Владимир Хлумов

Роковые письмена

Прелесть (Повесть о Hовом Человеке)

Часть первая

1

Сквозь волнистые туманы, расстилавшиеся над сентябрьским подмосковьем, неслась первая электричка. Она уверенно рассекала утреннюю прохладу и сверху казалась упрямой зеленой гусеницей, в голове которой поблескивали два удивленных глаза. Стройное, суставчатое тельце грациозно изгибалось вдоль серебристых нитей железной дороги, огибая золотистые поля с березовыми островами, поспешая привезти в столицу страшный груз третьего вагона. На последнем перед Москвой полустанке из третьего вагона вышел коротко стриженный худощавый господин в черных очках. Правая его рука была как-то неестественно отодвинута от туловища и неподвижна, будто там под мышкой он что-то прижимал. На платформе сидела нищенка с грязным мальчиком. Та, словно магнитная стрелка, провернулась вслед за ним, указуя протянутой ладонью. Неумно ранним утром искать милостыни, и следовательно, эта женщина и ее сын так тут и проспали всю ночь, а теперь уже решили воспользоваться первым прохожим. Гражданин почти скрылся в тоннеле, когда мальчик вспорхнул с острого маминого колена и быстро догнал его, схватив за локоть цепкими грязными пальцами:

- Дядь, дай денег на хлеб.

Дядя полез свободной рукой в карман.

- Не думайте, что я попрошайка - я их могу заработать, - мальчик взял неожиданно крупную купюру и сконфузился.

- Бог с ними, - великодушно бросил дядя и повернулся.

- И с нами.

- Что с нами?

- Он.

Дядя снова попытался уйти, но мальчишка продолжил.

- Я теперь тоже не верю в Бога.

Дядя с интересом повернул лицо к мальчику.

- Я много думал, и теперь тоже в Бога не верю. - повторил мальчик, пытаясь разглядеть недоумение за черными очками незнакомца.

Но истинная реакция гражданина была скрыта, ибо остатки лица вне черных стекол ничего не выражали.

- С чего ты взял, будто я не верю?

- Да вы про деньги сказали: черт с ними.

- Разве?

- Точно.

Мужчина прижал оттопыренную руку и повернулся.

- Если захотите еще поговорить, приходите, мы тут с Дашкой всегда работаем. Она под мать, я - под сына.

Дальше господин в очках вышел через тоннель к автобусным остановкам.

На безлюдном фоне желтый "Икарус", окутанный клубами дизельного дыма, уютно урчал, приглашая войти открытыми дверьми. Рядом с остановкой сидела пегая, с черным в форме Латинской Америки пятном на лбу, дворняга. Гражданин потрепал ее по загривку и достал сигарету. Здесь уже выяснилось, что под курткой он прятал обычный полиэтиленовый пакет с желтым кругом на синем фоне. Собака доверчиво прижалась, заглядывая в черные, ничего не отражавшие, очки.

- Как тебя зовут?

Собака вильнула хвостом, но промолчала.

- Ты не Мескалито и там, - гражданин показал рукой на Мытищи, - не Аризона. Ты Умка. Умкой тебя зовут, - человек нарек пса и выстрелил сигаретой под автобусное брюхо.

- Мне пора.

Он запрыгнул в автобус, и собака последовала за ним. Когда автобус тронулся, гражданин снял очки и щурясь, стал смотреть на уплывающий мимо пейзаж. Сбоку пригревало последнее солнце короткого русского лета, а снизу шло собачье тепло. Он расслабился, и очки выпали из рук. Теперь обнаружилось, что с обратной стороны стекла были тщательно заклеены плотной черной бумагой. Такую применяют в фотографии, чтобы уберечь от случайного света нежную чувствительную поверхность.

2

Сначала ему показалось, что где-то рядом, в глухой подворотне, роняют на землю мешки с песком или цементом. Он остановился, оглянулся.

Вокруг никого. Поздний вечер. На соседнем столбе с монотонным гудением сиротливо трепыхалась неоновая лампочка, едва освещая кирпичную арку, уходящую куда-то в темень старого московского двора.

Почти вся ее электрическая энергия уходила в нервное зудящее звучание. Снова хлюпнуло, и кто-то выматерился. Впрочем, слышно было плохо, звук шел как из бочки или из колодца. Ему даже почудилось, что на этот раз мешок, ударившись об асфальт, екнул. Так екает мягкая детская игрушка, когда на нее наступишь спросонья. За спиной послышались шаги. Он повернулся и облегченно вздохнул. Запоздалый пешеход направлялся прямо в арку. Даже в полумраке было видно, что человек крупный, взрослый, походка уверенная, и идет, посвистывая. В шагах пяти прохожий заметил его тощий силуэт, но даже и не вздрогнул. Через несколько мгновений упал очередной мешок, и теперь с явным женским воплем. Незнакомец остановился и стал тоже прислушиваться.

Какое-то время было тихо, и они оба так и стояли, не говоря друг другу ни слова. Потом послышалась серия глухих ударов, будто там, в подворотне, тренировались на боксерской груше. Но, конечно, этого не могло быть в таком странном месте, а, скорее всего, там выбивали старый пыльный ковер.

- Будешь еще, сука? - Четко и ясно донеслось из подворотни.

Вместо ответа опять уронили мешок.

- Мразь, - тихо сказал незнакомец, сплюнул и, надеясь обойти дом с другой стороны, растворился в ночи.

Он остался один на один с этой лампочкой, аркой и хлюпающей подворотней. Сначала тоже шагнул вослед за незнакомцем, тем более ему и надо было идти прямо, мимо этого дома, ведь уже поздно, а он и так задержался, а завтра ни свет ни заря вставать. Но здесь опять раздался голос, теперь явно женский или детский, но какой-то немного хриплый, будто говорившему что-то мешало в горле.

Он остановился. Опять что-то глухо упало на землю. Он еще немного постоял в нерешительности, с надеждой оглянулся вокруг, и никого не обнаружив, обреченно ступил под арку. Все стихло. Опасаясь эха, - он почему-то знал, каким громким оно бывает в арках, - старался не шаркать. Встал у стены, чтобы не проектироваться на освещенную улицу, и заглянул внутрь. Чуть правее, на углу газона, между скрюченными кустами, поближе к детской площадке увидел человека. Рядом стоял мусорный ящик, и с этого расстояния только он один и задавал масштаб. Человек был наполовину выше ящика и отсюда, из-под арки, казался гигантом. Гигант неподвижно склонился над темным бесформенным холмиком.

Холмик зашевелился и, постанывая, начал приподниматься. Казалось, из некой фантастической смеси, составленной из грунта и темноты, вылепливалась человеческая фигура.

Появились ступни, колени, торс, неведомый скульптор переходил к бюсту, но вдруг остановился. Хотелось, чтобы фигура росла дальше и, по крайней мере, выросла бы вровень с гигантом. Но теперь стало ясно

-продолжения не будет, а все что получилась, так это худенькая маленькая девушка. Гигант схватил левой рукой девчушку, а правую отвел для удара.

- Ну... - выдавил, еле сдерживая свирепость кулака, мужик.

- Сволочь, - сказала девушка и захлебнулась от сильного удара в грудь.

Она как-то обмякла, и мужик еще прибавил два раза с тупой невыносимой монотонностью. Потом отпустил левую руку и снова появился холмик.

Все поплыло, как будто мир стал легче воздуха. Почему она не кричит, почему не позовет на помощь, стучало в его умной голове. Он осмотрелся опять. Светились окна, не так много, но все-таки были, хотя, конечно, за плотно закрытыми ставнями нельзя было услышать этого безумного девичьего упорства. Страх сковал его, он стоял, не смея шагнуть вперед, но и уйти уже не мог.

Что делать? Почему так? Отчего она так себя ведет, словно не верит в поддержку со стороны? Теперь скульптор совсем не спешил, да и вышло у него совсем кривенько, скособочено, будто позабыл мастерство. Она уже не стояла, а покачивалась на полусогнутых ногах, потом как-то выправилась на минутку и плюнула вверх в лицо изуверу. Что же она делает, разве ж так можно, нет и нет, ведь это больно - так упрямится, ну уйди, убеги или хотя бы закричи. Истязатель, не успев от ярости придержать жертву, ударил так, что она отлетела метра на два и хлюпнулась там, ударившись о край песочницы. Потом медленно подошел, постоял секунду и принялся бить жертву ногой, сначала яростно, исступленно, со злобой, а потом уже от ненависти, может быть и к себе, а совсем позже как-то по инерции, монотонно и бессмысленно. Удары были почти беззвучные, как бы мертвые. То есть били-то по живому, больно и глухо, без киношных эффектов. Невозможно было представить, что она могла выжить, и казалось, что внутри у неподвижного наблюдателя все горело. Он физически ощущал, как лопаются сосуды, как растекается свекольная жидкость, заполняя легкие подрагивающие ткани. Все почернело, и он припал на колено, до боли сжимая кирпичный косяк.

Вдруг за площадкой послышались другие голоса. Оказались, какие-то хмельные парни и девушки. Видно, компания шла с вечеринки. Сильные, чуть пьяные люди. Двое, заметив побоище, подошли к жертве. Подняли.

- Не трожь... - крикнул мужик.

Теперь казалось, что и он был пьян. Или он сам вдруг прикинулся пьяным.

- Ты что с бабой наделал? Ты ж ее убьешь! - сказал один из парней.

- Это моя баба, не трожь... - мужик совсем уже качался, будто еле стоял на ногах.

- Ладно, иди проспись.

Второй парень довольно сильно оттолкнул изверга, и подхватив девчонку, пошел в сторону. Та вначале тащила по земли свои ноги, потом как-то ожила, встала, выдернула руки и сама пошла за компанией. Мужик постоял немного, вытер ладонью лицо, стряхнул что-то наземь и побрел в другую сторону.

Никого не осталось. Только неподвижное скрюченное тело под аркой. Он видел эту фигурку со стороны, как будто сам был чем-то другим, да он и вправду стал совсем не человек, с душой и телом, а только одна душа. Да ведь это смерть, мелькнуло в измученном мозгу, и он проснулся. Стояла ночь или очень раннее утро, надо было собираться в путь.

3

- Я тебя спрашиваю, был запах или нет? - крикнул в трубку Воропаев.

- Запаха не было, а дух был. Даже, я бы сказал, душно было, Вениамин Семенович.

Что он такое несет, подумал Воропаев, сам наверно надышался.

- Что ты несешь, Заруков, говори прямо: газом пахло или нет, химиков вызвали?

- Химиков вызвали, газ не установлен, ну еще проверяют, но по-моему, обычная потеря сознания от духоты. Удушье, Вениамин Семенович. Восемь человек вынесли... движение восстановлено.

- Да плевать мне на движение, люди живы?

- Вам лучше прямо в клинику, в первую градскую.

Воропаев выругался и бросил телефон на сиденье. Завел мотор, да призадумался, словно васнецовский витязь из рекламной паузы. Копьем всадник водил как первоклассник по писанному на камне тексту.

Электричка пришла на Ленинградский. Значит, скорая будет ехать минут тридцать. Мне же лучше по Ленинскому. Воропаев кинул фонарь на крышу и рванул на Миклухо-Маклая.

4

Когда маленький зеленый человечек стал неуклюже перебирать лапками, и люди устремились вдоль зебры на ту сторону Ленинского проспекта, Андрей не шелохнулся. Его неподвижное лицо чуть оживилось и стало напоминать предстартовую фотографию первого космонавта. Но это впечатление было бы обманчивым, а точнее, желанным. Еще накануне вечером битый час он стоял перед зеркалом, изображая из себя первопроходца. Делал стальные неприступные глаза, играл желваками, отчего худое лицо становилось просто изможденным и скорее даже жалким. Как ни старался, но желаемого сходства не возникало. Да разве дело в выражении лица? Конечно нет, главное поверить, а уж с тем ли лицом, не столь важно. Последнее повторялось высохшими губами до самого утра. В результате теперь он больше напоминал не первого космонавта, а водолаза, да еще к тому же страдающего кессонной болезнью.

Наконец зеленый человечек вздрогнул, как-то конвульсивно сложил лапки и исчез. Андрею стало жаль маленького пешехода, вся судьба которого давно расписана конструктором светофора и состоит лишь в том, чтобы каждые несколько минут умирать и возрождаться только для того, чтобы перебирать лапками. Неужели и я подобен ему? Неужели мы все были созданы по чьей-то воле и вынуждены подчиняться его холодному расчету?

Потом вместо зеленого появился красный человечек, очень похожий на первого, но абсолютно неподвижный. Андрей надел черные очки и шагнул на мостовую. Поразному встретили дикого пешехода четыре полосы Ленинского проспекта. Ближняя, возглавляемая свинцовым мерседесом шестисотого калибра, огромным и гладким, как гигантский снаряд пушки

Дора, стартанула первой. Андрей только почувствовал нестрашный удар зеркалом бокового вида, - оно чуть подогнулось, клацнуло и встало обратно.

Донеслась грубая брань, и Мерседес улетел в юго-западном направлении.

Следовавшая за мерседесом белая, в желтый мовильных пятнах, копейка, собранная из итальянских деталей эпохи неореализма, едва разошлась и тут же притормозила, пропуская пешего идиота. Ее нынешний хозяин, наверное четвертый или пятый, не успел даже что-либо крикнуть - и замер от удивления. Идиот шел, не сбавляя шагу, прямо под колеса Вольво 240, выгоревшей еще лет пять назад в Южной Вестфалии.

Шведский волчок, спереди напоминавший железнодорожную дрезину, и не думал тормозить. Столкновение казалось неминуемым, но в последнюю секунду водитель наконец обнаружил препятствие и стал брать влево.

Послышались отчаянные сигналы и визг тормозных колодок с третьего ряда. Полосы начали изгибаться и притормаживать. Задние ряды, не ведающие причину затора, нетерпеливо сигналили и матерились в окна.

Поток встал.

Андрей четко, по-хозяйски, прошествовал на середину проспекта и, лишь выбираясь на спасительный островок, споткнулся на левую ногу. Постоял секунду, пытаясь вспомнить народную примету. Наверное, к интересной встрече, подумал он и шагнул далее. Здесь уже вовсю свирепствовало дикое столичное движение. Все было пропитано отчаянной русской удалью, гусарской бесшабашностью и великой открытостью русского народа ко всему иноземному и прекрасному. Все неслось, пело, тряслось и будто кричало: посторонитесь, прочие народы и другие страны. Но прочих стран не было и в помине, а из народов был обычный молодой человек девяностых годов. Трагический конец Андреева похода был очевиден. Но Андрей с упрямством фанатика настаивал на своем. И наверное, не без оснований. Во всяком случае, едва Андрей чудом проскочил между двумя джипами с хромированными скулами, откуда-то справа, со стороны Миклухо-Маклая, из диких компьютерных недр старой и новой электроник, завыла милицейская сирена. То гнал свою шестерку Воропаев. Синим мигающим пламенем и эллинским воем он распугивал движение, спасая нарушителя от гибели. Впрочем, именно Воропаев теперь представлял наибольшую опасность для Андрея, ибо в этот момент снова ожил зеленый человечек. В последний миг Воропаев заметил жертву, стал тормозить и подворачивать, но было уж поздно: правым крылом он задел пешехода, и тот покорно, переняв инерцию машины, полетел на обочину.

- Ну блин, денек, - выругался Воропаев, гася остатки скорости.

Слово "блин" он подхватил у своей семилетней дочки и теперь его часто употреблял.

Когда Андрей взлетел над Ленинским проспектом, словно зазевавшийся голубь из-под колеса автомобиля, ему стало легко и приятно. Городское пространство пропало напрочь, а вместо него не появилось ровным счетом ничего. Однако у этого ничто была внутренность и наружность, и было, кажется, еще что-то, что-то страшно знакомое, далекое и ускользающее. Последнее сладко сжимало внутри, и ему казалось, еще мгновение и он вспомнит, что оно есть такое, но тут снаружи послышался материнский голос:

- Уууу-м-кааааа.

- Мама, - вскрикнул Андрей и открыл глаза.

Сверху над ним нависло огромное воропаевское тело.

- Ты жив, парень?

Андрей встряхнул головой и резво встал на ноги.

- Эй, ты что это, ну-ка ляг обратно, дурак, у тебя же шок.

Но Андрей, не слушая команды, принялся ходить кругами, пристально рассматривая землю.

- Что-то потерял? - все-таки радуясь живости своей жертвы, спросил Воропаев.

Он уже видел, что кроме ушибов у потерпевшего все в порядке.

- Очки.

Воропаев оглянулся и под обгоревшей от выхлопных газов липой увидел искомый предмет. Повертев в руках бывшее оптическое приспособление с оторванной дужкой, Воропаев в недоумении спросил:

- Твое, что ли?

- Мое, - обрадовался Андрей и снова услышал далекий свист, впервые обнаруженный в полете. Потом растопырил пальцы и убедившись, что они практически не дрожат, улыбнулся. Воропаев не торопился. Его жертва не просто была в шоке, а судя по счастливому выражению лица, в необычайно сильном шоке.

- Зачем же ты их заклеил?

- Что бы видеть! - почти восторженно ответил Андрей.

Стало быть, все-таки шок, - подумал Воропаев и поднял с земли студенческий билет.

- Андрей Алексеевич Умов, студент пятого курса Вэ Эм Кэ, - задумчиво прочел Воропаев, и опять уставился на очки.

- И ты через них смотрел?

- Смотреть нельзя, а можно только видеть.

- Это как же? - простодушно удивился Воропаев.

- Вы не поймете.

Андрей наконец выхватил очки и, сделав два шага, припал на левую ногу.

- Ну-ка, господин студент, полезай в машину, нам определенно по пути.

5

Вечером в палатах первой градской Воропаев провел предварительный опрос оставшихся в живых. Их было трое: девушка, манекенщица от Юдашкина, по паспорту Катерина Юрьевна Смирягина, двадцати лет отроду, сбежавшая еще ночью с дачной вечеринки на станцию, отец Серафим из храма Димитрия Солунского, что в Клинского районе, ехавший

к ранней обедне на престол в один из Московских храмов, и здоровый пьяный битюг с документами продавца одной частной фирмы. От битюга толку не было, - он, видно, так и проспал все сто километров Северной железной дороги. Впрочем, от остальных толку было не более.

Прежде он приступил к отцу Серафиму, оставив головокружительные плечики юдашкинской красавицы на потом.

Поп лежал, выпустив поверх простыни рыжую курчавую бороду. Казенное покрывало вкупе с подушкой напоминало загрунтованный свинцовыми белилами холст, на котором отчетливо вырисовывалась голова Иоанна Крестителя. Во всяком случае, это было лицо человека страждущего, больного, но непреклонного в своей вере.

Воропаев слегка замешкался, не зная как обратиться. На память пришло недавнее телеинтервью с патриархом. Разговор шел о засилии иноземных миссионеров, лжепророков и гуру, хлынувших на опустошенную диалектическим материализмом шестую часть суши. Моложавый собкор всячески напускал на себя благочестивый вид и называл служителя церкви владыкой.

- Владыка, позвольте вас так называть, - собкоровским голосом приступил Воропаев, - я старший следователь ФСБ Вениамин Семенович Воропаев. Расскажите все по порядку.

Тихо зашуршал миниатюрный диктофон. Наверное так шуршит тростник на земле крестьянина Иссы. Отец Серафим даже не взглянул на Воропаева.

- Батюшка, - позвал следователь.

Пострадавший повернулся и изрек:

- Гряде новый человек.

Теперь стало очевидно, что отец еще далеко не стар, и что они с Воропаевым вполне могли быть однокашниками.

- И дано ему было вложить дух в образ зверя, - продолжил отец, чтобы образ зверя и говорил, и действовал так, чтоб убиваем был всякий, кто не будет поклоняться образу зверя. - Отец Серафим помолчал немного и разъяснил: - Показания, которых ты ждешь от меня, давно записаны Иоанном Богословом. Прочти их.

- Батюшка имеет в виду Апокалипсис? - Воропаев стал выходить из себя.

Батюшка перекрестился, и тут Воропаева осенило:

- Отец Серафим! Да не тот ли вы Серафим, который...

Воропаев осекся. Лицо батюшки побледнело, и голова свалилась на бок.

- Врача, - мелькнула мысль.

Воропаев соскочил со стула и выбежал в коридор.

Когда они с доктором вернулись, отец Серафим уже пришел в себя и неслышно шевелил губами.

- Что он говорит? - в пустоту спросил Воропаев.

Доктор нагнулся поближе.

- Прелесть, что ли, господин майор.

Тогда Вениамин Семенович сам подставил ухо поближе.

- Прелесть... - донеслось до его сознания.

Воропаев вопросительно посмотрел на доктора.

- Бредит?

- Я не психиатр. Общее состояние вполне удовлетворительное, температура, давление... - доктор пристально взглянул на Воропаева,

- Вот у вас определенно нездоровый вид, да и нервишки разболтаны. Вы давно отдыхали? Отпуск где провели?

- В Грозном... - не выдержал Воропаев, но доктор не смутился.

- Сволочи, сдали Кавказ.

Воропаев неласково посмотрел на доктора.

- Знаю, знаю, Кавказ не Москва, а Москва не Россия. Отсидимся в Филях, а там и в Париж, только будет ли этот париж во второй раз? Да и что оно такое, этот будущий, грядущий париж? Как вы думаете, полковник?

- Я майор, - поправил Воропаев и вдруг заметил, что доктор смахивает на фотографию Антона Павловича и Михаила Афанасьевича одновременно. Вас случаем не Антон Михалычем величают?

- Михаил Антоновичем, - теперь поправил доктор. - Знаете ли, с детства не люблю гэбистов... - доктор отвернулся к больному.

Воропаев достал сигарету и вышел на лестничную клетку. Потом достал телефон и пропиликал:

"Во по-ле бе-ре-зка сто...", - и домычал уже сам - ...яла.

На том конце несуществующего провода оказался Заруков.

- Что показало вскрытие? ... Отравление? Как нет? ...в результате кровоизлияния. Не у всех? ... В мозг... ...ах, так все-таки остановки сердца... А химики? Да что ты мне про этот дух, блин. Черемуха? ...

Тогда что же? Мы же не в Японии, блин, что я доложу первому? Аум Сенрико и председатель ФСБ? Ладно, отбой... отдыхай, Заруков, кстати, давно хотел спросить тебя, как твое отчество? Иваныч, понятно. Пока, Иван Иванович.

Потом он вспомнил про Андрея и тихо матернулся на себя за черствость души. В травмпункте уже все закончилось. Легкое внутреннее кровоизлияние, проступившее огромным фиолетовым пятном на задней части бедра, вот и все последствия. Правда, когда Воропаев поинтересовался самочувствием, Андрей ответил:

- Самочувствие в норме, полет проходит по программе, - отчитался Андрей и мотнув головой добавил, - Правда в голове шип какой-то. Ну да это мелочи.

- Шип?

- Типа. Шипение свистящее, так дисковод шумит.

- И давно? - Воропаев сделал сочувствующую рожу.

- Давно, всегда.

Молодой человек опять улыбнулся, но уже как-то невесело.

- У меня тоже шумит, только я уже привык, живу долго, понимаешь.

Раньше удивлялся, а теперь совсем прикипело. Давление, наверное, в ушах. - Воропаев помолчал. - Ты куда по Ленинскому шел?

- В университет.

- В университет строго наоборот, милый.

- Да почему же?

- По топографии местности.

- Но как же я бы попал в больницу, если бы я шел наоборот?

- Ты бы в морг попал, если бы шел в обратную сторону, а я тебя спас.

- Вот именно.

- Что именно!?

- Теперь я в больнице и сейчас пойду в университет, то есть туда, куда и шел.

Воропаев внимательно посмотрел на студента. Андрей смотрел внимательно на Воропаева. Оба подумали про очки.

- Знаешь, Андрей Алексеевич, я виноват перед тобой, давай я тебя довезу? Вот только мне с одной барышней поговорить надо. Подожди здесь. Андрей неопределенно мотнул головой.

6

Вначале Воропаеву показалось, что манекенщица - точная персонализированная форма его вечного чувства вины перед дочерью. Та все время доставала папу желанием иметь куклу Барби, а он все просил подождать до очередной зарплаты.

Воропаев приготовился слушать болтовню про бутики, версачи и шейпинги, но услышал нечто странное.

- Господи, зачем я такая дура, что не смогла даже умереть. Ведь он меня пытался спасти, понимаете, я, драная тварь, приползла с той попойки вся по горло в грязи, я и думала, что я продажная тварь, и мне ничего другого не положено, кроме как торговать своим телом и жить с этими ублюдками, - манекенщица откровенно плакала, смахивая слезы ладошками, - вы знаете, что значит с ними разговаривать, три извилины наехать, оттянуться и трахнуться, знаете, что является верхом остроумия, мне вчера один очень богатый человек сказал: "Ты как шестисотый мерседес - не к чему придраться". Да что там говорить, я и сама такая дрянь, что уже не надеялась на лучшее, но он дал мне надежду.

- Кто он? - осторожно влез Вениамин Семенович.

Девушка, как будто сама удивилась.

- А кто он? Я и не знаю, не знаю, скажите, зачем меня спасли, безмозглую дуру, впрочем, винить не кого - сама виновата. Надо было раньше о душе думать, я ведь забыла уже, когда в Третьяковке была, гибель Помпеи, вот и вся моя культура. Ни кандинского, ни дадаистов, жила как дура - сама не понимаю, да что там, в театр и тот перестала ходить, я ведь люблю Малый, без вины, а виновата... надо было на Виктюка ходить, разве ж я знала, что в таком деле голова понадобится?

- В каком? - Воропаев готов был уже сам спятить.

- В смертельном.

Надо было как что-то предпринимать, иначе расследование не сдвинется с мертвой точки.

- Сегодня утром на Версачи совершено покушение, - дикторским голосом изрек Воропаев. - Погиб всемирно известный модельер.

- Правда? Счастливчик, - с нескрываемой завистью отреагировала девица. - Мне нравится его стиль.

- Катерина Юрьевна, о ком вы упоминали как о спасителе? Где вы его встретили?

- Здесь, - манекенщица спустила покрывало и показала пальчиком.

- Хорошо, - перевел дух Воропаев и поправил покрывало на место, оставим вашего спасителя, поговорим об электричке. Расскажите просто по порядку.

- Что-то шуршит, - потирая виски, пожаловалась Катерина.

- Ветер шуршит в тростниках, - чуть со злости не выдал Воропаев и добавил вслух, - диктофон, девушка, пэнасоник. Милая барышня, сосредоточьтесь, пожалуйста, дело очень серьезное, погибли люди, я следователь федеральной службы безопасности, я могу найти и обезвредить убийцу.

- Тогда вам придется сделать хирургическую операцию и вынуть мое сердце, - обрадовалась манекенщица.

- Ну хорошо, просто перечислите все, что вы запомнили.

- Двое беженок из средней Азии зашли на NN, просили милостыню, пьяный купечек спал всю дорогу, пирожки бабка носила, потом проходил продавец книг... в очках. Очки какие-то странные, не модные совсем...

- Продавец в очках? Что за очки, черные?

- Я бы сказала, непрозрачные.

- Хорошо, а пирожок-то съела?

- Нет, только надкусила, я еще книгу купила, стала читать и уснула... Воропаев встрепенулся:

- Вы уснули, и появился он. А как он выглядел, может быть у него были усы или борода?

Манекенщица закрыла рыбьи глаза, пытаясь, по-видимому, что-то припомнить, и после утомительной паузы сказала с придыханием:

- Он прелесть.

Дело дрянь. С таким докладом идти к главному - курам на смех, - думал Воропаев, спеша в травмпункт. Напрасно он торопился, Андрей уже был далеко.

7

Андрей взял ракетницу на поляне, синий щит и прижался спиной к стене. Если бы появился рыжий Серега с четвертого курса, надо было бы переложиться на двуствольный винчестер, - все равно тот виртуозно уворачивается от ракет. Серега парень осторожный, он никогда первым не нападает, облюбует приступочек или лестницу, постреливает оттуда из ракетницы и ждет, когда Андрей побежит по поляне. Он точно знает, что Андрей не выдержит и нападет первым. Андрей никогда долго не выдерживает, бежит на шифте с двустволкой наперевес, и тут все решает кто раньше нажмет курок. Конечно, у Сереги видеокарта получше, но зато у него клавиатура разболтанная. В общем, здесь на ступеньках, как правило, выигрывает Серега. Зато на поляне все меняется, Андрей гонит лучше и стреляет прицельнее, и единственное спасение для Сереги

- телепортер, но туда тоже прыгать опасно, потому что на столбах или в курятнике обязательно притаился в засаде Володька, - а тот стреляет точно и хладнокровно в затылок. Но игра сегодня не шла, и он, оставив свое искалеченное тело на лестнице, стал в сторонке, гипнотизируя телефон и ожидая его звонка. Черное эбонитовое чудовище, произведенное на свет еще в сталинские времена, угрюмо безмолвствовало. Хотя наверное помнило многое, куда более захватывающее, чем игра в DOOM.

Прошел еще час. Андрей кружил вокруг телефона, не смея остановиться ни на одной мысли. Все душевные силы отобрал его утренний эксперимент. К тому же болела нога, стулья были заняты. Вот только огромная скамья пустая. Но скамейка превратилась в старую мультяшку по рисункам Херлуфа Битструпа. Отец его очень любил этого художника и не любил мать, и потому жил отдельной жизнью, а мама любила отца и все то, что тот любил, и у них в простом, почти деревенском, доме была большая серая книга рисунков Бидструпа. Кто теперь его помнит? А маленький Андрей часто листал эту книгу и теперь не любил скамеек, ему все казалось, что люди, сидевшие на ней до него, так там и остались, и потому для него никогда не было свободных мест.

Еще у них был огромный альбом Пикассо, а в нем кубистический портрет женщины с широко расставленными ногами - такой он всегда представлял себе новую жену отца. Нет, определенно, его сознание было сильно загажено, и от той чудесной ясности, когда он шел поперек Ленинского проспекта, ничего не осталось. Ему показалось, что телефон зазвонил, и он снял трубку.

Товарищ Агеев? Але, Зюкина из парткома, запишите телефонограмму.

Первое. О подготовке к двадцатому съезду партии. Второе. Отчет ревизионной комиссии. Третье. Персональное дело И.И. Иванова.

Четвертое. Разное. Явка обязательна. Нет, закрытое. И разберитесь там с вашим карбонарием Умовым, пусть помалкивает, ему еще прошлое не простили, а то, понимаешь, у Георгия Афанасича спрашивает, откуда у него вторая дача в Малаховке, сволочь. Что? Хорошее, можно и встретиться, он на грязях, в пятницу, ну это не телефонный разговор.

И вообще, что там за гудки, кто там звонит...

- Алло?

- Да, да, это я, Учитель.

- Как настроение?

- Все получилось, Учитель, я...

- Потом, не по телефону, сегодня пароль: ELEKTRICHKA, большими буквами и через кэй.

- Хорошо, Учитель.

Послышались короткие гудки. Андрей немного подождал, как будто надеялся, что старый аппарат выдаст еще одну телефонограмму из прошлых времен... Конечно, никакой телефонограммы на самом деле не было, как не было никаких людей на скамейке, а все это было только в обостренном андреевском воображении.

Весело застрочил пулемет - рыжий Серега нажал Quit, и компьютер подсчитывал результат.

- Теперь я поработаю.

Андрей присел за еще не остывшую от жаркого боя клавиатуру.

Страничку Учителя он случайно нашел месяца два назад, блуждая в паутине. Привлекла она своей какой-то манящей таинственной пустотой.

Вначале он даже подумал, что сгорел дисплей - таким безжизненным был экран. Но зеленый глазок говорил об обратном. Потом в пустом пространстве возникла желтая надпись:

"Чтобы стать человеком знания, нужно быть воином, а не плаксой. Нужно биться и не сдаваться, не жалуясь и не отступая до тех пор, пока не станешь видеть лишь для того, чтобы понять - ничего не имеет значения"

Андрей был поражен высказыванием. Первая часть, напоминавшая славные времена комсомольских агиток, пролеткульта и отчаянное самоотречение Павки Корчагина, заканчивалась удивительным Базаровским нигилизмом.

Надпись кликалась мышкой, но на ее месте появлялось розовое окошечко для пароля. На пятые сутки он взломал пароль, и на экране осталась только кромешная черная темень. Тогда Андрей написал:

"Who are you?"

Пустота ответила кириллицей:

- Я тот, кого ты искал, Умка.

- Отец?!

- Нет, я не он, потому что я тебя никогда не брошу, если ты сам этого не захочешь. Называй меня просто - Учитель.

Так они познакомились, и теперь часто разговаривали. Единственным дополнительным условием было знание пароля, который Учитель сообщал ему каждый вечер по телефону. Однажды Учитель предложил ему игру.

- Давай поиграем в разрушение миров.

- Согласен, а как это?

- Очень просто. Ты живешь в общежитии.

- Да.

- Погоди, я же не поставил знак вопроса.

- Извини.

- Ты живешь в главном здании МГУ, один в блоке. Один, потому что твой сосед женился, устроился на фирму и теперь снимает квартиру.

- Откуда ты знаешь? - удивился Андрей.

- Погоди, это не важно. Важно, что у тебя есть дом, пусть хоть и временный, но это твой родной дом, в котором ты провел не одну сотню часов. Ты засыпаешь и просыпаешься, на своем скрипучем диванчике, смотришь в запыленное окно на спину Михаила Васильевича, и это есть твой домашний мир.

Теперь возьми карандаш и бумагу и записывай свои ответы. Готов?

- Всегда готов! - сморозил Андрей.

- Разве ты был пионером?

- Вообще-то, успел немного...

- Ну хорошо, теперь закрой глаза и вспомни, что у тебя в комнате находится на стенах. Давай по порядку от окна.

Андрей удивился простоте задания и закрыл глаза, представляя свое общежитское жилье. Сначала возникли прессованные пластиковые обои отвратительного цвета столовского кофе на сгущенном молоке. Монотонный рельефный узор, вытянутый по вертикали, делал и без того высокие потолки еще выше, и комната смахивала на колодец, или даже некий удлиненный сундучок. Потолок с деревянным плинтусом и лепниной напоминал крышку шкатулки.

- Твоя комната, этот твой мир, напоминает коробочку?

- Да, вроде шкатулки, в которой моя мама хранила всякие мелочи.

- Да, коробочка, зеленого цвета.

- Нет, - уверенно спорил Андрей, - стены кофейные.

Андрей напряг память, и снова возникло его жилье. В правом углу стоит книжный шкаф, сверху на стекле прикреплена фотография медитирующего БГ, ниже - вырезка из журнала группы "Yello". Холодные, умные лица. Левее на стене висит "Растекшееся время" Сальвадора Дали, а еще левее "Падение Икара" Питера Брейгеля. Больше ничего. Дальше неглубокая ниша. В ней дверь с мутными фигурными стеклами, какие обычно ставят в окошечках общественных туалетов. Дальше на этой стене встроенный шкаф с полуоткрытыми дубовыми дверями и антресолями из которых вечно вываливается полосатый угол старого пожелтевшего матраса. Наконец, по левой стене, если стоять лицом к двери, над диваном с никелированной спинкой, прилеплен скотчем большой рекламный постер фирмы IBM. По зависшему над облаками пентиуму толстым черным фломастером было написано: "Без talku - нету толку".

Все это он подробно изложил учителю и записал на листке. Вернувшись в тот же вечер домой, он сначала постоял в темной комнате, представляя все описанное, и лишь потом включил свет. Его прошиб холодный пот.

Стены оказались зелеными. Кофейные, это в соседнем блоке, у рыжего Сереги. На книжном шкафу, действительно, висела фотография, но не "БГ", а Дэвида Боуи, правда с таким же отрешенным взглядом. Его очень любила Ленка Гаврина с параллельного потока и повесила однажды, а Андрей не снимал, чтобы не обижать девушку. Дальше все было еще хуже. Вместо "Растекшегося Времени", действительно висевшего в прошлом году, на него теперь были нацелены острые черные усы самого Сальвадора Дали. Художник подловато улыбался. Правда, падение Икара все-таки наличествовало, но не на этой стене, а на противоположной, прямо над кроватью, да рядом еще, он не мог припомнить, когда ее повесил, висела репродукция с картины Альбрехта Дюрера "Святой Иоанн, поедающий Библию". Плаката и вовсе не было, он его видел в маленькой каморке за компьютерным классом на факультете. Его домашний мирок рухнул. После этого не было ни одного дня, чтобы Андрей не выходил на связь с Учителем. Андрей набрал пароль и волнуясь напечатал:

- Учитель, я сегодня управлял миром.

Раздался смех, то есть он абсолютно точно знал, что Учитель рассмеялся, так близко они уже знали друг друга. Хотя на самом деле Андрей не имел представления, ни сколько ему лет, ни как он выглядит, и даже иногда сомневался, существует ли тот помимо виртуальной реальности. Связь сегодня была отвратительная, и словесная реакция учителя запаздывала:

- По-моему, ты преувеличиваешь происшедшее.

- Во всяком случае, я жив!

- В этом я не сомневаюсь:).

- Я все сделал правильно, вот только...

Андрей засомневался, стоит ли признаваться в постыдном финале его смелого мероприятия.

- Ты ничего не должен скрывать, ты знаешь, это нужно тебе, а не мне.

- Меня слегка задел один жигуленок, но может быть потому, что все уже подходило к концу, и я немного расслабился.

- Если бы ты расслабился, то все бы прошло гладко. - возразил Учитель.

Да, я оговорился, но меня насторожила одна деталь, после столкновения я перестал управлять миром, а появилось еще что-то другое, я не могу объяснить, но мне кажется, это было еще более важным.

- Что может быть более важным, если ничто не имеет значения?

- Да, да, я понимаю, но мы договорились говорить правду друг другу.

- Ты потерял сознание?

- Наверное, но мне стало так легко и приятно, как не было никогда до сих пор. Все пропало, была полная чистота, и только шум появился.

Вернее, он был и раньше, я теперь это знаю, но раньше его заглушали звуки мира, а здесь...

- Оставь это попам. - оборвал учитель, - Главное ты сделал и теперь готов изменить этот мир!

- Когда? - не выдержал Умка.

- Скоро.

- Учитель, скажи, почему ты выбрал меня?

- Ты сам меня нашел.

Андрей выключил компьютер, вышел на улицу и обнаружил глубокую ночь.

Переход между университетскими зонами был давно закрыт и пришлось идти вокруг мимо клубной части. Шел он чуть прихрамывая, но при этом держался уверенно и не обращал внимания на редких поздних прохожих.

Только у парадной лестницы вдруг остановился. Ему показалось, что кто-то за ним заинтересованно подглядывает. Он осмотрелся и обнаружил лишь две чугунных композиции, стоящих на балюстрадах клубного входа университета.

Неживые огромные студенты вопреки практически полному отсутствию света с завидным прилежанием читали свою чугунную книгу. Вернее читал студент, а его подруга отрешенно глядела вдаль, будто только что прочитанное место поразило ее воображение.

Наверное это очень замечательная книга, и в ней рассказывается о самой сокровенной тайне бытия, - подумал Андрей, - иначе чем еще объяснить такую редкую заинтересованность.

Он поднял глаза на крупные бестолковые звезды и услыхал:

- Есть только две вещи самые важные в мире, - это звездное небо над нашей головой и человеческий закон внутри нас.

- Вениамин Семенович! Вы что здесь делаете? - удивился Андрей.

- Я, Андрей Алексеевич, прогуливаюсь здесь и размышляю над тайнами бытия.

- И повторяете заезженные цитаты из "Очевидного и невероятного".

- Истина всегда выглядит банальностью, пока ее не откроешь сам.

Впрочем, Андрей Алексеевич, очень я любил эту передачу и еще одну, "Это вы можете" называлась. Очень у меня сердце болело смотреть, как человеческая мысль наружу бьется и выходу не находит. Конечно, они там все были немного не в себе, но, черт его дери, так они искренне говорили, так бодро горели, что хотелось все бросить и идти вместе с ихними самокатами, махолетами и шагоходами на край света.

Куда они таперича подевались? - Воропаев простоавато коверкал слова, Неведомо. Наверное, в миллиардеры шагнули, как думаешь, Андрей Алексеевич?

Андрей молчал.

- Я с одним даже познакомился, по службе, и он мне подарил модель самокопателя.

- Самокопателя? В смысле экскаватора? - заинтересовался Андрей.

- Нет, - усмехнулся в звездное небо Воропаев, - совсем в другом роде, в человеческом, хочешь покажу? Ну конечно, не сию минуту, сию минуту тебе отдыхать пора.

Воропаев распахнул заднюю дверку жигулей, и Андрей онемел. В салоне пахло гостиницей Метрополь и самым лучшим бензином от братьев Колеровых. Источником последнего был драный воропаевский бензонасос, а вот "Gio Armani" источала Катерина Юрьевна Смирягина. Она так и представилась, приняв Андрея за помощника следователя. В ответ она не услышала ничего, потому как студент от неожиданности смутился.

- Вы не будете против, Андрей Алексеевич, прокатиться с нами? Заодно и даму завезем домой? - Воропаев посмотрел на Андрея и добавил, - Я вижу, вы не против.

Волею судеб Катерина жила на Чкаловской в доме Андрея Дмитриевича Сахарова, и они скатились с Воробьевых гор по Метромосту на набережные Москва-реки. Андрей, посаженный рядышком с Катериной, помалкивал, изредка поглядывая на спутницу. Та кротко, словно впервые, рассматривала Москву. У Храма Христа Воропаев вспомнил очередную рекламу с ярким золотым куполом на голубом ситце и молодоженами:

- А мне нравится громадье русской идеи...

- Сначала подорвать, а потом восстановить, - иронически вставил Андрей.

- Нет, все-таки сперва построить всем миром. Да я не о том, ведь какая прорва материала, и не только природного, и ради чего? Ведь не для пользы или производительности, и не забавы для, а исключительно ради одной голой идеи. Такое количество бетона ухнуть из любви к иррациональному чувству. Ведь если совсем в Бога не верить, то получается Египетская пирамида...

- Вот идея и получается египетская, а не русская, - опять вставил Андрей и поискал поддержки у соседки.

Воропаев повернулся назад, внимательно разглядывая пассажиров. Было это как раз на светофоре у Большого Каменного моста, где никогда не гаснет зеленая стрелка. Ярко горели рубиновые звезды на кирпичных татаро-монгольских шатрах, исполненных средневековым итальянским мастером. Вдали маячил новым заграничным блеском остров Балчуг.

Справа плескались мутные воды Москва-реки и всех ее пяти морей.

- Эх, ребята, был бы я пророком в своем отечестве, сказал бы вслух. А вот и скажу: вижу я высокий белый храм, посреди прекрасного города, с белыми мраморными ступенями, с яркими блистающими фонтанами, идущими по ступеням двумя молодыми людьми. Он и она. Храм, словно былинный русский богатырь, дружелюбно принимает гостей и благословляет молодых на долгую праведную жизнь.

- Третий сон Веры Павловны, я думаю, что в эпоху перестройки. Вера Павловна должна была бы работать в кооперативном сортире, где-нибудь напротив пивбара Жигули. - Преувеличено едко прокомментировал Андрей и сам же от этого смутился.

- Какая странная и желчная идея, - Воропаев внимательно посмотрел на Андрея, - Вы наверняка ее где-то позаимствовали.

- Есть человек... - стушевался Андрей.

- Ну-ну. - буркнул Вениамин Семенович и нажал на газ.

На Чкаловской Воропаев не стал подъезжать прямо к дому, а остановился чуть поодаль на крутом спуске.

- Все-таки мир удивительно тесен. - изрек Воропаев, разглядывая через желтеющие кроны далекий подъезд, - Наверное, из-за малости объема.

Ведь я на этом спуске многие дни провел. Стерег политического преступника, дурак, разве ж я знал, какой редкий человек здесь жил.

Теперь часто мне хочется с ним о жизни поговорить, да где уж, поздно, раньше надо было думать, а не жить по инерции.

- А меня Андрей Дмитреевич однажды потрепал по головке и сказал:

новая Россия подрастает. - вспомнила Катерина.

- Нда, - со значением выдал Воропаев.

Потом он вышел, галантно открыл даме дверцу и проводил под руку к подъезду. Со стены на них поглядывал стилизованный академик Сахаров.

Воропаев под этим взглядом как-то скукожился и без особой надежды спросил:

- Значит, в электричке был совсем другой гражданин?

- Совсем другого покроя, - подтвердила Катерина и исчезла в парадном.

Воропаев повернулся, устало поглядел на пролетавшие к Таганке красивые иномарки, потом с ненавистью отыскал свой жигуль, купленный по разнарядке на излете восьмидесятых, потом вспомнил свои шесть соток с белым силикатным домом по Владимирской дороге, которым он раньше гордился, а теперь иначе как сараем не называл. Надо бы супругу свозить - парники поправить, да убраться к зиме.

Ехали обратно по Садовому. Андрей словно волчонок выглядывал с заднего сидения. Воропаев рассказывал детали утреннего происшествия.

- Что интересно, все шестеро погибших - одна компания, технари, с гитарами, отмечали в лесу какой-то свой юбилей. Знаешь, костерок, палатка, - Воропаев довольно точно напел, - "Возьмемся за руки, друзья...", взялись, блин.

- Может быть, они там в лесу что-то съели? - вставил Андрей.

Казалось, он не слишком вникал в суть дела, а думал о чем-то о своем.

- В том то и дело, что отравления нет, язвенники, конечно, поголовно, да и какая у них была жизнь, столовские котлеты, кухонные разговоры и шестиструнная Ленинградского завода. - Воропаев задумался на секунду,

- Нет, не отравление. Да и кроме них еще были пострадавшие, Катерина манекенщица, например, понравилась? Конечно понравилась, ну молчу, молчу. Вполне живая, правда, несла вначале Бог знает чего, но к ночи совсем пришла в себя, а те вот так...

Воропаев замолчал и так в тишине свез Андрея в общежитие. Лишь когда они прощались, он задержал сухую Ардеевскую руку и сказал:

- Не хочется тебя отпускать, Андрей Алексеевич, ну да я надеюсь, еще увидимся.

Андрей уже повернулся, а Воропаев смотрел, как тот припадает на одну ногу.

- Ты, Андрей Алексеевич, уж пока повремени надевать очки. Ладно?

Андрей стеснительно пожал плечами и отправился в свои общежитские апартаменты.

8

Вадим еще раз прочел написанную дробным, по-детски суетливым языком, заметку в вечернем выпуске "МК", усмехнулся и вытянул ноги поближе к песьему боку. Пес зашевелился и доверчиво положил морду на ноги новому хозяину. В окне, над бесконечными однообразными черемушками догорал сентябрьский закат. Такой знакомый и теперь уже такой далекий, и совсем не похожий на пронзительное, цвета печеной кукурузы, вечернее небо Аризоны. Он не помнил своей предыстории.

Нет, не в смысле отца и матери или детства, хотя и здесь в последние годы появились нешуточные сомнения. Например, он совершенно не помнил своих школьных минут. От всех десяти школьных лет у него только и осталось, что сказочный вкус столовских рожек. Все остальное:

трепетно-пионерское и изнурительно скучное, навязчивое и бессмысленное комсомольское, - он старался не вспоминать и в результате окончательно забыл. Было еще какое-то щемящее детское воспоминание от черно-белых фильмов шестидесятых, с их чистотой, искренностью и недосказанностью. Когда с годами недосказанное стало понятным, и огромная красивая страна превратилась в шамкающий бред отчетных докладов, стало ясно, что добрые, надежные друзья, готовые придти и в снег, и в ветер на помощь со своих черно-белых экранов, навсегда разошлись по звездным тропам и геологоразведочным партиям и никогда уже обратно не вернутся. Они предательски бросили его один на один с огромной чудовищной ложью. И однажды мальчика осенила странная, почти неопровержимая идея, что весь окружающий мир - а состоял он, в частности, из отца и матери, ответственных партийных работников, из школьных товарищей, из преподавателей обществоведения и комментаторов центрального телевидения, - все они, близкие и неблизкие люди, вовсе не обычные люди-человеки, но актеры, занятые в чудовищном спектакле, специально поставленным для него одного.

Эта страшная мысль рождала вначале ни с чем не сравнимое чувство одиночества, и он часто просыпался с ним в холодном и мокром от пота белье. Он подолгу лежал в этой бесконечной пустоте, не ощущая ни сторон света, ни направления времени, и боялся пошевелиться. Он чувствовал, что где-то рядом в темноте притаился главный режиссер безумного спектакля и только и ждет случая, чтобы громко расхохотаться. Он верил и не верил. Но абсолютно твердо знал: да появись на сцене главный режиссер, и наступит смертельный конец, потому что правдоподобная ужасная идея станет уже не пугающей гипотезой, а настоящей реальностью, лишенной жалости, потому что как же можно так пугать и разыгрывать маленького мальчика?!

Но годы шли, а режиссер не появлялся. Дурной кошмар отходил в прошлое детское забытье, и это его не очень радовало. Во-первых, чудная мысль о спектакле ставила все-таки его в особое положение: ему даже льстило, что огромная масса актеров старается ради него одного. Ведь получалось, что остальные люди как бы шуты при его дворе. Кстати, особенно он любил читать такие книжки, где люди выводились в смешном или сатирическом виде. Поэтому ему нравились "Мертвые души" и главы "Мастера и Маргариты" с описанием советской действительности, все эти Варенухи, Ноздревы и Чичиковы. Последние письма Гоголя считал малодушием и старческим маразмом, и ему было невдомек - отчего это поздний Гоголь не любит раннего.

И так режиссер все не появлялся, хотя очевидно, что таковой режиссер существует. И вдруг, это уже было вполне в юношеском возрасте, его осенила новая замечательная идея, что главный режиссер - это он сам!

И не только режиссер, но и автор!

Это, лишь на первый, наивный взгляд, безумное предположение захватило его целиком. О, нет, конечно, тут не было сумасшествия, и он не бросился по всем углам, подобно гоголевскому герою, объявлять, что вот он именно и есть тот самый Наполеон. Да и окружающий мир иногда выкидывал такие неожиданные коленца, что в пору было пересмотреть свои взгляды. И так бы наверное и сделал какой-нибудь более простодушный человек, но конечно не он. Он понимал, что только в плохих пьесах герои следуют во всем за автором, а в пьесах талантливых, то есть написанных талантливым человеком, персонажи должны быть и сами вполне самостоятельными и создавать впечатление настоящих людей. Да, принцип свободы выбора, свободы воли должен быть соблюден неукоснительно, но, конечно, в определенных рамках. Решение кардинальных вопросов он оставлял все-таки за собой. Иногда, правда, играючи вмешивался и по мелочам, так, для куражу, то есть в порядке поддержания сухим пороха.

Например, уже работая в одном институте социалистического планирования программистом, устроил опечатку в графе "Мясо-молочные продукты", и в результате вся страна перевыполняла план по животноводству на дополнительных три процента, хотя на самом деле колхозы и совхозы эти три процента передавали друг дружке для отчета по десять раз, пока они окончательно не протухли и не скисли. В конце концов, все это сработало на перестройку, и еще неизвестно, как повернулось дело у Белого дома в оба раза, если бы не его опечатка.

Но когда институт планирования закрыли, получился определенный вакуум, ему будто руки обрубили, и он задумался над выбором инструментария. И его еще раз осенила грандиозная идея.

Случилось это после знакомства с Библией.

Когда он прочел, что вначале было слово некоего существа, чье имя никому неизвестно, а кому известно, он призадумался. В этой космогонии ему не понравилось, что он есть результат чей-то обмолвки, слишком долго он изживал эту детскую идею. Но понравилась то, что слово может обладать такой грандиозной созидательной силой. И даже дело не в том, что от слова Божьего все произошло, в это он как раз и не верил, а в том, что люди так ценят силу слова, что эта космогоническая гипотеза уже несколько тысяч лет пользуется огромной популярностью у значительной части населения планеты. Ведь если Библия искажает суть вещей, что совершенно очевидно каждому умному человеку, и при этом не отвергается людьми, то от этого только возрастает колоссальная мощь слова. Поэтому он решил стать писателем. Но ясно, что слово не всякого человека может быть всемогущим, и становиться каким-то второразрядным писателем, или точнее описателем, как он называл писателей типа Бунина или Тургенева, не имело никакого смысла.

Даже создатели марксизма, с их чудовищно примитивным материализмом, сумели привести в движение грандиозную массу народа. И все только потому, что не слепо копировали окружающий мир, а пытались его изменить.

В общем, вскоре он оказался в Литературном институте.

9

Утром Вениамина Семеныча разбудил звонок Зарукова. Надо было спасать отца Серафима от журналистов. Да и газеты уже пестрели ужасающими подробностями вчерашнего происшествия.

- Вы почитайте "МК", все свалили в одну кучу, и Токийское метро, и бывшего министра безопасности, а уж про электричку, и отца Меня вспомнили, а один борзописец сочинил, будто отец Серафим пытался соблазнить манекенщицу, и когда люди вступились, он их проклял крестом, и те скончались.

- Я всегда говорил, что бывшие комсомольцы ничего путного придумать не могут, а только способны весь мир обливать грязью, чтобы залечить свое розовощекое комсомольское детство.

- А молодежь с удовольствием читает.

- Молодежь бывает разная.

- Кстати, - после паузы вспомнил Заруков, - наш отец Серафим, личность общественная, сторонник крайнего православия, труды имеет...

- Да, да, я знаю, он и живет как отшельник. Иеромонах.

- Дело получается общественно-значимое.

- Все дела общественно значимы.

- Кстати, как он сам? - спросил Воропаев.

- Вроде, оклемался, с Вами поговорить желает.

- Да что же ты сразу не сказал, ну блин, Заруков, ты даешь!

В тот же час Вороапев прибыл в больницу. Доктор Михаил Антонович вышел на встречу и разводя руками, взвыл:

- Господин полковник, журналисты одолели, напугайте их как-то.

- Их напугаешь, - на ходу говорил Воропаев, пробираясь через микрофоны в палаты.

- Господин полковник! - уже подхватила журналистская братия. Одна молоденькая дамочка, с непреклонной любовью к правде в глазах, буквально уцепилась за его рукав.

- Скажите, вы из ФСБ?

- Да, - отрезал Воропаев и вспомнил почему-то комсомольскую стерву, которая мучала его на политзачете в далекие застойные годы.

- Рассматриваете ли вы покушение на отца Серафима как попытку запугать Русскую Православную Церковь?

- Нет, не рассматриваю.

- Какая же рабочая версия?

- Обратитесь в департамент по связям с общественностью, - отбился Воропаев.

Отец Серафим выглядел совсем здоровым человеком. Он уже встал с постели и рылся в своей котомке. Воропаева вспомнил сразу и на его вопросительную мину ответил:

- Слава Господу Богу нашему, жив и здоров вполне, - отец перекрестился, - а вас хотел видеть не потому, что вспомнил важное, хотя кое-что и вспомнил, да говорить пока смысла нет - не поверите.

- Почему же не поверю, - попытался возразить Воропаев, но отец его прервал.

- Нет, не время еще, а хотел вам на дорожку одно словечко сказать.

- Да я никуда не собираюсь, батюшка. - недоумевал Воропаев.

- Вы уже отправились, и назад не свернете. И если уж дойдете до конца, то непременно мы с вами встретимся.

Отец Серафим присел на край постели и пригласил сесть Воропаева.

- Я давеча вам говорил, что, мол, гряде новый человек, так знайте, был немного не в себе, побоялся сказать правду, а теперь уж точно знаю...

Воропаев замер.

- Новый человек уже наступил и явлен миру.

- Кто же он, - не выдержал напряжения Вениамин Семенович.

- Он не убийца, - изрек Отец Серафим.

Карамазовщина какая-то, подумал Воропаев и повернулся с молчаливым вопросом к доктору. Тот пожал плечами, мол, такие они, отшельники человеческого духа.

- Вы можете не верить мне пока, а только запомните на будущее мои слова.

И еще, не ищите причин, потому что новому человеку причины не нужны. И отец снова прочитал из Апокалипсиса:

"И чудесами, которые дано было ему

творить перед зверем, он обольщает

живущих на земле, говоря живущим

на земле, чтобы они сделали образ

зверя..."

Потом он перекрестился и уже собрался выйти, но спросил:

- Жива ли та девица?

- Жива и здорова, вчера даже выписали, - ответил доктор.

- Меня вера спасла, а ее невежество.

- Но ведь те шестеро, отец, погибли, и остались свидетели, та девица и вы, между прочим, могут быть жертвы...- попытался воззвать к гражданскому чувству служителя культа Воропаев.

- Девицу поберегите, а мне умирать не страшно, да и Создатель не позволит, - твердо сказал отец.

- Да ведь позволил же, - не выдержал Воропаев. - Отчего же это дальше Бог препятствовать будет?

- Я не сказал Бог, - отец Серафим поднялся с постели, показывая всем видом, что он здесь оставаться больше не намерен.

- И доктора еще не выписывают, - Воропаев оглянулся на Михаил Антоновича.

- Не вижу причин задерживать пациента в больнице, конечно, если только в интересах следствия?

- Ну вы скажете, доктор? Какие на дворе годы-то! - возразил Воропаев.

- А какие наши годы.

Доктор театрально отдал честь и вывел отца Серафима через служебный выход.

10

С утра Андрей не пошел на лекции. В Численных методах и так ему не было равных на факультете, а слушать, как бывшие преподаватели марксизма излагают Юнговскую теорию коллективного бессознательного...

Впрочем, им ли не знать обо этом?

На самом деле, Андрей, проснувшись за широкой чугунной спиной Михаила Васильевича, обнаружил в окне настоящее бабье лето. Он давно уже не обращал внимание на вид в окне - что там могло измениться? А теперь удивился красоте Московской осени. Дальше, как-то незаметно для него самого, он очутился на Чкаловской улице и, притаившись на том самом Воропаевском спуске, стал следить за подъездом.

Что же он делает? Сам себе удивлялся Андрей. Отчего он, управлявший вчера железным механическим потоком, теперь безвольно стоит битый час посреди московской толчеи, не смея сдвинуться с места?

Но дикое, невозможное еще вчера, рабское состояние не казалось ему отвратительным. Только тревога временами сладко и приятно сжимала что-то внутри. Дабы преодолеть волнение, Андрей вспомнил подходящее наставление Учителя: "Чтобы стать человеком знания, нужно быть легким и текучим". Но ни легкости, ни текучести не было и в помине. Он не мог проделать даже с собой то, что Учитель проделывал с другими людьми. Например, Учитель мог превратить любого человека в какое-нибудь мелкое летучее насекомое. Какие-нибудь заезжие коммерсанты или наши простые инженеры вдруг превращались в комаров или пару летящих к свету мотыльков. Однажды Андрей, в ожидании очередной связи, чуть раньше зашел на страничку Учителя и обнаружил там целый клубок мух, жуков, комаров и гусениц. Они, как обезумевшие, ползали и летали по экрану дисплея, сталкиваясь и кусая друг дружку, при этом они разговаривали и мыслили как настоящие люди, и если их кликать мышкой, они превращались в разных представителей русского общества. Андрей был просто захвачен этими точными характерами и их превращениями, но появился Учитель и попросил его нажать и не отпускать клавишу "Enter". Насекомые стали пропадать. Он сметал все насекомое царство простым нажатием клавиши, и ему слышались их жалобные предсмертные крики. Ему стало нестерпимо больно, и он отпустил клавишу. Одна мохнатая гусеница, вернее, ее отрезанная половинка, конвульсивно выворачивала тушку и с болью смотрела на Андрея.

- Что же ты остановился? - нетерпеливо простучал Учитель.

- Мне жалко.

Вообще, всегдашняя по любому малому поводу жалость была настоящим Андреевым крестом, который тот все таскал с собой по жизни, не зная как от него избавиться, и наверное, была результатом безотцовщины и женского воспитания.

- Пей от жалости!:) - со смехом напечатал Учитель.

- Что пить? - не понял Андрей.

- Первую половину.

- Половину чего?

- Пейот - это древнее индейское зелье, которое помогает стать легким и текучим. Жми дальше!

Тогда Андрею показалась занимательной игра слов Учителя, и он стер искалеченную гусеницу. Ему стало легко на душе, совсем не так как сейчас. Наконец дверь парадного открылась и появилась Катерина.

Андрей, еле двигая чугунными ногами, двинулся навстречу.

- Добрый день, Катя, - глядя мимо выдавил Андрей.

- Я выглянула в окно и решила, что наступили последние теплые дни, и иду прогуляться по бульвару, - Катерина совсем не удивилась его появлению.

- Я тоже, - вставил Андрей, выпрямляя плечи и стараясь быть повыше.

- Впрочем, - Катерина с едва заметной улыбкой взглянула на Андреевскую нескладную фигуру, - у меня там одно дело, хотите, проводить меня?

- Хочу, - согласился Андрей, радуясь простоте ее обращения.

- Только одно непременное условие, - Катерина стала серьезной.

- Какое?

- Не влюбляйтесь в меня.

Андрей, застигнутый врасплох, только и сказал:

- Мне нравится ваше имя.

- Имя у меня самое обычное. Сейчас сплошные Кати да Даши, а знаете почему?

- И не дожидаясь ответа продолжила, - Просто двадцать лет назад вся страна смотрела экранизацию "Хождения по мукам", вот теперь как раз Толстовские героини вступают в жизнь. Впрочем, я уже успела пожить...

Катя поправила прозрачную косынку на глубоком овальном декольте, слабо прикрывшем изогнутую смуглую поверхность, продолжение которой казалось очевидным и прекрасным.

- ...Ведь у меня дочь, и я уже за мужем была да, да, Андрей, - она говорила не для эффекта, хотя эффект был налицо.

- Как замужем? - глупо удивился Андрей, уже не замечая осени.

- Неформально, но это в прошлом. Теперь я живу с мамой, и еще у меня две собаки, кошка, и... лошадь.

- Лошадь?! Как же? Катя улыбнулась, и они свернули на бульвар.

- Конечно, не дома, на ипподроме, но я иногда приезжаю на ней домой.

- Прямо сюда, в самый центр, - чуть не удивился вслух Андрей, но вовремя спохватился, понимая, что его разыгрывают.

Катя весело рассмеялась. Прохожие, и без того оглядывавшиеся на нее, теперь просто останавливались и провожали странную не гармонирующую парочку взглядом. Проезжие мерседесы и джипы восторженно сигналили, а старинная Москва улыбалась теплым солнечным светом.

- А собаки у вас гончие, борзые? - решил поддержать игру Андрей.

- Да, Полкан и Груша, и мы иногда гуляем все нашей семьей. - Катя вдруг погрустнела, - Но это бывает так редко. Семья большая, надо всех кормить, а работаю я одна...

- Манекенщицей...

- Не только, заключаю сделки, снимаюсь в рекламных роликах и... очень устаю...

Они свернули на бульвар и стали подниматься вверх под кривыми желтеющими липами.

- А где же отец? - взволнованный необычной фантазией Катерины спросил Андрей.

- Я же говорю, развелась и больше о нем вспоминать не желаю.

- Да нет, ваш отец, а не ребенка, - уточнил Андрей.

- Фу, какая глупая, видно каждый болеет своим, - она хитро посмотрела на Андрея, - Папа мой умер, три года назад. Он был архитектором, кстати, наш дом построен по его проекту.

- Мрачноват.

- Ну, это снаружи: а внутри, ох, я вас, может быть, приглашу в гости, ведь я затеяла ремонт, высокие потолки, стену одну убираю и все делаю из натуральных материалов... я хочу, чтобы все было красивым и настоящим, и мебель из настоящего дерева...

- Красного, - неизвестно чему злился Андрей.

- Да, обязательно, я гарнитур в Италии заказала, у меня все должно быть настоящее, красивое и даже великолепное... - она посмотрела на Андрея, так будто собиралась поделиться самым дорогим. - У меня в детстве над кроватью висела репродукция Карла Брюллова, и мне всегда хотелось иметь такой дом, такую лощадь и такую же красивую девочку...

Перед глазами Андрея всплыла брюлловская ... картина. То есть не в деталях, а как один блистающий атласом квадрат. Но квадрат так и оставался безжизненным квадратом, с неприступной лакированной границей. То был какой-то чуждый ненастоящий мир. И почти фотографическая манера, только подчеркивала иллюзорность того мира.

Как будто художник специально, как это делают сюрреалисты, выписывал все детали, желая убедить зрителя в подлинности его фантазии. Он опять вспомнил Учителя. Тот как-то ему объяснил, что современные авангардисты и прочие модернисты, на самом деле и в подметки не годятся Шишкину и Айвазовскому. Поскольку мир это всего лишь фантазия духа, то всякое точнейшее ее копирование и есть настоящий авангардизм. А эти смешные открыватели новых горизонтов, всего лишь рабски копируют единственное реально существующее - сознание художника. Поэтому исторически живопись, возникшая в каменные времена, завершила свою миссию, вернувшись к примитивному пещерному реализму. Конечно, самым отстраненным искусством было и остается искусство фотографии. Но и Перовские водовозы очень неплохи!

Андрей улыбнулся и спросил:

- А что значит красивое?

- Красивое?! Да это так просто, оглянитесь же вокруг, смотрите, как красиво!

У Маросейки они перешли на тротуар и оказались у старого особняка, обросшего реставрационными лесами. Ремонт шел по-современному, и лицевая часть здания была обнесена зеленым полупрозрачным занавесом.

Маленький уголок Москвы напоминал театральные подмостки, где готовились декорации для какого-то нового неизвестного спектакля.

Андрей вослед за Катериной задрал голову вверх на противоположный, уже блистающий европейскими окнами, отремонтированный дом, так что леса оказались как раз у них за спиной. Молодые люди прикасались плечами, и он чувствовал ее теплое дыхание. У Андрея даже закружилась голова, во всяком случае, крытые зеленой дымкой леса, отраженные в зеркальных окнах, закачались и поплыли.

Лишь через секунду Андрей сообразил, что за спиной происходит нечто необычное. Он оглянулся и увидел, как трехэтажная конструкция накренилась и уже приготовилась обрушиться на них. Андрей что-то крикнул и потащил Катю в сторону. Едва они отбежали, как леса рухнули и плотное облако пыли поглотило окрестности. Когда туман рассеялся, и снова появилась Москва, Катерина, протирая глаза, промолвила:

- А мне ведь и надо было в этот дом.

- Зачем, - удивился Андрей, глядя на оголившийся фасад безжизненного здания.

- Мне позвонили и просили зайти по этому адресу.

11

К полудню тучи сгустились над Воропаевским небом. Пришло известие о гибели того самого пьяного купечека, что проспал всю дорогу в злосчастном третьем вагоне. Битюг был найден в собственном подъезде с проломленным черепом. Орудие убийства - проржавевший кусок арматуры, валялось рядом, и никаких следов, кроме следов крови жертвы, не хранило. Вениамин Семенович тут же поручил Зарукову найти Катерину и кого-нибудь направить в Клинский район к иероманаху Серафиму. Сам же отправился в долгое путешествие по Подмосковью. Начал он с самой ближайшей платформы, последовательно от столицы вглубь. Между станциями он садился у окна, глядел невидящим взором на последние теплые минуты этого года и размышлял о деле. Все выглядело бессмысленным и особенно это последнее убийство. Битюг проспал всю дорогу, о чем было напечатано во всех газетах. Какая же причина его убивать? Или он и вправду не нуждается в причинах, как говорит отец Серафим. Кто же он этот Новый Человек? Вениамин Семенович теперь для определенности так обозначал преступника. Нет, причина должна быть обязательно, подсказывал ему многолетний опыт работы в комитете госбезопасности. Причем, причина из ряда вон, если убираются проблематичные и неопасные свидетели. Свидетели чего? Новый Человек очевидно вышел где-то перед Москвой. Утро было раннее, воскресное, народу немного, по большому счету и убивать-то некого. Воропаев, словно пес, помотал головой, пытаясь избавиться от шума в ушах. На ум пришло хокку крестьянина Иссы. Сборник средневековой японской поэзии он часто брал с собой на оперативные задания и зачитывался, укрывшись от людского глаза в каком-нибудь тихом месте. Но сейчас стихи казались чужими и неуместными. Вспомнил доктора. Не любит он гэбистов... Да какой я к черту гэбист? Я и следователь-то никудышный, живу по инерции - подумать некогда. Опять помотал головой. Надо бы действительно провериться - может давление?

Электричка стала притормаживать, и за окном появились бетонные ребра очередной станции. На платформе было людно, но Воропаев сразу обратил внимание на необычную нищенку с маленьким мальчиком. Необычность заключалось в какой-то излишней театральности парочки. Видно было, что она совсем девочка, но разодета по-взрослому. Воропаев подошел, бросил тыщенку в замасленный картуз и спросил:

- Где же ваши родители, братья и сестры?

- Мы сами себе родители! - огрызнулся мальчонка.

- Вижу, вижу, - он наклонился и посмотрел в лицо девочки.

Конечно, это была сестра мальчика, но вовсе не девочка, а девушка лет восемнадцати, только совсем худенькая и маленькая.

- Как звать сестру-то? - не терпящим сомнений голосом спросил Воропаев

- Дашка, - ответил мальчишка.

- А по отчеству?

- Дарья Николаевна, - с достоинством ответила девушка и одернула мальчишку.

- А тебя как зовут? - обратился он к мальчику, который тем временем

уже прятал сумку с деньгами подальше.

- Петька Щеглов. - Назвался мальчонка и добавил, - Как в "Белой Гвардии"

- Ухты! - Удивился Воропаев, - Так где же твои родители?

- Габэ повязало, за пропаганду религиозной розни.

Воропаев весело рассмеялся.

- Да, они у нас евреи, а мы русские! -добавил Петька.

- Ну ты брат даешь, а какую такую пропаганду они вели?

- Какую, какую, - мальчик неуверенно приумолк, - Они масонскую ложу организовали, и всей ложей подали на выезд в Палестины, а их не выпустили. Тогда они приняли в ложу триста бывших советских работников и принудили их перейти в иудаизм.

- Откуда перейти? - уточнил Воропаев.

- Из марксизма. А когда к обрезанию приступили, кто-то настучал и их там всех повязали. Кровищи было! Жуть.

- Да вы не слушайте его, - вступила сестра, -Он на свалке нашел пособие для высших учебных заведений по истории религии. И теперь от голода ее одну читает каждый вечер.

- Каждый вечер, - задумчиво повторил Воропаев, - А с утречка, следовательно, здесь, на платформе.

- Да, каждый божий день и так всю жизнь, - отчеканил мальчик.

- А вчера утром, гражданина в черных очках не видали?

- Был, пятьдесят тысяч сунул и слямзился, Кришнамурти.

- Почему Кришнамурти? - еле сдерживался от радости Воропаев.

- Да перестань, Петька, голову морочить человеку, - Даша сделала строгое лицо. - Красивый молодой человек в синем джинсовом костюме, высокий лоб, а шел, будто слепой.

- Вот именно, Кришнамурти, идет себе аки посуху, раскатал ауру по платформе, нас не замечает. Пришлось догонять. Ну я-то сразу смекнул, что мужик из себя Гуру корчит, да и сам будто не в постели проснулся, а только вот после реинкарнации, пророк новоявленный.

Мальчик смешно скопировал походку Нового Человека.

- И куда он так пошагал, - спросил Воропаев, радуясь таланту мальчика.

- Думаю, куда-нибудь в Шунью или дальше...

- Шунью? - не сразу сообразил Воропаев.

- Шунья, это Великая Пустота, но я думаю, что этот будет рыть до самой Камакуры, где живет главный дзэн-буддист Судзуки.

- Но Судзуки умер в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году. поправил мальчика майор ФСБ.

Петя усмехнулся, будто не он, а Воропаев был маленьким мальчиком.

- Если бы он умер в 1961 году, то да, как не верти, а все один год получается, а вот Судзуки умрет в 9961 году, и будет это уже не Судзуки, а наш Кришнамурти.

- Ну хорошо, он что на автобусе в свою Шунью поехал? - не отставал Воропаев.

- Да, на шестьсот шестьдесят шестом, и собака с ним - я видел. Он ее Умкой назвал и она согласилась.

- А узнать вы его смогли бы?

- Хм, - мальчик победно посмотрел на Воропаева и достал в четверо сложенный листок бумаги, - Вот, вчера нарисовал по памяти. Уступлю по арбатской цене - десять тыщь.

В этот момент запиликал телефон, и Воропаев, отойдя в сторонку, узнал от Зарукова о происшествии на Маросейке. Потом вернулся к детишкам, расплатился, посмотрел Дашин паспорт с подмосковной пропиской и еще раз спросил:

- Родители тоже в поход отправились?

- Да, пошли по тропам студенческой юности, но они завтра вернуться сказал Мальчишка и после паузы добавил:

- Кришнамурти тоже придет. Куда ему деваться?

Воропаев пошел на автобусную остановку. Здесь у диспетчера он выяснил фамилию водителя и стал ждать автобус.

Лишь теперь развернул детский рисунок, на котором были нарисованы два черных круга на пустом белом фоне. Когда подошел автобус, он показал водителю Петькин портрет, и тот сразу вспомнил раннего пассажира с собакой. И даже припомнил, где он вышел - на станции метро "Водный Стадион". Воропаев вернулся на платформу. Нищенки не было.

Уже сидя в электричке, он вспомнил: в списке погибших значились супруги Щегловы.

12

В этот вечер Андрей не сразу узнал голос Учителя, да и потом на связи все было не как обычно, т.е. как ему показалось, но чего, конечно, не могло быть на самом деле, Учитель был взволнован. Тем не менее, в разговоре стали встречаться опечатки и даже несколько раз Учитель забывал ставить звездочки в конце своего куска диалога. Впечатление еще более усилилось, когда Андрей рассказал про Катерину и про странное падение лесов.

- Каким образом вы нашли друг друга в этом огромном мире? -Удивился Учитель.

Андрею пришлось отчитываться в событиях прошлого дня до конца, а замечание про огромность мира положил на память рядышком с воропаевской малостью объема.

- Почему вчера не рассказал обо всем?

- Я не придал этому значения. Да и встретил я Катерину после нашей беседы.

- Конечно, конечно, - быстро согласился Учитель, - Ничто не имеет значения, но только когда станешь настоящим воином и научишься видеть всегда.

- Да, Учитель. - покорно согласился Андрей.

- Кстати, этот Вениамин Семенович, что он сказал про очки?

- Он ничего не понял.

- Не уверен. - сказал Учитель, - впрочем, теперь это уже действительно не имеет значения. Давай не будет тратить времени, и поговорим на свободную тему. Я чувствую тебя взволновали последние события и твое сознание загажено всякой шелухой. Давай очистимся, и для этого поговорим о пустоте. Как ты думаешь, можно ли не думать вообще?

- Некоторые умеют. - Андрей вспомнил лицо Ленки Гавриной на лекции по линейной алгебре.

- Давай и мы попробуем, я не знаю, получится ли это с тобой. Ведь ты технарь, Умка.

Учитель всегда называл ласково Андрея, когда у него было хорошее настроение.

- В прошлые годы, - продолжал Учитель, - ты бы стал обычным энтеэровцем, работал бы в каком-нибудь НИИ или ящике, изобретал какой-нибудь узел в огромном непонятном для тебя механизме, ходил бы на собрания, тянул ручонки как все, а потом в курилке травил анекдоты про Леонида Ильича и смеялся в кулачок вместе со своими товарищами - такими, как и ты, винтиками научно-технического прогресса. Конечно бывали бы минуты общего взаимопонимания нелепости вашего существования, за гитарой, на кухоньке или на природе у костерка, после которых вы тискали бы ваших некрасивых женщин. Потом читали бы Стругацких, выискивали намеки в их трусливых книжонках и восхищались журналом "Химия и Жизнь".

Ну да бог, с ними с этими временами, все это в прошлом, ты есть технарь нового поколения, и тебя ждет совсем другая жизнь, но все-таки ты технарь, и мышление у тебя соответствующее, и для тебя пустота может возникнуть только как результат механического действия.

- С физической точки зрения пустоты нет. Если взять самый мощный насос и откачать из некоторого объема все до последней молекулы, то останется вакуум, заполненный виртуальными частицами. - Вставил Андрей

- Правильно, точно также духовная пустота, кажется пустой и беспринципной лишь на первый взгляд. И для получения Пустоты нужен специальный насос.

Начиная с этого места Учитель стал писать слово Пустота с большой буквы.

- Что же это за насос должен быть? - втягивался Умка.

- Вера.

- Вера в пустоту, в Nihil? -удивился Андрей вспоминая сданный на отлично зачет по философии. - Nihil мы проходили.

- Нет, Ницшианский Nihil всего лишь убийство христианского Бога, то есть фактическое признание его существования в прошлом. Это только промежуточный этап на пути к Пустоте! Истинная же Пустота ничего не отрицает, потому что она вечна и является смыслом всего.

- А можно ли увидеть Пустоту, без веры?

- Нет, но можно достичь состояния, после которго Вера возникает. К примеру, возьмем сверхмощный микроскоп и направим его на зеркало, постепенно повышая увеличение. Да, чуть не забыл, очки с тобой?

- Да, только дужка отломлена, но будут держаться.

- Хорошо одевай. Что ты там видишь?

- Вижу свой глаз и кусочек лба. У меня над левой бровью родинка. Андрей вспомнил, что у мамы родинка в том же самом месте. Надо бы хоть на письмо ей ответить. Перед глазами всплыл истрепанный конверт с мальчиком, запускающим змея, и высоко летящим в небе белым лайнером. Конверт был еще доперестрочный, и для надежности мама приклеила к нему две лишних марки с изображением первого космонавта.

- О чем то задумался? Не останавливайся, повышай кратность. командовал Учитель.

- Есть повышать кратность, - бодро ответил Андрей и увидел нечто далекое из детства.

Однажды он выменял настоящую лупу, в роговой оправе, наверное, еще дореволюционную, принадлежавшую какому-нибудь ювелиру. После опытов со спичечными головками и лакированной поверхностью стола, он навел линзу на свою руку и увидел, что рука его сделана из настоящей крокодиловой кожи.

- Вижу поверхность, напоминающую крокодиловую кожу или дно высохшего озера. На пересечении трещин - кочки, из которых торчат тонкие и прозрачные стволы.

- Люди и земноводные - братья, - напечатал Учитель и посоветовал:

- Подведи поближе к хрусталику.

Появилась красное в синих и розовых прожилках болото, за которым начинался молочный, а потом зеленовато-голубой океан.

- Я в красном море. -Догадался Андрей.

- Уже близко, - приободрил Учитель.

На горизонте что-то чернело.

Земля? - подумал Андрей и радостно напечатал:

- Вижу землю!

- Обетованную, - добавил Учитель.

Черная черта потихоньку приближалась, и по мере приближения становилось ясно, что "земля обетованная" не есть материк над уровнем моря, а некая впадина с почти отвесными конусообразными краями. Когда он приблизился к самому краю, и заглянул в темное бездонное отверстие, у него закружилась голова.

- Там кромешная темень, что это вход в преисподнюю? -напечатал Андрей, потом покачнулся, замахал судорожно руками, не зная, за что зацепиться.

- Нет, это твое поверхностное Я. Тебе страшно в него смотреть, потому что поверхностное Я считает себя уникальным и единственным, и не допускает даже мысли о возможности существования другого такого же на стороне. Ты видишь страх. Но, в сущности, это очень среднее, напичканное стандартными представлениями и понятиями сознание. В нем давно затертые и устаревшие истины о добре и зле, о совести, которая на самом деле есть тот же самый страх оказаться чем-то иным, нежели принято думать о людях. Здесь же покоится твоя необоснованная жалость, причина которой кроется в твоем собственном эгоцентризме. В общем, пойдем дальше. Повышай кратность!

Почва стала уходить из-под ног. То, что раньше было хотя бы поверхностью воды, распалось на отдельные, снующие в беспорядочном хороводе, огромных размеров насекомые. Он автоматически прибавил увеличение, и звери начали распухать и растворяться, и оказалось, что и внутри их то же, что и снаружи - беспросветная пугающая темень.

- Что ты видишь? - контролировал погружение Учитель.

- Пустоту, перед которой все равны.

- Правильно, а теперь прислушайся.

- Я слышу, - Андрей напряг остатки сознания, - твой голос и еще какой-то шум со свистом.

- А говорят, в ней ничего нет, - рассмеялся Учитель. -Это не свист, но Ветер Пустоты, рожденный моим дыханием. И этот Ветер есть слово, просто оно такое огромное и важное, что ты не можешь его услышать целиком, и оно все время длится, и кажется, шумит ветер или завывает вьюга.

- У Венимаина Семеныча тоже шумит в ушах, - почему-то вспомнил Андрей.

- Конечно, ведь между тобой и ним тоже Пустота, она заполняет и связывает все, она и есть единственный смысл всего.

Андрей распался на атомы, а те распались в Пустоту. Он не осознавал уже своих границ, он был везде, и его не было нигде. Он был легок и текуч.

- Мне здорово, - не сдерживая восторга, напечатал Андрей.

