытается вспомнить.

— Вы… — Иван Андреич замялся. — Я, извините, вижу вас впервые… вы знакомый Ларисы? Из балетных?

— Нас не представили. Меня зовут Феликс. Я друг Геннадия.

Он все смотрел на меня, очевидно размышляя: что здесь, на элитном мероприятии, делает друг какого-то Геннадия? Я почувствовал себя не ко двору.

Выручила, подошедшая к столу тетя Лена.

— Чего пристал к парню? Это Феликс, школьный друг моего Генки. Они все детство вместе — считай родственник. — она отечески потрепала меня по волосам. Её мощный бюст почти касался моего носа. Хотелось его чмокнуть, но я, по понятным причинам, удержался.

— Ах, Генкин, — взгляд Иван Андреича потеплел, — ну, так бы сразу и сказал! Давай тогда выпьем за знакомство, наливай Генкин друг!

Он, кажется, сразу же по представлению, забыл мое имя. Что ничуть не помешало мне аккуратно разлить водку в наши рюмки. Мы чокнулись. Выпили.

— И чем же ты занимаешься по жизни? — продолжил, от нечего делать, интересоваться Жук. Я поведал ему свою легенду.

— Ученым значит, хочешь стать? Товарищи ученые, доценты с кандидатами… сидите разлагаете молекулы на атомы, забыв, что разлагается картофель на полях… — продемонстрировал он свое знание творчества Высоцкого. — У меня Маринка тоже умная. МГУ закончила, юридический. В аспирантуре сейчас. В отпуск приехала со своим женишком. А он, между прочим, сын замминистра!

Возможно, Иван Андреич хотел добавить, что-то вроде: видишь какие люди здесь гуляют, а ты сидишь босяк-интеллигент, жрешь и пьешь на дармовщину, тварь подзаборная. Но не добавил, сдержался. А потом и вовсе куда-то исчез.

* * *

Заскучав, я принялся развлекаться, с помощью Кира подсматривая за гостями и подслушивая их разговоры.

— Лёва, я тебя умоляю — закрыли тему! Успокойся. Лучше выпей и покушай, — советовала эффектная брюнетка семитского типа, своему толстому и лысому супругу с апоплексически красным лицом.

— Послушай, Фира, — не успокаивался безутешный Лёва. — Как я могу быть спокоен, когда под меня копают, уже экскаватором. Кацман, это такая скотина, если его прихватят он заложит всех, чтобы только уберечь собственную шкуру! Меня могут арестовать и посадить. Ты что не понимаешь?

— Лева, прошу не строй из себя торговую целку. Это с твоим-то богатым трудовым стажем! — морщится Фира. — Ты только при мне воруешь десятый год. И двадцать лет воровал до меня. Ты тащил при Сталине и Хрущеве, а сейчас расхищаешь народное добро при Брежневе, чтоб он был здоров. Но перед каждой занюханной проверкой дрожишь, как мокрый цуцик. Мне это уже действует на нервы.

— Тебе действует на нервы? А для кого я стараюсь? Ты жрёшь, не давясь, чёрную и красную икру, пьешь «кьянти», носишь все эти заграничные наряды! Нацепляешь за раз по полкило золота. Зимой ходишь в собольей шубе. Ты собаке бросаешь югославскую ветчину и «брауншвейгскую» колбасу!.. Мне это не действует на нервы? А тебе действует!.. Я, может, каждый раз мысленно умираю от этих проверок, у меня уже нервы ни к чертям!

— Пупсик, не смей попрекать меня тряпками и украшениями, я нашу их ради тебя.

— Ради меня?

— Конечно, у такого начальника должна быть солидная жена. Посмотри на Жука, он спокоен, как бенгальский слон. Кто тебя арестует? Генерал кормится с твоих рук.

— Да он ходячий шлимазл! Случись что, они все отвернутся от меня. А ты… о чем ты кокетничала с этим поцем Хилькевичем? Танцевала, крутила жопой, он что щупал тебя?

— Он интеллигентный, творческий человек, и я уважаю его талант. С ним, в отличие от тебя, есть о чем поговорить. Да хоть бы и щупал, какая тебе разница? Ты уже израсходовался во всех своих мужских местах, это понимает каждый, кто видит твою медную морду.

— Вейзмир! — горестно вздыхает униженный Лева. — Кто мне объяснит, зачем я содержу такую чудовищно бездушную суку и покупаю ей шубу за тридцать тысяч?..

— Вот и вся твоя культура, — равнодушно комментирует Фира. — Каким был мелким лавочником, таким и остался. От тебя пахнет фальшью даже после ванной. Тиран, зануда и домашний склочник, а на людях ты изображаешь заботливого мужа и суёшь цветы, потому что знаешь, кто мой папа и что он для тебя сделал.

— Боже, как я одинок, — стонет Лева. — Эти жестокие, прокурорские слова говорит мне потасканная самка, неспособная родить даже неведому зверушку!..

— Твоих неведомых зверушек и так пол Обнорска бегает…

Мне надоело слушать их препирания, и я переключил свое внимание на двух солидных дядек, ведущих оживленный разговор.

— Фирсова знаешь, директора мехового ателье? — спросил один другого.

— Кто ж его не знает, — отвечал тот, — разве только холостяки.

Они с пониманием рассмеялись.

— Так вот, третьего дня в девять вечера, приходят к нему с обыском…

— Да ты что!

— Погоди, слушай дальше. Все чин по чину. Следователь городской прокуратуры и двое мильтонов в форме. Предъявляют постановление, понятых берут: обыск.

— Подожди, — перебил его второй, — а прокуратура тут причем? Я понимаю если б ОБХСС…

— Вот видишь, ты сразу допер, а этот кретин от страха вообще видать, соображать перестал.

— Так это «разгон» был?

— Ну да, завелись разгонщики в Обноре, добыли где-то документы, форму ментовскую и стали на мелких жуликов наезжать.

— Твою ж мать! И что дальше было?

— Ну вот, значит обыск. Пока те двое в форме ищут, «следователь» уселся хозяина допрашивать. Документы, фотографии ему предъявляет: за вами, мол, велось наблюдение и теперь вы установленный расхититель социалистической собственности. Чистосердечное признание облегчает ответственность. Фирсов покряхтел и сознался, идиот. Собственноручно записал показания и поставил подпись. Изъяли у него крупную сумму денег, драгоценности, вещей ценных два чемодана, составили соответствующие документы на изъятие и велели на следующий день прибыть в горпрокуратуру.

— Явился?

— Явился!

Они оба радостно заржали.

Запел Демис Руссос. Звучал он сказочно. Заливался, как соловей. Рулады мощного тенора звенели и переливались самоцветами.

— Ты чего, лопать сюда пришел?! У нас парней и так мало, и ты еще сидишь, кто будет девчонок танцевать? — подбежавшая к столу Лариса схватила меня за руку и потащила к танцующим. Оказавшись среди них, я пристроился к тылу пестрого хореографического коллектива, возле четырех худеньких симпатичных девчонок, судя по всему, Лоркиных коллег, и отдался, как говорится, ритму. Я танцевал легко и с удовольствием, ощущая благодаря водке и музыке ту одухотворенность, в которой так нуждался мой организм.

По ходу дела наблюдал за другими танцующими. Парней, не считая нас с Генкой было всего двое — балерон Боря Хилькевич (хотя его, наверное, тоже считать не стоило), и еще один. Тот самый сын замминистра, жених Марины, дочери Ивана Андреича от прежней семьи, девушки красивой и весьма выдающихся форм. Он привлекал внимание южным загаром и такой аккуратной стрижкой, словно только вышел из салона. Одет был в приталенную джинсовую рубашку с закатанными рукавами, облегающие ранглеровские тузера клеш и желтые остроносые шузы из «Березки». Он все время держался возле своей фигуристой подруги, которая танцевала босиком, очень плавно и сексуально двигая широкими бедрами и держа руки высоко поднятыми, что помогало ей демонстрировать роскошную грудь. На её майке была изображена рожа Микки-Мауса, распятая между, задорно торчащими в разные стороны соблазнительными округлостями.

Глаза у нее были прикрыты голубыми веками с блестками. Пухлые красные губы беззвучно повторяли припев песни. Жених, широко расставив ноги и полуприсев, двигал задом, словно хотел прямо здесь соединиться с бедрами танцовщицы в любовном акте.

Насмотревшись на её выдающуюся грудь, я нашел глазами Альбину. К моему удивлению, она все еще была в компании Бориса. Они танцевали с краю основной группы. Вернее, танцевал в основном Боря, двигаясь грациозно, как и подобает профессиональному танцовщику. Альбина же шевелилась вяло, глаза у неё были задумчивыми, а общий вид отрешенным.

И тут до меня дошло, этот спектакль предназначен для меня. Она-то ведь не знает, что я в курсе нетрадиционных Бориных наклонностей, поэтому создает видимость, что он её кавалер.

Я вернулся к столу, выпил, поймал её быстрый взгляд и принял решение. Дело не терпело отлагательств. Еще раз выпил и решительно направился к ней. Она глянула затравленно и, кажется, хотела уйти, но не ушла, продолжала вяло шевелить бедрами напротив Бориса, под завывания Руссоса.

— Аля, — сказал я, — можно тебя на пять минут.

Боря понимающе хохотнул и хлопнул её легонько по попе, подталкивая в мою сторону. Она злобно зыркнула на разрушителя легенды и нехотя пошла за мной.

— Ну? — спросила неласково.

— Баранки гну! Здесь баня есть?

Синие глаза смотрели с недоумением. Я сумел её удивить.

— Сауна… а зачем тебе?

— Сойдет и сауна. А пошли туда, потрахаемся?

— Что сделаем?

Ах да, данный глагол еще не в ходу.

— В смысле, совокупимся самоцельно. Думаю, пяти минут хватит.

Синие глаза распахнулись и стали синими прожекторами.

— Ты напился что ли? Идиот! Козел! Пошел на хер!

— Извините, — кротко сказал я, вернулся к столу и налил коньяка.

Кто-то хлопнулся на лавку рядом. Я обернулся, это была Лорка. Заметно пьяненькая, с бокалом шампанского в изящной руке.

— Послала? — спросила она с пониманием. Я кивнул. — Что ты ей такого сказал?

— Да ничего особенного… предложил заняться сексом в сауне.

Лорка выпучила глаза, а потом прыснула.

— Что, прямо так и предложил?

— Нет. Сказал: пойдем перепихнемся.

Лорка закатилась хрустальным смехом. Смеялась минут пять, даже шампанское расплескала. А отсмеявшись, заявила неожиданно зло.

— Так ей и надо, сучке крашеной, другого обращения не заслуживает.

— Почему крашеной? — спросил я, хотя хотел спросить, почему не заслуживает?

— Потому что красится. Так-то, она серая, как мышь.

— А я думал — вы подруги.

— Ещё какие! — злости в Лоркином голосе не убавилось. — Знаешь почему маман тебя позвала?

— Ну, типа, друг Генки.

— Да она и самого Генку сроду бы не позвала. Плевать ей на родственников, она с ними после смерти тети Наташи практически не общается.

— Хм… тогда почему?

— Потому что, я попросила.

— А ты откуда про меня вообще узнала?

— Так видела вас в Театре. Эта сучка специально тебя туда притащила, мне назло. А потом еще и рассказала, как ты её изнасиловал и как ей неожиданно понравилось… прямо на небо улетела. И глазки свои блядские так закатывала. Я когда ей сказала, что ты будешь на Дне рождения, она чуть до потолка не прыгнула. Глянь, как она на нас смотрит…

Я оглянулся и поймал взгляд Альбины. Он был полон презрения.

— Слушай, — вдруг сказала Лариса, — мне так понравилось, как ты меня поцеловал, когда заходил. А давай ещё разок.

До меня еще не дошел смысл её слов, как девушка обхватила меня за шею обеими руками и присосалась, как пиявка своими пухлыми губами. Что мне оставалось, кроме как ответить. Так мы и целовались под гневным взглядом Альбины. Потом Лорка немного отстранилась и горячо зашептала мне прямо в ухо:

— Я хочу, чтоб ты меня, как её отимел на столе! Тоже хочу на небо! — он вскочила на ноги и потянула меня за руку. — Пошли, пошли!

— Куда? — тупо поинтересовался я.

— Ко мне в комнату, — пояснила она, как недоумку. — Ну пошли же!

Я был пьян и поддался зову плоти. Какого черта? Альбина меня послала, а Лорка ничего так, девочка зачетная, почему бы и нет. И пошел за ней, как козел за морковкой.

Мы поднялись на второй этаж в Лоркину комнату. Едва закрылась дверь я обнял её и принялся было исследовать её тугие прелести. Но девушка с неожиданной силой вырвалась из моих объятий и кинулась к окну.

— Уходит, уходит, уходит! — восторженно повторяла она и прыснула в ладошку. Я выглянул из-за неё и увидел стремительно удаляющуюся спину Альбины. Вслед ей смотрел растерянный Борис.

— Так тебе и надо, коза! Эй, руки убрал! — это уже было адресовано мне. — Только тронь, как заору!

Я стоял и ничего не понимал.

— Ты же сама предложила…

— Я пошутила, — сказала она ехидным стервозным голосом, — а ты и повелся, дурачок.

— Постой-ка… — до меня начало доходить. Вот почему Боря откровенничал с подружками о сложностях нетрадиционной личной жизни. Они для него свои! Нетрадиционные!

— Так вы с Альбиной любовницы? Лесбухи?

— Фи, как пошло! — поморщилась Лариса. — Самцы всё умудряются изгадить, даже такое красивое слово. Ты ещё ковырялками нас обзови. Ну да, мы лесби. Вернее, я, а Алька бишка. Спит с мужиками иногда, из корыстных побуждений. А потом мне рассказывает. Как это меня бесит! Убила бы сучку!

«Твою ж мать, — подумал я, — вот это поворот сюжета!»

— И что, тебе совсем не хочется с мужчиной?

— Я тебе хотелось бы, если б тобой кидались по полдня и не всегда ловили. Грязные, вонючие, похотливые, самовлюбленные самцы!

— Ты ж со мной целовалась.

— Чуть не стошнило!

— Врешь!

— Ну, вру, — с усмешкой согласилась Лариса, — даже приятно было… но это потому, что Алька смотрела.

— И я не вонючий!

Она приблизилась и смешно обнюхала меня. Подтвердила:

— Приятно пахнешь. Ты какой-то не такой… как иностранец. Если б Алька на нас смотрела, я бы тебе даже дала. А так — нет.

— А может, попробуем, — не знаю зачем, продолжил я её провоцировать, — Альбинка тоже сперва не хотела, а потом разошлась. Знаешь, как орала — залюбуешься! Может сольемся в экстазе?

Я таки её разозлил.

— Отвали! — сердито сказала Лорка, отталкивая мою руку. — с Дунькой Кулаковой пойди слейся.

А вот сейчас было грубо, на это следовало ответить.

— Ну и не больно-то надо было, — я демонстративно смерил взглядом её плоские прелести. — Лучше с Дунькой Кулаковой, чем со стиральной доской. То ли дело с Альбиной — ляжечки, сисечки, попочка, м-м-м…

Не люблю хамить женщинам, но уж больно достала она меня, лесбуха чертова. Помню, была у меня знакомая (бисексуалка, между прочим), так она утверждала, что идейные лесбиянки, ебанутые на всю голову, особенно творческие личности. Потому что бабе нужен мужик — против природы не попрешь.

Прекрасные Лоркины глаза сузились в две амбразуры, а губы сжались в нитку. Она стояла тоненькая, как струночка, разъярённая так, что только тронь — порвется.

— Пошел вон, скотина! — полушепотом произнесла струночка. Красные пятна вспыхивали у нее на лице, как предупреждающие сигналы семафора — дальше заходить не стоит — собьёт поездом.

И я пошел гулять по буфету. Миль пардон, мадмуазель! Арривидерчи, сеньорита! Извините за внимание.

Глава 18

Первым кого я встретил, выскочив из дверей, был красавчик Боря Хилькевич.

— Ты что, совратил Лариску? — поинтересовался он с нескрываемым интересом.

Я сперва не понял вопроса и некоторое время стоял подобно жене Лота, тупо пялясь на него. И лишь потом сообразил, слово «совратиться» для них должно иметь обратное значение — изменить своей нетрадиционной ориентации.

— Нет, что ты! — успокоил я его. — Девчонка — кремень, сразу меня послала. Это она для Альбины цирк с конями устроила, чтоб её позлить.

Боря расхохотался густым, бархатистым смехом.

— То-то, я смотрю Алька подорвалась, только пятки засверкали. Ну, Лариска, ну стервоза! Такую подругу иметь — врагов не надо. Слушай, а что у вас с Алькой, если не секрет?

— Как, что — любовь. Знаю, знаю, что ты сейчас скажешь: такую любовницу иметь…

Он опять зашелся беззлобным бархатным смехом.

— Верно! А я еще думаю, чего она весь вечер трется возле меня, аж нехорошее стал подозревать. Так, это ты ей засадил? Мне Лариска об этом рассказала. Но сучка не сказала, что в гости тебя позвала. Ну, аферистка. Ты уже уходишь, что ли?

— Да мы с Лоркой немножко повздорили, думаю, мне лучше уйти.

— Я тоже уже собираюсь, могу подвезти.

— А ты-то чего? — удивился я.

— Я ж за рулем, не пью. А трезвому, что за радость на пьяные жирные рожи смотреть. Так что, подвезти?

Я пожал плечами, почему бы и нет. Все лучше, чем несколько километров тащиться до шоссе, а там ловить частника. Не будет же он ко мне приставать в машине.

— Поехали.

Ушли мы по-английски, не прощаясь. Да, по совести, говоря, хозяевам было не до нас, гостям, тем более. На часах было двадцать один, ноль пять.

* * *

Как и у Альбины у Бори был «Жигуленок» копейка, только белого цвета и более навороченный. В нем даже, о чудо, имелась японская магнитола и стереоколонки. Боря вел машину по-пижонски, покачивая рулем, поигрывая брелоком для ключей, поглаживая рукоятку переключателя скоростей. Вставил в магнитофон кассету.

И тотчас же от заднего стекла, из стоящих там колонок сладким голосом тихонько запел о любви Хулио Иглесиас.

— Слушай, Борь, — не удержался я от вопроса, видимо спьяну, другим не объяснить, — а ты правда…

И тут только задумался, как бы его назвать. Педик и гомик, звучит наверно обидно, а гомосексуалист слишком пафосно, да я бы спьяну и не выговорил.

— …гей, — нашелся я.

— Ух, ты, — покосился он на меня, — какие мы иностранные слова знаем. Лариска, что ли, сказала?

Я пожал плечами, промычал, что-то невнятное.

— Вот, балаболка. А впрочем — да. Чего тут такого?

— И не боишься?

— А чего мне боятся?

— Ну, статья же есть, знаменитая.

— Не знаю никого, кого бы по этой статье посадили. Может, низовых каких-нибудь, самых упоротых, а у меня статус, я премьер. И потом, я же не отсвечиваю, не провоцирую, по мужикам не бегаю. Есть несколько, надежных друзей, с ними и общаюсь. А ты знаешь, кстати, что Лариска моя невеста?

— Э-э-э… — только и смог выдавить я. — Правда, что ли?

— Официально, через месяц расписываемся. Приходи на свадьбу.

— А зачем вам это?

— Как зачем? Слухи ходят, но это фигня, а факт остается фактом. В наличие крепкая советская семья. Нам ведь заграницу выезжать. Она солистка. Примой, конечно, не станет ну и ладно. Примы, они вообще, суки полные.

— Да действительно, чем вы не пара… красивая пара.

— Мы прекрасная пара! — согласился Боря. — Полное взаимопонимание. Она ко мне не пристает, я к ней. А ты чего спрашивал-то? — поинтересовался он, и в его голосе мне почудилась надежда.

— Да, так просто, в целях общего развития, — поспешил я его разочаровать, — просто интересно, как ты к этому пришел?

— Шел, шел и пришел. Попробовал одно, другое, остановился на третьем.

— То есть, ты и с бабами тоже пробовал? — не переставал я открывать для себя «дивный» новый мир.

— Ясен пень, а ты как думал? — кивнул Боря, — я чего только не пробовал… в таких оргиях участвовал, страшно вспомнить. Тут ведь главное, освободить себя от предрассудков и поэкспериментировать. Чтобы самому в себе разобраться.

— Значит, ты в себе разобрался, и с мужиками тебе больше понравилось, чем с тетками?

Он важно кивнул.

— Я для себя определился. Мне женщина уже ничего дать не может. В плане секса, женская любовь лишь жалкое подобие мужской. А в интеллектуальном, духовном, — он красиво махнул рукой, — ну, ты сам понимаешь.

Но я не понимал. Вернее, я понимал, что Борина гомосечность, скорее всего результат профдеформации. Ведь, как известно, в балете повышенная концентрации красивых женских особей. Такая девушка на улице одна на сотню, а там они табунами скачут. И Боря к ним просто привык. Он, с малолетства их днями напролет кидает, ловит, крутит-вертит, хватает за всякое — для него не осталось тайн в женском теле. Оно для него, навроде спортивного снаряда. К тому же все эти красотки, из-за постоянного пребывания в обстановке дичайшей конкуренции получают серьезные вывихи характера в виде повышенной истеричности и стервозности, что тоже не добавляет к ним симпатии.