Теперь стоило ему подумать о чем-нибудь, как оно сразу же возникало из Пустоты. С высоты птичьего полета видит себя маленьким мальчиком, бегущим с первой школьной пятеркой, через поселок, затерявшийся на краю Перми. Ему так хочется побыстрее показать маме дневник, а еще остается метров пятьсот и здоровенный гусь, перегородивший путь к счастью. От испуга мальчик спотыкается и падает лицом в траву. Перед глазами всплывает огромный морщинистый, как лицо вечно пьяного кузнеца Демидова, лист подорожника, а над ним уже поднимается с хищным шипением гусиная плошка. Улыбаясь, Андрей поднимает себя маленького одним желанием и тот, трепыхаясь, словно щенок в мамкиных зубах, переносится прямо к покосившемуся дощатому забору. Мальчонка скрывается за калиткой, а Андрей взмывает в голубое чистое небо и жаворонком оглашает окрестности.

Потом наступает весна, и он превращается в длинную капающую сосульку под школьной крышей. Первое солнышко играет в его прозрачном сердце, и он кожей чувствует, как уменьшится его Я. С последней каплей он летит вниз к оттаявшей земле и застывает сверкающим брильянтовым шариком на тоненьком салатовом стебельке.

После наступает зима, и всю Землю, именно с большой буквы, охватывает снегопад. Огромные пушистые хлопья, торжественно, как это бывает только в новогоднюю ночь, падают на все материки, и планета покрывается толстым сверкающим слоем.

Андрей смотрит сквозь облака с расстояния триста восемьдесят тысяч километров, как на ночной стороне поднимается ветер. Так, наверное, много миллионов лет назад он наблюдал вымирание динозавров.

- Мчатся тучи, вьются тучи; невидимкою Луна... - напечатал Учитель.

Слышится вой или плач.

- ...Вьюга злится, вьюга плачет... Да, вьюга, как это точно сказал учитель, и бескрайнее снежное поле.

- Что же это? - удивленно спрашивает Ученик.

- Мы убили Бога, ты и я! - стала появляться быстробегущая строчка учителя, - Но как мы это сделали? Кто дал нам губку, чтобы стереть весь горизонт? Что мы сделали, когда отвязали эту землю от ее солнца? Куда она теперь движется? Куда движемся мы? Прочь от всех солнц? Не будет ли нас бесконечно швырять из стороны в сторону? Назад, влево, вправо, вперед, во всех направлениях? Есть ли еще верх и низ? Не блуждаем ли мы в бесконечном ничто? Не дышит ли на нас Пустота? Не стало ли холоднее? Не бесконечно ли продолжается ночь, становясь все темнее и темнее?

- Да, Учитель! - только и воскликнул Андрей.

- Ты видишь свет? Нет, не тот примитивный солнечный свет, который сейчас отражается в твоей новой сущности, а другой негасимый даже в самой темной ночи, неистребимый свет истинной свободы, твой собственный огонь который манит и будоражит твое воображение с раннего детства?

- Да, мне кажется, я видел его раньше.

- К нему и стремись всегда, потому что легко блистать в обычном мире среди давно устаревших износившихся истин, но это всегда лишь отблеск Солнца, Бога или еще чего-нибудь, а ты попробуй найти свет там, где нет ничего, и если ты его найдешь, то будет именно твой единственный и неповторимый свет, который и есть ты сам, и которым ты всегда на самом деле хотел быть.

Как это ново и тревожно, - подумал Андрей, - найти свет в абсолютном мраке и светить самому подобно звезде или Богу, да не в этом ли состоит истинное предназначение человека, появившегося из небытия?

Так вот что оно такое, найти свое истинное Я?! Уйти, уйти в свое истинное детство, в это бесконечно более далекое и величественное, чем самое далекое и прекрасное, о чем до сих пор мечтал, в небытие.

Откуда-то издалека послышался топот. Он увидел далекого всадника, мчащегося по несуществующему горизонту. Тот гнал куда-то в сторону.

Кто он? Откуда и куда он мчится? Он мчится ниоткуда и в никуда, сам себе отвечает Андрей. Но чу, внезапно всадник остановился, лошадь фыркнула невесомым паром, и он узнал Катерину.

- Я вижу Катю. -признался Андрей.

- Да, я знаю, я вызвал ее из далека. Здесь в Пустоте, ей не укрыться за красивыми словами. Она кого-нибудь напоминает тебе?

- Никогда не встречал таких женщин. - Честно, признался Андрей.

- Нет, я имею ввиду, не женщин, а какое-нибудь насекомое или животное. Впрочем, насекомое вряд ли. Такой бюст скорее наводит на мысль о млекопитающем... Хотя, если взглянуть с большим увеличением на грудь бабочки-капустницы... Ты не находишь, что ее роскошный загар, который она еженедельно обновляет под светом ультрафиолетовой лампы, вполне позволяет приписать ее, как выразился бы Набоков, к семейству Postnimfamanius. Конечно, о загаре Андрей ни говорил ни слова, и у него буквально перехватило дух от прозорливости Учителя.

- Но почему она не растворилась в Пустоте?

- Она просто очень далеко, и от этого выглядит как женщина на белом коне. Прибавь увеличение. Теперь вы будете вместе, вы одно Ничто!

Казалось, он выжал все, что можно было из своего микроскопа и ужаснулся. Нет, Катерина не распалась, как и все прочие, на мелкие насекомообразные части, она сама превратилась в двух сцепившихся навозных мух с синими перламутровыми брюшками. Мухи застыли, и только хоботок наездника слегка подрагивал. Потом он поднапрягся еще, и увидел как Пустота, кстати, увеличение на нее никак не действовало, подобно черной жидкости стала обволакивать Катерину. И та приблизилась к нему так, как будто Андрей давно уже покинул Воробьевы горы и снова попал на Воропаевский спуск. Или он здесь давно? Андрей не мог понять, он только сильнее сжимал рукой микроскоп, в нем оказалось килограмма три, и он боялся выронить его из рук. Когда Катя уже подошла, или он подошел на расстояние вытянутой руки, она перестала растворяться. Верхнее насекомое, из которых она состояла, выпустило огромное трубчатое жало в направлении Андрея.

Он поднял оптическое устройство над головой и потерял сознание.

13

"Микроскопу кранты, где взял?"

Послышался голос Вениамина Семеновича.

- На факультете, - промычал Андрей, еще никак не понимая что с ним произошло.

- Ну ты брат даешь! Зачем девушку напугал? И это опять на глаза напялил. Воропаев, повертел очками и сунул их навсегда в свой карман.

Андрей, словно заблудившаяся русская подводная лодка, всплывал на поверхность прямо под бортом американского авианосца.

- Господин студент, ты же ее утром спас, а вечером решил погубить?

Андрей огляделся вокруг. Все было в тумане, только вдали мигал синий фонарь. Потом проступило Садовое Кольцо и Воропаевский жигуленок с синим фонарем на крыше.

- Или кто надоумил? - не отставал Вениамин Семенович, - Ох, знал бы кто, голову бы свернул.

- А где Катерина? - спросил Андрей.

- Домой побежала в слезах. Дурак ты, разве ж так за девушками ухаживают?

И чего вообще ты тут делаешь, ты же поехал домой.

- Нет, я был в университете... - мямлил Андрей. - Потом... черт, я же из себя не вышел.

- То то и оно, что вышел и нескоро уже как вернешься. Эх, раз уж я тебя на Ленинском чуть не задавил, то опять отвезу, но учти, последний раз, и то только потому, что тебя дома давно ждут.

- Кто? - испугался Андрей

- Узнаешь вскоре.

По дороге все-таки заехали на факультет, и Андрей забежал в компьютерный класс. Большего всего он боялся, что останется открытой страничка Учителя, но на экране только светилось: Connection closed by foreign host.

Он закрыл свой логин, и под конвоем Воропаева был доставлен в общежитие.

Когда он зашел в свою келью (Воропаев чуть поотстал в прихожей), из темноты послышалось: "Умка!", и он почувствовал на плечах материнские руки. Сзади раздался не менее эмоциональный звук - это Вениамин Семенович переваривал услышанное, а потом дверь захлопнулась и они остались вдвоем.

- Мама!? - как тогда на Ленинском проспекте вскрикнул Андрей и заплакал.

- Сынок, как же так... - только и сказала мать, не имея сил оторваться от сына.

Они стояли так несколько минут, и оба плакали.

Потом как то пятясь, мать отошла вглубь к столу, и, разводя руками, пригласила Андрея:

- Я пока тут тебе щей готовила, их кто-то украл с общей кухни. Вот поешь хоть второе, стояла уж не отходила.

- Я не голоден, - сглатывая слезы отказался Андрей и добавил, -Мама мне плохо.

14

Нет, меня не проведешь, спорил с кем-то Воропаев. Ему припомнилась старая инструкция для следователей НКВД, найденная в архиве на Лубянке. Ее нашли в целую стопку, перевязанную полуистлевшей бечевкой.

Стопка долго стояла в коридоре, и сотрудники пятого управления часто спотыкались об нее, пока она не развалилась. Воропаев взял одну тетрадку с фиолетовым штемпельным грифом ДСП, сдул пыль и развернул наудачу. Речь шла о неком театрализованном методе "доводки" преступника перед арестом. Даже название было специальное - "Система Станиславского". Заподозренный и выявленный враг должен созреть. Этим значительно облегчалась заключительная стадия следствия и чистосердечного признания. Преступника монотонно и последовательно нервировали грубой слежкой (буквально наступая на пятки), случайными звонками в половине третьего ночи ("ах, извините, это не общество защиты здорового социалистического сна?"), туманными намеками ("ну ты старый хрен, куда спрятал керенки?") и невероятными совпадениями (например, одновременным приездом дальних родственников из Киева и Улан-Удэ).

Человек постепенно начинал ощущать какое-то жизненное неудобство, как будто его линия судьбы постоянно контролируется и подправляется кем-то со стороны, потом впадает в беспокойство, переходящее в беспричинную панику. Вот Здесь-то его и надо брать. Уж ни этой ли инструкцией пользовались Ильф и Петров, когда описывали, как Остап Бендер готовился к решительному штурму подпольного миллионера?

Помнится, тогда они с коллегами посмеялись, а вот теперь Воропаеву было не до смеха.

После того, как мать Андрея назвала сына Умкой, он сам себя почувствовал под системой Станиславского. События последних дней вдруг превратились в странную невозможную цепь невероятных совпадений, цепь, кованную не им, а кем-то всезнающим и всесильным.

Да взять хотя бы их встречу! Каким образом он в огромном миллионном городе, где большая часть людей никогда не встречаются друг с другом, нашел этого бедного студента? А уж все остальное, просто уму не постижимо. Да нет, не может быть, протестовало материалистическое образование Воропаева. Прав доктор, надо отдохнуть или хотя бы выспаться. Он полез за сигаретами и обнаружил пустую пачку.

Чертыхаясь, погнал машину к метро, в надежде на киоски.

В позднее время у станции метро Университет еще толкался народ.

Спешили по домам засидевшиеся на работе преподаватели, вечерние студенты брали пиво, и прячась от дождя под козырьком, о чем-то весело говорили, подъезжала на девятках с тонированными стеклами братва в лампасах, затоваривалась кристалловской водкой, шла обычная ночная московская жизнь, напоминавшая киплинговскую сказку о том, как разные звери приходили к водопою и не трогали друг дружку.

Воропаев не сразу обратил внимание на среднего роста гражданина, стоявшего перед ним. Лишь когда тот просунул в окошко десятку попросил баночку "Черного Медведя", Воропаев обомлел:

- Михаил Антонович?!

Гражданин сначала взял пиво, пересчитал сдачу, а уж потом повернулся:

- Вы обознались.

Слава Богу, это был не доктор. Воропаев извинился, купил пачку сигарет "Петр I" и, мотая головой, побрел к своим Жигулям.

Дома перед сном он выпил коньяку, но в ночной тишине шум стал еще отчетливее. Теперь он заметил в нем какие-то переливы, будто завывание ветра в печной трубе.

Он опять вспомнил про дачу, потом про очки, потом про Умку, потом про Петьку Щеглова и так все в полусне перемалывал до трех утра. Потом встал, тихо, чтобы не разбудить домочадцев, из ванной позвонил в первую градскую.

Доктор оказался на ночном дежурстве и посоветовал непременно тотчас померить давление.

- Сто десять на девяносто, - под свист выходящего из резиновой груши воздуха, говорил доктор. -Давление в норме, странно. Впрочем, чего там странно, ведь человек состоит из сосудов, как орган. Не орган, заметьте, а орган. Вот он и играет, а нам все кажется возраст, нервы, вон отец Серафим тоже жаловался, да я и сам иногда коньячком спасаюсь...

- А как вам, Михаил Антонович, система Станиславского? -зачем-то спросил Воропаев.

- В смысле? - удивился доктор.

- В смысле вхождения в роль, вы как больше любите когда актеры вживаются в роль, забывая свое Я, и как бы превращаются в своих героев, или когда они знают, что они актеры, а героев играют сплошным мастерством?

- Знаете, господин полковник, я с отцом Серафимом долгую беседу имел, и вам советую с ним поговорить.

- О чем же беседа была? - заинтересовался Воропаев.

- О жизни, он мне сказал, что и я болею.

- Чем?

- Прелестью, - ответил доктор и испытующе посмотрел на Воропаева, а потом добавил, - Прелестью невинного осуждения пороков общества.

- Как это?

- Вы, говорит, доктор, прельщаетесь любоваться пороками, оставляя себя в невинности. Мол, сам я пороков избегаю, но люблю наслаждаться в других. А вообще, господин полковник, не знаю отчего те шестеро погибли, но поп наш точно... - Доктор, повертел ладонью у лба.

- Зачем же Вы мне советуете к отцу обратиться?

- Так он тоже интересовался системой Станиславского.

Доктор подморгнул майору и полез куда-то в стеклянный шкаф типа аквариум. Позвенев там лекарственными склянками, он достал фляжку, небольшие стаканчики с делениями в миллилитрах и сказал:

- Попробуем, господин полковник, медицинского, а то сейчас и коньяк, и водку гонят черт знает из чего.

Воропаев было начал отказываться, мол, на работе и вообще за рулем, но доктор, пользуясь положением, настоял:

- В качестве шумоутоляющего, я вам потом бюллетень выпишу, если что.

Разлив точно по пять делений, доктор поднял мерный стаканчик:

- Ну, вздрогнем, полковник, - и сам себе удивился, - вот уж не думал, что буду с гэбэшником пить. Они чокнулись, выпили и прислушались к себе.

- Закусить нечем, - обоженным горлом прохрипел доктор.

- Разве ж лекарство закусывают? - укоризненно поправил Воропаев.

- И то верно. Но запивают, - и он плеснул из графина воды,

- А скажи, господин полковник, отчего ты до сих пор майор? - доктор простодушно уставился на Воропаева.

- Сам не знаю, Михаил Антонович, - тоже просто отвечал Воропаев, При советской власти все впросак попадал, звезды мимо падали, а сейчас так быстро живу, что и забываю, кто я, и что я.

- Видно ты плохо систему Станиславского изучал, а мастерства не хватает.

- Не хватает, - покорно подтвердил Воропаев, взглянув на фляжку.

- Ну, что, - сообразил доктор, - Еще по пять кубиков, для закрепления эффекта. Они выпили еще, и тут доктор выдал:

- Ты, Вениамин Семенович не обижайся на меня, я и сам человек пропащий, работу свою не люблю, и жизнь свою не люблю, ни детства, ни отрочества не приемлю, еще пяток годков покочевряжусь, и на пенсию, а для чего, спрашивается, вся эта попытка моя? Как будто меня специально произвели на свет исключительно для примера, знаешь как в пьесе выведут какого-нибудь неудачника, чтобы он в последнем акте застрелился. Ты вот - и то благороднее меня оказался. На оскорбления не отвечаешь, меня жалеешь, неужели ж со стороны видно, до чего я неудачник.

- Брось, Михаил Антонович, мужик ты хороший, и врач хороший, у меня даже шум в голове пропал.

- Правда?

- Правда.

- Врешь, - серьезно сказал доктор,

- Зачем мне врать? - сопротивлялся Воропаев.

- Врешь из жалости своей идиотской, она тебя и погубит. Впрочем, губить-то и нечего. Жизнь - это всего лишь короткая передышка перед смертью.

- Передышка говоришь, а вдруг и вправду передышка, что тогда делать будешь?

- Я и сам говорю, передышка, - обиделся доктор

- Это ты для красного словца говоришь, а сам не веришь, потому что знаешь, что ничего другого, кроме этой передышки нам не дано. Вот скажи доктор, стал бы ты за просто так своей жизнью рисковать? На, погляди.

С этими словами, Воропаев вытащил из кармана Андреевские очки и положил на стол. Доктор не понимая, уперся в черные залапанные стекла.

- Ты в руки возьми, погляди внимательнее.

- Хм, - доктор профессионально разглядывал оптическое устройство, Ортопедические? А почему оба глаза заклеены, слепой носил?

- Нет, зрячий, как мы с тобой.

- Странно, - доктор надел для пробы, - Ничего не видно.

- Вот скажи, смог бы ты в этих очках поперек Ленинского проспекта гулять, да еще на красный свет.

- Ты их с покойника снял? - доктор с отвращением положил очки подальше от себя.

Воропаев горько усмехнулся.

- Нет, с абсолютно живого. Один молодой человек в них поперек движения гулял. Говорит, очки эти не для того, чтобы смотреть, а для того, чтобы видеть!

- А, наверное Кастанеды начитался, - вспомнил доктор,

- В воины подался.

- Да я тоже так вначале подумал. Даже очень разозлился, ох, как я был зол. Попался бы мне этот умник, который на русский язык дрянь эту переводил, блин, яйца ему бы оторвал. Или издатель этот... - Воропаев выругался, - Ну скажи, отчего же это молодежь такой дрянью увлекается, и именно у нас-то в России, где еще сто лет назад про бесов написано, где сказано: "нам не дано предугадать, чем наше слово отзовется..." где все наелись по уши марксизмом, где слово воин и Павка Корчагин одно и тоже...

- Насчет бесов, тебе конечно виднее... - не выдержал доктор.

- Знаю, знаю, тем более, чего-то значит и им не хватает?

- Прививки от словоблудия. Молодежь как раз-то и не нюхала еще настоящего марксизму, это мы с тобой старые волки, у нас прививка мертвая... против плюрализма.

- Да я не против демократии, но знаешь, иногда нет-нет, да вспомнишь главлит. Хоть бы подумали, чего издают и пишут. По-моему, так прежде чем издать, пусть представят, а ну как эта книжка к собственному родному ребеночку в руки попадет?

- Да чем им думать, - поддержал Доктор, - У них задница вместо головы, ей-богу.

Они вдруг замолчали. Потом доктор спросил:

- Ты зачем меня про Станиславского спрашивал, догадался, что ли?

- О чем? - удивился Воропаев.

- Что я пишу. Пьесы пишу.

- Нет, просто лицо у тебя такое... - Воропаев замялся подыскивая словечко, - Проницательное, что ли...

- Ну-ну, только я больше этим не балуюсь.

- Почему? Не берут?

- Берут, даже поставили несколько...

- Чего ж перестал? - волновался Воропаев.

- Страшно! - выдохнул Доктор. - Боюсь.

- Чего ж-то теперь бояться? - удивился майор федеральной безопасности.

- Себя боюсь. Ведь слово, как бы не говорили, что искусство, мол, само по себе, а жизнь сама по себе, слово обладает грандиозной силой подспудного действия. Понимаешь, не прямого, очевидного, а подспудного! И чем талантливее оно, тем страшнее. Я не о себе, я в общем, -поправился доктор, - Да и что он значит - талант? Ты вдумайся, определи. Нет, не талантом меряется литература, а подспудными последствиями.

Знаешь, я как-то подумал, откуда это во мне. Люди как люди, живут себе и помалкивают, а я такой расхороший, бумагу мараю. Как будто мне есть чего другим сказать хорошего? А что я могу я им сказать, сам посуди, ведь и я выхода не вижу, чего ж других пугать буду и тоску разводить. -Доктор приумолк, - А так ради хохмы или из-за денег, противно, мы же в России живем, а здесь к слову еще есть уважение и участвовать в духовном разврате, не хочу, страшно! - Доктор махнул категорически рукой, будто кто-то с ним спорил, - Хотя обрати внимание, как раз кто пишет? Сплошные неудачники, которые себя нигде не проявили, поэтому, кстати и писательство свое профессией называют, мол, вот ведь и я чего-то умею... И начинают выкаблучиваться, каждый себе нору роет, жанры, формы изобретают, один словечками играет, то так повернет, то эдак, у другого просто понос больного сознания. Ни хрена это не профессия, слово оно есть результат!

- Результат чего? - удивился Воропаев.

- Да ничего, - Доктор сам с удивлением осмысливал свои слова, -Ну вот скажи полковник, что для тебя самое главное в жизни? Воропаев наморщил лоб и принялся обыскивать свою плешь.

- Да она жизнь и есть самое главное, то есть жена, ребеночек, ну работа, конечно...

- Ага, работа, и для писателя главное работа, а о чем писатель пишет, о самом для него главном - о писании писания, понимаешь, он пишет о том, как он пишет, то есть, конечно все это не прямо, через героев, занятых вроде бы конкретным делом, а получается, что он думает не о жизни, а о том, как он думает об этой самой жизни...

- Что-то ты, Михаил Антонович, зарапортовался.

- Это не я зарапортовался, это чистый писатель запутывается.

Доктор махнул рукой и изрек:

- А вообще литература - это всегда есть крик души о помощи под видом желания спасти человечество.

Воропаев вспомнил отца Серафима и спросил:

- Ты в Бога веришь?

Доктор устало потянулся.

- Пора бы вроде по возрасту, а никак не могу. Знаешь, что меня во всех религиях раздражает? - и не дожидаясь реакции продолжил, Претензия. Претензия на последнюю истину. Вот появись такая, скромная что ли, вера, чтобы не заявлял, мол, я пророк, следуй за мной и только, хочешь следуй, а не хочешь, отдохни посиди, мол, я и сам не ведаю, куда иду, а так сомневаюсь, на мир гляжу и тихо радуюсь...

- Но как же те самые проклятые вопросы?

- Не знаю, - искренне сказал доктор и, не спрашивая, налил еще по одной:

- Ну давай, - И выпив, добавил,

- Я тебе в серафимовой палате постелю, а сам пойду в ординаторскую.

Ничего?

- Нормально, - ответил Воропаев, и покорно отправился спать.

Там он сразу же уснул, и снилась ему всякая дрянь, от которой у него только и осталось впечатление неудобства и запах нечистых носок. А утром пришел доктор, протянул стакан с водой и огорошил.

- Я тебя, Вениамин Семеныч вчера тоже пожалел, не стал говорить, а то ведь и не уснул бы.

- О чем ты? - жадно выпив воды, спросил Воропаев.

- Я ведь в палате был, когда отец бредил. Он только в сознании Апоклипсис речетатировал, а бредил он вполне по-светски. Воропаев весь напрягся.

- В общем, резюмируя, скажу так, тот Новый Человек изобрел адское оружие массового возмездия и в электричке его пробовал.

- Возмездие кому?

- Богу, - доктор пожал плечами и уточнил, - в лице его образа и подобия - человечеству.

- Какое оружие?

- Не сказал, и потом не говорил, когда я спрашивал, видно, не помнил ничего в сознании. А может и помнил, да ему некогда - молитва знаешь сколько времени отнимает? Вот какая штука, господин полковник.

15

Еще теплился на сетчатке вспыхивающий звездами экран дисплея, еще помахивал ободранный собачий хвост, а он был уже далеко, за пределами старой московской квартиры. Он сидел в мягком плюшевом кресле шинкансана, устало глядел, как за окнами со скоростью двести пятьдесят километров в час убегали назад кочкообразные японские горы. Япония ему казалась гектаром болота, увеличенным до размеров страны.

Причем, и влажность, и температура, масштабировались соответственно.

Его окружали аккуратно одетые с белыми воротничками раскосые лица. На электронном табло пробегали сообщения о маршруте следования поезда.

Носили чай-кофе, и всякую сладкую дребедень. Вдали на горизонте неподвижно стояла Фудзияма.

"Отчего здесь люди маленькие, а насекомые большие?", вертелся риторический вопрос. Он повернулся, и ему показалось, что он уже не в Японии, большой человек, а мелкое насекомое в горшке с комнатными цветами. Вокруг теперь сидели русские люди, двоих он узнал сразу это был отец Серафим и манекенщица Катерина, и еще узнал Андрея, а вот коренастого Вениамина Семеновича он видел в первый раз. Странно, что он не видит себя среди всей честной компании. Он оглянулся, позади сидели нищенка с мальчиком, мальчик хитро подмигнул и показал язык. А этих он узнал, но ему кажется, что еще кого-то не хватает.

- Куда едем, господа, - услышал он свой голос.

- В Шунью, - раздался сзади голос Петьки Щеглова

- Куда? - удивился Воропаев.

- Шунья - это по- русски Чермашня, в которую Иван Карамазов ездил, пока Смердяков папеньку пестиком... - начал разъяснять Петька

- Он шутит, - перебила Даша,

- Мы едем медитировать в сад камней в буддийском темпле.

- А кто же оплачивает такую дорогостоящую прогулку? - заволновался Воропаев.

- ЦРУ, - опять влез мальчонка.

- Ну, тогда ладно. Братцы, вы потише, я посплю до Камакуры, а то всю ночь в самолете стюардессы: чего изволите, чего изволите, Абрау Дюрсо...

Послышался могучий воропаевский храп.

- А я совсем не устала, - сказала Катерина, и вызывающе положила ногу на ногу. Даша прикрыла мальчику глаза, а отец Серафим спросил:

- Почему нет с нами отца Серафима?

- Он уже этого дерьма нахлебался в молодости, - пояснил неизвестно откуда появившийся доктор Михаил Антонович.

После слов доктора они сразу очутились, на веранде перед садом камней, причем уже босиком. Больше всех переживал Воропаев:

- Братцы, я с этой работой, носки два дня не менял, могут быть осложнения.

- Так не снимали бы своих сапог, - посоветовал Петька.

- Как же можно-с...

- Тсс, - Даша приложила пальчик к губкам и села рядышком с ним.

- Ты сколько камней видишь, Петька? - спросил Воропаев

- Все вижу, двенадцать.

- А как же идея непостижимости? - заволновался доктор.

- Так они ж узкоглазые, и поле зрения соответственно... не рассчитано на нас.

- Татаро-монголы недоработали, - быстро схватывал Михаил Антонович

- Я в прошлой жизни тут рядышком был, на Сахалине.

- Понесла нелегкая... - возмутился Воропаев

- Точно, потом локти кусал, - согласился Доктор.

- А мне кажется, еще кого-то не хватает. - Снова он услышал свой голос, но на него никто не обратил внимания.

- Смотрите, какие бороздки ровные, - показала Даша на приглаженное пространство, крытое гравием.

- Аккуратисты, - прокомментировал Воропаев

- А я знаю, отчего у них место медитации так устроено, - догадался Андрей

- Почему, - спросили все хором, кроме Петьки.

- Понятно, если бы они в пустынях жили, то поклонялись бы каждому саксаулу. У них же тут от этой растительности места живого нет.

- Не понимаю, зачем мы такую даль пехали, - вдруг сказал Петька, философски глядя на бесконечные серые полосы.

Все насторожились.

- Мы сами сад камней, - многозначительно изрек мальчик.

- Как эта? - возмутился Воропаев.

- Мы всегда одного камня не видим - себя.

- А я вся взмокла, - сказала Катерина и, сбросив платье, выбежала в сад.

- Ну а это как называется! - возмутился доктор.

- Ничего, - успокоил Петька - Это для японцев как роза Будды: просто есть все.

- Не удобно как-то, - сказал Воропаев.

Она грациозно кружилась меж камней, не замечая молчаливого укора служителей храма. Ему вдруг стало действительно неудобно за эту выходку, и он проснулся.

- Русскому человеку всегда неудобно... - донеслось из улетающего сна.

Он громко расхохотался, сначала весело, потом, по мере просыпания, уже как-то с надрывом, а после даже всхлипывая. Пес вылез из-под стола и беспокойно залаял. Сзади, скрипя велосипедными колесами, въехал дряхлый старик в инвалидной коляске.

- Вадим, зачем нужно было притаскивать эту дворнягу? Я совершенно не могу уснуть.

- А я сплю хорошо, - возразил Вадим, - Сон даже видел, смешной.

- Про меня? - насторожился старик.

- Нет, тебя почему-то там и не было. - Вадим сам удивился. - Были всякие люди и даже не знакомые, а тебя не было.

- Потому что я для тебя - пустое место, - горько сказал старик.

- Начинается, - в сердцах сказал Вадим и попытался выйти из комнаты.

- Постой Вадим, поговори со мной, - старик ухватил его за руку, - мне как-то не по себе в последнее время. Наверное, умру скоро.

Старик подрулил поближе.

- Разве я для тебя пустое место?

Вадим взмахнул руками.

- Пустое место, пустое место, да что ты знаешь о пустоте? Вот ты говоришь пустое место, что это значит? Пустое место где? В квартире?

В Москве? В галактике? Где оно твое место?

Старик поморщился от крика:

- В твоей душе.

Вадим едко усмехнулся.

- В моей душе? Ты помнишь дедовский чулан на даче? Когда дед умер из него все вынесли и поделили, не оставили там ничего. Вот так же и в моей душе, как в том чулане - пустота, следовательно, ты претендуешь на весь чулан. Не слишком ли ты много хочешь? Разве тебе не хватает своего пустого чулана?

- Побойся Бога, ведь я тебе отец.

Вадим будто обрадовался:

- Про бога вспомнил, то есть про БОГА, - Вадим пытался голосом изобразить величие Бога, прислушиваясь к своему голосу и по привычке стал расшифровывать, - Бэ-О-Гэ, без отца говнеца, занятная получается аббревиатура и со смыслом! Надо запомнить, так о чем это мы, ах, ну да, о БОГЕ, которого вы целый век травили огнем и мечом, ну хорошо, что же атеисту и положено шарахнуться. Так вот, ваш как вы изволили выразиться, БОГ, сам-то от родителей отрекся, да прямо на площади перед всем честным народом, перед общественностью, как выражались при вашей власти, и говорить с ними не стал, а пошел к ученикам. Так что извини, мне некогда.

- Да он же сын Божий, Бого-человек! - отец попытался восстать из кресла.

- А я просто бог.

- Ты с ума сошел!

- Вот именно сошел, спрыгнул, как с подножки трамвая, а если бы остался в вашем уме, то есть в вашем проржавевшем трамвайчике, ползущем вдоль давно изъезженных маршрутов, то точно спятил бы. А я спрыгнул, господа.

Вадим накинул куртку и скомандовал:

- Умка, за мной.

16

- Спи, сынок, - ласково говорила Мать, поглаживая Андрея за ушком, видишь как повернулось, ну, ну, не вздыхай, а то у меня сердце разрывается и так. У нас все по-старому, только дом наш теперь уже не на краю поселка, пошло строительство и дальше, дома строят большие, правда, не ахти как красивые, но зато свои, забор я поправила летом, крышу тоже, сосед помог, дядя Юра, помнишь еще? Он теперь джип себе купил, на соболях заработал. Нинка, твоя любовь детская, замуж вышла и уехала на Шпицберген деньги зарабатывать, муж у нее летный инженер, устроился по контракту, там теперь вертолеты чинит. Да, чуть не забыла, учитель Иван Антонович тебя часто вспоминает и гордится тобой, ты у него дальше всех шагнул, на Ленинские горы, говорит, у тебя сын похлеще Лобачевского теорию изобретет, если отвлекаться не будет, потому как, говорит, слишком ты у меня чувствительный, это он про тот случай намекал, когда ты за него, мальчонкой, на пьяного кузнеца прыгнул и нос тому разодрал, а кузнец Демидов помер прошлой весной или я тебе уже писала? Ну спи, спи родной, все поправится, нелегко жить в миллионном городе сейчас, да кому ж теперь легко-то? И про поход свой не думай, сходил и ладно.

Слава Богу, жив остался, мир не без добрых людей. А идею свою не передумывай попусту, зачем себя превозмогать, если не так все устроено. Да, ты ведь у меня совсем без кожи, сыночек, а мамочку свою не пожалел. Я ведь тебя одного и родила, поздно только - долго счастья свое искала, а нашла и потеряла. Но и то, ты у меня остался, будет чем перед Богом оправдаться.

Андрей спал и снился ему нелепый сон, будто он медитирует в буддийском храме. А когда Катя выбежала в сад камней, он переволновался и проснулся.

- Кто тебе сказал про Ленинский? Мать всплеснула руками.

- Он и сказал, Вениамин Семенович, позвонил и сказал: спасай сына, мать! Вчера еще позвонил, я собралась сразу, на поезд, слава Богу только ночь и не спала, даже гостинцев тебе не собрала, вот только, она полезла в старую ободранную сумку с рваной пластмассовой молнией. Ц смотри, я тебе твою любимую книжку привезла.

Андрей положил под подушку альбом Херлуфа Битструпа и окончательно уснул.

17

Конечно, батюшка погорячился, думал Воропаев, выжимая четыре тысячи оборотов из старенькой шестерки. Преданная кляча старалась из последних лошадиных сил угодить хозяину, понимая, что в этой жизни каждый должен тянуть свою лямку.

Какое к черту оружие возмездия, а как же Создатель, который не позволит? - продолжал спорить с невидимым оппонентом Вениамин Семенович. Ладно, лишь бы они там были в целости и сохранности.

Но на платформе Щегловых не было, не было и по адресу, указанному в паспорте Дарьи Николаевны. Он даже сгоряча стал звонить в ЖЭК, чтобы пришли взломали дверь, но тут появился Петька. Он, пыхтя, тащил в руках здоровенный пакет с продуктами.

- А где Даша? - нервно спросил Воропаев

- Пошла с родителями за картошкой.

- Как с родителями! Разве они живы? - Воропаев вращал красными белками.

- Нет, конечно с суфийской точки зрения... - начал Петька, но Вениамин Семенович сейчас не был расположен.

- Живы или нет, я тебя спрашиваю? - раскричался Воропаев.

- Да живы, я же говорил, поехали картошку копать. Обратно соседской машиной везут и скоро домой притащат.

- Ты ж говорил, по местам студенческой юности, - изнемогал Воропаев.

- Ну да, их в студенческие времена всегда на картошку посылали. обиделся Петька, - Что же вы думали, мы и вправду сироты, беспризорниками милостыню просим на платформе?

- Чего? - Воропаева стал душить нервный смех.

- Чего, чего, мы с Дашкой в школьном театре играем, ставим "Преступление и наказание", а на платформе в роль вживаемся, система Станиславского называется... Что с вами, дядя?

Мальчик испугался, видя, как дядя бледнеет и хватается за сердце.

- Может, врача вызвать по мобильному?

- Нет, спасибо, малыш, ничего. - Воропаев тяжело присел на лестницу.

- Ты иди, я здесь посижу, - Воропаев уже ничему не верил и решил дождаться Щегловых-старших.

Мальчишка поставил перед дверью пакет, из которого через дырочку вытекала свекольная струйка и присел рядышком.

- Кришнамурти-то нашелся?

- Нет пока.

- Если найдете, то скажите: деньги его пошли на реквизит.

- Обязательно, - пообещал Воропаев и не стал уточнять, на какой именно.

Снизу послышались пыхтение и шаги. Вскоре появилась Даша с увесистой сумкой, а за ней мужчина и женщина с явной печатью высшего образования на челе и пузатым бугристым мешком в руках и очевидно, с картошкой. Воропаев на ходу перехватил мешочные уши у женщины.

Пока они затаскивали картошку в квартиру, мальчишка все лез в глаза гостю и намекал, чтобы тот молчал. Воропаева, впрочем, уже ни на какие разговоры не тянуло, и он с ворохом благодарностей удалился из Щегловской квартиры.

18

Когда Андрей проснулся, пустота ушла под поверхность, но ощущение будто он стоит на краю пропасти осталось. Молча позавтракав, он отделался двумя-тремя ничего незначащими фразами и, сославшись на занятия, ушел из дому. Ему казалось, что так станет полегче. Но когда мамино встревоженное лицо скрылось за дубовой дверью, стало еще хуже. Он шел, специально не поднимая головы, чтобы, не дай Бог, не столкнуться с людьми, знающими его. Коридор этажа показался ему бесконечным, но все-таки он не остановился у лифтов, а пошел в следующее крыло, что бы сойти из главного здания по лестнице.

Кто-то его все-таки узнавал, пытался приветствовать, но он никого не замечал. Ему казалось, главное вырваться наружу, и там, на чистом воздухе, он останется в одиночестве и ему будет полегче. Но когда он вышел из парадного входа, на широкую полосу, обрывавшуюся на краю Воробьевой горы, коридор не кончился. Это не был узкий мрачный подземный туннель, это был именно коридор с десятками и тысячами дверей, готовых в любую секунду открыться и выпустить ему навстречу какое-нибудь знакомое лицо. Но главное, главное он точно знал, чем кончается этот коридор. Вовсе не обрывом. Он доподлинно знал теперь, что коридор упрется в кирпичную еле освещаемую зудящей лампочкой арку. И снова будет только одно - темная хлюпающая мешочным звуком подворотня. Страшно было бы кого-нибудь встретить на этом пути.

Все-таки ему казалась, что кто-то идет за ним по коридору, но обернуться не хватало духу. Удаленный наблюдатель мог бы подумать, что молодежь в лице Андрея потянулась к достойному подражания идеалу в лице академика Сахарова. Во всяком случае сегодня Андрей уже не прятался на Воропаевском спуске, а стоял прямо у мемориальной доски, с трудом разбирая непонятную аллегорию. Впрочем загадочный образ не долго мучил студента, потому что вскоре появилась Катерина Юрьевна.

Когда они встретились взглядами, что-то нервно зашуршало на Воропаевском спуске.

- Не бойтесь меня, - попросил Андрей

- По крайней мере, сейчас.

- Я не боюсь, - честно ответила Катя, - Я и вчера не испугалась, просто мне сразу припомнилось все.

- Что? - не понимая, спросил Андрей.

Катерина сегодня была в легком плаще, застегнутом под горло, и это придавало ей особую законченность и очарование, особенно на фоне ее ночной хореографии в саду камней.

- Электричку вспомнила и очки эти. Мне стало так мерзко и отвратительно, как будто я грязная липкая тварь. И мне даже хотелось умереть в какую-то минуту.

- Я не знаю что со мной было.

- Я знаю, - твердо сказала Катя.

В этот момент к дому подали мерседес. Катерина развела руками, будто ей было неудобно, что за ней приехала такая чудесная машина или потому что нужно было внезапно расстаться...

- У меня сейчас деловая встреча, мне пора.

- Мне надо было вам сказать... - неуверенно вымолвил Андрей.

- Встретимся может быть еще. - Пообещала Катя ничего не обещающим голосом.

Когда Катя села в авто, вместо нее появился Воропаев.

- Ну что Умка, видишь и тебе какой-никакой транспорт подан.

- Хорошо, я вас хотел найти сегодня, только мне надо было...

- Ну, ну.

Воропаев заметил, как Катя вышла из машины и направилась к ним. Она поздоровалась с Вениамином Семеновичем, так ласково, что тот даже снял кепку и обнажив пред ее очи свою плешь, поцеловал ручку.

Катерина предупредительно задержала ручку и обратилась к Андрею.

- Водитель спрашивает, не ты ли вчера переходил Ленинский проспект у улицы Строителей?

- Нет, - вставил Воропаев, и потащил Андрея в жигули.

Перед машиной Андрей уперся.

- Это арест?

- А ты что у нас, преступление совершил?

- Я же человека чуть не убил.

- Чем это?

- Микроскопом.

- Не было никакого микроскопа, ты сам сообрази, откуда на вашем факультете микроскопы? Вот если бы ты учился на химическом или биологическом... - Воропаев на минуту задумался над своими же словами

- Нда... В общем, коробка была пустая, из-под микросхемы, граммов сто, может, и весила.

- Вы же спросили: где я взял микроскоп?

- Я спросил где ты взял микросхему, думал ей кранты, а коробка пустая оказалась.

- Правда!? - вначале обрадовался Андрей, а потом задумался, - Но мог бы не пустую, с дисководом например.

- Да чего уж там с дисководом, что за, понимаешь, чистоплюйство, голубая кровь, белая кость, взял бы ржавую арматурину, старую, советскую, и по затылку... .

Воропаев уперся взглядом в Андрея.

- Ладно, извини, студент. Чего мы действительно, пойдем на бульвар посидим по-стариковски. Видишь, денечки какие славные пошли, такое впечатление, что время вспять покатилось. Все лето как из ведра, помидоры даже на даче не вызрели... Пойдем, просто вместе, как будто мы с тобой старые друзья, да мы и так с тобой уже не чужие. Смотри, я по тебе уже скучать стал, думаю по ночам, где ты, как ты... Кстати ведь мы земляки с тобой, пермяк солены уши.

- Правда?

- А то, я и сам думал бывают же такие совпадения, - В этот момент до Воропаева как раз и дошло, что и тут дело нечисто.

Они присели на старом кривом бульваре, с новой чугунной оградкой.

Близкое, неработающее население, в лице молодых мам с колясками, бабушек и собак, мирно грелось на солнышке. Мягко, как фильмах Тарковского, шуршала опавшая листва. Несильный ветерок будто приглашал листья отправиться в далекие края, но те патриотически ложились на родную московскую почву.

- Черт его знает, как хочется жить, - подставив небритое лицо под солнечные лучи, рассуждал Воропаев, - Правда, хорошо?

- Хорошо, - односложно ответил Андрей и почувствовал себя карасиком.

- Да чего ты напрягся, расслабься...

- Будь легким и текучим, - добавил Андрей.

- Зачем текучим? - удивился Воропаев, - Ты же человек, а не фазовое состояние вещества. Ты думать должен, соображать, ну и, конечно, чувствовать.

- Слушай, почему я, солдат невидимого фронта, должен тебя, человека с воробьевых вершин, уговаривать? Сон разума сам знаешь, что рождает.

Впрочем, господин Фейхтвангер любил это повторять, да сам и попался усатому таракану в кирзовых сапожищах. -Воропаев помолчал, чувствуя, что заехал не туда, а потом будто на него накатило.

- Ну, Андрей Алексеевич, все эти красивые фразочки и словески яйца выеденного не стоят, вся эта красота знаешь, чем кончается?

- Чем?

- Ради красного словца, - начал Воропаев и специально подправил поговорку, - не пожалеешь и собственной матери. Все эти красоты симметрические, все эти прелести полетов в бездушном пространстве, все настолько бледно перед настоящим чудом жизни. Когда все внутри рухнуло, когда кажется, что ниже некуда и дальше тупик, ты находишь человека, не себя, заметь, совсем другого человека, и этот человек обнимает тебя, и вы вместе, просто вместе как сын и мать. Только животное не может понимать какое это настоящее чудо. Блин, ты посмотри, -Воропаев махнул куда-то в пространство, - знаешь чего там, за облаками? Пустота, холодная, бесконечная пустота, нет, конечно, там может быть тоже что-то происходит, но я не об этом, пожалуйте изучайте, я и сам люблю про это знать, но тепла, понимаешь, человеческого так мало, я даже иногда удивляюсь, откуда оно здесь-то завелось? Вот Юрий Гагарин, знаешь, какая хитрая штука, ведь черт с ним с космосом, пусть он бы не первый был, пусть хоть вообще не летал никогда, но добрая улыбка, понимаешь, мне кажется человечество именно через эту улыбку и восторгалось. Не через американскую или французскую, а через русскую... А без его улыбки никуда бы оно не взлетело. Жаль, правда, редко мы улыбаемся...

- Банально, - отрезал Андрей.

- Дурак ты, студент. - необидно сказал Воропаев, - Не умею я красиво говорить.

- Вот именно не умеете, не умеете убедить. Потому что словами никого ни в чем не убедишь, обычными словами. Вот вы говорите: тепло или душа, но они воспринимаются как пустой звук, а можно - Андрей прикрыл глаза, будто что-то вспоминал, - сказать Пустота, и в ней будет все золото мира.

- Золото мира, говоришь, интересно. Ну-ка растолкуй, как же это из пустоты сделать все золото мира?

Андрей и не думал скрывать.

- Про Пустоту я пока не могу, но вот про Гагарина можно. Если бы вместо этих заезженных слов вы вытащили из кармана точную копию космического корабля Восток-1, с точной маленькой копией Гагарина внутри в масштабе один к ста и сказали бы: вот, Андрей, посмотри на того бесстрашного человечка - это ты. Представь себе, Умка, тебя замуровали в нем для покорения внеземного пространства, в результате которого зло мира будет разрушено раз и навсегда, и ты сейчас взлетишь, то есть ты сейчас взлетишь, если поверишь, что там это ты.

И даже если бы вы сказали мне, что через несколько минут полета вы своим ботинком сорок пятого размера, наступили бы на этот шарик и растоптали его, как докуренную сигарету, то я вас уверяю, я бы поверил и сегодняшним же днем все радиостанции и центральное телевидение Советского Союза, если бы он еще существовал, объявили о покорении космоса.

- Неужто поверил бы? - засомневался Воропаев.

- И знаете почему? Потому что я действительно мог бы погибнуть там внутри.

- Погоди. - Воропаев даже испугался, будто Андрей уже забрался внутрь аппарата.

- Потому что я бы доказал это на деле, а не на словах.

- Так ты что, и на Ленинском доказывал? Постой, уж не золото ли мира?

Андрей будто спохватился, замолк, а потом признался:

- Ведь я наоборот хотел, чтобы зла было поменьше, мне все кажется, что есть такой способ, что-то поменять в этом мире...

Ведь не ради интереса поперек Ленинского проспекта ходил.

- Да кто же тебя надоумил-то, такой ерунде? Хотел бы я ему в душу заглянуть, да спросить, отчего в ней один сквозняк? Андрей молчал.

- Я, правда тоже, знаешь, иногда, черт его знает почему, искушаюсь.

Вот гороскопы эти идиотские, такая дрянь, а ведь пока не дослушаю до конца, не могу оторваться. Помнишь астрологи были, муж и жена? Я их когда первый раз по телевизору увидел, подумал, как это они красиво в такт друг дружке врут и не стыдятся. И так уж подпевают и в одну дуду дудят, Юпитер, понимаешь, с Венерой чего то там образуют. Ну думаю, что они больные, что ли, так нет, это ж какая вероятность заболеть сразу двоим, оно не заразное, значит, думаю, врут. И вдруг меня осенило, обязательно, думаю он ее придушит когда-нибудь, потому что нельзя врать вдвоем понимаешь, долго нельзя... А через год - на тебе, разошлись по своим зодиакам, чего ж вы, ребята астрологи, каким местом думали и о чем гадали, когда сходились-то? Впрочем, я вздохнул с облегчением, иначе обязательно задушил бы.

- Есть хочется, - глотая слюну сказал Андрей.

Воропаев обрадовался.

- Конечно хочется, пойдем, здесь рядышком. Я когда проезжаю, всегда вижу одно заведение.

Они спустились по бульвару к старому особняку с башенкой, перетянутой люминесцентной надписью "У Яузы". Чего у Яузы и не расшифровывалось, но из подвала тянуло вкусным варевом, сверху доносился веселый серебряный перезвон, а на пустыре притаилась обойма мерседесов.

Вход был какой-то странный. У наглухо закрытой двери не было ни ручки, ни звонка. Воропаев постучал и послышалось жужжание. Под наличником ожила телекамера.

- Не ресторан, а обменник какой-то, - Воропаев уж было передумал, скучно пересчитывая в кармане скромные майорские финансы.

Но дверь с мелодичным звоном раскрылась, как крышка музыкальной шкатулки и перед ними вырос швейцар. Верхняя пуговица френча была расстегнута и оттуда поблескивала золотая цепь. Детина, оценив статус гостей где-то между бомжами и преподавателями ПТУ, молча кивнул, мол, чего надо.

- Браток, пообедать желаем, - скромно сказал Воропаев.

Андрей рассматривал, как носок его кроссовки елозит по асфальту.

- Ресторан на спецобслуживании.

- То есть только для специального обслуживания... Ага, - он обратился к Андрею, - Не зря я сказал, что время вспять покатилось, Андрей Алексеевич.

Швейцар, видно, впервые услышал расшифрованный смысл своих слов и насторожился.

- Какое совпадение: мы пришли специально покушать, а здесь специально кормят, - обрадовался Воропаев.

- Везет мне в последнее время на невероятные совпадения? Детина занервничал, но не отступал.

- У нас по специальным приглашениям.

- Ага, - размышлял вслух Воропаев, - Приглашения должны быть тоже специальные, а оружие сдается под расписку? Андрей Алексеевич, у тебя нет приглашения, а то я свое куда то подевал? - спросил не оборачиваясь Воропаев, и полез под мышку.

В это самое время ожил телефон в руке метрдотеля. Тот, не отводя глаз от Воропаева, послушал и сказал с облегчением:

- Ладно, проходите, только сдайте оружие.

- А я и оружие забыл, - Воропаев поднял обе руки, и похлопал себя по бокам.

Детина тоже похлопал его по бока, залез куда-то за спину и, убедившись в искренности клиентов, пропустил внутрь. Дверь тяжело захлопнулась, и они стали подниматься наверх по винтовой лестнице.

- Ты когда последний раз был в ресторане? - спросил Ворпаев.

- Никогда.

- Вот тебе и новый мир откроется.

Наверху Воропаев вспомнил фильм "Запах женщины", точнее, сцену, когда Альпачино слепо танцует с героиней. Потом вспомнил маленький ресторанчик в Анаполисе, куда он часто захаживал по работе. Он оглянулся и увидел сидящую к нему спиной девушку и дал себе слово обязательно здесь потанцевать если будет музыка. Появился вежливый официант и провел их к столику на двоих.

- Чего изволите господа?

- Меню, - Воропаев с достоинством выложил на стол пачку "Петр -I".

Андрей прочел на пачке: "...и способны удовлетворить самого требовательного знатока, верящего в возрождение традиций и величие земли русской" и довольно спокойно сказал:

- Не велика храбрость с вашим удостоверением комедию разыгрывать.

- Дык, сынок, я и удостоверение тоже забыл, у доктора в палатах, впрочем, это не важно.

Воропаев подморгнул Андрею и добавил:

- Ну, читай, есть тоже хочется, ужас как, только много не накручивай, у меня всего сто тысяч.

- Тогда нам тут только первого съесть, и то без хлебу.

Воропаев выхватил у Андрея меню и впился в витиеватые блюда на двух языках. Андрею же здесь нравилось все больше и больше. Сначала он ожидал увидеть типичную малину, с нахальными полупьяными мордоворотами, но здесь все было строго и элегантно, как внутри новенького персонального компьютера европейской сборки. Даже пресловутая пальма не портила ресторанный интерьер - она прикрывала дверь-вертушку, по видимому на кухню. Занес черт, про себя ругался Вениамин Семенович.

Едва он стал продумывать более менее достойные пути отступления, как появился официант с подносом и белый "Steinwein" откликнулся фантазией на темы Веберовских опер. Большой серебряный поднос, заставленный блюдами и бутылками, напоминал деловую часть Нью-Йорка, когда смотришь со стороны статуи свободы.

- За счет заведения, - предупредил официант и спросил: - Вино будете белое или красное?

- Я не пью, - предупредил студент.

- Красное, конечно, - сказал Воропаев.

Официант открыл при них бутылочку Кьянти, и налил для пробы Вениамину Семеновичу. Тот с видом знатока пригубил, посмотрел куда-то под потолок и одобрил напиток.

- Слушай давай покушаем, а там видно будет.

- Я так не могу, - сопротивлялся Андрей.

- А ты через не могу, тебе же сказали, за счет заведения. - он виртуозно поддел оливу и та исчезла навсегда из этого мира.

- Вот ты математик, Андрей Алексеевич, подсчитай мне вероятность встречи двух пермяков на Ленинском.

Андрей неуверенно ковырял в своей тарелке, а потом с жадностью набросился на салаты.

- Маленькая вероятность, Вениамин Семенович, но это уже апостериорная вероятность, встретились и встретились. - едва успевая пережевывать, говорил Андрей.

- Ага, апостериорная, это понятно, то есть как бы чего говорить, когда уже поезд ушел, кстати о поездах, заметь, в тот самый день случилось происшествие в электричке...

- Ну и что, - Андрей запивал минеральной водой каких-то морских гадов.

- Да это еще полбеды, но из того самого вагона вышел один человек.

- Живой?

- В черных очках.

- Хм...

- А на платформе мальчик с сестрой сидят - милостыню просят.

- Пожертвовал?

- Пожертвовал, аж пятьдесят тысяч, а мальчика зовут Петька Щеглов, кстати, занятный ребенок, развит не по годам.

- Беспризорники быстро взрослеют, - пояснил Андрей.

Воропаев согласно кивнул и напирал дальше:

- Щегловы были и в вагоне, но, слава Богу, однофамильцы.

- Бывает, - Андрей добрался до черной икры.

- А потом этот интересный гражданин в черных очках разговаривал с собакой.

- Вот это уже интересно.

- Но самая беда, браток, как он ее звал.

- Как? - спросил Андрей и почувствовал ни с чем не сравнимое блаженство.

Вениамин Семенович налил уже себе вина и тихо, безо всякого удовольствия, ответил:

- Умкой. Вениамин Семенович постучал мягкой лапой Андрея по спине.

- Да прибавь к этому сегодняшний мерседес, а уж про остальное... Воропаев вспомнил Систему Станиславского, - я уж и не говорю. Мне самому все это не нравится, Андрей Алексеевич.

Андрей почувствовал себя приговоренным, которого кормят перед казнью. Он отодвинул тарелку и куда-то в окно изрек:

- Многовато совпадений.

- У меня тоже аппетит пропал, когда я это узнал. - Сказал Воропаев, проскребывая по дну хрустальной розетки с черной икрой.

- Что же вы хотите сказать... - начал Андрей, пытаясь взглянуть на себя со стороны, - Что я и есть тот самый Новый Человек? Да почему бы и нет? Взять хотя бы мое вчерашнее помрачение с микроскопом. Ведь я таким же образом мог и в электричку попасть.

- Ага, вот и орудие убийства нашлось, а мы там ломаем голову, фосген, зорин или черемуха. Тюкнул восьмерых человек оптическим устройством и бежать бегом на Ленинский проспект, надо ж еще успеть ко мне под колеса! В какой же место ты их тюкнул? Вот, сам не веришь. Ты лучше вспомни кто тебя, кроме матери Умкой-то зовет?

- Да все зовут, мама ко мне на первом курсе приехала и тут же подхватили. Да и ни причем тут мое прозвище, я не понимаю, что за полоса такая, будто все кем-то подстроено... -Андрей сам испугался своих слов.

- Я и сам ничего не понимаю, и в голове шип какой-то, будто ветер.

- Это слово, - задумчиво сказал Андрей

- Какое слово?

- Самое важное. Оно огромное и каждая буква длиться тысячелетия.

Когда оно произнесется, мир исчезнет.

- Э, парень, ты чего, - заволновался Воропаев.

- Нет, ничего, просто вспомнилось.

Воропаев задумчиво стал разглядывать черную икринку, прилипшую на лезвие ножа, и вдруг вспомнил, как в Грозном зацепился за взрыватель противопехотной мины. На блестящей серебряной поверхности всплыли знакомые женские плечики.

19

Отец Серафим не удивился, когда у полуразрушенных ворот, напоминавших две печные трубы на пепелище, появился господин в синем джинсовом костюме с корреспондентским чемоданчиком на ремне. После тех событий к нему зачастили гости, в основном из газет, но были и другие, например, один молодой человек, с военной выправкой, уже поселился в приделе, и оттуда теперь часто доносилась электрическое попискивание.

Новый господин же еще с опушки старого заброшенного кладбища заметил иеромонаха в виде темного медленно ползущего пятнышка на фоне белой стены. Он приостановился, будто не ожидал подойти замеченным, а потом двинулся снова. Нет, конечно он подготовился к встрече, почитал даже книгу отца Серафима. Она не произвела на него особого впечатления в смысле логической изощренности, но одно место его заинтересовало.

Место о грядущем новом человеке, который якобы будет явлен миру, как результат или, точнее сказать, как мечта господ Ницше, Маркса и, конечно, Гитлера и Ленина, но, что самое удивительное, и отцов демократии американских штатов. Новый человек явился бы свидетельством последних времен и пришествия царства Антихриста.

Конечно, то не будет старый, набивший всем оскомину нигилист девятнадцатого века. Новый Человек происходил из бывшего нигилиста, как мотылек происходит из кокона умершей гусеницы.

Господин прищурился, словно натуралист из старого учебника "Природоведение". С крутого берега тот пытливо всматривается в далекие таежные дали, надеясь непременно подарить миру орнитологическое открытие.

Он усмехнулся и шагнул пошире, переступая через темную осеннюю лужицу, обречено ожидавшую первых ночных заморозков.

На пепелище опять приостановился, видя как застыл и батюшка. Потом перекрестился и решительно пошел навстречу.

- Добрый день, батюшка!

- Добрый день, молодой человек. - Отец перекрестился.

- Я корреспондент "Н-ой Газеты", - он потянулся в нагрудный карман, но иеромонах остановил его словами:

- Не надо себя удостоверять, скажите имя свое.

- Вадим, - назвался Гость.

- Какая нужда, Вадим, вас погнала в такую даль?

- Профессиональная, - усмехнулся журналист.

В сей миг из придела выглянуло, как кукушка из ходиков, круглое молодое лицо и спряталось обратно.

- Здесь у вас не так уж и безлюдно, да и храм я вижу, приводится в порядок.

Стены храма действительно с одной стороны были в лесах.

- Да, живет одна беспокойная душа, а на ремонт деньги нашлись...

- Американские?

- Родительские в основном, царство им небесное.

- Поразительно, когда граждане рвутся в Америку, вы, американский гражданин, и вдруг приезжаете в нашу глухомань.

Иеромонах усмехнулся:

- Я и там жил на православной земле, штат Аляска называется.

- Остроумно, очень остроумно. - Засмеялся Вадим.

Отец Серафим вдруг стал серьезным, извинился и перенес разговор, сославшись на занятость. Едва иеромонах удалился, кукушка из ходиков выпрыгнула и, предъявив удостоверение, потребовала того же от корреспондента. Покрутив еще пахнувшую типографией книжечку, кукушка озабочено спряталась обратно. Журналист от нечего делать пошел вокруг храма, впрочем, совсем не глядя на него, а только касаясь к нему подобранной в лесу веточкой орешника. Ветка сухо шуршала по старой кирпичной кладке, и он даже прикрыл глаза, прислушиваясь к ее неказистой музыке.

Вокруг храма стояла тишина, только издалека, от соседней деревушки доносился крик петухов да лай собак. Где-то под ложечкой заныло древнее воспоминание, как он с родителями в первый раз после долгой зимы возвращался на дачу в Малаховку и бродил под соснами, отыскивая прошлогодние окна. Простые осколки стекла, под которые подкладывались разноцветные конфетные обертки, кусочки сигаретной фольги, пуговицы, монетки и прочая мишура были настоящими вехами его жизни.

Всегда получалось, что зарывал он в землю одно, а откапывал совсем другое. Ведь он так быстро взрослел. Но он долго этого не понимал, и ему казалось, что там под землей происходит какая-то неведомая работа по превращению свинца в золото. Однажды он наткнулся на древнее окно, зарытое еще в дошкольном возрасте. Это случилось, когда дачу стали делить оставшиеся после кончины деда наследники, и старый сосновый чурбан, служивший долгое время скамейкой, оказался ровно посередине участка.

Чурбан сдвинули, и среди белых корней и копошащейся живности весело блеснуло старинное окошечко. Он тотчас вспомнил, как его мастерил еще в дошкольном возрасте, и еще как потом искал, а потом как забыл, что искал. Когда чурбан покатили к новому месту стоянки, он бережно очистил поверхность, и она ему понравилась. В том окне в торжественном убранстве, как говорили дикторы на майских парадах, бочком лежал маленький человечек. То есть теперь-то он знал, что это за человек, а тогда это был просто маленький человечек из папиного кармана. Правда, от человечка была видна только голова на боку, а все остальное скрывалось за фантиками: "Белочка", "Мишка на севере" и Стратосфера. Кого же он здесь похоронил удивился школьник. Вадим поднял стеклышко, разбросал торжественное убранство и обнаружил книжицу, на которой было написано: "Партия - ум, честь и совесть нашей эпохи". На правой стороне стояло: "Коммунистическая партия Советского Союза" и пониже - "ЦК КПСС". Потом перевернул страницу и прочел: Георгий Афанасьевич Нечаев. Так это же мой папа! - и он радостно побежал к отцу показывать замечательную находку.

Таким отца он никогда не видел. Неужели какая-то книжица может стоить даже одной слезы маленького ребенка? Задал он тогда себе первый проклятый вопрос.

Ореховый прутик уперся во что-то мягкое и живое. Журналист открыл глаза. Перед ним раскачивались два крытых вековой пылью кирзовых сапога.

- Немые булы, глухи зъявлялыся, навить прокаженни оказувалы честь, а нэзрячий в пэрший раз.

С лесов свесил ноги бородатый мужик в ватнике, из под которого выглядывала ковбойская в клеточку рубашка.

- И что, удачно? - спрочил журналист, ковыряя веточкой в земле.

- Батько их враз исцелял. Одын журналист з Москвы, прыкынувся, як цэ вин казав, а, жертвой антинародной политики господина Чубайса.

Прыйшов у лохмотях, дистав з кышени ваучер завэрнутый у политилэн и кажэ, ось батюшка, ободрали народ як последнюю липку. И знаешь, що ему батько сказав? Виддай, каже, свою липку народу. Тоди корреспондэнт и кажэ, що липка цэ така метахфора, иносказательная, и як же я ийи виддам, колы вона нэ правдишня, а тилькы слово. А у мэнэ, кажэ, нияких мильонив нэмае - лыше ридна газэта "Эмка" На що батько и кажэ:

- Эмка, цэ така машина була, а твоя газэта не Эмка, а липка, ийи и виддай.

- Очень остроумно, - улыбнулся гость. - Нет, я честно признался, кто я и что я. И отец обещал дать интервью.

- Ну колы обицяв, обовьязково дасть, вин свое слово трымае, як сыла тяжести отвес. Тилькы, писля того як його у электрычци ломануло, став бильше молытыся, ничь и дэнь молыться и всэ якогось Создателя помьянае. Кажэ "дай Господи Создателю Веры". Там виконцо навэрху, усэ чуты. Хочэшь послухаты? О, як раз пишов поклоны быты.

- Хм, интересно, совсем здесь христианством не попахивает. Однако, неудобно как-то... особенно молитву...

- А ты мэни грошив дай, за информацию, як-то ты на служби, а я тоби продаю. Нэначе мы пры дили.

- Я и так на работе, - обидился журналист.

- Тьфу, звыняй, тилькы з грошами выйдэ краще... - Строитель замялся, подбирая слово, - ...ну миркуй сам, ты ж нэ малэнькый, я продаю ты-купуеш, получается?! як цэ по руськи, оборот, знову ж мэни симью кормыты трэба и тоби... Ну що, по рукам?

- Не знаю, - гость с сомнением посмотрел на протянутую мозолистую руку. - С другой стороны, народ имеет право знать правду.

- Конечно, мае. Нэ сумливайся, - сжимая руку корреспондента, говорил строитель, - без правды истины нэ бувае, на то вона четвэрта влада.

Ци лиса хоч и колыхаються, та другых, звыняй, нэмае. Грошив, сам знаешь нэ достае, а майстэрство пропылы. Я ось читав и в Москви лиса гэпнулыся, у самом цэнтри, так що звыняй, колы на навэрху нэ дуже прыйемно будэ.

- Да что там леса, - поддержал строителя журналист, - Миры рушатся...

Мужик чуть пододвинул фанеру, на которой стоял полуистершийся знак черная перевернутая рюмочка и надпись "Осторожно, стекло!".

- Шумыть!

- Что шумит?! - как-то нервно спросил корреспондент.

- Шэпоче, наче, як хуртовына! - он подморгнул корреспонденту. - И ось так з утра до ночи. Тильки поснидае, а снидае знаеш як? Трава та картопля. Ни так вин довго нэ протягнэ. О, знову про Создателя начав хвылюватыся. Добрэ, слухай, я пиду, щоб нэ скрыбло.

- Что скребло? - удивился корреспондент.

- Та, глухий послухав як мы з лисов, грошив дал и кажэ: "На душе как-то скребет, ты ба отошел хоть в сторонку"

Гость с отврашением улыбнулся и замер.Над ними проплывали ватные летние облака. Их отсюда было видно больше, чем снизу. И видно было, что на другом холме у самого горизонта тоже стоит церковь.

- Знаешь, что мужик, вот тебе десятка, а слушать не буду.

- Ни, дякуйтэ, мэни дурни гроши нэ трэба, я тэж гордость маю, ты що ж, думаеш усэ продается? Ни, глумытыся нэ дозволю.

- Ну как хочешь, я только хотел посмотреть, хорошо ли стоят леса.

С этими словами, гость спрыгнул на землю прямо с третьего яруса.

Потом нашел ореховый прутик и пошел дальше. Мужик сплюнул вослед, тихо матернулся и принялся скрести стену. Вскоре появился и отец Серафим. Он поинтересовался, не голоден ли гость, и когда тот отказался, они пошли в дальний угол, где под ракитой стояла деревянная скамейка.

- Батюшка, пишут много об этом деле, и о вас пишут всякое, но я хотел сначала спросить о другом. Я труд ваш читал и меня заинтересовал этот, как вы выражаетесь, "новый человек". Я плохо улавливаю разницу между нигилистом и новым человеком. Положим, этот новый человек действительно существовал бы, и, положим, был готов даже на преступление и даже совершил бы его, ну, допустим, убил бы топором старуху процентщицу, и что, совсем бы и не мучился?

- Новый человек преступлений не совершает, он строит новый мир.

- Забавно, в чем же его зло для мира?

- Он топором строить будет.

"А чем же еще строят?!" - мелькнула у Вадима мысль.

- Стоп, стоп, значит все-таки старуху то порешит?

- Убьет. Но не будет знать, что это преступление.

- Но и Родион Раскольников считал себя правым.

- Да, считал, но он знал, что идет на преступление. Он боролся с Богом, т.е. признавал Бога, пытался своим преступлением в себе Его убить. Ведь он мучался от отсутствия мучений совести, стало быть верил, что где-то же она существует!

- Но, положим, новый человек победил, и в том новом мире остались бы только все как он, то не было бы и зла?

- Не было бы. Ни добра, ни зла.

- Какие же проблемы! - как-то горячо уже заключил журналист.

- Проблема одна, этот мир - Царство Антихриста, отражение будущего Ада. Вадим улыбнулся.

- Извините, батюшка, вспомнил песню, может быть и вы ее помните, там были такие странные слова: этот мир придуман не нами. Я вот подумал, а что, если мир-таки придуман? Что если все это небо, этот храм вы, я и даже тот мужичок на лесах, что подслушивает ваши молитвы, и все вокруг есть только плод чьего-то воображения, возможно и больного.

- Допускаю. - неожиданно согласился иеромонах.

- Нет, вы меня не поняли, я не Бога имею в виду, и не Демиурга, нет, а так, как бы Бога, ну как бы некоего закулисного человека.

- И я имею в виду.

- Вот это действительно забавно, то есть, вы при вашем обете и православии допускаете такое философское предположение? Да где же Бог тогда?

- Он Богу не помеха.

Бог от начала предвидит все наши действия.

- Но как же принцип свободы воли?

- Чьей свободы?

Отец Серафим прямо смотрел в опущенные очи корреспондента. Тот профессионально делал заметки в записной книжке.

- Хорошо, а конкретно, этот новый человек, как вы его видите?

- В шлеме.

- В шлеме, в водолазном? - как-то нервно вскрикнул Вадим.

- Нет, он подобен летчику бомбардировщика, он убивает, не глядя в глаза жертве. Он на задании.

- Как на задании?

- Как вы. Вы ищите правду, а Истину обходите стороной.

- Ага, - Вадим будто обрадовался такому родству, - Ну, а представим на минуту, конечно, только для образности, что он - это я, и пришел к вам, и встал к лицу лицом, и что бы вы ему сказали?

- Не жги книг, которые надобно есть, и не ешь книг, которые надо бы жечь.

- Но книги жечь, батюшка, как-то кострами инквизиции попахивает.

- Есть книги тоже не принято.

- То есть надобно есть, как ел Иоанн? Но как же быть, если книги уже сожжены, ведь он уже переступил, там, в третьем вагоне.

- Покайся! - твердо сказал иеромонах.

- Но новый человек не может кается. Какие же у него могут быть затруднения? В чем его ад?

- Для него ад это встреча с самим собой.

- Звучит загадочно.

Журналист опять заглянул в спасительный блокнот и сказал:

- Все-таки, какое-то получается у нам пессимистичное интервью.

Читатели уже начинают уставать от чернухи. В чем же надежда для читателя, как жить ему в том мире, в царстве Антихриста?

- На земле нет рая.

- Так в чем надежда?

- В Боге.

- Хорошо, а как же быть с неверующими?

- У них еще есть время обратиться к Христу.

20

Воропаев, стараясь не делать резких движений, достал сигарету и прикурил от свечи.

- Андрей Алексеевич, ты не будешь так любезен поглядеть на столик за моей спиной? - спросил Вениамин Семенович и чуть пододвинул стул освобождая тому обзор.

Андрей сидел с отрешенным лицом. Он вспоминал одну беседу с Учителем о добре и зле. В этом мире зло и добро связаны одной цепью, не бывает добра без зла и наоборот. - Говорил Учитель.

- Помнишь как Мефистофель в Фаусте: я та часть зла, которая делает добро... Очень любил Михаил Афанасьевич эту идею. Поэтому смешны люди, пытающиеся искоренить зло в надежде, что наступит всеобщее добро.

- Что же делать тогда, Учитель?

- Как, ты еще не догадался? Нужно уничтожить и добро.

Воропаев потрогал Андрея за плечо и еще раз повторил свою просьбу.

Тот поднял затуманенные очи и увидел Катерину в обществе некого господина в черных очках. Он мог бы ничего и не говорить, но он и молчать не мог. Воропаев после слов о гражданине в очках, сделался как московский борщ, когда в него еще не положили сметаны.

- Ну блин, мне это уже надоело, - и он решительно поднялся.

Так наверное гора могла идти к Магомету. Все небольшое общество, испуганно повернулось, когда Воропаев потребовал документов и, бесцеремонно сняв очки у обалдевшего господина, принялся их рассматривать. Сдедует ради справедливости отметить, что перед этим он улыбнулся Катерине, но какой-то нерадостной была его улыбка, так улыбаются терракоттовые статуи в домах отдыха.

Господин лепетал на английском языке:

- Please, give me my glasses.

- Just a moment, don't worry, - успокаивала своего клиента Катерина,

- He is from federal security office.

Воропаев глупо вертел очками. Очки были совершенно обычные, но только фирменные. Потом он как-то неуклюже вернул их на место, т.е. прямо на заграничный нос, так что одна из дужек попала тому в рот.

- I am sorry, its confusion.

Услыхав чистый английский язык из уст бандита, иностранец осмелел и на ломанном русском языке стал говорить, что он не потерпит, что он будет жаловаться, что он есть официальный представитель английской фирмы, что ... В общем, Воропаев вернулся назад в совершенно потрепанном виде и потребовал у официанта водки.

Тем временем за оставленным Вениамином Семеновичем столиком шла оживленная дискуссия. Иностранец оживленно размахивал руками, что-то быстро говорил, говорил, а потом встал и, холодно попрощавшись, удалился. Катя бросилась за ним. Андрей бросился за Катериной, оставив Воропаева одного, затравленно глядящего на выставленные к потолку ноги кабанчика.

На бульваре он догнал Катерину и они вдвоем проводили взглядом отъехавший мерседес.

- Зачем вы все меня преследуете.

- Я не преследую, так получилось, - оправдывался Андрей.

- Вы сорвали мне такую выгодную сделку. - она презрительно махнула рукой.

- Простите, но честное слово, все получилось непреднамеренно.

Катя не хотела слушать, и Андрей, как нашкодивший пес, плелся за ней по бульвару, пока она не остановилась и уже отчаянно топнула ножкой.

- Зачем вы за мной идете? Зачем вы все время меня преследуете? Вы думаете, вы один такой воздыхатель оригинальный? Правда, другие ходят без охраны.

Андрей молчал.

- Вы же дали мне слово и что?

- Я тебе не давал никаких слов, - Андрей тоже стал выходить из себя.

Катя будто обрадовалась.

- Вот это уже лучше, а то прикидывался - все вы, да вы, назвал бы сразу сучкой...

Андрей ошарашено посмотрел на Катерину, ему показалось, что бульвар вместе с Москвой стал растворяться в черной Пустоте.

- Что такое, ах, как мы остолбенели? - Катя вызывающе, как в том сне, продемонстрировала свои прелести. - Ну, что, завалимся в твою набитую тараканами общежитскую койку и трахнемся под музыку Вивальди? Нет уж, извини, я лучше в Балчуге под ту же самую музыку. Пшел вон, засранец.

Андрей впервые в жизни ударил женщину. Потом повернулся и пошел, не глядя, поперек движения.

- Андрей! - крикнула Катя, но тот не реагировал, а по привычке упрямо шел под колеса.

В последний момент Катя догнала и схватила за руку. Она оттащила его обратно и усадила на скамейку. Андрей, тупо глядя на ползущего по стволу жука, выдохнул:

- Сквозь волнистые туманы пробирается луна...

- Андрей, перестань, не пугай меня.

- Я тебя люблю, - выдохнул Андрей.

Катерина заплакала. Она просто рыдала. Из ресторана вывалился одуревший Воропаев, остановился на минуту, но решил хоть тут не вмешиваться и побрел дальше.

- Ну что ты во мне нашел? Ну что? Ведь эти все прелести снаружи, а внутри, там пепелище, ведь ты не знаешь, Андрей, ты ничего не знаешь. Я же не из кокетства просила тебя не влюбляться, ведь я теперь не умею любить, у меня там внутри пустота, ведь я чуть человека не убила!

- Как?! - вскрикнул Андрей.

- Просто. Просто из ружья.

Ведь я любила, о как любила, безумно, страстно, как только может любить девочка в семнадцать лет, я была вся его, до последнего вздоха. Я родила ему дочь, я все ему прощала, лень и пьянство, он ведь тоже студент был, а я бросила университет и, едва вскормив ребенка, стала зарабатывать деньги. Да я готова была ночи не спать, чтобы поставить на ноги нашу семью. - Катерина увлекалась своими воспоминаниями и плакала меньше. - Где я только не работала: и моделью, и реклама, а это все с утра до вечера, нужно же себя поддерживать в форме, пользоваться вниманием, но я ни разу даже в мыслях ему не изменила. И вдруг, именно вдруг иду по Тверской из ателье, бегу даже к ребенку - зубки резались, а он мне навстречу, да не один, а в обнимку с какой-то особой. Такая смазливая, но не в этом дело, мы идем прямо навстречу, и вижу, что он меня издалека увидел.

Они, эти мужья, когда от жен своих бегают, то всегда особую зоркость проявляют. Нет, мне и раньше говорили, что он на стороне гуляет, но не верила я, ведь не могла я свою любовь даже подозрением испачкать.

Тут думаю, как же это он мне все представит. Идут совершенно в обнимку, едва ли не целуются. А он, он, ты понимаешь, он делает вид, что, мол, меня не замечает, и как бы намекает мне, мол, ты, то есть я, тоже сделай вид, что не замечаешь, ну, как бы подыграй ему, мол, он же мужчина, ему же положено разнообразие (он потом мне так и говорил), но я, Андрей, я не верила, что он пройдет все-таки мимо, все-таки, думаю, кого-то он решил поставить в неудобное положение меня, нашу девочку, нашу жизнь или ее? И мы уже подходим вот буквально в двух шагах, я ног под собой не чую, как будто под наркозом. Понимаешь, он отворачивается и проходит мимо, как будто я пустое место для него, как будто не было между нами тех минуток, и, главное, в полной уверенности, что я ему подыграю.

Катерина по-новому усмехнулась, даже страшно как-то.

- Прошел мимо будто не я его жена, а та - его жена, а я любовница.

О, что было внутри меня, то есть, я ведь не верила, что он никак не остановится, поздно спохватилась и получилось, что я-таки ему и подыграла! Ох, и накатило тут на меня. Я в метро, домой, чего-то выпила, достала ружье и на балкон. Он уже идет, знаешь, как двоечник к отцу - надеется, пожурю и прощу. Прицелилась точно ему в грудь, поверь, Андрей, целилась точно и хотела его жизни лишить за то, что он мою любовь предал. Выстрелила, да видно, все ж таки пьяна была промахнулась.

- Что же, прямо так и выстрелила в человека?

- Да, я была уверена, что попала, я ведь с лошади охочусь с тринадцати лет... Ну потом что же, ушла я от него.

- И давно это было?

- Давно, год назад. Теперь его черед настал. Звонит, то умоляет вернуться, то грозиться убить. Я и вчера, когда возвращалась, думала, он стоит у парадного, поджидает, а это ты стоял, как доперестроечный манекен.

- Но, может быть, вы еще его любите? - Андрей опять перешел на вы.

- Нет, не люблю, знаешь, не понял он моей любви, а я его поняла, он обычный самец, просто красивый дурачок. Да и потом, он изменился за этот год, злой стал, я бы даже сказала, ушлый. - Катерина горько усмехнулась и твердо добавила: - Я никогда уже не сумею полюбить.

- Но что же это за любовь, если из ружья?

Катерина азартно улыбнулась.

- Так ведь и ты свою любовь наотмашь.

- Прости, я не знаю, что со мной было, мне что-то показалось, прости.

- Да ладно, и ударил-то пальчиками, будто не хотел, да и за дело, ведь я не подарок. Во мне, Андрей много всякой дряни, и я даже сейчас, пока рассказывала, чувствовала, что как будто не о себе говорю, очень я изменилась за последний год. Ну все, хватит об этом.

Она оглянулась по сторонам, будто соображая, где она училась.

- Эх, ведь и плащ оставила в ресторане...что же, за два столика заплатила, а ушла голодной.

- Я схожу, - предложил Андрей.

Ему показалось, между ними возникла какая-то тонкая нить, вроде той паутинки, что как раз проплывала мимо их. Катерина провела в воздухе рукой, как будто ловила улетающее бабье лето.

- Нет, не хочу. Посидим еще. - она взглянула пристально на Андрея, Что ты сидишь на краешке, будто боишься?

Андрей улыбнулся.

- Я ведь и вправду боюсь.

- Смешной, ты не бойся, видишь, даже без оружия.

- Нет, - покраснел Андрей, - Я совсем в другом роде...

У меня с детства наваждение, я как представлю, кто на этой скамейке до нас сидел, то уж после боюсь на коленках оказаться.

И он ей рассказал про Херлупа Бидструпа. Он так увлекся, что ему казалось, все это интересно и ей, да и она временами подтрунивала и даже хохотала, а глаза ее становились все печальнее и печальнее.

Потом она сказала:

- Что же, Андрей, давай прощаться...

Андрей посмотрел, может быть, впервые, прямо в ее глаза.

- Как - прощаться?

Катерина встала.

- Ты больше не ищи меня.

Андрея словно обожгло каленым железом. Значит она все это рассказывала как случайному попутчику?! Следовательно, их откровенность была просто откровенностью случайного разговора.

- Что ты молчишь. Тебе больно, но это пройдет. Да не молчи же! Она сама приблизилась, взяла его руку, ту самую, которой он ее ударил и прижала к губам.

Этот жест показался ему самым очевидным свидетельством необратимости происходящего. Нет, если бы она холодно прикоснулась к его щеке или как-то иначе, то еще оставалась бы надежда, но она уже приняла решение и отрезала его от своего будущего.

21

...ты устал, ты просто много работал и надорвался, тебе надо отдохнуть, возьмешь отпуск, съездишь на недельку в пансионат, мы тебе со скидкой. Нет, конечно, это только совет. Но ты и сам подумай, если такие совпадения в твоей голове, значит, голове нужен отдых. Мозг, он же не казенный, твой личный, ты его побереги, что же, понимаешь, следствие, ну следствие, ну есть еще бригада Кусакина, не волнуйся... Насчет детишек - конечно, и парня твоего трогать не будем, пока, хотя сам подумай, если у него такие порывы... да-а, молодежь, она порывистая очень, да и дела никакого нет, ясно, отравление...

потихоньку на тормозах, кстати, у тебя тоже, скрипят на всю Лубянскую площадь, ты бы колодки поправил. Пора бы тебе и клячу поменять, да где ж теперь денег взять, когда страна переживает... дома хоть побудешь, привет, кстати, супруге, она у тебя молодая женщина, а ты перенапрягаешься. Брось, какое возмездие, поп наш давно подвинулся, у него один апокалипсис в башке, тоже надорвался; пресса, пресса ничего, пошумит и успокоится, найдет другое что-нибудь, а шум - это точно возрастное, ты ведь не мальчик, это у нас годы шумят, ах, какие были годы, помнишь, бывало, только заикнешься - почет, не то, что теперь, все-таки страну держали какую, ан видишь Ц чуть отпустили, дернули - и развалилась, видно, много было в ней тяжести...

Еще долго гудел в ушах Воропаева начальственный голос. Да-с, господин майор, это уже похоже на отставку. Он подрулил к Ваганьковскому кладбищу. Народу было чуть более журналистов, в основном, близкие родственники, и еще представители мэрии. Он вспомнил толпы людей на похоронах Владислава Листьева. Здесь контингент был совсем иной и своим видом резко контрастировал с шикарными похоронными венками от вечно помнящих жителей столицы.

Воропаев всматривался в лица этих людей, в основном то были технари и их дети, в их потертые, давно износившиеся костюмы и стоптанные старомодные туфельки женщин и долго не мог вспомнить, где он это уже видел. Может быть, это было в старых кадрах кинохроники, когда москвичи встречали Юрия Гагарина. Он тогда стоял в оцеплении на манежной площади. Может быть, на митингах в защиту чилийской демократии, а может быть, в августе девяносто первого у Белого Дома.

Ему нравились эти умные обеспокоенные глаза и тогда, и сейчас. Некоторые пришли прямо с работы, с потертыми целлофановыми пакетами, с полуразвалившимися дипломатами, купленными когда-то с гонораров по пятидесяти рублей на распродажах. Эти люди за свою очень среднюю зарплату кормили страну, конструируя, открывая, изобретая, иногда совсем не хуже, чем на западе, и всегда вопреки тяжелой и неповоротливой государственной машине. Но главное, этот теплый свет их глаз, казалось, оттуда изливается сама идея такой яркой и такой короткой эпохи советского возрождения.

У могилы после коротких, совсем тихих выступлений раздался глухой стук и защелкали телекамеры. Потом начала расходиться пресса, и Воропаев увидел среди оставшихся родственников маленькую девушку и мальчика и ничуть не удивился, когда узнал в них Дашу и Петю Щегловых.

- Таки родственники? - скорее сказал, чем спросил Вениамин Семенович.

- Дядя Володя и тетя Таня, - шепнула Даша.

Воропаев кивнул обнаженной плешью и также кивком поздоровался с родителями. Потом к ним подошел молодой человек в черной кожаной куртке и встал рядом. Он как-то пристально глядел в землю, но не на могилу, а под ноги Петьке. Так постояли некоторое время и понемногу начали расходится. Стал накрапывать дождик.

У ворот вскоре не осталось никого, и два желтых пазика принялись разогревать моторы. Вдруг появилась Даша. Она подошла к Воропаеву:

- Петька куда-то пропал. Шли вместе, а теперь его нет.

- Может в другом автобусе? - подсказал Воропаев.

- Мне и родители так сказали, а его и в другом автобусе не оказалось.

- А тот парень в кожаной куртке, что, тоже родственник?

Даша с удивлением посмотрела на Воропаева. Воропаев чуть не выругался. Он резко повернулся и побежал обратно к могиле. Там не было кого. Нет, только не это! Мельтешило в его голове. Где эта дреманая бригада Кусакина? Черт с ним, со смыслом, господи, неужели он стоял с ним рядом и...Он пробежал на соседнюю аллею, потом опять на центральную, вдали у ворот Петька махал ему руками. Ну, блин, дела.

- Ты где был! - с десяти шагов крикнул Воропаев, нарушая траурную тишину ваганьковского кладбища.

- Тсс, - Петька приложил палец к губам, - С Кришнамурти разговаривал.

С площади просигналил автобус.

- Стой, - крикнул опять Воропаев, - Что же ты мне не сказал!

- Так я думал, вы с ним пришли, ну ладно, дядя, мне пора, извините, потом поговорим. Да вон он, смотри, с Дашкой у автобуса стоит.

- Э, рано мне еще отдыхать, вздохнул Воропаев и словно в китобойное орудие прицелился дальнозорким взглядом.

Ну что ж человек как человек, куртка кожаная, надел по случаю траура, наш советский, тьфу, российский гражданин. Ничего в нем такого нового незаметно. Стоит твердо, сутуловат немного, наверное, на сидячей работе, будь это лет пятнадцать назад, он бы сказал, внутренний эмигрант, была такая категория, ее в девятом управлении не брали в расчет, но не андерграунд, тусовку обходит стороной, но хотел бы, чтобы тусовка его уважала или, по крайней мере, говорила о нем очень не любит, когда его понимают, в жизни даже скромен, хотя и способен выкинуть фортель... нет, человек не опасный был, раньше, ну а теперь...

Вот автобус тронулся, и человек тут же повернулся и пошел, спешит, не бизнесмен, но хватку имеет, свое ценит, куда он прямо на меня-то прет?

- Здравствуйте, Вениамин Семенович! - господин поздоровался издалека.

Чтобы не подавать руки - вдруг я не подам, предположил Венамин Семенович.

- Здравствуй, коли не шутишь, - хотел сказать Воропаев, но ограничился кивком головы.

Человек усмехнулся.

- Даша сказала, что вы меня искали.

Воропаев был поражен спокойствием незнакомца. Да каким же это надо обладать духом, что бы здесь, у еще неостывших могил, тех, кого ты собственноручно... Или он вправду не убивал, или у него такая идея... он почему-то вспомнил кадры кинохроники похорон Кирова. Он всегда присматривался к низенькому человечку с пергаментными пятнами на лице по имени Иосиф Джугашвили, пытаясь уловить хоть малейший намек его причастности к убийству. Нет, определенная суетливость наблюдалась, впрочем, может быть, из-за убыстренной промотки кадров. Или перед ним и вправду Новый Человек?

- А вы откуда Дашу знаете? - Воропаев шел напролом.

- Случайное знакомство, однажды на платформе...

- На N-ской станции - подсказал Воропаев.

- Да, точно, на ней. Вы сами все знаете.

- Да нет, извиняюсь, как вас величать...

- Вадим... можно просто Вадим.

- Нет, я не люблю просто, я люблю по отчеству.

- Как угодно, Вадим Георгиевич Нечаев, не был, не участвовал, не состоял. - Вадим улыбнулся, но, впрочем, лишь одним только ртом.

Что не состоял, я и так вижу, пробурчал про себя Воропаев.

- Вадим Георгиевич, к сожалению, практически ничего не знаю, но очень надеюсь на вашу помощь.

- Располагайтесь, - радушно пригласил Вадим, будто приготовился вывернуться наизнанку.

Воропаев оглянулся вокруг. Нет, ни семи ангелов, ни блудницы, ни даже двадцати четырех старцев, правда Вавилон, хоть и в сильно потрепанном виде, имел место. Но и рядом с кладбищем как-то неудобно. И Вениамин Семенович сухо предложил проехать на Лубянку.

22

В компьютерном зале первым делом на него свалился Серега. На лице у того блуждала ухмылка, будто он только что кого-то задавил в телепортере.

- Умка, как ты нашел этот сайт? Нда, скажу я тебе, крутая страница!

Андрей с тревогой ждал разъяснений.

- Я тоже оттянулся там в Пустоте, она, главное, меня спрашивает: ты кто?

- Кто она?

- Кто, кто, не прикидывайся, короче, ты уж извини, я напечатал Умка.

Андрей побледнел.

- Да ладно, ничего страшного. Но я скажу, бабенка просто поискать в сети, где ты такую откопал? И лошадь, бог ты мой, я запрыгиваю с лету на лошадь, и мы мчимся по снежному полю, я, знаешь, вначале, от страху за грудки-то ухватился, но она на меня так посмотрела, что я сразу руки пониже сдвинул. Скачем, снег из-под копыт, луна в небе дура, глаза выпучила, я ее спрашиваю, далеко ли еще, а она молчит.

Ну, думаю, черт с ним, покатаюсь с ветерком. Вижу, дальше веселее, лес появляется, черный абсолютно, я еще удивился, отчего вокруг все в снегу, а лес черный. Мы несемся что есть мочи. Чувствую, а за мной кто-то наблюдает, вперился в затылок, ну ровно в темечко. У меня темечко слабое, в детстве долго не зарастало, и теперь всегда боюсь вдруг проломится, если что. Думаю луна, наверное, поворачиваю к небу глаза, а ан нет луны! Вместо нее баннер висит, и на нем клякса кровавая, моргает: "Вляпался, воин!". Я голову в плечи, и вперед, а там, господи ты мой, в лесу-то, не деревья, а сплошные черные столбы, знаешь, старые такие просмоленные телеграфные, с белыми чашечками!

Визуализация обалденная, я даже забыл, где я на самом деле. Несемся, не знаю как, между столбами, а лес все гуще и гуще. Я еще раз спрашиваю, далеко ли еще? Э, говорит, до конца! И поворачивает на меня лицо - ну точная копия нашей философички, и смеется. Зачем, говорит, реферат у Андрея слямзил? У меня мурашки по коже. Как она могла узнать про реферат? Ни жив, ни мертв, прикинулся, что ничего не понимаю. А сам все думаю про этот реферат, неужели за целый год она не забыла? Думаю, думаю, а что она узнала, что я не ты, тому не удивляюсь! Ладно, говорит, я тебе зачет поставлю, и мы подъезжаем к кузнице. Там пусто, но печь пылает, будто ее только что мехами раздули. Давай, говорит зачетку, а сама берет железный прут, вроде арматурины, и раскаляет до бела. Нет зачетки с собой, говорю, сессия она ведь вона где! Ну тогда, говорит, давай на ладонь зачет поставлю, а зимой придешь с зачеткой и клеймо покажешь. Левую руку протягиваю.

А она говорит давай правую, так положено, и этим каленым железом ставит мне клеймо. Я от боли "Ctrl C" нажал.

- Ты больше так не делай, - четко по слогам попросил Андрей и вдруг заметил:

- Почему у тебя ладонь забинтована? Рыжий Серега как-то стыдливо спрятал руку.

В этот момент позвонил Учитель. Прежде чем набрать пароль, Андрей повернулся, нет ли за спиной Сереги. Тот куда-то исчез.

Андрей был в недоумении. На сто своих вопросов он не получил ни одного ответа, а только монотонное "продолжай", тогда Андрей вспылил и напечатал:

- Я не хочу быть воином, я стал опасен для окружающих. На что появилась идиотская скобка:

-:(

Иероглиф в виде то левой то правой скобки с двумя дырочками теперь напоминал ему того человечка на светофоре, у которого было только две идеи в жизни: стоять и идти. Учитель, не дождавшись реакции, наконец заговорил.

- Что значит - опасен?

- Я мог убить человека.

- Ты когда в DOOMе убиваешь товарища, что ты чувствуешь? Кстати, весьма забавный каламбур, получатся, с пятерным дном, если вспомнить библейский город Дум. Андрею было не до игры в слова, и он с ожесточением написал:

- Удовлетворение.

- То есть, тебе его не жалко?

На самом деле эти победы не приносили Андрею удовлетворения, ему в конце всегда было жаль своих товарищей, но он постеснялся признаться Учителю.

- DOOM это DOOM, а жизнь- это жизнь...

- То есть Дум - это некая ненастоящая жизнь, как бы жизнь, которая придумана каким-то изобретателем, и поэтому там все дозволено?

- Там все дозволено.

- Следовательно, если бы и наша жизнь, весь этот смешной мир, был придуман неким остроумным человеком, ну, в качестве, например, развлечения, то ты бы не постеснялся.

- Наша жизнь - не выдумка. Я точно знаю.

- Знаешь! Откуда?

- Из опыта.

- Ага, опыт - критерий истины. Что же давай обратимся к опыту.

Неужели в этом мире тебя ничто не настораживает?

- Ничто.

- Откуда же эти вопросы, которые ты на меня обрушил.

Андрей не отвечал.

- Я вижу, ты больше во мне не нуждаешься? Что же, можешь возвращаться в свою подворотню. Ты же словно слизняк, прилипнешь к этой подворотне и всю жизнь будешь прислушиваться, как хлюпают мешки.

Андрей уже собирался оборвать связь, но вспомнил про Серегину руку.

- Я не знаю, Учитель, со мной что-то происходит, нехорошее или хорошее, не пойму, все перепуталось... У меня наверное болезнь ума, стоит мне с кем-то сойтись, и я начинаю мыслить, как он, хотя, может быть, и спорю, но уже на самом деле соглашаюсь, потому что отойду в сторону, и мне, мне жаль тех убеждений, с которыми только что спорил, может быть и с пеной у рта. Во мне нет ничего настоящего и постоянного, я как вырванный из книги лист на уличном ветру, меня ветром несет от одного дома к другому, и я лишь на мгновение налипаю, а потом срываюсь дальше и дальше, теряя под ногами почву.

- Это оттого, что ты еще очень далек от Истины.

- Но, почему, ведь я же многое преодолел...

- Многое. Послушай, что я скажу. Ты искатель Истины, если ты хочешь достичь правильного понимания Истины, не давай себя обмануть!

Встретив на своем пути любые препятствия - как внешние, так и внутренние, - немедленно устрани их! Встретив меня - убей меня, встретив святошу - убей его. Встретив отца и мать - убей их всех без колебаний, ибо это единственный путь к спасению.

- Но есть предел! Я не могу его переступить!

- Видишь, мои слова у тебя вызывают только возмущение, а между тем ты хочешь стать свободным, да ты же видел Пустоту?

- Да. Но это было все в моей голове.

- Ага, - обрадовался Учитель, - оглянись вокруг. Что ты видишь?

- Компьютерный класс.

- А где он?

- В университете.

- А университет?

- Университет Московский имени Михаила Васильевича, на Ленинских горах.

- Не на Ленинских, а на Воробьевых, как выяснилось. А горы где?

- В Москве.

- А Москва?

- На Земле.

- Ну...

- Земля в Галактике, а Галактика во Вселенной.

- А Вселенная?

- Вселенная нигде, она замкнутая.

- А где это она замкнутая?

- В сознании...

- Вот видишь, Умка, и выходит, что весь этот мир в твоем сознании.

- Нет, - начал спорить Андрей, - это оттого, что мы пользуемся формальной логикой, в ней всегда есть высказывания, которые нельзя ни доказать, ни опровергнуть. И вообще есть теорема Геделя...

- А ты знаешь другую логику?

- Нет, но... не знаю...

- То-то. Хорошо, оставим это на потом. Что с моим делом?

Андрей вспомнил о файле, который надо было послать с размножением. Он уже закончил специальную, автономную программу рассылки. В принципе, ничего сложного не требовалось, он даже удивлялся, почему Учитель именно его попросил написать программу, а не написал ее сам. Хотя одно важное условие было трудноисполнимым. Файл должен быть подобен вирусу, но не должен распознаваться обычными антивирусными лекарствами. Когда Учитель ставил задачу, он даже воспользовался некоторой красочной аналогией. Представь себе, что ты не математик, а медик, ты борешься с вирусом гриппа. Каждый год эта зараза нападает на население, и каждый раз мы оказываемся не готовыми к борьбе с нею? Почему? Потому что грипповая инфекция распространяется по закону прогрессии - чихнул в метро, и полвагона верные бациллоносители, изготовившиеся чихать дальше в своих автобусах, трамваях, троллейбусах. А боремся мы с ней арифметически, каждому нужно дать интерферону. А представь себе, что есть антигрипповая бацилла, которая точно как и зараза, передается по цепочке, такая своеобразная цепная реакция, только положительная: чихнул иммунитетом, и городу никакая болезнь не страшна. Вот такая же мне нужна инфекция в компьютерной сети.

- Все готово. Я уже отсылал тестовую запись.

- Молодец. Теперь осталось вставить мой файл.

- Где... - начал печатать Андрей, но Учитель его прервал.

- Он уже лежит у тебя в директории. Тебе осталось только вложить его в конверт.

Андрей посмотрел на свою директорию и обнаружил новый файл со странным сокращением: "ze-ka.txt".

- А что в этой зеке?

- Умка, разве это важно?

- Нет, но...

- Ты его, не раскрывая, вставь, добро?

- Конечно, Учитель.

В этот момент связь оборвалась, что иногда случалось из-за погрешностей на линии - ведь Учитель работал с модема. Андрей оглянулся. Сзади стоял Серега и пристально смотрел в его экран. Вид у него был, словно он с тремя процентами жизни очутился на краснухе.

Вокруг еще был народ, кто-то сидел в паутине, кто-то сиротливо играл один в DOOM, а Ленка Гаврина усердно украшала свою домашнюю страничку понатасканными из далека мерцающими неоновым огнем блестками.

- Выйдем, - мрачно предложил Серега.

- Сейчас, - Андрей быстренько запаковал "зеку" и включил программу.

Туча над шпилем университета, подсвеченная прожекторами, напоминала гигантский съедобный гриб под названием зонт. Накрапывал все тот же утренний дождик. Таким образом, подумал Андрей, зонт превращался в свою противоположность. Слава Богу, не было ветра.

- Я тебе покажу, но ты никому не говори, ладно? - попросил Серега.

Андрей мотнул головой, и они подошли под фонарь. Товарищ развернул кусок материи с белой пуговичкой и, скривившись, протянул руку. На ладони в потеках свежей крови стояло разбухшее и оттого нечеткое клеймо: "Зачет".

- Мистика, - прошептал Сергей, - Слово только недавно проступило, а до этого была только ранка. Я и думал, что поранился, когда по клавиатуре ударил.

- Больно? - спросил Андрей, и у него засосало под ложечкой.

- Страшно. - прошептал Серега.

23

- Вся твоя доброта и жалость, Умка, суть собачья преданность, за миску похлебки.

Вадим укоризненно посмотрел на пса, а тот, поставив передние лапы на клавиатуру, заискивающее смотрел на хозяина.

- Умка, ты зачем своими погаными лапами связь оборвал?

Вадим потянул точно пес носом, присвистнул и направился в комнату к отцу. Собака поплелась за ним, и по дороге он продолжал говорить:

- Чтобы изменить мир, Умка необходимо чудо. Ведь без чуда и этот мир, какой бы он и ни был неудачный, не мог появиться. Но чудо должно быть страшным, люди, Умка, любят, любят страх. Обыкновенный животный страх действует быстро и без осечек. Но он не смертелен. Это как шок, как удар - много адреналина и больше ничего. Настоящий страх, долгий, зудящий, подступает медленно, исподволь, с небольшими передышками вначале, с паузами, какие бывают при неизлечимой болезни, постепенно паузы наступают реже, и становятся короче, уступая свои позиции.

Страх захватывает человеческое сознание, вскрывая, как хирург, все темные потаенные и затхлые его уголки и, наконец, поселяется в самом больном месте, словно неподвижная идея - idea fixe, выглядывая из своего угла и выбирая удобный момент, чтобы нанести последний смертельный удар.

Оставив пса за дверью, он вошел к отцу. Здесь стоял запах кучи листьев, которую забыли сжечь и она так пролежала до весны. Там, в ее глубинах, в теплой лиственной прелости, всегда можно было найти много червей для рыбалки. Он подошел к кровати, поднял одеяло, приподнял исхудавшие культи и вытащил утку. Впрочем это было бесполезно, потому что она там перевернулась. Тогда Вадим перетащил неожиданно тяжелое тело отца в кресло. Собрал испачканное белье, вынул клеенку и все это одной кучей отнес в ванную. Потом принес тазик, вымыл отца и положил обратно в постель.

- Чаю принести?

Отец неподвижно смотрел в окно. Вадим повторил вопрос, и тот изрек:

- Ты часами разговариваешь с псом, а со мной и два слова за всю жизнь не промолвил.

- Я разговариваю с ним потому, что он знает цену словам. - пояснил Вадим.

- Да он же молчит.

- Вот именно.

Вадим вышел за дверь и продолжил:

- Человек устроен просто и он состоит из слов, из тысяч, десятков тысяч слов. Каждое слово что-нибудь означает, еду, радость, боль, страх, печаль... Эти слова копошатся в его слабом мозгу, цепляются друг за дружку, специальными усиками или присосками, расположенными в начале и в хвосте, спорят, ссорятся или, наоборот, испытывают взаимные влечения, плодясь и размножаясь. Чтобы как-то их упорядочить, человек пытается выбрать более важные и поставить их во главе, понимаешь Умка, какая штука, в голове и во главе или нет, во главе.

Вадим подставил чайник под узловатую холодную струю. Та весело ударила в желтую накипь и зашумела пенящимся непрерывным потоком.

- Так вот, эти важные слова, для одного это может быть слово "жратва", для другого - "бог", для третьего - "аппетитная круглая задница", эти слова, будучи поставленными над другими, называться смыслом жизни. Остальные же, которые, заметь, ничем не хуже первых, и которые он треплет и занашивает изо дня в день, собственно, и представляют собой эту самую жизнь. Он смотрит, словно ребенок, на красочное мерцание калейдоскопических картин и называет это течением времени. Вот, представь себе, Умка, ходит такое двуногое существо, заметь, существо - это тоже слово, да... шатается по свету этот мешок, напичканный словесной шелухой, встречается с другими, в общем-то, с небольшими вариациями такими же, как и он сам мешками, и здесь между ними происходит точно то же самое, что и со словами, из которых они состоят. Снова выбираются главные слова, им предается некое значение, и весь этот дурной калейдоскопический сон называется общественной жизнью. При этом мешки даже забывают первоначальный смыл слов, хотя и правильно их используют. Не зря же они говорят: "во главе государства" или "без царя в голове". Но есть слова особые, вернее, это даже не слова, а специальные связки, которые подобно веревочке связывают все это нагромождение. Дерни за нее, и словесная конструкция разваливается, как порванная елочная гирлянда.

Люди, Умка, это называют смертью, но, на самом деле, это и есть освобождение от бесконечной путаницы возвращение к первоначальному свободному полету в Пустоте. Ибо вначале было слово, и слово будет в конце. Вадим поставил чайник и уселся на табуретку. Пес доверчиво положил морду на колени. Так они и сидели, молча глядя каждый на свой огонь - человек и собака.

24

- Спишь ли? -спросила мать, проскрипев студенческим диванчиком.

- Нет, - ответил Андрей и тоже скрипнул.

- Плохо, наверное, тут одному спать.

- Почему?

- Потолки чудные, лежишь, как в гробу.

- Ну, мама, ты скажешь.

- Слушай, Умка, я весь день рассматривала ту картину у тебя над кроватью, и никак не пойму...

- Это аллегория, из Апокалипсиса, конечно, Иоанн не ел библию, а только в переносном смысле, читал как бы.

- Нет, про Откровение я знаю, как же не ел, ел, конечно, ему даже внутри горько стало. Я про падение Икаруса. Я все искала, где там автобус, да так и не нашла.

Андрей глухо булькнул в одеяло.

- Ну ты что, Икарус по-русски Икар, это человек был такой, а у него был отец Дедал, - Андрей замолчал.

- И что, откуда он упал?

- С неба. Ему отец птичьи перья склеил воском, а когда солнце пригрело, крылья расплавились, он и упал. И оказалось, что в целом огромном мире от его подвига ничего не изменилось, и никто его не оценил.

- А это понятно, дерзнул, значит, при свете дня, как ты. А что ж отец-то не уберег?

- Отец улетел ночью.

Андрей смотрел как расплывается в окне спина Михаила Васильевича.

- Плачешь, что ли? - спросила мать, - Ну, прости меня, бестолковую женщину. Отца вспомнил. Не суди его, ему, наверное, тоже не сладко одному там.

- Да, почему одному? У него семья, дети, наверное.

- Неизвестно, ты же у него один, и без тебя у него в душе пустое место, а жить с такой бедой в душе очень не сладко. Ты бы ему написал, что ли, ему уж сколько лет, наверное, вспоминает тебя, да считает недостойным. Он ведь тоже здесь на Ленинский горах учился, значит, есть о чем и поговорить, не то что со мной. Ведь он здесь тоже пострадал, только от власти, - мать остановилась будто припоминая и добавила не своим голосом:

- За свободу человеческого духа. Ну, да я тебе рассказывала...

Слушай, а вдруг он тоже здесь жил?

- Может быть, - поежился Андрей

- А ты поищи его, он же здесь в Москве живет, хочешь вместе поищем, ведь не иголка, а человек?

- Нет, - коротко ответил Андрей и взглянул на дверь.

Там кто-то стоял. То есть он точно видел неясные контуры человека, на полупрозрачном стекле. В прихожей было темно, и человек, подобно луне, светился отраженным светом. Силуэт, разбитый на три квадрата, медленно покачивался. Андрей встал.

- Ты чего, - спросила мать.

- В туалет, - успокоил Андрей. Он подошел к двери и замер точно напротив головы силуэта. Потом резко открыл дверь.

- Серега! - сбитым дыханием шепнул Андрей.

- Кто там у тебя? - высохшим голосом спросил полуночник.

- Мама, - пояснил Андрей и вытолкнул товарища в коридор.

Они пошли к окну, выходящему на смотровую площадку.

- Как рука? - спросил Андрей.

- Хреново, оторвал бы, так зудит.

- Чешется?

- Если бы, жжет и тянет как-то изнутри. И в голове зудит, как будто файл застрял и не пропихивается, спать не могу.

- Надо было в поликлинику, завтра обязательно сходи.

- Да ты что, как я это покажу?

- Скажешь, татуировку делал. Сейчас модно.

Со стороны лифтового холла послышался частый цокот. Появилась Ленка Гаврина:

- Вы чего, мужики, в одних трусах? Релаксируете?

- Ага, релаксируем, - они оба скривились.

- Ну, привет, - Ленка хмыкнула и скрылась в своем блоке.

- Слушай, - предложил Андрей, - Давай еще посмотрим.

- Я боюсь.

- Ладно, ты отвернись, а я сам посмотрю, а потом замотаю обратно.

Повязка против ожидания снялась легко, как будто совсем не присохла.

Андрей поглядел, потом наскоро замотал обратно и побежал в лифтовый холл. Серега стал зеленый, и так и стоял, боясь шелохнуться, пока тот не вернулся.

25

Сначала из кабинета выскочил Воропаев, а потом уж появилось его неповоротливое тело. Да уж, такой впросак, да еще прямо при нем, черт побери. Душа его уже минут как десять летела по Владимирке, с привинченным над крышей багажником, в котором тряслись два рулона рубероида, связанные общей мечтой - развалится бы поскорее под открытым чистым небом и смотреть, как птицы обгоняют облака. А может махнула в Суздаль, в край нетронутых двадцатым веком колокольных перезвонов, или просто на диван, достать книгу, включить телевизор и глядеть, как по дому ходит его милая женушка с хитрым планом насчет воропаевского ужина.

- Кого ж ты привел, товарищ майор Воропаев? Ты хоть газеты читаешь?

Ты вообще в какой стране живешь? И даже не мечтай, в отпуск, в глушь, на сеновалы.... нельзя же так перенапрягаться, нам только с прессой скандала не хватало, ты погляди чего в Белоруссии делается, твою мать. Они ж там государственную границу нарушили, а весь цивилизованный мир на ушах, а тут у человека алиби, его вся страна видела на прессконференции у президента, пока твоему битюгу голову долбили, и, кстати, Кусакин убийцу-то нашел, то есть пока до суда, подозреваемого, свой же браток, бабу они не поделили, ну, а с этой электричкой, сказали же тебе, отдыхал человек, совпадение, понимаешь, если мы будем всех задерживать, знаешь, что будет? Знаешь, вот именно, давай, забирай свою аргументацию и катись отдыхать, ты когда на даче был последний раз? Ну! Заодно и мой участок посмотришь, давай, давай, видишь, человеку некогда. И Зарукова не тормоши почем зря, он теперь под началом Кусакина...

Так и летел, не разбирая московских пробок, пока не нагнал свою душу на Тверском бульваре. С одной стороны на него, скрестив руки, внимательно смотрел Александр Сергеевич, а с другой из-под насупленных бровей строго следил Лев Николаевич. Не случайно в этом месте стоял инженерный институт по человеческим душам. То есть сначала, когда он, блуждая по коридору, попал в курилку Литературного Института, ему показалось, что он ошибся дверью, как ошибся однажды в Париже на Монмартре.

В углу у плевательницы стояли три аккуратных девчушки и громко матерились. Воропаев даже остановился, и пару раз кашлянул, мол, девушки, разрешите интеллигентному человеку приблизиться. Одна, правда, обернулась, поглядела на него будущим писательским взглядом, и со словами е... вашу мать, затушила окурок и смачно сплюнула на пол дирол без сахара. Ее подружка, с хорошим простым лицом, все допытывалась:

- В чем, ... фабула ... нет, я понимаю ... тот ... этого старого ... с размаху .... пестиком по ... но какого ... он в ... Чермашню ... ?

Воропаеву даже показалось, наверное, под напором последних событий, что девушки чего-то репетируют, что-то из классики, правда он никак не мог вспомнить из какого именно произведения сия чудная риторика.

Но потом к ним подошел красивый молодой человек, и сказал в точности то же самое слово, что и девушка с диролом, правда, прибавил к тому, что надо бы идти на семинар по средневековой германской мистике, и еще такое прибавил, что даже у Воропаева покраснели уши. Наверное, это от избытка языковой культуры, подумал Воропаев и, набравшись Смелости, спросил где у них архив.

- Старик ... по лестнице, потом, .... на лево ... и ... потом .... вот тебе ...и .... архив ... .

В архиве он попросил работы Вадима Георгиевича Нечаева. Получив три папочки, он спросил у пожилой, но еще крепенькой старушки, напоминавшей мать из Захаровской постановки "Чайки", отчего так матерятся в этом храме культуры?

- Не колются, и ладно, - добродушно ответила хранительница молодого русского слова.

Какой черт его погнал сюда, думал Воропаев, читая первые литературные опыты известного журналиста. Впрочем, временами попадались весьма занятные куски, кого-то ему напоминавшие, но по-своему яркие и острые. Но в общем, все это были сочинения на какую-то очередную заданную тему, писанные остроумно, но в основном для отчета. Но постепенно стало появляться что-то еще. Потихоньку, исподволь, рукописи стали захватывать, возникли очень точные слова и неожиданные сравнения, едкие, даже злые, но главное не техника, главное постепенно проявлялась уверенность автора в чем-то очень для него важном, которая жестко держала читателя в напряжении.

Воропаев так увлекся, что даже несколько раз громко рассмеялся, нарушая строгую тишину литархива, и вскоре окончательно забыл, где он находится. Так он читал и читал, перекладывая листочки справа налево и казалось - еще чуть-чуть, и низенькая стопка недочитанного окончательно сойдет на нет, как вдруг Вениамин Семенович замедлился, поднял голову, оглянулся воровато по сторонам и потихоньку стал сворачивать в трубочку листов десять печатного текста. Потом сухо попрощался и вышел на Большую Бронную с потерянным лицом.

Вокруг была Москва. Что бы там не говорили, хорошеющая год от года, и не только фасадами, но и лицами, возрождающаяся Москва. Тверской бульвар шурудил листвой, поскрипывал детскими качелями, покрикивал автомобильными клаксонами, урчал, смеялся, хохмил, весело жевал американскую ерунду, вглядываясь в наивные картинки с далекого континента. И все это было не скучно, потому что это было на самом деле, и так и должно быть на самом деле. Но вот загвоздка, теперешний Воропаев, вышедший из института изящной словесности все искал ту точку, то место, или лучше даже сказать позицию, с которой эта, в общем радостная картина, стала бы частью и его изменившегося мира.

Искал и не находил. Ему теперь казалось, что перед ним слишком напудренное лицо безобразной старухи перед последним выходом в свет.

То есть эта старуха появлялась всего лишь на какую-то секунду, как появляются кадры, вклеенные в кинопленку умелым режиссером, но зато в каждой живой вечерней минуте. Тогда он опустил голову, и решил не смотреть вокруг, пока не разберется с собой.

26

- Хорошо, что я бросил писать, - сказал Михаил Антонович и, точно Андреевкие очки, отодвинул от себя рукопись.

Доктор обхватил голову, будто старался руками потрогать свое впечатление от прочитанного. Сначала он цыкал зубом, покачивал головой, а потом точно как Воропаев стал терять свое лицо.

- Как же так? Великий и могучий, и куда же мы дошли? Н-да-с, от топора Раскольникова до небольшого рассказа... Смягчили нравы, и чувства добрые пробудились.

Майор сидел все с тем же выражением лица и молча глядел на дно проградуированного стаканчика. Рядом, в горке патриотических окурков дымился последний из воропаевской пачки.

- Неужели ж сделал? - не унимался доктор.

- Говорила манекенщица, продавец книг ходил.

- Да нет, не может этого быть потому что... разве ж такое возможно?

Мистика.

- Я не знаю, Михаил Антонович, мистика, или еще какая зараза, а шесть гробов на Ваганьковском я видел.

- Черт, - воскликнул доктор, - Так не зря поп наш бредил оружием массового уничтожения!

Доктор наклонился и тряхнул головой, как делают вышедшие из воды ныряльщики,

- Нет, не верю, это шутка, обычная юношеская проказа, ан дай, мол, дерзну, чтоб народ удивился. Знаешь, по молодости, мы и не такое выкидывали... Но как же так, погоди, - доктор обратно взял листок и прочел вслух: "Нельзя ли создать ментальный гиперболоид, выполненный в виде небольшого рассказа?". Что же эта за мечта такая особенная?

Сделать орудие убийства из своего вдохновения?! Как же так - убить читателя насмерть одним рассказом?! Слушай, ну просто инженер Гарин... А мы все думали, Алексей Николаевич в бирюльки игрался...

- Да что там гиперболоид, батюшки мои родные, это ж интеллектуальная нейтронная бомба, убивает только тех, кто способен мыслить... а уж про радиус действия при современных средствах...

- Да ну брось, - неужели ж думаешь, такую хреновину кто напечатает?

Есть же предел!

Воропаев горько усмехнулся и со значением поглядел в глаза доктору.

- Нда... Еще и премию вручат за мастерское владение словом и открытие новых литературных горизонтов...- Михаил Антонович горько усмехнулся.

- если в живых останутся.

- Эй, ребята, вы там в толстых журналах не заигрались в игру слов? крикнул в потолок доктор.

- Толстые журналы, - Воропаев усмехнулся и наморщил лоб, пытаясь все-таки отыскать свое потерянное лицо.

- Он в такой газете работает, что в один день миллионов пять как корова языком с поверхности земли...

- Ну, господа литераторы, дотренькались, достучались, - Доктор соскочил со стула и принялся ходить по ординаторской, - Вот она и явилась миру - красота нечеловеческая, а как ждали, надеялись, придет новый Гоголь и явит миру Новых Мертвых Людей своих, чтобы обязательно с фейерверками, с летанием, с аллитерацией и поисками запредельного, чтобы непременно красиво было и перед серебренным веком не выглядеть медной полушкой, куда там Федор Михалычу, у него ж сплошные недоделки, впопыхах, мол, творил, некогда было стиль оттачивать, Господи прости, да ведь спешил старик, потому в девятнадцатом веке всего-то сто лет, братцы! Сто лет, и ни одного черного квадрата, кроме Аксельрота и Засулич! Да ведь это ж чудо! Зато уж в нынешнем каких только квадратов не намалевали и на Соловках, и Бухенвальде. А длинноты эти, господа профессионалы, помилуйте, это ж наша жизнь вся, в тех длиннотах играет, мы ж Рассея, а не латинская америка, нечто нам кроме рифмы и предъявить нечего? Или вы где видели людей, амфибрахием говорящих, в супермаркете? или ночном клубе? У нас же лета всего два месяца в году, потому душевным теплом греемся! А вы нам кристаллическое слово в качестве телогрейки. Чего ж мы поимели?

Розу Парацельса и Лолиту заместо Неточки Незвановой? Так лучше не жить, чем так. Конечно, теперь и мы на пепелищах инквизиторских сидим, сидим, да потренькиваем по клавишам, авось, нобелевский комитет раскошелится, мильончик подкинет, жаль, теперь и нобелевского комитета не будет, вот так, господа комитетчики, мы уж с этими комитетчиками семьдесят лет мантулили, теперь ваша очередь наступила. Доктор почти кричал, и в далеких палатах просыпались больные русские люди. Воропаев нервно озирался в поисках сигареты.

- Кстати, у тебя нет сегодняшнего номера газеты? Доктор скривился:

- Я ее не читаю. Но можно сбегать в холл, там для пациентов на журнальных столиках, знаешь для развлечения, нда... но я тебя уверяю, сегодня ни одного летального исхода во всей больнице, только обострения... - доктор спохватился, - так может, закрыть, к чертям собачим, газету?

Воропаев вспомнил сегодняшний разговор с начальником и не счел необходимым спорить.

- Погоди, но как же он объяснил шесть покойников в вагоне?

- Говорит, утро раннее, многие спят в электричках.

Михаил Антонович развел руками.

- Эх, брат, вот тебе и освобожденное слово, явило миру лик стозевный... Хотелось бы проснуться.

Доктор попытался налить еще спирту, но Воропаев отодвинул фляжку.

- Что делать?

- Слушай, майор, а может, он имел в виду духовную смерть, как в Дзэн Буддизме?

Воропаев не слушал доктора, а просто начал рассуждать вслух:

- Положим, он после испытания в электричке отладил рассказ, и теперь выбирает момент, чтобы запустить в ход. Пускать малыми партиями бесполезно, нужен большой тираж, кроме того, все это только на русском языке, и на русской территории, а ему нужен читатель в мировом масштабе, а что у нас в мировом масштабе? В мировом масштабе самое мобильное средство - интернет. Постой, постой, - Воропаева никто не перебивал, - так вот оно что за вечерние посиделки! Слышь, доктор, ему нужен интернет!

- Про интернет я слышал, говорят, он весь в паутине, не чистят его, что ли?

- Ну блин, ведь и привлечь-то не за что, как доказать, что это и есть оружие, ведь его ж надо зачитать... вот так хреновина.

- Жаль, я не психиатр, - вздохнул доктор.

Затренькал воропаевский телефон. Звонил Андрей.

- Готовь скальпель, доктор, - крикнул Воропаев.

Доктор ошалело смотрел на майора.

- Какой к черту скальпель! На пол и головой к стене. Слышь, Вениамин Семенович, давай лучше проснемся!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

27

Москва напоминала выброшенный на свалку гербарий спятившего натуралиста. По пустынным улицам колючий северный ветер гонял скрюченные ржавые листья, пустые банки кока-колы и мириады книжных страниц. Вот-вот должен был пойти снег. То здесь, то там, на площадях с новыми давно забытыми названиями жгли костры. Ночью с Воробьевых гор было видно, как полыхает у Белого Дома, на Арбате, у Храма Христа и на Котельнической набережной. Особенно ярко светилось пламя у Боровицких ворот. Да и здесь, перед Университетом горячие языки весело лизали чугунные ноги Михаила Васильевича. Ломоносов добродушно смотрел вдаль и отбрасывал на низколетящие тучи свою богатырскую тень. Ополоумевшая старуха бродила вокруг памятника и подгребала обратно выхваченные ветром страницы. Грабли равнодушно скрежетали по асфальту, и Андрей ежился, прижимая локтями бока, но далеко не отходил. Там было холодно.

С Ленинского проспекта послышался слабый моторный гул. Вскоре появилась воропаевская шестерка и выхватила дальним светом несколько шарахнувшихся на обочину теней. За шестеркой в серой соболиной шубке на казавшемся в сумерках бледном коне скакала Катерина Юрьевна.

Вениамин Семенович зарулил прямо к костру, и не выходя из машины, через форточку крикнул:

- Глянь, кого я тебе привел!

Катерина подъехала поближе и, наклонившись, шепнула:

- Здравствуй, Умка. - и поцеловала Андрея в щеку.

Андрей стер помаду и продолжал так же упрямо смотреть на огонь.

- Солнцевские не приезжали? - спросил Вениамин Семенович.

Андрей отрицательно помотал головой.

Появились Серега с Петькой Щегловым. Они как водовозы Василия Григорьевича Перова запряглись в столовскую тележку, доверху уложенную книжными кирпичами. Одну руку, вернее то, что осталось после того, как доктор сделал операцию, Серега прижимал к груди. Он настороженно взглянул на Катерину и принялся бросать книги под ноги Михаилу Васильевичу. Петька подносил поближе стопками. Одна стопка развалилась. Мальчик поднял толстую книжицу, раскрыл и начал читать:

- Если из А вытекает Вэ, а из Вэ вытекает Сэ, то из А вытекает Сэ.

Обратное, вообще говоря, неверно. Чего это за Сэ, как это вытекает?

-Положь взад, - крикнул Серега, - Это формальная логика.

- Нет, не понимаю. Что вытекает? Эти авэсэ - сообщающиеся сосуды, что ли?

- Сам ты сосуд.

- Да не получается, положим, А сосуд, и из него вытекает жидкость, ага, а потом что? Эта Вэ затвердевает, что ли?

- Частично...

- Угу, - размышлял Петька, - То есть как будто вода, например. Но вода-то вытекает, потому как земля притягивает, а Сэ кто притягивает?

- "Вытекает" это тоже, что и "следует", абстрактно - в голове, пояснил Серега.

- А, понял! - обрадовался Петька - Например, нам положили сжечь пять кубометров книг, а мы их не сожгли, это есть А, что из этого вытекает? Из этого вытекает Вэ: наедут солнцевские и надерут задницу, а, следовательно, завтра она у нас будет болеть. Это Сэ. Но могут и просто так надрать задницу, она тоже будет болеть, а хотя пять кубометров мы своих сожгли аккуратно. Правильно?

- Правильно, - Сергей подошел к Петьке выхватил книгу и забросил ее подальше.

Раздался выстрел. Катерина слету попала в книгу и та, взмахнув бумажными крыльями, разлетелась по отдельным главам.

- Ну, блин, Катерина, прямо в яблочко! - похвалил Воропаев.

- Нет, я не понимаю, - продолжал Петька, - Неужели так просто? Ведь это несправедливо, если Сэ без А?

- Математику не интересует, справедливо или нет, - растолковывал Серега, бросая очередную книгу.

Ему было неудобно со своей культей, но он теперь старался, чтобы книги летели на бреющем полете.

- Так это ж настоящая шунья. Петька понес кипу к костру и вдруг остановился.

- Как же мы тогда жили? Ведь мы все мерили по Эвклиду?

- Вот оно и скривилось, - прошамкала старуха, - подгребая к пламени остатки формальной логики. - Тапереча будем сажать сады.

Я еще с весны в огороде булыжников набросала, ничего правда не взошло пока.

- Да чем же формальная логика помешала? - удивился доктор, выходя из машины.

Он подошел к костру и протянул озябшие руки.

- Приказано все жечь, - отрезал Серега.

Петька посмотрел на Андрея и заметил:

- Ты чего, как Хлудов из Белой Гвардии стоишь?

- Мешки... - не поворачиваясь сказал Андрей.

- Тьфу, - сплюнул доктор и поглядел на Ломоносова, - Что они медлят?

- Завтра, слышал, будут и здесь статую менять. Не успевают, знаешь сколько памятников по Москве, да и кузнец у нас один, Демидов - он подморгнул Катерине.

- Демидов еще весной как помер, - вставила старуха.

- Конечно, потому так медленно и идет, - пояснил Вениамин Семенович, и повернулся к Андрею,

- Мать-то где?

Андрей махнул рукой в сторону старухи с граблями.

- Да, влипли, господа. - Изрек доктор и достал из-за пазухи пачку бумаги.

Прикрывая лицо свободной рукой, подложил под толстый в золотом переплете том, что бы не разлетелось.

- Ты чего там подбросил, - удивился Воропаев.

- Так, чепуха, - Доктор махнул рукой.

- Пьесы, что ли? - догадался Вениамин Семенович.

Доктор не ответил, а повернулся к Сереге:

- Рука не беспокоит?

- Нормально, Михаил Антонович. Нечему беспокоить.

- Чего ж снег-то не идет? - как-то в небо спросил Воропаев.

- Черно как-то.

- На черном фоне люди в белом приметнее, - пояснил Петька.

- И в кого ты, Петька, такой талантливый? - удивился Воропаев.

Катерина опять наклонилась к Андрею и шепнула на ухо:

- Поедем погуляем в Нескучном Саду.

- У меня скоро связь. - все так же, не оборачиваясь, отказывался Андрей.

- Успеем Андрюша, запрыгивай, - уже просила Катерина.

- Давай, давай, Андрей Алексеевич, чего стоять, в ногах правды нет.

- Поддержал Катерину Воропаев,

- Я здесь побуду, правда, у меня тоже скоро летучка.

Андрей, будто против воли, запрыгнул на лошадь и обхватил Катерину за талию. Они поскакали. На Воробьевском шоссе на встречу им попалась девчушка, одетая во взрослое пальто. Впереди себя она толкала инвалидную коляску.

- Даша пошла со стариком, - сказал в пустоту Андрей.

- Дарья Дмитриевна? - спросила Катерина,

- Не помню, сестра Петькина.

- Тебе она нравится?

- Она такая маленькая и беззащитная... - будто что-то припоминал Андрей.

Он с непривычки немного ерзал, и от этого казалось, что он тискает Катерину. Та не обижалась, а наоборот, несколько раз поворачивалась и призывно смотрела ему в глаза. Они проскакали мимо раскуроченного горниста у бывшего дворца пионеров. Горнист, лежа на спине, играл марш пролетающих туч.

- Ты живешь с мужчинами? - спросил Андрей.

- Не знаю, я ничего не чувствую. Ведь они не видят какая я, и мне от этого становится все равно.

- Но есть же братва, они-то зрячие.

- Да, есть... - нехотя подтвердила Катерина и зло пришпорила коня.

Они понеслись галопом вниз, и Андрей закрыл глаза. Он прижался к ее спине и услышал, как бьется сердце Катерины. Ему опять показалось, что это не Катерина, а его любимая женщина. Он стал громко орать стихи: мчатся тучи, вьются тучи; невидимкою луна... - он оглянулся вверх. Там было пусто, - мутно небо, ночь мутна...

- Скоро пойдет снег, и все станет на свои места! - успокоила Катерина.

На площади Гагарина тоже горел костер. Выдвижной кран с иностранной надписью Bronto вытянул палеонтологическую шею к человеку, стоявшему на высокой титановой стелле. Отсюда он был больше похож на ныряльщика, чем на космонавта. Но все-таки, когда крановщик в черных очках подцепил неказистого человека, и тот закувыркался, будто в невесомости, Андрею стало больно смотреть, он снова закрыл глаза и увидел гагаринскую улыбку.

- Как легко видеть. - сказал Андрей.

- О чем ты? - спросила Катерина.

Андрей спрыгнул с коня. Рядом с шаром стояла непонятная конструкция, издали напоминавшая учебный скелет из биологического класса. Андрей приблизился и пошел вокруг, задирая голову. Конструкция представляла собой сложное шарнирное устройство с блоками, шестеренками, противовесами разной величины, наверное, как подумал Андрей, для усиления, с растяжками из проржавевшего уголка, и пронизывалась одним, хитро пущенным внутри тросом. Устройство сработано было на скорую руку из подсобных материалов. Так, чугунные чушки, служившие противовесами, были взяты из спортклуба "Фили", а на двух самых больших шестернях, ярко выкрашенных в андреевские цвета, можно было прочесть трафаретку "Ресторан Поплавок".

С боку на уровне поднятой руки располагалась никелированная ручка от старой швейной машинки "Zinger". Все это стояло на сваренном из рельс параллелепипеде, и в углу блестела латунная авторская бирка. Андрей привстал на цыпочки, почти не сомневаясь, что там написано Зураб Церетели, и прочел: "Самокопатель", исполнено по чертежам Лао Цзы кузнецом Демидовым.

Он уж было потянулся покрутить, но тут под действием особенно сильного порыва ветра огромная клешня железного человека покачнулась и со скрежетом уцепилась за никелированное колесико. Подошел здоровенный мужик в маске сварщика, по-хозяйски облокотился на ребро пьедестала и глухо, как из бочки, сказал:

- Он сам себя крутит. Тут у него собачка стопорная, ежели ее свернуть, то начнет дрыгаться как пятидесятник. Странный трактор называется.

- Аттрактор, - поправил сварщика Андрей. -Точно, - мужик обрадовался взаимопониманию,

- И главное, заметь, ничего не потребляет.

- Да как же? - удивился Андрей вспомнив второе начало термодинамики,

- Есть же трение, - он взглянул на проржавевшие несмазанные оси шестерен и блоков. - Что же это, вечный двигатель из железа?

- Нет, браток, вечный двигатель невозможен, вот это железно.

- Тогда как же?

- А сила ветра зачем? Слышь, как гудет.

Андрей снова запрыгнул на лошадь и прошептал:

- Сквозь волнистые туманы...

- Зачем все время читаешь стихи? - спросила Катерина.

- Это не стихи, это русские мантры, что бы не болела... - он хотел сказать душа, но запнулся.

- А меня просто в дрожь от этих строк... - Призналась Катерина. Так себя жалко становиться...

- Да, Катерина, ты их тоже повторяй, это не душа, это ветер Пустоты гонит тучи от меня к тебе, а от тебя к тем мужчинам, им тоже надо знать, что такое родина, ведь она такая маленькая по сравнению с Пустотой, пусть просто повторяют и не представляют смуглого бесенка в цилиндре, опасливо озирающегося из-за спины возницы.

Он прикоснулся щекой к теплой мягкой шкурке.

- У тебя шубка замечательная.

- Обыкновенная заячья, еще от прабабки осталось, дореволюционная.

Потом они спешились. Конь понуро плелся сзади, фыркая горячим паром.

Так они прошли до начала "оздоровительного маршрута", и здесь Катерина привязала коня к спящему дереву. Андрей, будто со стороны, смотрел, как они растворяются в темноте Нескучного Сада, и казалось, нет ни Москвы, ни мира, ни ветра.

- Как твой ремонт?

- Подходит к концу. В гостиной поставила гарнитур из красного дерева. Красиво - глаз не оторвать.

- Вся эта красота от страха. - выдал Андрей.

Катерина удивленно остановилась. Они как раз оказались на пригорке, и здесь было место, которое хотелось назвать обрывом. Во всяком случае, отсюда сквозь голые деревья была видна Москва-река, то есть она была бы видна - а сейчас, в кромешной темноте только угадывалась.

- Да, от страха, но страха подсознательного. Поэтому нами он воспринимается, как нечто иное - манящее, загадочно красивое. Здесь чистая математика, я бы даже сказал арифметика.

- Ну, право, Андрюша, уж не собираешься ли ты гармонию алгеброй поверить. - Катерина усмехнулась той самой своей понимающей и непонятной улыбкой.

- Именно собираюсь, именно гармонию даже не алгеброй, а чистой арифметикой. И именно потому это красота не та, не настоящая, которой следовало бы восторгаться. - Андрей разволновался, - Вот, смотри, с этого пригорка хорошо видно закат.

- Закат, закат, - ничего не видно.

- Ну не важно ты представь... нежно розовая полоса, потом чуть зеленоватая, переходящая в ультрамарин...

- Да, я люблю закаты, ты знаешь, я даже соскучилась по ним. И еще я люблю море, смотреть как волны набегают из бесконечности пощекотать лодыжки.

- Как ты верно сказала. Именно из бесконечности, здесь корень, когда ты смотришь на волны, или на закат, или на покачивающееся пламя в камине...

- Точно, камин я уже поставила. Андрей увлекся:

- ...или когда идешь по аллее, и мимо тебя как волны проплывают стволы деревьев, и укачивают. Причем можно и не идти, а просто скользить взглядом. Везде скрыта периодичность синусоиды, две-три волны, и ты уже знаешь, что и дальше, через день, год, тысячелетие, будет тоже! Ты бессознательно сравниваешь свою короткую жизнь с огромным океаном времени, ведь все эти закаты и восхода были миллион лет назад и будут через миллион, а ты появился на мгновение и застыл, пораженный бесконечностью, пред которой ты - пылинка. Твое существо содрогается и ты восклицаешь - великолепно и прекрасно! Потом выхватываешь фотоаппаратик - щелк, щелк, или заметь, многие художники начинают именно с розовых закатов, лазурных волн, и прочей дурной бесконечности. И получается сплошной туристический восторг, а никакая ни красота, во всяком случае, та, которой будет спасено человечество.

- А это Достоевский сказал, - вставила Катерина.

- Я думаю, он погорячился, или имел в виду совсем другую красоту.

- Погоди, ну, а золото?

- Золото не ржавеет, то есть опять-таки живет почти вечно.

- Ну хорошо, а в архитектуре? Где там волны?

Андрей улыбнулся.

- Ты мне специально удобные вопросы задаешь?

- Совсем нет, - оторопела Катерина.

- Так ведь архитектура - это же застывшая музыка...

- И музыка тоже, а я так люблю Моцарта...

- Музыка бывает разная. Есть и такая, которой заслушиваются даже змеи. Но, на самом деле, здесь просто так арифметикой не обойдешься, но в сущности все арифметически просто, как Египетская пирамида. Все дело в симметрии. Волны и пирамиды с этой точки зрения совершенно одинаковы. Просто волны - это нечто неизменно повторяющееся во времени, а пирамида, или другая симметричная фигура, в пространстве.

Андрей взглянул на Катерину и заметил, что она стала понемногу умирать от его теории. Но остановится никак не мог:

- Вот, посмотри, - достал из кармана старую октябрятскую звездочку.

- Ой, дай посмотрю, - обрадовалась Катерина. - У меня была такая же.

- Если повернуть пятиконечную звезду на одну пятую полного поворота то ничего не изменится, получается таже волна.

- Ну да, не изменится, смотри, Ленин тут упал на бок. Андрей перевернул звездочку тыльной стороной.

- Вот смотри, - он крутанул золотистую пентаграмму, все таже туристическая красота, она почти животная, и поэтому легко доступна.

Как компьютерная музыка или музыка восточных гуру, или те же мантры.

И рифма в стихах, или всякие литературные красоты... вот те уж точно пугают отточенными фразами. А есть совсем другая красота, вернее единственная и настоящая. Она берет не числом, а добротой, она человеческая, она, быть может, совсем неказистая, ее мало кто видит, но для тебя это самое прекрасное, потому что красиво не то, что вечно, а то что делает тебя вечным, хотя бы и в душе. У нас дома самым роскошным был светлый лакированный буфет из обычной сосны. А еще был старый треснувший табурет, на который я становился, чтобы достать из буфета фотографию отца. Мне кажется, прекраснее того табурета ничего в мире нет.

- Но прекрасные голубые горы, они ведь для какого-нибудь Тибетского пастуха что твой табурет.

- Для пастуха - да, он их очеловечил своей жизнью, своими детством, своими предками, он видит вовсе не то, что видим мы, равнинные жители.

И так же с буддизмом, для европейца это туристический восторг, уход от мира, а для японца это как мой старый табурет.

- Но если бы табурет был из красного дерева, неужели он был хуже?

- Не был, -ответил Андрей, - потому что порода тут не причем.

Катерина как-то слишком понимающе улыбнулась, а потом сказала:

- Но ты-то полюбил меня за породу.

Андрей остановился.

- Ты зачем меня позвала?

- На твою любовь хотела еще разок посмотреть. Ведь любить умеют очень немногие, да и то любят от ума или из жадности. А твоя любовь совсем редкая, она у тебя одна на всю жизнь, и второй раз уж так никогда не полюбишь и получается - истратилось твое сердце на мерзкую тварь.

- Перестань, - попросил Андрей.

- Ладно, ты и не веришь, ты и тогда не верил, и сейчас не веришь, Катерина горько усмехнулась. - Погляди, что творится в округе?

Андрюша? Эх, не знаешь ты ничего... Ну да погоди жалеть меня, может я тоже свое слово еще не сказала.

- Я знаю, что не сказала, - просто подтвердил Андрей.

- Умка, Умка, дай прижмусь, погреюсь, у сердца доброго... - Она обняла его, а тот так и стоял с опущенными руками.

- Отвези меня обратно, - попросил Андрей.

28

В этот же час по Москве шел в задумчивости человек с собакой. Так, бывает, впадают в задумчивость люди, вынужденные большую часть жизни отдаваться умственном труду, а поразмышлять над более глубокими или, наоборот, более простыми вещами попросту не хватает времени. Иногда видишь, идет гражданин, при этом особенно если вокруг тихая редкая погода, размахивает портфельчиком, или дипломатом, или даже портативным компьютером, а на лице его застыло какое-то отрешенное выражение. Почти наверняка он думает над вечным вопросом и ищет какой-то высший смысл своей жизни. Но сейчас никакой тихой минутки не было и следа, а наоборот, хлестал по лицу колючий сухой ветер.

Правда, на улицах было пустынно, но уж очень неуютно. Тем не менее, этот человек был точно с тем самым лицом.

- Чего ж они ждут от меня? Помешательства, припадков или, по крайней мере, горячки? - Он прислушался к себе. Нет и следа. Наоборот, он здоров как никогда. Даже насморк и грипп, которые всегда настигали его осенью, теперь и не предвиделись. Нет, немного кружилась голова, особенно вначале, когда рычаги были приведены в действие, но это уж скорее головокружение от успехов. Да и верил ли он в успех, т.е. в полный и стопроцентный? Нет, конечно!

Ведь и там, в электричке, было всего шесть к восьми. И вот получилось же! Следовательно, это мой мир, и моя Пустота. Слышь, Умка? Это наша с тобой Пустота. Он прислушался к себе, будто пытаясь проверить - нет ли чего постороннего, нет ли какой зацепочки, или бороздки? Нет, все чисто и никаких причин, только злой холодный ветер шумит в ушах. Они думают, - Он обвел рукой вокруг, - Это есть главный результат, ха, главный результат, Умка, состоит в том, чтобы не было причин. Я один, абсолютно один, и ничего страшного не происходит! Не в этом ли величие замысла Вселенной?

За спиной из подворотни выскочила группа подростков. Весело матерясь, компания "для сугреву" гнала впереди себя пустую пластмассовую бутылку. Завидев ночного пешехода, братва приумолкла и перешла на другую сторону улицы. Передний, высокий парнишка, напоминавший перевернутый испанский восклицательный знак, поправил черные очки и его братки сделали тоже самое.

- Неужто сам? - удивился прыщавый парнишка, пряча, как монах, в нейлоновый капюшон шишковатую голову. -Бубнит чего-то.

- Умри, - тихо буркнул высокий, - За... тебя в таракана, будешь потом мантры петь, как тот пес.

- Да ну, он же нас из такой ж... в люди вывел, зачем ему...

- Да умри, я сказал, пусть пройдет. - еще раз шепнул высокий, и, вдруг переменился и стал говорить громко, - Впрочем, как ты, говоришь, Гурджиев называл эти танцы?

- Поиском собственного Я или, проще говоря, сущности человека. ответил прыщавый.

- Зачем искать эту самую сущность, если вот он я?

- Ты это не ты, это, примерно как у Юнга, с бессознательной памятью прошлого, только, наоборот.

- Выражайся яснее, - попросил высокий, потрясая точечной головкой.

- Ну б... , помнишь, в ночном клабе я рубашку на себе порвал, а ты подошел и спросил о Платоновской космологии?

- Да, под мальчика, который хочет в Тамбов.

- Я сказал, что космос идей невозможен без ощущения реальности.

- Ага.

- Ну так я с... - прыщавый стал необыкновенно серьезен. - Все это было наносное, в ту минуту, из-за песни. Понимаешь, этот Тамбов, это идея или реальность? Подумал я. Меня певец сбил. Вот я и брякнул, прости.

- Так и что же на самом деле? - строго спросил высокий.

- На самом деле тетка у меня в Тамбове третий месяц не получает зарплату. Так вот это неполучение зарплаты, результат неправляции трансляции...

- Не мельчи.

- Да в испанском варианте, Тамбов означает Травахо, то есть работу, а так как мальчик хочет Травахо, значит пока ее не имеет, вот и в Тамбове нет работы, ну и, конечно, зарплаты тоже нет.

- Толково, ну, а если без Тамбова?

- В сущности, по-суффийски, ни работы, ни идеи работы тоже нет, следовательно, и реальности нет.

- Молодец, что признался, - похвалил долговязый, и сильно ударил по бутылке.

Человек усмехнулся и свернул на Пушкинскую улицу, а там, не повстречав никого, вышел на площадь. Здесь его уже поджидала небольшая группка людей, человек десять-двенадцать, не более. Если бы не глухая ночь, то можно было подумать, что на площади происходит пикетирование классика "Обществом слепых России".

Все как один были в черных очках и с тросточками. Памятник создателю Маленьких Трагедий был зачехлен и как-то странно позвякивал, как будто вокруг была не Москва, а палуба рыболовецкого сейнера. Чуть поодаль на фоне притушенного Макдональдса блестели заиндевелые трубы пожарной бригады. Судя по всему, речи уже отзвучали, и собравшиеся только и ждали когда появится этот ночной пешеход.

Он напрямую подошел к постаменту, дал себя ощупать грузной дамочке, и та ему вручила конец грубой веревки, уходящей куда-то к голове Александра Сергеевича. Человек дернул за веревку. Чехол, сшитый из парашютной ткани с эмблемой десантных войск, взлетел, подхваченный сильным порывом ветра, и пал точно на головы оркестра. Раздалась бодрая музыка, и пес задрал лапу над серым полированным гранитом.

Если бы собравшиеся не были слепыми, то обнаружили бы на пьедестале произведение кузнеца Демидова.

Еще не доиграла музыка, а гражданин с собакой уже поднимались по лестнице в помещение бывшей редакции. Пес, привычно перескакивая ступени, побежал вперед, а Вадим Георгиевич достал спички и зажег керосиновую лампу.

- Конечно, есть определенные недоделки и странности. -продолжал гражданин, как будто собака была рядом, - Например, эти совпадения.

Может быть кого-то они и напугали бы, но я- то знаю, здесь работа подсознания, синдром Раскольникова. Нет, я совсем другое и как же без совпадений, если я серьезно взялся за дело.

Это же как с протухшими тремя процентами, конечно, со стороны казалось, план случайно завышен.

У двери проснулся вахтер и спросил:

- Уже день?

- Нет, ночь.

Вахтер, потягиваясь, встал и нехотя забрался на гоночный велосипед, у которого колеса были сняты, а цепь была наброшена на маленькую звездочку дачной силовой установки. Старик поправил очки и включил пятую скорость. Тускло, как в кинозале, засветилась аварийка, и Вадим, больше ориентируясь по блистающим в коридоре собачьим глазам, зашел в себе в комнату. Отодвинул настольную лампу, поставил керосинку и запустил компьютер.

29

- Понимаешь, майор, наверняка существует противоядие, - рассуждал доктор, сидя по правую руку от водителя, - Тоже в словесном виде, только одна загвоздка, нужно сначала "гиперболоид" раскурочить.

- Во-первых, я полковник, а во-вторых, не вздумай.

- Извини, Вениамин Семенович, майор, полковник, какая теперь разница. А прочесть бы надо, да вот, что делать с больными, не знаю, детвора еще, беспризорники. Не могу рисковать.

- А я сказал, не вздумай.

- Да ладно, - Доктор попытался смахнуть прилипший с наружной стороны листок.

Потом наклонился и прочел:

- "Уголовный кодекс Российской Федерации".

- Судить его надо, - зло выдавил Воропаев.

- Чем именно судить? Уж не этим ли? - доктор опять тыкнул в листок.

Или ты к званию еще и должность прибавишь: Верховный Судья Всея Руси. А по какой статье? По статье Бахтина, "К философии поступка"?

- Есть один вариант.

- Ну?

- Чистосердечное признание.

Доктор рассмеялся и потом, подражая отцу Серафиму, изрек:

- Покайся сын мой! Да, господин майор, ты, оказывается, либерал, то есть романтик, неужто, думаешь падет на колени и землю целовать будет.

Вряд ли.

- Да ведь мужик вроде умный, - не сдавался Воропаев.

- Слушай, умный, это точно, только пока он до главных вопросов доберется, мы тут все передохнем.

- Не знаю. Ничего не знаю. Дел по горло. Из зрячих в комитете один Заруков, вот и мечемся между солнцевскими и люберецкими. Кстати, парни попадаются ничего, как-то на фоне всего остального даже интеллигентные.

- А чего же ты поскромничал, назначил бы сразу себя генералиссимусом.

Воропаев тяжело посмотрел на пролетающие мимо джипы.

- Ты прав. Что майор, что генералисимус, один хрен. Ведь все одна видимость, а фактически у меня нет никакой власти, понимаешь? Все висит на одной неизвестности. Народ в недоумении, братва еще до конца не разобралась, что в натуре никакой власти нет, ведь она привыкла быть вне закона, и сходу так и поверить не может, что и закона никакого нет, да может и знает чего, но и сам подумай, куда ей двигаться, если все дозволено. Вот мы и играемся в прятки - никак друг дружку найти не можем... Но и мне, кроме блефа, ничего не остается, иначе - кранты нам всем.

- Ты его то видел?

- Да.

- И что думаешь, псих?

- Конечно псих. Говорит, управляет миром. Так, знаешь, как бы в шутку, а губы-то подрагивают. Следовательно, верит.

- Да не Кашпировский ли его фамилия?

- По манере очень напоминает. Та же железная уверенность, фразы строит безо всяких неопределенностей, без этой, понимаешь, нашей дребедени - будто, кажется, словно - безо всяких там сослагательных наклонений, просто от спинного мозга, как в гипнозе, четким, уверенным голосом, ну точно Кашпировский, только, на интеллектуальном уровне.

Доктор беспокойно теребил воропаевский рукав.

- Погоди, значит не слухи это, я думал - так, анекдот на фоне всеобщей разрухи. Ах ты, господи, то есть он сам себя считает режиссером, а мы как бы актеришки, в его спектакле, погоди, погоди, да остановись ты.

Воропаев притормозил у очередной Демидовской конструкции.

- Значит, система Станиславского.

- Бери выше.

- Автором?! - воскликнул доктор и уперся в Самокопателя невидящим взглядом.

Потом, похлопав себя по внутреннему карману, уже с ожесточением, прошептал:

- Ничего, сдюжим.

- Эээ, чего там у тебя запрятано? Михаил Антонович, ну-ка покажи, не хочешь? Знаю, гиперболоид там у тебя, ты мне даже думать не смей, погляди нас всего-ничего на целую страну, а глубинка проснется, знаешь чего по утру бывает-то, с перепою в очень нехорошем настроении русский человек, с перепою просыпается, страшен бывает во гневе.

- Страшен мир, может быть, и вправду все это выдумка, фантазия, больной сон, я тебе говорил - давай проснемся.

- Плевать, сон не сон, это все философия, нужно свое дело делать. Вон Андрей вытравляет гиперболоид из паутины... Эх, жаль парня.

- Тьфу, ты, - в сердцах сплюнул доктор, - Чего ты прикидываешься простачком? Ну, а если он прав? Если он, этот Новый Человек, прав?

Воропаев серьезно посмотрел на доктора:

- А если даже и прав! Да пусть так, пусть мы не люди, а только персонажи, что же, свинством жить? Что же нам, остается одна логика да философия? Нет, Михаил Антонович, не только, чувствую должно быть что-то еще. Да и не наша эта философия. Самые подленькие открытия вовсе не в науке и технике с ихними бомбами, самые страшные открытия происходят в философии, потому что нельзя открыть новой морали для человека.

То есть открыть-то можно, и уж понаоткрывали, не приведи Господи...

как только не боятся, черти? Нет, не наша эта философия. Слышь, доктор, не русская.

- Неужели ж думаешь, есть русская?

- Обязательно, верю и знаю, только не эта математика, с Кантом, и Декартом, из А вытекает Вэ, а из Вэ вытекает Сэ. Нет уж, бросьте, господа, хрена, если человеку неудобно, то пусть никуда не вытекает, пусть уж лучше так совсем, остается, пусть вытекает, если не подло, а если подло - хрена! - Воропаев почти кричал, как доктор тогда в ординаторской.

- А кто же будет определять, хреново или так себе? - увлекся Михаил Антонович?

- Господь Бог! - выдал Воропаев и сам удивился своим словам.

- Ну право... - доктор замолчал.

- Иначе пустота, - уже более уверенно сказал Воропаев.

Доктор наконец заметил железного человека.

- Самокопатель, твоя идея?

- Нет, сам пожелал.

- Сам? Странно.

- Да, усмехнулся так, даже весело, и говорит: я знаю, у вас модель есть, я модели очень люблю, пусть по Москве стоят. Будет как сожжение статуи Будды.

- Понятно, на контрапунктах работает. А Лао Цзы кто такой?

- Китаец обрусевший, я с ним на почве изобретательской деятельности сошелся. Хороший мужик, сейчас очень мне помогает.

Доктор впервые за много дней весело улыбнулся:

- Ну, вот это ты хорошо ему впендюрил! Потом достал серебрянную луковицу и присвистнул:

- Майор, давай жми в больницу, у меня обход.

Еще на подъезде к первой градской стало ясно, что стряслась беда.

Сначала, правда, казалось, что это зарево от Боровицких ворот, но если бы оно было оттуда, то оно так и бы и стояло на месте, а тут от Гагаринской до Академии наук оно вылезло на полнеба. Воропаев все понял, и гнал что есть мочи по средней полосе. Машин, правда, кроме редких джипов, не было никаких.

Горело как раз его отделение. Какие-то люди, словно мелкие домашние паразиты, шныряли в округе, кажется, разбегались.

- Наркоманы с трех вокзалов, - догадался Воропаев и автоматически потянулся к радиотелефону, но потом спохватился и выматерился.

Когда они подъехали, здание уже догорало. Сухо, как праздничная пиротехника, хлопали последние стекла и с веселым звоном падали на асфальт. Те, кто мог, выбрался наружу и наблюдал, как из окон прыгают больные.

- Михаил Антонович, - обратилась старушонка, одетая в серый байковый халат, - в хирургическом отделении остался один.

Заметив какую-то кричащую фигуру на третьем этаже, доктор рванулся, но Воропаев его придержал.

- Погоди, Михаил Антонович, не твое это дело. Пойди лучше к больным.

Воропаев скрылся в клубах дыма.

Доктор смотрел на охваченное пламенем окно. Человек расставил руки, упершись в раму. Кажется, сейчас прыгнет. Михаил Антонович, как техник палубной авиации, замахал руками. Впрочем, что он делает, сам о себе подумал доктор. Что мы все делаем, все это мелкая воропаевская суета, разве вылечишься анальгином, если в душе раковая опухоль? Надо резать, резать и резать. В ушах, сквозь грохот и звон, неистово гудел ветер.

Надо резать, опять сказал себе доктор, и заметил, как человек в окне отпустил одну руку и повернулся назад. Неужели добрался, нет, это все пожарные меры, чего тушить пожары, надо спички отобрать. Родители, не давайте детям играть с огнем! Спички детям - не игрушка!

Вскоре появился Воропаев, героически неся на руках ополоумевшего от страха пациента.

- Ну-ка погляди, а я смотаюсь, привезу людей.

Доктор неопределенно махнул рукой и пошел в сквер. На этой скамейке он часто сиживал между операциями, обдумывая какую-нибудь пьесу, или просто так подставлял лицо под ласковое летнее солнце и не думал ни о чем. Его коллеги и пациенты в такие минуты не беспокоили, говоря друг дружке: Михаил Антонович отдыхает.

Доктор полез во внутренний карман и достал тоненькую книжку в строгой черной обложке с грифом одного известного издательства. Развернул и принялся читать.

30

Университет скорее угадывался по отсутствию ветра, которому приходилось огибать главное здание, и здесь как раз было относительное затишье. На улице Лебедева он постоял, пытаясь разглядеть яблоневую аллею. Но и тут ничего не получилось, и он вспомнил картину Ван Гога с очень похожими деревьями, как будто писалась она не на юге Франции, а прямо здесь, на Ленинских горах.

Потом он думал о голландце, о его письмах, и о том, что зря тот поехал в Париж, потому что лучше, чем "Едоки Картофеля", нет картины. Во всяком случае красивее. Он в последнее время все чаще вспоминал именно эту картину. В особенности вечерами, когда они зажигали керосиновую лампу и ужинали картошкой. Картошку копали втроем с Серегой и Ленкой Гавриной у биофака на экспериментальных грядках. И потому она каждый вечер была новая и вкусная. Ему показалось, что пахнет печеным, и он, глотая слюну, пошел к Ломоносову.

У догоравшего костра стояла только Даша. На ней было все то же старенькое взрослое пальто. Казалось, она его ждала, и только для теплоты ворошила едва тлеющую золу.

- С кем это ты на лошади катался? - сухо спросила Даша, подворачивая нетронутый еще переплет красочного издания "Эзотерические сны ближнего зарубежья."

Андрей смущенно пожал плечами:

- С Катериной.

- Красивая.

Даша смахнула испачканной рукой жиденькую прядь, и теперь Андрею показалось, что перед ним золушка.

- Когда я ее увидел в первый раз, мне показалось... впрочем мне всегда кажется что-то еще, кроме того, что я вижу. Вот я смотрю на твое перепачканное лицо и мне кажется перед мной Золушка. Я никак не могу увидеть то, что есть на самом деле, а все время что-нибудь представляю, и получается как бы из головы... Даша по взрослому усмехнулась.

- И что же ты в ней увидел?

- Мне показалось, что она не просто красавица, а символ.

- Символ? - удивилась Даша.

- Да, так смешно, наверное. Символ будущей России, то есть, может быть, не конкретно, а вообще в смысле надежды. И мне вдруг захотелось быть с этим будущим, то есть, жить и смотреть - как оно все получается, - Андрей смутился,

- Впрочем, теперь понятно, что все мы для чего то созданы и что-нибудь символизируем...

- И что же я символизирую? - Даша вызывающе посмотрела на Андрея.

- Мне кажется, я тебя уже раньше встречал, только это было во сне.

- В саду камней? - подсказала Даша и поежилась.

- Да, и в японской электричке. - Андрей теперь точно вспомнил свой сон, -Ты была с Петей. Видишь, как все устроено хитро, я уверен, что и все остальные видели этот сон, наверное мы все снимся эНЧе.

- эНЧе? - переспросила Даша.

- Можно просто Че, - Андрей как-то болезненно улыбнулся, - Новому Человеку мы снимся, ты снишься и моя мама, и Вениамин Семенович, и Петька, и даже тот старик в коляске, который считает его своим сыном. Мы играем все в одном спектакле.

- Нет, я не играю, вот в школьном спектакле я играла Соню Мармеладову. Правда, он догадался. Эн Че на кладбище подошел ко мне и сказал: вы мне Соню проститутку напоминаете. Мне так стало стыдно.

Он такой с виду мягкий, вначале соболезнования выражал, а потом прямо так и сказал. И еще попросил за отцом поухаживать. Я, конечно, отказалась, а когда все это случилось, пришлось. Даша, помолчала и добавила:

- А Пете подарил конфету шоколадную. Петька любит сладкое и взял с радостью, расслабился, развернул красивую обертку, а там пусто.

Понимаешь, как в одном старом черно-белом фильме, плохой дядька дарит ребенку обманку. Дарит и смеется, мол, шутка, и там еще паренек в фильме сказал, я запомнила на всю жизнь: "Дядя, вы дурак?". Я именно это "вы" запомнила.

- Нет, он "ты" сказал, - поправил Андрей, - Странно, где ты могла видеть такой старый фильм, я думал их, теперь считают ненужными, эти фильмы шестидесятых.

- Нет, показывают в неудобное время. Ну так вот, эНЧе точно так, как в том фильме, улыбается, а говорит совсем другое.

- Я знаю, - перебил Андрей, - про пустоту я знаю...

- Да, говорит пустота - это лучшее, что можно подарить ребенку.

- А что Петька? - заволновался Андрей. Даша улыбнулась.

- Петька сказал, что в пустоте летает топор, купленный на чертовы деньги. А астрономы наблюдают в телескопы восход и заход топора. У Петьки каша в голове, он перепутал Карамазовский топор с Раскольниковским. Но есть еще один, мы купили в качестве реквизита за пятьдесят тысяч, только не обычный наш топор, а новый - похож на индейский томагавк.

- Это не у Петьки в голове каша, а у эНЧе. - Андрей задумался и ему пришла в голову новая мысль, - Наверное, Новому Человеку в детстве тоже такую конфету подарили и, чтобы исправить положение вещей, он решил пустоту внутри красивой обертки превратить в золото мира.

Даша пошурудила в золе и выкатила из кострища фигуристую, как спутник Марса, картофелину.

- Хочешь есть?

Андрей кивнул головой и поднял с земли аналог небесного тела. Тело было горячим и он стал перебрасывать его из ладони в ладонь и шумно пыхтеть на него морозным паром.

- Да погоди же, пусть остынет, - смеясь, посоветовала Даша, доставая второй спутник.

- Я в детстве астрономией увлекался, - Андрей протянул картошку и так и держал ее, несмотря на боль, - Смотри, картошка похожа на планету.

Еще горячую, новенькую, а мы, как боги, дышим на нее, чтобы на ней пробудилась жизнь.

- Да нет, чтобы съесть, - опять засмеялась Даша.

- Значит Ван Гог рисовал богов, а я-то думаю, почему эти бедные люди кажутся мне такими прекрасными. А мы убили этих людей...

- Не мы, а он.

- Не знаю, ничего не знаю, я сыграл свою роль отменно.

- Перестань, ты единственный, кто сейчас пытается что-то исправить.

- Я, Даша, трус, и от этого все и произошло.

- Это ты про арку?

- Рассказал... - Андрей попытался сковырнуть черную хрустящую корку.

- Но ты ведь на Ленинском... это же подвиг...

- Именно, понимаешь, подвиги люди совершают из трусости. От неумения помочь. - Андрей, сказал это просто, глядя в Дашины глаза. - Если не можешь помочь - сойди с ума. А я даже с ума не сошел, не смог. Не было сил, не знаю, я не мог ни с кем разговаривать, матери два месяца не отвечал на письма, стыдно было. Ведь я у нее один.

- Эх, Умка, Умка... - только и сказала Даша.

В этот момент из-за спины Ломоносова, где была такая же темень, как на картинах Рембрандта, таинственно поскрипывая, появился старик.

Пожалуй, он был единственным человеком в этом городе, кого не огорчало отсутствие снега. В своей спортивной шапочке с буквой "С" в ромбике он напоминал участника специальных гонок для инвалидов.

Андрей удивился, что не заметил его раньше, следовательно, инвалид все время был здесь рядом. Тот быстро подрулил прямо к молодому человеку и внимательно посмотрел в его лицо. Так историк пытается найти в настоящем отблеск минувшего времени. Он смотрел еще несколько мгновений и потом тихо, но уверено прошептал:

- Умка.

Тогда старик подъехал еще ближе, неожиданно крепко схватил Андрееву руку, испачканную в золе, и поцеловал ее. Андрей как-то брезгливо отскочил, но старик пододвинулся опять:

- Прости меня.

- За что? - наконец обрел голос Андрей.

- Он мучил меня, специально, - захрипел старик, - он специально все подстроил, чтобы я каждый день, каждую минутку видел того человека.

- Да кто он? Кто подстроил? Какого человека? - Андрей абсолютно ничего не понимал.

- Простите, я плохо говорю, я давненько не говорил, да если честно признаться, никогда еще и не говорил нормально, поэтому-то я и путаюсь, но чувствую все очень точно, понимаете?

- Нет, - честно признался Андрей.

- Ах, действительно, точно пес, все понимаю, да сказать не могу, вот именно что пес, все дело в этой собаке, скажите, зачем он ее притащил?

Андрей посмотрел на Дашу, пытаясь понять, что стоит за этим нервным потоком. Он только видел, что старик чем-то болеет, но отчего такая путаница, в которой и ему, Умке, находится место.

- Эту собаку, но дело-то, конечно, не в ней, дело, конечно, совсем в другом, в страшном липком потоке, который захватил нас всех, тогда, там, но, ей-Богу, не ведали, не понимали, думали, так проскочим, пили, жрали, но, и то сказать, ведь все ж для вас думали, для нового человека, то есть не то, нет ...

- Старик начал испуганно отмахиваться от чего-то руками, - нет, не нового человека, для кровинушки, для ребеночка, они малые совсем, ничего не знают о будущем, и как же не постараться... ведь оно же твое, родное, а он... - старик прервался махнув кудато в сторону Лужников, - до сих пор там под стеклом, впрочем, конечно дело-то не в нем, а в нас, во мне, да и что он теперь? Да и что он тогда? Ведь были и другие, с Богом, но знаешь, Умка, вы уж простите, что я на ты, мы все-таки, ах, опять не то, не надо бы это "мы" вовсе употреблять, потому что именно из-за этого "мы" все и происходит, но отчего же я не боялся Бога-то, да очень понятно, - теперь старик как-то обрадовался, будто наконец обрел нежные слова, - потому что не было Его, понимаешь, какая подлость, не было Бога, его и нет совсем!

Старик замолчал или остановился, но вовсе не для эффекта, а казалось, именно сейчас до него самого доходит смысл своих слов.

- Если не веришь, что он есть, то нет, ей-богу, нет!

Даша подошла к плачущему старику и обняла его голову:

- Ничего, ничего, Георгий Афанасьевич, все уже прошло, успокойтесь.

Мы теперь на Ленинских Горах, вы же так хотели здесь побывать.

- Нет, нет, Дашенька, ничего не прошло, все только начинается, я не думал, что так скоро, то есть я забыл уже, и вдруг, вы, молодой человек, не обижайтесь на меня, я так рад, что вы мне позволили...

Андрей ничего не понимал.

- Ведь, я не у вас руку поцеловал, у него...

- У кого?

- У вашего отца, - выдохнул старик.

31

Доктор прочел первый абзац и ничего страшного не произошло. Впрочем, именно это его и насторожило. И еще, рассказ был набран предательски крупным шрифтом, и конец его казался далеким. Он оторвался от смертельного рассказа и, подышав на шариковую ручку, записал на листках "Для заметок": "Текст чем-то напоминает популярную статью, когда автор заведомо знает больше, чем читатель, во всяком случае, он так думает, и это его знание предполагается настолько сложным, что его следует упростить, расцветить и как-то донести читателю. Но главное, умный популяризатор знает, что результатом прочтения должно стать не понимание предмета, а такое радостное впечатление, будто предмет стал понятен. Пишет монологически, то есть безо всяких лишних словоблудий и борьбы идей, короткими, уверенными фразами. Держит дистанцию и долбит в одно место. Кроме того, персонифицирован.