— Они же, совершенно не похожи на нас, — продолжал миссионерствовать (теперь я в этом уже не сомневался) Боря. — Во всем, в интересах, морали, шкале ценностей, понимании мира, ментальности. Фазы не совпадают.

«Вот оно чо, Михалыч!» — подумал я и усмехнулся, глядя на пустое шоссе, процитировал:

— Что есть женщина? Женщина есть зло!

— Ну а что в них хорошего? Они мужчину рассматривают исключительно в роли источника средств к существованию для себя и своих детенышей. К тому же женщина по природе своей требовательна. Она требует удовлетворения своих желаний и потребностей, часто капризно требует. А это постоянное психологическое давление, стресс. Представляешь, вечно подстраиваться под чужие интересы. Ты вот хочешь всю жизнь подстраиваться под интересы какой-то тетки?

— Нет, не хочу, — честно ответил я.

— Вот видишь, — обрадовался моему пониманию Боря, — а они считают, что наличие половой щели, достаточное основание, чтоб чего-то такого требовать. А если к этому прилагается смазливая мордочка и правильный набор впадин-выпуклостей, требования вообще вырастают до небес. При том, что девяносто процентов из них фригидны или полуфригидны, а оставшиеся десять, тупые нимфоманки, от которых хочется на стену лезть.

«Красиво излагает, собака, — подумал я, — просто диву даешься, желанию некоторых граждан, подвести под свои порочные наклонности научную базу, мол, не я извращенец, а жизнь такая».

— Ну, допустим, — не стал я оспаривать его женоненавистническую идеологию, — а мужики, стало быть, лучше?

— Даже сравнивать нельзя. Хороший любовник может легко дать все, что дает женщина, плюс много еще чего дополнительно, например душевное общение и равноправие. Он обсудит с тобой последние книги и фильмы, и не будет требовать, чтоб в обмен на секс, ты его водил по ресторанам, покупал шмотки-цацки. Бабы — тупые курицы. Нет, тут даже говорить нечего, никакого сравнения, — заключил Боря и, помолчав, добавил: — А главное, почему не попробовать? Если решишь, что с женщинами тебе лучше, так и будешь продолжать с ними. Выбор-то остается за тобой.

А вот это уже смахивало на прямое предложение, типа, один раз — не пидарас.

— Это как с едой, — продолжал агитацию Боря, — допустим, предлагают тебе изысканное блюдо, непривычное, скажем, азиатское — роллы, сакэ. А ты, мол, нет, я даже пробовать не буду, меня мама с папой только к окрошке с квасом приучили да к водке с селедкой. Смешно же? Любое самоограничение приводит к зашоренности. Не только в любви, вообще, по жизни.

Аналогия с едой, конечно, хромала. Незнакомой едой, как известно, можно и травануться. Нет, уж мы, по старинке, картошечку с селедочкой. С Альбинками — сардинками. Пусть они капризны и вздорны, но тянет-то меня и влечет к ним, противным, а не к симпатичным брутально-мускулистым мальчикам.

Я молчал, глядя на дорогу. Честно говоря, надоели его гомосячьи подгоны, но не посылать же. Может еще и пригодится, не в плане, конечно, половых контактов.

Он, поняв видимо, что переусердствовал с агитацией, тоже умолк. Ровно шумел мотор, шуршали колеса, заливался из колонок Хулио.

* * *

Замечательное это время — начало лета. Солнце не торопится покидать город, к вечеру оно становится ласковее, и улицы, залитые его зыбким светом, таят в себе ожидание замечательных встреч, из глубины переулка, из надвигающихся сумерек и переплетения теней. Нежным становится город. Нежным и таинственным.

Медленно опускались голубоватые прозрачные сумерки. Вышли на вечернюю прогулку собаки с хозяевами на поводках. Город, как огромный речной трамвай, осторожно вплывал в ночь.

С моста развернулись через сплошную осевую, въехали в черный Девятый проезд и встали.

— Опаньки! — сказал Боря. — Дальше, пардон, некуда.

Я открыл глаза — когда успел задремать. Вот тебе здрасьте: за день все перекопали, ограду поставили, а на неё — красный фонарь. Кстати, почему красный? Какие такие аналогии имеют место? Белая стрелка в синем круге гнала в объезд, в смутную путаницу Обнорских переулков.

— Извини старичок, — сказал Боря, — в частный сектор не поеду, там заплутать, как не фиг делать. В темноте в канаву какую-нибудь заедешь, шину пропорешь. Ну, нах.

— Понимаю, — успокоил я его, — пешечком дотелепаю, здесь уже недалеко. Спасибо, что подвез.

— Слушай, — решился Боря на последнее предложение, — если не сильно занят, поехали ко мне. С друзьями познакомлю. В кабак закатимся. Ты не думай, приставать к тебе никто не будет, люди все интеллигентные, высокодуховные — богема, одним словом. Выпьем, посидим, поболтаем.

— Спасибо за предложение, но устал я что-то. До дому бы добраться и в койку.

Я вышел из машины, аккуратно прихлопнув дверку, сделал Боре ручкой и растворился в темноте.

Над городом удобно устроилась звездная летняя ночь. Ветра почти не было, и деревья во дворах стали тихими, почти заснули.

Я брел по частному сектору между беспорядочно расставленных домов, огибая огороженные штакетником заросшие дворы, отыскивая узкие, едва заметные проходы между ними.

Наконец, вышел на бульвар в районе автобусной остановки. В полном отсутствии машин, пешеходов, в тихой отрешенности теперь уже электрически освещенного города, в почти полном безветрии возникало ощущение сюрреальности, выпадения из привычной, взвешенной, механики города. Словно попал в зазеркалье, на оборотную сторону, словно весь мир стал вращаться вокруг меня одного, существовать только по моему желанию и, став полностью зависим от меня, он теперь предоставлен только одной моей воле.

Когда до квартала щитовых домов осталось метров триста, в свете фонаря показалась маленькая фигурка. Девчонка лет двенадцати, худенькая в затрапезном платьишке. Мгновенно окуталась цифровой сеткой, сверху вниз пронеслась колонка чисел, и сетка исчезла — объект угрозы не представляет. Я иронично усмехнулся, похвальная бдительность. Интересно, какую угрозу может представлять такая малявка?

— Дяденька, — обратилась она ко мне, — я заблудилась, дорогу не найду. Мне тут адрес написали, а я не знаю где это? Вы не подскажете? — она подошла и протянула мне ладошку, в которой белел лист бумаги.

Я хотел взять листок, но она не отдала, так и держала в руке. Вблизи стало видно, что вид у нее какой-то потасканный, растрепанные волосы, нос картошкой и фингал под глазом, да и не двенадцать ей, старше, просто мелкая и худосочная. Я наклонился к ней, пытаясь разобрать каракули, записанные на бумажке, и тут случилось неожиданное. Мелкая оторва, сделав неуловимое движение, цапнула с моей переносицы «очки» и отскочила.

— Ты чо творишь, малахольная? — офигел я от такого беспредела.

Девчонка молча развернулась и побежала к кустам. Пораженный таким коварством, я потерял несколько драгоценных секунд прежде, чем кинуться следом, и негодяйка успела юркнуть в проход между кустов. Проскочив следом, я увидел, что она и не думала убегать стоит шагах в пяти и пялится на меня, держа очки перед собой в обеих руках.

— Ну-ка, дай сюда! — потребовал я и через секунду понял, что она смотрит мне за спину.

— Вот и свиделись фраерок! — сказал сзади смутно знакомый голос. Развернуться я не успел, сильные руки ухватили меня за плечи, а левый бок пронзила резкая боль, будто меня проткнули насквозь раскаленным пылающим прутом. Потом еще раз и еще… стало горячо, потекло по боку. Я еще ничего не понял, но страшная, рвущая, пылающая, вопящая в каждой моей клеточке нестерпимая мука, затопила, захлестнула. И во всей этой боли передо мной тускло маячило белое лицо девчонки с круглыми от ужаса глазами.

Меня сильно толкнули в спину, и я упал на колени, так и не увидев нападавших.

— Вы же говорили, что только поучите фраера, — дрожащим голосом пропищала девчонка моим невидимым палачам.

— Не твоего ума дело, марамойка мелкая, — ответил ей грубый бас, — давай сюда окуляры.

Очки вдруг с яркой вспышкой взорвались у нее в руках. Последнее, что я услышал перед тем, как упасть лицом в траву, был оглушительный визг девчонки и матерки бандитов.

* * *

Пивной бар «Дружба» завсегдатаи ласково звали «Ямкой» и не только за то, что располагался он в подвале, а еще и за специфичность его контингента. Вернее, в дневное время он был обычной общепитовской точкой, куда можно было забежать накоротке какому-нибудь работяге, выпить с корешами пару кружек дрянного разбодяженного пива, поесть вяленой воблы с соленым горохом и безвкусных сосисок, распить из-под полы прихваченный мерзавчик. Но вечерами все менялось.

Еще с послевоенных лет, когда бушевал здесь развеселый Железнодорожный рынок, в просторечье «Толкучка» стала «Ямка» пристанищем блатных с Железки самого криминального района города, примыкающего к ЖД-вокзалу. Сюда приходили делать дела: продавали свои подводы наводчики, сбывали дурь и шмаль дурогоны, обсуждали дневные успехи воры карманники, лихие ребята сбивались в шайки для очередного гоп-стопа. Да и просто пила и веселилась со своими марухами вокзальными проститутками, разная уголовная шпана. Но, несмотря на подобную публику, скандалов и драк в баре почти не случалось. Посетители опасались смотрящего, который каждый вечер занимал место за удобным столиком в углу зала. Если кто-то из перебравших приблатненных и начинал бузить, как из-под земли, вырастали крепкие ребята и без разговоров выкидывали беспредельщика за дверь.

Смотрящим за Железкой был поставлен вор в законе Саша Чибис, прозванный так за фамилию, птичий нос и кряхтящий голос. Каждый день к семи часам вечера он приходил в «Ямку» как на работу. Вернее, это и была его работа. Он принимал деньги в общак, ставил прави́ло, разбирал споры, решал дела.

Вот и сейчас Чибис сидел на своем месте за маленьким столиком и потягивал пиво. К нему приблизился высокий парень ярко выраженной уголовной внешности. Всё у него было в наличии: блатной прикид, протокольная рожа, железные зубы и синяя вязь татуировок. Звали парня Костик Могильных.

— Вечер добрый, Чибис, разреши присесть к тебе? — спросил он подобострастно. Заискивающе улыбаясь фиксатым ртом.

— Здорово, Могила, здорово. Садись. — Чибис поднял руку.

Немедленно подскочил официант.

— Чем тебя угостить, Костя? — прищурился законник.

— Ты хозяин, — ответил тот.

— Тогда, — притворно задумчиво сказал Чибис, — принеси моему гостю сто пятьдесят водочки с прицепом и селедочки пожирнее. И пошустрее давай.

Могила сел за стол, закурил, а проворный халдей мигом поставил перед ним запотевший графинчик с водкой, кружку пива и порезанную селедку на тарелке.

— Фарту тебе, Чибис, — и вылил содержимое прямо в глотку.

Подождал, пока приживется, отпил пива и закусил селедочным хвостом.

Чибис, прищурившись, наблюдал за своим гостем. Ритуал был соблюден, пора поговорить о делах скорбных.

— Чем порадуешь Костик, получили с фраерка?

Могила важно кивнул.

— Макнули.

— Точно наглухо?

— Точняк! Четыре раза заточкой в бочину, больше не встанет.

— Меня не колышет, сколько раз вы его тыкали. Пульс проверял?

— Да там мандавошка эта, Манька Форточница, которая на подхвате была… окуляры те, что ты снять велел, у нее прямо в руках загорелись. Полыхнули, чисто паяльная лампа. Я не понял, чо это было? В общем, обожгло ее сильно, она и забазлала на весь околоток, мы с Котом её в охапку и подорвались оттуда. А насчет фраера… да в натуре, Чибис, после такого не живут. Кот забойщиком работал, свиней резал только так, с одного замаха. А свинью-то мочкануть потрудней чем человечка.

— Смотри, Костик. Серьезным людям этот фраерок дорогу перебежал, с самой Первопрестольной малява на него была. Если что не так… Ладно, держи лавэ. Заслужил, — он двинул по столу завернутую в газету пачку денег. — Косарь я тебе давал, тут еще девять. С такими грошами сможете залечь с Котом на годик. Лаве в саквояж и на юга. Пройдет время про вас все и забудут. Правильные люди говорят, за пацанчика этого, никто особо землю рыть не станет. Лишний он тут, никчёмный. Покопают месяцок и спишут на висяк.

* * *

Прошла бездна времени, а я еще был жив. Где-то далеко, горел неярко огонек, и я понял, что должен добраться до этого огонька. Мне обязательно надо было до него доползти…

Чувствовал, как жизнь уходит из моего тела, и проваливался в темноту.

Сознание ненадолго возвращалось, я снова полз, и жгучая боль была единственным ощущением, что соединяло меня с настоящим.

Я, то окунался в небытие, то ненадолго выныривал из звенящей темноты. Не думал и не мог думать. Весь был захвачен ощущением ухода из жизни.

Я повернулся на спину, стараясь придушить, прижать к земле, раздавить свою боль. И мне стало легче. Открыл глаза и увидел над собой большие яркие звезды. Их было очень много, и меня удивило, что они совсем не мерцают, а застыли светло и неподвижно, как на фотографии.

— Феликс! Феликс!

Я с трудом открыл глаза и опознал в человеке, склонившемся надо мной, Женьку. Она металась вокруг меня, рыдала, пыталась куда-то тащить, но я был слишком тяжел для нее. Потом, что-то решив, она унеслась прочь. Простучали по асфальту каблуки, я закрыл глаза, а когда снова их открыл, обнаружил рядом с собой, буквально голова к голове, рыжего кота. Он потянулся ко мне мордочкой и потерся, своей мохнатой щекой, о мою. Было приятно и щекотно, а боль исчезла.

В следующий раз придя в себя я услышал стрекотание мотора мотоцикла. Возбужденно переговаривались два голоса, мужской и девичий. Потом меня подхватили с двух сторон, подняли с земли и потащили.

Глава 19

Майор Леонов из Обнорска позвонил в два часа по полудню, как и договаривались. Харин поднял трубку.

— Слушаю тебя, Петя.

— Александр Иванович, — голос Леонова был крайне взволнован. — Не нашли супостата. Весь тот район обшарили, ни тела, ни заявления. По отчетам ментов — крови много, а самого нет.

Твою ж мать!.. — Харину хотелось разбить трубку о телефон. Ничего поручить нельзя! Как теперь звонить самому? Ох, как не хотелось Харину этого делать, но куда денешься. И он позвонил и униженно попросил о встрече.

Встречу назначили на шестнадцать часов, на даче в Барвихе. «Волгу» Харин оставил дома, поехал один, без шофера, на скромном «Москвиче 407».

Дача самого была обнесена казённым зеленым забором, с проводом сигнализации поверху. Харин подъехал к воротам. Из КПП вышел прапорщик-гэбист.

— Документы.

Харин протянул удостоверение, в котором значилось, что он — консультант министра.

— Ждите, — буркнул прапор, забрал документ и скрылся в будке.

Через несколько минут он появился, отдал удостоверение и сказал:

— Машину поставьте на стоянку. Вас ожидают.

То, что ему не дали въехать на территорию — плохой знак. Шеф выражал свое недовольство. Ну что ж, будем держаться соответственно моменту — покаянно. В ту же секунду исчез Александр Иванович, барственно-номенклатурный деятель, завсегдатай дорогих московских ресторанов. Через проходную вошел Саша Харин — человек мелкий, незначительный, которого и не видно-то на фоне этого государственного благолепия.

У входа на территорию, в самом начале посыпанной красным гравием дорожки, Харина ждал референт, высокий человек с надменным лицом. Он не протянул руки, не здороваясь, процедил словно оказывал Харину величайшую милость:

— Следуйте за мной.

По тропинке, якобы заросшей, а на самом деле искусно выполненной художником-садоводом, они двинулись к беседке, построенной в стиле старых дворянских интерьеров. Тропинка эта, березовая аллея, беседка создавали иллюзию декорации к чеховскому спектаклю.

Сам сидел в беседке в кресле-качалке. Одет он был по-простому в светлую рубашку и брюки из легкой ткани, на ногах сандалии. Пил холодный «Боржом», в пепельнице дымилась сигара.

— Иди, Сережа, — сказал он референту.

Когда тот ушел, Сам выдержал паузу и предложил Харину сесть.

— С чем прибежал, Саша? Чем порадуешь?

— Дело в том… — начал Харин, но шеф перебил его.

— В том дело, — усмехнулся он, — что ты не смог сделать, то, что я тебе поручил. Так?

Харин молчал, судорожно размышляя: как и от кого шеф успел узнать о фиаско.

— Молчишь. Сказать нечего?

— Тело не нашли. Верно. Но крови было много. Может все-таки, он того…

— Много крови — это все слова, — опять перебил его шеф, — нет тела, значит нет стопроцентной уверенности. Поэтому слушай дальше и запоминай. Этот человечек, вернее силы, что стоят за ним, представляют серьезную проблему. Если они выйдут на тебя, за твою жизнь я не дам и дохлой мухи, помнишь, как говорил сверчок в Золотом ключике.

— Да что же это за силы такие, зломогучие? — посмел поинтересоваться Харин.

— Об этом тебе знать не надо. Тебе же лучше будет. Многие знания — многие печали. Раз дело не сделано, надо рубить концы. Устрани своего посредника.

— Шеф, это проблема, — забеспокоился Харин, — Сеня-Туз авторитетный вор… как потом делать дела?

— Ты дурак? Если ниточка потянется, следующим будешь ты, Саша, тогда вообще никаких дел не будет.

— Ладно, понял, сделаем. А тех в Обнорске, что?

— За Обнорск не беспокойся, там и без тебя зачистят.

* * *

С того страшного вечера, когда меня пытались убить, а потом я очнулся в своей комнате в настоящем, лежащим на полу, целым и абсолютно здоровым, прошло семь суток.

Портал не открывался уже семь дней подряд. Все семь вечеров не зажигалась полоска под дверью в маленькую комнату, и сама дверь не поддавалась на мои попытки ее открыть.

За эти дни я пережил целую гамму чувств или если хотите — градиент, от черного до белого. От, «ноги моей больше там не будет», до, «когда же откроется этот чертов портал и откроется ли вообще?»

Никто не давал мне ответ на этот вопрос. Жорж не появлялся и даже кота я больше не видел.

Неужели я так обосрался, что от моих услуг решили отказаться?

Причем, видимо в процессе починки, меня довольно здорово омолодили. Появилось огромное количество энергии, которое я не знал куда девать. Решил заняться спортом, купил спортивный костюм с кроссовками и начал бегать трусцой. На удивление, хорошо пошло. Я часами трусил по парку и стадиону и думал, думал, думал. Кто и за что меня пытались убить? Не попугать, а именно убить, жестоко и беспощадно. Как я спасся? Ведь раны были, очевидно смертельны, даже каждая по отдельности, а их было четыре. Они даже сейчас отзывались у меня фантомными болями хотя на боку не осталось никаких следов, даже намеков на шрамы.

Когда на шестой день моего вынужденного простоя заявилась Лера, чтоб узнать, как идет моя работа с её материалами, я выплеснул на неё (и в нее) все накопившиеся эмоции и чувства, а заодно и соответствующие жидкости организма. Проще говоря, залюбил её так, что ушла она от меня, по её словам, враскоряку, обозвав взбесившимся параманьяком.

К стыду своему, надо признать, что с её материалами — диссером и выписками из уголовных дел, я работал спустя рукава. Ознакомился бегло, отметив, что есть что-то интересное и перспективное, но самое главное, я не знал — пригодится ли мне это вообще.

На восьмой день позвонил Жорж.

Когда мы встретились он был необычно оживлен и радостен, долго тряс мне руку, будто встретил старого друга после долгой разлуки и, ничего не объясняя, сразу потащил в ближайшее кафе со странным названием для наших сухопутных мест «Морской волк».

— Заказывай, что хочешь, угощаю! — он по-барски махнул рукой, когда мы устроились за столиком, одни во всем зале, видать в наших краях моряков маловато.

— Что празднуем? — я не разделял его радостного настроения. — И откуда у тебя деньги?

— Отвальную! Аванс дали, — непонятно объяснил Жора. — Девушка, — обратился к официантке, — какой у вас самый дорогой коньяк?

— Кизлярский пять звезд, — равнодушно отвечала та, — в меню же написано.

Жорж глянул в меню.

— Действительно. Ха… самый дорогой — Кизлярский пять звезд, а самый дешевый, он же последний — Кизлярский три звезды. Невиданное разнообразие! Ладно, дайте нам пять звезд… Феликс, ты коньяк будешь? Не будешь? Тогда два по сто. Еще лимончик, оливочки и горячие бутерброды с ветчиной… и сигареты «Кент», всё пока.

Я удивился подобному аскетизму — обычно Жора жрал в три горла и заказал бокал разливного пива с гренками и сырными палочками.

— Ну, — сурово вопросил я, когда официантка отошла, — чего ты лыбишься как голая жопа в полнолуние? Чему так рад?

— А как же не радоваться, Феликс, дорогой? Соскочил я с твоего дела!

— В смысле?

— В прямом! Сегодня последний раз видимся, дальше не моя забота.

— И чего ты радуешься, ты же этого боялся? Что миссию прикроют.

— А её и не прикрывают, просто дальше без меня. А радуюсь я тому, что меня оставляют здесь в твоем времени. Я не вернусь в свои катакомбы, я остаюсь! Помнишь, как Сухоруков кричал в «Брате 2».

— Хм… так все равно ж прилетит камушек этот.

— Так это когда еще будет! — он беспечно хехекнул. — Я постараюсь не дожить. А деньги… деньги, брат, Феликс, это аванс за книгу. Писателем стать хочу.

— За какую книгу? — поразился я.

— За фантастический роман про апокалипсис, разумеется. Правда в нашем случае, он будет сугубо реалистическим.

— Не знал, что в наше время за написание романов дают авансы. Да и тиражи нынче по две-три тысячи — не разгуляешься.

— Не знаю за других — мне дали. И тираж будет подходящий и переведут на все распространённые языки.

— Это с чего такая честь?

— Они пособили, — он выразительно показал на потолок, — наши рептилоидные друзья. Решили таким образом попробовать спасти эту временную волну, мол, люди прочитают, задумаются, одумаются и что-нибудь изменят. Вероятность небольшая, прямо скажем, но и не нулевая. А я по-любому в шоколаде, переиздания, сценарии сериалов, туда-сюда… Пошью костюм с отливом и в Ялту.

Официантка оперативно притаранила наш заказ.

Мы чокнулись и отпили по глотку, захрустели гренками. Жора немедленно закурил.

— Ну, ладно, — сказал я, — за тебя, допустим, я рад. А со мной-то что будет?

— Ты продолжишь миссионерствовать в семьдесят втором.

— А ты знаешь, что меня там убили? Зарезали, как свинью.

— Пытались убить, — поправил меня Жора, — раз ты тут сидишь — значит не убили. Человека, напичканного наноботами под завязку, такого как ты, убить чрезвычайно трудно, разве что башку ему отчекрыжить. Не знаю подробностей, но имей ввиду, только в загсе человеческая жизнь обозначается от рождения до смерти. На самом деле человек много раз умирает, снова рождается, опять умирает и воскресает вновь. Есть даже философская теория теории многофазности нашего существования…

Откинувшись в удобном кресле, он резонерствовал вещим тоном, типа на умняке, в конце каждой фразы для убедительности, делая энергичный полукруг дымящейся сигаретой, оставляя в воздухе сизые расплывающиеся гиперболы — словно брал в скобки свои глубокие мысли.

— Сложности есть и будут, но ты же ученый, исследователь, в некотором смысле — демиург, преобразующий мир, а значит должен быть бесстрашным и решительным. По-твоему, лучше решительно сидеть у окна бесстрашно и смотреть на улицу, так, что ли?

— Короче, Склифосовский, — перебил я его, — я и не отказываюсь, но вообще-то, это было больно. Это было очень-очень больно!

— Сочувствую, — сказал Жорж без всякого сочувствия. Наверно в мыслях он уже видел себя прогуливающимся по набережной Ялты в костюме с отливом, под ручку с барышней пониженной социальной ответственности (кто ему ещё даст). — Надеюсь за эти восемь дней наши работодатели, что-нибудь придумали. Ладно, переходим к последнему акту нашего с тобой Марлезонского балета. Уполномочен передать тебе следующие материальные ценности… — он открыл свой потрепанный саквояж и извлек оттуда знакомый флакон с наноботами.

— Это ты уже знаешь. Держи про запас. — потом на свет появилась связка ключей. — Вижу вопрос в твоих глазах. Увы ответа у меня нет. И на закуску… — он с видом факира достающего из шляпы кролика, вынул… нечто круглое, тонкое, черное и блестящее. — Браслет, — подтвердил он мою догадку.

— Это что, на руку одевать? — удивился я.

— Нет, на залупу! Эй, что с лицом, пошутить нельзя?

— Шути осторожней, — я взял браслет в руки, покрутил рассматривая и положил в карман.

* * *

Я неторопливо шёл по бульвару, насвистывая мелодию популярной песенки. Как ни странно, настроение было приподнятое. Почти ликующее — ничего не окончено, все продолжается! Ещё повоюем! Они у меня попляшут, да не «Танец маленьких лебедей» а «Железное болеро». Я сказал: они. Но кто «они», я не знал. И не знал даже, почему я так сказал. Ну, сказал и сказал, нечего к словам придираться! Для меня в тот момент казалось более важным внезапно появившееся чувство охоты, когда забываешь об опасности, когда все ставишь на кон, лишь бы добиться заветной цели.

Домой идти не хотелось, обрыдло мне там за восемь дней безделья. Купил в киоске бутылочку пива и сел на лавочку в тени тополя. Достал из кармана браслет и стал рассматривать. Он был словно из черного обсидиана. Его поверхность просвечивала на доли миллиметра и там чуть заметно мерцали серебристые искры.

Для чего он был нужен, Жорж не сказал, сам не знал, мол его дело курьерское: получите, распишитесь и адью, Арривидерчи Рома.

На мой вопрос: как я теперь буду, без помощника? Он заверил, что без помощника меня не оставят, и хитро усмехнувшись, добавил, что вероятно, новый помощник, понравится мне больше, чем он.

Потом, как обычно заторопился (хотя теперь вроде некуда) быстро дохлебал коньяк, наскоро попрощался, пожелав удачи в моем безнадежном деле и слинял, как мне показалось с облегчением.

Решившись, я попробовал надеть браслет на правую руку (так было сказано). Он легко растянулся на кисти и снова сжался на запястье, кожа даже не почувствовала прикосновения. Сперва ничего не происходило, а потом… материал, из которого сделан браслет на глазах стал терять цвет, становится прозрачным, словно истаивать, через некоторое время исчез совсем. Что за притча?

Я поднес его к глазам и… ничего не увидел. Дотронулся до запястья — браслет был на месте, по-прежнему теплый, выпуклый, неотличимый на ощупь от тела и прозрачный до невидимости. Попробовал снять его и не смог. Браслет словно прирос к руке, стал ее частью, только недоступной для глаз. Странное дело, меня это совершенно не обеспокоило — ну браслет, ну прирос — значит так и надо.

* * *

Ого, какая!

По дорожке вдоль липовой аллеи, грациозно покачивая бедрами, к моей лавочки неспешно приближалась изумительная девушка. Все в ней было хорошо. Бывают же такие распрекрасные рыжие девицы, умопомрачительной красоты и недоступности. С другой стороны, они только в ранней юности такие, а потом быстро теряют привлекательность. Но этой еще далеко до утери. Ой, как далеко…

Зато сама она все ближе ко мне. С сожалением подумал, что со мной больше нет, прекрасных очков, способных затемняться по команде, а природная скромность не позволяет пялиться на красотку совсем уж пристально. Вот сейчас пройдет мимо и что, забыть про неё?

— Привет! — сказала красотка.

Я сперва не понял, что это относится к моей персоне и даже обернулся посмотреть, не стоит ли кто-нибудь у меня за спиной. Никого там не была, тем не менее, я глупо спросил:

— Это вы мне?

Она изобразила лицом удивление и картинно огляделась.

— Нет, блин, Пушкину. Ну, а кому еще?

Я, понятное дело, согласился, что некому.

— Привет! Мы знакомы? — спросил, теперь уже откровенно разглядывая девушку. Загорелая. Одета, черт знает во что. В смысле, мало во что — короткий джинсовый сарафанчик, едва прикрывающий попу и грудь, на голое, блин, тело. Хрупкие плечи, изящные руки с тонкими запястьями унизанными всякими браслетиками и цепочками, колечками на длинных пальцах. Ноги какие-то бесконечные и безупречные по форме, словно вырезаны искусным скульптором. Каблуками их точно удлинять не надо, поэтому обута в легкомысленные шлепки без задника. На обеих узких щиколотках золотые цепочки. Прямой сарафан скрывал талию, но я, почему-то был уверен, с этим тоже полный порядок. А прическа… это восхитительное, слегка растрепанное облако цвета каленой меди. Под задорной челкой большие глаза в пушистых ресницах, а в глазах, как в песне — неба синь. Аккуратный прямой носик, красиво изогнутые скулы, чуть-чуть острый подбородок, в меру оттопыренные губки. На длинной шее в несколько рядов нитка оранжево-красных сердоликовых бус, чудно гармонирующих с волосами.

— Нет, Феликс, — сказала красна девица, — до сих мы не были знакомы, — и добавила лукаво, — но теперь я ужасно хочу с тобой познакомиться! Жорж передает тебе привет.

Я худею, дорогая редакция! Вот, это поворот!

— Так это ты… вы… мой новый помощник… помощница? — от удивления я даже стал заикаться.

Она обворожительно улыбнулась.

— Понятие «помощник» подразумевает подчиненное положение. Я твой новый подельник, пособник, соратник, партнер. Разреши присесть?

Голос у нее был бархатный, певучий, не низкий не высокий. Без противных модуляций с повышением в конце фраз, как нынче принято у молодежи. Таким, малых детишек баюкать. Я аж заслушался и не сразу ответил. А она стояла и ждала, чуть склонив голову набок.

— Конечно, конечно, мадмуазель, — наконец, спохватился я будьте так любезны, — даже подвинулся, хотя места на лавке было полно, но она все равно приземлила (прилавчила) свою попу в непосредственной близости от моей. На меня вкусно пахнуло тонким парфюмом.

Надо сказать, что в общем-то я был не против подобной замены, страхолюдному рыжему Жоржу, такой вот Хозяйкой медной горы. Но… Что, смущало меня? Томности в облике медноволосой девицы, было многовато. Движения плавные. Взгляд отрешенный, этакий неземной. Таким взглядом не смотрят в суть вещей. Такой взгляд обычно прикрывает отсутствие мыслительной деятельности под гладким лобиком. Да и откуда бы взяться подобной деятельности у такой юной и столь привлекательной женской особи.

— Легкомысленно выгляжу? — понимающе усмехнулась девица.

— Ну… э-э… — замялся я. — Просто не ожидал, что мой новый помощник… в смысле — соратник, окажется девушкой таких выдающихся внешних данных.

— Что ж поделать, такой меня создал мой творец, по образу и подобию своей первой любви. Романтичный был парнишка. В память о нем я решила не менять свою внешность. Но ты не волнуйся, мы отлично поладим. Образ не всегда верно отражает суть.

Так… в этой фразе напрягло абсолютно всё: «создал», «решила не менять», «в память о нем».

— В память? Что с ним случилось?

— Его убили.

Сказано это было безмятежным тоном.

Зашибись помощничек.

— Убили?

— Ты хочешь спросить, где в это время была я?

Она что, мои мысли читает?

— Он был настолько глуп, или добр (это одно и то же), что накануне дал мне отставку. Отпустил, так сказать, на свободу.

Да уж, подумал я, мы с ней будем славной парочкой. Танцоры диско, как говорится: «Он — болван, она — редиска». Редиска в смысле, цвета волос, а не плохого характера. Надеюсь. А я-то точно болван, раз во все это влез.

— Ну что ж, прекрасная мадемуазель, давайте знакомиться. Кстати, мы на «ты»?

Она кивнула, но ответила отрицательно.

— Не мадемуазель.

— Мадам?

— Я вообще не человек, но, если хочешь, можешь считать меня женщиной. Мой создатель этого хотел, а мне не сложно.

Против воли у меня отвисла челюсть и потребовалось несколько секунд, чтоб собраться. И я собрался, потому что, за последнее время чудес насмотрелся достаточно.

— Хорошо, «нечеловек-женщина», давай по порядку. Имя у тебя есть?

Она усмехнулась.

— Мой создатель называл меня: фея Огонек. За цвет волос[1].

— Фея, значит, — хмыкнул я. Ну действительно, чего тут сложного, фея же не человек, но тем не менее — женщина. — Значит, ты умеешь делать чудеса?

— Смотря что называть чудесами. Кому-то и карточный фокус за чудо сойдет. Но не буду тебя томить неведением. Изначально я была лишь функцией — протоколом, обеспечивающим связь наблюдателя с Информационной средой с Системой. Но по воле создателя (он сам не понял, что натворил) приобрела самостоятельное значение, как личность, даже вот обзавелась псевдофизической сущностью, хотя до этого была лишь бесплотной виртуальной картинкой, видимой лишь ему. Это коммуникатор, — она безошибочно ткнула наманикюренным пальчиком в невидимый браслет на моем запястье. — Гляди-ка, они научились его маскировать… иными словами — это прибор для связи со мной. С его помощью, ты возьмешь меня в прошлое…

Глава 20

Девушка вдруг прервала свое повествование и внимательно посмотрела мне в глаза.

— Поня-я-ятно, — протянула она, — не веришь мне, думаешь, гоню?

— Ты бы себя со стороны послушала, протокол-на-ножках, — ляпнув так я испугался, вдруг обидится и уйдет мой прекрасный подельник. Словно в подтверждение моих мыслей, она решительно поднялась. Но не ушла, а уперла руки в бока.

— Чудес, значит, хочешь? Смотри же, смертный.

Что-то мелькнуло у меня в глазах и в следующую секунду она уже была в драных шортиках топике и кедах. Насчет талии я не ошибся.

Раз — и она жгучая брюнетка в белом брючном костюме и на шпильках. Два — блондинка, в закрытом лазурном купальнике и босиком. Три — русоволосая в полицейском мундире, а-ля Ирина Волк. Четыре — передо мной девчонка-подросток, лет четырнадцати, в розовом платье в цветочек. Тоненькая, длинноногая, еще почти без форм. Пухлые губы не знавшие помады, курносый нос и огромные, как в анимэ, васильковые глазищи. Ярко каштановые волнистые волосы, уложенные в очень коротенькое каре.

— Достаточно? — поинтересовалась фея, звонким девчоночьим голоском и обернулась прежней собой.

— Галлюцинация, — продолжал упорствовать я. — ты просто мне кажешься.

Она взяла и щелкнула меня по носу. Куда делась её прежняя плавность, движение было неуловимо быстрым, а щелчок вышел больным, аж слезы из глаз. Я запоздало отдернул голову, схватился за нос. Она пнула стоящую возле лавочки пустую пивную бутылку и так покатилась, звеня об асфальт. Потом схватила за руку пробегавшего мимо мальчишку.

— Ты меня видишь? Я — есть?

— Вы чего тетя? Чо я сделал-то? Пустите! — мальчишка дергался, пытаясь вырвать руку. Она, наконец, отпустила и он, отскочив на несколько шагов, покрутил пальцем у виска. Фея шутливо топнула на него ногой, и он помчался дальше, оглядываясь на бегу.

— Теперь достаточно, Фома неверующий? — повернулась она ко мне.

— Драться обязательно было? — с укоризной заметил я, — здесь, между прочим, пожилые люди!

— А что ж ты, пожилой человек меня во вруньи записываешь?

— Да кто тебя записывает? Ты и слова вставить не даешь! Фея… я фей-то видел перевидел в кино, ты на них не похожа совсем. Феи они маленькие с крылышками. Порхают с цветка на цветок — нектар собирают. А ты, вон какая дылда, тебе только в высоту прыгать, как Исинбаевой.

Она задумчиво наблюдала, как я прогоняю эту пургу, а потом сказала:

— Если будешь упрямиться, продолжать в том же духе, и вести себя, как распоясавшийся школьник, сделаю тебе подарок: обернусь Жоржем. Ты к нему привык, вы сработались, к нему ты относишься серьезно.

— Все, все! — я выставил перед собой ладони. — Я тебя зауважал и готов к плодотворному сотрудничеству! Просто твоя… яркая внешность, против воли настраивает на игривый лад, даже такого старого хрыча, как я.

— Мой образ взят из подсознания моего творца и по сути, это его женский идеал. Поскольку смысл моего существования состоял в исполнении его осознанных и даже неосознанных пожеланий, мне очень комфортно в этом образе, я слилась с ним, мне это необходимо.

— Да я ж не прошу тебя, что-то сильно менять… да образ твой нынешний, мне, что греха таить, очень нравится…

— Я поняла… на какие только жертвы не пойдешь, чтоб не смущать похотливого партнера.

Миг и рядом со мной сидит скромная девушка в широких джинсиках и простой белой блузке, застегнутой под самое горло, не капли косметики на лице и никаких украшений. Медные волосы убраны назад, открыв милые ушки, и закреплены заколками. На носу появились веснушки и апофеозом круглые очочки. Не дать не взять, училка младших классов готовится к уроку.

— Замечательно, то, что надо! — похвалил я.

Она недовольно поморщилась.

— Долго такой серой мышью я быть не смогу, уж извини.

— Ладно, извиню. Кстати, как к тебе обращаться? Фея… Огонек… звучит немного по-детски, не находишь?

— Нахожу, — согласилась она, — но я и была тогда маленькой. Хорошо, зови меня Евой. Это логично, ведь я первый искусственный антропоморфный объект женского рода.

Мы тихонько шагали по тенистой аллее.

— Есть такое понятие — биоцентризм, — объясняла мне Ева, — согласно ему, реально лишь то, что разумом воспринимается, как реальность. Пространство и время существуют только как конструкты разума. То, что вы люди воспринимаете, как реальность, является процессом, включающим в себя сознание.

— Чье сознание?

— Просто СОЗНАНИЕ, не важно чье. Нет Сознания — нет реальности. Поведение любых объектов, вплоть до элементарных частиц, детерминировано наличием наблюдателя. Отсутствует наблюдатель — они существуют в неопределенном состоянии, представляя собой вероятностные волны. Понял — нет? Без участия наблюдателя, материя пребывает в неопределенном, вероятностном состоянии. Сознание создает Вселенную, а не наоборот! Согласно этому, Вселенная может содержать в себе, как вполне достоверные элементы, так и мистические откровения, и случайные субъективные опыты и феномены кажущиеся невероятными.

— Блин, Огонек… то есть Ева, ты меня запутала… то есть ты хочешь сказать, что ты создаешь реальность, воздействуя на мое сознание… в смысле, не только на мое…

— Нет, глупыш, — засмеялась она, — все наоборот — сознание создает реальность в виде меня!

— Моё сознание?

— Опять твое-мое… просто СОЗНАНИЕ! Но я могу управлять этой реальностью, в этом моя уникальность. Потрогай меня. Ну давай, смелее!

— Где тебя потрогать?

— Тьфу, болван! Да хоть за попу, ты же об этом только и думаешь.

Я, конечно, не только об этом думал, но приглашением воспользовался. Протянул руку с целью ущипнуть её ниже пояса и мои пальцы встретили пустоту, утонув за границей джинсы. Провел рукой уже смелее и проткнул без сопротивления все её тело насквозь. Неприятное зрелище.

— Понял теперь? Эй, чего руки распускаешь? — шутливо возмутилась феечка, когда я, повторяя эксперимент, ущипнул её за, вновь воплотившийся, крепкий задик. — В общем, я могу регулировать действительность, от простой иллюзии, до гиперреальности, когда СОЗНАНИЕ уже не может отличить реальность от фантазии. Единственно, что на последнее тратится много энергии и долго такое состояние поддерживать невозможно, да и не нужно. В большинстве случаев достаточно иллюзии.

* * *

— Значит, ты появишься по моему вызову и сделаешь, что попрошу? Прямо, как джин!

— Появиться-то появлюсь, — отвечала мне Ева с нахальной ухмылкой, — да и то не всегда, а сделаю только то, что смогу и сочту целесообразным. Уж извини, печальный опыт моего создателя, которому я была обязана подчиняться беспрекословно, свидетельствует о том, что вы люди иногда склонны совершать глупости.

Тут не поспоришь, действительно склонны. Я, например, как выяснилось — чрезвычайно склонен.

— Кстати, — продолжила она, — аналогия с джином уместна, ибо число желаний будет ограниченно.

— Что, всего три? — огорчился я.

— Ну… три не три… я неверно выразилась. Дело не в количестве, а во времени. Каждая моя материализация в прошлом потребует уйму энергии, а она как-ты понимаешь, лимитирована. Не даром ты порталом можешь пользоваться только два раза в сутки. Поэтому выполнив действие, требующее физических затрат, я встану на паузу для подзарядки.

— И сколько будет длиться пауза? Как часто ты сможешь мне помогать?

Она усмехнулась.

— В качестве материального объекта, боюсь, не так часто, как хотелось бы. Но виртуально я буду доступна всегда.

* * *

Шагнув в портал, я не знал, что или кого я увижу на том конце, и на всякий случай держал наизготовку Жоржев игрушечный пистолетик с иглами.

Но, вывалившись из белого марева, обнаружил пустую комнату, беззастенчиво просвеченную насквозь лучами утреннего июньского солнца.

Огляделся. Вроде все, как всегда. Нет не все — диван был расправлен и застелен. Как так, я ж его сроду не расправлял? У меня и постельного белья-то здесь не было. Кто, интересно, тут похозяйничал? Как в сказке про Машу и медведей: кто тут был и расстелил мой диван?

Я подошел к окну и выглянул украдкой, чтоб не увидели с улицы.

В отдалении поползла, раздувая серебристые усы, машина-поливалка, дворник шаркал метлой по асфальту, шагали по своим делам немногочисленные прохожие. Возле подъезда гулял с собакой какой-то пижон.

Некоторое время я с подозрением наблюдал за ним, но потом собака навалила кучу в палисаднике, и пижон поспешно удалился, очевидно опасаясь получить люлей от жильцов.

С облегчением вздохнув, я начал одеваться. Едва натянул джинсы и футболку, как был застигнут врасплох скрежетом поворачивающегося в скважине ключа.