Читающий чувствует, что обращаются именно к нему. Здесь применяются так называемые места общего пользования, успешно эксплуатируемые экстрасенсами, астрологами и обычными психоаналитиками. Например, если сказать, что вы "человек не злой, а просто вспыльчивый", или "общительный, но в сущности одинокий", или "у вас так много дел, и только занятость мешает вам иногда прийти на помощь", и читатель сразу поймет, что речь идет лично о нем." Доктор специально писал подробно, не заботясь о стиле, стараясь точно передать свои впечатления. Потом опять начал читать. Теперь его мнение укрепилось.

Стали появляться имена философов, мыслителей, перемежаемые элементарной похабщиной, психологически точно вкрапленной в единственно нужные места. Это было страшно и дико, и еще его охватила твердая уверенность, что где-то он уже это видел, что-то до боли знакомое, но нет, не из литературы, но тоже где-то прочитанное, то есть испытанное при прочтении, и ему стало не по себе.

Он хотел тут же об этом записать на пустых листках. Кстати, наличие этих пустых листов в книге, предназначенной убить читателя, произвели на доктора какое-то особое гнетущее его душу впечатление и, так и не записав очередных мыслей, он решил сначала дочитать до конца и этот абзац, но увлекшись, проскочил красную строку...

Его поразило не то, что писавший обращается именно к нему, а то, что тот использует его собственные мысли, причем некоторые из них были даже еще не продуманы до конца, а здесь уже блистали как новенькие жигули, сошедшие с конвейера. Как ездят жигули - известно, но это было уже и неважно. Доктор увлекся. Так увлекаются горением сухие сосновые щепки, когда их поджигают для развода. Мысль о щепках, и тем более о костре, рядом с дымящимся еще зданием его родной клиники, вполне была объяснима, тем более что как раз именно благодаря пожару он и мог читать. Но странно было другое, отчего это Михаил Антонович свободной рукой будто искал в кармане спичечный коробок. Да вот же он, подумал доктор и чиркнул серной головкой.

Вокруг стало совсем не то. Поликлиника стояла цела целехонькая, и даже лучше, чем до пожара. И щепок никаких не было, правда, спичка еще горела. Он поднес ее к обгорелому и когда-то затушенному бычку.

Хм, усмехнулся доктор, а ведь я бросил курить. Впрочем, он часто бросал курить. Он оглянулся опять, не понимая, почему вокруг свет и тепло. И зелень, свежая, сочная, такая бывает только в мае, с клейкими листочками, с прелыми запахами, с тревогами и надеждами.

- Да точно май, - вскрикнул доктор обнаружив веселый птичий щебет. Или все-таки снова сон? Он стал внимательнее присматриваться, будто искал какую-нибудь мелкую деталь, какую писатели обычно добавляют для наивного читателя, что-то вроде бутылочного осколка, блеснувшего в грязи. Мол, если будет какая бумажка грязная на газоне или, на худой конец, монетка стертая... Ах ты черт, - доктор заметил изогнутое пивное стеклышко прямо рядом со скамейкой. Да нет, разве ж это критерий, ведь кажется именно это стеклышко всегда и лежало здесь в прошлой реальной жизни. Господи, да ведь не заграница, чтоб удивляться мусору. Здесь Россия, и деталей этих пруд пруди на каждом углу - никаких дворников убирать не хватит.

Да, уж доктор успокоился и теперь радовался вновь. Ни костров, ни ветра, ни самокопателей. Господи помилуй, неужели ж осталась жизнь ни с чем не сравненная прекрасная дребедень! Он от удовольствия хлопнул себя по колену. Вокруг полным ходом шла реабилитация. Мужики стучали по столу косточками. Женщины эти косточки перемалывали, и все было как и положено. И его никто не трогает, понимают, хирургу мешать нельзя, пусть посидит, отдохнет. Ведь, это наше дело в домино стучать, а у него работа серьезная - спасти и сохранить.

Да, он любил свою работу, потому что лечить - это дело с результатом. Конечно, не всегда успешно - ведь не Бог, да кое-что умеет. Он поиграл тонкими красивыми пальцами и испытал удовлетворение.

Доктору не сиделось. Ему хотелось с кем-нибудь обязательно поделиться своим знанием. Как раз по аллее шел сухой, как заключение о смерти, мужчина. То был профессор-физик с тяжелым, третьим инфарктом. Уж он-то должен понять меня.

- Здравствуйте, Владимир Михайлович, как самочувствие?

- Отлично доктор, добрый день! Профессор очень приятно улыбнулся.

Вообще, надо сказать, он больше был похож не на профессора, а на студента, только не молодого. Да и было ему лет сорок пять.

- Знаете, профессор, я тут на скамеечке заснул и приснилась мне какая-то философская чепуха, но не просто метафизика, а конкретная довольно неприятная комбинация, впрочем, даже жуткая и страшная.

- Бывает. А что конкретно, извините, если вторгаюсь?

- Да конкретно долго рассказывать... Я в этой связи хотел спросить.

В чем все-таки состоит единство картины мира?

- Физической? - профессионально уточнил профессор.

- Ну, например, да.

- Единство физической картины мира состоит в том, что разные студенты, решая одинаковые задачки, часто получают один и тот же ответ. - Владимир Михайлович улыбнулся.

- А без шуток? - доктор еще не совсем отошел от сна, а чувство юмора по-видимому просыпается в человеке последним.

- Знаете, доктор, без шуток, можно много чего наговорить, и про критерий истины, и про копенгагенскую школу, но, лично для меня, по самому большому счету именно это и является доказательством существования мира. Во всяком случае, меня это очень радует. Радует и в тоже время настораживает.

- Поясните вашу мысль.

- Ну, возьмем, например сердце человека.

- А, это ближе.

Доктор вначале обрадовался, но потом насторожился.

- Сердце человека, с физической точки зрения - это насос, сокращаясь, оно создает перепад давления в полном соответствии с законом Бойля-Мариота... - профессор с сомнением посмотрел на врача, и даже как-то извинительно улыбнулся, будто он грязно выругался.

- Да, да, - понимающе кивнул доктор, - фамилию припоминаю.

- ...под действием которого кровь гонится по сосудам, кстати, и в голову, - продолжил Владимир Михайлович. - Так вы знаете, что замечательно - хотя сердец столько же, сколько людей, и у каждого из этих людей свой взгляд на мир, зачастую весьма далекий от крайнего материализма, несмотря на все это сердца бьются в точном соответствии с законами Бойля-Мариотта. Меня этот факт просто настораживает.

- Настораживает? То есть вас как физика?

- Как человека! - профессор улыбнулся, - Ну и как физика, конечно, впрочем, я не могу вам точно сказать, где эта физическая часть у меня конкретно расположена, знаете ли, все эти границы весьма условны.

- И что...

- Так вот, представьте на минуту, такой странный мир, в котором у каждого человека, внутри свой личный закон Бойля-Мариота.

- Тяжеловато лечить в таком мире.

- Не то слово, но гораздо хуже то, что так и должно было быть, если бы мир действительно был дикой неодушевленной природой.

- Ну, это как-то странно слышать из уст естественника.

- Отнюдь, - уверенно возразил Владимир Михайлович, - А ели бы я вам сказал, что это не мои слова, а слова Альберта Эйнштейна...

- Право не знаю.

- Да не важно, Эйнштейн тоже ошибался, но, правда, не всегда.

- То есть, вы хотите сказать, что закон этих Бойля с Мариоттом потому существует, что кто-то специально его настроил?

- У вас светлая голова, доктор, очень рад за нашу медицину. Только курите вы зря.

Михаил Антонович виновато улыбнулся.

- Да, странно мир устроен, - вдруг профессор переменился, Мы вот говорим о философии, спорим, весело пикируемся, бренчим на гитарах, поругиваемся, а меня все один студент мой мучает, то есть теперь уж бывший мой студент. - Профессор помрачнел,

- Я почему-то все время думаю о нем.

- А что, интересный студент?

- Да, необычайно интересный человек, талантливый, умница, но очень, как бы это сказать вам, без кожи, что ли, казалось бы, чего теперь в тоску впадать, живи, работай, а он, знаете ли, начитался Кастанеды, и стал миром управлять.

- То есть как управлять, - опять насторожился доктор.

- Ну как, не знаю уж точно, не силен я в этом, да ведь я и не знал толком ничего, вот только уж потом... - профессор будто оправдывался.

- Потом ? После чего?

- Он, представьте, с закрытыми глазами поперек Ленинского проспекта пошел...

- И что?

Доктор замер, а профессор прямо поглядел ему в глаза и выдохнул:

- Погиб.

- Но может быть, он был предрасположен? Знаете ли, бывают такие впечатлительные натуры.

- Бывают, и нередко, ведь их было на самом деле двое таких у меня...

- Как? А что, второй тоже?

- Нет, пока нет...

- Я, кажется, знаю, о ком идет речь...

Они не говоря ни слова с пониманием посмотрели друг на друга.

- Что же делать? - доктор задал вечный вопрос.

- А я уже сделал, - профессор хитро улыбнулся, - Конечно, все зависит от него самого, но кое-что я предпринял, нет не спрашивайте, то есть не поверите, если скажу, да вот и скажу, я в книгу написал.

- То есть вы оговорились? - доктор опять насторожился, когда услышал про книгу.

- Нет, именно не книгу, хотя я книгу тоже написал и не одну, а на этот раз написал точно в книгу. Представляете профессора московского университета, воровато пробирающегося в ночи к одной из монументальных чугунных скульптур, вы наверное знаете, у высотного здания, в таком очень социалистическом духе исполнены.

Доктор живо представил чугунных студентов, расставленных вокруг университета с высочайшего благословения Иосифа Виссарионовича.

- Кстати, понимаете, какая хитрая штука, ведь он и нас спасти бы мог...

- Нас-то зачем? - удивился доктор.

Теперь он заметил как по зеленеющему газону спешит сестричка. Девушка в стерильно-белых одеждах еще издалека крикнула ему:

- Доктор, с Михаил Антоновичем, кажется инфаркт, - протянула свиток, почему-то пергаментный, с красной изрезанной линией, - Вот кардиограмма.

Он внимательно посмотрел на зазубрины, черканул вокруг некоторых большой прописное "О" и уверенно скомандовал:

- Готовьте к операции, - и, обратившись к профессору, развел руками.

- Извините, работа.

- Понимаю, - как-то странно улыбнулся Владимир Михайлович, точно как при упоминании Бойля-Мариота.

- Не скажу, что вы меня успокоили, но все равно спасибо.

- Не стоит, - коротко отрезал профессор и пошел дальше по аллее, которая теперь казалось бесконечной.

Доктор посмотрел в московское небо цвета берлинской лазури и подумал, а хорошо бы махнуть с сестричкой на Оку, там он знал отличные места, с золотистыми песчаными отмелями, с рыбалкой, с отдельными домиками санатория "Заречный". В операционной все уже было готово. Больной был накрыт по грудь белой простыней. Зачем они белое-то постелили, подумал доктор и как можно уверенней посмотрел в глаза пациенту. Тот был бледен. Беспокойно следил за всяким движением хирурга.

- Ну что, братец, сердечко пошаливает? - он похлопал Михаила Антоновича по плечу и оптимистически улыбнулся.

Доктор действовал смело и решительно, то есть автоматически, сам же все продолжал обдумывать диалог у скамейки. Наверняка физик пошутил.

- Ну-ка сейчас поглядим, что у нас с законом Бойля-Мариотта.

Он одним движением резанул больного и вскрикнул от боли.

- Черт, что же они без наркоза режут? - Подумал Михаил Антонович. А впрочем, некогда, ситуация критическая. В глазах пошли разноцветные круги, из которых постепенно возникли кадры Бондарчука "Война и Мир", но не батальная сцена, а именно взгляд из телеги смертельно ранеными глазами Андрея Волконского. Доктор не любил Толстого, и ему было обидно смотреть эту картину именно сейчас. Впрочем, небо стало как-то тяжело крениться, и появился кусок Бородинского поля. Оно было видно сквозь тонкие сухие стебли овса, подложенного для мягкости в телегу. Полки наступали, конница обходила флангом, на пригорке в белых обтягивающих толстенные икры панталонах сидел император. Но все это было скорее в его голове, а на самом деле сражение уже покрывалось дымкой, будто его телега была аэропланом. Вскоре в сиреневом тумане покрытый показался город. Отсюда он напоминал Москву.

- Пристегните ремни, - послышался голос с неба. - Через несколько минут наша телега совершит посадку в городе Париже.

- Но как же Париж? - удивился доктор, - Там Эйфелева, а здесь Останкинская! В небе кто-то засмеялся и пояснил:

- Ах, Михаил Антонович, право, как же так, всю жизнь мечтали, а когда мечта замаячила, не признали. Да ведь это и есть, доктор, наш Будущий Париж!

- Но отчего он так пульсирует.

Доктор видел, как вся панорама стала подергиваться, будто их телега попала в турбулентный слой.

- Так ведь Париж этот в вашем сердце, Михаил Антонович.

- Отлично, - быстро вспомнил доктор и уверенно щелкнул ремнем, - Я знал что, так и будет.

32

Куда идти? Без разницы, все и так при нем. Слепые московские окна и их негасимая квадратная чернота. Сейчас Москва ему представлялась геометрической проекцией прошлого на плоскость настоящего, подвешенную в неведомой пустоте перпендикулярно линии времени.

Неоспоримым доказательством этого были названия московских улиц. Его всегда забавляли московские улицы. Где еще, в каком мире или в каких временах могли бы пересечься Ломоносов с Ганди или Ленин с Лобачевским? Уж конечно, не в Нью-Йорке, и даже не в Париже, хотя, хотя, вот, например, во Флоренции есть улица Гагарина, и пересекает ее какая-нибудь виа Гарибальди. Но здесь столпотворение характеров и лиц похлеще. Интересно, понимает ли еще кто-нибудь, сколько красивых мыслей возникает на московских перекрестках?

Куда не пойди, везде есть над чем задуматься. Да он и в самом деле уже не стоял, а шел, и как-то даже слишком быстро. Во всяком случае, пес не плелся, а бежал трусцой за хозяином. Впрочем, что значит быстро? Сколько лет можно пройти за пять минут? Да и зачем считать, если времени нет. Да и не помнит он ничего, забыл, стер, убил, нет, впрочем, если он и забыл, то ноги-то помнят! Вот удивительно, что в сию минуту он посмотрел на себя со стороны, и увидел две бодро шагающие конечности. Где у них располагается память? Слышишь, Умка, ноги сами шлепают, не признавая головного мозга. Пес почему-то заскулил, как-то очень тревожно. Уже далеко позади осталась Манежная площадь, как и все остальное, сильно опустевшая. Даже из ночных работниц было раз два и обчелся. Все-таки не зря всеобщее образование народа происходило.

Старая площадь тоже была позади, а с ней Маросейка, и все-все Бульварное кольцо, как странно, когда все позади, а что же тогда впереди? Что может быть там, ТАМ, впереди, если ВСЕ позади? Пустота.

Он присмотрелся, задумался, остановился, то есть не задумался, а наоборот, перестал думать, впрочем, черт с ним, все слова, от которых только суета и несварение мозгов. Он оглянулся. Вокруг теперь было совсем не то, что раньше. Оно было огромным, нежным, сладким, и одновременно тревожным и даже страшным. Он попытался припомнить нечто подобное, найти какую-то остроумную метафору, как обычно это и делал, стараясь расчленить на более простые и понятные части, но оно не хотело ни на что и ни с кем делиться. Оно желало быть только самим собой, и в то же время поглощало все остальное, включая и пса, и особенно его хозяина. Нет, нет, кажется, и в нем есть прорехи, сейчас мелькнуло что-то и в нем свое... Вадим похлопал по карманам, будто что-то искал. Да нет, стихи не могли быть в карманах. Они могли быть только в голове, в памяти, а там все позади. Оно, кажется, насторожилось и слегка отодвинулось, освободив небольшой проем или, лучше сказать, промежуток, куда сразу устремилась его фантазия.

Наверное, так же в неизлечимых палатах на минуту отступает раковая опухоль, когда кто-нибудь расскажет анекдот. Дурацкая и мерзкая аналогия. Я вовсе не болен, во всяком случае не безнадежно, вот он мой проемчик, вот щель, вот промежуток, подпол, стена , уступ, холодный серый камень, как много в этом звуке для сердца, в сердце пламень едва горел подобно детским ищущим в ночи ребро седьмое цифра семь трамвайным счастьем движется к мостам Санкт-Петербурга кренясь, ломая вертикаль и освещая черный медленный буксир, кричащий о душе, что помнит смену караула у главного поста, где ночь и день передают судьбу, как палочку, атлеты... жизнь, жизнь прошла, остановите, стойте, раз сомкните разъединенные черты, пусть будет все ОНО, без швов и узелков, я с ним хочу лицом к лицу без страха и расчета, как есть стоять в ночи, сомкнись же надо мной, высокая река, я рыба для тебя, ты мне - рука, запястье и плечо, ах, плечико какое и ключица, но плечико прекрасней, ведь оно - ОНО, тоскует по устам, тепла ли в них еще моя граница, моя поверхность, под которой бьется кровь всех раненых в сердца...

Нет, не то, стихи не то, рифма убивает жизнь, хотя в ней так много пустоты... В ком? В чем? Неважно, важно не поддаваться, но как же хочется рабства, приди, приди, заполни все не занятое пустотой, без тебя она не слишком пуста. Так исчезают звезды, когда является солнце, что я несу, подумал Вадим, пусть просто встанет рядом, и я скажу, моя девочка, посмотри вокруг - здесь только мы, я и этот ободранный пес, и эта Москва, все притихло и ждет твоего слова, впрочем, ветер, но ветер принесет что-нибудь, другое, забытое, и желанное, как первый снег.

Проем исчез, сошел на нет, и Вадим слился с серой холодной поверхностью. Он чувствовал себя теперь не властелином мира, ни гуру, а просто архитектурным излишеством на китайской стене советского реализма. Конечно, здесь минутная слабость, уговаривал он себя, но как сладко длится эта прелестная минутка, он так и назвал ее про себя прелестной минуткой, в безлунном мраке московской ночи, в тени теней, в нижнем правом углу черного проема парадной двери. Прыгая с обрыва, не забудь захватить кого-нибудь с собой, - хотелось написать на стене рядышком с мемориальной доской. Послышались шаги. Цок. Цок. Цок.

Темно. Неясная фигура на коне замаячила на спуске, приостановилась, наверное, заметила. Щелкнул затвор, как маленький карабинчик, на дамской сумочке. Двинулась к нему. Характер известный, с пути не свернет.

- Ты? - донеслось до него.

Почему, злился на себя Вадим, именно в ее присутствии становлюсь безвольным мальчишкой? С этим надо кончать.

- Я, моя ласточка. - Бодренько, сказал он и самому стало противно.

В чем ему теперь сомневаться, когда все свершилось, и он сам руководит всем. Катерина рассмеялась.

- Я ждал тебя, а ты все не приходила, отчего? Неужели тебе еще нужны какие-то доказательства моей любви? Посмотри, - он показал на серый бордюр, - Видишь здесь нарисована ласточка и стоит моя подпись.

На шершавой поверхности виднелся только перевернутый птичий хвост, напоминавший логотип московского метрополитена. Рядом стояли инициалы В.Н.

- Ты все исполнил, чего же еще не достает?

Вадим усмехнулся. Наверное, даже приторно, и от этого стал ерничать и лебезить.

- Поговори со мной.

- Как, и все? Неужто одним разговором удовлетворишься?

- Им, им одним, моя девочка, несравненная, на что же еще мне, негодяю, рассчитывать? Ведь я тогда от самой дачи шел, видел, как ты падала в грязь, поднималась, хваталась испачканными руками за свои прекрасные волосы, вот, кстати, и заколочка твоя, смотри, - он разжал ладонь, - видишь, запотела, а вообще, как новая. Блеснул платиновый полумесяц в брильянтовых искорках.

- Ах, почему я промахнулась тогда, подло промахнулась, пьяна была, да не настолько, побоялась все-таки. А надо было бы...

- В чем же проблема, - Вадим шагнул на встречу, - Ружье при вас, мадам, на взводе, и я здесь, и никто не пьян, тьфу, не иначе как стихами заговорил, впрочем, у меня есть слабое головокружение, но это ничего, целиться не мне, хотя, если все это только мой дурной сон...  нет, сны надо смотреть на трезвую голову, давай, теперь не промахнись.

- Стой там, - твердо сказала Катерина, - Не смей и думать, я застрелю.

Животные забеспокоились. Пес прижался к его ноге и поджал хвост. Конь гулко перетаптывался.

- Ха, забавно, как, обрати внимание, нет, правда, мне даже интересно, может ли меня уничтожить моя же собственная фантазия, право в этом что-то есть, ну-ка попробуем, - Он шагнул навстречу и Катерина вскинула ружье.

- Вот так-то лучше, черт с ним, если не убьешь, будешь моей, впрочем, ты уже мне будешь не интересна, потому что будешь как все, как этот графоман докторишка, который боится прочитать гиреболоид, знаешь, чего он боится, нет, не смерти, чего ему, атеисту, смерти боятся, боится обнаружить мой талант, понимаешь, опровергнуть боится себя, как Сальери, кстати, жаль Сальери, ведь он знал истинную цену прекрасному, а не умел-с... ну что? - Вадим еще сделал шаг.

Катерина выстрелила в пролетавшую над Садовым Кольцом изодранную тучу.

- Вижу, заряжено, да я знал, что заряжено, можешь не сомневаться, стреляй, в человека, который ради тебя сделал то, что никто еще никогда не делал в истории! Стреляй, - он подошел и взял еще дымящийся ствол, - Нарезное? Не положено-с, ну да ладно, сейчас время неположенного, как там на охоте, помнишь, под Смоленском, солнце, снег, и мы, правда, еще зайцы, здоровая такая матрена, с выводком, ах, ее ты не пожалела, а я тогда, дурак, напился, да водка дрянь была, сивуха... давай, давай я тебе помогу, - он подправил дуло к сердцу, - Что там, заела собачка или порох отсырел, ну давай, раздался щелчок, будто осечка, - Ах неудача, есть патроны еще? Ну, ну, не плачь, глупая любимая девочка, иди, иди ко мне, - Катерина безвольно соскользнула, как отвязанная попона с коня, и Вадим обнял ее.

Катерина закрыла глаза и положила голову на его плечо.

- Вот и отлично. Спор закончен, спор двух сердец. Ты же так здорово мне подыграла. В электричке взяла книжку, как у чужого человека. Я еще шел и думал, узнает или нет? Помнишь, ты мне как-то сказала: я тебя знать не хочу, а я и проверил, да не захотела.

- Почему я не погибла... - всхлипывала Катерина.

- Неужели ты еще не понимаешь?

- Я ничего не понимаю.

- Разве могут погибнуть фантомы?

- И те шестеро?

- И те особенно, конечно, ведь чтобы погибнуть, надо жить! Надо быть отдельным существом, с отдельным сознанием, а они не люди!

- И Умка?

- Умка? - Вадим улыбнулся, -Да, вот же он, смотри, -Умка!

Пес завилял хвостом и принялся тереться о ее ноги.

- Ну а со мной что? Кто я? - Катерина кажется приходила в себя.

- Ты мне смертельно необходима, как муза поэту, как смычок скрипке, как рама картине. Да черт знает как. Ты же видишь, я сам пришел, я был готов умереть... ибо ты - это я, только женщина, но в остальном... Послушай, мы достойны друг друга, мы оба бесконечно преданы истине и не кривляемся, как эти людишки.

- И что дальше?

- Давай сначала поднимемся к тебе, я чертовски устал.

33

Воропаев стоял над свежим холмиком, подставив клочковатую плешь под холодный ветер. Все молчали. Только женщины всхлипывали, и мужики посапывали носами. Андрей, упершись на лопату, смотрел в землю, как раньше на костер, пристально, будто боялся что-то пропустить. Чуть поодаль стоял Серега, пряча замерзшую культю под серое в елочку пальто. Она у него почему-то мерзла в первую очередь.

Доктора похоронили рядом с его любимой скамейкой, и теперь ждали, кто скажет речь.

Казалось, только один ветер твердо знал свое дело. Он наскакивал на людей и деревья, на их обнаженные головы и кроны, словно грубое матерное слово. Но сейчас никто не замечал ветра.

Андрей почти не знал доктора, а еле сдерживался от слез. Да и хоронили долго, земля без снега промерзла сантиметров на сорок, и они долбили ее по очереди. Было даже жарко. Когда появилась красная московская глина, стало полегче. Потом кто-то принес белую простыню, и доктора завернули на иудейский манер и кое-как опустили на дно.

- Хоть бы снег пошел, - вдруг сказал Воропаев.

Воропаев за последнее время привык хоронить, но здесь, здесь было другое, и он надолго прирос взглядом к могиле.

Что же ты, Михаил Антонович, говорил же я тебе, эх, земская твоя душа, пошел поперек сценария, думал, и вправду спектакль, ан, вишь как ломануло, полюбил я тебя, откровенный мой человек, за сердце беспокойное, верил, значит, не ведая сам, верил, ну ничего, спи спокойно, Москва не первый раз горит, отстроится, еще лучше станет, будет он, будущий Париж, погоди, - Воропаев громко скрежетал стальными коронками, - ничего, ничего, мы в Филях отсидимся, пускай Наполеон погуляет, померзнет в Русской пустоте, а потом уж держись, до самого второго Парижу гнать будем, а если куда на восток задумает, так не надейся, мы и до внутренней Монголии доберемся, нечто зря мы КВЖД проложили? Не хрен рельсам ржаветь, до самого Порт-Артура души нашей махнем, и восстановят на будущих картах - ПРОШЛИ КАЗАКИ, слышь Михаил Антонович, русский человек - широкий человек, его не загонишь в подсознание, хрена, жили без архетипов, и дальше жить будем, а если кому не в мочь без пустоты, так, Господи помилуй, мы ж ее вам открыли, летай сколько хочешь вдали от Солнц, пока провизия не кончится и обратно к мамке не потянет, так мы им всем вставим, Михаил Антонович, еще не перевелись невтоны духа... только зря, все ж таки, гиперболоид курочил, чего там было искать, сколько калашникова не разбирай, он не станет мармеладом стрелять, вся эта конверсия в душе произойти должна, не в уме, понимаешь, а в душе, ну прости, прости, я и сам много глупостей наделал, но уж лучше глупость от сердца, чем горе от ума...

Он очнулся, когда почувствовал, что кто-то дергает его за рукав. Этот Серега поворотил Воропаева от могилы. Тут появилось новое незнакомое лицо в кепке. То есть, на голове у человека был блин из кепки, перевязанный шарфом, как это делают при зубной боли. Человек сам был похож на свой головной убор, во всяком случае, казалось, он давно уже позабыл, для чего появился на свет.

- Громадянэ, вы господа чи товарыши?

- Кому как, - ответил Воропаев, опять повернувшись к могиле.

- Ты почему без очков?

- Окуляры, навищо? Що цэ на Московщини робыться? Знову ХКЧП?

- Да вроде, - ответил полковник, - Только интеллектуальное, знаешь что такое интеллект?

- А якжэ, - обиделся мужик, - У мэнэ освита высша... - и, будто извиняясь добавил, - ...нэзакинчена тильки.

- Из Украины, значит, - отстраненно проговорил Воропаев.

- Ни, я з пид Клыну, дви нэдили йшов, а що тут робыться на Московщине? Газэт нэ шлють, тэлэбачення зовсим гэпнулось, навить Лыбидынного Озэра нэ кажить.

- Лучше бы ты, мужик, там в деревне и сидел.

- Да я и сыдив, докы батько нэ вмэрлы, - мужик снял кепку и перекрестился.

Воропаев, измученный совпадениям, насторожился.

- Погоди, ты чего мужик, ты не из храму ли?

- Щоб нэ так.

- А отца Серафим зовут?

- Да, тильки хфамилия у неого нэ наша.

- Вот так встретились, отец Серафим, - Воропаев хрустнул челюстями. - как же? Да кто же знал? - Потом опомнился, посмотрел на посиневшего от холода мужика и вяло спросил:

- Что, леса рухнули?

- Та, яки там лиса! Правда, колы цэй бисов витер подув такы впалы, та батько простудылысь и помэрлы, - мужик перекрестился, - А як помырав, мэнэ простыв, я там грих одын мав, да и нэ одын, а вин казав, що прощае мэнэ и молытыся будэ за мэнэ, а щэ казав, пиды до Москвы у пэршу клинику, знайды доктора Михаила Антоновича, и пэрэдай йому вид мэнэ тэж благословение.

- Опоздал мужик, нету больше Михаил Антоновича.

- Ось тоби раз, ну дила. Мужик снял блин и перекрестился.

- Ты молитву какую знаешь? Тот пожал плечами, прижимая свой картуз к груди.

- Чого ж, я отца Сэрафыма отпував и доктора зможу.

Он перекрестился и начал на древнеславянском языке:

- Упокой Господи душу православного Михайила Антоновича...

После отпевания Воропаев сказал:

- Пойдем, помянем Михиала Антоновича, - он подошел к жигулям, достал из бардачка докторскую флягу и мерные стаканчики.

Армахгедон выпил, даже не скривившись.

- Що ж цэ робыться, кныги жгуть, ликарни жгуть, що цэ пэкло?

- Ничего, сдюжим, - сказал Воропаев.

Ему вдруг захотелось спать. Да и то сказать, летом бы уже светало.

- А щэ батько казав, якщо зустрину коррэспондэнта, наказаты йому, нэхай покаеться.

- Какого корреспондента? Корреспондентов больше нет, - сказал Воропаев.

- Да був одын, нэначэ нэзрячий...

- Понятно, - Вениамин Семенович вспомнил про звонок из Клинского района.

- Дуже гордый, аж злый, - добавил мужик, разглядывая притихшую Москву.

- Тебя как зовут-то? - спросил Воропаев.

- Армагхедон, - задумчиво сказал мужик. -Я колы йшов до Москвы чув, що збыраеться вийско з пид Тамбову.

- Ткачи? - почему-то спросил Андрей.

- Ни, кугхуты, да може и ткачи, кажуть, трэба владу у Москви  поставыты до стенки... - Армахгедон пытался воспроизвести русскую речь.

- А когда выступают? - насторожился Воропаев.

- Да кажуть, вже йдуть и завтра пид утро будуть у Москви...

- Приехали, теперь уж точно...

- А чого воны нам - мы ж нэ влада. Кажуть влада тэпэр у голови, а хто у нас у голови - интеллигенция, пысьменныки, профессора... и ийих передовой авангард пресса. Четверта влада и четвэрта революция, бо воны прыдумалы такый епирболоид, - Армахгедон перекрестился, - и друг друга як дустом травлють.

- Да нет уж никакой интеллигенции, - спорил Воропаев, будто это Армагхедон пришел из Тамбова.

- Интеллигенции николы нэ мало.

Воропаев оглянулся на могилу и прошептал:

- Прощай доктор, нам пора...

34

Он отвык от женщин, и теперь суетился как подросток. Он не ожидал, что все так быстро произойдет, он ждал сцен, уверток, обмана, презрения, Бог знает чего, но она так быстро оттаяла и теперь была прежней Катериной. Но фокус в том, что сам он уже стал забывать эту конкретную женщину, и ему хотелось, что бы все произошло как-то более возвышенно, не так мерзко, и от этой мерзости суетился еще сильнее:

- Сейчас, сейчас, черт, что за одежда на тебе, где она расстегивается? Сверху или снизу? Где же?

- Где... - она вспрыснула как девчонка и, сделав паузу, которой мог бы позавидовать Олег Янковский, добавила:

- ...сверху... - и снова рассмеялась, -...или снизу.

Чтобы успокоится, он начал говорить.

- Милая, упрямая девочка, браки совершаются на небесах, а алхимические браки происходят в пустоте. Ты видишь, как они все ошибались, они думают, что я мужлан, начитавшийся умных книг, что я только и способен на насилие, скажи, разве это похоже на изнасилование? Кстати, о нем мы еще поговорим, - он наконец расстегнул застежку и ощутил прилив нежности, - Сволочи, что они с тобой натворили, эти Каутские, Бронштены и Кропоткины, да на тебе живого места нет. Врете господа, умом Россию не взять, да и аршином, где он, ваш фаллический аршин? в палате мер и весов в парижах?

Слюнтяи интеллигенты, символисты х... , Он сделал очередной шаг и почувствовал себя мастером международного класса по спелеологии, Они оболгали тебя, называли тебя продажной тварью, сочиняли о тебе похабные анекдоты, особенно эти инженеры человеческих душ, знаешь, Катерина, что литература подобна тому, чем мы с тобой сейчас занимаемся, вопрос только в том - каким образом трахнуть читателя, здесь у каждого свой физиологический стиль и темперамент, - Вадим стал понемногу привыкать к изменившейся обстановке, - завязка, кульминация... катарсис, о катарсис, о, этот сладкий, вечно зовущий катарсис, но сейчас не об этом, сначала надо обольстить, то есть прельстить, что бы читатель хотя бы слегка задрожал от предчувствия того самого удовольствия, которого он и заслуживает. Вначале прикосновения должны быть нежными, как бы невзначай, но вполне в определенных местах, по этим легким едва заметным штрихам читатель догадывается о будущем наслаждении, это может быть всего лишь игра, поиск друг друга в складках вечности, - Вадим поднажал, и Катерина вскрикнула, закатывая глаза, - но это всего лишь намеки, они только обещание, ведь чтобы выбраться из этих складок и воспарить в свободном полете сознания, в особом взлете освобожденной мысли, нужны особые внезапные решения. Представь себе, что на концерте в зале Чайковского, после Lacrimosa Моцартовского реквиума, когда зал, затаив на два такта дыхание, ожидает нового подъема, дирижер оборачивается и громко посылает публику к такой-то матери, что на литературном языке подобно заборному слову в девяностом сонете Шекспира. Но вернемся к прозе жизни, - новая, казавшаяся теперь бесконечной итальянская кровать, глухо закачалась, подобно бывшему маятнику Фуко в Исаакиевскос соборе.

- Лучше романа ничего быть не может, стихи и рассказы, видишь ли, хороши, но они слишком мимолетны, как случайные связи, их нужно еще и еще, это болезнь юности, а настоящее чувство рождается в крупных формах, - он ощутил в руке что-то мягкое и круглое, - но и здесь злоупотреблять не стоит, меня просто мутит от трилогий, представь себе, каково спать с классиками - это ж сплошное хождение по мукам, или, положим Лев Николаевич - Война и Мир, так что на самом деле, Война или Мир? Или только Война, скажем Миров. Бесконечные длинноты, нет, тут нужен другой подход: ни Войны, ни Мира, как в Бресте. И никаких соавторов, соавторы - это натуральная групповуха, что за тусовки в интимном месте, нет, господа, это уж совсем никуда не годиться, а с модернистами, бррр.

- Да, это точно, - подтвердила Катерина. Вадиму показалось неуместным ее скороспелое согласие, но он уже был сильнее обстоятельств.

- Кстати о символистах, они похожи на советского интеллигента, который трахает жену с фигой в кармане, точно не зная чем занять руку, - Он для ясности на время сделал фигу и покрутил пред Катиными глазами, - видишь, совсем не то, поэтому и не бывает у символистов настоящего катарсиса.

- А, вспомнила теперь.

- Где застежка?

- Нет, я вспомнила, почему на самом деле я от тебя ушла.

- Почему? - Вадим затаил дыхание, хотя это было совсем не просто.

- Ты меня никогда не устраивал, никогда...

- В каком смысле, - спросил он, теряя нить литературного монолога.

- Как мужчина, прости.

Вначале он сделался как Борис Николаевич Ельцин на октябрьском пленуме столичного горкома партии. Но это даже подействовало в нужную сторону.

Какой-то период все катилось как по сценарию - автоматически. Потом его охватило неукротимое бешенство. Он почти кричал, кажется, о Борхесе, вспоминал Письмена Бога, с кем-то спорил, возражал неоплатоникам, почти трагически по Платону, взывал к мировому порядку, вот погодите, орал он в зеркальный потолок екатерининской спальни, придет новый Аристотель, он вам устроит сумрак законов... все вы критяне, пошлые мелкие лгунишки! Где вы видели человека? В бочке? В общественном сортире или в луноходе? Дудки, интеллигенты, слюнтяи, ну-ка подставьте свою левую ягодицу, пороть, пороть, всех пороть до полного изнеможения в Пустоте...

Потом запел:

- Мы вышли все из Шинели,

мы дети страны дураков

Нам сам Мармеладов не страшен,

Под мышкой у нас Пустота.

Быстрее, быстрее, ооо... - вскрикнул Вадим, - Катарсис!

35

- Так вот оно на самом деле как!? - вскрикнул доктор, выходя в здание аэровокзала через услужливо протянутый рукав к его телеге.

Ему было даже немного неудобно, что он прибыл сюда на таком допотопном транспорте. Слишком все вокруг напоминало Шереметьево-2. Но не в советском варианте, с угрюмыми пограничными рожами и воровато-суетящимися носильщиками, с тяжелым казенным недоверием и пошлой нервной веселостью отъезжающих, нет, совсем в другом, в каком-то изначальном варианте, собственно для которого все это здание и проектировалось архитектором. Фактически здесь были просто воздушные ворота нормального большого города. Впрочем, минимальный досмотр все-таки имел место. Когда он нырнул в магнитную подкову, и раздался звонок, перед ним вырос пограничник. Молодой человек в строгой униформе банковского служащего, то есть в тройке с темным неброским галстуком, доктор встречал таких в новых московских фирмах, приятным спокойным голосом попросил вывернуть карманы.

- Скальпель, - удивился пограничник, когда доктор достал из белого халата хирургический инструмент. -Зачем?

- Знаете ли, я доктор. - сильно смущаясь, пояснил Михаил Антонович.

- Вам это больше не понадобится, - таможенник навсегда отобрал скальпель и освободил проход.

Доктора поразил яркий искрящийся блик на стальной поверхности падающего в мусорное ведро скальпеля. Казалось, там на мгновение возник его больничный кабинет, с прозрачным шкафом, с мерными стаканчиками и горкой воропаевских окурков. Он чуть заколебался, даже оглянулся назад, в длинный коридор, уходящий к телеге, потом посмотрел в чистые спокойные глаза таможенника и уверенно шагнул вперед. Вот и все формальности, с волнением повторял про себя доктор, сидя в вагоне и рассматривая новый пейзаж. То есть опять же, за окном было прежнее подмосковье, но совсем другое. Электричка неслась с такой бешеной скоростью, что реальный сложный пейзаж, состоявший из когда-то нарезанных в социалистическое время соток с однообразными, как лица членов политбюро, домами, превращался в сплошной зеленовато-голубой поток. Казалось, впрочем, какое- "казалось", здесь все было точно как и должно быть. Это был икрящийся огоньками, словно ночное море за бортом океанского лайнера, бесконечный летящий мир, мир его мечты. И не только его. Он оглянулся. Приятные умные лица, скромные, в душу не лезут, вон те шестеро вообще отделились от мира дружеским задушевным кольцом, слышалась гитара и низкий уютный баритон. Играл профессор. Они узнали друг друга и обменялись легкими приветственными взглядами.

- Давайте к нам, присаживайтесь, - позвал профессор, Одна из женщин по доброму улыбнулась и, поправив собранные в пучок волосы, как это делают школьные учительницы, пододвинулась, освобождая место.

- Спасибо, мне отсюда прекрасно слышно, очень плавно движемся, вежливо отказался доктор.

Профессор, снимая естественное напряжение, пошутил:

- Мы тут вообще-то наш с вами разговор обсуждаем, а я заполняю паузы...

- Нет, Володя, это мы заполняем музыкальные паузы.

- И давно обсуждаете? - как бы между прочим спросил доктор, а сам немного обиделся, что его без него обсуждают.

- Судя по всему, минут сорок, так что через полчасика приедем. Вы обиделись зря, мы ведь только одну метафизику обсуждали. - Владимир Михайлович посмотрел как-то странно, как там, уходя по аллее, и сказал:

- А вообще хорошо ехать в поезде.

- Смотря в каком, - насторожился Доктор.

- Да в обычном нормальном поезде, который уносит тебя из юности в будущее, мы ведь из похода возвращаемся.

Доктор оглянулся и не увидел еще одного пассажира. Того, напоминающего нижегородского купечика, который ни свет ни заря соскочил, гонимый своим бизнесом, в столицу.

- Скажите, - заволновался доктор, ожидая очередного подвоха судьбы,

- А продавец книг не ходил?

- Ходил, - недоумевая переменой доктора, ответил профессор.

- И что, вы что купили что-нибудь?

- Нет, - улыбнулся профессор, - Он так дарил, говорил - искусство должно принадлежать народу бесплатно.

- Погодите, и вы прочли?

- Да, вещь оказалась очень коротенькой. -И, подумав секунду еще раз повторил,

- Очень короткой.

- И вы живы?

Владимир Михайлович удивленно посмотрел на доктора.

- Ну, и слава Богу, - вздохнул доктор.

Эх, он вспомнил события последних дней, погорячились мы, товарищ полковник. Он прав, этот Новый Человек, рожденный ползать - свободно летать не может. Это ж как дважды два. Хорошо, что я сжег свои пьесы. Правда от отчаяния, но теперь даже рад. Мы все были пленниками прошлого, все эти архетипы, они как гири тащили нас в безумный софистический водоворот. Но каково же ему было преодолеть? У доктора даже закружилась голова, когда он на секунду поставил себя на те моральные высоты. Да, страшновато с непривычки, страшно, но гений, гений превозможет страх.

Он теперь анализировал свой маршрут, свое пробуждение на скамейке в больничном дворике и полет на телеге. Да, именно так, через себя, только через себя, хирургически, через острую режущую боль, человек может стать свободным. Без наркоза.

Он присмотрелся повнимательнее к пролетающему с безумной скоростью потоку и вдруг стало ясно, что там, по ту сторону, нет ничего из того, что было важным в прошлом. И дело было не в отсутствии дурно пахнущих типографской краской костров, и потренькивающих самокопателей. Если бы только это - то была бы примитивная утопия.

Там, нет чего-то более существенного, более важного, того, что бесконечно порождает эти костры, а заодно и все остальные вечные вопросы. Поток был равнодушен. Но это было не холодное равнодушие, как, например, равнодушие санитаров в морге. Поток за окном звал, манил, притягивал. Так притягивает своим совершенством красивая музыка.

Электричка стала притормаживать. Доктор это ощутил не только по инерции - кем-то забытый одноразовый стаканчик, стоявший на откидном столике, поехал вперед, оставив коричневое кольцо пролитого кофе. Но и по тому, как несущийся мимо поток стал потихоньку меняться. В нем появились детали, вначале неопределенные, в виде разноцветных взаимопроникающих пятен с размытыми краями. Такие получаются, когда акварель наносят на сырую бумагу. Доктор сейчас вспомнил даже название техники - по сырому. Ну-ка посмотрим, что здесь на самом деле. Доктор уперся лбом в прохладное стекло.

Из пятен сначала выросли далекие кучевые облачка, далекое синее небо... казалось, еще мгновение, и возникнут ближние контуры этого нового мира. Но тут, как всегда бывает при подъезде к станции, появился аккуратный белый, как лист бумаги, забор, отделявший железную дорогу от остального мира. Как это верно, подумал доктор, безопасность должна быть выше красоты, но и она может быть обеспечена с большим эстетическим вкусом. Он попытался прочесть название станции, вертел головой, пытаясь ухватить взглядом мелькающие буквы, но они слишком быстро улетали, и ему удалось совсем немногое. Он едва прочел, или это были обрывки, что-то вроде: "Монада" или "Триада". По мере торможения слова стали отчетливее. Теперь уже не надо было дергать туда-сюда головой, как будто за окном играют в пинг-понг, а ты все следишь за белым метущимся шариком. Теперь названия просто возникали в квадрате его окна и на мгновение как бы останавливались, словно слайды на экране. Вот перед ним возникло какое-то крылатое выражение на латинском языке, потом правильно написанная фамилия Шопенгауэра на немецком, даже в готическом стиле. Да, здесь не все так просто, думал доктор. Но когда поезд встал - он побледнел и отшатнулся от окна, будто бы оттуда ему плюнули в лицо. Прямо напротив, на идеально белой стене ярко горело хамское заборное слово. И теперь он вспомнил то первое неопределенное начальное настроение, когда он еще сидел на скамейке рядом с догорающей клиникой. Он вспомнил, где это все уже было, и Шопенгауэр, и Лейбниц, и обычная площадная ругань, набранная красивым типографским шрифтом. В его просветленном сознании всплыла длинная и пустая, как математическая бесконечность, череда блистающих книжным золотом корешков с поэтически-красивым псевдонимом великого упростителя Владимира Ильича Ульянова.

36

Едва над Москвой забрезжило чахоточное зарево, послышались далекие выстрелы. Палили где-то на юге, в районе Новых Черемушек. Андрей взглянул на часы - было полвосьмого. А в семь должен был приехать Воропаев на грузовике. На душе стало очень неспокойно, если не сказать крепче. Но крепче Андрей не умел говорить. Потому что все, что ни говорилось крепче, он всегда представлял в точности так, как оно и произносилось. А кроме того, он как-то прочел в дневниках Пушкина, что нарушать приличия по мелочам - это признак не очень глубокого ума. Видно, сам поэт о многом впоследствии жалел. А стоит ли вообще нарушать приличия, теперь спросил себя Андрей.

Для теплоты все спали в телевизионном холле, который напоминал старинную помещичью усадьбу. Точнее то, как видел эту усадьбу советский архитектор. Андрей часто заходил сюда и с замиранием разглядывал высокие балконные двери, через которые проступал засиженный голубями парапет, и за ним решетчатый купол Поклонной горы, напоминавший, пока его не доделали, купол рейхстага. Ему всегда казалось, что именно тот незаконченный каркас и был самым удачным вариантом памятнику Великой Отечественной. А здесь, внутри, над ним нависала терраса, с дубовой фигуристой лестницей, с обшитыми деревом стенами и главное, с огромным круглым окном, которое ассоциировалось с финалом фильма "Чапаев". Он даже иногда представлял, как крошатся стекла, и трещат деревянные лучики под напором крепкого Чапаевского удара, и в окне появляется ребристый пулеметный ствол. Он это видел не раз во время каких-нибудь хоккейных баталий или кассетных фильмов. А анекдотов про Чапаева никогда не любил, и тем более ни одного никогда не помнил. Но всегда знал, что Чапаев еще когда-нибудь явится и позовет за собой - уж очень талантливо сыграл его Бабочкин, и уж очень много над ним смеялись.

- Чуешь, гхарматы? - спросил неспавший Армахгедон.

- Слышу, - почти равнодушно сказал Андрей и начал толкать Серегу.

Тот шевелил во сне губами и от кого-то отмахивался здоровой рукой.

Наконец открыл испуганные глаза:

- Умка, ты? Чего, на лекцию? - он медленно просыпался из какой-то неприятной ситуации в еще более отвратительную обстановку. -Слушай, давай прыгнем в телепортер?

- Ага, а там Володька в засаде сидит с винчестером. - Андрей через силу усмехнулся, - Ладно, одевайся как на экзамен - быстро.

Легонько прикорнувшись к плечу, стал будить маму. Та во сне улыбалась, и эту улыбку он не видел уже лет двадцать. А теперь вспомнил свой поселок, свое невежественное детское счастье и, преодолевая боль, все-таки дотронулся до ее плеча. Мама обрадовалась, что первое, что она увидела этим утром, был ее Андрей.

- Сынок, я тебя видела мальчонкой, ты бежал из школы и испугался соседского гуся, а потом подошел отец и поднял тебя на руки и принес в дом с первой пятеркой.

Даша с Леной спали в обнимку, а старик Нечаев так и спал в кресле.

Его мама прикрыла казенным общежитским одеялом. Нечаеву было уютно здесь, он давно здесь не был, не хотелось. А теперь ему снилось, что он проводит политическую работу в студенческом общежитии. А заковыристый паренек все спрашивает, отчего Сталина вынесли, а Ленина забыли... Но его все это уже не мучает, во всяком случае, не так как раньше, ведь он может в любой момент проснуться и увидеть добрые Умкины глаза.

Так он обошел всех и лишь потом взглянул в окно. Нет, снега не было, а окно тихо и неприятно, словно неоновая лампочка, зудело от ветра.

Потом громко ухнуло, где-то у здания нового цирка, а это уж почти рядом. Послышалась короткая автоматная очередь, Андрей понял, теперь не девяносто первый и не девяносто третий, белый дом будет здесь, на Ленинских горах.

37

Воропаеву казалось, что он едет не по Москве, а участвует в каком-то сумасшедшем ночном сафари. То и дело навстречу из грохочущей темноты вылетали груженые доверху мебелью и прочим домашним скарбом "Газели", "Бычки" и другая рогатая живность. Москва напоминала саванну во время пожара, только было здесь очень холодно.

- Почему? Почему стоит России чуть-чуть начать выкарабкиваться из глубокой ямы, как появляются люди, увлекающие ее в очередной кровавый вихрь? - сам себе задавал вопрос Вениамин Семенович, пробираясь через начавшуюся с утра очередную бойню.

Он только что расстался с Заруковым, поручив тому приглядеть за семьей, и ехал к Университету. Оттуда уже доносилась стрельба. Чем он там поможет со своей шестеркой? Грузовик достать не удалось - ночью на управление напали пронюхавшие о предстоящей бойне граждане и увели все что было на ходу. Мародерство уже затихнувшее, опять окрепло и приобрело резко направленный транспортный характер.

Когда он у площади Гагарина свернул на Воробьевское шоссе, из темноты вырос "Мерседес". Автомобиль был развернут поперек дороги и мигал всеми бортовыми огнями, как новогодняя елка. Рядом стояло человек шесть с автоматами наперевес. На багажнике возвышалась старая двадцатилитровая канистра. Воропаев притормозил и, не глуша мотор, высунулся из окна.

- Что, братки, у вас проблемы? Вперед шагнул самый длинный с маленькой головкой:

- Нет, папаша, проблемы не у нас, а у вас.

Братва дружно засмеялась, впрочем коротко и холодно.

- А, ... - кисло догадался Воропаев и нащупал пистолет, - Бензина нет?

- Нет бензина, и Москвы нет, и мира нет, и тебя, папаня, тоже нет.

- Как это? - прикинулся простачком Воропаев, и на всякий случай включил мигалку.

Теперь небольшой объем Москвы с жигулями, мерседесом и затаившимися в обоймах свинцовыми мушками, стал периодически вспыхивать неживым синим светом.

- Братва, так это полковник всея Руси, - догадался коренастый прыщавый парнишка и дал короткую очередь по фонарю. Синий объем исчез.

Долговязый повернулся, показал, чтобы не хулиганили, и интеллигентно попросил Воропаева выйти из машины:

- Давай, давай старик, сейчас я тебе объясню, почему ничего нет. Ты поймешь.

Воропаев медленно вылез наружу и встал, ревматически потирая спину.

- Что там, прострелило? - сочувственно спросил долговязый, - Это оттого, что ты, старик, мало двигаешься. Ну-ка, станцуй нам.

- Бросьте, ребята, если вы насчет бензина, то у меня на донышке, да и тот семьдесят шестой, для вашего аппарата маловато будет.

Долговязый усмехнулся и махнул повелительно рукой. Один из компании, с метровым резиновым шлангом в руках, подошел к жигулям и начал колдовать с крышкой бензобака.

- Ну-ка, станцуй нам гопак, - попросил долговязый.

Воропаев, будто бы извиняясь, развел руками, мол, негоже старику пляски плясать, но длинный ударил из калашникова по земле, так, что Вениамин Семенович запрыгал, словно земля стала раскаленной.

- Вот так, уже ничего, теперь сосредоточься и постарайся проснуться.

- Да я и так не сплю, - приседая, кряхтел Воропаев.

- Да у него тут полбака! - крикнул парнишка со шлангом. Долговязый усмехнулся и, будто что-то припоминая, стал говорить вкрадчивым голосом:

- Сейчас займемся поиском сущности, полковник. Мне кажется, ты уже начинаешь просыпаться, вот так, пониже, и спину держи прямо. Но это только кажущееся пробуждение, вроде ты и не спишь, а на самом деле спишь, то есть твое собственное Я не проснулось. Так ты и жил всю свою жизнь, встать! Сесть! Встать! Сесть! Ты как машина, только очень плохая, вроде жигулей. Ты весь во власти эмоций, тебе страшно, и ты можешь только рефлексировать.

Воропаеву действительно теперь стало страшно.

- Но не пугайся старик, мы тебя освободим, ведь на самом деле весь этот мир тебе снится, а когда ты проснешься, ты увидишь, что ничего вокруг попросту нет. Но для этого постарайся сосредоточиться, например, на правой ноге. Да не дрыгайся, и не на левой, а на правой, нет, не понимает, можно и помочь...

Долговязый выстрелил Воропаеву в правую ногу. Тот схватился руками за обожженную правую голень.

- Ага, обратил внимание. Заметь, полковник, из чего состояла твоя жизнь? Тебе все время чего-то надо было от жизни, ты догонял, они убегали, а зачем ты их догонял, для тебя это было не важно.

Воропаев упал на асфальт. Отсюда снизу были видны непропорционально массивные ботинки долговязого, зашнурованные по десантному, зигзагом.

Чуть левее от рифленого каблука в полумраке маячил задний мост Мерседеса и еще пара ног у колеса. Он повернул голову к жигулям. Те превратились в насекомых неестественно больших размеров. Одно обречено, как корова на бойне, опустило голову, а другое выпустило тонкий упругий хоботок и высасывало что-то из-под кожи жертвы.

Внезапно с неба обрушился багровый огненный шар и рассыпался на тысячи блистающих в ночи звезд. Это был окурок долговязого. Воропаев понял, что наступил конец. Послышалось сирбание по дну бензобака. Потом долговязый крикнул:

- Ист! - и раздался выстрел.

38

Поеживаясь, они с Серегой стояли на ступеньках университета, окутанные хмурым ненастным утром, и с удивлением разглядывали демидовскую конструкцию на месте Ломоносова. Петька "для сугреву" бегал вокруг чугунного студента. Тот, вопреки всему, упорно читал раскрытую чугунную книгу, а его чугунная подруга упорно заглядывала через плечо в неизвестный чугунный текст. Впрочем, сейчас Андрею казалось, да что там казалось - то были точно последние читатели в России. Петька как раз залез на колени к студенту-великану и тоже стал смотреть в книгу.

- Эй! - крикнул Петька и вдруг замолк.

- Что там? - Забеспокоился Серега, ревниво взглянув на не сожженную книгу.

- Нет ничего, - протухшим голосом почти прошептал мальчонка.

В этот момент на площадь перед университетом выехал воропаевский жигуленок. Шестерка как-то странно скособочилась, как если бы у нее не было одного колеса. Выписав замысловатый зигзаг, она повернулась покрывшимся паутиной лобовым стеклом ко входу и собралась уже по ступенькам забираться наверх. Андрей отступил, а Серега едва успел отпрыгнуть в сторону. Жигуль ударился бампером в гранитный бордюр и встал намертво. При этом опять рвануло за зданием цирка.

Когда Андрей открыл дверцу, ему на руки вывалилась плешивая голова Вениамина Семеновича. Потом они вместе с Серегой выправили полковника обратно, и тот прошептал окровавленными губами...

- Не успел...

- Что случилось, Вениамин Семенович? - глупо спросил Андрей.

- А, Умка, - тот через силу улыбнулся, - Тамбовские теснят братву... не яс... надо уходить так... они на ... - На чем? - переспросил Андрей. Но Воропаев потерял сознание. Из высоких дубовых дверей выбежала Даша и, сняв с себя платок, перевязала голову Воропаеву. Тот был немного смешон и напоминал Фому из села Степанчикова. Но Андрею сейчас было не до смеха. Воропаев что-то шептал. Он наклонился поближе. - Андрюша, - Воропаев еле двигал толстыми потрескавшимися губами - Ты остался теперь один, а я не смог, не смог, я хотел тебе сказать, Умка, про Золото Мира, помнишь, ты говорил, ты... -Воропаев приподнял голову и посмотрел Андрею в глаза,

- ...ты не стесняйся своей жалости никогда, все другое приложится, а она и есть единственное Золото этого Мира... С южной стороны, от второго гуманитарного, послышался автомобильный гул. Поблескивая хромированными скулами, впрочем, уже изрядно помятыми, через университетскую площадь, как звено истребителей, неслись три фордовских джипа. Из джипов пальнули для острастки по чугунным композициям. Одна из пуль попала в книгу, за которую спрятался Петька.

- Сволочи, - ругнулся Воропаев и выстрелил несколько раз куда-то в направлении Сетуни.

- Не стой, Умка, уводи людей...

Воропаев глухо прохрипел и закрыл навсегда глаза.

Ветер усилился. Далекие разрывы и треск стали перекрываться каким-то новым неотвратимым гулом. Теперь он был низким и как будто живым. То есть в нем определенно слышались утробные булькающие звуки. И источник был не здесь, у гигантского здания на Ленинских горах, а где-то там, вдали, откуда примчалось первое звено джипов.

В этом бессмысленном шуме продрогшие от холода и страха люди не услышали лошадиный топот и не заметили, как на площади появились двое всадников и пес. Рядом с Катериной гарцевал Вадим на черном коне. Они красиво кружились: белый и черный, он и она, будто вальсируя под музыку разрывов далекого моторного гула.

Петька с чугунного монумента крикнул:

- Я же говорил, Кришнамурти вернется!

Андрей, у которого по непонятной причине оказался в руках воропаевский ТТ, обернулся и впервые увидел Учителя. Многие месяцы он представлял его то седобородым рериховским старцем, то индейцем в обшарпанных мокасинах, а то и просто каким-то нечеловеческим субъектом, а тут был обычный гражданин, лет тридцати, с непримечательным лицом, лишь глаза были спрятаны за черными очками. Нет, конечно, на черном коне, в длинном "декадентском" пальто и широкополой шляпе он смотрелся великолепно. Его плеть, перехваченная сейчас посередине, угрожающе свисала ниже стремени, и готова была в любой момент взвиться над Андреем, над площадью, над всем этим миром, чтобы созидать или разрушать. Но, что - уже не важно. Зрелище захватывало еще и тем, что Катерина в своей заячьей шубке с распущенными волосами удивительно подчеркивала какое-то нечеловеческое их превосходство над дикими несуразностями этого московского утра. Да, да, дело было именно в ней, а не в нем, без нее он бы не смог производить столь сильного впечатления.

- Господа, - обратился Вадим. - Вы окружены. Через минут десять здесь будет пьяная, разбушевавшаяся толпа отлично вооруженных людей.

Он чудесным образом ухитрялся оставаться неподвижным, несмотря на беспокойное кружение коня.

- Я вижу, у вас проблемы с транспортом. Впрочем, транспорт в создавшейся ситуации не спасет. Разве что телега...

Андрей оторвался от Воропаева, встал и подошел к всадникам. Пес грозно зарычал.

- Господа, мои планы таковы: я покидаю этот бесплодный смешной мир.

Желающие отправится со мной, - он достал полиэтиленовый пакет с синим кругом на желтом фоне и вынул из него книжную стопочку. - Впрочем, чего объяснять, и так ясно, - и он швырнул под ноги Андрею с десяток книжек.

- Нечаев, снимите очки. - Твердо сказал Андрей, не обращая внимания на книги.

- Умка, неужели тебе мешают мои очки?

- Сними, раз он просит, - почти крикнула Катерина.

Она была, в отличие от Вадима, в каком-то нервном, дерганном состоянии.

Учитель снял очки, и Андрей увидел то, в чем практически не сомневался. На мгновение перед глазами всплыла темная полуночная арка и гражданин, от которого веяло бесконечной холодной легкостью, столь же простой, сколь и непонятной, как презрительный плевок в душу. Андрей посмотрел на пистолет в своей руке, потом на Нечаева. Тот заметил оружие и, кажется, обрадовался.

- Катерина стреляла, пальни и ты, - Вадим засмеялся.

Андрей с отвращением выбросил оружие и сказал:

- Вы правы, Нечаев, человек - это тоже самое, что демидовский самокопатель...

- Я рад, что ты это понял. - улыбнулся Учитель

- Вы не дослушали, Нечаев, - Андрей сейчас собрал все остатки своей слабой воли, стараясь во чтобы то ни стало не смотреть на Катерину.

- Но только человек, не признающий Бога.

- Ну, здрасте, - Нечаев усмехнулся, и в этот момент просвистела шальная пуля.

Но он даже не дрогнул:

- Умка, давай покороче.

- А я уже все сказал, извините, что по-русски.

С юга, со стороны нового цирка, появился ощетинившийся карабинами и гранатометами, мордастый, в пятнах маскировочного цвета, боевой грузовик "Урал". То есть это была обычная армейская машина, но с какой-то страшной, сеящей неотвратимый ужас неправильностью. Андрей присмотрелся и вдруг понял, что источником этого ужаса было парадоксальное несоответствие ее казенной армейской мощи и анархической, неуставной лихости облепивших ее людей. Короче, она была в угаре недавнего боя, в том особом угаре, который бывает во время драки, когда тебя ударили по лицу и скрылись от возмездия, и ты ищешь хоть что-нибудь мало-мальски достойное, чтобы утолить жажду мщения. Вадим махнул рукой, подъехал поближе к Катерине.

- Я же говорил, он решил спятить. У него определенно был план сойти с ума, - и, повернувшись к Андрею, крикнул, - Умов, и откуда у вас такое имя?

- От отца - твердо сказал Андрей.

- Да где же твой отец? - усмехнулся Нечаев

- Что бы его увидеть, надо забраться на табуретку.

- Да вы определенно сошли с ума. - Он хлестнул коня и позвал Катерину, - Поехали.

- Андрюша, - Катерина сильно стегнула коня, чтобы тот стоял на месте, прости! Она наклонилась и поцеловала его в лоб. Всадники пришпорили коней. Но, прежде чем раствориться в этом бесконечном тусклом рассвете, Нечаев подъехал к чугунному студенту и крикнул:

- Петька, как ты догадался, что я в Бога не верю, там, на платформе?

- Вы ж мимо нищих прошли, а кто мимо нищих проходит - в Бога не верит, - и, сделав короткую паузу, математически добавил, - Обратное, вообще говоря, не верно.

Петька помахал с памятника Андрею. И тот нехотя забрался на руки чугунному студенту. Они оба на мгновение прилипли к чугунному тексту.

Вадим махнул рукой и уж было собрался пришпорить коня, как заметил второй Урал, выползающий с севера, в точности такой же, как первый, но только еще более матерящийся и угрожающий. Через мгновение послышался рокот и с запада, из-за бывшей спины Михаила Васильевича.

Они оказались в замкнутом кольце. Ожидая сопротивления, эта механическая петля сжималась профессионально, медленно, неотвратимо.

Всадники остановились, попятились обратно к чугунным людям. Внезапно шальная пуля ударила в стопорную собачку самокопателя, и огромная клешня ожила. Колесо повернулось, за ней шестеренка, и толстый многожильный трос стал наматываться на барабан. Неприятно заскрипела система блоков, и где-то в голове Самокопателя громко звякнуло.

- Это он задал себе первый вопрос, - крикнул Андрей, - Где я?

Массивный атлетический диск вышел из положения равновесия и стал раскачиваться, подобно маятнику. Но то был не обычный маятник, и даже не маятник Фуко, а система маятников, подвешенных на общую ось и связанных пружиной, по-видимому, снятой с обычного дивана. Вслед за первым стал раскачиваться второй, третий, и каждый из них по-своему дергал подвес, отчего вся конструкция зазвенела, как музыкальная шкатулка.

- Теперь пошла цепочка формальной логики, - Андрей уже успокоился и комментировал как лектор.

Очевидно, металлическое позвякивание Самокопателя гармонически ложилось на пугающее завывание ветра своеобразным ритмическим инструментом, как ударные ложатся на классические симфонии в некоторых современных интерпретациях. Поэтому вначале получилось даже комично. Но постепенно демидовская партия перехватила инициативу и загремела поверх таинственного гула какой-то новой мощной мелодией.

Казалось, добрый милый Августин переходит в стройное бодрящее пение Марсельезы. Андрей крикнул Вадиму:

- Нечаев, вы математик, это я вам как математик говорю, вы поклоняетесь обычной арифметической логике, а эта - логика Самокопателя. В ней есть все, кроме Бога, следовательно, - Андрей кричал, перекрывая сумасшедшую музыку самокопателя, - следовательно, в ней нет и человека. Как в туристической красоте; впрочем, этого вы не поймете. Так что читайте, пока не поздно, ваш гиперболоид.

Он поднял с земли книжечку и кинул ее обратно Вадиму.

- Глупости, - тот нервно рассмеялся и оглянулся на Катерину, -Умка, эта музыка не доиграет. Я знаю, что грядет катастрофа. И знаешь, почему? Потому что Иисус Христос покинул этот мир навсегда, и его самокопателями не спасешь.

Ударило в портик университета, и сверху посыпались архитектурные излишества.

- Мир, из которого ушел Иисус Христос, уже никогда не будет таким, как прежде, - упрямо возразил Андрей.

В этот момент страшная и неистовая марсельеза как будто взвилась в серое небо, ударила по низко летящим тучам поcледним аккордом, и самокопатель рухнул с постамента. Наступила странная тревожная минута.

Грохот и позвякивание как по команде прекратились. Кажется, даже замерли грузовики. Все застыло, как перед последним решительным ударом.

Только ветер еще свистел, но и он переменился, будто иссякала его тысячелетняя мощь.

- Эй, дядя, а гиперболоида-то и нет! - Петька засмеялся, как Олег Борисов в фильме "Крах инженера Гарина", тонким треснувшим фальцетом.

- Что значит нет, - удивился Нечаев.

- Ну откуда он мог появиться? Ведь его невозможно дописать, не погибнув самому! А вы живы, - Петька сделал паузу и добавил, - пока.

- Я жив, потому что это мой мир, - возразил Вадим.

- Вряд ли, - спорил Петька.

- Ладно Петька, не тяни, читай, - крикнул Андрей.

- Что читать? - недоумевал Вадим.

- Чугунную книгу, - усмехнулся Андрей, - Эх, Нечаев, вы помните про ветер? Вы, несомненно, талант, жаль, что эту пустую конфету подарили такому таланту. Тот ветер, вы говорили, есть слово, и когда оно произнесется, этот сумасшедший мир исчезнет. И сейчас Петька его произнесет в слух, и этот мир исчезнет.

- Читай, Петька - еще настойчивее попросил Андрей.

- Оно на букву Ха, - крикнул мальчонка.

- Читай же!

Петька посмотрел вокруг. С высоты, с колен чугунного студента вся площадь перед университетом лежала как на ладони. Но Петька почему-то стал смотреть не на красивых всадников, и не на глупые механические чудовища, и вообще не на площадь, будто намертво зажатую стальным сегментом цвета хаки, а высоко в небо, откуда торжественно и плавно, как на Рождество, падали огромные мохнатые хлопья. Мальчик для страховки ухватился за края чугунного фолианта и что есть мочи прокричал в светлеющее с каждой буквой небо имя настоящего создателя этого мира.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Сквозь волнистые туманы раннего сентябрьского утра несется первая электричка. Я сижу в третьем вагоне. Сзади тихо посапывает пьяненький гражданин. Но он где-то в углу, в стороне, а настоящее, пассажирское сообщество не спит. Тренькает гитара. Мы, нестройно тянем про то как белые флаги развешивает старый Домбай.

Пассажирский поезд или даже электричка представляют собой такое замечательное место в котором особенно ярко раскрываются характеры людей. Например, пассажиры глядящие в окна, кажутся мне замкнутыми одухотворенными натурами, и наоборот, люди вовсе не обращающие внимания на пространство в котором они двигаются - на самом деле более открыты к этому миру. Я лично раньше любил смотреть в окна, да и теперь не прочь, но как-то с годами у меня все больше пробуждается интерес к пассажирам. Вот и сейчас, возвращаясь из похода, с компанией, уже заметно постаревших, друзей, я то и дело отрываюсь от окна, за которым, кстати, пробуждается редкое, по красоте, сентябрьское подмосковье, слегка подернутое волнистой пеленой туманов, с золотистыми островками березовых рощ, отрываюсь и всматриваюсь в многозначительные детали на лицах моих друзей и просто случайных попутчиков.

Мы разговариваем, спорим, весело пикируемся, потом замолкаем, бренчим на гитаре, беззлобно поругиваемся, а тем временем потихоньку удаляемся от ностальгического ночного костра, возвращаясь к реальным заботам текущей жизни, которая, быть может, именно своей текучестью и делает наши встречи такими желанными и искренними. Впрочем, наверное, я слишком поддаюсь минуте, и нарочно романтизирую наше путешествие стараясь продлить прелесть его очарования.

Вот, например, тот, спящий битюг напоминает мне дореволюционного купечика. Чуть поодаль сидит батюшка, да не обычный, гладкий розовощекий поп, а скорее инок, иеромонах, с красивым правильным лицом, и в очень потрепанной одежке. Я вспоминаю тысячестраничное описание американской жизни и православной веры отца Серафима Роуза.

Потом мой взгляд сваливается с духовных высот на испачканные колени молоденькой девицы, сидящей почти рядом с иеромонахом и вспоминаю другую девушку, тоже красавицу, но шикарную, в кожаной куртке с отворотами, в кожаных брюках, гарцующей на белом коне посреди сумасшедшего московского движения. В воздухе плавает обрывок нашего вагонного спора, в виде только что заданного вопроса:

- А есть ли вообще хоть какое воздействие литературы на жизнь?

Ухватывается за вопрос наш брат-медик, или лучше сказать, медбрат Миша. Он мне напоминает не обычного врача, а одновременно и Булгакова и Чехова:

- Варечка... - говорит Миша, а точнее мне это слышится как "Варечка",

- ...никакой литературы вообще не бывает. Не бывает, потому что есть только жизнь, а буквочки, то есть словеса обличенные в крупную форму, представляют собой лишь попытку, то есть даже не попытку, а именно предисловие, к настоящей жизни, так сказать туман над озером, а не само озеро, или туман над землей, а не саму землю с человеками...

- Туман?! - задумывается Наташа Щеглова поправляя поседевшую прядь за ухо.

- Например, - усмехается Миша.

- Значит это воздух и мы им дышим, - догадывается Наташа.

- Да, нет же, - нервничает медбрат. Он вообще неспокойный, и, кажется, не совсем здоров.

- Этот туман только следствие почвы, как запах болота, а почва, то есть жизнь...

- Тогда причем тут предисловие, - вступает муж Наташи,

- Тогда уж послесловие.

Вениамин, грузный мужчина, наш бывший сокурсник подавшийся еще со студенческой скамьи в комитет государственной безопасности, и потому долго с нами не встречавшийся, представляется мне теперь русским патриотом, но, конечно, не в старом, квасном смысле.

- Вот вы все хватаетесь за слова, ну назовите мне хоть одну книгу, которая изменила бы мир к лучшему? К лучшему! - повторил Миша убедительно подняв к верху указательный палец.

- Скажи им Володька, - обращается он ко мне.

- Что ты, только хитро ухмыляешься, да лицо такое делаешь будто знаешь что-то несусветное. Конечно, ты скажешь - вопрос банальный и изъеден временем, как сыр Чэдлер крысами, конечно, мы не о примитивном субъективном идеализме говорим. Ну что же плечами жмешь, скажи сам-то веришь?

- Сомневаюсь, - отвечаю я и замечаю как иеромонах прижал губы жилистой кистью.

- Во-о-о, не знаешь, потому что нет такой книги милый друг, нету! Ну а насчет дряни, здесь - пожалуйста, потому что почва-то провонялась!

- Ну ты это хватил, обухом по китайскому фарфору, называется, как-то все-таки выползаем потихоньку, вон даже дворники с машин перестали красть...

- Погоди Вениамин про дворников, ты ж сам знаешь дети и то нищие, милостыню просят... - поправила Наташа.

- Куда заехали, я вам про идеальное, вот возьмем Кьеркегора...

- Кто такой? - удивился Веня.

- Философ датский, да, знаешь ли у них в Дании кроме Андерсона еще и философ был в прошлом веке, Сереном звался, так вот он чтобы уберечь свою любовь в первозданном виде, то есть в том начальном этапе который только и возможен между не знающими друг друга людьми отказался от возлюбленной, напрочь, жил бобылем и книги писал о том как сохранить себя от жизни!

- Отчего имя у него русское а фамилия - язык сломаешь? - опять спросила Наташа.

- Да не Сирин, а наоборот, и вообще господа-товарищи, туман рассеется и останется голая правда...

Так мы и спорим дальше, как вдруг, на крутом повороте, половина двери откатывается и в вагоне появляется странный гражданин в черных очках.

Впереди, на перекинутых за спину ремне, покачивается лоток книжной продукции, а в правой руке он держит в черном переплете увесистый томик.

- Новый роман самого загадочного писателя новой волны... интеллигентно предлагает продавец книг.

Санаторий

— Типичный отдыхающий, — сказал директор, рассматривая фотографию с места происшествия. — Эка его скрутило. — Директор поморщился. — Кто нашел труп?

— Обходчик, — ответил Варгин.

— Т-а-а-ак, — директор пощелкал пальцами по столу. — Что говорят эксперты?

— Несчастный случай, — отозвался Варгин и удивленно добавил: — Что же еще могло быть?

— А почему так переполошились на Санатории?

Варгин пожал плечами.

— Послушайте, Варгин, не заняться ли вам Санаторием?

— Мне?! — переспросил окончательно сбитый с толку Варгин.

— Вам.

— Правильно, мне — Санаторий, а Глушинскому — тему Варгина. Им двукрылов, нам пятипалых, — не выдержал Варгин.

— Постой, не кипятись, — директор перешел дипломатично на ты. — Понимаешь, по-моему, они зациклились с этим Санаторием. Пятнадцать лет роют, а все мимо. Тут нужен свежий взгляд постороннего человека. Я не меняю Глушинского. Более того, не думай, что я тебе дам на этом защититься. Вообще, не воспринимай это как научную тему. Так просто съездишь, осмотришься, понаблюдаешь, наконец, отдохнешь, как-никак санаторий, — скаламбурил директор.

— Ты специалист широкого профиля, — продолжал он. — Глушинский с его отделом официально утверждены по этой теме. Они связаны по рукам и ногам: ничего, кроме статистики. А статистика, мягко говоря, удручающая полный застой. В общем, вот, ознакомься, — директор протянул кассету. Разберись, кто этот несчастный, — он показал на фотографию, — и главное, что это за птица такая — Феликс Жижин?

— Веди себя смирно. Учти, связи никакой. Там, — он указал на кассету, — все есть. Да, на Санаторий оформляйся сам, ты — лицо частное, турист.

«Научный», — мысленно добавил Варгин, выходя из кабинета. В приемной он столкнулся с Глушинским. На бурное приветствие последнего Варгин — человек воспитанный — едва махнул рукой и прошел мимо.

* * *

На Санаторий Варгин попал только через две недели. Ему пришлось буквально продираться через ворох бумаг и унизительный таможенный досмотр. Оказывается, туристов тут не жалуют. Небольшая анкета из пятидесяти двух пунктов, заполненная от руки, явилась лишь прелюдией к длинному списку справок, заявлений, гарантий и проч. На фоне этого издевательством выглядела гигантская вывеска, установленная при выходе из центрального вокзала: «Дорогие гости! Санаториум приветствует вас на нашей планете!»

Санаториум — это столица и притом единственный город на планете. Так написано в справочнике, изданном отделом Глушинского «для служебного пользования». В справочнике цитируются выдержки из рекламных приложений, типа: «Санаторий — солнечная планета. Здесь не бывает дождей, но почва необычайно плодородна, что объясняется ее высокой влажностью, обусловленной действием мощных подземных вод. Огромное число минеральных источников, разбросанных по всей планете, оправдывают ее необычное название.» Там же в справочнике отмечается, что за последнее десятилетие Санаторий резко сократил внешние связи. Так, число туристов, прибывших в последние пять лет, составило тринадцать человек. Из них дюжина кропотов с потерпевшего аварию пассажирского звездолета. Тринадцатого идентифицировать не удалось.

На вокзале Варгину посоветовали остановиться в отеле «Улыбка Фибоначчи». «Высший класс, — добавил служащий, — отдельные номера, великолепный ресторан, раздельный санузел.» Знаем мы вашу рекламу, подумал Варгин. Но он еще не знал, что это был последний не закрытый отель в городе.

В отель Варгин отправился пешком. Его приятно поразила чистота города. Все было буквально вылизано, никаких толп, улицы прекрасно организованы. Действительно, санаторий, подытожил Варгин, заходя в гостиницу.

Человек, зашедший в первый раз в свой номер, выглядывает в окно, а потом ложится на диван.

Задрав ноги на спинку дивана, Варгин обдумывал свое положение. Что может понять человек о планете за несколько недель? Ну, не о планете, о городе. Полуторамиллионный Санаториум и я, детектив-аматор. «Инициатива рождает власть» — было написано на одном из домов привокзальной площади. Пожалуй, нужно начинать с трупа.

Варгин позвонил горничной и попросил принести свежих газет. Он начал с «Санаториум таймс». Газета открывалась передовицей под названием «Трудись и не выдумывай». Он два раза прочел статью, но ничего не понял. Речь шла о каком-то нетривиальном прогрессе, об исторической миссии отдыхающих и еще о непринужденности и непредвзятости. Статья была подписана инициалами «Ф. Ж.». Следующие десять страниц пестрели рекламой. Здесь было все: от «идеально прозрачных бюстгальтеров фирмы Чирога» до последней модели домашнего бинокуляра с «отличным часовым механизмом на аккумуляторе». К бинокуляру прилагалась книга З. Дигеля «Прогулки под звездным небом».

Варгин внимательно просмотрел все заметки под рубрикой «Новости и происшествия»,  но ничего интересного в них не нашел. Он позвонил и попросил принести подшивку газет за последний месяц. Но и там ничего не было. Поразительно, подумал он, поднять такой шум на Земле и ни одного слова в своей прессе. Только в седьмое управление поступило пять запросов с просьбой передать труп Ремо Гвалты на Санаторий. Бред какой-то: зачем им труп? Личность потерпевшего установлена, соболезнования правительству и родственникам покойного выражены, труп, как этого и требуют традиции Санатория, кремирован. Царство ему небесное.

Газета пестрела от лозунгов и статей в защиту окружающей среды. Сообщалось об «удивительных успехах по борьбе с загрязнением, замутнением, расточительством и головотяпством». Настораживало еще одно странное обстоятельство — полное отсутствие информации о событиях вне Санатория. Вернее, информация была, но вся она сплошь состояла из сообщений о различных природных катаклизмах, происшедших на планетах, входящих в содружество. Часть информации выглядела настолько фантастичной, что возникало сомнение в ее подлинности. Более того, в качестве главной причины описываемых катастроф выдвигался тезис о якобы допущенных правительствами соответствующих планет стратегических просчетах, а в ряде случаев — о целенаправленной злой технократической воле.

Все это очень странно, подытожил Варгин и снова мысленно вернулся на Землю. Произошел несчастный случай, это очевидно. Бедняга выпал из гондолы канатной дороги. Конечно, ему не повезло. На Кавказе уже никто не помнит, чтобы такое когда-нибудь было. Непонятно только, зачем этот Ремо Гвалта полез в горы?

Варгин набрал номер справочной.

— Сообщите, пожалуйста, номер телефона Ремо Гвалты.

Из трубки ответили:

— Возраст?

— Примерно тридцать пять.

В трубке хмыкнули.

— Рост, вес, коэффициент надежности?

— Не знаю точно, — ответил Варгин.

— Не знаю, не знаю, — передразнили в трубке. — Что же вы знаете?

— Место работы.

— С этого и надо начинать. А то — Ремо Гвалта. Знаете, сколько у нас таких Ремо Гвалта. Провинция…

— Фабрика-прачечная номер сто сорок семь, — перебил Варгин.

После небольшой паузы трубка стала говорить изменившимся голосом:

— Абонент номера не имеет.

— Как не имеет? Какой же он абонент, если у него нет номера? Алло, алло!

Трубку повесили. Варгин снова набрал номер справочной.

— Алло. Добрый день.

— Добрый день.

— Вы не могли бы дать мне телефон Кэтрин Гвалта?

— Могли бы. Возраст?

— Место работы: женская гимназия пятого района. Больше у меня ничего нет.

— Минутку, — ласково сказали в трубке.

Через минутку Варгин знал номер телефона сестры погибшего. Это уже кое-что.

Днем звонить бесполезно, Кэтрин Гвалта, скорее всего, на работе. Варгин решил спуститься в ресторан.

Народу было немного, но официант провел Варгина к столику, за которым уже сидел посетитель. Официант вежливо извинился и взял у Варгина заказ.

Его сосед был явно приезжий, по-видимому, из провинции.

— Да, я из провинции. А вы землянин? — сказал тот, прожевывая телятину. — Был у вас лет двадцать назад. Я фермер, или, как это по-вашему, эсквайр…

— Крестьянин, — поправил Варгин. — А впрочем, может быть, и эсквайр.