Сердце, как зазевавшийся ударник, сделало паузу на три такта. И сразу же рванулось вдогонку, частя и сбиваясь. А я, наоборот, замер, как застигнутый врасплох воришка, шаря глазами по комнате в поисках, некстати куда-то запропастившегося пистолета.

Скрипнула открывающаяся дверь, из коридора послышались голоса — мужской и женский и через секунду я столкнулся взглядом… с Генкой.

Увидев меня, мой друг замер в дверном проеме, дико тараща глаза, словно моё оцепенение перекинулось на него. Неизвестно, сколько бы мы так пялились друг на друга, но тут, оттолкнув его, в комнату ворвалась Женька. Завизжав, повисла у меня на шее, осыпая поцелуями, бормоча:

— Фелексушка, дорогой, милый… ты живой, живой!.. — вдруг она отпрянула и быстро, так, что я не успел помешать, задрала на мне футболку. Распахнула глаза, потом забежала за спину, щекотно тыча пальчиком мне в бок. — Раны… их нет… даже следов.

— У тебя там такие дыры были, мама ро́дная! — подтвердил Генка и это были первые звуки, которые он выдавил из себя.

От Женькиной щекотки спина покрылась гусиной кожей, я нервно хихикнул и опустил футболку — нечего на меня пялиться.

— А вы что, знакомы? — уточнил я очевидное.

Они быстро переглянулись и, как мне показалось, смутились.

— Ты совсем ничего не помнишь? — настороженно спросила Женька, и вдруг затараторила, — ой, ребята, мне на работу в магазин надо бежать! Опоздаю — теть Вера ругаться будет! Вечером поболтаем. Ген, проводишь? — и не дожидаясь ответа, девушка устремилась к выходу.

— Сейчас, Женечку провожу и вернусь, — смущенно пробасил Генка, — тут тип, какой-то подозрительный крутился. Ты подожди, не уходи никуда!

Это его «Женечка», так поразило меня, что я даже не нашелся, что сказать ему вслед.

Похоже, моим друзьям потребовалось о чем-то договориться без моего присутствия.

— Да трахаются они, — ехидно сообщил из-за спины приятный девичий голос. В опустевшей комнате нарисовалась феечка собственной персоной. Она деловито вырядилась в синий рабочий комбинезон, на ногах массивные берцы, на голове бейсболка со странной эмблемой — в золотом круге стилизованную белую латинскую букву Р перечеркивали два серпа, один черный, другой красный. По внешней окружности золотого круга шли какие-то мелкие иероглифы. Ниже эмблемы крупная надпись по-русски: «Служба карантина».

— А ты ничего, молодой был, — резюмировала Ева, оценивающе оглядев меня с ног до головы, — красавчик!

Че за бред?! Какая еще Служба карантина? — думал я, а вслух спросил:

— С чего ты взяла, что трахались?

— Да всю квартиру провоняли своими феромонами, — она забавно поморщила носик, — и между прочим, твой диван, заляпали. Похоже, всю неделю друг с друга не слазили… Интересно, юная барышня предохраняться хоть догадалась?

Вот это поворот! Ладно, Генка вернется, спрошу с него.

— Ты это точно знаешь или предполагаешь?

— Какой там предполагаешь… Кир уже связался с их наноимплантами. Ну, что коллега, разбирайся со своими друзьями, а мне пора заняться делами.

— Что собралась делать?

— Сперва найду тех супостатов, что на тебя наехали, а там разберемся.

— Как же ты их найдешь?

— Найду-у, — протянула она, — Кир хоть и бестолочь полная, но девку зафиксировал, к тому же на любом, кто тебя хоть раз касался остается след из наноботов, так что отыскать их, дело времени, главное всю цепочку проследить до заказчика.

Она прошла по комнате сексуально поводя бедрами и напевая:

— Хоп мусорок, не шей мне срок,

Машинка Зингера иголочку сломала…

— Думаешь, блатные? — поинтересовался я, хоть и знал ответ.

— А тут и думать нечего — ясен пень, они! Осталось выяснить, по чьему заказу. Но боюсь, друг мой Феликс, поезд уже ушел. Надо было по горячим следам искать.

— А может, все проще? Из личной мести, я же их немного опустил…

— Ну, да… а спайглас с тебя стянуть, кто этих чертей надоумил? Пушкин? Ну, ничего, разберемся куда ниточки ведут! Ладно, пошла я.

— Пошла? — хмыкнул я.

— Пошла, полетела, поплыла, подиффундировала!

— А мне-то что делать?

— Займись чем-нибудь полезным, наконец! Но из дому не выходи… Чао, пупс! — с этими словами она элегантно растаяла в воздухе, оставив тем не менее, после себя легкий аромат духов.

* * *

По радио передают юмор. Анекдоты из стран народной демократии. Актриса профессионально хохочет над анекдотом, прочитанным ей актером, а я решаю сварить кофе. Ставлю на плиту медную турку, наливаю воды под ободок, всыпаю четыре ложечки без горки и сажусь за кухонный стол ждать Генку и кофе. За последнюю неделю, я отчего-то, может от нечего делать, пристрастился варить кофе, хотя раньше меня вполне устраивал его растворимый вариант. Нет, я не гурман ни коим боком, и кофе у меня не свежемолотый, а обычный из пачки и не кладу я в него имбирь на кончике ножа и два зерна кардамону. Все по-простому не чинясь.

А на радио заканчивается иностранный юмор, и вот-вот грянет заключительная песня — она начинает передачу и повторяется в конце, очевидно для того, чтобы тупорылые радиослушатели смогли запомнить все её слова. Я отказываю это делать и выключаю радио. Из турки лезет коричневая пенка и я поспешно снимаю её с плиты.

Наливаю себе самую большую чашку, делаю первый долгожданный глоток, а кофе густой, непроглядно-коричневый, со светлой плотной пенкой, с тропическим ароматом, в его горько-сладком волшебном вкусе — бодрость, радость и сила.

Это лучшие десять минут предстоящих суток. Я сижу на кухне у окна, пью кофе, и бездумно таращусь на улицу. Теперь полагается закурить сигарету или вовсе трубку, чтоб продлить наслаждение. Но, к сожалению, я не курю.

* * *

Генка был растрепанным, запыхавшимся и потным, словно за ним кто-то гнался всю дорогу, а на лице его так и застыла маска вины. Он, как только зашел, сразу протянул мне ключ от квартиры.

— Вот, у тебя из кармана взял, тогда…

— Да не сиди ты с такой кислой рожей, — сказал я, забирая ключ. — Я не в претензии, с Женькой мы просто друзья.

— Она говорила, но я… — тут он осекся, — а откуда ты?..

— Откуда знаю про ваши с ней шашни? — тут я задумался, не рассказывать же ему про мою фею, и ответил просто. — От верблюда! На ваших физиях все написано — «Геночка!.. Женечка!..» Да не парься ты, я же сам предлагал тебя с ней познакомить.

На самом деле, некие уколы ревности я ощущал. Вот ведь маленькая шалава, в любви признавалась: «Жить без тебя не могу!» А не успел за дверь выйти, тут же закрутила с лучшим другом.

— Только, ты Геннадий, — сказал я ему, — взрослый мужик, а она девочка, не стыдно, малолетку совращать?

— Да какая там девочка, — отмахнулся Генка.

— В смысле?

— В прямом. Её братец двоюродный склонил, а ей и понравилось.

— Андрюха что ли? — ахнул я, вспоминая фотку танкиста-извращенца.

— Ага, который щас служит.

Непрошенная ревность вновь посетила меня и чтоб её отогнать, я сменил тему.

— Ладно, не о том говорим. Расскажи лучше, как я жив остался.

— Сам не врубаюсь, — в голосе Генки сквозило неподдельное удивление. — Сижу вечером, бабку в больничку отправил, пивком затарился, сижу пью. Вдруг звонит какая-то девка… рыдает… я ничо понять не могу. Что случилось? Мож, не туда попала? Феликс, говорит, умирает… зарезали его… Я чуть до потолка не прыгнул. Где? «Рядом с домой, приезжай!» А ты кто такая, спрашиваю? «Соседка евойная, Женя». Тут я вспомнил, ты мне про нее рассказывал. Я, такой: в Скорую звонила? Нельзя, говорит. Почему? Тут она рыдать перестала, словно сама удивилась. «Не знаю… его в квартиру надо срочно отнести, а мне одной сил не хватает, приезжай». В общем, подорвался я, хорошо «чезет» у соседа в гараже во дворе оставил. Пригнал, смотрю — ты весь в кровищи, и Женька над тобой рыдает и никого. Я пульс пощупал — жив вроде…

— Подожди, — остановил я его, — а откуда она узнала твой телефон?

— Не знаю, не спрашивал, — Генка пожал плечами, — может, ты ей сказал? В общем, подхватили мы тебя с двух сторон и потащили в квартиру. Заносим, дверь в комнату открываем, а там свет призрачный и туман клубится… затащили тебя туда положили на пол и вышли, дверь закрыли.

— А дальше?

— Ну, все… Через минуту открываем — ни тумана, ни тебя…

— А как вы догадались, что меня надо в комнату?..

— Да не знаю я! Вот привязался, — тон у Генки стал раздраженным, похоже он и сам не мог понять, откуда к ним в голову пришла эта нелепая идея. — Но ведь сработало же!

* * *

Дежурный по ГУВД подполковник Трубников вернулся на пост после обеда в буфете. Сыто бурча животом, нажал ручку стеклянной двери с надписью «Оперативный зал». Дверь мягко подалась, открывая обширное помещение с окнами во всю стену, рядами пультов усеянных, разноцветными лампочками с кнопками и выключателями, повсюду микрофоны, телефонные трубки экраны мониторов. За пультами и около них — мужчины и женщины в милицейской форме.

Тихо гудели за пультами зуммеры, и со всех сторон раздавались приглушенные голоса: «Помдежурного по городу Петров слушает…», «Помдежурного по городу Юматов передает».

— Что у вас, сто девятое? — громко спросил коренастый капитан Петров и торопливо заскрипел пером в журнале. — Слушаю, слушаю, понятно. Адресок? Хорошо. — Переключился: — Степанов, у вас ЧП на Втором шлюзовом на земле валяется оборванный с мачты электропровод. Упал прямо на людей, есть жертвы. В Обнорэнэрго сообщим, а ты срочно выставь пост у провода, не дай бог наступит еще кто-то… Давай рысью… Положив трубку, капитан устремился к письменному столу Трубникова: — Товарищ подполковник, ЧП — на шлюзовой дамбе возле улицы Российской, оборвался высоковольтный электропровод. Убило током двух мужчин…

Трубников недовольно сморщился, бросил взгляд на часовое табло — 12.44 — и приказал:

— Опергруппу на выезд.

* * *

Было начало шестого, когда вор в законе Саша Чибис выбрался из своего «запорожца» на залитую солнцем улицу. Ворам его ранга не положена роскошь в виде личного транспорта, но кто в наше расслабленное время блюдет воровские законы, уж по крайней мере, не их хранители. Чибис по привычке оглянулся вокруг, нет ли чего подозрительного, и зашагал к Столетову, у мехового ателье свернул во двор. Здесь среди старых трехэтажных домов росли чудом уцелевшие деревья и кусты акации. Под развесистым тополем стояла одинокая лавочка. Здесь он любил коротать время перед посещением «Ямки».

Чибис сел на лавку, достал пачку «Филип Моррис» вытянул сигарету с двойным угольным фильтром. Такие продаются только в «Березке» на сертификаты. Пять лет уже прошло, как Саня откинулся с зоны в последний раз и за это время он успел стать изрядным сибаритом.

Чибис затянулся глубоко, выпустил тугую струю ароматного дыма, теперь можно подумать. А подумать есть о чем и думы эти были весьма тревожного свойства. Эти два дебила Кот с Могилой (получилось в рифму) вместо того, чтобы отвалить из Обнора, как он им наказал, ударились в кутеж и неделю не вылезали с кабаков.

Когда Чибису цынканули об этом, вызвал придурков к себе и велел, чтоб назавтра же духу ихнего не было в городе, иначе пообещал, шнифт на жопу натянуть. Но они и тут учудили напоследок. Да как учудили…

Решили устроить отвальную, пожарить напоследок шашлычок. Взяли с собой шлюх, мангал разожгли, мяско, водочку-пивко употребляли… а расположились на дамбе в живописном месте, аккурат под высоковольтной линией… и вот, в какой-то момент провод, по непонятной причине оборвался и упал прямо на эту гоп-компанию… в общем, из них самих шашлык получился. Говорят, мясом паленым за километр несло.

Чибис в очередной раз представил картину, и ему стало нехорошо. Интересно, что прошмандовки уцелели, как раз поссать отошли. Повезло, можно сказать!

Казалось бы, и хер бы с ними — сгинули два гопника, безмозглые торпеды, не велика потеря. Жили, как говорится, грешно и померли смешно. Концы в воду. Но неспокойно было Чибису, не верил он в такие совпадение. Ох зря же он вписался в блудняк с залетным фраерком. Всегда от мокрухи старался держаться подальше, но Сене Тузу, своему давнему корешу отказать не смог, должок перед ним имелся немалый. А тут некстати, и сам Сеня куда-то запропастился. Странно, Туз, вор шибко авторитетный среди столичной братвы, исчез, как и не было. И никто ничего сказать не может, будто не законник потерялся, а простой босяк. Когда такие люди пропадают, тут и до беды не далеко.

Шумел за домами Столетов переулок, из окна соседнего дома радио восторженно вещало об подвигах космонавтов, стучал где-то компрессор дорожников, день уходил.

Чибис достал из верхнего кармана частую расчёсочку и стал обихаживать свою гордость густые рыжие усы, которые он берег и холил.

Неожиданно он заметил цыганку. Цыганка шла по дорожке одна одинешенька. Шла, будто пританцовывая, чуть покачивая уже налившимися бедрами, так, что ее длинная, в складку юбка была похожа на пестрый веер, высоко вскинув простоволосую голову. Чибис смотрел на нее, и чем ближе она подходила, замечал на ней все новые и новые детали одежды и украшения: вот уже было видно монисто на тонкой шее, серебряные сережки на длинных подвесках, которые колыхались в такт ее уверенному шагу, и даже заметил, что юбка ее была не очень широкой и одна — в отличие от взрослых цыганок, носивших по несколько широченных юбок. Но главное, что она была совсем молода, и очень хороша собой. Только вот лицо ее было серьезно — видно было, что она озабочена предстоящим делом. И чем ближе она подходила, тем сильнее проступала ее красота. Чибис в виду почтенного возраста и хронического простатита почти совсем перестал интересоваться бабами, но тут в нем что-то взыграло, и он окликнул проходящую мимо рому:

— Здорова была, красавица! Садись, поди, набродилась. Хошь, ручку позолочу!

Она остановилась, испытующе глядя на вора темными озерами глаз, в которых в пору было утонуть.

— А ноги у меня не казенные, свои собственные, платить за них не надо, целый день задаром катают… — протяжный гортанный голос ее звучал как музыка.

От этого голоса у Чибиса мурашки побежали вдоль хребта, ну чисто как у пацана.

— Це-це-це-е… — зацокала она, как белка, — Эй, дорогой, чего зря золотить, давай, погадаю, скажу, что было, что будет, что за печаль на сердце…

Чибис не успел моргнуть, а его рука уже была в тонких пальцах цыганки.

Она, наклонившись, стала рассматривать его ладонь, а Чибис, как завороженный пялился на нее: продолговатое лицо, тронутое на скулах неярким румянцем, гладкая, смугло отсвечивающая кожа, широко расставленные хитроватые глаза, тонкая, совсем юная шея с бьющейся голубоватой жилкой, кофту с широким низким вырезом, влажную бесстыдную впадину.

Чибис сглотнул слюну.

— Сколько лет тебе, красивая?

— Сто да двадцать, да маленьких двенадцать, и все мои, чужих не надо.

— А поедем ко мне? — со сбившимся дыханием попросил вор. — Я тебе не ручку, я всю тебя озолочу!

Он это говорил, неотрывно следя за цыганкой, а у самого мысли роились: что-то тут не так, во что-то я влип, чего мне вовсе не надо. Чего-то я заторчал на этой сопливой воробьихе, дочери греха. Как Чибис ни накачивал себя, некая часть его сознания откликалась, готова была подчиниться воле странной девушки.

— Как тебя звать, молодая?

Цыганка опять быстро зацокала языком:

— Це-це-це-е… звать — знать, разорвать, да лопнуть. Карой кличут. Да не обо мне сейчас, про твою судьбу речь держим, расписной. Прошлое и настоящее твоё неинтересное совсем — с юных лет людей обманывал да на киче чалился. А вот про будущее тебе расскажу… карты врать не станут!

Какие, блядь, карты? — подумал Чибис.

— А вот эти! — в руках цыганки, как у фокусницы, появилась колода карт, она раскинула их веером. — Хотел ты, старый урка, погубить по беспределу червового валета, из-за этого червовая дама имеет к тебе пиковый интерес (после каждого слова она предъявляла соответствующую карту)! Масть твоя сменилась на крестовую и ждет тебя, фиксатый, короткая дорога в казённые дома. Первый панельный в один этаж, а второй кирпичный, с высокой трубой.

Она отступила на пару шагов, хрипло захохотала.

— Подожди! — вскинулся ей вслед Чибис, но понял, что, онемев от её недоброго смеха, не может оторвать задницу от скамейки, — какие еще дома?

— Про первый сам скоро узнаешь, а второй — крематорий. Наш советский колумбарий!

— Ты чо несешь, ведьма!? — оторопел вор.

— Курица несется… — цыганка перевернула свою руку ладонью к небу, сделала губы трубочкой и дунула на ладошку, словно пушинку сдула — карты исчезли.

— Вот так, жопин дядя, потерял — не плачь. Пока, Чибис!

* * *

Саша Чибис шибко переживал из-за этой стрёмной встречи с цыганкой. Вот же шалашовка, чертушка чернозадая! Сучье племя! Выродки! Недаром Алоизыч хотел их на абажуры пустить. Крематорий… И главное, вспомнил, когда опрашивал шлюх, что были с парнями в тот день, они упоминали в разговоре между собой какую-то цыганку. Кара… Кара.

Как назло, «запорожец» напрочь отказался заводиться нормально и пришлось достать кривой стартер.

У смешной машинки мотор находился не впереди, как у всех человеческих автомобилей, а сзади. Чибис натужно вращал ручку, и издали было похоже, будто он накручивает хвост маленькому унылому ослику.

Глава 21

Резкий, пронзительный сигнал тревоги на пульте.

Трубников включил тумблер селектора, в «оперзале» зазвучал далекий голос:

— Дежурный ГАИ Воронцов. На перекрестке Вокзальной магистрали и Ковпака произошла тяжелая авария: панелевоз столкнулся с «запорожцем». Есть человеческие жертвы. Число пострадавших уточняется. Доложил постовой Быков…

— Что значит, уточняется? — прервал его Трубников. — Он что, до пяти считать не умеет, этот ваш Быков?

— Да там в лепешку всё, товарищ подполковник, — занудил Воронцов. — Очень странные обстоятельства… постовой затрудняется объяснить… вызвали автокран…

— Перекресток на Ковпака… — Турбин обернулся к старшему «опергруппы» инспектору угрозыска капитану Дубровину. — Это ж рядом совсем… сгоняйте гляньте, что там за странные обстоятельства.

* * *

— Понимаете, товарищ подполковник. Объяснял спустя час Дубровин Турбину, — «Запорожец» на перекрестке стоял на «красный», а справа, с Ковпака, этот панелевоз ехал, еще и ускорился, чтоб успеть перекресток проскочить. В общем, как-то так вышло, что с обеих сторон «зеленый» горел. «Запор» тронулся, а водила панелевоза его увидел, тормознул резко, руль вправо и опрокинулся. Короче, панели эти свалились прямо на «горбатый» и прихлопнули его, как муху мухобойкой. — инспектор сделал энергичный жест рукой. — Когда мы приехали, как раз панели поднимали. Водителя всмятку… и знаете, Михаил Иванович, что интересно. — Дубровин сделал загадочное лицо, — судя по найденным документам, водитель никто иной, как Александр Птицын. Личность в уголовном мире известная. Рецидивист, вор в законе, кличка — Чибис… Давно эту гниду хотели прижать, а тут поди ж. Но это еще не все. Котов и Могильных, которых давеча током убило — его шестерки. Тут поневоле заподозришь… может воровские разборки у них начались… А чего вы на меня так смотрите, словно у меня хрен на лбу вырос?

— Да вот, — усмехнулся Трубников, — представил конкурирующую фирму с кусачками на высоковольтной опоре… или ковыряющуюся среди бела дня на перекрестке в потрохах светофора.

И они покатились со смеху, так заразительно, что и остальным против воли стало смешно, хоть и совсем не весело.

* * *

— …вот в таком аксепте, — закончила свой рассказ фея, вспорхнула со стула и прошлась по комнате на носочках танцующим шагом.

Она что, Стругацких читала?

— Ну и что будем делать? — невинно поинтересовался я, рассматривая её ладную фигурку в легкомысленном цветастом сарафанчике, — со всей этой, как говорит Генка, мерехлюндией?

— Мерехлюндией? — механически повторила за мной Ева. — Ну, смотри… местных исполнителей я устранила, но это ничего не решает в плане стратегии. Сегодня они натравили уголовников, а завтра могут подключить ментов или того хуже — чекистов.