Сосед явно был расположен к беседе и Варгин, у которого было несколько часов свободного времени, всячески этому потакал. Для начала Варгин поинтересовался у фермера, как у него с запчастями.

— С запчастями? — удивленно переспросил сосед. — В каком смысле?

— В смысле достать, — пояснил Варгин.

— А-а, молодой человек, пардон, не знаю, как вас…

— Варгин, Игорь Варгин.

— Очень приятно. Доктор Фарбер. — Лицо соседа озарилось самой искренней улыбкой. — У нас, мистер Игор, с запчастями хорошо. У нас с урожаем плохо.

— Что так?

Доктор Фарбер вдруг резко изменился — опустил голову и начал ковыряться в тарелке. Подошел официант. Принес минеральной и тарелку щей. Варгин поблагодарил официанта и попросил дополнительно квасу пару бутылочек. Когда официант удалился, он повторил свой вопрос. Фарбер ответил:

— Понимаете, отходы трудно реализовывать. Собственно, этим я и занимаюсь. Дело-то новое. Специалистов нет. Нетривиальный прогресс — это вам не шутка. Да что я вам про наши проблемы. Как вам город? Хорош?

— Я еще мало видел. Но то, что видел, понравилось.

— Санаториум — гордость планеты. Вот только стал я замечать, как-то пусто стало на улицах. Да и приезжих мало. И еще, — Фарбер наклонился к Варгину, — совсем не стало научной литературы. Я раньше физикой занимался. Иногда тоска заберет — пойдешь в библиотеку «Физикал Ревью» почитать, душу отвести. А теперь нету — не выписывают. Да и наших журналов не сыщешь. Ну, а впрочем, это все чепуха. Хандра у меня. Всегда так, осенью после уборки как-то пусто внутри становится.

Официант принес телятину и квас. Варгин предложил Фарберу. Тот с удовольствием согласился. Квас на отдыхающих действует однозначно: после первого стакана Фарбер повеселел.

— Первое время, как в провинцию попал, я все пытался сеялку усовершенствовать, — рассказывал Фарбер. — То крылья приделаю, то гусеницы. Сунулся я со своими изобретениями туда-сюда. Меня послали. Я им кулаком по столу: «Какой-такой, трам-тарарам, нетривиальный прогресс? Вы зачем меня сюда агитировали?» Физики-теоретики им нужны, мать их трам-тарарам. Потом-то мне объяснили, озадачили.

Варгину определенно нравился долговязый доктор. Чувствовалось, что он не равнодушен к тому, о чем говорил. Рассказывая, он жутко жестикуляровал, дрыгал конечностями, постоянно наступая на ноги.

— Понимаете, мистер Игор, — сглотнув еще кваску, продолжал Фарбер, — в чем вся загвоздка? Загвоздка в зерне. Нет, не в зерне вообще, а в зерне. В ма-а-а-аленьком зернышке. Ведь оно, зараза… — Фарбер запнулся, — она… А, черт…

Варгин весело наблюдал, как собеседник пытается выкрутиться и поддержать свое реноме. Фарбер помахал рукой, будто стирая что-то в воздухе.

— Вот простейший эксперимент, мистер Игор. Весной мы сажаем зернышко в количестве одна штука. Почву не удобряем. Ставим пугало, чтобы вороны не склевали. Делаем ограду, чтобы отдыхающие не затоптали. Водой не поливаем — естественное увлажнение. Что же мы имеем осенью в ответе?

Видя, что Варгин не собирается отвечать, Фарбер продолжал:

— Осенью мы имеем семь зернышек, да еще и стебелек, он же силос. Понимаете, мистер Игор, из одного зернышка и из грязи появилось семь! Повторив этот эксперимент несколько раз, получаем мешок зерна. Приехали. Возникает ряд вопросов: что делать? Кому жаловаться? Некому, вот и бьемся уже сколько лет. Конечно, слава богу, есть засуха, есть наводнения, но это же не надежно.

Вся эта смешная галиматья отвлекла Варгина от своих проблем. Как-то незаметно разговор перешел в другую плоскость. Фарбер предложил прошвырнуться вечерком кое-куда, но Варгин вежливо отказался. Закончив трапезу, Фарбер расплатился за обоих — спорить с ним было бесполезно.

Варгин взял фермера под руку и они вышли из ресторана. По дороге Фарбер не переставал бубнить. Речь его приобрела ассоциативный характер. Он подмигивал встречным женщинам, объясняя, что от них все зло, чуть не свалил фикус в конце коридора и стал рассказывать про то, какие бывают лошади. Когда они зашли в лифт, Фарбер тоскливо стал оглядываться по сторонам, заметил на стенке неприличное слово и громко его прочел. Выглядело это, однако, совершенно пристойно. Физическое образование сказывается, подумал Варгин.

— Вот что такое социальная психология, — сказал Фарбер, проезжая мимо своего пятого этажа. — Мистер Игор, представьте себе два совершенно идентичных лифта. Вот этот, — он погладил стенку, — и соседний. Вся разница между ними только в одном: в этом лифте непристойность на стенке намалевана, а в соседнем кто-то скромно нацарапал: «Все фальшь». Какой же, спрашивается, ответ? Тот лифт отключили, чтоб не смущать детей. — Фарбер рассмеялся.

Наконец он заметил, что едет не туда. Варгин любезно препроводил Фарбера в его номер. Они жарко распрощались. Фермер сказал, что он должен отдохнуть, а после пусть мистер Игор приходит, и они отправятся кое-куда.

Вернувшись в номер, Варгин решил сразу позвонить сестре погибшего. Он достал бумажку с телефоном и набрал номер:

— Алло, могу ли я поговорить с Кэтрин Гвалта?

— Да, я у телефона.

Ну и голосок, подумал Варгин, как у скрипучей двери.

— Добрый вечер.

— Вечер добрый, — в голосе явно прослеживались деловые нотки. — С кем имею честь?

— Моя фамилия Варгин. Я с Земли, — Варгин на ходу выбирал линию дальнейшего поведения.

— Ну и… — голос стал еще суше.

— Я бы хотел поговорить с вами о вашем брате. Если это удобно, конечно, — заискивающим тоном сказал Варгин.

— Да, но он…

— Мои соболезнования.

— Спасибо. Собственно, я о нем знаю мало. Последние годы мы редко виделись.

— Все же, если можно, — настаивал Варгин.

— Ладно, но не представляю, где бы мы могли встретиться. У вас есть идеи? У меня дома неудобно, — кокетливо сдавались на том конце провода.

Чертова кукла, подумал Варгин и сказал:

— Великолепный вечер. Мы могли бы просто погулять. Может быть, встретимся… — взгляд его упал на рекламные проспекты, лежащие на столике, — на площади городской ратуши? У фонтана.

— Погулять? — разочарованно переспросила Кэтрин Гвалта.

Варгин затаил дыхание. На том конце шла напряженная работа и важно было не вспугнуть и не пережать.

— Хорошо. Ровно в семь.

— Спасибо, — едва успел поблагодарить Варгин.

Он раскрыл карту города, купленную на вокзале. К счастью, площадь ратуши оказалась почти рядом с гостиницей.

Выйдя на улицу, Варгин почувствовал, как было жарко и душно в гостинице. Вечер был действительно хорош. Конец бабьего лета. Листья находились в самом начале своего пути с веток на землю. Природа способствует, подумал Варгин и тут же расстроился, потому что вспомнил скрипучий голос Кэтрин Гвалта.

Отдыхающих на улице стало больше. Появилось много частных автомобилей. Варгин пытался разглядеть лица прохожих. Они были все как-то сосредоточены, по сторонам почти не глазели. Те же, кто замечал его, не могли скрыть вначале своего удивления, но через мгновение отворачивались и убыстряли шаг.

На площади городской ратуши в самом деле бил фонтан. Варгин посмотрел на часы. Оставалось еще десять минут. Он подошел к киоску и купил «Вечерний Санаториум». Просмотрев на всякий случай рубрику «Происшествия» и убедившись, что там ничего нет интересного, он сложил газету вчетверо и сел, подложив ее на гранитный бордюр фонтана. «Зажглись первые звезды чужого неба»,  — вспомнил он цитату из одного пошлого романа.

В четверть восьмого на площади появилась молодая женщина весьма соблазнительной наружности. Она быстро пересекла площадь, не обращая никакого внимания на многозначительные взгляды группы молодых шалопаев, и подошла к Варгину.

— Добрый вечер. Я Кэтрин Гвалта. У меня очень мало времени.

На голове у нее была черная траурная накидка.

— Добрый, еще раз, — ответил удивленный Варгин.

— Давайте уйдем отсюда. Здесь полно знакомых.

Они прошли совсем немного и очутились в темном скверике.

— Я вас слушаю, мистер…

— Варгин, — напомнил он. — Дело в том, что я в некотором смысле коллега вашего брата…

— Вы тоже работаете в прачечной? — спросила она.

— Нет. Я имею в виду то, чем занимался ваш брат раньше — математическую экономику. Я читал его работы. Почему он переменил род занятий?

— Не знаю, по-моему, его уволили. О, в этом нет ничего удивительного, у него был ужасный характер, — ответила Кэтрин и спохватилась: — Ах, что я говорю. Он был удивительный человек. Правда, я его очень плохо знала. Ведь он был намного старше меня. Жили порознь, встречались редко и никогда не понимали друг друга.

— Как вы узнали о случившемся?

— Мне позвонили, — она задумалась. — Да, именно позвонили и спросили, не появлялся ли у меня Ремо.

— Когда это было?

— Пятого сентября, — уверенно ответила Кэтрин.

— Извините, я вас перебил. Вам позвонили второй раз?

— Да, откуда вы знаете?

— Догадался, — ответил Варгин.

— Мне позвонили на следующий день и сообщили, что он погиб.

— Кто звонил?

— Капитан городской ячейки УНП.

— Чего, чего? — не скрывая удивления, спросил Варгин.

— Унии Нетривиального Прогресса.

— Бред какой-то, — вырвалось у Варгина.

Кэтрин резко встала и ледяным тоном сказала:

— Я прошу избавить меня от ваших выпадов. Я как член Унии предлагаю вам впредь… — ее буквально трясло, — …не употреблять. Мало того, что я пришла на встречу с землянином. Только по просьбе капитана, он просил…

— Как по просьбе? — спросил Варгин. — Вы сообщили о нашей встрече?

— Конечно, — уже совершенно успокоившись, говорила Кэтрин. — Меня специально предупредили на этот счет.

Сестричку второй раз вытягивать будет накладно, подумал Варгин и сказал:

— Прошу меня простить, если я невольно задел ваши чувства. Это от неожиданности, я же на Санатории в первый раз.

— В первый раз? — Она снисходительно посмотрела на Варгина. — Так вы совсем отстали от жизни. Вы же ничего не знаете. Для начала вам нужно посетить наш музей, театр, сходить на открытое собрание, — в ней проснулся учитель гимназии. — Почитайте на худой конец нашу периодику.

— Спасибо за дельный совет. Я обязательно займусь этим. — Варгин помахал «Вечерним Санаториумом». — Кстати, у кого могут быть бумаги Ремо?

— Понятия не имею.

— Ну, были же у него друзья…

— Наверно, но я ничего о них не знаю. Вы извините, уже темно, а я ужасно боюсь темноты.

— О, я вас провожу.

— Не сочтите за труд.

Пока они ехали в такси, Варгин пытался расшевелить ее память. Спрашивал о детстве, о родственниках. Поговорили о гимназии, о воспитании подрастающего поколения в духе непринужденности и непредвзятости, но она так ничего и не вспомнила о своем брате и его друзьях. Эта совершенная непредвзятость к своему брату страшно разозлила Варгина. Особенно его раздражало то, что все это развивалось на фоне ее неоспоримых женских достоинств.

Когда они прощались, Варгин все же не выдержал:

— Так вы говорите, первый раз вам звонили пятого?

— Да, — подтвердила она. — А что?

— Дело в том, что сообщение о гибели Ремо Гвалты поступило на Санаторий второго. Прощайте. — Он сел в дожидавшееся его такси.

На обратном пути Варгин заметил преследователей на черном лимузине. Когда, в сопровождении почетного эскорта он подъехал к гостинице, из лимузина выскочил отдыхающий и побежал наперерез. Так, начинаются страсти-мордасти, подумал Варгин и поспешил в отель. Все же его быстро догнали и взяли под руку.

— Мистер Варгин? — вежливо спросил детина. — Игорь Михайлович?

— Да, — покорно подтвердил Варгин.

— В двадцать три ноль ноль вам будет звонить президент. Постарайтесь быть в номере.

От удивления у землянина отвисла челюсть.

— Всего-то? А гонки с преследованием зачем?

Отдыхающий замялся, не зная, что ответить — видно, был не уполномочен.

— Да и что это за президент? Президент, собственно, чего? — напирал Варгин.

Детина окончательно сконфузился и попятился назад.

— Эй, постойте, куда же вы? Скажите хоть, как его зовут?

Но тот бухнул в авто и был таков.

Что я люблю в незнакомых городах, так это ненавязчивость, подумал Варгин и поймал себя на том, что стал размышлять в стиле «Санаториум таймс». Он посмотрел на часы. До разговора с президентом оставалось полчаса. Может, Фарбер что-нибудь прояснит?

Фермер, утомленный квасом, спал. Но по деревенской своей привычке спал чутко и проснулся от первого стука в дверь.

— Кого там нелегкая… — ничего не разбирая спросонья, проворчал Фарбер.

— Это я, Варгин.

— Вар-Вар..? А! Мистер Игор. Минутку, минутку, — он открыл дверь. — О боже, что за вид?

Варгин стал осматривать себя.

— Это я о себе, — засмеялся Фарбер. — Как петух, переспавший ночь в чужом курятнике, оставшемся без предводителя. Мне снилась ферма — я с женой и детишками. Да, я вам не рассказывал, у меня двойняшки…

— Доктор Фарбер, я очень спешу, мне сейчас должны позвонить.

— О, понимаю, понимаю, — подмигнул Фарбер.

— Да нет, не то, — перебил Варгин. — Мне будет звонить президент.

— Сам?! — воскликнул Фарбер.

— Сам, — на всякий случай подтвердил Варгин.

— А президент чего? — спросил Фарбер.

Варгин обиделся.

— Ну ладно, ладно, не обижайтесь, мистер Игор. Что за президент?

— Вот об этом я и пришел спросить. — Варгин рассказал ему все, что знал о президенте.

— Не нравится мне это, — сказал Фарбер. — Черт знает что происходит в этом городе. Ну, поговорите с этим президентом. Не упрямьтесь.

От Фарбера нечего было больше ждать и Варгин, попрощавшись, пошел к себе в номер.

В двадцать три ноль ноль в номере раздался пронзительный рев телефона. Варгин даже вздрогнул, — ну и звонки у здешних телефонов, — и подождал второго звонка. Когда звонок прервался, он поднял трубку.

— Алло, я слушаю.

— С вами будет говорить президент Чирога, — произнес женский голос, которым объявляют победителей денежно-вещевой лотереи.

В трубке что-то затрещало.

— Мистер Варгин, я вас приветствую на нашей гостеприимной земле.

— Добрый вечер, — только и успел вставить Варгин.

— Я буду рад, если представитель Земли посетит наш скромный товарищеский ужин, — речь сопровождалась треском, — посвященный юбилею общества «Земля — Санаторий».

Треск кончился и трубка снова заговорила приятным женским голосом:

— Ужин состоится завтра. За вами пришлют вечером автомобиль. Форма парадная.

Трубку положили. Разговор окончился. Остался неприятный осадок какой-то предрешенности. Ну и манеры, подумал Варгин и лег спать.

* * *

«Не спать, не спать, не спать…» — голосом человека, уставшего от своих слов, кричал коридорный. Голос приблизился и стал еще невыносимее. Хлыщ приподнялся с кушетки и крикнул:

— Заткнись, собака!

Скрипнул замок. Дверь открылась. На пороге стоял коридорный.

— Встать!

Невыспавшиеся, озлобленные, дикари нехотя слезали с кушеток.

— Желудя поднимите, — приказал коридорный.

— Его-то хоть оставь, — нерешительно заступился Корень. — Сам ведь знаешь — вредно ему не спать.

— Вредно?! — коридорный ехидно посмотрел на заступника. — Вон Хлыщу пусть спасибо скажет. За его «собаку» будете до утра уголь разгружать.

Подняли Желудя. Тот, ничего не понимая, моргал глазами. Дикари кое-как построились.

— Руки за спину, наполеоны! В котельную шагом марш!

Строй из четырех дикарей двинулся по коридору.

— Ну-ка, повторяй за мной! — крикнул коридорный. — Не спать! По счету «раз» громче. Раз!

— Не спа-а-ать, — дурным голосом завопил Желудь.

Все остальные промолчали. Коридорный махнул безнадежно рукой. Весь день он работал и ему очень хотелось спать. Он уже проклинал и Хлыща за то, что тот не выдержал и огрызнулся, и себя за то, что заставил дикарей идти в котельную и сам был вынужден идти за ними.

Дикари проснулись окончательно и начали цыкать на Хлыща.

— Ты тоже хорош, — сказал ему Корень. — Мог и потерпеть. Не так уж громко орал коридорный. Ему приказано, вот он и орет. Проорал бы свое да и спать пошел.

— Не знаю, как я сорвался, — начал оправдываться Хлыщ. — Он мне сон такой перебил. — Хлыщ показал, какой сон.

— Сон, сон, — передразнил Серый. — Всегда из-за тебя…

— Не нуди, — сказал Корень. — Видишь, он уже раскаивается.

— На кой мне его раскаяние? Кто мне эти часы вернет? — не унимался Серый. — Господи, когда-нибудь это кончится или нет? Дадут они когда-нибудь выспаться?

— Не нуди, — повторил Корень. — Скоро все кончится.

— А, знаю эту басню, про белого бычка называется. Не верю я в это. Фикция все это, фата-моргана. Пока от вашего Бычка одни неприятности. А я так и думал, что ничего не выйдет. Я же говорил — безнадега. Вы, тоже мне, подпольщики, заговорщики, союз смычка и шариковой ручки, технократы отпетые. Я предупреждал его: не надо, этого, Бычок, делать.

— Нуди потише, — попросил Корень. — Коридорный услышит.

— Пусть слышит, все равно всем тут крышка, — тихо буркнул Серый.

Коридор, казалось, был бесконечно длинным. Собственно, конца, по слухам, у него вообще не было, так как он был замкнутый. Но он был разбит на зоны, которые отделялись друг от друга санитарными шлюзами. Группа дикарей под надзором коридорного приблизилась к шлюзу. Часовой пропустил их к грузовому лифту. Когда поднялись на поверхность, коридорный взял дополнительно санитара и отвел дикарей на пустырь за котельной. К пустырю подходила узкоколейка, на которой стояло несколько открытых вагонов с углем. Оставив дикарей с санитаром, коридорный пошел в подсобку за лопатами.

Недалеко от котельной была насыпана куча шлака. Дикари расселись на ее склоне. Желудь вообще разлегся, закинув руки за голову, и изрек:

— Сик транзит глориа мунди.

— Начинается, — прокомментировал Хлыщ и поднялся. — Зачем его разбудили?

Он полез вверх по сыпучему склону. Поднявшись метров на пять, съехал обратно. Отчаянно сплюнул и подсел к санитару, который сидел здесь же на куче шлака.

— Послушай, любезный, угостил бы табачком, — попросил Хлыщ. — Недели три, как не нюхал. Хреново мне без табачку. Опять же, уснуть могу.

Санитар молчал. Дым от его сигареты сносился ветерком прямо на Хлыща и вызывал внутри того отчаянный зуд. Хлыщ опять заскулил:

— Дай хоть разок потянуть, — но видя, что санитар никак не реагирует, дал волю чувствам: — Ах ты, накопитель недоношенный, сервер шелудивый. Чтоб тебе процессор оборвало, чтоб у тебя интерфейсы поотсыхали…

Санитар, казалось, по-прежнему не обращал внимания на Хлыща. Он докурил сигарету, затушил окурок, а потом тщательно растер. Появился коридорный с лопатами. Санитар подбежал к нему, помог снять лопаты с плеча и сказал, указывая на Хлыща:

— Вот этот оскорблял при исполнении.

— Этот может, — подтвердил равнодушно коридорный. — Что же он, ругался?

— Да, страшно ругался, и унизительно.

— А как ругался, нецензурно?

Санитар смутился.

— Он меня этим, интер…ин…фе…рейсом.

— Да нет, сервером, наверно, — поправил коридорный.

— Во-во, и этим тоже, — подтвердил санитар.

— Хлыщ, — крикнул коридорный, — ко мне!

Когда тот подошел, коридорный вручил ему лопату побольше. Хлыщ повертел ее и спросил:

— А штыковой нету?

— Иди, иди, — послал его коридорный.

Дикари поднялись и разобрали лопаты.

— Вот вам, молодчики, вагончик угля. До утра справитесь? Не слышу. Ладно, у меня время есть, не успеете к утру — будете до вечера тут мантулить.

Коридорный приказал санитару следить в оба.

— Эти, — сказал он, — переведены на строгий режим. Я скоро приду. Через час сделаешь перекур. На, — он протянул пачку сигарет, — дай им покурить, а то уснут.

Дикари принялись за работу. Работали молча. Трое загружали тележку. Серый отвозил ее к приемочному окну. Вначале ему тоже дали лопату, но он начал требовать справедливости, объясняя, что ему вредно работать рядом с Желудем. Когда возвращался с пустой тележкой, начинал зудеть, что, мол, они пусть не стоят, пока он ездит туда-сюда, а пусть уголь подгребают поближе. Никто ему не возражал. Хлыщ пытался спать на ходу, вызывая тот самый сон, который перебил коридорный. Снился ему большой университетский компьютер в диалоговом режиме. Он за дисплеем, а рядом молоденькая лаборантка, наклонилась к клавиатуре, слушает его внимательно и так странно касается его плеча. Он ей нашептывает: «Милая моя, известно ли вам, что киберы не спят, не нуждаются они в этом? Вот вы наверняка не можете без сна. Да и кто без него может обойтись? Как хорошо плюхнуться в свою постель! Знаете, милая, я люблю, когда белье чистое, чистое, но облеженное, такое оно помягче. Ляжешь, разбросаешь свои конечности по отдельности, пусть каждая спит как знает и другой не мешает, пусть каждая наслаждается, и об этом мне докладывает, а я уже сравню, подправлю: руку протяну, колено согну, или еще чего. Но главное, главное, милая моя девочка, это голова. Упаси боже, если низкая подушка, или слишком мягкая. Только не перина! Нет, под себя — пожалуйста. Но под голову ни в коем случае. Некоторые говорят, на левом боку вредно спать. А я и на левом люблю, и на правом. Вот на спине не могу уснуть только. К одеялу тоже повышенные требования, как и к комнате. В комнате должно быть тепло. Я люблю, когда тепло, одеяло лучше пусть будет тоже теплое. С таким одеялом легче поддерживать оптимальный режим в течение сна. Ах, милая моя, вы только вслушайтесь в эти слова: течение сна. Словно сон — это такая жидкость…»

— Хлыщ, кончай филонить, — сквозь сон послышался голос Серого.

Хлыщ подналег на лопату. У него уже не осталось даже сил огрызнуться. Кисловатая угольная пыль пробиралась внутрь и мешала дышать носом.

Немного погодя санитар объявил перекур и выдал желающим по сигарете. Курили все, кроме Желудя.

— Курите, курите, — сказал санитар. — Только коридорному ни слова.

— Что это ты раздобрел? — подозрительно спросил Хлыщ.

Дикари опять расселись на шлаковой горе. Хлыщ обратился к Желудю:

— Взял бы сигарету, Желудь. Я бы не отказался, да и общество тоже.

— Не приставай, — вступился за Желудя Корень.

Желудь опять разлегся, закинув руки за голову.

— Сейчас изречет что-нибудь такое-эдакое, — благосклонно сказал Хлыщ, раздобревшим от сигареты голосом.

Действительно, Желудь сказал:

— Не отчаивайся на достигнутом.

— Это он тебе, — засмеялся Хлыщ, тыкая на Серого.

Тот выискивал в куче шлака камешки покрупнее и швырял их, стараясь попасть в покосившийся телеграфный столб. В сумраке не было видно, куда они летят, и попадание можно было установить только по звуку. По звуку было ясно, что Серый все время мажет. Сделав еще несколько попыток, Серый не выдержал, загреб побольше шлака и этой шрапнелью запустил в сторону столба.

— Прекратить! — крикнул санитар, доставая что-то из-за шиворота. Вот я вам! — он потряс карабином.

— Ну ты, камнеметатель, — упрекнул Хлыщ. — Человек закурить нам дал, а ты… И вообще, откуда у тебя сил на это хватает? Видно, ты не очень-то устал с тележкой бегать. Будешь теперь лопатой грести, обормот.

Серый затравленно посмотрел на телеграфный столб и непонятно кого спросил:

— Что же делать? Что делать?

— И как жить, — добавил Хлыщ. — Вон Желудя спроси, он тебе расскажет.

— Все мы скоро свихнемся, — сказал Серый.

— Ты не свихнешься, — возразил Хлыщ, — нечем тебе. Вообще, я удивляюсь, глядя на тебя — ты же безвредный. Ну ноешь, недовольство изображаешь, недостатки выискиваешь. Так это даже хорошо. Такие даже просто необходимы, для контраста, так сказать. Тебя нормальный человек послушает — все равно что пирамидону съест. Целебный ты человек, Серый. Может, тебя как подсадную утку к нам? А мы удивляемся, не понимаем, отчего это сплошные провалы. Корень, слышь, Корень, надо бы ему процессор раскурочить или задницу проперфорировать…

— Да кончайте вы, — прикрикнул на них Корень. — Подождем еще немного. Раз Бычок сказал — ждать, так и будем ждать.

Санитар докурил:

— Встать.

Серому дали лопату и он с Хлыщом и Желудем полез на вагон. Работа шла медленно. Под утро пришел коридорный. Дикари валились с ног. Они не успели разгрузить и половины того, что им положил коридорный. Ему даже стало жалко их, почерневших и покорных. Он отвел дикарей обратно в блок и разрешил поспать до утренней поверки.

* * *

С утра Варгин решил заняться поисками фабрики-прачечной номер сто сорок семь. Но эти поиски как-то сразу зашли в тупик. По справочному телефону ответили, что прачечной с таким номером в Санаториуме нет. Он высказал предположение, что, возможно, прачечная находится в провинции, но ему ответили, что в провинции прачечных, а тем более фабрик-прачечных в принципе нет. Как ни боялся этого Варгин, но история принимала детективную окраску. Что же было думать, если в кармане погибшего Ремо Гвалты была найдена личная карточка с указанием фабрики-прачечной номер сто сорок семь как постоянного места работы.

В тот момент, когда мысли Варгина кружились в высоких сферах обслуживания отдыхающих, в дверь постучали.

— Входите, открыто, — пригласил он.

В дверях появилась тощая фигура Фарбера.

— Я не рано, мистер Игор?

— Нет, входите.

— Вы завтракали? Нет? Ни в коем случае не заказывайте завтрак в номер, — заговорщическим тоном предупредил Фарбер.

— Почему? — настороженно спросил Варгин.

— Вас могут соблазнить за завтраком, — Фарбер рассмеялся.

Варгин махнул рукой. Он не успел еще привыкнуть к специфическим шуткам доктора Фарбера.

— Ну, раз вы здесь, — сказал Варгин, — я могу быть спокоен за себя.

Он заказал себе и Фарберу кофе.

— Что же это за таинственный президент названивал вам вчера?

— Я толком не понял. Какой-то президент Чирога.

Фарбер присвистнул.

— Человек известный. Можно сказать, власть предержащий. Что же он хотел?

— Пригласил на банкет. Куда, правда, ехать — не сказал. Автомобиль пришлют.

Фарбер встрепенулся.

— О, мистер Игор. Вы намекните ему, вам это ничего не будет стоить, насчет научной литературы. Иначе мы эту проблему с урожаем и за десять лет не решим. Объясните ему, что нужны лаборатории, оборудование, желательно импортное, с передовой технологией. Например, с Земли. Пусть они там в правительстве решат. Я не говорю конкретно о себе — боже упаси упоминать мое имя…

— Хорошо, хорошо, — перебил Варгин. — Но объясните толком, что тут у вас вообще происходит?

В этот момент постучалась горничная. Она поставила кофе и сказала:

— Доктор Фарбер, вас ждут внизу.

Фарбер извинился и сказал, что скоро вернется.

Прошло полчаса. Кофе остыл. Варгин наконец почувствовал что-то неладное и спустился вниз. Внизу Фарбера не было. Администратор сказал, что «вроде как мистер Фарбер и еще два человека уехали в автомобиле». Варгин поехал на пятый этаж и на всякий случай постучал в номер Фарбера. Никто не ответил. Он вернулся к себе и позвонил горничной. Ответил мужской голос. Варгин бросил трубку.

Звонить в полицию глупо. Найдите человека, которого я встретил вчера и который поехал по своим делам. Стоп, а ведь это мысль — позвонить в полицию. Небольшой эксперимент.

Варгин оделся, вышел из гостиницы, пересек площадь и зашел в кабину телефона-автомата. Он набрал номер полиции.

— Полиция, центральный пункт, — ответили в трубке.

— Сообщаю: Ремо Гвалта, фабрика-прачечная номер сто сорок семь, находится в отеле «Улыбка Фибоначчи». — Варгин повесил трубку.

Он вышел из будки, прошел в небольшой скверик напротив и выбрал скамейку так, чтобы был виден вход в отель. Наблюдая, он старался не пропустить ни одного человека, входящего в отель. От усердия правый глаз начал слезиться. Через несколько минут послышался вой сирены. К отелю подлетело три машины. Из них выскочили одетые в униформу отдыхающие. Оставив двоих у входа, остальные исчезли внутри. Минут через десять из отеля вывели троих под руки. У входа скопилась небольшая кучка прохожих. Они молча проводили взглядами арестованных и после того, как машины отъехали, быстро разошлись.

Варгин встал и пошел по аллее бульвара, фальшиво насвистывая популярную песенку: «Когда ты приедешь за мной?».

Что же мы, как говорит Фарбер, имеем в ответе? Крайне обостренную реакцию органов правопорядка на личность Ремо Гвалты. Этих троих, конечно, отпустят с извинениями. Надо думать. Варгина начали одолевать сомнения. Что же это я делаю — троих взяли, Фарбер исчез, теперь это ясно почти наверняка. Ах ты, детектив-аматор, надо же поосторожнее. С таким «свежим» подходом можно пол-Санатория пересажать. Ну, а кто же мог ожидать? — принялся оправдываться Варгин. Шеф, я думаю, и тот не мог ожидать. Санаторий! Санаторий! Триста солнечных дней в году! Живописные парки, минеральные воды. Подумаешь, прирост валового продукта понизился. Прирост понизился, а голодающих нет. Все счастливы, взрослые сосредоточенно ходят на работу, дети… Хм. А, собственно, где они, эти дети? Варгин остановился и начал оглядываться по сторонам. Чепуха какая-то. Вот лопух, не заметил, что вокруг нет ни одного ребенка. Впрочем, вон же, у Фарбера двойняшки. Так еще вопрос. Спрашивается, можно ли решить проблему, бесконечно увеличивая число вопросов? Можно, если пропорционально увеличивать число ответов.

Варгин вдруг заскучал по дому. Сначала по дому, потом по институту, по работе. По своим двукрылам. Перед тем самым историческим разговором с директором возникла хорошая идейка, как смоделировать полет двукрыла. Проблема, над которой он бился последний год, состояла в том, что двукрылы летали без крыльев значительно лучше, чем с крыльями. Зачем, спрашивается, им крылья? Отчаянные головы, правда, утверждали, что в этом состоит диалектика эволюции, так сказать, создавать с запасом, на всякий случай. Известно же — аргументировали они — что если человеку пустить кровь, так он даже лучше себя чувствует. Некоторые знатоки истории утверждали, что в древности кровопусканием лечили страшную болезнь грипп. Ну ладно, эксперимент проведут ребята. Слава богу, аэродинамическую трубу я успел заказать. А вот в какой трубе «продуть» Санаторий? Санаторий вступил в содружество тридцать семь лет назад. Но в отличие от других повел себя странно. То есть вначале все было как обычно: обмен информацией, идеями, людьми. Участие в совместных проектах и т.д. Но вот лет десять назад, никто и не заметил, как это произошло, Санаторий начал самоизолироваться. Очень постепенно и незаметно. Отдел Глушинского, которому сам бог велел все знать про Санаторий, заметил изменения лишь через несколько лет. Да и кто мог ожидать? Цивилизация, так и не войдя в полный контакт с содружеством, стала выходить из него. Конечно, дело хозяйское. Принципы невмешательства соблюдены. Как говорится, насильно мил не будешь. А все же явление неординарное. В довершение ко всему гибель отдыхающего на Земле. Теперь совершенно ясно, этот Ремо бежал. Сел на первый попавшийся звездолет. Приземлился в Терсколе. Его, по-видимому, преследовали. Бежал, куда глаза глядят, наткнулся на канатную дорогу. С непривычки вывалился. Падение с двадцати метров. Непонятно только, если он преступник, так сообщите на Землю. Возьмем в лучшем виде. Не нужен он им в лучшем виде, а нужен, как говорил поэт, «в трупном виде». Но даже в таком виде он их волнует.

Теперь детишки. Их не то чтобы совсем нет. Варгин вспомнил подростков на площади городской ратуши. Как-то их мало. Вон и детские площадки совсем пустые. Ну, это просто выяснить. Он начал рыться в карманах в поисках клочка бумаги, на котором был записан телефон Кэтрин Гвалта. Раз есть учитель гимназии, значит, есть дети. А впрочем, это еще ничего не значит. Вон Гвалта был, а фабрики-прачечной нет. Тем более позвонить надо. Куда же она запропастилась? Потерял, детектив фигов. Хоть он ругал себя последними словами, но в душе был даже рад. Уж очень ему не хотелось еще раз говорить с этой мымрой.

Пока он стоял посреди аллеи и рылся в карманах, к нему по спирали подбирался отдыхающий. На лице его играла заискивающая ухмылка, и вообще он выглядел как-то неприятно. На последнем кругу спирали отдыхающий подскочил к Варгину, наклонился, что-то поднял с асфальта.

— Это не вы обронили? — он разжал руку, на которой лежал смятый автобусный билет.

По виду билета было ясно, что его купили лет пять назад.

— Нет, это не мое, спасибо, — ответил Варгин и повернулся, чтобы уйти.

Однако отдыхающий, встав на цыпочки, шепнул:

— Есть роман Рубака и другие книги.

— Что? Не понял, — удивился Варгин.

— Я извиняюсь, — оглядываясь, шептал отдыхающий, — книги есть редкие.

— Покажите, — подыграл Варгин.

— Пойдемте, здесь нельзя.

Отдыхающий поманил Варгина в подворотню. Они подошли к груде ящиков, из которой неприятный тип вынул небольшой чемоданчик. Когда чемоданчик был вскрыт, Варгин сказал разочарованно:

— Обычные современные, изданы только хуже, в любом магазине такие же можно приобрести.

— В магазине, извиняюсь, не такие. В магазине хорошие продают, а это плохие.

Только сейчас Варгин заметил, что от незнакомца несет квасом.

— Ну, и что же в них плохого?

— Дрянь всякая. Про космос, например. Да я и не читал. Боже упаси…

Вдруг продавец книг весь съежился и завертел головой, выбирая направление для бегства. Из соседнего подъезда выбежала женщина. Размахивая чем-то белым, она направилась к ним.

— Ах, паразит, опять наквасился, — послышался ее голос, — вот я тебе покажу.

Так получилось, сбежать незадачливому продавцу никакой не было возможности. Он оказался зажатым между стенкой, Варгиным и чемоданчиком. Женщина воинственно размахивала мокрой тряпкой.

— С утра нализался. Вот и дружкам твоим достанется.

Однако когда она подошла поближе, воинственный задор ее спал, а на лице появился испуг.

— Обормот несчастный, ты что же, книги продаешь? Да ты посмотри, кому ты их продаешь.

Отдыхающий выпучил глаза на Варгина. Женщина продолжала.

— Я же тебе сказала выбросить их на свалку от греха подальше. Ох, говорила я тебе, доведет тебя квасок. Вы уж не подумайте чего, — обратилась она к Варгину, — это он спьяну. Мы их и не читали даже. Дай чемодан сюда, юродивый. Я его сейчас в мусорный ящик…

— Постойте, я их беру, — остановил ее Варгин.

— Нет, — с ужасом вскрикнула она и схватила в одну руку чемодан, а в другую своего мужа.

Варгин с тоской посмотрел на чемодан. Книги, да еще в таком патриархальном виде казались ему живыми существами, которых ни в коем случае нельзя выбрасывать на свалку. Заметив это, женщина заколебалась, не зная, что делать.

— Ладно, я вижу, что вы не мармыжник какой-то. Пойдемте к нам, с чемоданом все равно не дам.

Они поднялись на третий этаж в соседнем подъезде. Незадачливый продавец совсем размяк, а может, просто прикинулся, и Варгину пришлось его по дороге поддерживать. В квартире хозяйка провела их на кухню.

— Вы откуда будете? — спросила женщина, снимая с плеча мокрую тряпку.

— С Земли.

— Это где же такая?

— Что ж ты, не знаешь? — проснулся муж. — Эх, необразованная ты женщина. Ясное дело, в нашей галактике. Они все там передушились. Мужики говорили, что недавно в последних известиях показывали, как у них все в противогазах ходят. И рыба у них дохлая, и сами они… Вон, посмотри на него, бледный какой.

— Ах, бедные, бедные. Нешто им наши помочь не могут? — спросила жена и обратилась к Варгину: — Может, покушать чего? Так я мигом.

— Нет, нет. Большое спасибо, — вежливо отказался Варгин. — Вы сколько за книги хотите?

— Да берите их даром, только вы уж никому про это. Ладно? Пойду заверну и сеточку поищу. — Она вышла из кухни.

Муж пододвинулся к Варгину.

— Нам бы это, как его… — он щелкнул себя по горлу.

Варгин непонимающе смотрел на эти телодвижения.

— На квасок бы, серебряный дали бы…

— А, сейчас, сейчас, — Варгин полез в карман.

— Только не при ней, зашибет.

Варгин достал несколько монет и сунул тому в руку.

— Вы что это тут шептались? — спросила женщина, заходя на кухню. В руке у нее была сетка. Хозяйка подозрительно посмотрела на мужа. Тот с отсутствующим видом ковырялся в ухе. — Книги эти сын собирал. Вернется, ругаться будет.

— Так, может, оставите себе? — предложил Варгин.

— Нет, возьмите, все равно выброшу эту заразу. Ничего, лучше быть здоровым, чем умным.

— Возьмите на всякий случай мои координаты. — Варгин протянул визитную карточку из отеля. — А где ваш сын?

— Да кто его знает, где он сейчас. Может, в школе, может на фабрике. Приедет раз в году, молчит. Программу правительства осуществляет.

— Какую программу?

— Бес ее знает, какую. — Она толкнула мужа в бок. — Как ее называют, помнишь?

— Отставшая ты от жизни у меня, — разомлев от полученных денег, сказал муж. — Программу раздельного самовоспитания в духе… это… неразборчивости, а, нет… непревзд-вдз-ти…

— Непредвзятости, — поправил его Варгин, поднаторевший в местной терминологии.

— Во-во, — подтвердил тот, — этой самой.

— Как же вы без него, да и он без вас?

— Да ничего. Ему даже лучше. Тут с этим алкоголиком разве жизнь? Да и нам легче. Он там на всем казенном. Конечно, скучаем. Да так — хоть скучаем, а жили бы вместе — лаялись бы каждый день. Тут уж ничего не поделаешь, и так плохо, и так. Все из-за этого пьяницы. Фамилия у него, видишь ли, древняя — Гриол. Пуп Санатория проклятый. Думает, раз фамилия, так можно ничего не делать. Вот и спился совсем. Может, пообедаете с нами?

— Нет, спасибо, — заторопился Варгин.

Женщина провела его в прихожую. Когда он выходил, она взяла его за рукав и спросила:

— Нешто, правда, в противогазах ходите?

Варгин рассмеялся.

— Нет, неправда.

Он еще раз попрощался и вышел. Женщина проводила его взглядом, полным сомнения.

Дело шло к обеду, когда на аллее возле дома, где жила семья Гриолов, появился подозрительный человек с авоськой в руке. Он несколько раз повернулся на месте, словно выбирая, куда бы ему пойти: назад или вперед. Он выбрал «вперед»,  потому что, во-первых, это соответствовало его принципам, а во-вторых, соответствовало его представлениям о расположении отеля относительно того места, в котором он находился. Так Варгин мысленно комментировал свои действия.

Пройдя метров сто по бульвару Лайт Вэй, он очутился возле отеля. Интересно, подумал он, где это они видели улыбку Фибоначчи? Заходя в отель, Варгин заметил двух отдыхающих, усердно делавших вид, что все окружающее не имеет для них никакого значения. Он подошел к администратору и поинтересовался:

— Доктор Фарбер из пятьсот шестого номера не возвращался?

— Из какого, говорите, номера? — переспросил администратор.

— Из пятьсот шестого.

— В пятьсот шестом доктор Фарбер не проживает.

— То есть как?

— Завязал полотенце.

— Что?

— Съехал он, — разъяснил администратор и как-то странно заморгал одним глазом. — Так вам ключ дать или нет?

— Да, пожалуйста.

Передавая ключ, администратор незаметно сунул Варгину конверт.

Вот и писем дождался, невесело подумал Варгин, выходя из лифта, заклейменного неприличной надписью. В коридоре он встретил горничную. Она с виноватым видом начала оправдываться:

— Мистер Варгин, у вас был обыск, то есть не только у вас. Понимаете, служба, полицейские кого-то искали в нашем отеле.

— Ну и как, нашли?

— Нашли не нашли, а троих взяли. Потом всех быстро отпустили. Но вы не огорчайтесь, — перескочила горничная, — я все прибрала.

— А, спасибо. Пожалуйста, принесите обед в номер.

Варгин нарочно заказал обед именно сейчас, чтобы хоть немного оттянуть чтение письма. Уже после обеда, когда горничная пришла убрать со стола, он спросил:

— Вы когда убирали, не видели здесь такой клочок бумажки? На нем был записан номер телефона.

— Нет, наверняка. Мусора почти не было.

— Ну, не было, так не было. Послушайте, мне давно надо было спросить, как вас зовут.

Варгин помогал ей убирать со стола. Горничная, девушка прилично воспитанная, слегка смутилась.

— О, мистер Варгин, зовите меня просто Лиза.

— Лиза?! — удивился он. — Что ж, очень мило. Лизавета, а по батюшке как?

— Чего, чего?

— Я говорю, имя у вас русское.

— Да это родители меня наградили. Теперь же — хоть имя меняй.

— Отчего же так? Мода прошла?

— Это уж точно. Как же я — передовой авангард, и вдруг такое имя. Ну, вы извините, мне нужно идти.

Когда Лиза вышла, Варгин лег на диван и распечатал конверт. В нем лежала записка следующего содержания:

«Мистер Игор! Обстоятельства сложились таким образом, что мне нужно срочно уехать (не по своей воле). После двухчасового разговора я понял только одно. Вам не следует интересоваться личностью Ремо Гвалты. Это опасный государственный преступник, по крайней мере, они так утверждали. Они, правда, говорили, что вы его сообщник, но я в это не верю. Меня спасло только то, что я жизнь свою положил на ниве нетривиального прогресса. В общем, смутные времена наступают, вам лучше пораньше уехать. Надеюсь, скоро эта болезнь роста пройдет, и мы снова сможем встретиться с вами. Письмо отдаю администратору, он не вредный. Остаюсь искренне ваш,

Доктор Фарбер,

Зеленая ферма, провинция Орэнж Филд».

Варгин усмехнулся. Он представил, как долговязый Фарбер кладет свою жизнь на ниве этого пресловутого прогресса. Жаль. Экс-физик мог бы многое прояснить. Варгин достал из сетки сверток и развернул. Это была книга некоего Н.Рубака «Капли сушат тучу». Сушили, сушили, и иссушили, подумал Варгин, глядя в окно на беспросветно синее небо.

Он полистал книгу, но из головы не шло письмо Фарбера. Государственный преступник Гвалта. Чушь какая-то. Дремучий математик — и вдруг преступник. Еще на Земле Варгин прочел несколько статей Ремо Гвалты. Это были первые статьи двадцатилетнего, подающего надежды математика. Хотя статьи посвящались «некоторым экономическим проблемам…», носили, однако, сугубо формальный характер — нечто напоминающее классическую теорию катастроф. Статьи были написаны лет пятнадцать назад. Потом фамилия Гвалты исчезла со страниц научных журналов совсем. Увлекся прачечным делом. Что ж, вполне логично. Если физик становится фермером, то почему бы математику не стать прачкой?

Варгин стал обдумывать план действий. Крайне важно выяснить, чем занимался последнее время Ремо Гвалта. Скажите мне, кто у вас государственные преступники, и я скажу вам, что у вас за государство. Но кто же это скажет? Спросить не у кого: родителей нет, сестра — непомнящая, а место работы так вообще волной смыло.

В дверь постучали и, не дожидаясь приглашения, в номер зашел тот самый детина от президента Чироги.

— Машина внизу, мистер Варгин.

— Хорошо, хорошо. Подождите, я спущусь через несколько минут, — раздраженно сказал Варгин, оттесняя гостя к выходу.

Он посмотрел на часы. Рано у них тут вечер наступает.

— Форма парадная, — сказал вслух Варгин, натягивая свитер.

Он прибрал книги подальше, внимательно осмотрел комнату и вышел. Внизу он сдал ключ портье и поблагодарил его за письмо. У выхода Варгина ждал роскошный лимузин с услужливо открытой задней дверцей.

Город казался сегодня особенно чистым и ухоженным. Спутники Варгина всю дорогу молчали и никаких справок не давали. По тому, как менялся пейзаж, — высокие, сверкающие стеклом и металлом билдинги уступили место приземистым, утопающим в зелени уютным кирпичным домикам, — было ясно, что они удаляются от центра. Вскоре прямое как стрела шоссе выбросило их за город. Проехав километров тридцать, они свернули в рощу и через некоторое время подъехали к роскошной вилле.

Варгина встретил высокий, официально настроенный мужчина. Глядя на него, так и хотелось сказать: отличный экземпляр, великолепная особь, и это не было бы издевательством. Огромный лысый череп мыслителя, даже скорее не мыслителя, а вождя, словно был скопирован с античного бюста какого-нибудь древнего философа. Но из-под бровей глядели не мутные глаза ушедшего в себя человека, а умные, колючие, как у сатира.

Варгина провели в небольшой зал, где расположились участники торжественной встречи. На импровизированной трибуне возлегал плешивый старикашка, в сером костюме строгого английского покроя. Президент Чирога, а это был именно он, поправил бабочку и сказал:

— Друзья, поприветствуем уважаемого представителя Земли.

Раздались жидкие хлопки. Варгин глупо раскланялся и плюхнулся в свободное кресло. Президент продолжал:

— Я бы не хотел утомлять ваше внимание и подготовил совсем маленькую речь, — он помахал листочками и надел огромные черные очки. — Друзья, сегодня мы отмечаем славную дату: ровно тридцать семь лет назад Санаторий вошел в контакт с содружеством. Трудно переоценить все положительные последствия этого исторического события. Помощь братских культур и, в первую очередь, Земли способствовала быстрому осознанию роли Санатория в мировом развитии. Существенно, что возникшее плодотворное сотрудничество покоится на великих и гуманных принципах невмешательства во внутренние дела друг друга. Свобода выбора, свобода социального эксперимента — вот основа для дальнейшего продвижения вперед.

Санаторий, и в первую очередь, его гордость — Санаториум — приступил к созданию общества социальной справедливости на базе совершенно новых нетривиальных идей. Мы провозгласили лозунг: благополучие есть категория индивидуальная, а не общественная. Нет счастья вообще, счастье конкретно, индивидуально. — Кто-то взвизгнул. В зале раздались одобрительные аплодисменты. Чирога продолжал:

— Удивительные экономические идеи, рожденные в недрах нашего общества, позволили наконец снять набившие оскомину экологические проблемы. Хотя здесь остается еще много неясных вопросов, свет истины уже забрезжил вдали.

Президент прокашлялся и выпил воды.

— Важные законодательные акции предприняты правительством. Достаточно вспомнить поправку о развитии частной инициативы и лишении прав наследства.

Конец фразы утонул в аплодисментах. Речь президента странным образом перекликалась с передовицей из «Санаториум таймс», подписанной инициалами Ф. Ж.

Пока выступал президент, Варгин пытался рассмотреть присутствующих. Но за высокими спинками спинками кресел почти ничего не было видно.

Докладчик продолжал:

— Огромный прогресс достигнут на идеологическом фронте. Мы перешли к созданию передового отряда нашего общества, Унии Нетривиального Прогресса, активисты которой присутствуют в зале. Открываются принципиально новые горизонты для проявления личности каждого отдельного члена общества. Мы начали историческую кампанию УНП: «Все в провинцию на борьбу с урожаем!» Тысячи отдыхающих откликнулись на наш призыв. И это только начало.

Варгин был совершенно повержен пламенной риторикой президента. Его мозг, приученный с детства к естественному и конкретному мыслевыражению, отказывал. Но еще больше сбивал с толку совершенно неподдельный энтузиазм аудитории. Поодоль сидела женщина, угаданная по изящной ножке, одетой в белую туфельку. Ножка то вздрагивала, когда ее обладательница аплодировала, то затихала, символизируя преданное внимание докладчику. Эти наблюдения немного отвлекли Варгина от невеселых мыслей. Вдруг туфелька качнулась и исчезла. Все встали. Послышалась скорбная музыка. Над спинкой кресла появилась неотразимая Кэтрин Гвалта.

Когда музыка кончилась, к трибуне подошел отдыхающий с видом конферансье и пригласил присутствующих пройти в соседнюю залу для «принятия участия в товарищеском ужине а ля фурше». Сообщение было встречено с энтузиазмом.

К Варгину подошел президент:

— Мистер Варгин, рад, бесконечно рад лицезреть туриста с Земли. Как вам понравился Санаториум?

— Собственно, конечно… — начал турист, но его перебили:

— Великолепен, да, вы совершенно правы. Но это только начало. А как вам Санаториум Мюзиум?

— Я еще не успел там…

— А я так и знал, что вам понравилось. Восхитительно. Не смущайтесь, будьте как дома. Отдыхайте, — президент Чирога смешно помахал ручкой и скрылся, не дождавшись благодарности за заботу.

Отдыхающие заторопились в соседнюю залу. К Варгину подошел мыслитель встречавший его у входа.

— Мистер Варгин, я не успел представиться: министр туризма Альфред Глоб.

— Очень приятно, — вежливо ответил Варгин и спросил: — А много ли туристов на Санатории?

— Один. Вы, — ничуть не смутившись, бодро изрек министр. — Вы явно расстроены. Это на вас так подействовал президент. Не обращайте внимания, старый черт давно уже ничего не слышит. Вы правы — туристов, как бы это сказать, маловато. Зато какой почет на вашу долю: сам министр будет вашим гидом. Скажу вам по секрету, если бы не я, не видать вам Санатория как собственных ушей. Пожалуй, я единственное лицо на всей планете, заинтересованное в вашем визите. Вы мне семилетний план по туризму помогаете выполнить. Пришлось даже, — министр перешел на шепот, — схитрить, обойти некоторые весьма уважаемые инстанции.

— Послушайте, мистер Глоб, мне кажется, речь президента несколько не соответствовала теме, оглашенной вначале.

— А не удивляйтесь, сейчас любое собрание превращается в сходку униатствующих активистов. Ничего не поделаешь, такой у нас теперь стиль. Ну, пойдемте, вкусим, так сказать, плодов нетривиального прогресса.

Они прошли в соседнюю залу. Огромный стол с едой и напитками представлял собой композицию в стиле барокко.

Варгин обратился к своему гиду:

— Скажите, насчет борьбы с урожаем, это что, серьезно?

— Вот это серьезно, очень серьезно. Да, борьба, и не только с урожаем. С валовым приростом, например, с туризмом, с потреблением. Конечно, — Глоб улыбнулся и показал на стол — нужны передышки.

Они прошли к столу.

— Вот, рекомендую, отличный напиток, — министр подал фужер Варгину. — Нарзан называется. Огненная вещь. — Он взял и себе и сделал глоток, после чего закатил глаза и удовлетворенно крякнул.

Общество разбилось на небольшие группки. Кэтрин Гвалта мило болтала с двумя отдыхающими у камина, не обращая никакого внимания на Варгина.

— Да, женщина — высший класс! — прокомментировал Альфред Глоб. — Я вас познакомлю, но предупреждаю, у вас нет никаких шансов. Сам Эфже лапу наложить собирается.

— Ф.Ж.? Кто это? — равнодушно спросил Варгин.

— Феликс Жижин.

— Землянин?

— Нет, отдыхающий, это его псевдоним.

— Псевдоним? Зачем?

Министр будто не услышал вопроса.

— Как вам вообще у нас? Понравилось?

— Вообще, неплохо, хотя много непонятного, — уже с раздражением ответил Варгин и отхлебнул нарзану.

— Это естественно. За такой короткий срок трудно во всем разобраться. Да и нужно ли это? Кстати, когда вы собираетесь улетать?

— Улетать? — удивился Варгин — Пока точно не знаю, недельку-другую побуду. Я фактически ничего еще не успел посмотреть.

— Да, да. Вы только учтите, правительство внесло некоторые изменения в расписание рейсов на Землю.

— Что, большие изменения?

— Я точно не знаю, но, кажется, начиная со следующей недели звездолеты будут летать не чаще, чем раз в год. Впрочем, я не уверен. Кстати, я распорядился организовать вам насыщенную туристскую программу, так, чтобы до отлета вы успели хоть что-нибудь увидеть. А вообще, сейчас не лучшее время для экскурсий, идет, как говорится, черновая работа. Прилетайте к нам лет через пять.

— В чем смысл этой черновой работы?

— Ставится смелый социальный эксперимент по созданию экологически чистого общества. Для этого мы стабилизируем производство, сокращаем число вредных предприятий, выбрасывающих миллионы тонн отходов, отравляющих нашу планету. Но это не самоцель. Главное, — Глоб отхлебнул нарзана, — главное, это создание общества с гарантированным будущим для каждого члена общества. Об этом можно много говорить. — Он задумался на мгновение и продолжал: — Вот конкретный пример. Мы искореняем все процессы, ведущие к саморазложению. Для этого конгресс принял закон об отмене права наследования. Имеется в виду не только материальная сторона дела. Известно, какой вред наносит клановость в управлении, науке, искусстве. С этим мы будем неуклонно бороться. Полная непредвзятость к молодому поколению. Пусть каждый сам пробивает себе дорогу. Это ли не подлинная справедливость?

— И что же, все идет гладко, нет недовольных?

— Конечно, есть перегибы на местах, есть и недовольные, точнее, слегка пострадавшие. Возьмем хотя бы меня — министра по туризму. Казалось бы, я должен быть недоволен в первую очередь. Правительство предусмотрело и это. Заключены соответствующие контракты, выделены правительственные ассигнования, люди обеспечены полезной работой…

Интересннейшая беседа прервалась визжащим нервным возгласом одного из присутствующих:

— Друзья! Прошу внимания, есть небольшой тост.

— Кто этот припадочный? — спросил Варгин у министра.

— Вы точно подметили, именно припадочный. Лидер экстремистского крыла УНП.

— Внимание! — повторил припадочный. — Я хочу предложить тост за нашего гостя с Земли. Мы понимаем, что при тех трагических обстоятельствах, постигших Землю, возможно, будет неуместно… Но я хочу заверить: Санаторий не оставит заблудших в беде. Мы первопроходцы, за нами будет идти легче. Пользуясь случаем, я обращаюсь к соратникам с призывом ускорить нетривиальный прогресс. Что мы цацкаемся, уговариваем? Если кто не хочет быть счастливым добровольно, так заставить. Наша фракция выступает за самые решительные меры, вплоть до переименования Санатория в Стационар!

Реакция публики была неоднозначной. Однако все сошлись на том, что выпить обязательно нужно, правда, уже никто не уточнял, за что именно.

Министр, как и обещал, представил Варгина Кэтрин.

— Мы знакомы, — ответила она. — Я рада вас видеть, мистер Варгин.

— Ай да Варгин, браво, надул, — наигранно обижаясь, сказал министр Альфред Глоб.

Откуда-то возникла музыка. Конферансье-отдыхающий предложил танцевать. Варгин не мог отказать себе в удовольствии потанцевать с сестрой государственного преступника и пригласил Кэтрин.

— Неплохая погода сегодня, — заметил Варгин.

— У нас всегда хорошая погода, — сухо ответила Кэтрин и добавила: — Поэтому у нас не принято говорить о погоде.

Танцевала она легко, без предисловий и неформально.

— Здорово здесь у вас. Ораторы — прелесть.

— Вам понравилась речь президента?

— Впечатляюще.

— Феликс Жижин писал, — с гордостью пояснила она.

— Что же это за птица такая — Феликс Жижин? — процитировал Варгин.

— Птица?! — возмутилась она.

— Ну, а кто же еще может изъясняться на таком птичьем языке?

— Сейчас же прекратите, — Кэтрин сделала попытку уйти, но Варгин ее удержал.

— Ладно, я больше не буду, — виновато сказал он.

— Так-то лучше. Рассказали бы что-нибудь.

— Я думал о вас, вспоминал. Хотел даже позвонить…

— Наверное, что-то надо было узнать?

— Нет, я был поражен вашей кра…

— Ой, только не надо, пожалуйста, — брезгливо прервала она.

— Вам никак не угодишь.

— А вы не угождайте.

Они немного помолчали. Потом он спросил:

— Вы какой предмет преподаете?

— Литературу.

— Ну, и как дети?

— Что дети?

— Литературу как они воспринимают?

— Девочки, они такие смешные, — на ее лице наконец появилось что-то человеческое. — Я первый год веду, но я к ним так привязалась. Представляете, мы с ними пьесу ставим, «Минеральный источник». — Она посмотрела на Варгина и разъяснила: — Это наше классическое произведение. Так вот, я собиралась играть роль страшно злой старухи Жаркомбы…

— О, у вас должно получиться, — вставил Варгин.

Кэтрин, казалось, не обратила никакого внимания на это замечание и продолжала:

— Они со слезами на глазах упрашивают меня не делать этого.

Музыка кончилась. Они подошли к камину и она спросила:

— Зачем вы сказали мне тогда, что Ремо погиб до пятого? Вы думаете, он жив?

— Нет, я думаю, он мертв. А вот ваши знакомые, кажется, в это не верят. Когда вы видели его в последний раз?

— Года четыре назад, — ответила Кэтрин.

— Четыре года? Вы что же, не знали, чем он занимался все эти годы?

— Я одно только и знала, что работает он в прачечной. Понимаю, я виновата. По-видимому, брат был действительно необыкновенным человеком. О нем даже сам Эфже знает.

— Эфже? — переспросил Варгин.

— Да, представьте себе, сам Эфже.

— Что же он знает, этот ваш Эфже?

— Он спрашивал меня о Ремо. Совсем недавно. А я ничего толком рассказать не смогла. После разговора с вами я попыталась хоть что-нибудь вспомнить. Но ничего особенного не вспомнила.

— Даже последнюю встречу?

— Последнюю встречу, — задумчиво повторила Кэтрин. — Он был очень недолго. Говорил с мамой.

— Может быть, он что-нибудь оставил? — спросил Варгин.

— Да, я помню, он оставил какой-то пакет. Просил его хранить.

— Что в нем?

— Увы, я вчера обыскала всю квартиру — пакета нет…

— Воркуете? — незаметно подкрался министр от туризма. — Музыка играет, а вы что же? — Он пригласил Кэтрин.

Действительно, гремела музыка, нарзан лился рекой, товарищеский ужин набирал темп. Мужчины рассказывали анекдоты, женщины громко возмущались и хохотали. Повеяло демократическим застольем и еще чем-то.

Музыка сменилась, зазвучала веселящая душу кадриль. Дряхлеющие политические деятели и их моложавые соратницы прыгали по художественному паркету, словно тот был раскаленной сковородкой. Выше всех, как и положено, прыгал экстремист. На излете он громко выкрикивал какой-либо лозунг, который отрывался от своего создателя, взмывал вверх и, ударившись о потолок, рассыпался в клочья, опадая, словно конфетти, на головы присутствующих.

Погас верхний свет. На стенах, в промежутках между гобеленами, замелькали гигантские тени танцующих, окаймленные кровавыми отблесками пламени. Откуда-то сверху послышался нарастающий хрустальный звон. Варгин поднял глаза: гигантская люстра вышла из положения равновесия под действием неведомой, но явно нечистой силы, и начала раскачиваться.

От танцующего месива отделилась Кэтрин Гвалта. Она подошла и прижалась к Варгину.

— Мне страшно.

Он почувствовал, что Кэтрин говорит правду.

Вдруг музыка затихла, танцующие застыли в невероятных позах. Казалось, и пламя в камине застыло. Все остановилось. Только люстра продолжала зловеще раскачиваться и звенеть.

Вспыхнул яркий свет. В дверях, скрестив руки, стоял отдыхающий с огромным бычьим лбом. По залу шмелиным роем пронесся шепот: «Эфже, Эфже, Эфже, Эфже…»

Феликс Жижин шел прямо и уверенно. Глоб следовал за ним. Куда-то пропала его насмешливость. Осталось только усердие.

Они протаранили танцующих и скрылись в дверях. Породистый бычок, подумал Варгин.

Через мгновение в дверях появился Глоб и объявил, что Эфже ужасно занят и просил продолжать без него. Снова заиграла музыка. Кто-то предложил выпить за здоровье Эфже и за процветание УНП. Глоб подошел к Кэтрин Гвалта, что-то ей сказал, и она вышла в ту самую дверь, за которой скрылся Эфже. Варгину это почему-то не понравилось, и он с неудовольствием посмотрел на Глоба, когда тот многозначительно подмигнул. Министр качнулся. Лицо его снова стало насмешливым. Он сказал:

— Мистер Варгин, хотите посмотреть провинцию? Я вам устрою. Чудно проведете время — рыбалка, воздух. Вечерами костер с кваском, местные жительницы. С ними есть о чем поговорить, честное слово. Вы вот кто по профессии?

— Я в НИИ работаю, — ответил Варгин.

— Вот, ученый значит. Научник. А по какому профилю?

Варгин замялся.

— Что-то вроде аэродинамики, — ответил погодя.

— О, этих там навалом, из разных КБ и НИИ. Да мы вам там такой воркшоп устроим… — министр рассмеялся, — будет о чем дома рассказать. А напитки там, — министр причмокнул, — миргородская натуральная!

Варгин вежливо поблагодарил Глоба. Но мысли его были совсем о другом. Время летело, как стая голодных двукрылов. В дверях появилась Кэтрин. Варгин весело сказал министру:

— Обязательно в провинцию, в глушь, на сеновалы!

Он подошел к Кэтрин Гвалта и попытался заговорить, но его перебил конферансье:

— Слово нашему любимчику, певцу нетривиального прогресса Пэтри Пасхе!

Поэт отличался от остальных тем, что вместо бабочки носил цветастый галстук. Он встал на банкетку и самозабвенно прочел:

— И пусть Вселенная корчится,

Скрипя суставами на вираже,

Да здравствует Санаторий

наше творчество,

Да здравствует Уния и Эфже!

Тут случилось полное и окончательное ликование. Ужин обрел второе дыхание.

— Ужасно душно, — сказала Кэтрин.

— Может быть… — начал Варгин.

— Да, лучше выйти наружу.

— Для принятия воздуха, — обозначил цель Варгин и, вдохновленный поэтом Пэтри Пасхой, добавил: — Покой души ищи в тиши.

Никто не обратил внимания на то, как они вышли из виллы. Уже была ночь.

— Мистер Варгин, мне страшно, — опять пожаловалась Кэтрин.

— Что так? — полушутя спросил Варгин, но осекся, посмотрев на нее.

— Последние дни мне не по себе. У меня такое чувство, что за мной кто-то постоянно следит.

— При вашей внешности это вполне естественно, — объяснил Варгин.

Но Кэтрин даже не отреагировала на намек.

— Кто-то был у меня в квартире и что-то искал. Я рассказала Эфже. Но он поднял меня на смех. А я знаю, что кто-то был. Как вы думаете, это связано с моим братом?

— Думаю, что да. Но почему вы об этом говорите мне?

— Вы такой оригинальный и непримиримый, — она с издевкой посмотрела на Варгина.

Тот ничего не понимал.

— Ваш брат — опасный государственный преступник, — сказал Варгин.

— Что же он, в прачечной белье крал?

— В том-то и дело, что никакой прачечной нет и не было. Я узнавал.

— Так почему же он преступник, да еще и государственный?

— А это вам лучше знать, что у вас тут происходит. Вы же передовой авангард, а не я. Разговариваете на каком-то птичьем языке, боретесь с урожаем, сотрудничество сворачиваете. Кривляетесь постоянно, шуты гороховые.

Кэтрин глядела на него с восхищением.

— Вот вы, литературу преподаете детям. А сами говорить-то не умеете. Наверное, и книг хороших не читали, Жаркомба.

— Это каких же таких хороших?

— Ну, Рубака, например, — нашелся Варгин.

— Нет, не читала. А о чем же он пишет?

— Много о чем… Да я и не читал.

Они рассмеялись.

— Жаркомба — это хорошо, — сказала она и спросила: — что же они ищут?

— Не знаю. Может, то, что прятал ваш брат?

— Поздно уже. Нужно ехать домой, — сказала Кэтрин. — Проводите меня.

— Хорошо сказано, проводите. А как?

— Пойдемте пешком до автострады, там попутку остановим.

Они пошли по узкой лесной дороге. К счастью, было не очень темно. Осенью с вечера восходило яркое, как полная Луна, шаровое скопление сорок семь Тукана.

Вскоре они вышли на шоссе. Машину удалось остановить лишь после того, как была применена военная хитрость: Кэтрин посоветовала Варгину спрятаться и голосовала сама. Остановился огромный рефрижератор. Всем хватило места. Водитель, когда до него дошла уловка, добродушно рассмеялся. Вообще, он оказался словоохотливым парнем. Он объяснил, что страшно рад любым попутчикам, лишь бы они не молчали.

— Вторую ночь не сплю. Я уже и пел, и анекдоты себе рассказывал… Серьезно, — поглядел он на пассажиров. — А что же делать? Эти, — он показал за плечо, — молчат. Уснешь, и все, хана.

— А кто у вас там? — спросил Варгин.

— Рыба свежемороженая с верхних озер.

— Нельзя так, совсем не спать, это нарушение техники безопасности, — сказала Кэтрин.

— Эх, барышня, техника техникой, а домой-то спешишь. Сейчас приеду, щей горячих жена подаст, кваску грамм двести, а там и в постель. Я здесь все бока свои отмял. Сколько лет езжу, а не могу привыкнуть спать в кабине. Да нет, в кабине — это не то. Не тот коленкор, — настаивал шофер, будто кто-то с ним спорил.

В кабине приятно пахло соляркой. Подергивались стрелки приборов.

— Ну, давай, старушка, — шофер похлопал по баранке. — К вечеру тянет лучше, а почему, не пойму.

— К вечеру кислорода больше, октановое число возрастает, — объяснил Варгин.

Парень посмотрел на него с уважением.

— Смотрю я на тебя и не пойму, вроде говоришь по-нашему, а вроде как не из наших мест.

— Я с Земли.

— С Земли? И бабенка твоя тоже?

— Нет, здешняя.

— То-то я вижу. Ну, да дело ваше. С Земли, говоришь. Тогда у меня к тебе вопрос есть, — шофер искоса посмотрел на Кэтрин. — А, бог не выдаст, свинья не съест. Попутчик у меня один был. К примеру, скажем, Жук его звали, — шофер на мгновение прервался, будто прислушался к чему-то. Он даже приоткрыл дверцу. — Вот зараза, третий цилиндр забарахлил. Слышь, было «та-та-та-та»,  а теперь «та-та-та-та». Ох, хоть бы дотянуть до Санаториума. Да, так вот этот Жук сказал мне, что у вас на Земле вроде как все нормально. И что наши, — он показал наверх, — все врут. Как это он сказал — дезинформируют — насчет опускания почвы и обезвоживания рек и океанов. Все это, говорит, чистая неправда. Да, так и говорит. Отчаянный мужик этот Жук. Правда, со мной не в первый раз так разговаривают. Рожа у меня, что ли, такая? А еще он мне сказал: вот ты, Шарм, — а меня Шармом зовут, — скоро вместо грузов воздух возить будешь. Воздух, в смысле, что ни хрена не будешь возить. А я ему говорю: а на что ж я жить буду? А он говорит: тебе платить будут. Хорошо платить. Ведь будешь возить? А я ему говорю: хоть я и шоферня, а унижаться не стану. Шоферы это самые что ни на есть гордые люди. В шоферы кто идет? Кто начальства над собой не терпит. Так что же, врут про очереди за чистой водой?

— Врут, — ответил Варгин и вспомнил утренний разговор с Гриолами.

Вдали появились городские огни. Позже за кольцевой дорогой у очередного перекрестка Шарм задумчиво изрек:

— Расстроил ты меня очень.

Потом выпытал куда им надо, и довез до самого места.

— Зачем же они врут? — не унимался Шарм.

— Вот это я и хочу выяснить.

Кэтрин попыталась заплатить шоферу, но Варгин вовремя перехватил ее руку. Шарм сделал вид будто ничего не заметил, и только приостановил Варгина:

— Постой, землянин, — Шарм достал с защитного козырька замусоленный листок бумаги и химический карандаш. Потом послюнявил карандаш и что-то написал. — Как выяснишь, мне позвони. На, — он протянул бумажку. — Прощай, землянин.

— Прощай, — ответил тот.

Рефрижератор отошел, обдав дымом двух одинокий людей, оставшихся стоять посреди пустого города.

— Быстро вы с людьми сходитесь, — заметила Кэтрин.

— Рожа у меня такая.

Кэтрин улыбнулась.

— Зачем вы его в заблуждение ввели?

— Заблуждение — это естественный этап в процессе познания. Кстати, где это мы? Кажется, я уже тут был.

— Не кривляйтесь. Пойдемьте, я боюсь одна идти домой.

— О, качественно новый этап. А то я думал, будет как вчера: от ворот поворот, да еще и с почетным экскортом.

Перед дверью произошла заминка. Кэтрин долго вертела ключом, вставляя его то так, то эдак.

— Что, механизм незнакомый?

Варгин взял ключ и не без усилия открыл дверь. Хозяйка провела его в комнату, схватила что-то из шкафа и, извинившись вышла.

Комната представляла собой убежище одинокой, деловой женщины. На столике лежало несколько красочных журналов с разнообразными иллюстрациями последних образцов продукции фирмы Чирога. Этим, собственно говоря, и исчерпывалась вся наличествующая литература. Варгин посмотрел себе под ноги. Башмаки надо бы снять. Он расстегнул туфли и направился в прихожую, где столкнулся с незнакомкой. Это была Кэтрин, но в домашнем халате и с распущенными волосами. «Жаркомба знает, что делает» — подумал он и сказал:

— Я тут чьи-то башмаки нашел. Может, от лазутчиков остались?

Он двинулся вперед, но пройти мимо так и не смог.

* * *

— Я ему говорю, башмаки-то поставьте, а он — нет, это не башмаки, это улики. — Кэтрин тихо засмеялась.

Варгин подумал: не такой уж и противный этот скрипучий голосок, — и осторожно вынул из-под ее головы затекшую руку.

Кэтрин соскочила с дивана, подбежала к зеркалу и принялась расчесывать волосы.

— Ну, молодежь, — проворчал Варгин, — ни стыда ни совести. Нет, чтобы принести человеку попить. Жаркомба бесстыжая.

Он приподнялся с дивана и поставил ноги на пол.

— Послушай, Жаркомба, где такие диваны паршивые делают? А еще передовой авангард.

— Чем вам не угодил диван?

— Ужасный диван, болтается, стучит и скрипит как хозяйка.

Они рассмеялись.

— Я сама не знаю, кажется всегда был нормальный.

— Нормальный, нормальный, у вас все не как у людей, — Бубнил Варгин, деловито заглядывая под диван. — А понятно.

Он поднял вылетевший из-под ножки спрессованный сверток бумаги; аккуратно сложил его и попытался приподнять диван и подсунуть сверток обратно.

— Жаркомба, помоги мне.

Варгин передал сверток и повыше приподнял диван.

— Долго я держать буду?! — взмолился он и посмотрел вверх. Кэтрин растеряно вертела подкладкой.

— Это он, тот самый пакет, оставленный Ремо.

— Действительность намного глубже наших теоретических моделей, — вспомнил Варгин слова шефа, сказанные на одном из ученых советов.

— Чайку бы.

Варгин развернул пакет. Внутри оказалась рукопись, обозначенная странным заглавием: «Метаэкология: некоторые частные решения». Подписано — Ремо Гвалта, Институт Продвинутых Исследований, Санаториум. Варгин прочел абстракт: «Выписана система уравнений эволюции многокомпанентной самоорганизующейся среды. Найдены некоторые стационарные решения. Обсуждаются возможные приложения.» Красиво, но не понятно. Варгин полистал рукопись. Да, это нахрапом не возьмешь.

Тем временем вернулась Кэтрин.

— Чай поставила. Что-нибудь интересное нашли?

— Не знаю, надо читать. Кстати, почему на вы?

— Учитывая ваш возраст и мое воспитание…

— Ну, Жаркомба, погоди, — он оглянулся по сторонам.

— Улики ищите?

— Да, надо идти.

— На ночь глядя? — удивилась Кэтрин, но быстро переменилась и добавила уже сухо: — Действительно, мне выспаться надо, завтра с утра в гимназию.

Варгин подозрительно посмотрел на нее и принялся оправдываться:

— Нет, правда, надо идти, надо прочесть поскорее.

— Хватит оправдываться. Конечно, нужно идти. Я закажу такси.

— А вот этого не нужно, это нам ни к чему. Лишний расход. Ты мне расскажи, как, а я дойду.

— Спешите, земной человек?

— Правда, надо идти, надо торопиться. Столько еще не ясного, — Варгин смутился.

— Ладно, ладно, победитель, — махнув рукой, вздохнула Кэтрин.

— Ну какой я победитель.

— Скромный.

Она объяснила ему дорогу и попросила:

— Может, и мне позвоните, если выясните что-нибудь?

— Я позвоню и так. Конечно, позвоню. Только в этом дурацком прогрессе сам черт ногу сломит.

— Перестаньте сейчас же. Оставьте в покое, раз не понимаете. Все только ругать могут. А сделать что-то полезное… Вы же не знаете, какие это увлеченные люди. Да, они не слишком красиво говорят. А сколько они работают, вы знаете? Вы думаете, легко объеденить, увлечь, наконец, направить в организованное русло. Вот Эфже — просто какой-то сгусток энергии, он работает с утра до вечера. Я вообще не знаю, спит он или нет.

— Это меня радует, — вставил Варгин.

В ответ он получил холодный презрительный взгляд.

— Вы знаете, что у нас было лет пятнадцать назад?

— Знаю, Жаркомба ходила в детский садик.

— Да я серьезно говорю. Мрак, хаос. Перезаполненность и перенасыщенность. На улицах грязь, на заводах не продохнуть, институтов этих как собак нерезаных. А теперь — красота, порядок…

— И сумрак законов, — добавил Варгин, но под взглядом Кэтрин пошел на попятный: — Ладно, ладно, я же ничего и не говорю.

— Вот и не говорите. А позвонить просила, если что-то о брате узнаете. Ну, идите, идите, — она посмотрела на часы. — Три часа ночи. Может быть такси вызвать?

Варгин запротестовал.

— Надо идти, я позвоню завтра, нет, сегодня. До свидания.

Она кивнула и подставила щеку.

На улице он понял свою оплошность — забыл спросить номер телефона. Ладно, повторим через справочную. Он шел по проспекту, напевая что-то лирическое. Все же хорошо, что я приехал на Санаторий. Когда еще так погуляешь? Он забылся, и задрав голову к верху, принялся шаркать ногами, разгребая нападавшие листья. Почему небо ночью зеленое? А, понятно, спросил и ответил себе Варгин, — желтый цвет городских огней смешивается с собственным синим цветом неба. Ответил и прокомментрировал: «Физическое образование сказывается.»

Вдали замаячила неопределенная тень. Приблизившись к землянину тень спросила:

— Закурить не найдется?

— Не курю.

— Что так поздно гуляете?

— Поздно? По-моему, рано.

Варгин продолжал идти и тень пристроилась рядом.

— Можно, я с вами пройдусь, мне тоже в ту сторону.

— Идите, конечно, — разрешил Варгин, — только я спешу.

— Это ничего — согреюсь.

— Сами почему по ночам гуляете? — спросил Варгин.

— Объявления развешивал.

— Какие объявления?

— Вот, — тень протянула изрезанную с одной стороны полоску бумаги.

Варгин прочел: «Одинокий интеллигент снимет комнату, желательно с телефоном, в районе Юго-Запада. Звонить с 20 по телефону 13-10-17.» Снизу на лепестках номер повторялся многократно.

— Почему, желательно с телефоном?

— Менять легче будет, — пояснила тень.

— Не пойму, — удивился Варгин. — Что же, в Санаториуме не хватает квартир? Вон сколько домов вокруг?

— Вы, наверное, приезжий, — задумчиво сказала тень и добавила: — Это все временно, мне главное работу найти.

— Что же, и с работой тяжело?

По проспекту промчался черный автомобиль.

— С работой вообще — ничего, а вот с интересной работой совсем туго стало. Говорят, поезжайте в провинцию. Но это же смешно — в провинции наукой заниматься.

— Почему со мной идете? — спросил Варгин.

— Вдвоем веселее, — ответила тень и остановилась. — Вот я и пришел. До свидания.

— До свидания, — Варгин пожал протянутую навстречу руку.

Вскоре он вышел на бульвар Лайт Вэй, ведущий к отелю. Пройдя немного, он решил перейти на центральную аллею. Вступив на проезжую часть, Варгин остановился, давая дорогу автомобилю с потушенными огнями, ехавшему со стороны отеля. Землянин, занятый своими мыслями не сразу заметил возникшее неудобство. Что-то подобное случается, когда два вежливых человека начинают уступать друг другу дорогу и топчутся на одном месте. Роль второго вежливого человека играл водитель автомобиля. Варгин применил верный рецепт: остановился и замер. Автомобиль тоже перестал дергаться, но двигался прямо на него. В последний момент Варгин прыгнул в сторону, но избежать удара все таки не смог.

* * *

Ай-я-яй, как неосторожно. Боже, что они подумают, что за манеры, скажут они, в приличном обществе. Разве можно так неаккуратно? Он пытался растянуть мгновения, как дети растягивают жевательную резинку. Но линия центра тяжести вышла за основание опоры. Теперь падение неминуемо. Содержимое выплескивается наружу, заливает белоснежную манишку, вызывая восторженный визг. Потому что со стороны это всегда выглядит ужасно красиво. Именно ужасно. Все совершенство линий блистающих граней, точенных мастерской рукой, великолепие посеребренного ободка вокруг ножки, хрупкий остов и остатки содержимого падают вниз, навстречу абсолютно упругому (в рассматриваемом приближении), неподвижному камню.

За мгновение до столкновения Серый открыл глаза. Господи, какой позор мог случиться, — подумал он, постепенно осознавая, что это только сон. Удивительный сон, где был первый сольный концерт, его собственный концерт. Он был снова скрипачом, он страшно волновался. И вдруг такая неудача — опрокинуть бокал посреди торжественного ужина в честь его премьеры. Он, который гордился своими руками, своей филигранной техникой… Позор.

Серый всматривался в потолок. С шершавой поверхности, выбеленной негашеной известью, свисали тонкие нити паутины. Нити покачивались, но не от сквозняка, которого не могло быть в закупоренном подземелье, а от потоков углекислоты, выдыхаемой спящими дикарями. Те спали неспокойно. Постоянно раздавалось какое-то странное подвывание или мычание. Это выл Желудь. Хлыщ во сне постоянно разговаривал и причмокивал, стараясь подгрести под себя воображаемую подушку. Проще всех спал Корень. Он спал на спине, безмятежно раскинув ноги и руки. Храпел при этом неимоверно, с посвистом, с подхлебом.

Спят битюги, — подумал Серый, — им все хоть бы хны. Он ругал друзей, а злился на себя. Первая ночь за несколько недель, когда коридорный спать не мешает, а ему не спится. Обойденный я элемент, как говорит Корень, никчемный, — перешел на себя Серый. — Смычок неканифоленный. Больше всего он боялся сойти с ума. Кто-то ему сказал, что если есть страх сойти с ума, то, значит, расположение имеешь. Да что — кто-то, Хлыщ и сказал. Не со зла, так, для интереса.

— У-у-у, — завопил Желудь.

Хоть бы коридорный пришел, разбудил их. Сам, наверное, устал и спит в санитарной. А может распоряжение поступило?

— Что же ты не спишь? — раздался вопрос.

— Это ты, Корень? Ты не во сне? — спросил Серый.