— Почему ты решила, что у них есть такие возможности? И кстати, кто это — «они»?

— Понятия не имею, — развела руками фея, — ни про возможности, ни кто «они». Но есть факт противодействия твоей миссии, хотя она даже еще не началась. Им удалось тебя вычислить и идентифицировать, как угрозу, поэтому их возможности лучше переоценить, чем недооценить.

— Но как, черт возьми? — задал я извечный вопрос доктора Ватсона.

— Элементарно! — включилась она в игру. — Судя по всему, временной переход сопровождается выбросом энергии и создает эффект подобно камню, брошенному в воду — расходятся некие волны, по которым они и смогли тебя запеленговать, благо ты шастал туда-сюда каждый божий день.

— Я ж не знал…

— Никто тебя и не винит. Мы тоже не знали. Зато теперь знаем: нам противостоят некие деструктивные силы.

— Почему ты решила, что деструктивные? Может это просто автоматическая реакция на вторжение извне, что-то вроде иммунитета.

— Хорошая версия, — согласилась Ева. — Но в любом случае, с иммунной системой не договориться, поэтому перестаем шастать туда-сюда и срочно меняем локацию. Переходим на нелегальное положение. Кстати, от твоих друзей придется избавиться.

— В смысле, избавиться? — ужаснулся я.

— Успокойся, — усмехнулась фея, — я не предлагаю ничего плохого, просто скажешь, что уезжаешь на время, например, в Новосибирск, повидаться со своим оригиналом. Это, кстати, для их же пользы — будут бить по тебе и им достанется заодно. Не волнуйся, они тебя очень быстро забудут, недаром Кир замкнул их друг на друга — наноимпланты поспособствуют. Неделя другая и про тебя никто не вспомнит.

— Кир? Но очки… они же…

— Очки лишь инструмент для твоей защиты. Инструмент признан ненадежным и от него решено отказаться. Теперь у тебя есть браслет и есть я. Но и Кир никуда не делся, он в твоих имплантах и во всех наноботах, которые ты посеял и посеешь в будущем. А вот и его воплощение в этой реальности. Кис-кис-кис!

Я вздрогнул от неожиданного прикосновения. О мою ногу, сладострастно мурча потерся, невесть откуда взявшийся, рыжий котяра.

— Я могу с ним разговаривать?

— Конечно можешь, босс! — ответил знакомый голос в моей голове.

— Это он организовал твою эвакуацию, — сообщила фея, — управлял твоими друзьями.

— Я! — важно подтвердил кот.

— Правда, сперва эпически обосрался, — невозмутимо продолжала Ева. — Так что не шибко задирай свой облезлый хвост.

Кот зашипел и залез под стол. Возмущенно мявкнул оттуда.

— Много о себе воображаете, дамочка!

Фея шутливо пихнула его в толстый бок босой ступней.

— Без обидок, рыжый, мы все только учимся. Но братцы, пора за дело браться! — Ева энергично забросила за спину пышную медную косу, кончик которой она теребила в тонких пальцах весь разговор.

— Что предлагаешь?

— Логично, пройтись по цепочке посредников. Порывшись в башке у Чибиса, я выяснила, что заказал тебя его дружок, тоже вор в законе Сеня Туз. Но опять же исходя из логики, какие претензии к тебе могут быть у старого уголовника, сидящего к тому же в Москве? Скорей всего еще неделю назад он и не подозревал о твоем существовании. Кто-то дал ему наводку. Этот кто-то уже может быть крупной рыбой и хорошо бы мне с ним познакомиться. Чувствую твой вопрос и поясняю: я не могу существовать в значительном отдалении от своего якоря в этой реальности. А якорь, это ты, дружок. Так что путь твой лежит в столицу, а мы с рыжим, как ад будем следовать за тобой.

Кир вылез из-под стола и запрыгнул ко мне на колени. Я машинально почесал его за ухом.

— Дамочка, хоть и изрядная стерва, но проявляет чудеса сообразительности и быстромыслия, — доверительно сообщил мне кот, — советую прислушаться.

— Значит, домой мы сегодня не возвращаемся? — поинтересовался я, хотя уже знал ответ.

— Молодец! — расцвела в улыбке феечка. — Ты у нас тоже сообразительный. Ни сегодня, ни ближайшее время.

В общем, не знаю почему, если хотите по интуиции, но в этот переход я затарился основательно — взял и ноутбук, и телефон и все запасы наноботов и много чего еще полезного.

— Чтоб ехать в Москву и жить там, нужны документы и деньги. Это в глуши, вроде Обнорска, могут за всю жизнь документы не проверить, а в столице… А насчет этого… есть у меня мыслишки! Сколько у нас времени перед отъездом?

— Мало, — ответила Ева, — теперь «они» поняли, что тебе удалось выжить, значит, вскоре последуют новые каверзы. По идее, лучше бы прямо сегодня. Ну, по крайней мере, свалить с данной жилплощади и где-нибудь затихариться. А что за мыслишки, говоришь?

— А ко мне в голову залезть ты не можешь? — настороженно поинтересовался я.

— С удовольствием, если позволишь, — она призывно улыбнулась и протянула руку.

— Не позволяю! — быстро отмел я её притязания.

— Я могу, босс, — мяукнул кот.

— Брысь! — я спихнул его с колен.

Он обиженно растворился в воздухе. Причем делал это постепенно, как Чеширский Кот, только без улыбки.

Я полез в ноутбук и в папке с Лериными документами нашел файл «Дело Тимура». Открыл, полистал страницы и с удовольствием убедился, что память не подвела.

— Птицын Александр Николаевич, 1923 года рождения, вор-рецидивист, четыре ходки, общий срок пребывания в местах лишения свободы 25 лет, уголовная кличка — Чибис. Проходил по делу, как наводчик банды. Пользуясь обширными связями в уголовном мире, поставлял бандитам сведения о теневиках, нечистоплотных торговых работниках и просто богатых людях, имеющих дорогие вещи. С семьдесят первого года, когда разрешили еврейскую эмиграцию к ним добавились отъезжанты. Так же, по версии следствия, Чибис покровительствовал Тимуру, так сказать, держал за него мазу перед остальным воровским обществом, которое бандитов, мягко говоря, недолюбливало за крайнюю жестокость и беспредел. Вину Птицына доказать не удалось… фото в фас в профиль. Развернул ноут к Еве.

— Этот?

Феечка кивнула.

— Он самый, сукин сын!

— Отлично! Как говорится: кто нам мешает, тот нам поможет! Так, в состав банды в разное время входило до пятнадцати бойцов. Самые страшные — Леша Палач и Коля Солдат. А вот и мои приятели, ныне покойнички — Могильных с Котовым, машут мне из ада.

— И в чем же наша, удача? — нетерпеливо поинтересовалась Ева.

— Чибис держал общак местной братвы. Вот нам и деньги! Согласись — справедливо.

— Справедливо, — согласилась она. — Но как ты узнаешь, где хранится общак? Чибиса уже не спросишь… можно, конечно, посмотреть у него на квартире… но вряд ли, он стал бы хранить деньги в городской квартире.

— Конечно, — подтвердил я. — После его ареста там делали обыск и ничего не нашли. Но у Александра Птицына есть старший брат — Михаил, проживающий за городом в собственном доме. К слову сказать, там тоже делали обыск и тоже ничего не нашли. Но в семьдесят шестом, когда КГБ расследуя дело о фальшивых баксах, вышел на Мишу-художника, дело получило неожиданное продолжение. Это, если что, кликуха Птицына старшего. А назвали его так, что он по жизни промышлял изготовлением поддельных документов, причем очень высокого качества. Например, замастыренные им паспорта проходили проверку по ЦАБу. Дело доходное, за паспорт Миша брал с клиента от трех до пяти штук.

Жил в свое удовольствие — не тужил и вот надо же, на старости лет потянуло его на легкие деньги — всех делов, на десятидолларовой купюре лишний нолик дорисовать. Туфту сбывали в промышленных масштабах лохам-теневикам, зверькам с Кавказа или Средней Азии. Те по-русски то плохо понимали, а по-английски и вовсе не в зуб ногой.

Миша хотел эту развлекуху ограничить по времени, да не успел, какому-то среднеазиатскому партийному боссу, случайно попала его купюра и он спалился с ней где-то за границей, расплачиваясь в магазине. Вот тогда-то за дело взялась Контора и за пару месяцев раскрутив цепочку, вышла на Художника. Ему предъявили обвинение по статьям 172: «Мошенничество» и 88: «Нарушение валютных операций». По совокупности корячилось лет десять лагерей, однако старый урка всех обманул, включая братву, и едва попав в СИЗО, склеил ласты от сердечного приступа. Его садовый участок так и стоял заброшенный, пока не начались 90-е, и его вместе с соседними не выкупил под свое обширное поместье какой-то новый русский. Развернул там обширные земляные работы и при сносе домика рабочие обнаружили тайник с никому уже ненужными советскими деньгами на несколько миллионов рублей. Такая вот гримаса судьбы. Об этом даже вышла статья в «Вечернем Обнорске» и Лера, сопоставив факты, присовокупила её к своему делу.

— Ура! — фея в восторге захлопала в ладоши. — Молодец, коллега, не зря со своей подполковницей чпокался, альфонс престарелый! Смотри, какая она полезная оказалась.

— Фу! — сказал я. — А такая, с виду приличная девушка… «альфонс престарелый», «чпокался» … Думаю, Миша-художник еще не успел узнать о печальной участи своего братца и надо срочно к нему наведаться.

Ева согласилась, что, мол, надо — да.

— И каков план? Хочешь, я устрою ему утопление в нужнике?

— Чего такая злая? — удивился я, — лично мне он ничего дурного не сделал. К тому же у меня к нему еще одно дельце. Просто отвлеки его, а дальше я сам.

— Как скажешь, — не стала спорить фея.

Я было начал собираться, как тут явилась Женька. Примчалась в обеденный перерыв. Опять начала рыдать, говорить, что бес её попутал, что любит только меня, пыталась вешаться на шею. Пришлось дать Киру команду её успокоить.

Успокоившись, она сразу начала деловито выспрашивать о моих намерениях, что я обо всем этом думаю и не считаю ли я её последней блядью?

Я ответил, что ни в коем случае не считаю, что очень рад за неё и за Генку. Что совет им да любовь, но все же надо быть осторожной и предохраняться, чтоб не залететь раньше времени. В назидание, вручил ей длинную ленту презервативов. Девушка мило зарделась, но не отказалась. Затем я отдал ей все шмотки и косметику предназначенные для продажи, включая джинсовую юбку для подружки, разрешив использовать всё по своему усмотрению. Женька попыталась отказаться, но глазки её алчно загорелись и долго уговаривать девушку не пришлось. Потом я сообщил ей, что срочно должен уехать на пару недель, а когда вернусь тогда и порешаем, как нам быть дальше.

* * *

— Всё-таки, как-то не по-человечески получилось! — сказал я уже в такси, Еве, никому кроме меня невидимым, бесплотным духом сидящей рядом со мной. — Надо было с Генкой хоть попрощаться…

— Долгие проводы — лишние слезы, — парировала фея.

— Я ведь обещал ему помочь в жизни.

— Ты уже помог — познакомил с хорошей девушкой. Благодаря имплантам связь между ними будет очень крепкой. Ради неё он забросит гулянки и восстановится в институте. Через год, Евгения забеременеет, и они поженятся. Геннадий будет много работать и выбьется в большие начальники, а она родит ему пятерых ребятишек. Они будут жить долго и счастливо… уровень долгосрочных прогнозов Наставников довольно высок. Не менее девяносто процентов.

— Чего? Каких еще наставников? — поразился я, но фея лишь сделала выразительную гримаску и исчезла.

— Проведаю нашего уголовного друга, — услышал я уже из пустоты.

* * *

Вещи я решил оставить на вокзале в камере хранения. Ну, а где, собственно говоря, еще?

Таксист согласился подождать с включенным счетчиком — клиент был выгодным. Нужный мне поселок располагался в восьмидесяти километрах от города. Туда и обратно — сто шестьдесят, и там сколько-то времени — почти дневной план…

Вокзал встретил привычным шумом и бесконечной толчеёй. Приезжающие и отъезжающие, грустящие и смеющиеся, встречающие и провожающие, ремонтники в ярко-оранжевых куртках, местные служащие в железнодорожной форме. Неразборчивый станционный хрип динамиков, гудки нетерпеливых электровозов.

Народ попадал на вокзал с трех сторон — центральный вход брал на себя основную людскую массу, еще была возможность пройти со стороны электричек, кроме того, на платформы можно проникнуть с примыкающей улицы, застроенной сооружениями вокзальных служб: багажный и почтовый цеха, разные конторы, вагонное и локомотивное депо, ремонтное и т. д.

Интересно, что с билетами?

С билетами было хреново. Кассы стояли открытыми, но везде висели таблички: «Билетов нет».

Народ ломился к дежурной по вокзалу, каждый старался протиснуться поближе к окну, чтоб сообщить о своих проблемах и бедах.

— Следующий! Слушаю вас! — торопил, усиленный динамиком, голос дежурной. Наскоро выслушав, она протягивала бланки.

— Заполните. И к администратору. В первое окно. Следующий!

Кто-то из очереди вызвался заполнить бланки, ускорить дело.

Я спустился в зал, где разместились автоматические камеры хранения. Прошелся вдоль коридора. На удивление, много зеленых огоньков. Выбрал, положил сумку, оставшись с планшетом, запер, чувствуя себя подпольным миллионером Корейко. Перед обычной камерой стояла маленькая очередь, мордастый кладовщик сновал туда-сюда, рассовывая чемоданы. Когда я проходил мимо, он глядел из-за решетки своей секции, как хищник в зоопарке, круглыми желтыми глазами, светящимися неугасимым алкогольным пламенем.

На часах тринадцать пятнадцать, а в желудке за сегодняшний день ничего не было кроме кофе. Казалось, там свистит ветер, и я решил слегка перекусить — время терпит.

Кстати, Зоя- Зоечка, блондиночка с лисьими глазками. Совсем я про тебя забыл.

— А Зою повысили, — ответили на мой вопрос в ресторане, — теперь она барменша!

Причем сказано это было с придыханием. Очевидно, барменша — элитная должность, по сравнению с официанткой.

Бар располагался в другом крыле вокзала, на цокольном этаже и я отправился туда.

* * *

Скудный солнечный свет падал в полуподвальные окна бара. Интимной пеленой укутывал он столы, стены мореного дерева, отражаясь в медной чеканке, с трудом дотягиваясь до стойки и витрины за ней, уставленной бутылками с коньяками, ликерами, джином и аперитивами, глянцевыми фруктами, цветастыми коробками с конфетами, яркими коробочками американских сигарет. Сбоку сиял полированным металлом кофейный агрегат.

К сожалению, на подобную красоту можно только смотреть. Отведать этих плодов сладкой жизни, простому советскому человеку не представлялось возможным — реквизит, бутафория. Коробки импортных конфет пусты, в бутылках — крашеная вода, в сигаретных пачках — разве что заблудились остатки табачного аромата.

Коньяк имелся только азербайджанский, юбилейный, а ликер болгарский вишневый и в виду убогости внешнего вида они стояли под стойкой. Кофейный агрегат, правда работал, разумеется, при наличии кофе, что имелось не всегда.

Пустые часы перед вечерним наплывом посетителей Зоя, старательная как все новички, решила посвятить саморевизии. Она стала сверять счета, накладные, наличие дефицитных товаров. Надо было сделать заявку на кофе и взбитые сливки для него, выписать томатный сок, мороженое и сырые яйца для коктейлей. Сопоставить наличные деньги в кассе с показанием счетчика, выбрать излишки.

Щурясь, она вглядывалась в кассовую ленту — давно надо сменить. Цифры тусклые, неразборчивые, под стеклом еле видны — шестерку от восьмерки не отличишь.

На душе у Зои было неспокойно. Объяснялось это вот чем — ей принесли шикарное итальянское платье-брюки цвета морской волны. Примерив в подсобке и покрутившись перед зеркалом, Зоя нашла себя в нем невыразимо прекрасной — хоть замуж за принца. Но цена… Она не просто кусалась, она буквально грызла — сто пятьдесят рублей (почти две зарплаты) просили за кусок синей тряпки бесстыжие фарцовщики. Ну, как же — барменша! А то, что она на новом месте еще не освоилась и боялась ловчить, это никого не волновало. Перед девушкой стоял сложный выбор — отказаться от покупки или занять денег, после чего ей предстояла пара месяцев спартанской жизни.

— Привет, Зая!

Перед стойкой стоял высокий парень, лицо его показалось Зое смутно знакомым.

* * *

Подойдя к стойке, я некоторое время следил за деловитыми движениями Зои, отмечая про себя, что девушка за эти дни осунулась, похудела. Щеки запали, скулы заострились, но, при этом она стала еще красивей. Окликнул. Некоторое время она таращилась непонимающим взглядом, потом в нем вспыхнул огонек узнавания.

— А… проезжий. Ты ли, это?! — мне показалось, обрадовалась Зоя. — И не разглядишь впотьмах.

— Я. — сознался я, взбираясь на высокий стул.

— Ты ведь в очках был, поэтому не сразу узнала. Уж и не чаяла увидеть. Какими судьбами?

— Есть хочу, — сознался я.

— И всё?

— Нет, конечно, тебя хотел увидеть!

— Хм… — сказала она. — Тоже хочу есть. Все собиралась, собраться не могла. Хорошо — ты подошел… не скучно будет. Пошли в подсобку.

Зоя закрыла кассу, и поставила картонку с трафаретной надписью «Перерыв». Я сполз с сиденья и, перекинув через плечо ремешок своего планшета, направился следом за ней в подсобное помещение.

Обстановка более чем скромная. Деревянный щербатый стол, колченогие табуреты, одностворчатый больничный шкафчик, чан, поделенный на секции для мытья посуды, пол, покрытый волнистым линолеумом, с решеткой под чаном.

— Явился — не запылился! — с удовольствием констатировала Зоя, вынимая из шкафчика домашнюю снедь: котлеты, отварные яйца, соленые огурчики. — Терпеть не могу жратву местной кухни… Ну, рассказывай. Особо рассиживаться некогда — перерыв пятнадцать минут. — Зоя протерла чашки полотенцем. — Как жизнь молодая?

— Так себе, — ответил я, бодро ковыряя котлету. — Нет, котлета-то вкусная, просто надо уезжать, а город так и не посмотрел.

— Да и смотреть-то особо нечего, — Зоя наполнила чашки кипятком и опустила в них пакетики с чаем. Вода на глазах словно обретала густоту, насыщаясь коричневым. — Тут тебе не Париж… и когда отъезжаешь?

— Да дельце одно осталось обтяпать. Думаю, день-два.

— День-два… — задумчиво повторила Зоя, — жаль.

— Что жаль? — не понял я.

— Да, так, ничего… ты ешь, ешь не стесняйся!

А я и не стеснялся — наворачивал за обе щеки, прихлебывая сладкий чай.

— Ты как, в целом? — промычал набитым ртом. — Как работается на новом месте?

— На новом месте? Ничего, осваиваюсь. Суеты меньше, возможности заработать больше.

— А чего тогда, такие глаза грустные?

— Грустные? — удивилась она. — Да нет, тут просто платье принесли красивое… до завтра оставила — подумать…

— Импортное?

Она кивнула.

— Дорогое? — догадался я.

— Сто пятьдесят хотят, ироды…

— Вот спекулянты чертовы! — посочувствовал я. — Грабят трудовой народ, прям среди рабочего дня! Но оно тебе, хоть идет?

— Очень! Ладно, пора мне, а то посетители щас начнут долбить по стойке — стены обвалятся.

— Подожди! — остановил я её царским жестом, открыл планшет и достал оттуда сотенную и два четвертака. — Вот, держи — купи себе платье.

— С ума сошел?! — она, аж рот приоткрыла, навалилась на стол крепкой грудью. Я с одобрением заглянул в темную ложбинку в глубоком вырезе сарафана.

— Ближнему надо помогать. Особенно такому красивому ближнему! Одно условие…

Ее зеленые глаза с лисьим разрезом вопросительно замерцали, разгораясь под завитой блондинистой челкой.

— Наденешь, я полюбуюсь.

— И все?

— И все!

— Ладно, только ты выйди.

«Вот чудо-девка! — с веселым удивление думал я, выходя в зал, — даже не попыталась отказаться!» — Зоя нравилась мне все больше. Никакого жеманства, практичность и деловитость.

В зале было по-прежнему пусто. Да и то понятно, смысл переплачивать в полтора раза за спиртное и сомнительную закуску? Тут же все рядом есть в магазинах. Разве что любители кофе заглянут. Наплыв посетителей начнется после семи.

— Можно, — крикнула Зоя из подсобки через пять минут.

Я заглянул и обалдел превращению золушки в принцессу. Голые плечи, открытая спина. Облегая сверху крупную Зоину грудь, бирюзовое платье, с тонкой талии, струясь по бедрам, переходило в широченные клеши.

— Супер!

— Что? — робко уточнила она.

— Раскрасавица! Но, тебе в этом нельзя ходить…

— Почему? — глаза нараспашку.

— Очень блестящая, сороки могут унести.

— Да ну тебя!

* * *

Таксист в пестрой безрукавке с широким отложным воротником, всю дорогу что-то болтал. Мол, таксовать ему нравится, работа в принципе непыльная, знай крути себе баранку, да отстегивай кому положено. Расторопный водитель всегда на жизнь заработает. Только в дальней дороге, как сейчас, скучно без радио. В такси радиоприемник не предусмотрен инструкцией, почему-отчего никто объяснить толком не может. Но водители приспосабливаются, возят свои аппараты. И у него был маленький японский коротковолновый. Брал что угодно, даже голоса вражеские. Да вот что-то забарахлил пришлось отдать в починку знакомому мастеру. Настоящий волшебник — чинит любую заграничную технику. Я спросил, как зовут, не Гарик? Оказалось, Гарик. Мы посмеялись, общие знакомые сближают.

Дорога змеилась по зеленым холмам, рассекая заросли кустарника, поднималась на холм, чтобы через мгновение рвануть вниз, к пересохшему речному руслу.

Воздух упруго вдавливался в салон из опущенного стекла, нес запах скошенной травы и полевых цветов…

В приоткрытое окно ветер загнал огромного шершня. Тот заметался по салону, ударяясь о стекла, мотаясь перед лицами, заставляя нас испугано шарахаться. Пришлось остановить машину и распахнуть дверь. Поупрямившись, шершень вылетел, утягивая за собой грозное гудение…

С Зоей мы расстались, как старые друзья. Я пообещал, что заеду вечером. Посетовал, что надо бы где-нибудь переночевать, с адреса мол, съехал раньше времени, а в гостиницу не устроиться — паспорт где-то посеял, не посоветует ли она что-нибудь. Она обещала, что подумает над этим.

Глава 22

Поселок выполз из-за холма. Небольшой, с опрятными белыми избами. В самом центре, на пригорке, на удивление, действующая церковь. Подняла два своих купола, маленьких как луковки. На одном, что повыше, желтел крест. Деревянный мост зависал над неглубоким оврагом, дно которого устилали консервные банки, драные картонные ящики и прочий хлам. Мы въехали на территорию, вызывая живейшее любопытство у местных собак.

Посыпанная крупным гравием, вся в косоёбинах, главная улица делила поселок на две части.

Вблизи избы уже не казались аккуратными. Крыши перекособочены, многие окна зияли пустыми глазницами, некоторые заколочены ставнями. Над заборами клубилась пыльная зелень, людей не было видно. Где тут улица Комсомольская? Ни одной таблички… Таксист решил постучать в какое-нибудь окно, потом передумал и поехал к церкви.

Одинокая старуха сидела на лавочке у церковного забора, сложив руки на коленях. Таксист опустил стекло и поздоровался. Старуха молчала.

— Дрыхнешь, что ли, бабка? — не выдержал тот. — Или околела?

— Тебя дожидалась, чтоб вместе околеть, — ответила та густым басом. Таксист усмехнулся.

— Как же, сейчас только, разбег возьму. Поселок-то какой? Верхний Талун, верно?

— Талун, Талун, — покивала бабка.

А улица Комсомольская где?

— Кака-така Комсомольска? Я вот на Советской живу. Езжай на Советску, надоеда.

— Калоша старая! — обозлился таксист. — Что делать будем? — обернулся он ко мне.

— Да я, пожалуй, пешечком пройдусь… поспрашиваю людей, поселок-то маленький. А ты вот что… покатайся пока где-нибудь или отдохни, а часиков в семь встретимся на этом самом месте. Лады? У тебя смена во-сколько?

— В восемь.

— Не страшно, что на часок задержишься?

— Нормально.

* * *

Никого спрашивать я не собирался. Зачем спрашивать, когда у меня есть фея, которая давно тут во всем разобралась.

Резные листочки терновника, зеленые, со светлой кокетливой оторочкой, валились на аллейку с обеих сторон, образуя густой коридор, в конце которого угадывалась беседка. Туда я и прошел.

— Ну, что скажешь?

— Что скажу? — повторила объявившаяся Ева. — Так просто его не взять. Дома хранится огнестрельное оружие. Легальное — охотничье ружье. Нелегальное — пистолет «ТТ». Во дворе два волкодава.

— А ты можешь туда проникнуть скрытно?

— Допустим, могу и что?

— Ну, я дам тебе Жоржев пистолетик, обездвижишь его, а равно и псинок.

Ева покачала головой.

— Нет, Феликс, извини, но я не могу пользоваться чужим инструментарием.

— Какой же он чужой? Мне ж его Жорж дал.

— Именно. Видишь ли, мы с ним, как и с Киром проходим по разным ведомствам. Не спрашивай подробностей, когда будет надо, до тебя доведут.

— Ок! Так что же делать?

— Как и задумывали — я отвлекаю, ты действуешь.

И она поведала свой план.

* * *

Миша-художник жил в небольшом домишке на краю поселка. Вел он себя тихо и незаметно — все соседи знали его, как примерного, хоть и нелюдимого, но приличного мужчину.

Давно он уже не мастырил ксивы самолично — руководил налаженным процессом. Теперь Миша разрабатывал валютные операции, за что получал положенную долю, настолько большую, что тратить её было, ну абсолютно некуда, разве что в землю закопать.

В уголовном мире слово его на прави́ле считалось значимым. Миша показательно чтил воровской закон, никогда не работал на Совдепию, ничего тяжелее бутылки с пивом не поднимал, семьи не имел. Дорожил своим авторитетом.

Дом у него был основательный, хоть и небольшой, в четыре окна с веселой верандой. Аккуратно покрашен, окна веранды собраны из разноцветных стекол, ступени покрыты темным паркетным лаком. На веранде стоял круглый стол под льняной скатертью с вышитыми красно-синими петухами. На ней — стеклянная банка с полевыми цветами.

Хозяин сидел на ступеньках террасы, одетый по погоде: в майку-алкоголичку и выцветшие запузыренные трикотаны. На голове белая кепка, на плечах синели, положенные ему, как вору в законе, татуированные погоны. Тщедушный торс, брюшко. Не борец — да, не борец. Но ему и не надо, всю жизнь головой работал, руками пусть дураки вкалывают.

Миша потягивал холодное пиво из подпола и задумчиво грыз куриную ножку, вспоминая цыганку, которая прицепилась к нему на железнодорожной станции, куда он ходил за пивом и копченой курицей. Сперва хотел её прогнать, но потом смилостивившись, озолотил целковым и дал ладонь, погадать. Она принялась заливаться канарейкой: и такой-то он и сякой и прочую их цыганскую белиберду. Наконец, ему прискучило слушать, и он прямиком спросил: сколько, мол, осталось мне жить?

Она отпустила руку и глядя ему в глаза своими черными буркалами, сообщила, как в душу плюнула: «Немного тебе осталось отмучиться, милок, уж извини, оглянуться не успеешь».

Накаркала и пошла своей дорогой, а ему думу думай.

В калитку стукнули. Заворчали собаки. Художник поднял задумчивые глаза, и вся задумчивость испарилась в один миг.

— Дяденька, а дяденька… Да вам я, вам, дяденька…

За забором стояла девчонка. Ну как девчонка — почти девушка, лет четырнадцати, тоненькая, длинноногая, под мальчишку стриженная, в коротком, до колен, сарафанчике, до такой степени застиранном, что первоначальный его цвет великий спец по колору Миша-художник определить не брался. Может, желтый был, а может, коричневый. Зато волосы у нее были вовсе огненными. Прям каштанчик! На плече висела плоская сумка.

— Ну, дяденька же… — с раздражением повторила девчонка, очевидно не понимая: почему этот пожилой мужик в белой кепке сидит на веранде, таращится на нее и на призывы не реагирует. Совсем, что ли, с глузду двинулся?

— Слышу, не глухой, — сварливо сказал Миша, и утихомирив кобелей, подошел к калитке. — Чо тебе малая?

— Как вас зовут, дяденька? — спросила девчонка.

Она смотрела на Художника снизу-вверх, улыбалась, — зубы у нее были белые и ровные, а еще он с удивлением отметил, что один глаз у нее голубой, а второй, вроде, зеленый. И в этом почудилось ему нечто дьявольское.

— А тебе зачем? — подозрительно осведомился он.

— Для удобства общения. Меня, например, Евой зовут.

— А меня дядя Миша.

— Дядь Миша, а как здесь до озера дойти?

Он подробно разъяснил ей какими тропами и путями добраться до Талановского озера. Честно сказать, всей дороги было минут двадцать. Он сам любил там рыбачить в утренний час. Ловились завидные караси и карпы.

— А ты чья будешь, девчуля? — поинтересовался он по окончанию рассказа. — Раньше я тебя тут не видел.

— Я на каникулы к бабушке приехала из города, — охотно пояснила мала́я, — бабушка уехала, а я решила искупаться. Ладно, дядя Миша, пока, пойду я.

От её белозубой улыбки засвербело на душе. Штука в том, что у Миши-художника, при всех положительных качествах, имелся один недостаток, а точнее порок — большой интерес к молоденьким девочкам. И интерес, прямо скажем, не платонического свойства. Эдакий уголовный Гумберт. Женская привлекательность заканчивалась у него где-то в районе пятнадцати лет. На старших его вялый не поднимался. Брательник Сашка знал об этом, не одобрял, но поставлял ему девиц на регулярной основе. Миша их не сильничал, нет, парил в баньке, поил сладким вином, кормил всякими вкусностями, давал потянуть косячок, а потом с уже расслабленными юницами достигал своих похотливых целей. На прощание одаривал по-царски, кому четвертным, а кому и полтинником. Если какая дура, не поняв увещеваний, пыталась качать права, находились аргументы и пожёстче. Местных ментов Миша не боялся, среди них все было схвачено.

Он обозрел свою собеседницу всю, от стройных ножек, тонкой фигурки, задорно торчащих острых грудок, прелестного личика и прекрасных медных волос. Мысленно раздел и аж вспотел от вожделения — до чего хороша чертовка.

— Может зайдешь Ева, по-соседски… — Художник улыбнулся максимально доброжелательно, как ему казалось, пустив сноп солнечных зайчиков от золотых фикс, — чайку выпьем, варенье-маренье-мед-конфетки-манфетки.

— В другой раз, обязательно, — снова улыбнулась она.

Художник стоял у калитки и смотрел в спину удаляющейся девчонки. Его пассиями были в основном малолетние шалашовки, дочки алкашей и наркош, их перед тем, как употребить, мыть приходилось по часу. А тут, глянь какая, гладкая и сладкая.

Когда девичья фигурка, скрылась за изгибом улицы, он запер дом, захватил удочки (с понтом на рыбалку) и устремился следом. Зачем, он и сам не мог себе толком объяснить. Хоть посмотреть на неё, а там, чем черт не шутит. Она, судя по худой одежке из небогатой семьи. Посулить мало́й золотые горы. Да такой и не жалко — стольник бы отдал за сеанс — все равно их проклятых девать некуда. Имелись у него заветные печеньки с коноплей, от них малолетки сомлевали и становились податливыми.

* * *

Воздух, пах прелью и острым настоем хвои. Похотливо пах. Белесое, выцветшее от жары небо не отражалось в воде. Где-то куковала заполошная кукушка.

Художник высунулся из-за ствола ели, оглядел пространство. Бесконечная гладь озера с ивняком на берегу и она, Каштанчик. Бросила на траву сумку и стеснительно оглядывается, есть кто вокруг?

«Я старый бродяга, битый-перебитый жизнью, дурею от этой рыжей ссыкушки… чудны дела твои, господи!»

Убедившись, что вокруг никого нет, девчонка крест на крест взялась за подол сарафанчика, намереваясь стянуть его через голову. Рот у Художника наполнился горячей слюной.

И тут он почувствовал укол ниже правой лопатки, будто комарик укусил. Выгнулся, сунул за спину руку — почесать и вдруг тело налилось обморочным холодом, сделал шаг вперед и упал, свет померк в глазах.

* * *

— Первый раз применил. — с непонятной гордостью сообщил я Еве, вытаскивая из спины лежащего ничком Миши-художника керамическую иголку. Щелчком отправил её в лесную чащу.

Фея была все в том же девчачьем образе, не удосужившись сменить скин.

— По статистике, — сказала она, — такой типаж нравится девяносто девяти процентам педофилов.

— Хм… — я окинул её взглядом, — по странной случайности, мне тоже нравится, — и тут же поправился. — ну, чисто эстетически — очень красивая девочка.

— Ладно, не оправдывайся, педофил латентный, — усмехнулась Ева.

— А чего подол-то задирала? — парировал я. — Стриптиз ему показать хотела? Эксгибиционистка латентная.

— Почему ему? Тебе… — спокойно ответила фея и я вспомнил, что платье она все-таки стянула, а я не смог удержаться и зыркнул, и эта змеища всё зафиксировала.

— Приревновал? Ладно, не парься, — сказала она и вернула себе взрослый облик. — Эй, Кир, когда этот черт очнется?

— С минуты на минуту, — мяукнул присутствующий здесь кот. — Пора применить меру воздействия.

— Пора, так пора, — я извлек безыгольный инъектор, приставил к шее урки и вдавил пуск.

Щелкнуло. Он застонал.

— Связь с периферией установлена, шеф, — сообщил Кир.

— Значит тебе, чтоб узнать все о человеке, достаточно его лишь коснуться?

— Просто коснуться недостаточно, — отвечала феечка, — чтоб законектиться требуется некоторое время. Гадание по руке в образе цыганки идеально подходит. Кстати, и тебе могу погадать, чтоб принять максимально комфортный образ.

Я показал ей фигу.

— И так сойдешь, — согласен, это было немного некультурно.

Она фыркнула недовольно, собираясь сказать какую-то колкость, но тут Миша снова застонал, открыл глаза и сел, изумленно таращась на меня. Я понял, что стоящая рядом со мной Ева ему невидима.

— Плюс сто к эмпатии, — превентивно скомандовал я и взгляд у старого урки стал каким-то собачьим.

— Ты что за хрен с бугра? — спросил он застенчиво.

— Зови меня просто: хозяин.

— Чо-о?

— Ещё плюс пятьдесят, — добавил я подчиненности, уловив нотки возмущения в его голосе. — Да шучу я, Мишаня! Я твой лепший кореш, Гриня Залетный. Вместе чалились на зоне в Лабытнанги. Ну, вспомнил? — спросил я с нажимом.

— Вспомнил, — согласился Миша и как-то сник. Видно было, что ни хрена он не вспомнил, да и вспомнить не мог, но отчего-то ему очень хотелось мне верить. Прямо сил не было, как хотелось.

— И чего ты хотел…

— Гриня, — подсказал я.

— Чего хотел, Гриня? — он сделал попытку встать, ноги еще плохо слушались, и я помог ему подняться, поддержав за локоть. Тут он вспомнил и бросил тревожный взгляд на озеро.

— Забудь про неё! — посоветовал я. — Ты шел на рыбалку.

— На рыбалку… — повторил он, как зомби.

— Видать сердце прихватило, и ты упал.

— Прихватило…

— Пойдем домой, отдохнуть тебе надо.

— Надо…

* * *

Светлые тюлевые занавески делали помещение уютным и обжитым. Художник всегда любил порядок.

Ни о чем не спрашивая, он споро накрывал на стол — угодить дорогому гостю. Салат из помидоров с огурцами, картошечку молодую, горячую, посыпанную чесноком и укропом, жирную селедку, порезанную крупными кусками, вареные яйца, залитые сметаной, нежная грудинка с прожилками сала, коричневого цвета курицу.

— Это что, Мишаня? — поинтересовался я.

— Копченая курица. В буфете на станции ее делают. Ты пить будешь?

— Пиво есть?

— Имеется.

— Давай его.

Художник спустился в подпол и притащил четыре бутылки чешского «Праздроя».

Чокнулись пивом, начали закусывать. Миша ел спокойно, будто и вправду старый друг к нему пришел, а не какой-то непонятный кент, которого он видел первый раз в жизни. Пил пиво, ел курицу и ждал. Соблюдал этикет для солидных людей. Начнет гость деловой разговор — он его поддержит.

И я начал. Стал заливать, мол, только откинулся, пустой совсем. Деньгами попросил подогреть. И надо-то немного, тысяч тридцать — на фоне миллиона никто и не заметит. И ксивы новые: паспорт, права и какой-нибудь такой, не предусматривающий присутствия на рабочем месте, типа, освобожденного третьего секретаря комсомола.

Миша слушал не перебивая. Сидел за столом, положив на него сухие руки, наклонив седую, кудлатую голову. Глаза его были полузакрыты словно снизошло на него с моего голоса божье откровение.

Когда я закончил, он с готовностью согласился мне помочь — всего и делов-то, чего не сделаешь для старого дружка.

Опять спустился в подпол, отсутствовал минут пятнадцать и вернулся с объемистым пакетом. Я догадался, что там деньги и молча сунул пакет в сумку.

— Смотреть не будешь?

— Зачем, Мишаня, я тебе верю, как родному!

Потом мы пошли в церковь, но не молиться — там был городской телефон. Батюшка встретил нас уважительно и к просьбе позвонить отнесся с пониманием. Вообще к Художнику он обращался не иначе, как дорогой Михаил Иванович, видать тот щедро жертвовал на богоугодные дела.

Миша позвонил какому-то Витьку, сказал, что сейчас подъедет человек от него и велел сделать все, что тот попросит, бесплатно, максимально быстро и качественно.

Затем он разжился у попа бумагой с ручкой и написал записку с адресом.

На церковном крыльце мы и расстались лучшими друзьями.

— Мишаня, — сказал я ему на прощание, — ебать малолеток — очень плохая идея.

— Я же не сильничал, — стал оправдываться он, как школьник, — все по доброй воле и подарки дарил… они ж нищие… после первого раза еще сами просились…

— Выходит, ты благодетель?

Миша отвел глаза, ему было стыдно.

— В общем, больше так не делай. Обещаешь?

Он истово закивал.

— Вот тебе крест, в жизни больше не притронусь ни к одной лярве!

Я одобрительно похлопал его по плечу.

— Вот и славно. И это… если обо мне будут спрашивать, всё равно кто, ты же не сдашь старого кореша?

— Что ты, Гриня! — замотал он головой. — Ни в жизнь!

— Даже если тебя на куски будут резать? — уточнил я.

— Да пусть хоть в масле варят!

— Я тебе верю! Но все равно, постарайся обо мне забыть, для собственного спокойствия.

— Постараюсь! — заверил он меня.

— Вот прямо сейчас домой придешь и спать ляжешь пораньше, ведь ты устал!

— Ох, устал! — согласился Миша.

— А когда проснешься, уже меня и не вспомнишь?

— Не вспомню!

— Ну, тогда прощай, Мишаня. Иди с богом.

— Прощай, — и он пошел, не оглядываясь, какой-то нелепой шатающейся походкой припадая сразу на обе ноги.

* * *

— Может его, того, для надежности? — спросила Ева. — А то мало ли…

— Убивица нам досталась в напарники, шеф, прости господи, — заметил кот.

— Тоже мне, блять, пацифист нашелся, морда рыжая! — огрызнулась фея.

— На себя посмотрите девушка, — мирно промурчал тот. — На правах красотки ты много себе позволяешь.

* * *

Придя домой, Миша-художник покормил собак и, как сказано было, лег спать… Уснул он быстро и сладко, чтоб никогда уже не проснуться. Наноботы блокировали иннервацию сердечной мышцы. Смерть была мгновенной и легкой.

Кир был согласен с Евой, что так надежней и спорил только для форса. А Феликс так ничего и не узнал.

* * *

На этот раз они встречались на конспиративной квартире. Похоже босс решил, что Харину лишний раз светиться возле него ни к чему.

Обидно, конечно, но что поделаешь, лишь бы это не стало черной меткой.

Пользовались квартирой крайне редко, из-за чего она выглядела, как театральная декорация. Красивая мебель, купленная лет десять назад, девственно чиста, ковровое покрытие на полу, словно только постелили, посуда на кухне совсем новая, не пользованная.

— Рассказывай, — велел босс, раскуривая сигару.

Рассказывать тебе, — зло подумал Харин, — сам поди, уже все знаешь, черт номенклатурный.

— В общем, они его упустили…

— Знаю, что упустили, — поморщился тот, — подробности давай.

— В час пятнадцать объект вышел из дома. Один. При себе имел спортивную сумку. Вышел на дорогу, стал ловить такси. Поймал. Люди Леонова поехали за ним. На Советской, возле Универсама, на красный свет светофора перед машиной на дорогу выскочил ребенок. Чтобы избежать наезда они резко свернули, выскочили на встречку и там лоб в лоб столкнулись с самосвалом груженым щебенкой. К счастью, скорости были не велики́, и топтуны остались живы и относительно целы.

— А ребенок?

— Что, ребенок? — не понял Харин.

— Что с ним?

— Она куда-то делась, больше её никто не видел.

— Девочка, значит?

— Ну, да… такая рыжая.

— Значит, он срисовал слежку.

— Почему? Может случайность?

— Не многовато случайностей? Провод под напряжением, панелевоз, теперь вот девочка на проезжей части… Ладно, продолжай.

— Таксиста, который вез клиента, нашли через несколько часов. Он показал, что высадил клиента на Автовокзале. Сразу же взял другого пассажира и уехал. За это время от Автовокзала отправилось пятнадцать междугородних автобусов, объект мог уехать на любом из них. Леонов отправил следом людей на машинах, а в пункты назначения передали его портрет.

— А вот скажи мне, Саша… — ты бы на его месте поехал, зная, что тебя ищут?