— Какой тут сон. Каждые пять минут просыпаюсь.

— Ну уж, пять минут. Храпишь без задних ног.

Корень промолчал.

— Корень, ты же видишь, все провалилось. Сколько времени прошло.

— Ничего, ничего. Вон, смотри, сегодня уже и не будят. А завтра глядишь…

— Ты еще скажи, все к лучшему. Коридорный, наверное, устал каждую ночь орать.

— Все равно, нужно ждать, сколько договорились. А дальше что-нибудь придумаем. Не отчаивайся…

— Слушай, Корень, ты не спи. Ты расскажи мне что-нибудь, а я усну. Тяжело мне одному не спать. Расскажи про бомбу.

— Ладно, слушай. Было это во время трехлетней кампании. Меня со студенческой скамьи призвали. Попали мы как-то в окружение. Патроны на исходе, снарядов вообще нет. Вызвал меня командир и спрашивает: «Рядовой Рубак, ты у нас химик?». Я отвечаю — мол, химик-то я химик, а только полного образования получить не успел. «Это ничего, — говорит командир, вот тебе двадцать четыре часа, сделаешь бомбу. Если бомба получится приличная, к званию бакалавра представлю.» Я у него, конечно, поинтересовался, не выдаст ли он еще чего-нибудь, кроме двадцати четырех часов. А он мне и сказал: «Ищи сам, найдешь — твое. Только не сделаешь бомбу, первым в прорыв по минному полю пойдешь.» Очень он был строг ко мне. Прошли двадцать четыре часа, сделал я бомбу, сам не знаю как. Вызывает меня командир и спрашивает: «Ну что, Рубак, сделал бомбу?» Сделал, говорю, только испытать не успел. Командир очень сильно удивился. «Я, можно сказать, пошутил, — говорит — У меня такая привычка: когда туго — шутить. Но раз сделал, будем испытывать: ты, я вижу, тоже юморист.»

В метрах пятидесяти от КП стояла вековая секвойя. Зарыли мы под нее бомбу. Человек десять интересующихся помогало. Я командиру говорю, пусть, мол, они все отойдут метров на тридцать, в траншею залягут. Он смеется. А я волнуюсь, вдруг она вообще не взорвется. Не стали они далеко отходить, а так, залегли невдалеке. Я вставил шнур, поджег и отбежал куда подальше. Залег, руками голову прикрыл — жду. Время идет, а бомба моя молчит. Я прикинул — по всем срокам должна уже взорваться, но лежу дальше. Командир же мой оскорбительно встал во весь рост и шутки отпускать начал. В этот момент и долбанула. В общем, КП как корова языком слизнула, двоих убило, а командира мы потом нашли. Его контузило только слегка. А как из окружения вышли, он по команде донесение про мою бомбу пустил. Через год мне присвоили звание бакалавра химических наук. Слышь, Серый? Спишь, что ли?

— Да какое там спишь, — пожаловался Серый — Хорошо тебе, Корень, ты хоть рассказы сочинять можешь. Тебе здесь даже полезно. Думай сколько хочешь. Думать не воспрещается. А я? Мне что делать? Слушай, Корень, может, ты бомбу сделаешь? Подорвем все к чертовой матери.

— А какой смысл?

— Смысла конечно нет. Смысла вообще ни в чем нет.

Серый немного помолчал и продолжил:

— Страшно мне. У меня воспаление какое-то в мозгу. Понимаешь, Корень, я не могу сосредоточиться на определенной мысли. Я чувствую, как во мне кто-то сидит и как кнутом гонит мысли, то одну, то другую, будто перебирает их, будто ищет самую главную, но найти не может. Он страшен, этот кто-то. Мне кажется, он и подбрасывает мне то одну, то другую идею. Да и не один он. Двое их, понимаешь, Корень, двое. Сидят и четками перебирают: посмеиваются. Один злой такой, а второй добренький. Страшен он, этот добренький. Он все врет и врет, как будто помочь хочет. То этим обнадежит, то тем, а сам, я точно знаю, не верит ни одному своему слову. И перед злым за меня заступается, вроде помочь хочет. Как будто он против того. Но само отвратительное, что он знает, что я про него все понимаю, и при этом продолжает врать. Мне недавно мысль смешная в голову пришла. Вот сон — фантазия, вымысел, пьеса можно сказать. А сценарий есть у него? Я думаю, есть. Я думаю, что самый неимоверно глупый и неестественный сон заранее запрограммирован. Да, о чем это я? Понимаешь, врет он мне и не стесняется, не боится, что я знаю. Уверен, что я ему ничего не скажу, не упрекну. А мне стыдно за него и неудобно. Я с детства не могу поставить человека в неудобное положение. Боже, что я говорю. Видишь, Корень, не выдержу я, наверное. Корень, слышь?

Корень не отвечал — он опять уснул. Но спать ему долго не пришлось.

Заскрипела дверь санитарного шлюза.

— Вот тебе и коридорный. Легок на помине, — сказал Серый.

— Нет, кажется, не он, — возразил проснувшийся Корень и добавил про себя: «Не один он.»

Послышался топот и еще какое-то странное шуршание, как будто волоком тащили что-то тяжелое. Послышались голоса.

— К восьмому блоку тащите, — начальственно приказал коридорный.

— Да нет, не к восьмому, а к восемнадцатому, — возразил незнакомый голос.

— Ты меня еще учить будешь, ублюдок? — заорал коридорный.

— Давай к восьмому, вишь, как орет, — прокряхтел еще один голос. — Ему виднее. Наше дело маленькое.

Дверь открылась. Двое санитаров втащили в блок какого-то пьяного.

— Вот вам вместо Бычка, — сказал коридорный. — Свято место пусто не бывает.

Новичок шатался из стороны в сторону. Был он с виду совершенно невменяем, но брюки ни на секунду не отпускал. Его усадили на свободную кушетку.

Санитары вышли, а коридорный чуть задержался и сообщил:

— Звать его Карликом, — и хлопнул дверью.

Корень слез с кушетки и подхватил Карлика, когда тот уже собирался свалиться на пол.

— Эй, вы там, нельзя ли потише?! — взмолился разбуженный Хлыщ. Он протер глаза. — Ба, в нашем полку прибыло. Откуда же такая прелесть?

— Не знаю, что и сказать. Вряд ли это как-то связано с Бычком, — задумчиво сказал Корень и добавил. — Ладно, давайте спать. Завтра разберемся.

Дикари разбрелись по кушеткам. Один Корень задержался.

— Вот тебе и Карлик, — сказал он разглядывая свисавшие с кушетки ноги.

* * *

Вначале появился запах и какое-то странное скворчание. Было в этом что-то очень знакомое, но он не решался открыть глаза. Казалось, он лежит в зоне повышенной вулканической активности, где-нибудь в долине гейзеров. Чмок, чмок, плюх. Планета Скворчалья, — подумал он. — Нужно протянуть манипулятор и взять пробу грунта. Вот она, теплая планета, вполне приспособленная к рождению жизни. Такой бульон нужно подержать при нормальных условиях несколько миллиардов лет, и тогда в нем что-нибудь амебообразное закопошится.

Кто-то сказал женским голосом:

— А будет он с лучком?

Говорящая амеба. Как быстро летит время, подумал Варгин.

— Не знаю, как он, а я буду, — ответил мужской голос.

— Ты-то будешь, прорва. Пойди посмотри, спит он еще?

Кто-то зашел в комнату, постоял немного и сказал:

— Проснулся.

Варгин открыл глаза и увидел старика Гриола. Тот хитро улыбался.

— Яичницу с лучком, желаете?

— Здравствуйте, — сказал ничего непонимающий Варгин. — Яичницу желаю.

— Ну, так вставайте, и прошу на кухню — пригласил Гриол и вышел.

Варгин осмотрелся. Он лежал в небольшой уютной комнате. Уют создавали два книжных шкафа, правда, наполовину пустых, и письменный стол. Он попытался вспомнить, как попал сюда. Но ничего не выходило. Вернее, кое-что он вспомнил. Вспомнил, как шел по удивительно красивому ночному городу. Вспомнил тень с объявлениями, вспомнил автомобиль с растяпой за рулем, потом удар. Он потрогал бедро и вскрикнул от боли. Кроме боли явственно ощущался голод. Со второй попытки встал. Все работало, кроме правой ноги. Кое-как, хромая и кряхтя дошел до кухни, которую сразу узнал.

— Здравствуйте, — сказал он хозяйке. Та раскладывала яичницу.

— Здрасьте, мы так и думали, что сегодня позавтракаете с нами.

— Сегодня? — удивился Варгин.

— Ну да, сегодня. Вы же сегодня первый раз спокойно спали. А то ходите как чумной по квартире и цифры какие-то бормочете. Ну, идите умывайтесь.

Взглянув на себя в зеркало, Варгин понял, что прошло несколько дней с того незабываемого вечера. Он поправил бинт на голове, цыкнул зубом и мрачно себе подморгнул.

К завтраку, хозяйка достала графин квасу и разлила по стаканам. Гриол засуетился, пытаясь скрыть свою радость.

— Может, вам нельзя? — спрросила хозяйка, показывая на квас.

— Нет, ничего, как раз очень кстати.

Гриол и Варгин чокнулись, выпили и приступили к трапезе. Чувствовалось, что хозяева имеют к нему много вопросов, но стесняются начать. В основном, правда, это касалось хозяйки. Гриол же сразу увлекся яичницей. Ел он, громко чавкая и помогая себе руками. Несколько волосков, которые он то и дело прилаживал на лысину, эпизодически спадали на ухо и вскоре вся его лысина уже блестела обильно смазанная жиром.

— Выходит, давно я у вас в гостях?

— Три дня, как пришли, — ответила хозяйка.

— Пришел? — удивился Варгин.

— Вот именно, сами пришли. Как это у вас вышло? Сама не понимаю. Я-то спала…

— Спала, спала. Дрыхла без задних ног, — влез Гриол. — А я не спал, бодр-вста-вра-вал.

— Да, ты, конечно, лунатик. Назюзюкаешься с утра, спишь день, а потом, конечно… — перебила и та, а потом пожаловалась Варгину: — Прямо не знаю, чего с ним ночью делать. Радио свое дурацкое включит и слушает ночи напролет.

Гриол укоризненно посмотрел на жену. Та махнула рукой в лицо ему и со вздохом уступила:

— Ну, расскажи, расскажи.

— Сижу, последние новости слушаю, как раз пол-четвертого ночи. Еще насчет стихийного бедствия на Земле сообщили. В Сибири у вас там вулкан прорвало. А отчего? Вроде, говорят, от бурения лазерным буром. Много жертв, говорят. Положение усугубляется… — Гриол попытался воспроизвести дикторские интонации, — …необычайно сильной зимней засухой. Я еще удивился: какая такая засуха зимой может быть? Потом, бац, собака завизжала, а может и не собака, а машина тормознула.

Гриол хитро посмотрел на Варгина и продолжил:

— Прошло минут пять, известия кончились. Музыку завели. Я уже начал другую станцию искать, потом, слышу, в дверь скребется кто-то. Ну, думаю, надо пойти поглядеть. Взял я на всякий случай скалку и пошел дверь открывать…

— Уж не ври, старый, — перебила хозяйка. — Прибежал ко мне, разбудил, говорит пойди посмотри, там пришел кто-то. Я и пошла открывать. Открыла дверь, а там вы — чумной какой-то. Голова в крови, глаза в кучку. Рану я промыла — голова целая. Видно, об дерево. Дерево не камень, живое. А нога — не знаю. Тут вы и уснули, как бы. Мы не знаем, что и думать: скорую, может вызвать или сообщить куда? Решили, пускай оклемаются, а там посмотрим. Ну, и то сказать, — принялась она оправдываться, — сообщишь, так по судам затаскают, а в больнице до смерти залечат. Или надо было куда сообщить?

— Нет, ни в коем случае. Очень вы все правильно сделали. Ничего ведь страшного не произошло. Большое вам спасибо.

Варгин качнулся от сильного головокружения. Подскочила хозяйка, помогла встать, довела до постели. Варгин сел на кровать обхватив голову руками.

— Понимете, я под машину чуть не попал. Задумался и не заметил машину.

— Вы полежите. Это комната сына. Тоже неизвестно, где нелегкая носит. Не дай бог, под машину попал. — Женщина постучала о деревянный косяк двери. — Вот ведь паршивец, сбил человека и уехал. Хорошо еще, не насмерть. Ладно отдыхайте, пойду на кухню, что-то Гриол притих: наверно квас пьет.

Голова перестала кружиться. Варгин встал, подошел к столу и прошептал:

— Инструмент отличный — однотумбовый с дермантиновым верхом. Наверное, великолепно настроен, — сел за стол. — Нет, настроен не очень низковато.

К Варгину вернулось рабочее настроение и он вспомнил о пакете. Пакет, надо полагать, сперли. Бред какой-то. Человека чуть насмерть не задавили ради абстрактной математической статьи. Интеллектуалы с большой дороги. Видно, у них тут наука в почете.

Варгин незаметно вышел на улицу. Стояло прекрасное осеннее утро. По воздуху плыли легкие серебристые паутинки. За три дня, многое изменилось: на газонах и на обочине дороги выросли лиственные сугробы. Полураздетые клены сгорали от стыда, прокомментировал происходящее Варгин и на всякий случай осмотрел место происшествия. Никаких следов не осталось.

Нужно позвонить Кэтрин. Ведь он обещал, обещал, и не позвонил, забыл, запамятовал, бросил девочку, как-то вяло размышлял Варгин, хромая к телефону-автомату. На фоне неудач, постигших его за несколько дней проведенных в Санаториуме, воспоминание о Кэтрин Гвалта согревали. Несмотря на все идейные выверты, что-то в ней его заинтересовало. Он попытался понять — что, но не смог — все заслоняли внешние факторы.

По справочному телефону самым банальным образом сообщили номер сестры государственного преступника. Его это даже разозлило. Слишком легко, подозрительно легко, ему удавалось выходить на Кэтрин.

Он набрал номер и услышал знакомый голос:

— Алло.

— Доброе утро, Жаркомба. Кстати, почему не на работе? — с наигранным весельем поинтересовался Варгин.

— Здравствуйте. С кем имею честь? — сухо спросила Кэтрин.

— Это я, Игорь, Игорь Варгин.

— А-а — протянули в трубке. — Так вы надеялись, что я на работе? Вам не повезло — сегодня воскресенье.

Варгину показалось, что она намеренно говорит сухо.

— Кэтрин, ты можешь говорить нормально? — взмолился он.

— Слушайте, Варгин, или как вас там. Мне очень некогда. Если у вас есть какое-либо дело, говорите быстро. Нет — кончаем разговор.

— Послушай, не злись. Я не мог раньше позвонить. Я очень соскучился…

— Значит, дел никаких?

— Ну, какие дела? Я просто звоню…

— Что, дела кончились? Все выяснили, можно улетать. Счастливого пути, — послышались длинные гудки.

Вот уж не везет, та не везет, подумал Варгин и решил еще раз испытать судьбу. Он снова набрал номер справочной и попросил:

— Будьте добры сообщить адрес Института Продвинутых Исследований.

После минутного молчания ответили:

— Институт упразднен.

— Спасибо, — поблагодарил Варгин.

Видеть никого не хотелось. Он решил вернуться в отель, но прежде все-таки попрощаться с Гриолами.

Гриолы даже не заметили его отстутствия. По всему было видно, что между ними шла оживленная беседа:

— Чтоб тебя кондрашка хватила, паразит кухонный, хоть бы ты отравился этой заразой, — ругалась хозяйка, с ожесточением выкручивая белье. — Тебе ж налили как человеку, а ты прорва…

— Ты хоть при людях не того, — вяло просил Гриол — Чего про нас на Земле скажут?

— Пускай говорят, как есть. Пропил ты все: и сына, и честь, и добро. Дома ни копейки, а ты каждый день бутылку выпиваешь. А мне — экономь. Люди порядочные в прачечную белье сдают, а не дома корячатся.

— Далеко ли прачечная? — поинтересовался Варгин.

— Если бы далеко — не так обидно. Тут она, квартал пройдешь, пожалуйста — фабрика-прачечная.

— А номер не помните случайно? — Варгин затаил дыхание.

— Чего ж не помню, помню. В магазин каждый день мимо хожу. Фабрика-прачечная номер сто пятьдесят три.

— Сто пятьдесят три?

— Ну да, — с недоумением подтвердила хозяйка.

— Раз есть сто пятьдесят третья прачечная, следовательно, должна быть и сто сорок седьмая, — рассуждал Варгин вслух.

Он еще несколько раз повторил понравившееся предположение.

— Эй, старый! — позвала хозяйка. — Пойди посмотри на землянина. Что-то он опять как чумной цифры повторять начал. Ох, зря мы скорую не вызвали. Все ты, бегемот облезлый.

— Тут они стоят, нормальные, — сказал Гриол, выйдя в коридор. — Вам зачем сто сорок седьмая прачечная?

Глаза Гриола алчно заблестели. Он поманил Варгина в комнату.

— Дело у меня там одно, — начал Варгин и полез в карман.

— Я могу устроить, у меня там своя лапа есть, — осклабился Гриол, принимая аванс.

— Лапа? — удивленно переспросил Варгин.

— Человек там знакомый работает, — разъяснил Гриол.

— Какой человек?

Гриол замолчал. Варгин достал еще несколько монет и повторил вопрос.

— Большой любитель литературы. Я с ним на этой почве сошелся: хорошо платит, не торгуется. И толк в книгах знает. Всегда списочек посмотрит внимательно-внимательно, выбирает. А у меня не выбирает, все берет, что ни принесу. Говорит, вкус хороший у твоего сына, не в тебя ли он? Я ему уже полшкафа продал. — Гриол подмигнул.

— Познакомьте меня с этим человеком, — попросил Варгин.

Старик замялся, но Варгин больше не мог потворствовать низменным инстинктам Гриола. Заметив, что Варгин больше платить не собирается, старик сдался.

— Ладно, из уважения к вам. Я же что? Мне ваших денег не надо, — Гриол еще раз на всякий случай посмотрел на руки Варгина. — Вы могли бы подумать, что я из-за денег. Чушь! Деньги ваши брал, чтоб вас не обидеть. Не нуждаюсь я в ваших подачках. Не ради себя, ради семьи брал. Вы думаете, я за чечевичную похлебку все продать могу, да?

Гриол нахохлился, выпятил живот и смешно задрал голову вверх, отчего чуб его слез за ухо.

— Да я вам скажу запросто, за так. Вы ж мне теперь как сын родной. — Гриол зажмурил глаза и выдавил слезу.

Варгину стало неудобно.

— Ладно, человека этого я вам покажу, только не сегодня. Сегодня он не придет. Вот завтра понедельник, по понедельникам он бывает на точке.

— Где? — переспросил Варгин.

— А, не важно где. Вместе пойдем. Вы не сомневайтесь, я вам даже как звать его, скажу. Унитер его звать.

— Где он живет? — спросил Варгин.

— Вот этого я и не знаю. Замкнутый очень, ничего не говорит. Сколько я его знаю — а годика два, пожалуй будет, — ничего про себя не рассказывает. Только обхаживает меня. Пил со мной даже и служебную карточку показывал, чтобы я его не боялся. А больше ничего не говорит.

— Когда же завтра пойдем?

— Днем пойдем, часика в три. Он днем всегда бывает, — ответил Гриол, поправляя непокорный чуб.

Варгин решил, что пора и честь знать. Он пошел в ванную попрощаться с хозяйкой.

— Спасибо вам за все. Я пойду.

— Да оставайтесь, поживите. Вам и нельзя еще. Вы что же, думаете, само пройдет? Не пройдет. Я же вам травку особую заваривала — от нее мертвый встает.

— Вот как? — Варгин прислушался к себе. — У меня в отеле таблетки есть.

— Таблетки? — возмущенно переспросила хозяйка и посмотрела на него как на обреченного. — Такой молодой, а таблетки. Да от таблеток весь вред и происходит. От них даже и хуже может быть. Знаете, что я вам скажу? Детей-то у вас, наверно, нету.

Варгин удивленно подтвердил.

— Вот, так и не будет, от таблеток и не будет. Вон у соседки кошка таблеток от насморка наглоталась, так третий год не котится.

— Я все-таки не кошка, — улыбнулся Варгин. — Большое спасибо. Пойду. Да ведь я завтра зайду.

— Эх, куда ж вы пойдете в таком виде? Давайте я вам хоть бинт сниму с головы. В таком виде по городу идти нельзя.

Она сняла бинт, промыла рану и приладила к виску небольшой квадратик пластыря.

— Так-то лучше. Возьмите, — она протянула флакончик с мутной жидкостью. — Промоете пару раз, и заживет.

Он поблагодарил ее и попрощался.

Когда Варгин брал ключ у портье, тот сообщил ему, что для него есть почта и горничная отнесла ее в номер, чтобы здесь она глаза не мозолила.

В номере он ожидал увидеть по крайней мере следы погрома или чего-нибудь в этом роде, но в комнате все было по-прежнему. Он осмотрел вещи, все было в порядке. Такое впечатление, что всем наплевать на меня, подумал Варгин и подошел к окну.

Перед ним лежал огромный город, охваченный осенней лихорадкой. Непонятно, зачем здесь осень? Для чего это время года, если нет серых дождливых дней, если все и вся распирает от жизни, как будто здесь не бывает зимы.

Зазвонил телефон. Все-таки я кому-то нужен, подумал Варгин и снял трубку.

— Алло, Варгин слушает.

— Наконец-то, — сказали знакомым голосом. — Где вы пропали?

Варгин промолчал.

— Это Альфред Глоб, — представились в трубке.

— Рад слышать, — сказал Варгин.

— Не-ет, это я рад. Где же это вы пропали, турист мой дражайший?

Варгин опять промолчал.

— Не хотите говорить? Нельзя же так внезапно исчезать! Мы вам турпоездку спланировали. Кстати, вы получили билеты?

— Да вот, на столе лежат, — сказал Варгин, рассматривая казенный конверт со штемпелем министерства по туризму.

— Можете их выбросить. Все сроки вышли.

— Тут два конверта.

— Ах, я и забыл, — вскрикнул притворно Глоб, — Действительно, должно быть два конверта, там еще билет на последний рейс.

— Какой рейс?

— На Землю, естественно. Я же говорил насчет изменений в расписании. Кое-как утрясли это дело. Некоторые отчаянные головы хотели вообще отменить все рейсы. Но я отстоял. Вы счастливчик, — в трубке захихикали.

Варгин положил трубку на стол и распечатал один из конвертов. В нем был билет на рейс «Санаторий-Земля». Звездолет отходил 11 октября в девятнадцать местного времени. Варгин взял трубку.

— Но ведь рейс во вторник.

— Да, — подтвердил Глоб.

— Для меня слишком рано.

— Вы не поняли. Этот рейс будет последним… — министр сделал паузу и добавил, — на ближайшие годы.

— Но я…

— Ничего не успели посмотреть? — перебил Глоб. — Во-первых, вы сами виноваты. Во-вторых, все посмотреть невозможно. Но ведь вам не это надо, — то ли утверждал, то ли спрашивал Глоб. — Вам же подавай сущность вещей. А кто ее знает, эту самую сущность? Тут годами работаешь, можно сказать, у кормила, и то ничего понять не можешь, — Глоб засмеялся.

— У вас хорошее настроение, — заметил Варгин и добавил — Всех кормило не прокормило.

— Мистер Варгин, — голос Глоба резко изменился, — очевидно намеков не понимаете. Должен заявить, после вторника я не смогу гарантировать вашу безопасность.

Министр говорил жестко, словно отдавал приказы. Варгин вспомнил резкую перемену Альфреда Глоба, когда на ужине появился Феликс Жижин. Что-то похожее произошло и сейчас.

— А до вторника могли гарантировать?

— Ладно, мистер Варгин, — министр снова перешел на дружеский тон. — Давайте встретимся и поговорим.

— Собственно о чем?

— О Гвалте, например.

Варгин промолчал. Министр повторил предложение.

— Хорошо, я согласен.

— Будьте в номере. Я заеду за вами, — быстро сказал Глоб и положил трубку.

— Есть! — Варгин щелкнул каблуками и взвыл от резкой боли в ноге.

«Чистый воздух и правдивая информация, великолепный рацион и древние памятники. Быстро, дешево, удобно.», — прочел Варгин, развернув другой конверт. Можно было хорошо отдохнуть вместо того, чтобы шататься по ночному городу да под машины прыгать. Он читал дальше. Всего за три дня вы можете осмотреть: Замок Бешеной Тройки, построенный в готическом стиле (провинция Гамза-Норда), Чистые Болота с чудодейственной лечебной грязью (провинция Жабжда), знаменитый тоннель Алмазный Тупичок в Шаршаве и, наконец, газированный родник Монт-Ориоль (провинция Орэнжфилд).» Знакомые названия, подумал Варгин. Он вспомнил долговязого Фарбера. Мне бы сейчас на грязи, а потом к Фарберу на сеновалы, — Варгин мечтательно закрыл глаза. — Надо бы хоть слайдов купить. Вернусь в институт, ребята спросят: «Ну, как там, на Санатории?». А я им слайдов покажу, лекцию прочту. Представляете, скажу, минеральный источник с газированной водой, Монт-Ориоль называется. Вот такая вода! Только в нос бьет.

В номер постучали. Это был собственной персоной личный шофер министра. Он любезно помог Варгину, спуститься вниз и даже открыл перед ним дверцу лимузина.

— Где вас угораздило так? — спросил Альфред Глоб.

Министр снова был компанейским парнем.

— Молчите. А зря, я бы многое мог прояснить, — министр наклонился к переговорному окошечку и приказал: -Трогай.

— Мистер Варгин, к чему играть в прятки? Конечно, мы понимаем, что вы не турист. Что же мы, простаки тут, на Санатории? Лет пять с Земли никого не было. Вдруг гибнет Ремо Гвалта и пожалуйста, как это вы написали в заявлении? «С целью ознакомления и отдыха, Игорь Михайлович Варгин.» Мы и подумали — пусть себе знакомится и отдыхает, не шпион же он какой. Все-таки дружественная планета. Думали, придет к нам да и спросит: что такое за Ремо Гвалта, чего мы тут переполошились? Нет, не стал спрашивать. Следствие затеял. Теперь вот ковыляет. Хорошо еще, хоть жив. Мы ему: вот вам билетик, поезжайте гражданин хороший от греха подальше. А он нам: не могу, много невыясненного осталось. Ну, вопросов много, так приди, спроси. Покажем, объясним. Ведь сколько делов наделали за пять дней?!

— За два, — уточнил Варгин.

— Вам виднее, — согласился Глоб. — У нас своих проблем по горло, так вы еще тут. Думаете, легко жизнь перестраивать на новый лад? Ох, какие есть враги у нас!

— Помнится, на ужине совсем другое про врагов говорили, — возразил Варгин.

— Виноват, виноват. Да ведь не портить же праздник. Я надеялся с вами в турне отправиться, там бы и поговорили. Ну, да что вспоминать. У нас в работе тоже промахи бывают, — министр подмигнул и снова стал серьезным.

— Представьте себе крупного промышленника, например, по химической части. Стоят его заводы и комбинаты на реках и озерах, очень важную продукцию производят, а отходы в эти самые реки и озера спускают. Мы к нему приходим и говорим: вот тебе указ правительства — девять фабрик из десяти закрыть. Что же он, в восторг придет? Совсем наоборот. Виду он не подаст, но злобу затаит и какую-нибудь гадость задумает. Открыто против общественного мнения ему слабо, а вот через мелких людишек — это очень удобно. Но мелкие людишки — это же мелкие интересы, и заметьте, у каждого свои. Единства-то и нет у них. Более того, в агонии кусать друг друга начинают. Собственно, вы попали на Санаторий именно в такой период, период агонии всех врагов нетривиального прогресса. Конечно, их единицы, но каждый десятерых стоит.

— Нельзя ли более конкретно?

— Куда уж конкретнее. Вы и есть жертва борьбы роковой. Они вас приняли за нашего агента. Вот ведь в чем ирония мизансцены состоит.

— Да,да, — заметив удивление Варгина, продолжал министр. — Собственно, мы вам даже благодарны, поскольку вы для пользы дела по ночам шатались. Представляете себе, появляется неизвестная личность с добропорядочной Земли и начинает интересоваться сестрой самого Ремо Гвалты опаснейшего мафиози, главаря целой банды, купленной на деньги финансовых воротил.

Варгин захохотал:

— Мне тяжело смеяться… Как это вы сказали? Опаснейший мафиози, главарь… Ха-ха… И все это — Ремо Гвалта? Ремо Гвалта — с крупнокалиберным пулеметом, — Варгин никак не мог сдержаться. — Да он кроме логарифмической линейки в руках-то ничего страшнее не держал…

Машина остановилась.

— Приехали, — сквозь отверстие в стекле сообщил водитель.

Варгин вышел из лимузина и огляделся. Они приехали во двор какого-то странного заведения, окруженного высоким забором, выстроенным из железобетонных плит. На огороженной территории стояло несколько строений.

— Все-таки я не смог отказать себе в удовольствии устроить небольшую экскурсию. Это все, — Глоб показал рукой вокруг, — называется Изолятор.

Мимо проехал электрокар, груженный ночными горшками.

— Пойдемьте в демонстрационный павильон.

Они прошли к строению, рядом с которым стоял киоск под названием «Кассы». На закрытом окошечке висела дощечка с надписью: «Санитарный день».

— Не везет нам, — сказал Варгин министру.

— Ничего, не отчаивайтесь на достигнутом, — таинственно усмехнулся Альфред Глоб и пригласил Варгина за собой.

Через небольшой предбанничек они попали в длинный коридор. Свет в коридор падал справа из квадратных оконцев высоко вверху, у потолка. В павильоне пахло зоологическим парком. Они подошли к вольеру, зарешеченному чугунными прутьями. Вначале Варгин никак не мог понять, что-же там в углу копошится. Когда же разглядел, его отшатнуло. Он слегка толкнул министра.

— Простите, — сказал Варгин.

— Ничего, ничего, — успокоил Альфред Глоб.

Варгин снова приблизился к решетке и выдохнул:

— Это же человек…

— Да, отдыхающий, — холодно подтвердил министр.

Отдыхающий заметил посетителей, подполз к решетке, сжал прутья и тоскливо посмотрел Варгину в глаза. Потом экспонат отпустил прутья, резко рванул на груди рубаху и взвыл. Было в нем какое-то физиологическое несоответствие, но не оно было главной отталкивающей чертой. Старик, а таким он выглядел, смотрел наивным детским взором.

— Осторожнее, — предупредил Глоб, — может плюнуть!

Министр подтолкнул Варгина к следующему вольеру. На табличке было написано: «Шаршавинские девки. Найдены в отрогах западной Шаршавы. Собственность Санаториум Изолятор. N 2115.» За решеткой что-то икало и скреблось. Там обитали три существа, из которых можно было составить одну полноценную женщину.

— Что это? — как-то нервно спросил Варгин.

Его слова, сказанные слишком громко, странным образом подействовали на обитателей павильона. Существа забеспокоились. Постепенно возбуждение передалось всему Изолятору. Началось всеобщее заунывное рыдание.

— Пойдемте быстрее, — предложил Глоб, — сейчас такой гвалт начнется.

К удивлению Варгина, министр подтолкнул его вперед, заставляя пройти через весь павильон. Вокруг поднялся дикий рев, в котором слышалось хихиканье, карканье и еще многое другое.

— Вы спрашиваете, что это? — сказал Глоб, когда они вышли на улицу. Это жертвы, жертвы технологического прогресса. Все эти существа привезены из промышленно развитых районов. Генетическое отравление. Слава богу, сейчас с этим покончено.

— Да, но зачем из них устраивают зрелище? — подавленно спросил Варгин.

— Это, пардон, не зрелище, это воспитание масс.

Они молча сели в машину. Министр приказал ехать в отель, закрыл переговорное окошечко и повернулся к землянину.

— Такие люди, как Гвалта, хотели бы вернуть этот кошмар, превратить весь Санаторий в Изолятор. Какая логарифмическая линейка?! Плевал он на вашу линейку. Нет, может быть, в молодости он чем-то таким и увлекался; даже очень может быть. Представляете, математик, вундеркинд, совершенно оторванный от жизни индивидуалист сталкивается с некоторыми перегибами, не разобравшись, хватается за любое антиправительственное течение. Этакий интеллигент, обезумевший от ужасов нетривиального прогресса. Такой столько дров наломать может — ни одному лавочнику не снилось. Посудите сами, талантливый ученый, заслуживший уже некоторый авторитет, вдруг все бросает и идет в прачечную.

— Но вы же сами сворачиваете научные исследования, — вяло возразил Варгин.

— Чепуха. Мы разогнали бездельников, которые игрались в науку. Их подавляющее число. Надеюсь, это для вас не секрет? К чему нам тысячи институтов с наукообразной тематикой. Закрыть! Истинный талант пробьет себе дорогу. Для таких у нас все возможности есть. Другое дело, что толковых ученых не так-то много. Варгин, Варгин, я ведь не шутил насчет мафии. Этого Гвалту мы только осенью и раскрыли. Собрались брать. Но он, видно, что-то заподозрил и сбежал в самый последний момент. Да, его преследовали, но не настигли. К счастью, сам богу душу отдал. Ведь отдал? — спросил министр.

Варгин утвердительно кивнул.

— Погиб Гвалта. Но остались его бумаги, списки, явки. Мафия в панике. Тут появляетесь вы и начинаете искать какие-то документы, касающиеся Ремо Гвалты. Когда вы находите бумаги, они совершают на вас нападение…

— Да какие бумаги, смешно сказать, рукопись научной статьи.

— Но они-то не знали этого!

— Они не знали, а вы откуда узнали? — отпарировал Варгин. — Вообще, кто вы такой Альфред Глоб? По-моему, вы такой же министр от туризма, как я — турист.

Министр приказал водителю остановиться и предложил Варгину прогуляться.

— Вы правы, туризм для меня — хобби. Об остальном можете догадаться сами, — признался Альфред Глоб и продолжал: — Наши люди взяли их сразу после покушения на вас. Погоня длилась всего несколько минут, но когда преследователи вернулись за потерпевшим, вас и след простыл. Куда вы исчезли, Варгин?

Варгин промолчал.

— Не хотите говорить, ну и не надо. Все это уже не важно, важно другое. В бумагах действительно не оказалось ничего интересного, следовательно — охота продолжается. И в этой охоте вы скорее дичь, чем охотник.

— Намек понял, — сказал Варгин. — Хорошо, но зачем вы положение на Земле извращаете?

Глоб почти отечески улыбнулся.

— Смешная история. Лет десять назад какой-то идиот показал по телевидению земной фильм, фантастический фильм, и к тому же очень древний. И вот два с половиной часа подряд на экране сплошные ужасы: ржавые лужи, уроды оборванные, дети, — Глоб покрутил пальцем у виска, — больные; тоска смертельная. Фильм показали, а что он фантастический — объявить-то забыли. Так знаете, какая буря в народе поднялась? Энтузиазм масс, «все на охрану окружающей среды!»,  во какие лозунги. Конечно, жаль стало народ разубеждать, расстраивать. Ну, а дальше — больше. Пришлось правительству поддержать инициативу снизу; ложь, так сказать, во имя процветания и демократии, временная мера, — успокоил министр.

Варгин устал физически и морально, захотелось побыстрее очутиться в своем номере, выпить таблетку и полежать на диване. Но у него не было желания оставаться более с министром, министр ему наскучил. Наскучил своей навязчивой правдивостью. Варгин остановился и сказал:

— Могу ли я ознакомиться с содержимым пакета?

— Конечно, вам пришлют рукопись в отель. Читайте на здоровье.

— Спасибо за экскурсию и интересные комментарии. Я вам очень признателен, — поблагодарил Варгин и сухо добавил: — не смею больше вас задерживать.

— Ну-ну, — министр потер высокий лоб и предложил: — я могу вас подбросить к отелю.

— Не стоит. Пройдусь. Сегодня такой редкий день.

Варгин резко повернулся и пошел прочь, стараясь не хромать.

Портье встретил его с видом, полным почтения. Они перебросились несколькими, ничего не значащими фразами, а в конце Варгин попросил:

— Любезный, не сочтите за труд сообщить приметы человека, который сверлит взглядом мою спину вот уже несколько минут кряду.

Тот с видом заговорщика сообщил:

— Рост средний, волосы длинные, взгляд пристальный, но грустный. Глаза красивые. Особые приметы: ждет вас, можно сказать, с утра.

* * *

— Совсем плохо ему, — сказал Корень, подставляя спину под очередной тюк.

Подававший тюки Хлыщ остановился на мгновение и посмотрел на Карлика.

— Может, поговорить с ним?

Он водрузил на спину Корня огромный тюк и слегка подтолкнул. Подошел Желудь.

— Эй, Желудь, чего с Карликом делать будем? Видишь, какой он расстроенный?

Желудь глубокомысленно посмотрел на свой палец с обгрызенным ногтем и выдал в пространство:

— Бедный не тот, кто мало получает, а тот, кто много тратит.

Хлыщ махнул рукой и положил на него тюк побольше. Послышалось монотонное зудение — приближался Серый.

— Таскаешь, таскаешь, а чего таскаешь, куда таскаешь? Зачем таскаешь? Для кого таскаешь? Почем таскаешь? Нудовитая река впадает в нудовитый океан, который вливается через нудовитый пролив в нудовитое море, из которого вытекает нудовитая река. Нудовитая река впадает… — Подойдя к Хлыщу, он спросил: — Почему мы всегда что-нибудь таскаем, туда-сюда, сюда-туда? Нет бы, построить что-нибудь, построить, а потом разрушить; или лес валить. Я люблю лес валить. Вжик-вжик, вжик-вжик, пилой как смычком, а сосна звенит, поет. Соната леса называется. Давай пилить. Вжик, — я на себя потянул. А ты на себя. Ну давай, Хлыщ, я же не могу вперед пилу толкать.

— Ну, вжик, — нехотя сказал Хлыщ.

— О, хорошо пошла, — обрадовался Серый. — Вжик.

— Вжик, — потянул Серый и добавил: — ты тоже помогай. И не гни пилу, не гни, зараза.

— Вжик.

— Вжик.

— Вжик.

— Вжик.

— Вжик!

— Вжик!

— Па-а-а-берегись! — крикнул Хлыщ.

Они разбежались и попадали на тюки. Потом подняли головы, посмотрели друг на друга и захохотали. На шум прибежал Корень.

— Эй, вы чего?

Корень, испуганный жутким весельем, бросился к Серому и принялся трясти того за плечи. Но тот не унимался. Нелепая сцена вдруг сама собой прекратилась. Дикари замолкли.

Они смотрели на Карлика, безучастно стоявшего все время в углу. Первым прервал затянувшуюся паузу Серый:

— Этот Карлик хоть слово скажет или нет?

— Ты себя-то вспомни — как попал сюда, еще хуже был, — попытался сбить напряжение Корень.

— Не помню, давно это было, — возразил Серый и уже спокойнее добавил: — Может он и не подсадной.

— Да, на подсадного не похож, — подтвердил Хлыщ. — Эй, Карлик, хватит потолок подпирать, иди сюда.

Карлик наконец очнулся и подошел к дикарям.

— Ты кто, Карлик? — спросил Корень.

— Я не Карлик, я Фарбер.

— Фарбер — это хорошо. Ты как попал сюда, Карлик?

— У меня двойняшки, жена, ферма…

— Да ты не волнуйся, — поддержал Корень, — ты по-порядку рассказывай.

Карлик-Фарбер опять замолчал.

— Ты извини, что мы на ты, у нас тут по-простому. Тебя где взяли? — спросил Корень.

— На вокзале… — глядя в пустоту, ответил Фарбер.

В сортировочную зашел санитар, толкая впереди себя Желудя. Тот споткнулся и глухо, мешком ухнул на пол.

— Ишь, гад, нашел место, где мочиться.

Дикари подбежали к Желудю и подняли ослабевшего товарища. Тот безумно вращал глазами, не понимая, за что его так. Он с тоской посмотрел на дикарей и спросил:

— Почему они нас не любят?

— Я вот те щас покажу — не любят. Пущай свиньи тебя любят, фрукт поросячий. — Санитар грубо выругался и вышел.

— Ну и гад, — Хлыщ помахал кулаком вослед санитару. — Так бы и дал промеж анализаторов. Слушай Карлик, ты кончай нам про ферму заливать, про ферму теперь забудь.

— Это точно, — подтвердил Серый, — теперь нам отсюда не выбраться. Приехали, станция конечная, просим освободить вагоны. Ты нам все расскажи, как было. За что теперь на казенные харчи сажают?

Фарбер прикрыл глаза и закачался.

— Это у него от голода, — со знанием дела пояснил Корень.

— Ты, Карлик брось голодовку, еще три дня не поешь, и в карцер отправят. Все уже пробовано — перепробовано. Ладно, посиди пока. — Он усадил Карлика в углу. — Мы сейчас быстро тюки разбросаем.

Дикари опять принялись за работу. Прошло еще несколько часов, прежде чем в сортировочной появился коридорный. Он приказал прекратить работу и отвел их в блок.

Когда принесли похлебку, Фарбер не отказался. Дикари переглянулись.

— Глянь, оживает, — сказал Хлыщ. — Ишь, как щи рубает, аж за ушами трещит.

Но отказ Фарбера от продолжения голодовки был скорее актом отчаяния. Он доел то, что Хлыщ называл щами, и сказал:

— Все возвращается на круги своя.

Хлыщ присвистнул, Корень и Серый многозначительно переглянулись, а Желудь оторвался от миски и ревниво посмотрел на Фарбера. Долговязый поставил посуду на пол, лег на кушетку закинув ногу на ногу и изрек в потолок:

— Я тут уже был, — он помолчал еще немного и в гробовой тишине продолжил: — Длина коридора — два пи эр, где эр равно двумстам сорока метрам; электромагниты сняли, образовались ниши, в нишах устроили блоки. Ширина блока вдоль коридора — пять метров, следовательно, всего здесь не знаю как это сейчас называется — примерно шестьсот блоков. Если в каждом человек по пять, получаем три тысячи дикарей. — Теперь засмеялся он. — Три тысячи… Хе-хе… дикарей… Это многовато… Хе-хе на один синх… хе-хе… рофазотрон…

— Сегодня день юмора? Первое апреля? — завопил Хлыщ. — Каждый сходит с ума по своей надобности? Заткните ему глотку.

— Подожди, — вступил Корень, подходя поближе к новичку. — Карлик, перестань шуметь, коридорный придет. Скажи толком, значит мы пять лет в ускорителе проторчали?

— Я тут диплом делал, — разъяснил Фарбер.

— Слава богу, физик, — вздохнул Серый. — А я уже начал думать, дело до фермеров дошло.

— Да фермер я, — возразил Фарбер, — а физику давно бросил.

— Опять ничего не понимаю, — заныл Серый.

— Замолчи ты, а то интерфейсы пообрываю, — буркнул Хлыщ.

Корень укоризненно посмотрел на скрипача и программиста. Внутри он ощутил давно забытый зуд, он почувствовал — сейчас должно случиться нечто очень важное, словно к нему пришла какая-то новая идея. Собственно, она еще не пришла, именно, она еще не пришла, а только-только постучалась. И если бы он был начинающим мальчишкой, он ее и не заметил бы. Какой-нибудь любитель на его месте, наверное очень сильно разволновался, стал бы столы накрывать, нарзаном угощать, анекдоты рассказывать и вообще всячески завлекать. Но Корень был профессионалом, правда, поневоле безработным. Он не стал суетиться, он знал, доподлино чувствовал, что идея эта никуда не денется — сама придет и развалится на диване, еще и приставать начнет, на коленки попросится. Корень вдруг понял — этот дылда фермер должен сыграть какую-то важную роль в его судьбе, в судьбе его друзей, а быть может, и не только их одних. Он спросил, переходя на вы:

— Вы в город попали, потому что уборочная кончилась?

— Приехал обсудить, посоветоваться. Совсем плохой урожай, все пришлось катками заровнять, — ответил Фарбер. — Да я только на прием записался в министерство; приходите через недельку, говорят. Пришел, приехал, все мой язык длинный. Зачем я вообще с ним разговаривал? — перескочил Фарбер. — Но и то сказать, не каждый день землянина встретишь. Эх мистер Игор, мистер Игор…

Дикари встрепенулись: Серый уже собрался что-то спросить, но Корень показал ему кулак, Хлыщ приподнялся, а Желудь громко крякнул. Фарбер ничего не понимал.

— Вы продолжайте, — как можно мягче попросил Корень.

— Я с ним всего-то два раза поговорил, на совершенно нейтральную тему, а эти кретины: Гвалта, Гвалта; а я вообще не знаю никакой Гвалты…

Корень победно посмотрел на дикарей и торжественно произнес:

— Значит, Бычок дошел!

— Подождите, ничего не понимаю…

— Чего ты, Серый, не понимаешь? — Хлыщ отечески обнял Серого. — Через три недели после бегства Бычка на Санатории появляется землянин; дурья твоя башка, смычок ты неканифоленный, прыгай и радуйся, он прорвался.

— Может быть здесь совпадение, подлая игра случая? — Не унимался Серый.

Но его уже никто не слушал. Хлыщ заплакал как ребенок. Он подходил то к одному, то к другому, обнимался, тряс, сморкался, в общем, он был безмерно счастлив. Фарбер от удивления привстал, а Корень бережно усадил его обратно и спросил:

— Вас заподозрили в связи с землянином и Ремо Гвалтой?

— Да, они говорили, что Ремо Гвалта — опасный государственный преступник, они все спрашивали меня, что землянин знает о Гвалте, но я ничего не знаю об этом, честное слово.

Фарбер не понимал, чему радуются эти люди, он не понимал, зачем его поместили сюда. Он не хотел иметь с ними ничего общего; пусть они кричат и радуются, пусть плачут и ругаются — это его не касается. Это не могло его касаться. За несколько дней Фарбер потерял все: семью, ферму, нормальное жилье, он потерял свободу, свободу ходить, куда ему хочется, свободу делать то что он считает нужным. Они настоящие дикари, думал Фарбер, иначе их бы не поместили сюда, в душное высокнаучное подземелье. Боже! Санаторий ли это? За что его избили и бросили сюда? Из всего мрачного окружения единственным реальным и неоспоримым был гигантский ускоритель, модифицированный таким страшным образом.

— Не падайте духом, Карлик, — поддержал Корень. — Не сегодня — завтра все образуется и нас освободят; им придется это сделать. Иначе и не может быть.

* * *

До семи часов вечера оставалось десять минут, когда из отеля вышли двое — мужчина и женщина. Он — пришелец из других, неведомых ей миров; она — жительница здешнего мира, называемого странным и неуместным для планеты именем — Санаторий. Внешне они совершенно не соответствовали друг другу. Отдыхающие, проходящие мимо, оглядывались на них: женщины и люди в униформе оглядывались на него, мужчины засматривались на нее. На нем был легкомысленный свитер, свидетельствующий о полном невежестве его обладателя в вопросах современной моды. Его хромота создавала впечатление этакого романтического героя с налетом большой университетской науки. Она — полная его противоположность: шикарное платье с глубоким вырезом находилось в вопиющем противоречии с одеждой ее спутника. На какие шиши, спрашивается, хмыкнул про себя Варгин и спросил:

— Нам непременно нужно идти в театр?

— Конечно, вам обязательно нужно побывать там.

— Кэтрин, перестань говорить мне вы — это смешно.

— Если смешно — смейтесь. У вас хорошо получается.

— Жаркомба скрипучая. Поверь, я очень хочу побыть с тобой, но идти в театр… Понимаешь, я сегодня такой театр видел, мне теперь на долго хватит.

— Я понимаю, Изолятор ужасен.

— И это еще не все. Во вторник рейс на Землю, — добавил, опустив глаза Варгин.

— Вы улетаете? — спросила она и видя, что Варгин не решается ей ответить, помогла ему: — Боитесь меня расстроить? Не бойтесь, я же знаю, что вам нужно будет улететь, говорите же.

— Это последний рейс. Осталось два дня. — Он посмотрел на часы и уточнил: — два дня и пять минут.

— Два дня, — задумчиво повторила Кэтрин.

Она нагнулась и подняла с асфальта оранжевый лист.

— А как вы познакомились с Эфже? — спросил Варгин.

Словно была не одна, а две Кэтрин: одна — деловая и сосредоточенная, другая — наивная и отзывчивая. Эти две Кэтрин совершенно не уживались друг с другом. Когда что-либо угрожало непререкаемому божеству — нетривиальному прогрессу, появлялась сухая и холодная гимназическая дама.

— Это деловое знакомство, — плакатным тоном ответила Кэтрин.

— Кто бы сомневался, — Варгин не отступал. — Но, все же, согласись, парадоксально: простая школьная учительница и, можно сказать, — он принялся подбирать подходящее слово, — этакий столп нации, — выкрутился Варгин.

— Удивительная история. Однажды, четыре года назад, меня пригласили на заседание комиссии УНП по реорганизации системы обучения. Я сама не понимаю, почему именно меня. Ведь я тогда понятия не имела, что такое УНП, вообще, был отвратительный период. Мама умерла от ужасной болезни, начавшейся еще в молодости, когда она работала на резиновой фабрике. Брат куда-то исчез. Он даже не был на похоронах, — Кэтрин удивилась своим словам. — Странно, почему его не было на похоронах? Каким бы он ни был, он должен был прийти, правда?

— Конечно. Но, может быть, он не знал?

— Нет, тут что-то не так, — Кэтрин стала совсем серьезной, — здесь определенно что-то не так. Ведь Ремо приходил за несколько недель до того, как мама… — она на мгновение прервалась. — Да, именно тогда он и принес свои бумаги. Кстати, что же в них было?

Варгин, словно провинившийся школьник, потупил взор.

— Ну, говорите же, — настаивала Кэтрин. — А то в угол поставлю, троечник.

Варгин молчал.

— Та-а-ак, не выучил урок.

— Я учил, — промямлил землянин.

Они рассмеялись.

— Нет, серьезно, вы что, потеряли пакет?

— Да-да, потерял, — подхватил Варгин.

— Хватит врать. Вы — несчастный, бессовестный лгун. Споткнулся он о ступеньку — еле ходит, калека. Говорите же все, как было, или я ухожу. — Таков был ее ультиматум.

— Понимаешь, тогда ночью, когда я возвращался пешком, на меня наехал автомобиль, небольшой такой, серый или черный…

— Ночью все автомобили серые или черные, — перебила его Кэтрин.

— Да, черный, серия САМ, номер 16-03. Двое впереди, один в кепочке с пистолетом — сзади. У водителя родимое пятно на правой щеке, вот здесь размером с вишню.

Кэтрин с восхищением обнаружила в его глазах бесовский огонек.

— И вы все это успели увидеть?

— Я пошутил, — разочаровал Варгин. — В общем, переехала она меня. Через три дня я вернулся на то место. Естественно, ничего не осталось, одни сухие листья.

— Значит, все действительно так плохо, — сказала Кэтрин.

— Что плохо?

— Сначала кто-то рылся у меня дома, а потом они напали на вас. Бедный Варгин…

Они подошли к большому зданию с колоннами. Здание напоминало ларец. Вверху на фасаде было написано: «Главный Театр Санаториума».

— Без пяти семь, — сказала Кэтрин. — Может быть, не пойдем?

— А что, хорошая идея, — поддержал Варгин. — Давай не пойдем. Как это я сам не догадался предложить?

Кэтрин погрозила ему пальцем. В этот момент к ним подошел отдыхающий с воспаленными глазами и спросил:

— Лишнего нету?

— Нету, — ответил Варгин.

Когда огорченный отдыхающий отошел, Варгин спросил:

— Какой это такой — лишний?

Она рассмеялась.

— Билет лишний, билет в театр.

— Что, так много желающих?

— Да, конечно, у нас очень высокий уровень культуры.

— Ну, так пусть идет в другой театр.

— А в другом то же самое, — возразила Кэтрин.

— Так сколько же у вас театров? — спросил ничего не понимающий землянин.

— Больше десяти, — гордо сказала Кэтрин.

— Больше десяти? — удивленно переспросил Варгин. — У-у-у…

— Что, много?

— Много, — соврал Варгин и добавил: — Кстати, а как ты собиралась меня вести в театр?

— У меня с этим проблем нет, — ответила она.

— Это почему же?

— Мне, как правило, приносят билеты.

— Неплохо. Но вернемся к нашим баранам, — предложил Варгин. — Больше у тебя дома никто не роется?

— Кажется, нет. Ко мне вообще теперь никто не ходит и не звонит.

— Странно, — не заметив намека, сказал Варгин.

— Почему странно? Вы как будто даже расстроились, узнав, что мне ничего не угрожает. Боже, до чего я докатилась! Сама пришла к нему в отель, выгуливаю его тут, в театр чуть не сводила, а у меня, может быть, тетрадки непроверенные. Быстро давайте выкладывайте, что такое «странно»,  и вообще, что обо всем этом говорит Глоб? Вы ведь говорили с ним.

— Да, мы говорили с ним о твоем брате. Он утверждает, что твой брат был распоследним на Санатории бандитом и врагом всех отдыхающих, которые встали на путь нетривиального прогресса. В общем, у него все гладко получается. Брат твой хранил много такого, что не должно было попасть в руки властей. Наверно, бандиты и рылись у тебя. Потом и со мной невежливо обошлись.

— Чепуха!

— Так говорит министр.

— Министр? — Кэтрин заколебалась. — Все равно тут что-то не то.

Ого, подумал Варгин, да это бунт на корабле. В этом тихом болоте послушания настоящие черти водятся.

Кэтрин продолжала:

— Какие враги? Какие бандиты?

— Что же, тебе в Унии не объяснили про врагов нетривиального прогресса? По-твоему, владельцы монополий вот так вот, запросто, пошли на сворачивание производства, отказались от своего жирного куша? Да им глубоко наплевать на охрану окружающей среды!

— Я все понимаю, — сказала Кэтрин. — Но я не могу себе представить Ремо в роли бандита.

— Ты его плохо знала, — возразил Варгин.

— Да, я его плохо знала, но не настолько, чтобы поверить в эту чушь.

— По-моему, верить в чушь вполне в твоем стиле, — заметил он.

В этот воскресный вечер на улицах было особенно многолюдно. Отдыхающие чинно расхаживали по живописным улицам. На перекрестках работали киоски с минеральной водой. Воздух был наполнен каким-то здоровым ароматом. Так и хотелось сказать: жизнь бьет ключом. Да что там сказать, хотелось петь. Варгину вдруг показалось, что нужно как-то отвлечь спутницу от грустных мыслей. Он сказал:

— Кэтрин, не надо так расстраиваться, бывает и не такое. Ну, брат бандит, ты же здесь ни при чем.

— Дело не в этом, — возразила Кэтрин. — Ведь в пакете ничего такого бандитского не было.

— Вроде не было, — подтвердил Варгин.

— Тогда преступники должны продолжить свою охоту…

— Логично.

— Ну, а где она, охота, где стрельба, шантаж, похищения? Нет, мы гуляем, будто ничего не произошло.

Варгина приятно удивила ясность ее мышления.

— Накаркаешь, Жаркомба.

Кэтрин улыбнулась. Они прошли молча еще немного, и вдруг Кэтрин резко остановилась, будто что-то вспомнила:

— Дальше мы не пойдем. Остановите такси.

Варгин, ничего не понимая, выполнил ее просьбу. Когда они сели в машину, Кэтрин сказала водителю:

— Отель «Улыбка Фибоначчи».

— Как будто у нас есть другой отель, — огрызнулся таксист.

У отеля Варгина высадили.

— Идите отдыхайте, — посоветовала Кэтрин. — Позвоните мне сегодня вечером. Я все объясню.

Варгин безвольно заковылял в отель. Что-то неприятно щелкало в бедре. Ну и развалина, подумал он. Вот и в виске какое-то шебуршение началось.

На этаже его окликнул приятный женский голос.

— Мистер Варгин, это вы?

— Да, Лиза, это я.

Горничная покачала головой.

— Что с вами произошло?

Варгин махнул рукой.

— Эх, Лизавета. Советовали мне, предупреждали меня, не летай, Варгин, по ночам. Так нет, старый балбес, размахался крылами, словно летучая мышь, а зрение не то, что раньше. Ах, Лизавета, разве удержишься!

Горничная от страха прижалась к стене.

— Уберешь шасси, взмоешь над проводами, душой отдыхаешь. Сверху все видно как-то лучше. Не то, чтобы разборчивее, нет, даже наоборот, детали смазываются, одни пятна остаются. Так и воспринимаешь жизнь пятнами разноцветными: зеленое пятно — трава, синее — вода, серое — человек. Форсаж включишь — все вообще перемешалось, одна планета несется как сумасшедшая. От ветра глаз не раскрыть. Так и летишь с закрытыми глазами. Бац об дерево. Фейерверк новогодний. Лиза, вы любите Новый год?

Лизавета вросла в стенку. Дрожит всеми фибрами своей души, усмехнулся про себя Варгин. Совсем девочку запугал.

— Не пугайтесь, я пошутил. Ну, не дрожите так, споткнулся я, потому и хромаю. Ну-ну, — он погладил ее по плечу, — все-все, больше этот нехороший человек шутить не будет. Он будет работать, а вы ему кофе принесете, ладно?

Горничная кивнула головой.

Первым делом Варгин выпил таблетку, а потом на всякий случай промыл ссадину мутной жидкостью Гриолов. Береженого бог бережет. Потом взял бумаги, сел за стол и написал: «Отчет старшего научного сотрудника И.М.Варгина о командировке на планету Санаторий.» Подчеркнул два раза название документа и продолжал: «С 4 по 11 октября с.г. я находился на планете Санаторий с целью выяснения общего экономического положения и оценки величины возможных напряжений по системе Мамонова — Жуге. В работе использовался стандартный метод погружения Свифта. В качестве конкретного раздражающего обоснования явилась смерть отдыхающего Ремо Гвалты».

Варгин поставил точку и задумался. В дверь постучали. Вошла горничная, с опаской поглядывая на Варгина. Тот решил загладить свою вину.

— Лизавета, давайте пить кофе. У меня есть отличные баранки. — Он полез в чемодан. — Вот, смотрите. С маком, — сказал он, доставая пакет. Ах, принесите еще чашечку.

Когда горничная вернулась, Варгин спросил:

— Хотите, я вам расскажу про Луну?

— Про луну, — повторила Лиза. — Что это?

— Луна — это планета такая необычная. Необычная, потому что у нее есть обратная сторона. Поверхность у нее шершавая, как язык у кошки. Она светит ночью.

— Кто, кошка? — засмеялась Лизавета.

— Нет, — улыбнулся Варгин и предложил девушке баранку.

— Понимаете, Лиза, это странная планета. На ней есть океан Бурь, в котором нет никаких бурь, есть море Кризисов, хотя никаких кризисов и в помине нет, есть даже залив Радуг, но никто и никогда не видел радугу на Луне.

— Кто же там живет? — спросила Лиза.

— Лунатики там живут. Страшные лгуны. Вот они говорят всем, кто ни приедет: хотите, мы вам покажем красивые горы Апеннины или Альпы? И правда, горы у них там есть, но ни снегов на их вершинах, ни прекрасных альпийских лугов нет и в помине. А все это они вам наобещают. И никто не может понять, зачем лунатики врут. Если им сказать, что они врут — начинают обижаться. Особенно у них развито сельское хозяйство. Огромные моря Плодородия. Вот бы Фарбера туда. Лиза, вы помните доктора Фарбера? Долговязый такой…

— С пятого этажа? — спросила горничная.

— Да, с пятого. Вот где ему раздолье. Никаких проблем с урожаем: хошь пшеницу сей, хошь бобы, результат один. Где он сейчас? Хороший мужик, только странный немного. Да, — Варгин замолчал.

— Не понимаю, — сказала горничная, — шутите вы или нет.

— Я сам уже не понимаю. Видите, какая смешная планета. Но есть у нее и обратная сторона, безжизненная, с гигантскими перепадами температуры. Вся в трещинах, в пыли. На ней не только никого нет, но и не было. Скучная там обстановка, потому что света белого с нее не видно. Ну ничего, не грустите, Лиза, придут и туда лунатики, перепашут все, перероют, счастливая жизнь начнется. Вот тогда возьмете отпуск и всей семьей на Луну, отдыхать, здоровье поправлять.

— Нет у меня семьи, — засмеялась горничная.

— Будет, — успокоил Варгин.

Горничная Лиза встала, поправила передник.

— Ой, мне же еще столько сделать надо. Я пойду, спасибо за чай-кофе. — Она собрала посуду и вышла.

Варгин вернулся к отчету о командировке. Несколько часов подряд он пытался привести в порядок впечатления, но ничего не получалось. Выходило как-то занудно и неправдоподобно. Чего-то не хватало. Уверенности не хватает, подумал Варгин, вот дрянь и получается. Он смял все написанное и посмотрел на часы — шел двенадцатый час. Варгин набрал номер Кэтрин.

— Алло, — услышал он голос Кэтрин.

— Это я звоню.

В трубке молчание.

— Это я, Варгин.

— Я поняла, — сказала Кэтрин холодным голосом.

Так, опять начинается, подумал Варгин, и спросил:

— Что опять случилось? Ты просила, я звоню.

— Ах, извините, я вас оторвала от важных дел.

— Где ты была?

— У Глоба.

— Ну…

— …

— Что он тебе наговорил?

— Вы — несчастный шпион. Наконец мне стало ясно, для чего я вам нужна.

— Так, все ясно, — сказал Варгин. — Сиди дома и никуда не уходи.

— Не смейте ко мне приходить, — закричала Кэтрин. — Я вас на порог не пущу.

— Только попробуй. — Варгин положил трубку, быстро собрался и вышел из отеля.

* * *

— Значит, Бычок — это и есть Ремо Гвалта? — спросил Фарбер.

— Это так же верно, как то, что Карлик и Фарбер — одно и то же лицо. Только Фарбер был нормальным отдыхающим, а Карлик, извиняюсь, дикарь, быдло, грязь, — пояснил Хлыщ.

Фарбер пыхтел как автоклав, переваривая обрушенную на него информацию. Ирония судьбы: оторванные от жизни дикари понимали в событиях, происходящих на Санатории, гораздо больше, чем он, Фарбер, человек, который мог свободно передвигаться, говорить с кем угодно, смотреть, куда захочет. Слепец, подумал Фарбер и сказал:

— Сверху прачечная, снизу синхрофазотрон, а что в ответе получается? Бр-р-р…

— Невесело получается, — подтвердил Корень.

Было уже поздно, но дикари не спали. Не спали оттого, что наконец появилась хоть какая-то надежда. В блоке установилась лихорадочная атмосфера. Корень с трудом сохранял спокойствие. Последние три недели непрерывных издевательств, бессонницы и ожидания вестей измотали и его.

— А что Желудь, что с ним? — спросил Фарбер.

— Аварийный останов, — сказал Хлыщ и многозначительно повертел пальцем у виска. — Раньше был толковый мужик, слесарь-рационализатор.

— Больной он, давно уже, — подтвердил Корень и поправил Желудю воротник.

Тот спал.

— Счастливчик, — сказал Серый.

— Я не понимаю одного, — перешел на шепот Фарбер, — почему они меня к вам поместили?

— Можешь не шептаться, — сказал Хлыщ. — Если Желудь уснул, его ни одной пушкой не разбудишь. Поместили сюда, потому что все вокруг переполнено. Кроме того, они помешаны на идее повсеместного постоянства. Возникла дыра — заполнить ее.

— Но ведь я про землянина вам рассказал, — возразил Фарбер.

— Эх, Карлик, Карлик, не понимаешь ты всей специфики. Сюда войти можно, а выйти — никак, — объяснил Серый. — Они уверены: отсюда выбраться невозможно. И они правы.

— А как же Бычок? — спросил Фарбер.

— Ха, Бычок, это же невероятнейшая комбинация обстоятельств. Такое раз в жизни бывает. Бычок сам вероятность прикидывал. Нужно, чтобы совпало, — Хлыщ стал загибать пальцы, — во-первых, коридорный заболел, во-вторых, назначили вместо него лопуха, в-третьих, чтобы смена караула задержалась, в-четвертых, вывоз чистого белья попал на смену, в-пятых, чтобы тюки в машине брезентом накрыли, а для этого нужно, чтобы дождик пошел. Итого, мало получается. Мы три года ждали, пока эта комбинация не состоялась. Документики нарисовали. Художник в соседнем блоке, к счастью, заметь, оказался. Вот так и бежал Бычок, под брезентом. Второй раз такой номер не пройдет.

Скрипнула дверца смотрового окошечка на двери. Послышался голос коридорного:

— Ну народ, с жиру бесится! Нет, ты посмотри, — неизвестно к кому обращаясь, говорил он, — разрешили им спать, спите. Нет, не хотят они спать, хотят интересные беседы при свечах вести. Наговоритесь еще, братья по разуму, времени хватит. Еще так наговоритесь, самим тошно станет, кусаться начнете, как тараканы друг друга перекусаете.

— Мы не спим, ладно. А вот ты чего не спишь, коридорная крыса? — сказал Хлыщ.

— Пользуешься, Хлыщ, ты моей добротой, — мягко отвечал коридорный. — Люблю я тебя, собаку, грешным делом. А ну, как я тебя пожалею, а всех остальных заставлю до утра зарядку делать? Что запоешь тогда, добродетельный человек? Но я, может быть, тоже не лишен этой самой добродетели. Ты думаешь, коридорный — сволочь, административный восторг среди беззащитных проявляет? Вы что же думаете, я тут ради собственного удовольствия торчу, с вами подвальным перегаром дышу, ем, можно сказать, из одной миски? Вместо этого мог бы отдыхать как все остальные, по Санаториуму прогуливаться, женщин любить, нарзаном баловаться.

— Что это он? — оглянувшись на дикарей, спросил Хлыщ.

— Не поймешь ты, Хлыщ, и братия твоя не поймет. Я бы мог давно работу чистенькую найти и вкушать плоды. Не могу я уйти, не могу, потому что нет у меня уверенности, что толкового на мое место поставят. Кретина какого-нибудь найдут, кретин на такую работу всегда найдется. Он вас быстро или замордует до смерти, или проворонит. Проворонит, как пить дать проворонит, ротозей. Нельзя этого допустить. Не дай бог. Вы же все разрушите, потому что нет у вас даже понятия о нравственности и ответственности, потому что дикари вы.

Хлыщ хотел что-то сказать, но Корень знаком показал, чтобы тот молчал. Коридорный, не встречая видимого сопротивления со стороны обитателей блока, захлопнул дверцу и ушел.

— Вот черт, как он неслышно подобрался-то, — удивился Серый. — Поосторожнее надо быть. Ишь, зараза какой выискался, демократ подвальный.

— Карлик, — окликнул Серый, — как он выглядит, землянин?

— Нормально выглядит. Хороший мужик, — коротко ответил Фарбер.

Он был занят какими-то своими мыслями.

— Ладно, давайте спать, — предложил Корень.

В блоке наконец стало тихо. Слышно было, как посапывал Желудь. Корень, засыпая, думал, что хорошо бы все еще раз обмозговать. А вот Карлик лежа не мог думать. Точнее, он думал, но только об одном — долго ли ему еще спать на этой короткой кушетке. Хлыщ размышлял над странным признанием коридорного. Серый просто глядел на потолок, где в желтом свете загаженной лампочки извивались, словно кобры под музыку, длинные нити паутины.

* * *

В конце концов, я еще приеду сюда. Ведь не последний же на самом деле рейс. Будет какая-нибудь командировка, а может, так прилечу, погулять. Как это писал Фарбер: кончатся смутные времена, начнутся светлые времена, полные радости, местами переходящей в веселье, полные тепла и света. Впрочем, с этим тут все и так в порядке. А может быть, начнутся темные времена?

Варгин зашел на кухню. На столе лежала записка: «Завтрак в холодильнике, разогрейте. Кофе в банке из-под чая. Ваша Кэтрин.» У Варгина защемило что-то в груди. Он подумал: ну вот, припадки нежности начались.

В сущности, сегодня, может быть, и есть настоящий рабочий день, продолжал размышлять Варгин. Жаль, что понедельник. В понедельник хорошо новую жизнь начинать, а не дела делать. Сегодня я наконец увижу человека, который бок о бок работал с Ремо Гвалтой. Но сначала надо будет поиграть в кошки-мышки.

Варгин выглянул в окно. В старом дворике, заросшем тополями, на первый взгляд было пусто. Нет, не совсем пусто. В самом низу, у подъезда, сидели две старушки. Греются на солнце. А вон, вдали, на детской площадке, дяденька сидит. Что же это он в такую рань на детскую площадку пришел? В песочек поиграть? Нет, не играет он в песочек. Газетку он читает и в сторону бабушек поглядывает. Ах, какие старушки интересные. Одна встала и кричит дяденьке что-то, и пальцем грозит, чего, мол, балбес, детскую скамеечку ломаешь? Вот и не кричит уже, а просто-таки с кулаками набрасывается. Бойкая старушка какая. А дяденька в карман полез, и какую-то картонку вынул, и тычет ею старушке в лицо. Как же, испугалась старушка! А ведь испугалась, совсем замолчала. Ретировалась, говоря военным языком, бабушка. Разошлись старушки по домам. Вот теперь свосем пусто во дворе стало. Только дяденька с газетой, а так никого.

Варгин оделся и вышел на лестницу. Через несколько минут сверху послышались шаги. По лестнице спускалась женщина. Варгин пропустил ее вперед и последовал за ней. Внизу, при выходе, он неожиданно пристроился к ней и по соседски спросил, не слышала ли она прогноз погоды на неделю. Этот невинный вопрос поверг женщину в искренний глубокий транс. Она, ничего не понимая, продолжала идти и слушать какой-то словесный конфитюр ее навязчивого провожатого. Дяденька с детской площадки вначале не обратил никакого внимания на парочку. Но, приглядевшись, встал, как человек, у которого на его глазах вынимают из внутреннего кармана бумажник. Эй, чуть не крикнул дяденька. Но тут опомнился и пошел вслед за Варгиным. Тот, заметив, что номер не прошел, поблагодарил свою спутницу за внимание и откланялся. Ну что же, подумал Варгин, это даже к лучшему, выясним уровень профессиональной подготовки.

Варгин прибавил шагу. Выйдя на улицу, он заметил неподалеку остановку. Народу было немного. Вслед за Варгиным на остановке появился и дяденька. Подошел троллейбус, неуклюжий как броненосец. Варгин, опередив отдыхающих, первым вошел в заднюю дверь троллейбуса и в самый последний момент выскочил в переднюю дверь. Троллейбус отошел, увозя дядю.

Варгин, не теряя времени, перешел на другую сторону и нырнул во двор. Пройдя дворами и проходными подъездами, он очутился в маленькой тесной улочке. Здесь он огляделся — кажется никого. Варгин прошел несколько десятков шагов и почувствовал слежку. Совсем неплохо, оценил он, хорошая выправка. Оглянулся и прокомментировал: это совсем другой дяденька. Богато живут, столько внимания незадачливому туристу.

До встречи с Гриолом оставалось еще много времени, и Варгин решил не предпринимать каких-то резких действий, а спокойно идти дальше, полагаясь на случай. Случай вскоре представился.

На пути оказался кинотеатр с многообещающим названием «Морчалья». В сущности, рассуждал Варгин, подходя к афишам, моя хромота значительно облегчает им задачу. Он прочел название фильма: «Кровавый уикэнд». Видно, у них тут уикэнд начинается в понедельник. А, была не была. Он подошел к окошечку кассы и постучал. Окошечко открылось и оттуда высунулась рука, большой и указательный пальцы которой были одеты в резину, посиневшую от штемпельной краски.

— Ну, — послышалось из окошечка, — будем брать или будем молчать?

— Будем брать.

— Деньги? — спросил обладатель протянутой руки.

Варгин положил в руку серебряный и стал ждать. Немного погодя окошечко захлопнулось. Варгин постучал еще раз. Когда окошечко открылось, он спросил:

— А билет?

— Так вы ж молчите. Кто вас знает, какой вам ряд нужен, поближе, подальше, слева или справа.

— Поближе к выходу, — попросил Варгин.

— Ну и зритель пошел. Еще не успел зайти, а уже думает, как побыстрее выйти. Поближе к выходу нет, — ответили из окошка.

— Давайте где угодно, — теряя терпение, сказал Варгин.

— Где угодно? — повторили недовольно. — Зачем тогда в кино ходить? Делать, что ли, нечего? Сидели бы дома где угодно: хошь под телевизором, а хошь на телевизоре.

— Любезный… — начал Варгин, но вдоволь попивший кровушки билетер прервал его:

— Ладно, ладно, берите свой билет.

Варгин взял билет и быстро пошел в кинотеатр. Из окошка донеслось:

— Сдачу возьмите!

Уже заходя, Варгин заметил, как в окошечко кассы постучался его преследователь. Попался, голубчик. Боже, дай терпения билетеру.

Зрителей в зале почти не было. Пока Варгин проходил по залу к выходу, на экране застрелили двух человек. Эх, жаль, хороший фильм не посмотрел, — подумал он, прикрывая выходную дверь. Через несколько минут он уже был совсем на другой улице.

Следующие несколько часов он гулял по городу, катался на такси, посетил два универсальных магазина, где, кстати, приобрел сувениры ребятам, пообедал, пообщался с несколькими отдыхающими и со спокойной совестью отправился к Гриолам.

Хозяйка встретила его радушно.

— Ах, мистер Варгин! Ну, как ваша болячка? Что, помогла моя травка?

Варгин улыбнулся. Хозяйка начала восхищаться своей работой.

— Вот видите, какая травка. Цены ей нет. Это же вам не химия какая-нибудь. Глянь, — она подвела его к свету, — как на собаке все зажило. А что нога? Я гляжу, вы уже почти нормально ходите.

— Спасибо, уже все прошло, — подтвердил Варгин.

— Ну что, чайку? Или покрепче? — предложила хозяйка.

— Нет, спасибо. Вот это вам, — протянул сверток Варгин. — Не знаю, подойдет ли? Кашне вам и мужу. Начнутся холода, оденете вы их и вспомните Варгина с Земли.

— Ой, — покачала головой хозяйка, — зачем вы тратились? Дорогой, наверно? Ай-я-яй, — подарок явно пришелся ей по душе.

— Где ваш муж? У меня с ним уговор был сегодня встретиться.

— Да неужто дело какое вы с ним задумали? — спросила хозяйка.

Варгин подтвердил.

— Ну, толстобрюхий, — воскликнула в сердцах хозяйка. — Разве можно с ним серьезное дело иметь?! Наклюкался уже, успел. Не мог потерпеть. Сегодня вы от него ничего не добьетесь — пьяный в стельку, спит.

— Проведите меня к нему, — попросил Варгин.

— Да толку что? Ему теперь все трын-трава. Часов пять ему надо, чтоб проспался хотя бы.

— Ничего, ничего, — успокоил ее Варгин.

Хозяйка провела Варгина на кухню. Там, прямо за столом, на отвоеванном у тарелок островке возлегала лысая голова Гриола. Варгин потряс его за плечо. Послышалось недовольное ворчание. Дело дрянь, подумал Варгин, надо бы его положить, иначе он таблетку не заглотает. Варгин предложил:

— Давайте положим его на кровать, тут же неудобно.

Он взял Гриола под мышки и перетащил его в спальню. Хозяйка сняла с мужа ботинки и понесла в прихожую. В это время Варгин достал таблетку и сунул ее Гриолу в рот. Тот попытался выплюнуть инородное тело, но Варгин зажал ему рот рукой и подождал, пока таблетка не растворилась. Гриол рефлекторно сглотнул отраву. — Ну вот, ничего же страшного, — приободрил Варгин.

Зашла хозяйка.

— А, бесполезно. Давайте я вас лучше чайком напою.

— Чайком так чайком, — согласился Варгин.

Они пошли на кухню. Пока чаевничали, хозяйка рассказала несколько историй местного значения. Про то, как соседская кошка, та, что объелась таблеток и перестала котиться, ни с того ни с сего завела шашни с сенбернаром из второго подъезда и тот издох от тоски сегодня утром, и еще когда издыхал, пытался жалобно мяукать. Хозяева других собак ополчились и предъявили ультиматум кошачьей хозяйке, чтобы духу этого отродья в доме не было. На что кошачья хозяйка ответила, что как же она без нее будет, если кроме кошки у нее роднее нету человека. А двоюродная сестра, что живет в провинции Жабжда, написала про небывалые события, происходившие на Чистых Болотах. Болота эти, взятые под охрану государства, набрались такой жирности почвы, что приобрели неслыханные ранее свойства. Около месяца назад на болоте нашли совершенно синего старика Сазуму, который в пьяном виде утонул там лет сорок назад. Старик, правда, из синего быстро сделался розовеньким, очнулся и попросил граммов двести для похмелки. Это бы все ничего. Все ж, как никак, а старик Сазума приходился Гриолке и ее сестре дальним родственником. Но вот неделю назад нашли на болоте у Зеленого Копыта совершенно новый мотороллер. До того в хорошем состоянии, что когда его заправили бензином, он, каналья, сразу завелся. Мотороллер этот лет десять назад украли у фельдшера мальчишки. Накатались, а потом в трясину бросили, потому что сломали его неимоверно. Во, сказала хозяйка, это вам похлеще летающих блюдцев, хотя и с теми получился перебор. Она уже собралась рассказать про тарелки, как совершенно изменилась в лице. Хозяйка рассказывала так увлеченно, с такой верой, что кухня стала наполняться каким-то таинственным духом, которого сама же хозяйка и пугалась. И вот в этом неправдоподобно реальном мистериуме появился Гриол, трезвый как стеклышко.

— Кваску бы мне, опохмелиться, — сказал он.

Хозяйка беспрекословно выполнила его просьбу. Гриол выпил и сказал:

— Пойдем, землянин.

Выходя, Варгин усмехнулся. Он представил себе, что напишет хозяйка своей двоюродной сестре в провинцию Жабжда.

Гриол шел немного впереди. В нем появилась какая-то неожиданная деловитость. Это объяснялось очень легко. Чудодейственное отрезвление Гриол приписал своему собственному чувству ответственности.

Они довольно долго шли и наконец попали в район города, который по своему рельефу сильно отличался от того, с чем был знаком Варгин. Здесь улицы Санаториума стали уползать куда-то вверх, к истокам желтых лиственных рек. Дворники безуспешно боролись с этими потоками. Они собирали листья в кучи и увозили их куда-то на машинах. Но время было такое, что все эти попытки не приводили к ощутимым результатам.

Вверх Гриол шел тяжело, мешала одышка. Варгин хотел было предложить отдохнуть, как тот сказал:

— Вот и пришли.

На небольшом пятачке вблизи книжного магазина толпились отдыхающие. Они как сомнамбулы кружились в каком-то странном танце, подходили друг к другу, говорили о чем-то, потом снова расходились, меняя партнеров.

Варгин сказал:

— Вы мне покажите его издалека, а я уж сам с ним познакомлюсь.

— Он с вами и разговаривать не будет, — возразил Гриол.

— Будет, — успокоил Варгин и выразительно посмотрел на Гриола.

— Дело ваше. Вон он, Унитер, в кепке, с толстяком стоит, — Гриол показал на коренастого отдыхающего.

— Теперь вам нужно идти домой, — сказал Варгин.

— Мне бы… — начал Гриол.

— Идите, идите домой, я вам на шкаф положил. Вам полежать надо. И еще, — Варгин на мгновение замолчал. — Не говорите никому, что привели меня сюда. Ладно?

— Ладно, — сказал Гриол. — Буду молчать как рыба. До скорого.

— Прощайте, — сказал Варгин.

Гриол засеменил вниз по улице. Варгин выждал момент, когда Унитер остался один, и подошел к нему.

— Нет ли у вас книг Рубака?

Отдыхающий в кепке внимательно осмотрел Варгина и лишь потом ответил:

— Книги есть, но я не продаю.

— Я с Земли.

— Вижу, — сказал отдыхающий.

— Большая у вас библиотека? — спросил землянин.

— Приличная.

— Нехорошо получается, сами читаете, а другим не даете, — пошутил Варгин. — Может, покажете?

— А чего ж не показать знающему человеку, — быстро согласился отдыхающий. — Вас как звать?

— Игорь Варгин.

— Лейб Унитер, ваш покорный слуга, — представился отдыхающий.

Они подошли к допотопному автомобилю.

— Люблю старые вещи, — сказал Лейб Унитер, постукивая ногой по колесу. — Заходишь в нее, не кланяясь.

Действительно, в салоне было просторно. По дороге Унитер подробно объяснил, как много преимуществ у старых автомобилей по сравнению с новыми. По его мнению, эти отличия имели принципиальное значение, настолько принципиальное, что он сам, например, просто уже не может ездить в современных машинах, потолок давит.

— Вот вы не поверите, — говорил Унитер, — сломается машина — в такси никогда не сажусь, лучше уж я пешком пойду или даже в автобус сяду. Да, да, представьте себе, в автобус. А что делать, если у меня физиологическая несовместимость, не люблю модернизм.

Унитер жил на окраине города в скромном двухэтажном коттедже. Со всех сторон дом был окружен пышным садом. Вдоль дорожек, вымощенных кирпичом, росли орхидеи. Правда, Варгин в жизни не видел орхидей, и поэтому его комплимент насчет прекрасных гладиолусов показался хозяину двусмысленным.