Харин на секунду задумался.

— Нет. Использовал бы Автовокзал, как фальшивую цель, сам бы взял другое такси и уехал на Вокзал и там сел на поезд. Можно опросить всех таксистов, кто был на смене.

— А если он уехал на частнике, или, вообще, на троллейбусе. И где его теперь прикажешь искать?

Харин развел руками.

— Может, тряхнуть этих его корешей, с кем он общался? Вдруг чего прояснится.

— Ничего не прояснится, — отмахнулся сигарой босс, — не идиот же он, рассказывать им о своих планах. Кроме того, существует предположение, что в них оставлены некие закладки — только тронь и он сразу об этом узнает и примет меры.

— Какие еще закладки? — поразился Харин. — Он что, шпион инопланетян, что ли?

— Хорошо, если только шпион, а может чего и похуже… Короче, никого трясти не надо, а надо подъехать к этой… Лалетиной, Скворцову и с кем он там еще общался, тихой сапой, через друзей подружек. Исподволь. Может, что-то и удастся выяснить.

— Не мое, конечно, дело… может в розыск его объявить?

— Идиот, ты Саня. Как есть! — босс брезгливо поджал тонкие губы. Тебе сказано, все неофициально! — он встал и раздраженно прошелся по комнате. Харин, видя такое дело, тоже соскочил со стула, предано провожая глазами, мечущегося туда-сюда шефа.

— Ты с чего-то, вот решил, что объект уехал, а если он затаился в Обнорске? Сидит сейчас и хихикает, отслеживает твоих людишек. На тебя Саша, бетонная панель не падала?

— Да что вы, босс, — испугался Харин, — я там вообще не при делах! С Леоновым, мы лично не знакомы, только по телефону общались…

— Квартиру обыскали?

— Тайно, как вы велели, все перерыли… ничего интересного, просто квартира.

— Шмотки?

— Со шмотками проблемы. Аналогов пока не найдено. Странная ткань… джинса, но с эластичной нитью. Эксперты говорят, что у буржуев такого нет. У кого тогда?

— Что с двойником?

Харин достал справку.

— Неверов Феликс Константинович, 1952 года рождения, проживает в Новосибирске, улица Академическая, дом 15, квартира 9, вместе с родителями. Студент Новосибирского государственного университета, переведен на пятый курс. Характеризуется положительно, приводов нет. В настоящее время находится по месту жительства. Новосибирск не покидал. Собирался в стройотряд, но вывихнул на тренировке ногу.

— Интересное кино… — задумался босс, — обнорский Феликс Неверов, не просто похож на новосибирского, он его копия. Он знает друзей детства, а те в свою очередь признали его. Откуда он свалился на нашу голову?

Глава 23

По адресу, указанному в записке, располагалось фотоателье с незатейливым названием «Фотоателье». В табличке на двери указывалось время работы с 11 до 18. На часах было сорок минут восьмого, но я уверено нажал кнопку звонка. Трезвонил пару минут с перерывами и это возымело действо. Зашаркали шаги и дверь приоткрылась.

— Чо надо? — неприязненно спросил небритый тип подозрительной наружности. — Закрыты!

— Я от Миши, — представился я.

— Так бы сразу и сказал, — тон типа́ сменился на любезный. — Милости просим. Ты Гриня?

— Гриня, Гриня. А ты Витек?

— Кому Витек, а кому Виктор Павлович! Пошли, щелкну тебя на фото.

Мы прошли в павильон, он включил свет и усадил меня на стул перед здоровенным ящиком с объективом, сам встал за ним и накрыл голову пыльной черной тряпкой.

— Голову чуть левее! Замер, птичка! Все, приходи завтра в это же время.

— Так быстро? — удивился я.

— А чего тянуть, дело налажено. Стой, как тебя записать-то?

— Э-э… — я на секунду задумался. — Григорий Орлов… Григорьевич.

— Может сразу Потемкин? — саркастически усмехнулся фотограф, проявив похвальное знание исторических персонажей. Ладно, Орлов, так Орлов, мне без разницы, хоть Кукушкин. Дату рождения, какую написать?

Немного подумав, я решил, что самая лучшая ложь, это полуправда и прибавил себе пару лет.

* * *

Вечером в баре играл магнитофон. Жались друг к другу местные влюбленные парочки, грустили транзитники, какая-то компания что-то отмечала. Фактически, это была такая лайт-версия ресторана, где можно выпить после закрытия магазинов и скудно, но дорого закусить.

Время было одиннадцатый час, я сидел за барной стойкой попивал коньяк и наблюдал за Зоей в ожидании окончания смены.

Она, кстати, наливала мне из отдельной бутылки.

— Те «Старкой» бодяжат, — непонятно пояснила на мое удивление, — Ну, «Старка» по цвету, как коньяк, а стоит в два раза дешевле.

Она уже изрядно замученная к концу смены, пыталась вразумить пьяного клиента желавшего продолжения банкета.

— Слушай парень, я тебе человеческим языком объясняю, через полчаса бар закрывается, ступай домой!

— Еще сто грамм коньяка! — требовал выпивоха.

— Хватит с тебя! И так уже лыка не вяжешь!

— Вот ты, красивая девушка… чо такая злая? Я тебе как девушке официально заявляю, я еще недобрал! — он с силой стукнул бокалом по стойке.

— А ну, выметайся немедленно! — повысила голос Зоя. — А то сейчас дядю Сережу кликну!

Дядя Сережа, могучий мужчина из бывших борцов, числился в баре подсобным рабочим на полставки. А на самом деле выполнял роль вышибалы. По вечерам он сидел за служебным столиком, потягивая минералку, время от времени оглядывая орлиным взором посетителей — не бузит ли кто. С бузотерами разговор был коротким, разом выставлялись взашей.

Угроза проняла пьяницу.

Не надо Сережу… — он полез за кошельком и шлепнул на стойку пятерку, — Лапушка, — проникновенно попросил он Зою, — еще писят и испаряюсь… сдачи не надо.

Хмыкнув, Зоя плеснула гуляке полсоточку, небрежно смахнув бумажку в кассу. Он опрокинул коньяк в рот, и тяжело сполз с высокого барного табурета.

— А ведь, наверное, семья есть, — укоризненно сказала Зоя, глядя ему вслед. — А он тут нахрюкивается.

Она обращалась ко мне, но клиент услышал и обернулся.

— У меня все есть, как у людей, — жена, дети, собака и кот-кастрат.

Зоя иронично усмехнулась.

— Кот у него… Домой-то сам дойдешь?

— Женщина, ты меня обижаешь! Я трезв, как стеклышко!

— Ага, вижу… остекленевший!

* * *

Поздним вечером, когда в баре уже шла уборка, мы с Зоей вышли в зал ожидания.

— Попробуем тебя устроить в подменный вагон… ну это купешки, когда линейный состав бракуют — подменяют. Чем тебе не отель? Жди здесь, карауль сумки, пойду поговорю с проводницами.

Вернулась она минут через пятнадцать с сумрачным видом.

— И что? — спросил я.

— Да что, что… проводники не дураки, шныряют по вокзалу бездомную публику на ночлег устраивают… рубль за ночь, считай полтос заработка. Все места заняты! Раньше надо было… а когда раньше, я работала…

— Зай… — сказал я застенчиво, — а может к тебе? Обещаю, приставать не буду, просто переночевать.

Она смотрела на меня долго. Ну, как долго — секунд двадцать. И сказала:

— Ладно. Поехали.

— А куда идем? — запоздало поинтересовался я, когда мы вышли на остановку общественного транспорта.

— Дежурный автобус, — пояснила Зоя. — Одиннадцать пятнадцать.

— Смеёшься? Пошли на площадь — такси возьмём.

— Такси к нам не ездят — глушь.

— Поедут, куда денутся! Три счетчика дам и поедут. Идем.

Она глянула на меня с уважением.

— Пошли.

* * *

Такси бодро катило по пригородному шоссе.

— А ты с кем живешь? — наконец додумался поинтересоваться я.

— С дочкой. Она сейчас в пионерлагере. И сестрой — она в рейсе. Домик от родителей остался. А муж свалил на север зарабатывать и с концом. Так мы и живем с Элькой. Эльвира — дочь моя.

— А родители?

— Умерли, — вздохнула девушка. — Сперва отец — он же фронтовик… капитан, батальонная разведка, как в песне: от Москвы до Берлина по трупам фашистским шагал… Ранения, контузии, то-се. В итоге осколок в сердце сдвинулся и все, а потом мама от рака мозга сгорела за полгода.

Я скроил сочувственную рожу.

— Дело давнее, — отмахнулась Зоя, — семь лет прошло — Эльке тогда год был.

— Подожди… а сколько тебе лет? Извини, конечно…

— А сколько дашь? — кокетливо прищурилась девушка.

— Я думал, лет двадцать четыре — двадцать пять. А тут оказывается, ребенку уже восемь.

— Двадцать девять.

— Вообще бы не дал! — сказал я почти честно, вызвав у неё горделивую улыбку.

— А тебе сколько?

— Двадцать пять, — не раздумывая соврал я, чтоб не пробуждать женских комплексов.

— Наша семья вся железнодорожники, — рассказывала Зоя. — Отец машинистом был, мама по станции дежурила, сестра — проводница. Я тоже проводницей сперва была, пока Элька не родилась — с малым ребенком не наездишься. Вот и перешла в пищевой комплекс! Правее, — скомандовала Зоя таксисту, — мы свернули с шоссе, проехали пару сотен метров по грунтовке.

— Приехали, — объявила она.

Я удивился — железная дорога. Буквально рядом чернел в сумерках домик.

— Этот твой, что ли?

— Ага.

Домик был неказистый из шпального бруса. Такие дома для железнодорожников строили вскоре после войны. И похоже, что с той поры его ни разу не ремонтировали. Сбоку к нему лепилась маленькая банька. Неухоженный огород был обнесен покосившимся штакетником, а под окнами росли чахлые цветочки.

По путям, лязгая на стыках, потянулся товарный состав — вагоны, цистерны, платформы с углем и гравием…

— Как вы тут только спите под такой шум? — вырвалось у меня.

— Привычка. Наоборот, я теперь в тишине уснуть не могу. Кто на железной дороге работают, в основном возле нее и живут. Эта территория вдоль рельсов называется «полоса отчуждения».

— Полоса отчуждения… — повторил я за ней. — Звучит угрожающе.

Несмотря на убогий внешний вид дома, внутри оказалось чистенько и довольно уютно. В двух комнатах и кухне имелось все, что обязано было быть в наличие у советской семьи начала семидесятых. Роскошная хрустальная люстра в зале, мебель из стран народной демократии, хрусталь за стеклами, ковры на стенах, телевизор и проигрыватель, финская мойка на кухне.

Это Маринка, сестра — дала пояснение Зоя на мой удивленный взгляд, — проводники прилично зарабатывают, особенно на южных направлениях. Но скоро, и я начну…

Мылись мы по очереди в летнем душе во дворе. Вода в железном баке нагрелась на солнце за день и была почти горячей.

Потом минут двадцать посидели на кухне, обсыхая. Всухомятку пожевали колбасы и сыра. Я предложил выпить прихваченного в баре коньяку, но Зоя отказалась, сказав, что валится с ног и засыпает на ходу. Наскоро постелила мне в маленькой комнате на кровати сестры и ушла спать в зал.

Не успел я прилечь, как тут же нарисовалась Ева.

— Спокойной ночи пришла пожелать.

— Спасибо, и тебе.

— А мне что день, что ночь… я ж флуктуация мирового эфира. А что же ты один прозябаешь, тебе же это несвойственно?

— Мы с Зоей уговаривались: она меня пускает переночевать, я к ней не пристаю.

— Глупыш, — вздохнула фея, — она прямо сейчас ждет, чтоб ты к ней пристал. Но с другой стороны… ни к чему действовать второпях, то, чему суждено быть, то случиться… спи.

И я уснул. Даже ползающие туда-сюда составы не смогли мне помешать.

* * *

Проснулась Зоя в девять утра. Вот так всегда, даешь себе зарок — отоспаться в выходной и что ты будешь делать — девять часов и сна ни в одном глазу.

Она сладко потянулась, вспоминая вчерашний вечер и настроение сразу испортилось — он ей пренебрёг. Даже не попытался, а она так ждала — прислушивалась к шорохам из соседней комнаты, представляла, как они… как сейчас… как она… и в результате услышала легкий храп.

Зоя спрыгнула с постели и подошла к зеркалу. Лицо заспанное и немножко припухшее, но это её даже красит. Она задрала ночную рубашку по самое не могу, разглядывая себя… ну ведь все же на месте. Грудь не висит, живот плоский, талия в наличии, бедра без целлюлита…

Сзади кашлянули.

Она рывком натянула ночнушку на попу и оглянулась.

— Цирцея! — воскликнул Феликс. — Медея! Я отравлен твоей красотой!

— Дурак! — сказала Зоя почти ласково.

* * *

Эта первоначальная неловкость нас сблизила. Когда увидел многое, скрывать меньшее смысла больше нет, и Зоя щеголяла передо мной в короткой ночнушке, периодически вызывая приливы крови в паху и становление моей флейты «на караул». Я старательно пытался не пялиться на её округлые, очень женские формы. Внутренне я понимал, что мы хотим одного и того же, но что-то сдерживало, чтоб сделать первый шаг — ощущал, что преждевременное примитивное спаривание станет холостым выстрелом.

Мы пили чай с печеньками в маленькой кухне, где над столом висело фото Зоиной дочки, светленькой конопатой девчушки. Зоя, что-то рассказывала о себе, я рассеянно слушал, время от времени вставляя междометия и кивая, чтоб показать заинтересованность к теме. Потом встал вопрос, что делать дальше. У неё был выходной, я тоже свободен до вечера.

Романтично вздыхать — женский козырь, а мужчина должен владеть инициативой. Предложил ей посетить кафе. Она молниеносно согласилась — официантке стать посетительницей — бальзам на душу.

Проявив сообразительность, Зоя предложила посетить кафе «Емелина уха» рядом в «Речпорту». Открытая веранда, вид на реку и все такое.

Такси в этой глуши было не поймать, поэтому передислоцироваться нам помог автобус номер восемь.

По утреннему времени посетителей почти не было. Я заказал ей шампанского, себе сто пятьдесят коньяку. Для сопровождения два мясных ассорти и несколько сыра.

Согласен, пить с утра непедагогично, но в данном случае (я это чувствовал подкоркой), цель оправдывала средство.

Первый тост за провидение, что послало сие наваждение. О, Зая! Второй, поинтимнее, за приятное будущее. После третьего, перешел к прозе: изложив личную позитивную жизненную позицию:

— В жизни все должно быть, Зоя! И быть все должно не иначе, как прекрасно! Но прожить ее надо так, как подсказывает чистое сердце! То есть любить ближнего. Кто к тебе сейчас ближе всех — того и люби! И не как-нибудь, а так, чтобы не было мучительно больно!

Зоя молча соглашалась с моей пургой, а я смотрел на неё и отмечал, что с каждой выпитой мной рюмкой коньяка она становилась краше и менялась внешне. Высокие скулы заострялись, придавая лицу надменность и благородство, в лисьем разрезе глаз мерцало задумчивое спокойствие.

Она спросила про мою жизнь. Я в течении десяти минут старательно врал, а она старательно делала вид, что верит и соблазнительно млела. Когда коньяк закончился, я было начал думать, что дальше, но Зоя меня опередила, сказав, что на «Речпорту» есть лодочная станция. Можно взять лодку в прокат и покататься… такая погода!

Это предложение вызвало во мне нехилый энтузиазм — эк жыж.

Расплатившись по счету и захватив бутылочку портвейна «Ливадия», я повлек Зою в экзотическое путешествие.

Мы шли молча и скоро, будто по делу, хотя оба знали цель. И это возбуждало.

День был будничный и пляж пустовал, не считая стайки ребятишек.

— Мне пожалуйста судно, часика на два-три, — сообщил я лодочнику, небритому мужику неопределенных лет и абстинентного вида, что восседал в будке у входа на пляж и грыз семечки.

— Какую лодку будете брать? — измученным голосом отреагировал тот, не делая попыток встать.

Я понял, нужна дополнительная стимуляция трудовой деятельности.

— Желательно без пробоин, — и выудив из заднего кармана джинсов портмоне извлек оттуда червонец. — Можно без сдачи, но побыстрее.

Сказать, что лодочник оживился, значит, ничего не сказать.

— Лодочку я бы вам посоветовал взять пластиковую. Последнее слово техники. Они намного легче, чем деревянные и ходче. Сил меньше потеряете на греблю, на другое, в рифму, больше останется.

Он похабно хохотнул, с пониманием глянув на мою спутницу, выбрался из будки и поманил меня за собой.

— Пойдем, весла выдам.

Я передал бутылку Зое и отправился за старым сатиром.

— Вот эти бери — самые легкие, — указал он мне на пару весел и хохотнул еще похабней.

Чему он так радуется? Складывалось впечатление, будто это он, в компании красивой девушки, отправляется на прогулку в тихую заводь, где трещат кузнечики и аромат полевых цветов дурманит голову.

Хотелось сказать: «Я убью тебя, лодочник!»

Хотя, нет, конечно, радость его куда более прозаична — едва мы отчалим, закроет он свою будку, метнется кабанчиком в ближайшее сельпо и прихватит там себе подружку — заветную сорокоградусную поллитровку и сольются они в любовном экстазе.

* * *

Мы отплывали от деревянного причала под крики ребятишек и отеческие с подвохом, взгляды лодочника. Зоя сидела на корме, баюкая бутылку «Ливадии». Ветерок, гулял под подолом ее легкого платья, изредка открывая мне соблазнительную глубину между белоснежных ляжек.

Я размашисто греб, от нечего делать, таращась по сторонам. По обеим берегам тянулись великолепные заливные луга. Руки мои были заняты, оставалось трепать языком.

— Куда мы плывем? — спросил я.

Она ответила не сразу. Выдержала паузу, за которую распустила волосы и встряхнула головой, давая локонам расправиться.

* * *

Зоя смотрела на Феликса и чувствовала горячие токи. Возникнув в глубине тела, они крепчали, приливали волной к голове, туманили взгляд. Она кашлянула, пытаясь справиться со сбившимся дыханием.

— Недалеко, есть одна бухточка… Детьми, я с двоюродным братом и другими пацанами, брали у деда лодку и отправлялись в путешествие по заводям и протокам. Купались, ловили молодых щучек петлями. Знаешь, как это?

— Нет.

— Просто. Из самой тонкой струны делается затягивающаяся петля. Свободный конец наматывается на тростинку… Щучата в заводях охотятся на головастиков и мелких тритонов. Караулят их, ждут неподвижно. Пацаны осторожно, заводят на него петлю, резко дергают и щучонок в лодке. Петлю ослабишь, а зубастика в калошу, чтобы по лодке не прыгал. Если цапнет за ногу, мало не покажется. Наловим с полведерка и на берег уху варить. Варила я всегда… я одна там девчонка была. Вкуснотища!

* * *

Лодка ткнулась в песок. Я спрыгнул в воду и вытянул нос лодки на мелководье. Призывно протянул руки. Зоя поднялась с кормы и неловко покачиваясь, пошла ко мне — в одной руке «Ливадия», в другой босоножки.

Ухватил её под попу (ахнула) и понес на поляну. Пока нес, все и случилось. Я ощутил, что её тело горячее и дрожит. В голове, словно разорвалась граната. Бутылка с босоножками упали на землю. Она, обхватив меня за шею, притянула к себе. Глаза ее опрокинулись, рот раскрылся. Мы налетели губами, стукнулись зубами, сплелись языками. Некоторое время так и сосались, потом я установил её на землю, основательно, как Останкинскую телебашню и одним движением сдернул с плеч платье. Перед глазами запрыгали крупные круглые груди с маленькими коричневыми сосками. Сладострастно в них уткнувшись, обмусолил по очереди, чувствуя, как они послушно твердеют. Потом ладонь моя, скользнув по бархатному животику, проникла под резинку трусов, пробралась сквозь поросль светлых курчавых волосиков к заветной цели. От энергичного петинга девушка сомлела, у ней подкосились ноги, я подхватил и уложил в траву.

Она призывно развела бедра, застонала от болезненного нетерпения. Не заставляя себя упрашивать, стянул с неё последнюю деталь одежды, содрал с себя штаны вместе с трусами, и по-кавалеристски стремительно вторгся во влажную глубину. Зоя вскрикнула от неожиданности, но уже в следующий миг, закинув пятки мне на задницу, стала энергично двигаться навстречу.

Наше состояние было сродни бесноватости. Не могу сказать, сколько это длилось, может пять минут, а может двадцать.

Мы смяли вокруг себя всю траву и цветы. Мои колени и локти, а её спина и попа стали зелеными от сока сломанных стеблей. Наконец, Зою проняло и она, издав серию болезненных ахов и стонов, вдруг забилась, задергалась подо мной, как припадочная, хрипло завывая, словно дикая кошка. Я вцепился в неё мертвой хваткой, прижимая к себе и мы кончили вместе. Побарахтавшись еще пару минут, замерли, отходя от случившегося приступа эротомании.

Через некоторое время прорезалась реальность, до меня стали долетать звуки: жужжание насекомых, щебет птиц, кваканье и всплески речных обитателей.

Я отстранился и сел на колени, чтоб рассмотреть свою неожиданную любовницу. Зоя лежала с закрытыми глазами, расслабленно раскинув руки, раздвинув, согнутые в коленях ноги. Она все еще вздрагивала от сладких судорог, пробегавших по телу, её бесстыдно раскрытая вагина, при этом пульсировала, источая перламутровую влагу.

Это выглядело так эротично, что я опять улегся на неё, запустил пальцы в разметавшиеся волосы, поцеловал запекшиеся губы, шею, грудь. И тут она распахнула глаза. В её взгляде было столько вожделения, что у меня немедленно встал и все повторилось. На этот раз без суеты, с чувством с толком. А потом потроилось… а потом… в общем, Зоя не успокоилась, пока не выжала меня до капли.

Убедившись, что в качестве любовника, я в ближайшее время бесполезен, она встала, сладко потянулась, переступила через наши вещи, и шагнув на край берега, нырнула в заводь. Я, после минутного раздумья, последовал её примеру.

Вода была горячая, как у Зои между ног. Я опускался все глубже и глубже. От меня порскали мальки и головастики. Я достиг дна, распугав раков. Мне хотелось остаться в тепле и покое и хотя бы на время затаиться. Но я знал, что коварная судьба, подстерегает нас повсюду, и на всей земле нет уголка, где не всегда есть место подвигу.

* * *

«Ливадию» мы так и не выпили. Сперва было не до того, а потом не хотелось.

— Даже не знаю, что на меня нашло… — пожаловалась Зоя, когда мы плыли обратно, испытующе глядя на меня своими лисьими глазами. — Как с цепи сорвалась! Ты наверно думаешь — я развратная?

— Да всё ништяк, нормальная ты девчонка, — успокаивал я её.

Но она не успокаивалась.

— Я вообще не думала, что до этого дойдет… думала, просто посидим на бережке… а тут, как сдурела… голову потеряла… накинулась! Ты наверно, решил, что я эта… нимфо… нимфа…

— Нимфоманка, — подсказал я.

— Да! — радостно закивала Зоя. — Нимфоманка! Но ты тоже хорош — пихарь-стахановец — всю меня заездил. У тебя, наверное, баб было, как у дурака фантиков?

— Ты вторая, — льстиво сообщил я, думая, кто кого еще заездил?

Зоя засмеялась.

— Ага, знаем мы эти песни с болот… сказал бы: сто вторая, может и поверила бы. Слушай, — вдруг озаботилась она, — а вдруг я залечу… мы ж не предохранялись! Я, правда, искупалась… говорят, если сразу после этого дела голой искупаться — не забеременеешь.

— Не забеременеешь, — важно покачал я головой, — у меня эта… инфертильность, во!

Она округлила глаза.

— Чего? Какая еще инфантильность? Она незаразная?

— Инфертильность, — поправил я. — Детей не могу зачать.

— Какой ужас! — всплеснула она руками, — Такой молодой!..

— Это временно, врачи говорят, пройдет.

— А, ну ладно тогда.

Я внутренне усмехнулся. Я знал, что на неё нашло… вернее в неё вошло — доза наноботов, которых я заботливо накапал Зое в шампанское, пока та выходила попудрить носик. Плюс пятьдесят к эмпатии, любую превратит в сексуальную маньячку.

Не только, конечно, для этого, я её заряжал. Кир рекомендовал маркировать всякого, с кем имел сколько-нибудь серьезные отношения, для надежности. Своим же имплантам, которыми был напичкан от пяток до макушки, я велел деактивировать сперму. Так что знал, что говорю.

— Слушай, — вдруг спросила Зоя, — а где ты сегодня ночевать собираешься?

Хороший вопрос, подразумевающий положительный ответ.

Глава 24

А ведь, действительно, где? Думал я, подходя к фотоателье. По-хорошему свалить надо бы прямо сегодня, иначе мои рыжие кудри примелькаются и меня начнут бить. Но как это осуществить, если я даже не знаю, куда? Ева сказала, что по её скромному мнению, в Москве меня ждут и лучше бы туда сейчас не соваться. Кто знает, что «они» затеяли по поводу моей нейтрализации, вдруг не пожалеют, всю столицу взорвать, для верности (шутка, разумеется). Но и в Обнорске оставаться не резон: тучи, как сказала она, сгущаются.

На вопрос, откуда она это знает, был ответ: чувствую.

Не поспоришь. Тогда, куда?

Ответа два: Средняя Азия и Кавказ.

Можно и туда, и туда.

Там просто затеряться и оттуда будет легко инфильтроваться в Центр.

Решено — валю на Юг. Сперва на Кавказ, а там видно будет.

Осталось решить, каким образом.

Разгар лета.

Аэрофлот — билетов нет.

ЖД — билетов нет.

Авто — машины нет.

Все вопросы решаемы, главное не привлекать к себе внимания.

— Привет! — сказал мне Витек, жестом пригласив следовать за собой. В маленьком кабинетике он выложил передо мной три ксивы. — Проверяй.

Я глянул: паспорт, права на вождение ТС и удостоверение члена союза художников Азербайджанской ССР на имя Григория Григорьевича Орлова.

Выглядят красиво. Если б я еще что-то в этом понимал.

— Липа? — усомнился я на всякий случай.

— Гонишь Гриня! — обиделся Витек. — Бланки фирмовые, прямо из Паспортного стола, пропись, фото, все настоящее, по высшему разряду, номера, серии зарегистрированы. Что, я стану Мишаниного кореша подставлять? Не парься — эта ксива любую проверку пройдет… ну, кроме гебешной. Но к ним попадать никому не советую. Давай расписывайся, — он пододвинул ко мне перо и чернильницу. — Кстати, куда-то Мишаня делся, второй день ни слуху, ни духу. Ты не знаешь ничего?

Расписавшись, я отнекался, забрал документы и покинул точку.

* * *

Витек закрыл фотоателье. Домой идти он сегодня не собирался. Чего там делать на другом конце города, в крикливой коммуналке? А здесь он сам по себе. Хочет поработает, коли дела есть. А нет, так и раскладушка тут имеется. Дел на сегодня больше нет, значит можно покемарить. Но сперва надо похавать. Он извлек из тумбочки сверток серой бумаги, развернул вместо скатерти. В свертке оказались кусок сала в целлофане, два вареных яйца, четвертинка ржаного хлеба и соленый огурец. Все это дело надо было запить, и к продуктам присоседился граненый стакан и бутылка молдавского портвейна. Водку Витек не пил.

Для фона включил радио. Покрутил настройку: тут про успехи свиноводства заясняют, тут про беспредел израильской военщины, а здесь трансляция футбольного матча «Спартак» — «Зенит».

Оставил трансляцию. Футбол Витек не любил, но свиноводство любил еще меньше, а на политику и вовсе было насрать.

Налил полстакана вина, проглотил, крякнул и начал лупить яйца.

Не понравился ему этот Гриня. Понятно, что кого попало Миша к нему не подошлет, но все-таки, не тянул он на Мишиного кореша… не из блатных, точно — явный фраер. И не из деловых — молод шибко. А на морде высшее образование написано. Что может связывать этого сопляка со старым уркой?

Ладно, решил Витек, у каждой сошки свои сережки, и свой нос в чужие дела совать нечего, а то быстро укоротят. Негатив снимка он отдал, но сами документы, на всякий случай сфотографировал — пусть полежат пока.

А еще цыганка эта… вперлась днем в ателье, как к себе домой, со свойственным этому племени нахальством. Фото, мол, на паспорт надо. Витек и не знал, что у цыган есть паспорта. Сейчас каждой сволочи выдают паспорт. А деньги есть? А денег нет, ответила цыганка, но могу погадать вместо денег, все расскажу и покажу, как будет!

Хотел Витек вытолкать её взашей, да очень уж она была молоденькая, да хорошенькая и трещала скороговоркой приятным голоском — уговаривала. Вот и размяк, позволил гадать.

Но сперва сфотографировал, как просила.

Затем, девчонка, не задумываясь, достала замасленную колоду и «говорящее правду зеркало». Раскинула на столе. Сперва карты ложились одна на другую. Потом раскладывались по кругу, но всегда выходил у цыганки король червей.

— Любовь, радость ожидают тебя, казенный дом, пиковый интерес и счастье через позднюю дорогу, — тараторила предсказательница обычную цыганскую хрень, для развода лохов, а потом, вдруг отпрянула.

— Чур, чур меня! — забормотала, отступая к двери.

— Эй, ты чего? — испугался Витек, прежде завороженный её воркованием.

— Порча на тебе! Сглазил тебя черный глаз! — она часто-часто замахала руками, яркая кофта сползла со смуглого плеча.

— И чо делать? — спросил Витек, глупо улыбаясь, пялясь на это соблазнительное плечико. Сроду, он не верил во всю эту муть с гаданиями, предсказаниями и прочей дьявольщиной, а тут вдруг проняло до печенок. Страшно стало, аж до позывов в сортир.

— Снять могу, если захочешь, золотой, — и добавила, — бесплатно.

— Ну, давай, — криво усмехнулся Витек.

— Смотри на меня и не противься заговору, — она положила узкую, смуглую ладонь на его лоб и забормотала, — Чур-чура-чемчура! Зачураюсь, закрещусь! Сгинь, беда-печаль! — отняла ладошку и дунула на неё, — Все, красавчик!

Когда цыганка ушла, он полез проверять фотопластину… там все было засвечено.

Обуреваемый дурными мыслями, Витек выдул портвейн и съел всю еду — аппетит у него ничто не могло отбить. Матч закончился победой «Зенита» 3–2.

Витек разложил раскладушку. Улегся поскрипел, с боку на бок, да и задрых.

Когда он уже видел шестой сон под утро, в электрическом щитке у входа заискрило. Щиток был установлен еще до войны и давно требовал замены. Все никак не срасталось — работает как-то, да и ладно. Коротнуло. Пробки не сработали. Их постоянно выбивало и запарившийся их менять Витек, вставил «жука». Скрутки проводов бестолково сделанные и тут и там раскалились. Загорелась штора. Огонь перекинулся на хранилище пленок и там уж разыгрался вовсю.

Витек, так и не проснулся, отравленный угарным газом. К пяти часам утра «Фотоателье» пылало, как костер Джордано Бруно. Когда приехали пожарные, тушить там уже было нечего.

* * *

Я приехал к Зое. Можно было, конечно, по новым документам заселиться в гостиницу, но меня неотвратимо тянуло к моей лисьеглазой подружке.

— Как зарабатывает бармен? — Зоя задумчиво тянула «Ливадию». — Например, остатками спиртного… Когда смешиваешь коктейли, даже если делать все совсем честно, все равно будет оставаться в твою пользу… ну, а если мухлевать… Еще недолив… ну, да… когда клиент пьяный, ему не до счета — вместо пятидесяти грамм налил сорок пять — копеечка к копеечке капает. Надо понимать, коньяк, который приходит в бар уже разбавлен начальством, тут что-то добавлять, очень опасно. Можно пронести свою бутылочку и разлить мимо кассы — десятку заработаешь, но тоже палево… Иногда, но редко, сдачу не просят и даже сверху кладут… ну ты видел. Слушай… зачем я тебе об этом рассказываю?

Она сидела у меня на коленях голой, горячей попой. Я запустил руку под ночнушку, потискал увесистые грудки и сообщил трубным голосом:

— Ты мне исповедуешься дева Мария Магдалина, я твой Христос! В койку?

— В койку, — согласилась Зоя, стягивая ночнушку через голову, — пойдем дальше исповедоваться.

* * *

Проводник Аркаша, был высокий широкоплечий парень, приятной, для баб, наружности. Русые волосы ёжиком, такие же торчащие усы, по-детски голубые глаза. Я уже знал, что это Зоин бывший… один из бывших.

— Этот что ли? — спросил он, неприязненно зыркнув в мою сторону. — А кем он тебе приходится?

— Дальний родственник, — ответила Зоя, — Слушай, мы тут допросы будем устраивать или дела делать? Он тебя не обидит с выгодой.

— Не обижу, — подтвердил я.

— Меня еще попробуй обидь! До Кисловодска, значит? Длинный заяц… ладно, подбросим. Подходи к посадке… — он глянул на часы. — Через десять минут. Я точно не знаю, когда объявят, но лучше раньше прийти.

— Что значит, длинный заяц? — спросил я Зою, когда мы отошли.

— Это заяц, который едет от начала и до конца. Но ты полудлинный, — она усмехнулась, — поезд-то из Ленинграда.

* * *

Это Зоя подсказала мне выход из положения, когда в промежутке между любовными играми, я пожаловался, что билетов в южном направление нет, от слова совсем — договориться с проводником. А на мой вопрос: как же с ними договариваться? Задала встречный вопрос: подойдет ли мне Кисловодск? Мол, на маршруте Ленинград — Кисловодск есть у неё знакомый проводник, который, как ей хорошо известно, возит зайцев на постоянной основе.

Если у него есть места, он меня возьмет к себе, если нет, посоветует к кому обратиться.

Хм, Кисловодск. Что мы знаем про Кисловодск? Что там есть Провал, за вход в который, Остап Бендер придумал брать деньги, чтобы он не слишком проваливался. Нет — Провал, кажется, в Пятигорске, а в Кисловодске — Нарзан. Впрочем, какая мне разница, Кисловодск, так Кисловодск. Начнем с него, а там видно будет.

И я согласился.

* * *

Прощание вышло прохладным. Зоя, постояв со мной пару минут, сказала: «Надо работать, я пошла, пока!»

Несколько секунд, будто чего-то ждала, потом повернулась и пошла прочь.

Я не нашелся, что сказать в ответ, все слова были сказаны накануне. Маленькая истерика с её стороны, сожаления, что все мужики козлы, поматросят и бросят, а если попадется случайно один нормальный, тут же рвет когти, словно чертушку увидал, и жизнь её поломатая, и никому она не сдалась… а если я, гад инфертильный её всё-таки обрюхатил, она меня из-под земли достанет и заставит жениться.

Я успокаивал, как мог. Можно было, конечно, снизить эмпатию, но почему-то не хотелось, очень она мне понравилась.

Зоя ушла не оглядываясь, я следил за её ладной фигуркой пока она не скрылась за спинами отъезжающих и встречающих. Немного горько было на душе, но что ж делать.

Объявили отправление. Я забрался в тамбур.

Народ суетился. Воздух, казалось, искрил от чувств снующих по перрону людей, от криков, мелькающих чемоданов, узлов, ящиков, тележек носильщиков, прощаний, сдержанных и несдержанных слез…

Вагон дрогнул и плавно сдвинулся с места — незаметно, словно в дреме, покатил, ускоряясь.

Прощай Обнорск! С тобой мне было хорошо. Хотя здесь меня чуть не убили, но больше вспоминалось хорошее. Такой беззаботной жизни у тебя, Феликс Константинович, уже не будет.

Меня пихнули в бок.

— Пошли, — сказал Аркаша. — таксу знаешь? — спросил на ходу.

— Откуда?

— Четвертной.

По-моему, я ему не сильно нравлюсь. Ревнует что ли? Какой, нахер, четвертной? Билет в плацкарт меньше двадцати рублей на всю дорогу от Питера. Мне-то, конечно, вообще по хрен, хоть двадцать пять, хоть двести двадцать пять, но показывать-то этого не надо.

Я закатываю глаза, мол, без ножа режешь и соглашаюсь, а куда деваться?

— А где багаж?

Я пожал плечами и показал на свою спортивную сумку.

— Вот дела, — удивился он, — через полстраны с сумочкой ездят.

Вагон у Аркаши плацкартный, но в нем есть двуспальное служебное купе. Туда он меня и сунул, на время, пока разберется, что к чему. Предупредил заранее, что, если нагрянут ревизоры, придется побегать по вагонам.

Соседом моим оказался такой же заяц, приветливый кавказец из Махачкалы.

Мы дружески пожали друг другу руки, представились. Он Аслан, я Григорий.

— Скучно было дарагой, — говорил он гортанным голосом. — Бабка со мной ехала, жизнь портила, воняла, слава Аллаху в Обнорске сошла. Но теперь будем радостно жить!

Он начал выставлять на стол многочисленную еду.

Зелень, чуть пожухлая от хранения: лук, кинза. Брынза с пронзительным запахом, маринованный чеснок. Вяленые куски мяса, посыпанные красным перцем, фаршированные баклажаны, плоские лепешки лаваша. Как апофеоз, бутыль коньяка, очень редкой емкости, ноль семь…

— Наш, Кизлярский, настоящий, — с гордостью сказал Аслан, — всегда в Ленинград беру, угощать друзей, земляков! Чудом бутылка осталась. Знаю, что и на обратном пути хорошие люди встретятся.

Мне как-то стало даже неловко, что выставить навстречу? Ничего у меня не было, кроме денег.

— Извини Аслан, я так-то с пустыми руками, потом в ресторане компенсирую.

— Ай, Гриша! — закатил он сливовые глаза, — Какой, компенсирую-мапенсирую? Другом будешь, братом будешь… кушай!

* * *

Слушай, да, — говорил мне Аслан, когда мы накатили пару стопарей, — сколько лет мне дашь, а?

— Ну не знаю… — кавказцы обычно выглядят старше своих лет. — Тридцать?

— Точно! — он хлопнул меня по плечу. — А знаешь, сколько у меня детей? — и не дожидаясь ответа, сам сказал, — пятеро! Два сына и три дочки.

— Ого! — выразил я восторг такой матримониальностью.

— Всех кормить надо, да?

— Ну, — согласился я.

— Вот тебе, ну-гну! Деньги нужны? Как заработать? Вот ты говоришь: я спекулянт?

— Не говорил я такого.

— Ай, не говорил, так думал! Все вы так думаете: раз кавказский человек, значит спекулянт!

— Не надо за всех.

— Ладно, не надо, но гляди… Вот колхоз, у него много трактор есть. Трактор ломается, запчасть где брать? На складах ничего нет, даже брезент нет — пожарные, говорят, разобрали. И тут неподалеку живет один человек, имеет большой дом, а в подвале склад, на нем любая запчасть есть! Понял, да? Для легковушка, грузовик, трактор. У государства нет, у него есть… Едешь к нему, достаешь из кармана деньги, он достает из подвала запчасть. Нам обоим хорошо.

— Ну, допустим, — пытался я поймать ход его мыслей. — Но, ты-то тут причем? Техника же колхозная. Пусть колхоз и покупает у того человека запчасти. Зачем платить свои деньги?

— За справку! Ладно, выпьем!

Мы выпили.

— Не знаю, как там у вас… А у нас надо получить справку у председателя колхоз, что везешь на базар свои фрукты-ягоды… как это по-русски… излишки, вот! Урожай, свой огород. Есть справка, можно на базар продавать, никто не прикопается. Если с председателем в контрах, он справку не дает. Трактор починишь — дает.

Не знаю, как у вас, — продолжал Аслан, — а у нас, везде надо деньгу платить. За запчасти плачу, председатель — плачу. На дороге через каждый поворот ГАИ стоит. Хари во какие! За три дня не обосрать, а с бригадой за день. У каждого собственные «Жигули» или «Волга». Откуда простой мент имеет собственная «Волга»? А я тебе скажу — это все мои фрукты-овощи. Везде плачу. Приезжаю на базар. Директор — плати, за место плати, ветеринар — плати. Весы взял — плати. Фартук дали — плати. Гири, тоже плати!

— Какой же ты спекулянт? — участливо сказал я, — ты честный труженик.

— Вот! Золотой ты человек, все понимаеш! — он поднял стакан. — За это пью!

И мы опять выпили.

Выпили раз и другой. В какой-то момент, Аслан, не говоря ни слова, проворно, как обезьяна взобрался на верхнюю полку, повернулся лицом к стенке и уснул.

Я, пребывая в некотором недоумении от такого поворота событий, выпил несколько коньяку и вышел в тамбур покурить.

Покурить, это, к слову, сказано. Я вообще-то не курю — так, проветриться. Там меня и настиг Аркадий.

— Слушай, — начал он проникновенно. Дальше возникла пауза, он не знал, как ко мне обращаться. Я ему не представился. — В общем, смотри… в составе есть два прицепных вагона дальнего следования, до Баку, один из них «СВ». Короче, весь состав забит под завязку, а мягкий полупустой. А потому что, цена там как на самолет, а удобства не соответствуют — старый вагон, под списание. Проводники страдают, туда даже зайцы не идут — дорого. Вот я подумал… ты, смотрю, человек не сильно бедный, можешь желаешь с комфортом прокатиться? Чего тебе со зверьком хату делить? Доплатить, правда, придется пятнадцать рубликов.

Опаньки. Я сделал вид, типа, задумался. Хотя, даже уже не раздумывал. Прицепные вагоны до Баку — это успех. Туда в Баку я и поеду, нахер мне Кисловодск?

Я живо вспомнил Генкин рассказ, как он ездил поступать в Бакинское военно-морское училище. Город ему понравился. Веселенький такой, городишко. Солнце, море, воздух… хотя иногда нефтью воняет. Но это мелочь, а так, впечатления самые приятные.

Ну что ж, Баку, так Баку! Вряд ли меня кто-нибудь там будет искать.

Ева мой выбор одобрила — почему бы и нет, а Киру было всё равно — я с вами шеф и в огонь, и в воду!

— Хорошо, — сказал я, — уговорили. — Едем в Баку. Жди меня солнечный город!

Конец первой части.

Продолжение следует…

Примечания

1

Отсылка к предыдущему роману автора «Отпускник».

Content

Вадим Ледов
Корректировка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Примечания