— Сейчас почти не осталось истинных любителей книги, — сказал Унитер, жестом приглашая войти в дом.

Они зашли в гостиную. Логово отшельника, не лишенного известных слабостей, — подумал Варгин. По стенам картины. Огромный стол. Камин. Здесь же винтовая лестница, ведущая на второй этаж.

— Библиотека на втором этаже, — сказал Унитер. — Но не будем спешить. Сейчас камин разожжем.

Пока Унитер разжигал камин и доставал из бара минеральную, Варгин обошел картины.

— У вас тут прямо филиал Санаториум Мюзиум, — похвалил коллекцию Варгин.

— Обижаете, такое там не увидишь. Разве что в загашниках, — пояснил Унитер.

Варгин решил пока не касаться Ремо Гвалты.

— Здесь душой отдыхаешь, — сказал он.

— Это правда, — подтвердил Унитер, предлагая Варгину сесть. — Располагайтесь. Я не люблю спешки. Вот пьешь, к примеру, нарзан, — он предложил бокал Варгину и взял себе. — Спешить нельзя. Нужно пить потихоньку, небольшими глотками, иначе вкуса не почувствуешь, только воздуху наглотаешься. Или книгу читаешь. Я люблю медленно читать. Прочтешь кусочек, продумаешь, просмакуешь его как следует. Отложишь книгу, сходишь в сад погулять. Вот тогда и понимаешь, какое это чудо — книга. У вас, поди, все в спешке там, на Земле?

— По-разному, — уклончиво ответил Варгин.

— У нас тоже по-разному. Ох, как по-разному, — будто что-то вспомнив, сказал Унитер. — Никто не хочет толстые книги читать. Да и не пишут уже толстых книг. Давай книжку потоньше, да поживей, чтобы никаких там завуалированных иносказаний, намеков. Если хочешь чего сказать, так и пиши прямо, да покороче. Читателю некогда рассусоливать в трамвае, в троллейбусе. А лучше и маленьких книг не писать, прямо мысли излагай — и вперед. Так рождаются лозунги. Коротко и ясно всем, поскольку культуры не требует. Только вы уж не подумайте, что я против лозунгов. Раз они достигают своей цели, так пусть они и будут. Несудимы те, кто побеждают. Хотя бы и временно.

Унитер замолчал. Варгин спросил:

— Где вы работаете?

Унитер улыбнулся и достал из внутреннего кармана карточку. Варгин прочел: Лейб Унитер, фабрика-прачечная 147. На обратной стороне было написано: ближайшие родственники — прочерк. Точно такую же карточку Варгин видел на Земле. Только вместо Унитера там был вписан Гвалта. Варгин неимоверно удивился.

— Какое совпадение! На Земле недавно погиб отдыхающий Ремо Гвалта, так он тоже работал на фабрике-прачечной номер сто сорок семь. Вы его знали?

— Я не верю в такие совпадения, — сказал Унитер.

Варгин вопросительно посмотрел на собеседника. Тот пояснил:

— Каждый играет свою роль. Что же, я не принуждаю вас в чем-то сознаваться. Не мое это дело. Я признаю за людьми право самим выбирать правила игры, в которую они играют. Вам нужен человек, знавший Ремо Гвалту? Пожалуйста, я такой человек.

— Отчасти вы правы, — начал оправдываться Варгин, — я действительно интересуюсь знакомыми Ремо Гвалты, но вас я встретил совершенно случайно.

— Конечно, конечно, — усмехаясь, согласился Унитер. — Не беспокойтесь. Мне в любом случае интересно поговорить с землянином. Что вас волнует?

— Меня волнует многое. Ну, например, почему Ремо Гвалта бросил заниматься наукой и пошел на фабрику-прачечную.

— Не знаю точно. До прачечной я его не знал. По-видимому, так было удобно ему. Нет, не знаю. Не буду врать. Вот почему я пошел в прачечную, я знаю. Я ведь тоже, как сами понимаете, раньше был далек от этого.

— И почему же? — спросил Варгин.

— Я понял — нужно где-то отсидеться и переждать, пока идет процесс. Думаю, что и Гвалта руководствовался похожими соображениями.

— Вряд ли, — не согласился Варгин. — Ремо Гвалта явно не отсиживался. Не зря же он был государственным преступником.

— Да, но об этом мы узнали только после его гибели.

— Значит, вы не общались с ним? — спросил Варгин.

— Почему не общался? Общался, впрочем, я не выделял его из общей массы. Знаете, как обычно: «Привет — привет. Как дела? Ну, пока.» В курилке иногда про футбол поговоришь. Не было в нем ничего от государственного преступника. Но я и не приглядывался. Работы, знаете ли, невпроворот. Коридорный сюда, коридорный туда.

— Кто, кто? — не понял Варгин.

— Коридорный, должность у меня такая, — разъяснил Унитер. — Набегаешься за день. За всем же надо уследить, чтоб белье не перепутали с одеждой. «ХБ» в одну сторону, капрон в другую, — Унитер усмехнулся. — В ночную смену еще хуже. Да что я вам про себя? Что же Ремо? Кто знал, что он связан с этой бандой кретинов. Хотя, знаете, именно интеллектуалы весьма подвержены этой болезни.

— Да вы ведь тоже образованный человек, вы не можете не видеть, сколько глупостей вокруг! В газетах чушь какая-то, книги хорошей не достанешь, поговорить нормально не с кем, — возразил Варгин.

Унитер встал и налил еще нарзану, затем подошел к камину, и помолчав немного, сказал, глядя на пламя:

— Конечно, вы правы. Много всякой глупости вокруг. А когда ее было мало? Это, так сказать, бесплатное приложение к тому, что делается. А делается не мало. Пусть с некоторым преувеличенным энтузиазмом — я бы сказал, что идеология нетривиального прогресса не лишена определенного пафоса, огромной, так сказать, притягательной силы. А вообще, конечно, все это чепуха, меня это мало касается. Одни, понимаешь, с ума сошли от идеи охраны окружающей среды, другие не прочь погреть на этом деле свои грязные руки, а третьи, которых бьют по карману, естественно, попытались сопротивляться. Но против народа не попрешь. Да, именно против народа. Вы бы видели, какие демонстрации были, какие митинги, когда унианисты объявили свою программу охраны окружающей среды. Вы говорите, книг хороших нет? Экая чепуха. Зато вон все сыты хоть, болеть меньше стали, выродки перестали плодиться. В изоляторе были?

Варгин утвердительно качнул головой.

— Вот с чем надо бороться. А книги — это временно. Да и почему нет? Пойдемте на второй этаж. Очень даже есть. Кому надо, тот найдет. Надеюсь, библиотеку-то мою осмотрите?

Они поднялись на второй этаж. Все стены здесь занимали стеллажи, заполненные книгами. Унитер подвел Варгина к полке и сказал:

— Вот и Рубак вам, пожалуйте.

Варгин провел рукой по корешкам книг.

— Неужели он столько написал?

— Плодовит ужасно, — Унитер даже причмокнул. — Мало того, он же химик, не меньше ста статей имеет.

— А сейчас он пишет? — спросил Варгин.

— Кто его знает. Писать-то, наверное, пишет, а не печатают. Сидит где-нибудь в провинции, с урожаем борется.

— Но ведь это, по меньшей мере, ужасно, — сказал Варгин.

— Еще один обезумел от ужасов нетривиального прогресса, — прокомментировал Лейб Унитер. — Ну не печатают. Чепуха какая. Все равно никто не читает. А те, кто читают, так пусть они хоть то прочтут, что уже давно написано. Не сейчас, так потом напечатают, лет через сто. Я вообще не понимаю, зачем спешить с этим? Как будто хороший писатель пишет для своих современников! Хороший писатель пишет для потомков. Да-да, не смейтесь.

Варгину действительно стало смешно. Он почувствовал за словами Унитера какой-то тайный интерес. Промелькнула неожиданная мысль. Варгин спросил:

— Сами-то вы, часом, не писатель?

— Пишу, когда время есть, — скромно ответил Унитер.

Он поманил Варгина за собой. В соседней комнате раскрыл дверцу шкафа. На полках стояло десятка два переплетенных рукописей.

— Разрешите? — спросил Варгин.

— Пожалуйста.

Варгин взял рукопись потолще, развернул и прочел:

«Посвящается далеким потомкам. Внукам лжецов, шантажистов и бюрократов, правнукам цензоров, убийц и прочих негодяев. Посвящается вам, детям ротозеев и бездельников, потомкам демагогов и доносчиков. Вам, отпрыскам угнетателей и душегубов…»

— Ну как? — спросил Унитер.

Варгин пожал плечами.

— Да вы, Лейб Унитер, оптимист.

— Зря вы иронизируете. Будущее всегда лучше прошлого, потому что вопрос о том, что лучше, решают те, кто будет жить, а не те, кто умер.

Варгин решил перевести разговор в более конкретное русло.

— Какие цели преследуют эти, как вы выразились, кретины, с которыми связался Ремо Гвалта?

— Эти люди сами по себе никаких целей не преследуют, они просто куплены. Куплены теми, кому нетривиальный прогресс поперек горла стал. Промышленниками, например, производство которых основано на освоении все новых и новых ресурсов. Вы спросите, что общего между промышленниками и Ремо Гвалтой? Глупо думать, что такого человека, как Ремо Гвалта, можно было купить. Купить нельзя, а обмануть можно. Представьте себе, вы ученый, работаете над очень важной, как вам кажется, проблемой. Вдруг вам говорят: сворачивай свою работу, она может иметь опасные последствия для самого существования цивилизации. Но вы ничего не хотите об этом слышать, ведь вы уверены, что никакой опасности ваши исследования не представляют. Один чистый интерес. Так сказать, фундаментальные исследования. Вы не подчиняетесь просьбе. Тогда издают закон о вредности некоторых научных направлений и согласно этому закону увольняют вас с работы. Вы негодуете, возмущаетесь. Вам предлагают другую научную работу, тоже интересную, но не вредную. Но вам не хочется заниматься ничем другим. И тогда вы становитесь вне закона. Начинаете метаться туда-сюда и наконец попадаете в компанию таких же недовольных и готовых действовать. Вас объединяет одна цель — борьба. И вы начинаете бороться, печатаете всякие воззвания, взрываете правительственные учреждения. Так вы стали окончательно государственным преступником. Теперь вам уже и дела нет до того, поддерживает вас народ или нет. А народ-то не поддерживает, народ понял хорошую жизнь и отказываться от нее не собирается. Вот так, мистер Варгин.

Речь Унитера странным образом перекликалась со словами Альфреда Глоба. Это обстоятельство раздражало Варгина, как раздражала и суть сказанного.

— Кто же определяет вредность научной проблемы? — спросил он.

— Специальная государственная комиссия.

— Кто входит в ее состав?

— Компетентные лица: экономисты, биологи, экологи. Да много, кто еще, активисты УНП, например, ученые, поддержавшие нетривиальный прогресс. Конечно, возможны ошибки. Но кто не застрахован? Лучше уж разок ошибиться, нежели пропустить опасное делу исследование. Да-с, — настаивал Унитер, глаза его как-то плотоядно заблестели и весь он стал походить на хищника из зоопарка, измотанного каждодневной пыткой видеть ротозеев, которые приходят поглазеть на него и которых он с удовольствием бы слопал, вместе с ихними конфетами, пряниками и мороженым.

— Еще вопрос, — попросил Варгин.

— Да, пожалуйста, — разрешил Унитер.

— Почему фабрика-прачечная номер сто сорок семь опутана таким покровом секретности?

— В каком это смысле?

— Справочная никаких данных не дает. Отвечают, что такой прачечной нет вообще.

— Так и говорят, что нету? Хе-хе-хе. Ну и напугал же их Гвалта! Я думаю, что органы перестраховались. Обнаружили преступника в прачечной и засекретили ее. Ведь Гвалта жил прямо на работе, в подсобке. Хе-хе, — непонятно было, смеялся Унитер или кашлял. — Не стоит придавать этому значения. Прачечная работает, как ей и полагается. Слава богу, стираем, сушим, отбеливаем. Так что, если чего постирать надо, так пожалуйста. Я вам могу без очереди устроить. Вон у вас пятно на свитере, — Унитер подскочил к Варгину и шутовским образом схватил его за свитер. — Вот пятно, гляньте. Прямо сейчас пойдем и постираем. Сразу убедитесь, что прачечная целехонька.

Варгин оторопел от неожиданной перемены в поведении Лейба Унитера. Он с трудом вырвался из цепких рук хозяина роскошной библиотеки и сказал:

— Что за странная спешка? Я и сам отстираю пятно.

— Ладно, ладно, я пошутил, — сказал Унитер, явно сожалея, что нельзя прямо сейчас же отвести Варгина в прачечную. — Стирайте сами на здоровье.

Они спустились в гостиную. Здесь хозяин стал предлагать Варгину вареных раков. Сказал, что сам лично отловил их в городском пруду.

— Отличные раки, — искушал Унитер. — Представляете, ножка перламутровая, мясо нежное, как поцелуй девушки. Я уж не говорю о вкусе. Вы раков давно ели? Поди, и в красной книге уже не найдешь на этой вашей Земле?

Варгин не обратил внимания на выпад Унитера.

— Вы член УНП?

— Нет, — ответил Унитер, — но я сочувствую движению. Уж больно идея красивая.

— Какая идея?

— Идея нетривиального прогресса. Великолепно придумано: и волки сыты, и овцы целы. С одной стороны, провозглашается главная цель. Собственно, цель всем известна — охрана окружающей среды. Поднимается на знамя лозунг, который близок каждому: спасем все живое. За один только лозунг получаете тридцать процентов избирателей. Но как реализовать, каковы, так сказать, средства? И здесь начинается тонкая игра. Для начала ниспровергается понятие общества. Действительно, что значит — интересы общества? Абстрактная чепуха, нечто бесформенное и неконкретное. Что такое общественная справедливость, общественное счастье, общественные потребности? Все это суть понятия отвлеченные, понятия, чуждые сердцу отдыхающего. Итак, давайте откажемся напрочь от общественного развития. Кому от этого хуже станет? В массе всем глубоко наплевать на это развитие. Каждому важны его личные перспективы. Всех интересует личный счет в банке, а не валовой прирост продукции. Тогда объявляется, что интересы каждого — это есть святая святых, наше, так сказать, национальное достояние. Представьте себе, рождается человек, подрастает, получает образование, профессию. Как сделать так, чтобы он был всегда доволен? Нужно только одно — дать ему уверенность, что завтра он будет жить лучше, чем сегодня. Гарантируемый индивидуальный прогресс — вот предвыборная платформа УНП. Каждый может пройти путь от коридорного до президента. Может, но не обязан. Конечно, если вы стабилизировали экономику, то есть занулили прирост валового продукта, то будьте добры, обеспечьте стабилизацию роста населения. Но это не очень сложная проблема. При высоком уровне жизни, которого мы достигли, три ребенка в семье большая редкость. Проблема в другом. В замкнутом обществе неизбежно возникает элита. Дети состоятельных людей не могут начинать снизу. Не могут, если не отменить права наследственности. А его нужно отменить. Его и отменили. Теперь, хоть ты сын дворника, хоть министра, судьба твоя в твоих руках. Справедливо? Да! Демократично? Конечно! Итак, люди довольны, природа цела.

— Да, необычный прогресс получается. Я бы даже сказал, уникальный.

— Уникальный? — переспросил Унитер.

— Именно Уникальный. Ни на одной из планет содружества ничего подобного нет. Это должно наталкивать вас на размышления. Или вы считаете, что вы и вправду авангард?

— Лидеры УНП так и считают. И знаете, быть может, справедливо считают. Ведь что проповедуете вы? Неограниченный экспоненциальный рост, колонизацию космоса. Да что там космоса, всей Вселенной. Ведь так?

— Примерно так.

— Но возникает вопрос: почему же эту вашу Вселенную до сих пор никто не освоил? За десять-то миллиардов лет, с вашим экспоненциальным прогрессом такого наворочать можно было, голова кругом идет. Ан нет ничего этого во Вселенной. Не видно никаких следов колонизации. Где они, ваши странники меланхолические, посттехнократические пилигримы? Нет их. Значит, и не было этой колонизации. Ни к чему она. Не будете же вы утверждать, что вы первые такие умники во Вселенной?

— Мы занимаемся этой проблемой, — сказал Варгин.

— Именно занимаетесь, а здесь ее уже решили. Все разумное, что когда-либо появилось во Вселенной или появится в ней, встает на путь нетривиального прогресса!

«Последние слова докладчика утонули в аплодисментах, все встали, зазвучала скорбная музыка,» — произнес про себя Варгин. Ему на память пришла речь президента Чироги на товарищеском ужине. Варгин понял, что здесь он ничего нового не узнает. Он решил отказаться от раков с мясом, нежным как поцелуй девушки.

— Спасибо за интересную беседу. Все было на высоком уровне, особенно библиотека. А раки — как-нибудь в следующий раз.

— Когда же он будет, этот следующий раз? Поди, скоро уезжаете?

— Да, завтра улетаю, — сказал Варгин. — Но надеюсь еще побывать у вас на Санатории.

— Неужели Санаторий так приглянулся? — сверкая маленькими хитрыми глазками, сказал Унитер. — Или, может быть, душу здесь нашли родную, немужеского полу? Ладно, ладно, — заметив, что Варгину не понравился его тон, — приезжайте хоть отдохнуть. Приезжайте к нам лет через десять, вот тогда поспорим, поговорим на общие темы. И раков покушаем. Это я уж вам точно обещаю.

Варгин сухо попрощался и вышел. В воздухе пахло паленым, по дворам жгли листья. Надо собирать вещи, пора домой, к своим двукрылам, — подумал Варгин. Но двукрылы уже не грели душу. Он перебирал в памяти все, о чем здесь узнал, и не мог ни за что уцепиться. Вот если бы на кострах жгли не листья, а борцов с мракобесием. Но об этом, как говорил один философ, можно только мечтать. Ах, как ему хотелось за что-нибудь уцепиться! Вмешательство должно быть мотивированным, серьезно мотивированным.

Он подошел к телефону-автомату. Постоял немного и все же решил позвонить. В трубке зазвучал знакомый голос:

— Кэтрин Гвалта у телефона.

— Это я.

— Здравствуйте.

— Это я, Варгин.

— Я поняла.

— Кэтрин, давай уедем отсюда. Здесь скучно.

— Куда уедем?

— На Землю.

На том конце провода глубоко вздохнули.

— Что же вы там со мной будете делать?

— Ты не хочешь?

— Я хочу, но это было бы слишком глупо с моей стороны, лететь с вами на Землю.

— Перестань называть меня на «вы». Почему глупо?

— Потому что я очень привязчивая.

— Что еще за глупости?

— Конечно, глупости. Вот и вы это понимаете…

— Я ничего не понимаю.

— Ну, как вам объяснить. Это же просто: если я привыкну к вам, я не смогу быть без вас.

— Вот и хорошо. Значит, едем?

— Нет, это исключено.

— Кем исключено?

— Обстоятельствами. Здесь у меня любимая работа и важное дело. Я же не могу все бросить.

— Какое у тебя здесь дело? — перебил ее Варгин, нарываясь на скандал.

— Вы прекрасно знаете, какое дело.

— Да ведь бред это все, нервное заболевание, общественный выверт. Это утопия. Через десять-двадцать лет все развеется как дым. Развитие не остановишь искусственно, нельзя сказать человеку: не выдумывай ничего нового. То есть, сказать, конечно, можно, но сделать нельзя. Все равно найдется какой-нибудь Кулибин, Эдисон, Лавуазье. Ты ему на работе запретишь думать, он дома начнет выдумывать, в сарае. Днем запретишь, ночью будет во сне придумывать. Тут уж ничего не поделаешь.

— Очень даже поделаешь. Если припрет, то все получится, — возражала Кэтрин. — И потом, зачем так утрировать? Никто не запрещает думать, экспериментировать, изобретать. Вот как раз и думай, как устроить нетривиальное развитие. Знаете, сколько нерешенных проблем?

— Представляю, — с издевкой сказал Варгин.

Кэтрин, почувствовав это, продолжала ледяным голосом:

— Больше я не намерена выслушивать ваши необоснованные выпады. Прощайте.

Она положила трубку. Вот и поговорили.

Выходя из будки телефона-автомата, Варгин чуть не наступил на дворнягу.

— Вы звонить? Пожалуйте, — Варгин приоткрыл дверь будки, приглашая собаку войти. На приглашение человека собака ответила усиленным маханием хвоста.

— Значит, звонить не будем.

Варгин потрепал дворнягу и пошел прочь. Та увязалась за ним. Так они прошли метров сто. Дальше Варгин собирался ехать на такси.

— Ну, псина, пока. Иди домой, иди. Видишь, мне нужно ехать.

Рыжая лохматая дворняга не собиралась идти домой. Варгин стал рыться по карманам, надеясь найти хоть крошку. Собака следила за его движениями, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону. Ничего съестного, конечно, в карманах не было. Чтобы у собаки не осталось никаких сомнений, Варгин даже вывернул карманы.

— Вот видишь, ничего у меня нет. Так что прощай.

Варгин остановил такси и попросил отвезти его в отель. Через несколько минут он обернулся и увидел, что дворняга рысью бежит за машиной. Она старалась изо всех сил, но не поспевала. Постепенно она стала отставать, и когда подрагивающее рыжее пятнышко стало еле заметным на фоне далеких прохожих, домов и деревьев, Варгин остановил машину и вышел.

К отелю человек и собака подошли пешком. У отеля Варгин сказал:

— Ты меня подождешь здесь. Я быстро, только посмотрю, нет ли чего от министра Глоба. А потом мы пойдем к Жаркомбе. Может быть, она хоть тебя полюбит.

У портье Варгин выяснил, что никакой почты на этот раз ему не поступало. Значит, нужно разыскать министра и напомнить о статье Ремо Гвалты. Кроме того, недурно было бы выполнить главную задачу: Выяснить, кто же этот самый Феликс Жижин? У Варгина не было никаких конкретных идей, каким образом это сделать, кроме того, чтобы пойти к Кэтрин и попросить ее о помощи. Все это нужно было успеть за считанные часы.

Варгин с трудом уговорил таксиста на провоз четвероногого пассажира — уж больно вид был заброшенный у рыжего пса, да и родословная подкачала. Подходя к двери Кэтрин, Варгин сказал собаке:

— Ну, была не была, не бойся. Я сам боюсь.

Он позвонил.

— Кто там? — спросили из-за двери.

— Мы.

— Ой, какая хорошая собака, — открывая дверь, воскликнула Кэтрин.

Псина завиляла хвостом. По всему было видно, что они понравились друг другу.

— Вот встретил по дороге… — оправдывался Варгин. — Ничего, что она такая лохматая? Зато у нее глаза красивые.

— Сами вы лохматый, — оттаивая, сказала Кэтрин. — Заходите же. Надо ее срочно стирать.

— Ты собираешься ее оставить у себя?

— Конечно. Она ведь ничья, совсем бездомная. Другая ведь к вам не пристанет.

Варгин не спорил.

— Как же ее зовут? Кстати, почему ее?

Варгин пожал плечами. Они рассмеялись.

— Я думаю, его зовут Рыжик, — сказал Варгин.

— Рыжик так Рыжик. Пойдем-ка, Рыжик, в ванную.

Пока Кэтрин «стирала» собаку, Варгин стоял на подхвате. При этом он пытался выспросить насчет своих дел. Кэтрин не обращала внимания на его вопросы. Она была полностью поглощена важным делом.

— Отстанете вы от меня наконец со своим Глобом? Дайте лучше полотенце. Да не это, чистое дайте.

— Чистое, чистое, — бурчал Варгин. — А чем это не чистое? Я же вытирался им утром…

— Ну, ворчун.

— Годы свое берут, — объяснил Варгин.

Рыжик смотрел на своих мучителей взглядом, полным недоумения. У него хватило терпения выдержать насильственное купание, но вытирание полотенцем было выше его сил. Рыжик выскочил из рук Варгина и занялся сушкой сам.

— У него неплохо получается, — сказала Кэтрин, вытирая лицо. — Пожалуй, лучше запереть его здесь, пока он не высохнет.

Они оставили пса сушиться и вышли в гостиную.

— Теперь я тебе совсем не нужен, — сказал Варгин. — Теперь у тебя есть настоящий друг.

— Теперь у меня есть два настоящих друга, — поправила Кэтрин.

Она потрепала Варгина по голове.

— Как ваши дела? Встречались вы с этим, как его…

— Унитером, — подсказал Варгин. — Да, встречался.

— Он рассказал что-нибудь о Ремо?

— В общем, ничего особенного. Все, как говорил Альфред Глоб. Получается банальная история об интеллигенте, не разобравшемся в реализме действительной жизни. Опять же, мафия или банда оголтелых технократов.

— Вы не верите в это?

— Не знаю. Все вроде бы сходится. Одного только я не понимаю: зачем надо было на меня нападать?

— Но ведь Глоб же объяснил. Преступники боятся, что после смерти Ремо остались списки.

— Это я понимаю. Но ведь списков-то они не нашли. Почему же они больше не роются у тебя дома?

— Может быть, удалось обезвредить всю организацию? — высказала предположение Кэтрин.

— Может быть, — думая о чем-то своем, согласился Варгин. — Кэтрин, мне нужно связаться с Глобом.

— Глоб сегодня звонил мне в гимназию и спрашивал, где вы. Ладно, не злитесь, — заметив реакцию Варгина, сказала Кэтрин. — Он сказал, что статью Ремо отдаст завтра перед отлетом. И просил, чтобы вы не пытались его разыскивать. Он уехал в провинцию по срочному делу.

— Так, они уже знают, куда надо звонить, — недовольно поморщился Варгин.

— Ничего не поделаешь. От Глоба ничего не скроешь.

— Ты не боишься… — Варгин замялся, — ну, в общем, что я… что мы…

— Это мои проблемы, — сказала Кэтрин.

Она встала и вышла. Вскоре она появилась в сопровождении роскошного огненно-рыжего пса. Тот, увидев Варгина, радостно завилял хвостом и сказал:

— Гав.

* * *

В двадцать часов ноль ноль минут пятеро обитателей восьмого блока были выведены в коридор подземного сооружения фабрики-прачечной. Громким голосом, так, чтобы было слышно всем обитателям соседних блоков, коридорный зачитал:

— Решением Высшего Специализированного Консилиума УНП группа опасных государственных преступников в составе Натаниеля Рубака (кличка Корень), Хенеса Халоша (кличка Хлыщ), Жоржа Шабата (кличка Серый), Ласло Чечу (кличка Желудь) за подготовку и организацию побега заключенного Ремо Гвалты (кличка Бычок) с целью нанесения ущерба интересам родины приговариваются к смертной казни.

Коридорный сделал паузу и затем продолжал:

— Заключенный Ивон Форбер (кличка Карлик) за вступление в контакт с враждебными лицами и передачу секретной информации приговаривается к восьмистам пятидесяти годам тюремного заключения строгого режима. Смертный приговор привести в исполнение в течение двадцати четырех часов.

По коридору пронесся тяжелый выдох, наполненный одновременно удивлением и ужасом. Пятеро дикарей были ошарашены услышанным. Сказанное настолько противоречило их представлениям о ходе событий, что на их лицах появилось какое-то обиженное детское выражение.

Закончив свою речь, коридорный отделил приговоренных к смерти и отвел их в спецблок. Тягостное молчание прервалось странной речью Желудя, который до сего времени больше одной фразы в день не говорил:

— Великое очищение наступает, когда выпьешь из прозрачного родника вселенской истины. Спасите, наконец, Вселенную, не продохнуть ей, глаз не протереть от зловоний ваших и испражнений. Так и задохнется она, в пыли на дороге, на коленях ползая, алкая милости вашей, надеясь на жалость и милосердие, не мечтая ни о чем более, нежели как сохранить констанции свои мировые…

Все это Желудь говорил на одном дыхании, так что его речь прерывалась хрипом — он набирал в легкие воздух. Желудь продолжал:

— Не нужно спасать живое, спасите мертвое и спасетесь сами. Опомнитесь наконец, остановитесь и одумайтесь. Куда идете? С чем идете? Путь ваш ложен, средства необдуманны, цели неясны. Так вернитесь же к заветам отцов и дедов и пусть покой посетит ваши души. Пусть государство будет маленьким, а население — редким. Пусть будут в нем различные оружия, но пусть ими не пользуются. Пусть народ помнит о смерти и не уходит далеко. Пусть будут у него лодки и колесницы, но пусть им не будет применения. Пусть будут у них щиты и оружие, но не будет против кого их направлять. Пусть люди снова вернутся к узелкам. Пусть пища их будет сладкой, одежда красивой, жилище удобным, а жизнь радостной. Пусть соседские царства расположатся так близко, что будут видны издали, крик петухов и лай собак будет доноситься от одного к другим, а люди царств никогда не будут иметь нужды друг в друге.

Так за несколько минут Желудь выговорил свою месячную норму. Однако дикари не обратили должного внимания на это из ряда вон выходящее событие. Лишь коридорный, внимательно слушавший тираду Желудя, сказал:

— Ай да Желудь, ай да молодец. Видать, осталась в твоей голове мыслишка-другая. Начитанный ты мужик. Но теперь уже поздно индульгенцию выспрашивать, хотя, если подать прошение на имя президента…

Коридорный сильно ошибался, если думал, что слова Желудя были своего рода раскаянием обезумевшего технократа. Скорее всего, это был нарыв в помраченном сознании больного человека, до которого через толщу вышедших из строя нервных связей дошел трагический смысл приговора. Во всяком случае, дальнейшее поведение Желудя показало, что это был действительно сиюминутный порыв сомнительного содержания.

Остальные обитатели блока номер восемь еще находились в полном трансе. Понурив головы, они сидели на кушетках. Первым очнулся Корень. У него вдруг сильно начала чесаться правая голень. Именно это занятие вернуло его к анализу событий. Ему теперь казались совсем смешными их необоснованные надежды на быстрое освобождение. Все, что они узнали от Фарбера о землянине, превратилось в разрозненные обрывки случайных событий. Появление Варгина в Санаториуме, которое они связали с бегством Бычка, теперь представлялось совершенно второстепенным явлением. Действительно, думал Корень, — если бы Бычок дошел и все рассказал, разве так бы реагировала Земля? Вряд ли. Тут бы дело не обошлось без комиссии сообщества как минимум, а то и прямого десанта. Разве мог быть вынесен этот дикий приговор? Тем более, в такое время. Значит, Ремо не дошел.

— Погиб Ремо, значит, — уже вслух договорил Корень.

— Погиб, погиб, — подтвердил коридорный.

Коридорный стоял возле двери, изучая реакцию дикарей. Он смотрел на них с какой-то злой жалостью. Вот, мол, сами вы этого хотели, вот и получили. Он и рад бы уйти — чего больше? Но его удерживало что-то. Это что-то было жалостью, но не к ним, обреченным на смерть, а к себе. Он знал, что припрет его неопределенная тоска и отвращение ко всему, будто он чего-то не доделал, не докончил. Конечно, он будет гнать от себя неприятные мысли и наверняка прогонит их далеко и навсегда, но прежде измотается навязчивой идеей, будто он царапает шершавую стенку коридора, и ногти с пальцев отдираются со страшной пронзительной болью. Конечно, не этой именно идеей, но очень похожей, другой, связанной все-таки с его работой. И тут уж лучше раньше начинать с ней бороться, доведя все до полного абсурда, до полного отвращения к себе самому. Поэтому он и топтался в камере. Ему было явно недостаточно произведенного эффекта, ему хотелось знать, видеть и мучить, но не ошарашенных внезапным известием людей, а людей прочувствовавших и сломавшихся, окончательно отбросивших всякие фантазии о грядущей жизни. Все это он попрячет по углам, в подвалах и кладовках своего мозга, зароет в чердачном хламе детских и юношеских воспоминаний, откуда потом, через много времени, будет выдергивать понемногу, снабжая роскошной словесной кожурой, рассматривать, причмокивая и цокая языком, а потом будет записывать в плоские, как галантерейные зеркала, романы.

Когда Корень, человек не нервный, до крови расчесал себе ногу, бормоча о смерти Ремо Гвалты, душа коридорного встрепенулась, словно хищник при виде мяса. Он повторил:

— Погиб, бедняга, чуть было не добрался. Испугался высоты, закачался и — в пропасть, о камни. Трах, тарарах. Или нет, не трахнулся он, а шмякнулся. На самую высокую высоту забрался, вплоть до самопожертвования, до самоотречения, и с самых этих сверкающих высот обратно в грязь: шмяк! — Коридорный показал рукой, как это должно было выглядеть. — Но ведь в чем ирония? За идею Бычок погиб, а точнее, в борьбе с идеей. Красиво? Не спорю. Было бы красиво, если бы не одна поправочка, такая маленькая-маленькая ремарочка весьма пикантного содержания.

— О чем это ты? — спросил своего мучителя Корень. — Какая ремарочка?

— Как же, известная ведь. Неужто Бычок не посвятил вас, друзей, соратников, мучеников? Неужто не знали, за чьи идеи вы тут щи тюремные хлебаете, света белого не видите? Ай да Бычок, ай да математик ты наш, испугался, значит. Да, не простая это наука — в глаза жертве смотреть, очень непростая. Куда проще кровь за свободу проливать, жизней своей как монетой играть, отцом-радетелем себя выставлять, аплодисменты срывать у зрителей. — В глазах коридорного опять замелькали злые огоньки. — Укрыл он от вас, значит, свои грешки юношеские. Ну, смех и слезы. Погиб он от своей же собственной глупости. Нет, не глупости, теперь это уже не глупость называется, теперь это уже государственная политика, светлый наш путь. Так сказать, дорога счастья к самопроцветанию во веки веков. Начертал таинственные апокрифы и в журналы научные послал — читайте, умы великие, восхищайтесь красотой невообразимой, сама природа, и та до такого не додумалась, а я — гениальный Ремо Гвалта — волею божией смог. А умы великие лопухами оказались, никакого внимания молодому таланту не оказали и тем самым себя дискредитировали в его же глазах. Ладно, сказал им математик, мысленно, конечно, и начал в жизнь свои идеи внедрять. Вот и внедрил, царство ему небесное. Ну, его не жалко, а вы за какие грехи на смерть идете? А, Корень, чувствуешь, как складывается финал?

— Что же ты сказать хочешь? Что Ремо Гвалта… — Корень не докончил.

— Именно он и сотворил весь наш нетривиальный прогресс, гори он ясным пламенем. Не сам, конечно. Одно дело — придумать, другое — воплотить в сознание миллионов. Тут характер надо иметь недюжинный, твердость духа проявить. Ведь переступать же пришлось через многое. Здесь уже спрашивать — «кому»,  «за что»,  справедливо»,  «не справедливо» — некогда. Нет здесь уже этих интеллигентских штучек «любит — не любит»,  «простит — не простит». История все простит и полюбит, только не сопляков этих, навроде вашего Бычка. Это же на бумаге только, закорючка в уравнении под названием «катализирующие источники»,  а в жизни это люди, сотни и тысячи людей, кстати, таких же, как и он сам. Написать-то легко: «Положим катализирующие источники равными нулю и получим стационарное, экологически чистое решение»,  а сделать? Как делать начали, сразу завопил: права человека, гуманизм, демократизм! Праведником прикинулся, Христос новоявленный. За голову схватился, запричитал: «Я же не думал, что так вот будет, я же как лучше хотел, чтобы всем было хорошо». Но дело уже завертелось, покатилось. Загромыхали колеса истории по ухабам да по кочкам, по путям непроторенным, полетели из телеги лишние предметы, которые плохо лежали, не закрепились которые, не подстраховались. «Эй! — кричит возница. — Кто тама на путях стоит, ручонками машет? Отойди с дороги, зашибу! Не стой поперек народных интересов, не то вмиг лепешкой на ободах завертишься, закукарекаешь словами умными, воронам на смех! Па-а-берегись!» кричит возница. А кто же там на дороге-то стоит? Это наш Гвалта стоит, предтеча всех бед наших. Ну и шибануло его колесом, закрутило, завертело, как ту частицу элементарнейшую в синхрофазотроне…

Коридорный вошел в раж. Он туго вращал вытянутой рукой, глаза его налились кровью. Корень качал головой и причитал еле слышно:

— Бедный Ремо, бедный Ремо…

— Да ты себя пожалей, — крикнул коридорный, — вон их пожалей. Чем они-то виноваты? Вон Серый уже как стена бледный, с жизнью, наверное, распрощался. А Желудь, Желудь-то, совсем ничего не понимая, смерть примет. А ты — Гвалта, Гвалта. Ты спроси лучше, где этот Гвалта Феликса нашел?

— Нет! — вскрикнул Корень. — Только не это, не может быть, ты лжешь, коридорный, ты не можешь знать этого, потому что этого не могло быть!

Коридорный ликовал:

— Постеснялся, значит, Бычок рассказать, как он Феликса Жижина вдохновлял, а тот, не будь дураком, слова его серьезно воспринял, на язык практической жизни перевел, а потом своего же дружка идейного с дороги-то турнул. Не пойму я только, зачем он с ним столько лет цацкался? В память о молодости хранил?

Корень уже никак не реагировал на слова коридорного. Тот постоял молча немного и, прежде чем выйти, сказал:

— Жаль вас, ох и жаль. Моя бы воля, отпустил бы вас с богом, это я, Лейб Унитер, вам говорю.

* * *

Варгин проснулся от странного монотонного шума, доносившегося со всех сторон. Казалось, по улице бежит, быстро перебирая лапками, тысяченогое существо. Он осторожно, чтобы не разбудить Кэтрин, встал и подошел к окну. В дождь уезжать — хорошая примета. Капли дождя сбивали с веток последние листья. Тяжелыми оранжевыми пятнами те падали на асфальт, где смешивались с тысячами своих собратьев, за несколько дней успевших начисто позабыть о существовании в природе корней, стволов и ветвей.

Всю ночь они с Кэтрин ссорились и мирились, мирились и ссорились. Он не понимал, почему она остается здесь, когда он уезжает, но это еще было полбеды, он не понимал, почему это ее «оставание» является самым «красноречивым свидетельством ее привязанности». Он злился, называл ее бумажной крысой, канцелярской скрепкой, злюкой, Жаркомбой, и прочее. С нее он переходил к Санаторию, называл его лечебной дырой, махал руками, кричал, что все они, друзья Кэтрин, сброд скучных демагогов, полоумных стариков, экологических интриганов. Она страшно возмущалась, затыкала уши, она ничего такого не хотела слышать, всячески пыталась оправдывать отдыхающих, заявляла, что раз ее бедный брат нанес такой ущерб делу, то она тем более должна остаться и работать, работать и работать. Правда, уверенности в ее словах заметно поубавилось, но это еще больше ее распаляло. Она чувствовала, что конкретно Варгин был зачастую прав, но глубокая вера в высокие идеалы нетривиального прогресса была сильнее. Тогда она начинала говорить о национальных особенностях, об особой роли, о различии культур. Здесь вдруг Варгин хватался за голову, напоминая, что они не на заседании специальной комиссии, и просил прекратить пустые словопрения и, несмотря на все различия, заняться каким-нибудь полезным делом. Все менялось. Они весело смеялись над собой, цитировали друг друга, кривлялись всячески и, наконец, ненадолго мирились.

— Ой, что же вы молчите? — раздался возглас Кэтрин. — Я чуть не проспала дождик.

Она подбежала к Варгину, положила ему на плечо подбородок и стала разглядывать дождик. На ее лице появилось необычное выражение, будто она отдыхала в эту минуту от всех сделанных и несделанных дел, будто она долго-долго шла, не оглядываясь по сторонам, не замечая ничего вокруг, и вдруг на минуту подняла голову и застыла — так красиво было там, вверху. Варгин боялся пошевелиться, он понимал, что не часто человеку выпадают такие минуты. Он вспомнил где-то прочитанные строчки:

Мы оглохнем с тобой, когда ветер осенние листья погонит,

Оголяя асфальт, заметая в оврагах траву,

И когда упадут на разжатые к небу ладони

Шесть осенних дождей, оборвав тишину.

Вспомнил, но промолчал. Надолго зарядил, с удовольствием подумал Варгин, глядя на огромные лужи, усеянные водяными пузырями. В этот момент он почувствовал, что Кэтрин сильно сжала его руку. Варгин обернулся и увидел побледневшее от испуга лицо.

— Кэтрин, что случилось?

— Я вспомнила, — дребезжащим голосом ответила она.

— Что ты вспомнила? Да перестань же дрожать, — он взял ее за плечи.

— Вы говорили, что вас сбил серый автомобиль САМ 16-03?

— Насчет номера я пошутил, — Варгин кисло улыбнулся.

— Я вспомнила его. Когда вы сказали тогда перед театром про водителя с родимым пятном на правой щеке, меня как укололо: где-то я его видела. Сначала я подумала, что это водитель Глоба. Я даже бросила вас и поехала к Глобу в министерство проверить свое подозрение. Весь вечер я толкалась среди машин, но ничего похожего не обнаружила. Потом меня встретил Глоб и рассказал о вас все, что он думает. В общем, после этого я стала думать, что вы и вправду пошутили. Но сейчас я вспомнила: эта машина останавливалась вон там, у газетного киоска, — Кэтрин показала рукой в окно.

— Но отсюда номер, а тем более родимое пятно не разглядишь, — удивился Варгин.

— Дело в том, что я ездила в этом автомобиле, — руки Кэтрин бессильно опустились.

— Ничего, ничего, — успокоил себя Варгин. — Продолжай.

— Когда меня приглашали на собрания, за мной всегда присылали машину. Несколько раз приезжала именно эта машина и за рулем был отдыхающий с родимым пятном на правой щеке. Такое не очень приятное коричневое пятно, кругленькое, как вишенка. — Кэтрин дотронулась пальцем до щеки точно в том месте, где Варгин видел пятно у водителя злосчастного автомобиля.

— Постой. Кто, говоришь, тебя приглашал?

— Либо Феликс Жижин, либо от его имени.

— Мало ли людей с родимыми пятнами…

— Но ведь и номер совпадает, — словно не веря своим словам, сказала Кэтрин.

— Ты уверена? Неужели ты специально разглядывала номер?

— Я его не разглядывала. Мне говорили: «За вами приедет машина с номером таким-то.» Конечно, я не помню наверняка, но кажется, — она заколебалась и докончила: — Да нет же, я уверена, именно САМ 16-03.

Интересное кино получается, подумал Варгин и спросил:

— Ты понимаешь, что это значит?

Она понимала, но не могла поверить.

— Может быть, преступники специально угнали машину?

— Вместе с шофером, — Варгин криво усмехнулся. — Тогда уж надо было красть машину президента, вместе с президентом. Восхитительный наезд получился бы. Я непрочь погибнуть под колесами машины самого президента.

— Может быть, враги пробрались в аппарат? — Высказала Кэтрин новое предположение.

— Тогда срочно нужно сообщить в аппарат, — Варгин решительно направился к телефону.

— Нет, не надо, — вскрикнула Кэтрин.

— Видишь, ты сама в это не веришь.

— Что же делать?

— Одеваться и завтракать.

— Вы шутите, а между тем все рушится. Получается Глоб врал. Нет никакой мафии, значит, и Ремо не преступник, значит, и Унитер врал, следовательно… — она подошла к дивану и села обхватив голову руками.

— Следовательно, я — осел, — подытожил Варгин. — А это неприятно.

В дверь поскребся Рыжик, который услышал разговор людей и не желал больше оставаться в одиночестве.

Завтракали под аккомпанемент смачного чавканья пса.

— Чем-то Ремо стал поперек вашему прогрессу, — сказал Варгин. — Да не просто прогрессу, а его лидерам, может быть, самому Эфже.

Кэтрин не возражала. Она была слишком потрясена собственным открытием.

— Самые смешные предположения вдруг становятся дикой реальностью. Если они готовы убить землянина ради нескольких формул…

— Убить? — Очнулась Кэтрин.

— Извини, конечно, за грубость стиля, но если бы я не прыгнул в сторону… Я представляю, что они сообщили бы на Землю: «Трагическая случайность. Труп кремирован. Наши соболезнования правительству и родственникам покойного.» И полетел бы я с последним звездолетом в лучший из миров.

Варгин задумчиво почесал затылок. Настроение было у него не из лучших. Просидел целую неделю и ничего не выяснил, точнее, дал обвести себя вокруг пальца. Он явно недооценил своих оппонентов. Полный провал. Он с удовольствием смаковал все свои промахи. Это не был мазохизм. Скорее, наоборот, это было следствием его самоуверенности. За Варгиным числилось такое свойство — неудачи его расстраивали, но только до определенной степени. По достижении некоторого предела в нем включалось какое-то устройство и возникало злейшее, граничащее с авантюризмом желание действовать.

— Кэтрин, мне нужен Ф.Ж., срочно. Я думаю, он как-то связан с твоим братом, причем связь это ему афишировать невыгодно.

— Боже, о чем вы говорите? Эфже так хорошо ко мне относится…

— Вот это и подозрительно!

— Хорошо, я могу ему позвонить. — Она набрала номер телефона Эфже. По телефону ответили, что Феликс Жижин ближайшие дни никого принимать не будет, в связи с отъездом.

— Что это они все разъездились? — возмутился Варгин. — Могли бы проводить меня сначала: чай, не каждый день инопланетяне улетают.

Кэтрин вяло улыбнулась. Варгин продолжал:

— Меня все-таки мучает вопрос: на какой почве могли столкнуться Ф.Ж. и Ремо Гвалта? В прачечной? Вряд ли. В университете? Возможно. В Институте Продвинутых Исследований — весьма вероятно. Кэтрин, кто был Жижин лет восемь-десять назад?

— Я уже говорила вам, ничего об этом не знаю.

— Хорошо, хорошо, просто я подумал, может быть, ты еще что-нибудь интересное вспомнила. Можно было бы порыться в архивах, если таковые сохранились, но ведь нет же даже имени у вашего Феликса Жижина, так, одно обозначение, символ. Ты что-то говорила о его матери?

— Да, слух ходит, говорят, он всячески о ней заботится, но, дабы не подавать повода пересудам, держит ее в тени.

— Где она живет?

— Не знаю, но его секретарша… она выполняла кое-какие поручения по дому.

Варгин красноречиво посмотрел на Кэтрин.

— Я могу попробовать…

— Постарайся, чтобы все выглядело естественно, — обрадовался Варгин.

Конечно, ей это будет сделать гораздо удобнее. И все же Варгин чувствовал свою вину — дело было не безопасное. Но в какой мере? Он этого не представлял.

— О чем вы думаете? — спросила Кэтрин.

— Я думаю, стоит ли тебя толкать на эту встречу.

— Он — меня толкать! — возмутилась Кэтрин. — Какая самоуверенность! В лучшем случае вы мне не мешаете. В конце концов, Ремо мой брат, и я хочу знать, почему он погиб. Так что еще неизвестно, кто тут кого подталкивает.

— Сдаю все полномочия, — расшаркался Варгин.

— Вот это другой разговор. Вам я советую заняться этим, как его, Унитером, а точнее — фабрикой-прачечной. Не мне вас учить, — в голосе Кэтрин зазвучали гимназические нотки, — как найти прачечную. Впрочем, лучше объяснить, а то все дело испортит. Будете пасти Унитера возле его дома. Когда он пойдет на работу…

Варгин более не мог терпеть таких издевательств. Он встал, подошел к Кэтрин и обнял ее.

— Не затыкайте мне рот, — пыталась вырваться Кэтрин. — Что за панибратство с начальством, не потерплю…

Вдруг Варгин почувствовал, как его потянули за штанину.

— Так, двое на одного! — заорал он. — Скажи своему церберу, чтобы он отпустил мои брюки, они казенные, специально для Санатория выдали.

— Ах вы, несчастный шпион, агент инопланетный, чуждый нашему образу жизни разум. Взять его, Рыжик, взять!

— Развели здесь Рыжиков-Пыжиков, работать не дают, — возмущался Варгин.

Наконец они утихомирились и решили заняться делами. Перед тем, как разойтись, они назначили контрольное время — в зависимости от обстоятельств условились звонить либо в гостиницу, либо домой Кэтрин. Варгин ушел первым.

Менее чем через двадцать минут он был уже у дома Унитера. К его удовольствию, машина коридорного стояла рядом. По-видимому, хозяин был дома. Варгин отпустил такси, внимательно осмотрелся — слежки не было — и подошел к допотопному лимузину Унитера. Все-таки машина — это роскошь, подумал Варгин, подкладывая под колесо ржавый гвоздь, найденный тут же на дороге.

Поправив для надежности гвоздь, он отошел на другую сторону улицы, где укрылся от дождя под козырьком автобусной остановки.

Варгин не представлял, как долго ему придется ждать, но ничего другого ему не оставалось. Было около девяти часов утра. До отлета оставалось примерно десять часов. Неужели придется уехать ни с чем? Ну, а что можно было сделать за неделю? Кто же думал, что они такие негостеприимные. Последний рейс, последний рейс, — вспомнил он слова Глоба.

На остановке топтались отдыхающие. Они, как маленькие дети, подставляли ладони под падающие с неба капли, удивленно качали головами, растерянно поглядывали друг на друга. Потом подошел автобус, и все изменилось. Они превратились в сосредоточенных пассажиров, озабоченных личными проблемами. Хмурый автобус укатил вдаль. Через некоторое время удивительное превращение повторилось с новой партией отдыхающих, потом еще и еще.

Через полтора часа в дверях двухэтажного коттеджа появился Унитер. Он хозяйским взглядом оглядел свои владения, посмотрел на часы и быстрым шагом подошел к автомобилю. От Варгина не ускользнуло, что хозяин старого лимузина выглядит сегодня как-то иначе, чем вчера. В его движениях появилась вполне определенная нервозность. Он слишком невнимательно осмотрел машину, садясь, умудрился зацепиться кепкой за дверной косяк. Кепка упала на асфальт и покатилась под колеса автомобиля. Пришлось ее доставать оттуда. Наконец Унитер сел за руль, завел мотор и тронулся. Но ему сегодня определенно не везло: послышалось шипение, как будто открыли бутылку с минеральной водой, машина осела и остановилась. Раздосадованный Унитер вылез из автомобиля, убедился в невозможности дальнейшей эксплуатации его и начал затравленно озираться вокруг. Потом опять посмотрел на часы и направился на автобусную остановку.

Конечно, общественным транспортом не так быстро, но зато потолок не давит, — комментировал действия Унитера Варгин, спрятавшись за рекламный щит. Удивительный осенний дождик, редчайшее явление на Санатории, не радовал Унитера. Он ходил кругами по остановке, часто поглядывая туда, откуда должен был появиться автобус, и не обращал никакого внимания на окружающих. Наконец подошел автобус. Варгин устремился за Унитером.

В течение двадцати минут автобус петлял по городу, проезжая по ничем не примечательным, удивительно однообразным в эту погоду кварталам. Объявили конечную остановку. Унитер вышел из автобуса и пошел пешком. Довольно скоро застройки кончились и начался полузаросший диковатый пустырь. По нему шла брусчатая дорога, которая вдали упиралась в неправдоподобно длинный и высокий забор, серой лентой уходивший за песчаные холмы. Здесь Варгину пришлось остановиться и пропустить своего подопечного далеко вперед.

Из-за забора выглядывало несколько невыразительных зданий с плоскими крышами, над которыми господствовала темная труба. В том месте, где брусчатка упиралась в забор, находились металлические ворота с аркой. Справа от ворот располагалась небольшая дверь, в которую зашел Унитер.

Странное заведение, подумал Варгин, разглядывая забор и ворота. Сейчас он заметил несколько новых деталей: во-первых, сверху по забору тянулась какая-то ершистая полоска. С этого расстояния он не смог толком рассмотреть, что же это такое. Во-вторых, он заметил несколько башенок, располагавшихся на расстоянии около ста метров друг от друга, стоявших вдоль забора. Замок Бешеной Тройки, — вспомнил Варгин название, прочитанное в рекламном проспекте.

Пригибаясь, осторожно он направился к забору. Когда расстояние сократилось наполовину, Варгин наконец разглядел, что ершистая дорожка над стеной — не что иное, как колючая проволока, точнее, целое полотно, сотканное из колючей проволоки. «Под напряжением,» — прошептал он, заметив, что проволока крепилась к металлическим уголкам на фарфоровых чашечках. Металлические уголки нависали внутрь забора.

Для чего ставится забор? — размышлял Варгин. Либо с целью воспрепятствовать проникновению внутрь, либо, наоборот, воспрепятствовать проникновению наружу. Расположение колючей проволоки свидетельствовало в пользу второй возможности. Но и внутрь не так просто попасть. Разве что вслед за Унитером.

Он вернулся на брусчатую дорогу и бодрым, деловым шагом пошел к воротам. Подойдя к воротам, он прочел надпись на арке: «Фабрика-прачечная 147». Теперь уж отступать совсем поздно. Варгин открыл дверь справа. На двери он успел прочесть: «Предъявляйте пропуск в развернутом виде.» Он попал в небольшой коридорчик, который упирался в решетчатую чугунную дверь. Рядом с дверью стоял отдыхающий в униформе неопределенного цвета. Варгин уже видел такую униформу, когда по его звонку была проведена облава в отеле. За решеткой видна была вторая дверь, обитая металлическими листами.

Варгин подошел к решетчатой двери. Охранник коротко сказал:

— Пропуск.

Варгин достал из кармана карточку и подал охраннику. Тот несколько раз посмотрел на Варгина и на карточку, сверяя фотографию. Убедившись в полном сходстве, охранник вернул карточку, открыл дверь и пропустил Варгина. Затем охранник нажал сигнальную кнопку и следующая дверь открылась. За ней оказался охранник с карабином. Варгин показал тому пропуск. Тот прищелкнул каблуками, давая тем самым знать, что путь свободен.

Все-таки у пропускной системы есть свои преимущества, — подумал Варгин. — Хоть ты черт рогатый, а с пропуском — полноправный сотрудник. Он с благодарностью вспомнил лаборантку Аню, которая по образцу карточки, найденной у покойного Ремо Гвалты, сделала вторую такую же на имя некоего С.Цирика.

Выйдя из проходной, Варгин очутился наконец там, куда он так долго стремился попасть. Огромный пустырь с несколькими постройками — вот и все, что огораживала длиннющая железобетонная стена с колючей проволокой. Чепуха какая-то, — подумал он, — огораживать один пустырь от другого пустыря? Вдали виднелось одноэтажное здание с огромной трубой, справа от которого возвышалась куча шлака, похожая на египетскую пирамиду. Между зданиями были проложены дорожки, которые отличались от остального пространства единственно только тем, что были посыпаны битым красным кирпичом. На всей территории не было видно ни одного деревца. Казалось, кто-то специально соскреб с земли весь плодородный слой, оголив огромные поверхности розовой жирной глины. Будто создатель прачечной преследовал только одну цель — расчистить все вокруг до такой степени, чтобы пространство внутри забора простреливалось без малейших затруднений.

Стоять на месте означало привлечь к себе внимание. Поэтому Варгин решил идти на удачу. Он выбрал трехэтажное здание, казавшееся ему главным. Едва он ступил на дорожку, как все вокруг завертелось: глиняный пустырь вместе с постройками рванулся куда-то вверх, вслед за черной трубой, из которой, как это только сейчас заметил Варгин, шел дым, а серое небо, наоборот, полетело вниз, будто сорвалось с петель. Ничего страшного не случилось — просто он поскользнулся на размокшей глине. Черт побери, дождь они, конечно, не принимают в свои расчеты, — ругался он, вставая с земли. — Вот испачкался с ног до головы, растяпа, — перешел он на себя. — А впрочем, так даже лучше: меньше буду выделяться.

По краям дорожки были вкопаны несколько щитов. Проходя мимо них, Варгин прочел на одном: «Примерное поведение укорачивает срок» На другом: «Дикарь! Помни: коридорный не только твой начальник, но и самый сокровенный твой друг.» Вот с лозунгами у них здесь хорошо дело поставлено. Он собрался еще почитать, как вдруг заметил, что из ближайшего здания вышла странная процессия. Впереди шел Лейб Унитер собственной персоной. Он весь преобразился. На нем был мундир, фуражка с блестящей кокардой. Шел он, слегка поскальзываясь. За ним, пританцовывая, постоянно дергаясь и невообразимо извиваясь на скользком как лед настиле, семенили четверо оборванцев. Процессию замыкал вооруженный карабином охранник.

Варгин решил пропустить их, скрывшись за одним из плакатов. Слава богу, Унитер был погружен в себя и ничего не замечал вокруг. Когда отдыхающие подошли поближе, Варгин смог рассмотреть лица конвоируемых. В первый момент он даже рванулся вперед, но вовремя остановился.

Что же, мистер Лейб Унитер, бельишко стираем, значит, сушим, выходит, отбеливаем? Варгин вернулся на дорожку и прошел к «главному» зданию. Там у входа он прочел: «Первый шлюз. Пятый Централ.» Чуть ниже: «Министерство бытового обслуживания.»

В этот момент дверь открылась и в ней появился отдыхающий в форме коридорного. Столкнувшись нос к носу с Варгиным, он осмотрел его сног до головы и спросил:

— Кто такой?

— Коридорный Цирик, — браво ответил Варгин.

— Новенький? — продолжал допрос коридорный подозрительно разглядывая новоявленного коллегу.

— Именно новенький.

— Черт знает, что делается, — выразил недовольство коридорный и открыл дверь пошире. На улицу вывалило несколько десятков дикарей в сопровождении охраны. Дикари построились в колонну по двое.

— Эй, новенький, ты из какой зоны?

Варгин замялся, не зная, что ответить. Коридорный переспросил:

— Ты из «А» или из «Б»?

— Из «Б»,  — выбрал Варгин.

— Будешь замыкающим, — крикнул коридорный, отбегая в голову колонны.

Колонна тронулась, оставляя позади себя абсолютно непроходимое, изжеванное месиво. Происходящее, однако, никого не расстраивало. Послышалось бодрое переругивание, раздался нервический смех — наступило общее разухабистое веселье.

Коридорный Цирик изображал неистовое усердие, стараясь не ударить лицом в грязь. Он шел и удивлялся своему внезапному перевоплощению. Как это они меня задействовали? Ни тебе инструктажа по технике безопасности, ни спецодежды, карточку — и ту не спросили. Видно, точно рожа у меня режимная. Время от времени коридорный Цирик доставал что-то из кармана, вертел этим чем-то туда-сюда, а потом незаметно прятал обратно. Впрочем, никто на него не обращал внимания, и все это могло показаться излишней перестраховкой.

Они прошли метров триста, так что из всех застроек пустыря можно было разглядеть лишь котельную трубу. Колонна остановилась у края внезапно возникшего на пути котлована.

— Тренаж, — крикнул коридорный и отступил в сторону.

Дикари быстро исчезли в котловане. Варгин подошел к самому краю. Внизу, куда вела почти отвесная лестница, раскинулось большое, усыпанное камнями поле. По этому полю, словно муравьи, ползали дикари. На первый взгляд ему показалось, что их движение совершенно случайно, но присмотревшись, Варгин заметил, что это не так. Сотни и сотни существ образовывали два взаимопроникающие потока, направленные навстречу друг другу. Движение было явно упорядоченным.

— Ну, вот и все, дикари заняты делом, можно пойти отдохнуть, — сказал коридорный Варгину.

Странные игры, подумал Варгин и спросил:

— Что они делают?

Коридорный удивленно посмотрел на Варгина:

— Кто давал рекомендацию?

— Коридорный Лейб Унитер, — нашелся Варгин.

Его ответ явно успокоил недоверчивого собеседника, тот даже с уважением посмотрел на Варгина и пояснил:

— Тренаж есть тренаж. Берешь камень побольше и тащишь подальше на половину противника, условного, конечно. Справа — зона «А»,  слева — зона «Б». Дотащил — и айда обратно за следующим. На чьей половине камней не останется, тот и выиграл. Выиграла зона «А» — двойной обед, в счет противника. Вот такие стимулы.

— А эти что — боковые судьи? — спросил Варгин, показывая на вооруженных охранников, стоявших цепью вокруг котлована.

— Санитары? Хе-хе, — засмеялся коридорный. — Точно,судьи. Если что не по правилам, убирают с поля.

Коридорный Цирик тоже засмеялся.

— Хватит, — вдруг оборвал коридорный. — Пойди переоденься. Давай, давай, новичок, — похлопал Варгина по плечу незнакомец.

Что же, фактов достаточно, по крайней мере для организации чрезвычайной комиссии сообщества. Теперь главное — выбраться отсюда. Варгин двинулся обратно.

Кое-как он добрался до проходной. Заходя внутрь, он оглянулся назад, на скучные постройки. В общих чертах ему было все ясно. Оставались некоторые непонятные детали. Например, не ясно было, где они держат такую прорву народу. Но времени было в обрез, и надо было еще успеть связаться с Кэтрин.

Пропуск сработал и в обратном направлении. По-видимому, охрана не имела никаких специальных распоряжений на случай, если Варгин заглянет в прачечную. Здесь, мистер Глоб, вы ошиблись, — думал Варгин. — Но не дай бог вам узнать об этом раньше, чем я покину Санаторий. Он прекрасно представлял себе позицию властей: Варгин, знающий правду, не должен покинуть живым Санаторий. Но это лишь обязывало его удвоить бдительность. Более удручающей была та легкость, с которой он проник в прачечную, в так называемую прачечную, а потом вышел назад. Спрашивается, как он, имея дело с такими лопухами, так долго давал себя водить за нос? Отходя все дальше и дальше от страшного заведения, он все яснее и яснее осознавал, что именно этот вопрос будет для него главным, когда он вернется на Землю. Его опыт сыграл с ним злую шутку. Безмятежная картина всеобщего благополучия, а главное, всеобщего молчаливого одобрения действует усыпляюще на человека, разбалованного свободой, культурой и демократией. Ссылки на опыт кое-что оправдывают, но совсем не так много. Куда, спрашивается, он смотрел и о чем он думал после того, как ему растолковали про нетривиальный прогресс? Разве не мог он догадаться сразу, что всякое искусственное торможение невозможно без искоренения новых идей, и не только идей, но в первую очередь искоренения тех, кто может производить на свет идеи? Может быть, он и понимал это, скорее, даже наверняка понимал, но не решался поверить, принимая более гуманную модель этаких нерадивых социальных экспериментаторов, движимых утопическими мечтами. Мрачновато получается для утопии, — заключил Варгин, вступая в городские кварталы.

Первым делом он позвонил Кэтрин: никто не брал трубку. Ничего страшного, — мысленно успокоил себя Варгин. Он поспешил в отель.

У отеля, куда Варгин приехал на такси, стояло две черных машины. Одну из них он сразу узнал: это был автомобиль Глоба. Действительно, в номере его ждал министр.

— Добрый день, мистер Варгин, — не вставая с кресла, поприветствовал Глоб.

— Разрешите войти? — попросился Варгин.

— Какие могут быть вопросы — вы у себя дома.

— Разве?

— Не надо кипятиться. Что же вы хотите, чтобы я, министр туризма, сидел у порога и ждал вас неизвестно сколько времени?

— Во-первых, туризм оставьте для подписчиков «Санаториум Таймс». Во вторых, все это ваши проблемы.

— Мои проблемы? — обиженно воскликнул Глоб. — А кто просил рукопись Ремо Гвалты, или она вам больше не нужна? Не нужна? Нужна. Согласитесь, не могу же я такую важную вещь, — слово важную министр произнес с какой-то двусмысленной интонацией, — посылать почтой. Я должен передать ее прямо в руки. Но где эти руки? — патетически воскликнул Глоб. — Кстати, где вы гуляете? Где вы так извозюкались? Поглядите на себя, что за вид?

Министр подошел к Варгину и принялся внимательно оглядывать его. Варгин молчал.

— Романтические прогулки под дождем? -подсказал Глоб. — А где ваша спутница? — наседал министр.

В этот скользкий момент разадалась телефонная очередь. Варгин незаметно посмотрел на часы, и первым снял трубку:

— Варгин слушает.

Министр сделал отсутствующий вид.

— Слава богу, — услышал он взволнованный голос Кэтрин.

— Я вас слушаю.

— Там кто-то есть? — спросила Кэтрин.

— Да, это отель «Улыбка Фиббоначи»,  — ответил Варгин.

— Глоб? — спросила Кэтрин.

— Я же говорю вам — отель, — сказал Варгин.

— Что-то изменилось? — спросила Кэтрин.

— Нет, вы ошиблись, это не триста четвертый номер, — сказал Варгин.

— До встречи, — сказала Кэтрин.

Варгин положил трубку. Он посмотрел на часы. Разговор длился не более 45 секунд. Это означало, что засечь звонившего невозможно. Все же, господа, без современной техники далеко не уедешь, — подумал он и спокойно посмотрел на Глоба. Варгин прекрасно понимал проблему, мучившую Глоба. Если Варгин узнал хоть что-то существенное, то выпускать его ни в коем случае нельзя. Убирать же Варгина так, на всякий случай, неразумно: пришлют другого, еще более опасного. Идеальным был бы вариант глупого Варгина, Варгина — простачка. Вернется такой доверчивый ягненок на Землю, успокоит там их всех, глядишь, и закроют вопрос. И теперь самая главная проблема Глоба состояла в том, чтобы выяснить, кто же перед ним: ягненок или будущий труп. Варгин считал первейшим своим долгом помочь министру разобраться в этом деле.

Он не торопил события и начал с рукописи.

— Где же рукопись?

— Пожалуйста, — Глоб протянул Варгину шершавую картонную папку с надписью «Дело номер …» и добавил: — Конечно, здесь копия. Я надеюсь, копии достаточно?

Варгин молча взял папку. Не дождавшись ответа, Глоб, то ли спрашивая, то ли утверждая, сказал:

— Значит, улетаете.

— Значит, улетаю, — подтвердил Варгин. — Если, конечно, опять расписание не изменили.

Министр ухмыльнулся.

— Нет, нет. Полный порядок, — успокоил Глоб. — Так где же это вас так угораздило?

— В стольном граде Санаториуме. Совсем ваш город к дождю не приспособлен.

— Увы, это так. Для нас дождик — все равно, что для вас землетрясение. Никто, так сказать, не застрахован. Знаете ли, вспоминаю дождик позапрошлого года. Вот это был катаклизм, три дня лил как из ведра. Страшно вспомнить — потоп, паника, давка. Все службы — в ружье, то есть в переносном смысле. Подземные реки вспять пошли, канализация перешла в инвертируемый режим, отдыхающие из окон выбрасывались прямо-таки на асфальт. Пять тысяч самоубийств в день. Я уж не говорю о травмах, переломах, вывихах на скользких тротуарах.

Варгин покачал сочувственно головой. Министр вдруг спросил:

— Значит, и вы поскользнулись?

— Да, именно поскользнулся, даже стыдно, — честно признался Варгин.

— Поскользнулись — и в глину, — подсказал министр.

— В глину, — осторожно подтвердил Варгин.

— Ах, право, в самом деле, что я привязался к вам с этой грязью? Будто нам больше не о чем поговорить, кроме как о розовой глине. Свидимся ли еще, неизвестно. Я ведь даже к вам привык. Вот не часто мы с вами виделись, а все хожу, думаю, где он, Варгин, неугомонная душа, земной человек? Честно скажу, надоели мне эти рожи унианистские. Долдонят себе чушь всякую, поговорить по-человечески не с кем, все так и носишь в себе. Да, а что делать? Скажи пойди кому-нибудь о своих сомнениях, печалях, горестях, в глаза смеяться будут, по плечу хлопать начнут и тут же продадут тебя ни за грош ни за копейку, за глаза ренегатом назовут, да еще и телегу начирикают. Смешные они: я же сам эти телеги и читаю. Смешные, но мерзкие. Обидно даже, что такое доброе дело с такой сволочью поднимать приходится. Не все, конечно, сволочи, но многие. Вот взять хотя бы поэта нашего незабвенного — Пэтри Пасху. Вы, наверное, Игорь Михайлович, уж позабыли про него?

Варгин действительно не сразу вспомнил, о ком речь.

— Ну как же, помните, на ужине у президента? Как это он там: «пускай Вселенная корчится, скрипя суставами на вираже…» Вот этот поэт на самом деле не поэт, а писатель. У него на два стишка пять анонимок приходится. При этом, заметьте, собрание сочинений к изданию готовит в десяти томах. Плодовит, собака. Не дай бог такому на перо попасть, так высветит — себя не узнаете. Вы простите меня, что к вам в жилетку.

Варгин пожал плечами, не совсем понимая, куда клонит министр. Тот продолжал:

— Вот предположим, понравилась вам женщина. Мысленно, конечно, предположим. Казалось бы, смешной трудности дело, чего проще, живи как умеешь. Ну какие, скажите, здесь проблемы с окружающей средой? Кому какое, спрашивается, дело до твоих привязанностей? Так нет же, эта мерзкая окружающая среда начинает так тебя окружать, что просто не продохнуть от нее. Дело усугубляется, к несчастью, тем, что женщина эта — предположим, некто К. — вовсе не такая простая штучка, как вам на первый взгляд представлялось. К этому надо добавить разные отягчающие обстоятельства, как-то: служебный долг, государственный долг, долг чести, да еще бог знает, какой долг. Все это начинает интерферировать неприличным образом, создавая впечатление какой-то феерической борьбы. В результате дело кончается самым что ни на есть скучным и банальным образом, то есть, конкретно, письмом в соответствующие инстанции с неразборчивой подписью в конце.

Министр сделал многозначительную мину, которая, впрочем, ничего не объясняла. Он продолжал:

— Но все это, конечно, совершеннейшие фантазии, дорогой Игорь Михайлович. Нам бояться нечего, нам и скрывать нечего. Подумаешь, бумага…

— Выражайтесь, пожалуйста, конкретнее, потому что я ничего не понимаю, — попросил Варгин.

— Да, вы правы, очевидно, зарапортовался. Виноват. Я единственно думаю, не выкинул бы кто-нибудь эдакое коленце и не доложил бы на Землю насчет, так сказать, некоторых подробностей из личной жизни…

Варгин нервно засмеялся.

— Так это вы насчет меня?

— Боже упаси — то есть, конечно, про вас. — Глоб опять подошел к Варгину, принюхиваясь и приглядываясь. — И где же это вас так угораздило? Да-а, — протянул Глоб, щелкнул пальцами и продолжал: — Я вам вместе со статьей кое-какие документики присовокупил. Справки, фотографии, записи допросов свидетелей. В общем, не с пустыми же руками вам домой возвращаться. Все только по делу Ремо Гвалты.

— Очень признателен вам, — вежливо поблагодарил Варгин, — обязательно воспользуюсь.

— Приятно с вами общаться, — расплываясь в улыбке, сказал Глоб. Ей-богу, жаль расставаться. Вы не против, если я приду на вокзал проводить?

— Буду рад, — сказал Варгин.

Министр ушел, однако, не сразу. Сначала он спросил:

— Может быть, у вас остались какие-нибудь сомнения?

— Сомнения всегда остаются, — ответил Варгин, — но по существу мне все ясно.

— Хорошо, что ясно, а то, я думаю, может, вы фабрику-прачечную посетить желаете? Лучше, как говорится, один раз увидеть.

Варгин представил, какая была бы рожа у «министра»,  если бы он согласился. Получилось неприятное зрелище, и он не воспользовался любезным приглашением Глоба. Казалось, что министр обрадовался этому.

— Не прощаюсь, — сказал Альфред Глоб, выходя из номера.

Варгин подумал: лучшее — враг хорошего. По-хорошему, я бы на их месте устроил мне несчастный случай.

Он посмотрел на часы. Нужно было спешить, через полчаса должна прийти Кэтрин. До отлета оставалось три часа. Варгин развернул папку «Дело номер…».

Сверху лежала копия статьи Ремо. Он внимательно просмотрел все листы — никаких купюр, копия была копией. Варгин пытался представить, что вообще значит эта статья. По-видимому, Гвалта перед арестом почувствовал неладное. Самое ценное решил спрятать. Следовательно, ничего более ценного, чем эта статья, у него не было. Варгин еще раз прочел аннотацию. Теперь текст воспринимался совершенно по-другому, чем тогда у Кэтрин. Теперь он видел страшную подоплеку абстрактных математических терминов. Перед ним лежала гениальная по своей простоте математическая модель нетривиального прогресса. Статья его захватила.

Варгин дочитал до конца, отбросил в сторону статью и растянулся на диване. Голова его была занята разными умными мыслями, одна из которых особенно тревожила. Из текста следовало, что никто иной как Ремо Гвалта и является отцом нетривиального прогресса. Как же так его, беднягу, угораздило? Он еще раз перелистал рукопись и вдруг заметил одну деталь, которая его несказанно поразила.

В этот момент в дверь постучали. Варгин посмотрел на часы и сказал:

— Входи.

Это была Кэтрин. Она молча подошла к нему и обняла его за шею.

— Ты был там? — спросила она шепотом.

— Давай выйдем, — предложил Варгин.

В коридоре они столкнулись с горничной Лизой. Та прошла мимо, будто не замечая Варгина. Совсем дискредитировал себя, решил он. На улице Варгин рассказал Кэтрин все, о чем узнал. Она шла рядом промокшая, ужасно некрасивая, и никак не реагировала на его слова. Казалось, она вообще ни на что не реагировала.

— Почему ты молчишь? — остановившись, спросил он.

— Я страшная?

— Как мокрая курица.

— Это хорошо.

— Ну, рассказывай, что там у тебя, — не вытерпел он.

— У меня сегодня праздник, — она попыталась улыбнуться. Улыбка получилась какая-то жалкая. — Ой, — вспомнила она, — пес некормленный дома сидит. Боже, боже, что делать?

— Ничего, не помрет, — успокоил Варгин.

Она по-прежнему не слышала его.

— Откуда вы взялись? Зачем вы пришли? Чтобы сделать меня слабой, да? Зачем это вам?

Варгин молчал.

— Зачем мне эта правда? Что я с ней делать буду? Господи, ведь я же была сильной. Я все знала, я все понимала. У меня была жизнь, да что там была — я ее строила. Это было прекрасно — идти в огромном живом потоке, знать, что все только начинается, начинается вместе с твоей судьбой. Ведь так было, Варгин! Что я говорю? Быть всезнающей пылинкой теперь и навсегда… Зачем вы сюда явились? Я как будто чувствовала, что все должно перевернуться от вас, я все знала и шла навстречу. Я думала, у меня хватит сил для всего. Ведь были же люди, они шли впереди, нет, они не шли, они пробивались сквозь толщу непонимания и неверия, не жалея себя. А теперь получается, не столпы они, но хитрые и скверные мальчишки.

— Кэтрин, что ты говоришь? — Варгин прижал ее к себе.

— Да, мальчишки, выросшие в жадных и жестоких стариков. Один задачу поставил, другой решил. Я сегодня все потеряла, а теперь теряю вас. Люди братья, все люди братья, но братья — волки.

— Расскажи толком, — попросил Варгин.

В этот момент послышался рев приближающейся сирены. К отелю на огромной скорости промчались два серых автофургона. Кэтрин от страха прижалась к своему спутнику.

— Что это? — спросила она.

— Не знаю.

— Видишь, и ты ничего не знаешь, — она неожиданно перешла на «ты». Или я неправа? Может быть, ты знаешь только то, как нельзя? Но как можно, Игорь? Как нужно?

Варгин оглянулся. К ним приближался мальчик. Подойдя, мальчик по-деловому отозвал Варгина в сторону и сказал:

— Эй, дядя, тебя там за аптекой ждут. Только иди один.

— Спасибо, мальчик, — сказал Варгин.

Мальчик не уходил.

— Тебе чего? — спросил Варгин.

— Чего, чего, говорил — серебряный даст.

Варгин порылся в кармане и отдал монету мальчику. Тот, довольно насвистывая, побрел дальше.

— Кто он? — спросила Кэтрин.

— Мальчик. Просто мальчик, — задумчиво ответил Варгин и добавил: — Кэтрин, мне срочно нужно уйти.

— Я пойду с тобой…

— На край земли, — сказал Варгин. — Кэтрин, ты пойдешь домой. Я позвоню. Нет, постой, скажи сейчас. Ты узнала что-нибудь существенное о нем?

Она кивнула.

— Старуха сказала. Она смеялась, она все время смеялась мне в лицо. Она узнала меня. — Кэтрин схватилась за голову.

— Узнала…? — удивленно повторил Варгин.

— Да. Она хорошо знала моего отца.

Варгин молчал.

— Феликс Жижин — его сын.

— Ты определенно это знаешь?

— Я ничего уже не знаю.

— Ну и комбинация, — проговорил Варгин. — Кэтрин, иди домой, покорми пса, я скоро позвоню. — Он опять посмотрел на часы. Оставалось два часа. — Мы улетаем вместе? Я думаю, родственники не обидятся на нас?

Он вышел на дорогу и вскоре остановил такси.

— Собери чего-нибудь на дорожку, я страшно проголодался, — сказал он в окошко и подтолкнул отъезжающий автомобиль.

Какой-то тип, торчавший уже давно на бульваре, вдруг заметался. Варгин воспользовался этим замешательством и юркнул в один из двориков. Убедившись, что слежка отстала, он пересек бульвар в обратном направлении и пошел дворами за аптеку. Он совершенно не представлял, кто бы мог ждать его там, за этим пресловутым углом.

Там было пусто. Варгин внимательно осмотрелся вокруг: никого. Дурацкие шутки, подумал он, и в этот момент услышал:

— Мистер Игор.

Варгин оглянулся и увидел: из обшарпанной двери подсобки его манили пальцем. В темной каморке, служившей по-видимому, черным ходом аптеки, среди груды ящиков Варгин увидел долговязую фигуру доктора Фарбера. Экс-физик смешно дернулся и протянул к Варгину руки.

— Мистер Игор…!

— Фарбер? Доктор Фарбер, вы? — удивился Варгин. Он почувствовал в своих руках исхудавшие руки Фарбера. Исхудавший Фарбер — то же, что и исхудавший скелет.

— Вас перестала кормить жена? Ферма пришла в упадок? Или вас выгнали из дому?

Но Фарбер даже не улыбнулся.

— Я люблю шутки, мистер Игор, я сам бы с удовольствием пошутил с тем шутником, который…

Он замолчал. Постепенно привыкнув к темноте, Варгин разглядел Фарбера.

— Откуда вы?

— Из прачечной…

— Номер сто сорок семь, — угадал Варгин.

Теперь удивился Фарбер.

— Значит, я не зря вас искал. Их нужно срочно спасать.

— Кого?

— Корня, Хлыща, Серого, Желудя. Их расстреляют сегодня, если уже не расстреляли.

В сжатой форме Фарбер описал события последней недели. В конце он предложил:

— Обратитесь к президенту, срочно. Они побоятся и не откажут вам.

Варгин кисло улыбнулся.

— Что, так безнадежно? — спросил Фарбер.

— Увы. До тех пор, пока Земля ничего не знает, я для них ничто.

— Ситуация, — прокомментировал Фарбер.

— Как вам удалось бежать?

— Самое главное я забыл сказать. Прачечная — это вывеска, а вообще-то там раньше был ускоритель. Они его раскурочили, так сказать, модернизировали — получилось… Сами понимаете, что получилось. — Фарбер махнул рукой. — Но в ускорителях нынешняя власть не шибко разбирается, кой-чего они не учли, например, устройство сцинтиллятора не учли. Откуда им знать, что такое сцинтиллятор? Тоже мне, придумали, где карцер устраивать. А я в молодости, извиняюсь, собаку съел на сцинтилляторах. Чувствуете, что в ответе получается? После того, как диагноз нам зачитали, меня в карцер сунули. Стою посреди карцера, как пугало на одной ноге, и мечтаю издохнуть поскорее. Вдруг смотрю — а над головой закрылка на «прямой кишке». Слегка отодвинул — и, чувствую, из нее сифонит.

Фарбер заметил, как Варгин поморщил лоб, и объяснил:

— «Прямая кишка» — это труба от вакуумного насоса. Полез я по ней до самого упора. Уткнулся головой в глину. Видно, когда машину снимали, про трубу забыли. Так, в спешке засыпали глиной, а она от сырости просела, отчего образовался небольшой проход. Разрыл я выход, высунул голову: свобода. Тут я и вспомнил про вас, мистер Игор. Как они вас ждали, как они надеялись! И побежал я мелкими перебежками, по складкам местности к отелю. Слава богу, дождь, каждый глядит себе под ноги, чтоб не упасть. Засел тут и жду, может, выйдет Варгин. Вышел не один, а в компании. Чувствую, компания приятная, разговор у них будет долгий, а в мозгу так и тикает, как счетчик в такси. Не вытерпел я, мальчонку к вам подослал. Вот и свиделись. Что делать будем?

— У вас в городе есть кто-нибудь из знакомых? — спросил Варгин.

— Знакомые есть, только не поймут они меня.

— Где же вам укрыться?

— Не об этом сейчас разговор, — сказал Фарбер. — Я не пойму, как дикарей спасти. Обратно в «кишку» лезть? А вдруг они уже хватились меня? Часа два уже прошло. Но даже если и вывести их, куда потом? В нашей режимной робе не спрячешься. Есть, правда, место одно в горах, но это же километров двести.

— Ладно, ждите меня здесь, — сказал Варгин. — Попытаюсь что-нибудь предпринять.

Он вышел, плотно прикрыв дверь. Лишь бы он был дома, лишь бы он был дома, — повторял про себя Варгин, сжимая в руке промасленный обрывок бумаги. Когда он набрал номер телефона, ему откликнулся приятный женский голос:

— Добрый день, сударыня, могу ли я поговорить с мистером Шармом?

— К сожалению, сейчас нет, он… он занят. А кто его спрашивает?

— Вы знаете, мы договорились, что я позвоню.

После небольшой паузы ответили: -Понимаете, он в ванной. Ну, я пойду спрошу. Только кто звонит?

— Передайте, человек с Земли.

Минуты через две послышался знакомый голос:

— Алло, Шарм слушает.

— Здравствуйте. Вы просили меня позвонить, если я чего узнаю. Я землянин, которого вы подвезли однажды вечером до города.

— Ну как же, помню, про октановое число ты здорово тогда зачепил. Так узнал чего?

— Узнал много чего, — ответил Варгин. — Но главное сейчас не в этом. Понимаете, Шарм, тут люди в беду попали, нужно помочь. Но это очень опасно.

Наступила напряженная тишина.

— Парень, ты объясни толком.

— Толком некогда. Через час, через полчаса может быть уже поздно. Вы скажите, машина у вас на ходу?

— Стоит рядом возле дома. Я только из рейса вернулся. Даже щей не хлебнул.

— Нужно срочно приехать, решайте.

В трубке послышалось какое-то бормотание, по-видимому, чертыхались. Потом Шарм сказал:

— Куда ехать?

— Приезжайте на бульвар Лайт Вэй, к аптеке. Только, пожалуйста, побыстрее.

— Но не быстрее, чем положено правилами дорожного движения, — сострил Шарм и добавил: — Ладно, ждите.

Нашел время шутить, — подумал Варгин и набрал телефон Кэтрин. Услышав ее голос, сказал:

— Кэтрин, у тебя есть два часа, ты должна все решить. Я заехать не смогу, так что приходи прямо на вокзал. — Он повесил трубку.

Варгин вернулся в подсобку. Фарбер вопросительно посмотрел на него, ожидая объяснений. Но последовали вопросы.

— Где их держат?

— В спецблоке.

— Где это?

— Первый шлюз, пятый централ, зона «Б».

— Охрана?

— На шлюзах санитары. Внизу коридорный.

— Ключи?

— У коридорного. Вы что, собираетесь штурмом брать прачечную? — спросил Фарбер.

Варгин засмеялся:

— Это даже звучит глупо.

— Тогда я ничего не понимаю.

Варгин посмотрел на часы. Прошло десять минут. По его расчетам, вот-вот должен был появиться грузовик Шарма. И действительно, через несколько минут послышалось урчание дизеля. Варгин выглянул. К аптеке подошел, иначе не скажешь, тяжелый рефрижератор.

— Ну, доктор Фарбер, поехали.

Они подбежали к грузовику. Только сейчас Варгин заметил, что Фарбер очень слаб. Пробежав несколько метров, тот закачался и чуть не бухнул под колеса. Варгин вовремя схватил его и подсадил в кабину.

— Долговязого нужно сложить пополам, и на нары, — Шарм показал за спину. — Иначе он мне все время на руки падать будет.

Так и сделали. Потом Варгин объяснил Шарму, куда ехать. По дороге Шарм наконец узнал, чего от него хотят.

Когда они приехали на место, Варгин оставил своих попутчиков и пошел в прачечную. Возвращаться — плохая примета, подумал он, отворяя дверь проходной. Охрана сменилась. Пропуск взял красивый молодой парень. Как и в прошлый раз, его пропуск долго и тщательно обнюхивали. Вдруг раздался звонок. Охранник, не поворачивая головы, снял со стены слуховой аппарат. Он несколько раз ответил «слушаюсь»,  прищелкнул каблуком и повесил аппарат на место. Еще раз посмотрев на Варгина, охранник наконец вернул ему пропуск и разрешил пройти. Второй охранник даже не взглянул на пропуск. Только Варгин вышел из проходной, как его окликнули:

— Эй, новенький, ты где это шатаешься?

Черт бы тебя побрал, подумал Варгин и сказал:

— Да вот, по просьбе наставника моего ходил в лавку за сигаретами.

— Постой, постой, — сказал тот самый коридорный, — это какой такой наставник?

— Я же говорил вам, Лейб Унитер. — Варгин двинулся к шлюзовой.

— А-а, — протянул коридорный, почесывая затылок. Ясно было, что он ничего не понял.

Варгин быстро прошел по злополучной дорожке и вскоре оказался в шлюзовой. План у него был простой. Проникнуть вниз, в коридор, хватить коридорного по голове чем-нибудь тяжелым, забрать ключи и вскрыть спецблок. Набор, в общем-то, стандартный.

В архитектурном отношении шлюзовая не представляла собой ничего особенного. Небольшие узкие окна, три охранника, две плевательницы — вот и весь интерьер. Варгин вызвал лифт. Собственно, это был не лифт, а подъемник, рассчитанный на сорок-пятьдесят человек. В углу на табуреточке дремал охранник, опершись на карабин.

Очутившись внизу, Варгин сразу почувствовал душную атмосферу подземных казематов. Судя по кривизне коридора, ускоритель был Гэв на шестьдесят, прикинул Варгин.

В глубине коридора маячила какая-то фигура. Сначала Варгин не понял, приближается она или, наоборот, удаляется прочь. Фигура шла вдоль стенки, изредка останавливаясь у дверей, чего-то там разглядывая, слегка наклоняясь вперед. Очевидно, это и есть коридорный, подумал Варгин. Коридорный приближался. Варгин даже не прятался — негде было прятаться. Метров с двадцати они узнали друг друга. Не везет мне сегодня, подумал Варгин.

— Мистер Варгин?! — воскликнул удивленный Унитер.

Вместо того, чтобы протянуть руку для приветствия, Унитер полез куда-то под мышку. Нужно было что-то срочно предпринять. И Варгин сказал:

— Никудышный вы коридорный, Лейб Унитер, все проспали.

— Что-о? — коридорный нахмурился. — Бросьте кривляться. — Он дернул руку, но что-то там у него застряло.

Варгин продолжал:

— Проспали. Как же вы проспали? Теперь на пенсию, романы писать непечатные. А жаль…

— Чего вам жаль? — не выдержав, завопил Унитер.

— Карцер-то у вас пустой!

Новость для Унитера была действительно неожиданной. Он завертелся на месте, соображая, что сделать раньше: прихлопнуть ли Варгина сразу, или же сначала проверить карцер. Посчитав, что первое от него не уйдет, он вынул пистолет и скомандовал:

— Руки за спину.

Варгин выполнил команду. Унитер обыскал его. Ничего не обнаружив, хмыкнул и с ударением на букве «л» произнес:

— Интеллигенция. Иди вперед, — подтолкнул он дулом Варгина.

Варгин выполнил и эту команду, лишь пожаловался:

— Ну и грубиян же вы, а говорили — раков вареных.

— Иди, иди, будут тебе раки.

Они подошли к карцеру. Поглядывая на Варгина, Унитер вынул связку ключей и открыл железную дверь. В карцере, естественно, было пусто.

— А где же Карлик? — простодушно спросил Унитер.

— Я же вам говорил, дорогой Унитер, пусто здесь.

— Но этого не может быть.

— Конечно, это удивительно с вашей точки зрения. Можно было бы сказать, что здесь попахивает какой-то чертовщиной, но вообще говоря обычная нуль-транспортировка, — пояснил Варгин.

— Чего? — только и произнес сраженный Унитер.

— Чего, чего, — передразнил Варгин. — Наука и техника, знание — сила, вот чего. А сейчас произойдет еще один фокус: фазовый переход в замкнутое пространство. — Варгин выхватил пистолет и толкнул Унитера внутрь.

— Вы там посидите немного, — сказал он, закрывая дверь, — я сейчас вернусь.

Варгин, гремя ключами, побежал по коридору в поисках двери с надписью «СБ». Вскоре он нашел эту самую дверь. Перебрав десятка два ключей, наконец открыл спецблок.

Четверо дикарей с испугом глядели на Варгина. Тот спросил:

— Корень? Хлыщ? Серый? Желудь?

Трое поднялись с длинной деревянной скамьи. Четвертый, с круглыми навыкате глазами, остался сидеть на месте. Ходоки из них никудышные.

— Поднимите его, — Варгин указал на сидящего.

— Все, приехали, — выдохнул Серый.

Корень и Хлыщ подняли Желудя.

— Что, двадцать четыре часа истекают? — спросил Корень.

— Истекают, — ответил Варгин. — Объясняться некогда, за мной, — скомандовал он тоном коридорного.

— Чего спешить, — вяло сопротивлялся Хлыщ.

Варгин посмотрел на него и сказал:

— Снимите рубашку.

Тот нехотя снял робу и кинул ее Варгину, сопроводив свои действия словами:

— Носи, собака, я добрый.

Варгин поднял рубашку и вывел дикарей в коридор. Когда они подошли к карцеру, он предупредил:

— Теперь ничему не удивляйтесь, если хотите выбраться отсюда.

Он открыл дверь и вошел внутрь, а через некоторое время появился снова.

— Вверху труба. Первым полезете вы, — он указал на Серого. — А вы, он указал на Корня и Хлыща, — между собой потащите пучеглазого. Наверху ждет Фарбер.

Слепо повинуясь командам, окончательно сбитые с толку дикари зашли в карцер. Из темного угла затравленно глядел Унитер, связанный рубашкой Хлыща.

Когда нога последнего скрылась в трубе, Варгин облегченно вздохнул, прикрыл дверь, которая, к несчастью, изнутри не закрывалась, повернулся к Унитеру и сказал:

— Прощайте, дорогой Унитер. Жаль, раков не поели, времени совсем нет. Привет Глобу передавайте, а впрочем, я его еще должен увидеть.

Варгина не очень интересовал ответ Унитера, поэтому, когда тот открыл рот, он сунул ему кляп и похлопал по плечу:

— Пока.

Варгин взглянул на часы, вышел в коридор и закрыл на ключ дверь. До отлета оставалось сорок минут, все шло по плану. Фарбер посадит дикарей в рефрижератор и Шарм отвезет их в горы. А там они что-нибудь придумают. Конечно, выходить через проходную было рискованно: слишком часто он шастал за сегодняшний день туда-сюда. Но он выбрал этот вариант. Уж очень ему хотелось закрыть Унитера в карцере.

Пропуск работал на удивление хорошо. Варгин быстро поднялся в лифте, прошел шлюз и вышел через проходную. Только тут он заметил, как у него оттопыривается карман. Там лежал пистолет Унитера. Ну что же, пистолет можно выкинуть и сейчас, подумал Варгин. Но прежде он решил проверить, ушел ли грузовик Шарма. По его расчетам, беглецы должны были уже сидеть в машине. Он обогнул песчаный холм и на задних дворах, у начинавшихся городских построек увидел рефрижератор.

Черт побери, что они тянут? Варгин подошел к машине. Внутри никого не было. Он пошел по глиняной каше к тому месту, где, по рассказу Фарбера, «кишка» выходила наружу. Вскоре он увидел Шарма и Фарбера. Ему сразу стало холодно. Он почувствовал только сейчас, что вся его одежда промокла до нитки, а в башмаках хлюпает вода.

Когда подошел к дыре, наверху стоял один Шарм.

— Что случилось? — спросил Варгин.

— А-а, — Шарм махнул рукой, — кишка тонка оказалась.

— Что?

— Проход долговязый по себе мерил, а там, видно, ребята пошире, — пояснил Шарм и добавил: — Полез внутрь, разгребать.

Варгин посмотрел на часы, оставалось двадцать минут до отлета. Через несколько минут появился Фарбер, весь перемазанный в глине.

— Мистер Игор, — виновато пряча глаза, сказал он, — немножко нужно разгрести и все будет нормально. Серый застрял.

— Сколько понадобится времени? — спросил Варгин.

— Немного, минут пятнадцать.

— Совсем немного, — с горечью сказал Варгин.

Фарбер опять нырнул в нору.

— Ты не жди, — сказал Шарм, — мы тут сами управимся, не волнуйся. Иди, иди.

— Пожалуй, я пойду, — сказал Варгин. — Спасибо вам. Не успел я рассказать ничего. Но эти люди, — Варгин показал на нору, — все знают. Прощай, Шарм.

Варгин пожал ему руку, и в этот момент со стороны прачечной донесся пронзительный вой сирены. Шарм вопросительно посмотрел на Варгина. Тот пожал плечами. Послышались хлопки, как будто стучали по пустой железной бочке. Из норы появилась голова экс-физика.

— Все, ползут.

Услышав вой сирены и выстрелы, Фарбер побледнел. Из норы по очереди выползли четверо дикарей.

— Карлик, Карлик, — радостно кричал Серый, — значит, это и есть Варгин?

— Некогда знакомиться, — оборвал его Шарм. — Быстро в машину. Слышите, какую музыку заиграли. За мной, глиняные люди.

Варгин подхватил Желудя и они пошли как можно быстрее. Вокруг них, словно из гейзеров, полетели брызги грязи. Стреляли по ним из башен. Когда они подбежали к рефрижератору, ворота прачечной открылись и из них выехал фургон без боковых окон.

— Полезайте быстрее, — крикнул Шарм, открывая заднюю дверь рефрижератора. — Не волнуйтесь, холодильник отключу.

Он закрыл дверь и замазал номер глиной. Только Варгин попытался скрыться в закоулок, как на дороге появился фургон из прачечной. Они с Шармом прыгнули в кабину. Грузовик медленно набирал скорость.

Шарм виртуозно управлял огромным трейлером, петляя по улочкам города. Вскоре они вырвались за кольцевую дорогу. Преследовавший их фургон заметно отстал, но все же находился в зоне прямой видимости.

— На равнине им не догнать нас, — сказал Шарм.

Варгин посмотрел на часы. Было пять минут восьмого. Поезд ушел — пронеслась мысль. Он начал себя оправдывать неизвестно перед кем. Ему казалось, что он все сделал правильно. Виновата «кишка». Если бы не «кишка», Унитер не успел бы поднять тревогу. Ему хотелось, чтобы было именно так. В боковое зеркало Варгин следил за преследователями. Те потихоньку отставали. Он почему-то вспомнил о Ремо, потом о Феликсе и наконец о Кэтрин. Ну и семейка.

Через час на горизонте появилась горная гряда.

— Шаршава, — показывая рукой, сказал Шарм.

Варгин вспомнил Изолятор. Что это было? Зачем?

Дорога пошла вверх, и рефрижератор стал терять скорость. Фургон медленно, но неуклонно приближался. Дорога стала петлять, и следить за ним теперь было труднее.

— Догоняют, черт! — Шарм ударил рукой по баранке.

Когда рефрижератор выскочил на прямой участок дороги, стало ясно, что преследователи вот-вот настигнут беглецов. Дизель надорванно рычал, как медведь, затравленный собаками. Сквозь грохот послышались щелчки выстрелов. Дорога стала еще круче, скорость падала катастрофически.

Наконец машина свернула за очередной поворот, и фургон исчез из поля зрения. Варгин крикнул в ухо Шарму: «Жми дальше!»,  открыл дверцу и выпрыгнул из кабины. Он перевернулся несколько раз и, прежде чем из-за поворота появился фургон, поднялся на ноги и выхватил пистолет. Ну, супермен, не промахнись, — подбодрил он себя, целясь по переднему колесу фургона. С третьего раза он попал. Фургон накренился, завилял, съехал на обочину, усеянную валунами, и неуклюже опрокинулся набок.

Варгин кинулся вверх по крутому склону. Зеленые и фиолетовые камни выскакивали из-под ног, падали вниз. Главное — иметь три точки опоры, вспомнил Варгин когда-то услышанную инструкцию для горных туристов. Вот-вот, горный, а не научный я турист.

Добравшись до скалы, торчавшей из горы словно указательный палец, он оглянулся вниз. Из фургона выбирались охранники в униформе. Один из них что-то крикнул, показывая вверх на Варгина. После этого кричавший начал целиться в беглеца из карабина, а остальные полезли в гору. Варгин обогнул скалу и, скрываясь за ней, полез выше. Вскоре он очутился на небольшом плато, откуда открылась новая, еще более высокая вершина. Послышались выстрелы. Он хлопнул себя по карману — пистолета не было. Он ясно представил себе, как тяжелый металлический предмет, подскакивая на камнях и выбивая искры, катится по склону вниз.

Проклиная все на свете, он полез выше. В начале восхождения при взгляде вниз от непривычки у него кружилась голова. Теперь же страх высоты пропал. Пропал от усталости. Голова гудела, словно потревоженное осиное гнездо. Все, что он сейчас делал, происходило как бы помимо его воли. Он был словно автомат, запрограммированный только одной командой: «вверх». Автоматически прятался между скал, ощущая на спине прищуренный взгляд погони.

В голове пронеслась какая-то странная мысль. Мысль эта была не простая, не односложная. Вначале ему стало безумно жалко тех, внизу. Он представил, как они карабкаются вверх, обдирая до крови руки, повинуясь чьей-то воле, он представил себе, как они чертыхаются, вынужденные тащить тяжелые карабины: и без них-то не сладко. Он безумно их усложнял, ведь в сущности это были охотники, и в их погоне было не больше смысла, чем в обычной охотничьей погоне за дичью. Он считал их обманутыми, заблудшими существами, которых непременно нужно и, главное, вполне возможно научить. Ему казалось, достаточно подсказать им: бросьте свои тяжелые карабины и вам легче будет идти вверх до самых высот. Будто охотники могут бросить свою охотничью снасть. Он забыл, что без оружия они сразу остановятся. Собственно, по его мнению эти существа давно уже остановились, словно твердые шарики в густой маслянистой жидкости, именуемой смешным словосочетанием — нетривиальный прогресс.

Потом ему показалось, что там, внизу, промелькнула новая фигура. Где-то он ее видел? В полумраке старинного зала, украшенного гобеленами, на которых мерцали красные сполохи камина. Вот он, главный свидетель своих собственных преступлений, любитель практических действий, стратег и новатор с бычьим лбом. Такой лоб, и без рогов, — пожалел Варгин.

Но жизнь идет вперед, а возможно, и вверх. Он увидел, или ему показалось, что кто-то обогнал его, действительно бросил карабин и обогнал, резво так побежал, как на тренировке. Эй, парень, — хотел крикнуть Варгин, — ты куда, я здесь. Но тот, не обращая внимания, вскарабкался на скалу и ну тебе, давай спихивать огромный валун с нее вниз. И все примеривается, прицеливается в бычий лоб. Все рассчитал правильно, но сам не закрепился, не подстраховался и вместе с этой самой гранитной чушкой полетел на голову преследователям. Варгин даже дернул головой, будто отворачиваясь от неприглядной картины, возникшей там, внизу. Все же краем глаза заметил и словно обжегся: в неудобной позе застыл, как на фотографии, Ремо Гвалта. Поздно, поздно, — промелькнуло в голове Варгина, бычьи лбы нужно метить рогами, обязательно, чтобы никто не сомневался, идиот это или так просто, отдыхающий. А лоб-то крепкий оказался, огромный валун словно теннисный мячик отскочил от него в сторону. Тот только и знай, что пятак ко лбу приложил, над лежащим наклонился и шепчет: «Ну что, браток, допрыгался, чего тебе все не хватало? Спасибо, — шепчет, научил глупых, неразумных, наставил на путь истинный, гуляй во поле теперь, наблюдай сверху, только к нам чего суешься, поправляешь, на некоторые недостатки указываешь».

Вдруг Варгин совсем от жалости затрепетал: посреди каменного хлама появилась Кэтрин, мечется из стороны в сторону, руку у сердца держит, головой качает. «Сам он виноват, — говорит который с шишкой, — все точно описал, нелинейные эффекты учел, на машине просчитал. И то правда, как жили? Во мраке. Куда шли, чего хотели? Не понимали, глупенькие, сами себе врагами были, правда, ничего об этом не знали. Спасибо ему, такую хорошую философию сотворил — до сих пор никто разобраться не может, понять никто не может, как она работает. А ведь худо-бедно работает.»

Варгин незаметно для себя вскарабкался на очередную вершину и побежал, покачиваясь, по гребню. Сейчас он почувствовал жжение в правом плече. Посмотрел — пулевая рана. По-видимому, он потерял много крови, отчего кружилась голова. Преследователи замешкались где-то внизу. Гребень каким-то непонятным образом переходил в долину, а та простиралась до самого подножья высокой сверкающей двугорбой вершины. На перевале, между вершинами, он заметил мачту.

Перед глазами поплыли разноцветные круги. Снова затенькало в висках. Явился откуда-то старый Гриол, стал выспрашивать серебряный на квас. Варгин запустил руку в карман, загреб мелочь и швырнул ее куда-то в сторону. Потом резко навалились благодушие и радость: вдали он увидел уходящий вверх по серпантину серебристый рефрижератор.

Как только он расслабился, возник Унитер. Он гоготал, прыгал на месте, размахивая рубашкой Хлыща. К удивлению Варгина, рубашка была совершенно целой. Унитер заорал: «Я же специалист по морским узлам, интел-лигенция!» Унитер весь задрожал и начал постепенно раздваиваться, а точнее, удваиваться. Вскоре возникли два Унитера, но они никак не могли отлепиться друг от друга: что-то мешало. Варгин пригляделся — двойники срослись посредством одного общего бокового кармана. «Да пусти же, — кричал истинный Унитер своему новоявленному братцу, — развели здесь демагогов, таким палец в рот не клади, такие с пальцем и карман норовят оттяпать.» Второй же был настроен совершенно по-приятельски. Он стал предлагать поговорить на общие темы, поспорить о пользе стерилизации подрастающего поколения, об отсутствии критики и самокритики и, наконец, об использовании энергии ветра в мирных целях. Он стал оспаривать тезис о единогосударствии Санатория. Говорил, что будь в южном полушарии еще одна какая-нибудь, хотя бы и второсортная страна, туго пришлось бы новоявленным эпигонам. Он так и сказал — эпигонам, без всякого продолжения.

Варгину был не по душе весь этот треп. И без него тяжело бежать. Двугорбая гора медленно приближалась. Он с надеждой думал о перевале. Главное — уйти за перевал. Там должно быть все иначе, туда ушел рефрижератор.

Но двое Унитеров не отставали. Пра-Унитер начал сильно дергать сросшийся пиджак и в конце концов раздался страшный треск, после чего выяснилось, что карман вместе с куском подкладки перешел к новенькому. Новенький засмеялся и заорал: «Хороши бы мы были, найдись еще одна страна, да еще во главе с какими-нибудь консерваторами. Хотя, с другой стороны, мы бы смогли выполнить семилетний план по туризму.» Здесь выяснилось, что этот новенький вовсе никакой не Унитер, а собственной персоной министр от туризма Альфред Глоб. «Не пора ли, — кричал Глоб, — объявить какой-нибудь месячник, например, месячник благоденствия? Хоть месячишку, а поживем!» Унитер на это сделал страшные глаза и предал того анафеме посредством удара в челюсть.

Варгин встряхнул головой, видения исчезли. Сейчас же у подножия горы он разглядел еще одну мачту, похожую на ту, которая стояла вверху на перевале. Канатная дорога, мелькнуло в мозгу. Он оглянулся. Преследователи выбирались на гребень. Варгин побежал вперед, мечтая только об одном: скорее уйти за перевал.

Загудела земля под ногами. Свалился сраженный кулаком Унитера министр. «Я тебе покажу месячник»,  — сказал Унитер. К министру подбежала горничная Лиза, почему-то в белом халате и в белой шапочке с красным крестом. Достала из сумочки бинт и принялась перевязывать Глобу окровавленную челюсть. Она плакала и причитала, а министр, словно огромная рыба, сошедшая с картины, открывал и закрывал рот. Унитер махнул рукой и посмотрел на Варгина. «Все отлажено и работает, — сказал он. — Рукопись прочли?» Варгин вспомнил рукопись статьи Ремо. «Все исследовал, все подсчитал, — продолжал Унитер. — Ответ получил — ужаснулся. В журналы не стал посылать, тесемкой обвязал и спрятал. Испугался плодов своего труда, решил, что не пришло время обнародовать. А ведь на нобелевскую тянет, а? Мильен в чистой валюте получить мог. Ан нет, не захотел хлебов, совесть проснулась, когда сам в свое учение поверил. Ведь до того не верил, потому и не боялся. Думал, так, побесятся, поэкспериментируют и, глядишь, обратно на старую проторенную дорожку и встанут. Ну что нам, если кого не досчитаемся? Наука требует жертв. Хотя, конечно, тут не про кого-то речь пошла, тут пальцев у всего Санаториума не хватит, чтобы всех пересчитать, кого в расход пришлось пустить. Но никак не ожидал он, что в ответе получится такая дрянь. Неприятно даже говорить об этом, до того все устойчиво оказалось. На вечные времена теперь. Теперь на скрижалях напишут, что пришел гений Ремо Гвалта, удумал счастье установить навсегда и, помимо сего, росчерком пера одного даже постулаты свои взял и доказал. Живи, народ, и радуйся, ничем порядок вещей не изменить. Счастье обеспечено. А скорее всего, не то напишут на скрижалях. Нету никакого Ремо Гвалты, филисофа, чудака, а напишут имя прагматика с бычьим лбом, егойного сродственника, Феликса Жижина.

Варгин улыбнулся. Совсем близко была гора. Он вспомнил статью и одну деталь, так сильно поразившую его. Он рассмеялся. Он мысленно перечитывал строчки, всматривался в таинственные закорючки, он видел, как дрожали руки у Ремо, еще до конца не осознавшего весь ужас своего открытия. Наполовину он уже понял фатализм происходящего. Другую половину он прочувствовал потом, когда шел домой прятать рукопись. Ремо доказал полную необратимость нетривиального прогресса. Схема оказалась поразительно устойчивой. И все же он начал борьбу с ней, не надеясь почти ни на что.

Тогда в отеле, читая рукопись, Варгин заметил ошибку в его расчетах. И сейчас, убегая от погони, выбиваясь из последних сил, обжигая ноги об острые камни и желая только одного — уйти наконец за перевал, он безумно радовался несовершенству человеческого мозга, способного хоть изредка ошибаться, лишая надежды на победу тех, кто хотел бы воплотить в реальность самые изощренные идеи, легкомысленно рожденные чистой игрой ума.

Театр одного зрителя

Наконец пришло время, когда без особых усилий можно слушать сокровенные слова чужого человека не рискуя быть заподозренным в подглядывании из своего темного угла. Теперь не надо выстаивать часами в скорбной очереди театралов-фанатиков за специальным документом, дающим право на безнаказанное подглядывание в замочную скважину. Теперь - театров много. Было бы желание, а уж какой-никакой театрик, студия или, на худой конец, экспериментальня труппа с непременным усердием разыграют для вас нечто такое-эдакое.

Да, честно говоря, я не люблю зрителей. Мне кажется, они приходят в театр за тем же, что и я, и мне неприятно смотреть им в глаза, мне все кажется, что они понимают мою цель и в любой момент могут, например, ухмыльнуться прямо в лицо. Иногда они, кстати, так и делают, ей-богу. Однажды, уже не помню на каком спектакле, некий усатый гражданин, такой весь вылизанный и подтянутый, даже погрозил мне пальцем в антракте. Нет, вы не подумайте, будто я - не вполне, будто я имею наклонности или о чем-нибудь мечтаю. Я, быть может, немного стеснительный, но все же никогда не позволяю себе, я даже очень щепетильный в интимных вопросах и уж, конечно, в обычной жизни не мог бы опуститься до подслушивания или подглядывания, по крайней мере мне стыдно бывает, если не удержусь и все-таки нарушу границы приличий. Но так ли уж велик грех? Ведь я был одинок, давно, с детства, и для меня другие люди - настоящая загадка. А кроме того, может быть, здесь почти научный интерес, т.е. - извечная тяга к неведомому? Смешно предполагать, будто господин Эйнштейн, открыв новый закон пространственной кривизны, вдруг покраснел и засмущался от того, что подсматривал за природой. Что же, чужой человек - не природа? Ох как природа, да еще какая природа! Отчего же и здесь не поставить опыт, не поинтересоваться, не понаблюдать? Вот я и хожу в театр, смотрю, высматриваю, да не то, как играют, талантливо или по привычке, не то, какие бывают искусственные люди, люди произведенные на свет одним воображением, но то, как человек напрягается и произносит стеснительные слова.

Так размышлял я черным октябрьским вечером, высматривая в запотевшем стекле тусклые пятна троллейбусных остановок, пока не появилось, наконец, оживленное театральное место. Пробравшись сквозь тряпочное мессиво пасажиров, я очутился на перекрестках спешащего к ужину города, не имея определенной цели. Хотелось только чего-нибудь искреннего, простого, без современных вывертов, с изменами, слезами, с длинными скучными разговорами, с тоской по настоящему, с завязкой, кульминацией и катарсисом.

Я подошел к стеклянному противогриппозному окошечку, почитал, заглянул справа, слева, принял к сведению, прошел дальше к торговцам билетами театра новой волны, потом к следующей, разукрашенной гримом зазывальной группе: выбор был богатый. Время еще оставалось, и я уже решил вернуться к началу маршрута, как вдруг ощутил на плече мягкое прикосновение.

- Не желаете провести вечер у нас?

Я повернулся. На меня смотрели спокойные, проникающие глаза. Я еще тогда, в самый первый момент, отметил именно глубинный, понимающий взгляд. И это мягкое, но уверенное прикосновение, и ровный, без заигрывания с клиентом, голос, и опять же глаза - темные, таинственные, обещающие. От растерянности я чуть было не повернулся и не ушел. Но что-то меня задержало на секунду, которой тут же и воспользовались:

- Сегодня у нас есть свободное место, - она протянула билет, а я его автоматически взял.

Билет был необычный, не из бумаги, а из плотного картона, закатанного полиэтиленовой пленкой.

-"ТЕАТР ОДНОГО ЗРИТЕЛЯ", - прочитал я вслух и усмехнулся.

- В переносном смысле, - разъяснила она.

"Вечерний спектакль", - я уже читал про себя, - "Начало в 19 час. 00 мин. Ряд -прочек. Место - прочерк." Я попытался взглянуть на часы, но незнакомка предупредила:

- Тут недалеко, время еще есть.

- Но здесь не указано...

- Место не указано, но это не важно .

Я перевернул билет и немного успокоился. Там стояла цена. Почему-то было крайне важным присутвие цены. Да и сама сумма подействовала как то благотворно. В ней было что-то материальное, будничное, основательное. Как будто, если бы не было цены, я бы не мог отказаться, а теперь можно сослаться хотя бы и на высокую цену.

Да, определнно, все это выглядело подозрительным. И напыщенное, неоригинальное название, и дурацкая картонка вместо обычного одноразового билета, и спокойный, уверенный голос незнакомки.

- Но что за пьеса сегодня, кто автор, какие актеры?

Она улыбнулась. Легким движением прижала картонку к моей ладони, подталкивая, мол, спрячьте билет в карман.

- Но может быть, для меня это слишком дорого.

- Не волнуйтесь, можно расплатиться после спектакля. Если не понравится, никто вас не упрекнет.

Она поправила жиденькую прядь за ухо.

- Мы не преследуем материальных целей. Для нас главное - зритель.

- Все-таки хотелось бы знать, что за пъеса? - я не сдавался.

- Вещь новая, неизвестная, но поверьте, очень талантливая, - она как-то особенно пристально посмотрела мне в глаза и добавила с новой интонацией, - без этих, знаете ли, современных вывертов, простая, в классическом стиле, вы ведь любите в классическом стиле? - и, не давая мне опомниться, прибавила - Вам по душе Чехов ?

- Вобщем да, но ему не хватает фантазии, - я откровенно начал привередничать.

Зря я это сказал. Теперь на ее лице появился настоящий интерес.

- Так, так, - глаза ее заискрились желтым уличным светом, - может быть, нечто булгаковское, с чертовщинкой, с раздеванием, с фейерверками?

- Булгаков - это не плохо, но слишком красиво...

- Слишком? - переспросила незнакомка, - Вы сказали - слишком, разве красота бывает "слишком"?

- Конечно, - меня уже несло. В конце концов, что за навязчивость у этих новых театралов, поделом, пусть будут поскромнее. -Слишком - это когда красиво, а душевной тонкости, человечности - не хватает.

- Да, да, как точно - она задумалась - Верно, остается Федор Михайлович, один на всю Россию.

Я неопределенно пожал плечами:

- Тяжеловат, неподъемен

- Все, все, не надо больше слов, вы - наш, наш зритель. Решайтесь.

"Но, но, но" вертелось у меня в мозгу, я пытался хоть как-то возразить, я уже был почти уверен , что здесь какая-то авантюра, и в то же время злился на себя , что не могу отказаться. Я оглянулся по сторонам в надежде на конкурента, мол, кто-нибудь подойдет еще, поинтересуется и перехватит последний билет. Да и было бы интересно послушать незнакомку при свидетелях. Уж в этом случае я, наверняка, рассмеялся бы и отошел в сторону. Но извне никто не подходил. Кто-то брал билеты, кто-то читал репертуары, а основная масса, равнодушная к театральному процессу, двигалась по домам. Более того, мне тогда показалось , что нас как бы обходят стороной, и между нами и остальным городом образовался небольшой упругий промежуток. Я поднял глаза к небу. Над городом висело тусклое желтоватое пятно.

- Так решайтесь,- незнакомка, не дожидаясь согласия, взяла меня под руку и с той же мягкой настойчивостью подтолкнула в нужном направлении.

Мы шли темным извилистым маршрутом. С центрального проспекта свернули под арку, во двор, потом проходными подъездами - в старый, с обшарпанными стенами домов, переулок, дальше - через дикий, заброшенный пустырь к подножию высотного здания, затем - снова дворами и, наконец, уперлись в грязное строительное пространство. Здесь незнакомка впервые, как мне показалось, занервничала:

- Вчера еще был проход.

Она потрогала перчаткой свежесколоченный забор и оглянулась в поисках обходного пути.

- Может быть, уже поздно?- с надеждой спросил я.

- Что вы , без вас не начнут.

Я от удовольствия скривился.

- Не удивляйтесь, для нас главное - зритель.

Она скорее проговорила, чем разъяснила, не зная, что предпринять.

- А вам не страшно? - решил я перехватить инициативу, воспользовавшись внезапным замешательством.

- Что? -она почти вскрикнула.

Я придвинулся поближе и положил руку на ее бедро. Я не знаю, зачем это сделал. Наверное, что бы успокоится самому. Под кожаной курткой чувтвовалось теплое тело незнакомки, и я наклонился еще ближе.

- Вам не страшно одной, одной в темном, пустынном месте с неизветным мужчиной?

- Мне страшно на сцене, - дребезжащим голосом ответила незнакомка и куда-то исчезла.

- Эй, - чуть погодя из темноты меня позвали, - пролезайте сюда.

Рядом, в двух шагах, я нащупал узкий проход и, щелкая пуговицами, протиснулся на ту сторону. Здесь ярко, как в театре, горел мощный с синевой прожектор. Я жмурился и краснел. На свету мне стало стыдно за допущенные действия в тени забора. Ведь я не предполагал, что она актриса, я думал - она обычный распространитель театральных билетов, билетер, а она - актриса. Выходит, там, с обратной стороны, я щупал настоящую актрису.

Она стояла в фокусе прожектора, стройная, женственная, с выразительными, подвижными чертами лица, отлично тренированными для изображения человеческих страстей. О да, она - прекрасная актриса, непосредственная, талантливая, живая. Как здорово она сыграла роль билетерши, с какой мягкой настойчивостью она вырвала меня из будничного жизненного потока. Но господи, что за времена, если сами актеры вынуждены завлекать зрителей к себе на представления?

Откуда-то сверху послышался железный скрежет, и в искусственном свете прожектора проплыла огромная ржавая бадья. Она медленно покачивала крутыми боками, разбрызгивая с неба парящие капли свежезамешанного раствора. Одна капля упала мне на плечо, и я принялся ее оттирать.

- Не мешкайте, - снова позвала незнакомка - здесь стоять опасно.

К счастью, мы вскоре выбрались наружу и погрузились во тьму.

Нечто в этом роде я и предполагал: мы остановились на задах старого особняка, бывшего раннее каким-нибудь важным трестом или конторой, а теперь арендованного очередным свежеиспеченным театром.

- Вот мы и пришли.

Она казалась слегка возбужденной.

- Вы идите теперь через главный вход, - незнакомка сняла перчатку и погладила меня по щеке, - как я вас верно угадала. - И, не глядя на часы, успокоила снова: -Еще есть время, зайдите в буфет, у нас прекрасный кофе, подкрепитесь...

Она хотела еще что-то сказать, но видно не решилась, только как-то странно , кажется, с надеждой и сомнением поглядела прямо мне в глаза и, прежде чем исчезнуть, шепнула:

- С Богом!

Вместе с ней исчез упругий промежуток, отделявший нас от окружающего мира, с неуютной октябрьской непогодой, с мелкой моросящей влагой, опускавшейся на город из тусклого желтого пятна. Мне стало холодно и одиноко. Теперь я мог бы предположить, будто сюда попал случайно, например, попросту прогуливался и заблудился и теперь могу спокойно вернуться обратно в суету, к людям. И я бы наверняка ушел бы прочь, подальше от нависшей неопределенности, и меня бы даже не остановил странного вида билет, если бы не те ее слова. Что же это она во мне такое угадала? Может быть, она меня приняла за сексуального маньяка. Но, ей-богу, зря. Конечно, там в тени, я был невполне в рамках, но скажите, разве все мы не подвержены внезапным порывам?

Едва я обогнул здание, как настроение мое пошло напоправку. Из ярких высоких окон второго этажа струился теплый свет, слышались обрывки фраз, шаги, веселый шум буфета, сдобренный ароматом свежезаваренного кофе. Правда, настораживало отсутвие репертуара с именами актеров и названием пьес. Но во весь козырек парадного подъезда светилась надпись: "КАЖДЫЙ ВЕЧЕР ПРЕМЬЕРА!"

На входе еще крепенькая старушка навсегда отобрала билет, а вместо него вручила программку, впрочем, так же как и билет, закатанную в полиэтиленовую пленку. Потом она закрыла на ключ входную дверь и провела меня к вешалке.

- Бинокль будете брать? - принимая плащ, спросила старушка, выступавшая теперь в роли гардеробщицы.

- Бинокль, - я рассеяно повторил за ней , разглядывая полностью забитый гардероб , и пытаясь понять, как ей удается одновременно проверять билеты и обслуживать зрителей.

- Да, бинокль, - уже с раздражением повторила старуха.

У меня прекрасное зрение, я и в новом здании МХАТа с верхнего яруса вижу, если плохо приклеен парик, а, судя по размерам особняка, здесь сцена не дальше, и я мог бы отлично обойтись не вооруженным глазом, но решил использовать представившуюся возможность прояснить некоторые обстоятельства:

- Я не знаю своего места, чтобы решить, нужен ли мне бинокль или нет.

Старуха , а иначе я не мог бы уже ее назвать, нагловато ухмыльнулась и, пошурудив под стойкой, всучила мне в руки древний с потертой позолотой и с залапанными стеклами, аппарат.

- Бери, сынок, обратно придешь одеваться - без очереди обслужу.

- Эй, гражданин, - чуть погодя, позвала старуха. - А расплатиться!

- Сколько?!- возмущенный названной суммой, я протянул деньги.

- Так за програмку-то я не брала - почти ласково разъяснила старушенция и направила рукой на второй этаж.

* * *

Что может быть хуже полупустого театра? Мне, например, всегда становится неудобно за актеров и стыдно за зрительское племя. Тогда мне приходится как бы отдуваться за отсутвующих, изображать внимание, смеяться, когда не хочется, но когда требуют актеры. И уже не спрячешься за спины других зрителей, и уже не ты - зритель, а, наоборот, те, кто на сцене, и до чего же изматываешься. Особенно страшен бывает финал, когда актеры берутся за руки и с собачьими глазами просят аплодисментов, а те немногие, кто был в зале, уже стучат креслами, поворачиваются спинами и уходят, боже, как хочется провалиться сквозь землю, но не можешь и стоишь, будто с тебя содрали все вплоть до нижнего белья. Нет уж, упаси господ от такого театра.

Когда я подошел к небольшой очереди в буфете, прозвенел первый звонок. Говорят, театр начинается с вешалки, а я думаю - не с вешалки, а с буфета. Да, ничего не поделаешь, человек бывает голоден. Был голоден и я, и тот гражданин передо мною. Когда я случайно прикоснулся к его рукаву, он обернулся, и двигая бледными губами, прошептал:

- За мной просили не занимать.

То есть как это не занимать, возмущенно подумал я и еще раз посмотрел на часы. Было без десяти семь. Мы все могли бы еще пару раз перекусить. Я с тоской посмотрел на поднос, плотно уложенный бутербродами, сглотнул слюну и собрался уже отойти, как бледногубый вдруг спросил:

- Вы голодны?

Неожиданный откровенный вопрос, застал меня в расплох.

- Простите?

- Если вы очень голодны, я могу вас пропустить вперед, или нет, спохватился он, - лучше давайте я и на вас возьму чего-нибудь. Его бледные губы нервно дрогнули, как это случается у людей, решившихся на добрый поступок вопреки собственному стеснению.

Не поддержать такой порыв было бы негуманно, и я протянул ему купюру:

- Мне пару бутербродов и кофе.

Бледногубый встрепенулся и заговорщицки прошептал:

- Уберите деньги... потом, потом.

Я тут же принял его игру и отошел с независмым видом от стойки. За столиками было совсем немного людей: пожилая парочка в допотопных костюмах времен дебюта Смоктуновского, человек с тростью и черными шпионскими усиками, и миловидная барышня в углу за отдельным столиком. Она сидела одна, глядя в длинный, увешанный портретами труппы коридор. Сегодня вечер одиноких женщин, подумал я и шагнул навстречу определенности.

Она, кажется, ничуть не удивилась, когда я уселся рядом и сказал в пространство:

- Странный театр.

- Почему?

Не понравилось мне это "почему". Было в нем что-то неприятное, знаете, такое слишком удобное, мол, я ротик открываю и на крючок-то клюю тяните, товарищ хороший, на себя. А я как обезумевший, тут же подсекаю:

- Да вы в программку посмотрите!

- Нет у меня программки, - как-то грустно сообщила моя рыбка, - не досталось.

Я протянул свою и впился в нежные смуглые тени вокруг глаз. Она развернула программку, и клянусь, она туда даже не посмотрела, она просто хлопнула ресницами.

- Здесь нет программки.

- Я и сам вижу, что нет, - я начал выходить из себя.

Она теперь посмотрела на меня, как смотрят взрослые на маленьких детишек с ихними глупыми вопросами.

- Вам дали обложку, а меню выпало.

- Какое меню?

- Ну, как в ресторане - снаружи обложка, а внутри - меню, сменное. Она улыбнулась.

Тут я даже забыл про свои бутерброды.

- Дайте-ка мне ваш билет.

Она ничуть не смутилась.

- Мой билет у Бледногубого, что покупает для вас бутеброды.

Я чуть было не спросил, откуда она знает про бледные губы, но вовремя спохватился.

- Театр - такое странное место, - она зачем-то перешла на шепот...

Потом по спине у меня, как от холода, поползли насекомые. Тень упала на ее лоб, и она подняла глаза поверх моей головы. За спиной кто-то тяжело дышал. Я повернулся. Бледногубый, застигнутый врасплох, виновато вертел пустыми руками.

- Не повезло, - трагически произнес он и вздрогнул от второго звонка. - Вот ваши деньги.

Бледногубый протянул мне купюру. Какие деньги, я помню точно - он ничего из моих рук не брал. Зачем он мне протягивает деньги, если я их не давал? Пока я сомневался, он сунул их в мой нагрудный карман и пошутил:

- В буфете пусто - на сцене густо. Пойдем Клара, скоро третий звонок.

Клара Бледногубого послушно встала и, задев меня лисьей лапой, последовала за спутником. Настроение мое покатилось по нисходящей. Мне опять захотелось уйти отсюда, но я вспомнил старуху на входе и передумал: незаметно не выйдешь. Я снова, с омерзением, прошептал : Клара Бледногубого. Какое отвратительно-красивое сочетание. Нет подлее ума извращенного литературной идеей. Нельзя уйти должником отсюда. Я встал и направился в зал.

Перед входом я уперся взглядом в служительницу и узнал в ней старуху. Естественно, теперь она здесь и дверь входную закрыла, и выйти мне все равно не удасться. А может, попробовать?

- Не сомневайся, заходи, - старуха полезла куда- то за портьеру, и прозвенел третий звонок. - Давай руку, проведу, свет уже потемнел.

Ох, не люблю я этого модернизма, думал я, держась за холодную ладонь старухи, как это она сказала - свет потемнел, куда там потемнел, просто напрочь черной сажей покрылся. Я ничего не видел, только тусклое зарево впереди - видно старуха шарила по рядам бледной лампочкой на севшей батарейке. Что было вокруг - не понять. Или огромный полупустой зал, или небольшое нафаршированное зрителями помещение, а может быть, и своды узкого туннеля? Меня снова дернули куда-то вперед, и послышалось шипение:

- Ну, где ты там? Помер, что ли, с голодухи?

Вокруг зашушукали. Следовательно - зал. Я осторожно ступал, как по трясине. Нет ничего опаснее в темноте, чем ступенька. Обычная, дециметровая, легкая при свете, в темноте она превращается в пропасть. Я знал отлично, как зависает в пустоте ступня, и каждый миллиметр превращается в томительное, изнуряющее душу расстояние. Как в той детской игре: становишься на доску, закрываешь глаза, тебя поднимают и заставляют спрыгнуть. Вот так же у меня заныли коленки, когда старуха остановилась и, подвинув меня чуть в сторону, приказала:

- Садись.

В последний момент я схватился за подлокотники и смягчил падение на без того мягкое кресло. Шшур - оно выпустило воздух, и мой локоть ощутил локоть соседа. Можно было, наконец, расслабиться и ждать, когда глаза привыкнут к темноте, и проявятся контуры первого действия. Но, черт его дери, мир раскололся надвое: мир звуков не вызывал подозрений, - покашливание, скрипы, шуршание одежд, а вот зрительные эффекты напрочь отсутствовали - после того, как погас старушечий фонарь, наступил абсолютный мрак. Теперь мне пришла в голову дурацкая идея, что посажен я вовсе не в зале, а - прямо на сцене, и как только зажжется свет первого акта, тут же и выяснится, в какое глупое положение я попал. Словно обоятельный буржуа из фильма Пазолини. А что, почему бы и нет? Вдруг это - театр одного актера, а не зрителя? Черт их знает, эти современные театры могут выкинуть и не такое. Да, взять бедного человека и выставить на сцену. А потом, при свете, всем рассмеяться, каково? Но почему меня? Чем отличен я от остальных? То есть, для себя-то я знаю, чем, но я не так глуп, что бы не представить впечатление окружающих от моего невзрачного существования. Да, я - трижды средний человек, по крайней мере, с виду. Конечно, изнутри наоборот, но то есть тело, недоступное поверхностному взгляду.

Нет, не может быть, она ведь обещала - без современных вывертов, с длинными разговорами. Хочу разговоров. Да, я чертовски хочу побывать в компании откровенных людей, конечно незаметно, зрительски, из зала, пусть не стесняются. Пора начинать.

* * *

Когда в зале наступила полная тишина, и, казалось, пропало напрочь уже все из нашего пространства, откуда-то с галерки ударил тонкий луч прожектора, и на сцене возник Бледногубый.

- Дамы и господа, товарищи, друзья, мы начинаем новую пьесу с маленького предисловия. Играть человека непросто, а жить его жизнью - и подавно. Искусство театра, наша великая школа учат быть натуральными, но можно ли быть естественными наполовину? Вы понимаете, о чем я тревожусь? Но все-таки премьера премьере рознь, и нужно повторить опять: давайте не будем притворяться, в конце концов, - надоело.

Бледногубый затрепетал, словно полотнище на ветру или, лучше сказать, как голографическое изображение в лазерных лучах.

- Да и чего уговаривать, ведь это - наша жизнь, а кроме нее, что еще может быть? Итак... Занавес!

Под занавесом оказалась обычное человеческое жилище, обставленное бедным мебельным гарнитуром начала шестедесятых. Притушенное, будто вечернее, освещение. В углу едва виднеется кровать, на которой лежмт мальчик. Больше никого, только далекие голоса, доносившиеся откуда-то из глубин театра - как будто есть и другие комнаты, и в них течет обычная домашняя жизнь. Мальчик лежит неподвижно. Минута за минутой проходит, но ничего не меняется и, стихшие вначале шуршание и покашливание в зале стали потихоньку оживать, грозя слиться с теми искусственными звуками. Я даже перестал дышать, желая, чтобы наконец, действие двинулось, иначе затянувшееся начало смажет его натуральность. Видители, я всегда сопереживаю театральному действию, особенно в начале спектакля, когда еще трудно втянуться и поверить, стараюсь сделать это нарочно и все боюсь, как бы остальные зрители не расслабились. Я всегда в такие минуты на стороне актеров. Тем более, когда так, в тишине все начинается, и особенно в этом случае. Ведь меня сразу, от одной только обстановки, охватило какое-то волнующее состояние, еще едва осознанное, но такое многообещающее. Мне понравилось оформление сцены, оно было в меру реалистическим (например сервант был настоящим, а окно справа - нарисованным), и все было каким-то очень домашним, даже не в смысле уюта и тепла, а в смысле, что вот этот неподвижний мальчик в белоснежной постели и эти вещи, и голоса вполне могли бы сожительствовать на самом деле. И еще было что-то.

Наконец, мальчик заворочался, сухо хрипнул и, будто во сне, позвал:

- Мама! Мама!

Тут стало ясно, что он не такой уж совсем, мальчик, а вполне подросток, и играет его женщина. Из-темноты донесся мужской голос:

- Посмотри, кажется Серенький проснулся!

Потом откуда-то справа появились Клара и Бледногубый, явно родители, и последовал приглушенный для мальчика диалог, из коего выяснилось, что мальчик болен уже почти неделю, а последние дни температура так скакнула, что он даже бредит, да и не просто, вообще, а довольно странной, многозначительной, судя по интонации Клары, идеей. Да что там интонация, сами ее слова, конечно, предназначавшиеся для зрителей, а не для мальчика, говорили о многом:

- Я ему медвежонка с красным ухом, а он не верит в меня a priori.

Меня это просто обожгло, и даже не тем, что я вообщее не люблю, когда актеры как бы между-прочим шушукаются с залом, приглашая зрителя в сообщники, какбудто я обязан именно вместе с ними лгать и притворяться, а более всего вот этим медвежьим ухом (я теперь заметил большого плюшевого медведя, с приделанным самодельным ухом из какой-то красной материи, лежавшего на полу, возле кровати больного). Я, помнится, в тот самый момент впервые почувствовал понастоящему неладное, но еще не совсем, и оттого даже начал списывать свою необычную реакцию, свое тревожное состояние, на иногда посещающее нас странное, пъянящее чувство - как будто все это уже когда-то было именно со мной. Бывает так с людьми: вдруг, внезапно, накатывает необычное состояние, будто с вами это уже происходило, и даже более того, вы уже как бы знаете наперед, что произойдет, т.е. можете даже это предвидеть. И вы, в оцепенении, и не имея возможности ничего изменить, как бы со стороны, наблюдаете за развитием сюжета.

Но тут было нечто другое. Ведь если бы было именно просто обычное чувство однажды прожитого, то я должен был бы сказать, что когда-то давно уже сидел в таком вот зале, на этом самом месте, на этом самом спектакле, т.е. еще раньше, в незапамятные времена, я уже был таким же вот зрителем. Но фокус-то был в том, и я очень скоро в этом убедился, что теперь со мной происходило нечто другое: раньше было не то, что я уже был зрителем, а был именно тем самым больным ребенком, потому что и слова, и, главное, этот проклятый медведь с красным ухом, это все как раз самое что нинаесть мое, личное! Я даже вспомнил, откуда это красное ухо - из моего пионерского галстука, разорванного в ребячьей потасовке и набитого ватином из моегоже старого зимнего в елочку пальтишка. Я еще в этом тогда себе не признался, а только загадал, что вот сейчас эта Клара подойдет ко мне, т.е. к мальчику-подростку, поднимет с пола игрушку и скажет: "Смотри медвежонок хуже тебя болел, а мы его вылечили, так неужели ты не поправишься?". А мальчик ей ответит: "Медведь, он же не живой, и ты не настоящая, ты играешь со мной".

Именно это и произощло. Клара сделала все, как по написаному, и мне стало страшновато. Да нет, чепуха, совпадение, не может быть все так, вон и обстановка совем другая, и шкаф бельевой совсем не похож, у нашего дверка никогда не закрывалась, а если ее закрыть, так она, через некоторое время со скрипом открыалась, и окно нарисовано неправильно, наше было выше и шире, и с двумя ставнями. И мама моя вовсе не похожа на Клару и никогда латыни не употребляла, а уж отец и Бледногубый - просто разные люди. Да и мальчик не тот. Теперь я узнал мою билетершу-актрису, и почему-то вспомнил ее упругое теплое бедро под натуральной кожей.

Когда билетерша произнесла угаданные мною слова, сосед справа озабоченно засуетился, потом попросил у меня бинокль и принялся с интересом разглядывать сцену. Вот это меня рассмешило. Ведь для постороннего человека ничего особенного не происходило на сцене, да и актеры были неизвестные. Чего там рассматривать постороннему человеку? Ну да, мальчик болен, ну и что - дети часто болеют разными страхами, а тут, как говорится, еще одни намеки и ничего конкретного, ведь конкретное мог знать только я - СЕРГЕЙ ВИКТОРОВИЧ НАЙДЕНОВ.

Я втянул поглубже в плечи голову и краем глаза оглянулся на моего соседа. Я почему-то подумал, что он украдкой следит за моей реакцией, но ошибся - тот просто впился в сцену. Тогда я посмотрел налево и, с облегчением вспомнил, что сижу у прохода. Почему я не сбежал отсюда раньше? Я застыл. На меня накатила отвратительная, приторная волна страха, старого, давно забытого детского страха. Не дай Бог вам почувстовать такое!

Послышался низкий подземный гул, и сцена начала поворачиваться - из темноты выплыла гостинная, и когда тонкая, сколоченная из фанеры стенка, словно лезвие ножа, перерезала сцену пополам, так, чтобы мы, зрители, могли одновременно наблюдать происходящее в обеих комнатах, вращение прекратилось. Мальчик остался на правой половине, а Клара перешла к Бледногубому в гостинную.

- С ним опять ЭТО, - сказала Клара опустив беспомощно руки.

- Чепуха, не волнуйся, ЭТО, может быть, ненадолго, ЭТО - временно, ведь доктор сказал - обычный детский синдром, температура спадет и все развеется.

- Но сейчас, что делать сейчас? Он подозревает нас во лжи, понимаешь, он не верит нам. Он прямо говорит: вы не настоящие.

- Не волнуйся, я же сказал - пройдет, дай лучше ему аспирин. Нужно сбить температуру.

- Хорошо, но как же...

- Я повторяю, ничего страшного, ведь взрослые обязаны знать больше, чем дети, и от этого детишкам кажется, будто от них что-то скрывают, ну а уж если скрывают что-то, то можно подумать и о всеобщей игре, он вырастет, поймет и успокоится. Не волнуйся.

- Но он так странно смотрит на меня, он боится меня, у меня сердце разрывается, когда он так смотрит на меня... - Клара сделала паузу и уже с каким-то сомнением добавила: - ведь я его мать.

- Ну конечно, господи, ты его мать, тебе больно от того, что ему плохо, и это нормально, ведь так должно быть.

Казалось, Бледногубый искренне волнуется, и я даже на секунду поверил ему, поверил, что он искренне переживает, и тоже хочет помочь и Кларе и их сыну, видите, до чего я доверчивый человек, но, слава богу, последующие события не дали мне расслабиться.

А произошло следующее. Пока продолжался этот душеспасительный диалог "разбитых несчастьем родителей", мальчик встал с постели, это было особенно подчеркнуто специальным прожектором, подошел к двери и прислушался к разговору родителей. Благодаря удачному расположению сцены было видно одновременно и родитетелей, и мальчика.

Мой театральный двойник стоял в длинной ночной рубахе, босиком, и прислонившись ухом к дверному косяку, изображал смертельное любопытство. Казалось, вся жизнь этого ребенка зависела от того, что он там услышит.

- Так он считает нас притворщиками? - наклонившись к самому уху Клары, громко спросил Бледногубый.

Та замахала руками, показывая жестами, что, мол, их сын подслушивает под дверью, и надо осторожнее выражаться. Бледногубый понимающе кивнул головой и, обращаясь к залу, еще громче изрек:

- Считать весь мир театром, - болезнь известная.- И, уже повернувшись к двери, добавил: - Но для ребенка с неокрепшим телом - губительная. Кто же мы, отец и мать - Актеры? Куклы?

Клара, зажав рукой рот, утвердительно закивала.

- Чепуха! А впрочем, быть может, это и к лучшему.

Бледногубый сделал паузу и бросил в зал:

- Пусть опыт станет нам судьбой.

Больше всего меня поразила стена, разделяющая сцену. Что бы она могла означать? Да и что она, на самом деле, разделяла, пока продолжалось действие? Неужели, она могла развести по разные стороны лицедеев? Неужели, они хотели меня убедить в том, что мальчик и родители противостоят друг другу в каком-то важном вопросе? В вопросе о существовании и бытии? Может быть, - да, стал я потихоньку догадываться о цели спектакля. Разделяя актеров на две неравные группы, они пытаются убедить публику в естественности одной из них. Мол, справа на самом деле есть несчастный больной воображением ребенок, а те, что слева - всего лишь марионетки, заучившие ранее написанные слова. Ну да, прием срабатывает - зал затих, увлекаясь действием. Но меня-то не проведешь. Я - то помню как все было на самом деле, когда я стоял под дверью и подслушивал разговор своих родителей. Все было не так. Мои настоящие родители убивались горем, а не шушукались с публикой. Ну да, появлялись время от времени какие-то незнакомые люди, быть может, врачи или далекие родственники, но они же не шушукались у меня за спиной, а если и говорили шепотом, то исключительно ради спокойствия моего воображения. Я так увлекся анализом происходящего (в чем, как вы могли убедиться, я достиг немалых успехов), что пропустил кусок действия.

Тем временем родители ребенка удаляются в глубину сцены, где стоит семейное ложе. Прожектор выхватывает из темноты мальчика. Тот уже открыл дверь и тихо, на ципочках, подоходит к столу и берет нож. Рассматривает его, подставляя в центр светового пучка - лезвие страшно и ярко блистает в детских руках. Затем отправляется к родительской постели. Зал в напряжении затих. Наступает пауза, в конце которой раздается зловещий скрип открывающейся дверцы бельевого шкафа.

Зал аплодирует. Опускается занавес.

* * *

Бежать, бежать, снова застучало в мозгу. Я делаю вид, что все это меня не касается, и, будто изголодавшийся зритель, спешу в буфет. Конечно, я ожидал какого-нибудь фортеля и со стороны зала, но здесь, слава богу, ошибся. Во всяком случае, ничего осбенного в зрительской массе не было обычные жители столицы и ее гости. Да и глупо предполагать, что такую массу народу, а в зале был аншлаг, специально наняли для розыгрыша. Да и что я такого придумал, - рассуждал я, перетоптываясь у выхода в фойе и все-таки следя боковым зрением за ближайшими окрестностями, - ведь и сам Бледногубый объяснил происхождение этого детского синдрома. Ну да, был у меня в детсве такой страх, ну и что, мало ли общих болезней?

Едва я вынырнул наружу и уже направился к выходу, как из неприметной боковой двери меня поманила тонкая женская рука, - сюда, мол, сюда. Господи, почему я никогда не могу отказать? Я очутился в узком коридорчике, почти в объятиях Клары.

- Как вам первое действие? - спросила она и, не дожидаясь ответа, увлекла за собой. - Пойдемте ко мне в каморку, перекусим, вы ведь, наверное, страшно голодны.

В ее "каморке" было в точности то, что я обычно рисовал, воображая театральную уборную какой-нибудь Сары Бернар. Зеркала, мягкая мебель с витыми ножками, шелковые портьеры , и запах, головокружительный запах кремов, грима и, конечно, духов. На сервировочномстолике дымился ужин: закуски, фрукты, бутылка шампанского в серебрянном ведерце... Откуда? Когда на прилавках по всей Москве одна килька, и та - в томатном соусе.

- Присаживайтесь, милый друг, поужинаем....

Я, огорошенный развернувшимся буйством света и роскоши, плюхнулся на пуфик, и она, любезно, подтолкнула ко мне столик.

- Разве вы не участвуете во втором действии? - я пытался навязать хоть какую-то логику развитию сюжета.

- Конечно, я занята во втором действии, правда, правда мне придется больше молчать.

- Но какие же у вас антракты?

- Ах, вот вы о чем, не беспокойтесь - без вас не начнут, да и без меня не обойдутся, ужинайте спокойно и не торопите события.

Черт с ним - хоть поем, оправдывал я свои театральные страдания, накладывая на тарелку ломтики ветчины, салями и сыра. Клара легким движением вскрыла шампанское , а я тем временем схватил серебряный нож и принялся двигать горками черной икры по масляной равнине белого хлеба.

- Вы так элегантно обращаетесь с приборами. - Она внимательно следила за моими движениями.

- Право... - сконфузился я от откровенного комплимента.

- Выпьем за продолжение! - предложила Клара.

- Продолжение чего? - ловя языком икринку и прижимая ее к небу, спросил я.

- Просто за продолжение. Пока есть продолжение - мы живем, да и вот наш ужин, ведь он есть результат, т.е. продолжение каких-то прошлых событий. Ну, как икра?

Наконец я раздавил икринку и с наслаждением ощутил ее прохладную солоноватую сущность.

- Икра натуральная! - вырвалось у меня, и я осекся.

- И отлично, следовательно, и все остальное - настоящее, значит, все продолжается, так за продолжение!

Наши бокалы сошлись, и раздался волшебный хрустальный звон. Я выпил до дна, а она лишь пригубила.

- Как вы думате, что будет дальше?

- Хм, - я немного захмелел и расслабился, - Не знаю, что там в этом пузанчике, - я игриво показал на дымящуюся фарфоровую чашу, прикрытую крышкой, с торчащим в специальном проеме серебряным половником.

- Нет, я говорю о пьесе.

- Понятия не имею, Клара.

- Не прибедняйтесь, Сергей Викторович...

- Странный сюжетец, - брякнул я, собрав в кулак всю свою слабую волю.

- В том-то и дело - сюжет необычный, поэтому я и спрашиваю, - Ведь вы такой многопытный и взыскательный зритель, и нам бы не хотелось вас разочаровывать банальным, предсказуемым спектаклем.

- Нет, не беспокойтесь, все свежо и непредсказуемо.

- Так ли уж все?

Настойчивость Клары стала мне надоедать, и я попытался сменить тему.

- А Бледногубый, он в самом деле ваш муж, я имею в виду реальную жизнь?

- Погодите, все-таки, что предпримет мальчик во втором действии?

- Да понятия не имею.

- Ну как же, Сергей Викторович, посудите сами: чтобы определить натуральность икры, нужно раздавить хотя бы одну икринку.

Я поперхнулся, так как пытался доесть с любовью приготовленный бутерброд.

- На что вы намекаете?

- Вы так держите нож, - она приблизилась ко мне на расстояние вытянутой руки и запрокинула голову, оголив длинную тонкую шею. - Посмотрите, как бьется жилка, а вдруг это бутафория? Ну!?

В этот момент, к моему счастью, заговорил настенный репродуктор:

- Клара, зайди ко мне - есть проблемы, срочно.

Внутреннее радио вещало голосом Бледногубого. Клара выпрямилась, вздохнула, и с неожиданной покорностью сказала:

- Надо идти - ах, как не вовремя. Погодите, я сейчас, я быстро.

Она выпорхнула из уборной, и я дал волю чувствам. Ах черт, вот так комбинация! Я с силой ударил по столику и тот покатился в дальний угол, рсплескивая шампанское. Откуда она знает мое имя, вот еще вопрос. Где я, господи, что за странная игра?! Да они все сговорились, но ведь это ложь, да и откуда им знать? Нет, ужасное, невероятное совпадение. Но нужно сбежать, иначе свихнешься с этими современными театралами. Я уже направился к выходу, как за спиной послышался скрип открывающегося шкафа. Постой, подумал я, в том месте, откуда шел звук, не было никакого шкафа, а была стена в шелковых обоях. Я обернулся и увидел в распахнутой потайной двери мою билетершу.

- Вы? -воскликнул я, разглядывая длинную детскую рубашку.

- Тссс - она приложила пальчик к губам и поманила меня за собой.

- Проходите, - она ввела меня в скромную, спартанскую обстановку, -Моя уборная рядом, и я подслушивала.

Она прикрыла секретную дверь и пригласила сесть на грубо соструганный топчан.

- Клара вас испугала?

- Ничуть, но я хотел бы уйти.

- Да, да, я знаю, она странная. Клара - прима, любовница главного режиссера, но с претензией и со странными актерскими комплексами. Ей все кажется, что она играет ненатурально, и у нее идея.

- Какая? - увлекся я, немного успокаиваясь в ее присутствии.

- Видите ли, Клара считает, что для настоящей игры нужен настоящий реквизит, ну, например, если по действию происходит дуэль, то и пистолеты должны быть заряженными, и противники должны стрелять без шуток.

- Но ведь так актеров не напасешься, - сморозил я и нервно засмеялся.

- А вы думаете, отчего у нас куцая труппа, и обслуживающего персонала не хватает?

- Вы шутите!

- Ничуть.

- Так зачем вы меня сюда затащили? Я хочу уйти.

Я решительно встал.

- Неужели вас не захватил сюжет? Неужели можно уйти, не узнав продолжения, в недоумении, с ворохом неразрешенных вопросов? Погодите! - она почти умоляла.

- У меня нехорошее впечатление, будто весь спектакль играется для меня.

- Правда?

- Правда, правда.

- Но ведь это прекрасно, ведь зритель должен быть уверен, что все делается для него, для него одного, потому и называется - Театр Одного Зрителя.

- Хорошо, с этим трудно не согласиться, но откуда она узнала мое имя?

- Ой, да это проще всего! - она всплеснула руками. -Наверное, тетя Варя сказала.

- Кто такая? Ах, та мерзкая старуха, всучившая мне бинокль! - осенило меня.

- А она как пронюхала?

- Как-как - вы же плащ сдали в гародероб, а там, поди, и документики, а наша Муза на руку нечиста.

- Так, так, так - я лихорадочно соображал на ходу, -роетесь по чужим карманам?!

- Но мы все возвращаем после спектакля.

И тут я с ужасом вспомнил! Во внутреннем кармане, там, в гардеробе остался мой дневник - такая маленькая записная книжица. О нет, там не обычное развернутое повествование, а лишь одни, как я их называю, сокровенные идеи. Вот в чем дело! Я , кажется, нащупывал скрытые пружины театрального действа. Это театр импровизаций. Поймать тоскующего театрала не трудно на улицах Москвы: идешь и хватаешь у театральных касс. При минимальной психологической проницательности выбрать подходящую жертву элементарно! Потом выпотрошить документики в гардеробе, при общем-то заговоре, а там, глядишь, чего и сокровенное подвернется, письмо или записочка какая, ну а уж если дневник, так это настоящая удача! А дальше, дальше, как на телепатическом сеансе с подсадными утками. Ох, не люблю я этих экстрасенсов, гадателей, пророков. А, впрочем, как же с декорациями, не очень тут все сходится, пожалуй, такого за полчаса не наворочаешь - краска высохнуть не успеет. Да, на импровизацию это мало похоже. Нет, бежать, бежать.

- Я хочу уйти сейчас.

- Но подумайте обо мне! - она обхватила ладошками лицо.

- О вас? Да кто вы мне, я вас не знаю и знать не хочу.

- Да как же вы меня не знаете, ведь меня зовут Серенький.

- Ну, это уже слишком, сумасшедший дом, а не театр. Где сцена, а где жизнь, все перепутано.

- Да, да, ведь сцена - это и есть настоящая жизнь.

- Чепуха, - я потерял голову от ее намеков, - Театр это всего лишь бледная тень, зыбкое отражение настоящего, и не пытайтесь меня запутать искусствоведческими банальностями.

- Я не путаю вас, я, напротив, хочу вам помочь.

- Зачем, кто вас просит?

- Вы.

- Я? Я? Я - свободный независимый человек, у меня своя жизнь, и личная в том числе, и я не позволю лицедействовать в интимной области. Все, я ухожу.

- Вы не сможете! - она вновь переменилась и встала во весь рост, как на той стройплощадке. - Иначе наступит второе действие, и мне придется...

В этот момент послышались шаги.

- Ах, она возвращается идите, идите.

Серенький подтолкнула меня обратно к Кларе.

Но здесь я решил покончить с рабским следованием чужой воле. Я с неожиданной для аткрисы прытью увернулся от ее рук и бросился к настоящему выходу.

- Бойтесь Бледногубого! - донеслось вослед.

* * *

В коридоре по левую руку я увидел Клару, входящую в уборную, и побежал направо. Так, найти выход в фойе, смешаться, раствориться в зрительской массе. А вдруг антракт давно закончился? Да нет, без меня не начнут, да и без Клары то-же. Да, прикинусь зрителем, а там - в гардероб, вырвать документы и бежать, бежать навсегда. А если Бледногубый? Я услышал позади чьи-то крадущиеся шаги.

Наконец я уперся в дверь и, не долго раздумывая, вскрыл потусторонний объем. Черт, это было не фойе, а незнакомая лестничная клетка - я перепутал направление. Ну и хорошо, здесь, быть может, еще ближе к выходу и свободе. Но, едва я начал спускаться, как внизу кто-то зашевелился.

Назад, к свету, стучало в мозгу, когда я бежал вверх по лестнице. На последнем этаже я огляделся. Дальше можно было взобраться по пожарной лестнице, по-видимому, на крышу театра, но я толкнул низкую боковую дверь, и из темноты потянуло пыльным чердачным запахом. Ах, как мне не хотелось темноты, но снизу приближались торопливые шаги. Я вошел, прикрывая за собой дверь, и набросил согнутый из обычного гвоздя крючок. Не тот ли это крючок, который подсовывал я Кларе в буфете - мелькнула трезвая мысль. Ну уж теперь-то я им воспользуюсь по назначению.

Слава богу, здесь был какой-то источник света - где-то вдали, впрочем, о расстояниях можно было только догадываться, светилось квадратное окошечко. Шаги приблизились, и кто-то, тяжело дыша, замер по ту сторону двери. Я протянул вперед руки и пошел на свет. Неизвестный подергал дверь и затих. Я прибавил шагу и, споткнувшись, упал во что-то мягкое и даже рыхлое. Труп - догадался я. Ага. Так вот где они хоронят своих братьев-актеров. Я уже приготовился отряхивать от праха руки. Но странная рыхлая масса не прилипала, и я приподнял ее, что бы рассмтреть. В искусственном свете я с ужасом понял, что держу своего медвежонка с красным ухом.

Вот оно как получается! Значит, все правда - я одинокий зритель, и моя болезнь - не воспаленная фантазия хрупкого невежественного детства, а гениальное озарение, страшное, быть может, научное открытие. Да, это система знаков, умело расставляемых на моем жизненном пути, как все продумано, до каких мелких подробностей. И какой верный финал - раскрыть все в театре. В том месте, где человеку положенно убеждаться в том, что он не одинок, что и другие люди бывают с чувствами, т.е. как бы тоже живыми, здесь все раскрыть! Я прижал к себе медвежонка и поднялся на ноги.

- Мы с тобой одни, - прошептал я ему и надавил, ожидая механического ответа.

- Дха, - донеслось из ватной груди .

- Пойдем на свет, дружок, - позвал я его за собой.

Окно оказалось стеклянной дверью, ведущей на террасу, нависшую над сценой. Мы встали у самой кромки, впрочем, так, чтобы оставаться незаметными. Какое удобное место! Наверное, отсюда специальными людьми низвергаются небесные хляби. Я вспомнил ватный снегопад в Большом в "Пиковой даме". Бедный, бедный Германн, тебя тоже обманули. Тем временем внизу, словно на ладони, разворачивалось второе действие.

Сергуня приблизился к родительскому ложу. Бледногубый и Клара спали, запрокинув назад головы. Впрочем, Клара как-то слишком жмурилась и двигала ресницами. Мальчик наклонился, несколько мгновений всматриваяся в родные лица, а после поднял руку с блистающим лезвием. Зал в ожидании притих.

- Смотри, мой друг, ведь он зарежет, - прошептал я медвежонку.

- Дха, -снова выдохнула игрушка.

Э, да откуда ты можешь знать? Ведь тебя же не было со мной в той комнате! Не заодно ли ты с ними? Я тряхнул медведя, и тот жалобно заскулил. И здесь меня словно самого тряхнуло. Что же это я делаю, спятил я, что ли? Разговариваю с неживой игрушкой, черт, да ведь мой-то медведь был раза в два поменьше. Это мне, маленькому, он был по плечо, а теперь я вырос. Да, все подстроено, но как топорно, как будто они не рассчитывали на мою природную проницательность. Грубо, грубо, как в плохом эксперименте. В следственном эксперименте! Черт, так вот оно что! И моя актриса, в кожанной куртке, не случайно была. Ага, они выследили меня, но не хватало улик, и тогда решили воспроизвести мелкие подробности того времени и вывести меня на чистую воду! Да, да, черт - они знали мою любовь к театру и воспользовались ею. Точно, преобразили старое, заброшенное здание, явно приписанное к сносу - не зря же рядом стройка, устроили эту комедию с буфетом, состряпали наскоро пьеску, даже не пьсу, а одну единственную сцену, пригласили понятых в качестве зрителей, черт знает каких пенсионеров, и теперь ждут, когда я во всем сознаюсь. То есть, не выдержу в самый крайний момент и как-то выдам себя. Ну уж нет, дудки, господа присяжные заседатели. Не судите и не судимы будете! Нет меня в зале, нет, сбежал, а что сейчас подсматриваю так это надо еще доказать.Ну, давай, давай, Сергуня, тычь своим картонным ножичком. Я раскусил твою роль!

- Притворщики, - прошептал Сергуня и быстро ударил ножом два раза.

Я отчетливо увидел, как брызнули на белые подушки струи теплой, дымящейся крови. Черт возьми, у меня перехватило дыхание, вот это спецэффекты! Клара судорожно дернулась несколько раз и замерла, глядя в меня неподвидными глазами в нежных, смуглых разводах.

- Нет! - закричал я на весь зал, но никто меня не услышал. Все утонуло в шквале вострженных оваций. Я отвернулся, и, чтобы не слышать этого сумасшествия, побежал вон.

Когда я сбросил гвоздик, дверь открылась, и на меня вывалился какой-то человек.

- Ах, простите, - вежливо извинился гражданин. -Вот, возьмите, - он протянул старый, со стертой позолотой, бинокль. - Хотел в антракте догнать вас и отдать, да вот не успел, пришлось конец пропустить.

- Спасибо, - я автоматически поблагодарил его, опасливо беря бинокль.

Когда я уже сбегал вниз, тот перегнулся через перила и крикнул:

- Чем все кончилось?

- Финалом!

У меня не было ни малейшего желания вступать с ним в контакт, и я помчался дальше вниз и лишь перед самой дверью до меня донеслось его задумчивое:

- Ага.

Теперь бежать просто и прямо. Раз так все мерзко устроено - черт с ними, с документами. Разве паспортом здесь спасешься? Будто перед прыжком в воду я набрал побольше воздуху и шагнул в фойе.

* * *

В фойе царила шумная театральная суета. Кто пристаривался в очередь, кто присел отдохнуть на диванчик, а кто спешил перекурить в туалете. С разных сторон доносились восторженные возгласы, меткие замечания об игре актеров, общие одобрительные кивания головой. Впрочем, там, поближе к вожделенным одеждам, где шустро орудовала тетя Варя, зрительский энтузиазм уже спал, и там все больше позевывали, а кое-где уже и поругивались. Длинная людская очередь, словно ископаемое чудовище, медленно окуналась головой в суетливое море обыденной жизни.

Я выставил, как на показ, бинокль и побежал вперед обгоняя неповоротливого монстра. Что же, раз ничего не произошло, то надо жить дальше, а без документов все-таки это неудобно.

- У меня бинокль, - я нагловато посмотрел в глаза чудовищу.

- Пожалуйста, пожалуйста, - интеллигентно ответила голова.

Старуха с готовностью приняла волшебный талисман и, отдавая мой плащ, прибавила:

- Ну вот, а ты не хотел брать бинокль, тапереча раньше всех до метро дочапаешь, а там и домой - на боковую, счастливчик.

Я демонстративно проверил содержимое карманов - все оказалось наместе, и паспорт, и записная книжица. Черт, подумал я , а ведь за билет-то я не платил.

- За билет как расплатиться? - спросил я, конфузясь, у старушки.

- Какой тебе еще расплаты надобно? Иди, отдыхай пока.

На улице по-прежнему стояла мерзкая октябрьская слякоть. Я поднял глаза к небу: желтое пятно - далекий отсвет городской жизни на облаках поблекло. Город отходил ко сну. Мне стало холодно и одиноко. Я поежился, согревая бока локтями. Боже мой, пронеслось в моем изболевшемся мозгу, ну вот, опять жизнь, опять бесконечное, беспросветное одиночество.

- Один, навек один, - прошептал я в темноту.

- Дха! - донеслось из-под руки.

Кулповский меморандум

Честно говоря, поначалу я даже не мог представить - каким образом мне удалось попасть на закрытое заседание столь ответственной комиссии. Я ехал с работы. Обычный маршрут - пешком, метро, автобус... Стоп - до автобуса дело не дошло. Метро, очень длинный пролет, потом вроде моя станция, светлое фойе... Я вышел (почему-то один). После, как во сне, как-то вдруг, очутился в круглом конференц-зале. Черт, - еще подумал я, - метро и конференц-зал, похоже на сон. Именно я сразу подумал про сон. Заснул, думаю, наверное в метро. Работа у меня ночная, астрономическая. Не высыпаюсь. Но тут сообразил - раз я думаю, что это сон, так, значит, точно не сон... Но вскоре я перестал мучиться сомнениями. Мое внимание полностью переключилось на происходящее вокруг.

Я сразу понял, что это конференц-зал, хотя по форме и не обычный. Но все остальное было точно, как в нашем институте - плотно составленные ряды кресел (так что не пройти), огромная черная доска в дубовой раме, залатанная в нескольких местах, носившая следы отчаянной борьбы докладчиков с непишущим мелом. В общем, все довольно обычно. Все - кроме докладчика и слушателей. Вот это были лица! Собственно, лиц-то и не было, по крайней мере не у всех. В зале сидело - чуть не сказал человек - штук сорок каких-то существ, очевидно, внеземного происхождения. Многообразие форм говорило о собрании каких-нибудь галактических наций (в чем я незамедлительно убедился). Был и президиум. За огромным столом, покрытым чем-то зеленым, кроме председателя, который отождествлялся по огромному гонгу, стоявшему напротив, восседали двое членов президиума, похожих на доисторических саблезубых тигров, как их рисуют в палеонтологических музеях.

Над президиумом свешивался кумачовый транспарант: "ПРИВЕТ УЧАСТНИКАМ VII АССАМБЛЕИ ГАЛАКТИЧЕСКИХ СООБЩЕСТВ ПО БОРЬБЕ С КОНТАКТАМИ". В зале царила приподнятая атмосфера, характерная для тех симпозиумов, конференций, школ, ворк-шопов, на которых выступления четко регламентированы, а продолжительность рабочих заседаний и перерывов на кофе и чай подобрана в правильной пропорции.

Как только я появился в зале, ко мне подкатил один из организаторов. Учтиво поприветствовав, что-то вроде: "Ай эм вери глэд ту си ю" (при этом повилял хвостом) - спросил: "Вы земнянин?". Я на всякий случай согласился. Он отвел меня к креслу, на котором лежала перфокарта с надписью "Забронированя для представитиля Земноводных". Земноводных было написано именно с большой буквы.

Забавная сценка произошла, когда мы пробирались к отведенному для "представитиля Земноводных" месту. Хвостатый организатор протискивался между рядами, повторяя на украинском языке: "Звыняйтэ, звыняйтэ..." Это, признаться, меня удивило: почему на украинском? Но еще больше я удивился тому, что сидевшие в моем ряду участники, вставая, дружно отвечали на том же украинском: "Будь ласка". Вдруг наше продвижение приостановилось. "Звыняйтэ, - говорил хвостатый, - Стенд ап, будь ласка". Однако, существо не шелохнулось - оно спало. Мой провожатый повторил просьбу, и подергал того за плечо. Сидевший, наконец, откликнулся, просипев, что он, мол, уже давно стоит и что понятие "сидеть" напрочь отсутствует в повседневном лексиконе его народа, да и лишено смысла в общефилософском аспекте. Провожатый растерянно посмотрел на меня:

- Извините, пожалуйста, за задержку. Ну действительно, как можно требовать, чтобы человек встал, если он не сидит и сидеть в принципе не может? Вот пылесос, например, его тоже не посадишь...

Хвостатому, видно, понравилась эта тема и он начал ее развивать, но тут стоявший сидя как-то весь скукожился и мы протиснулись в образовавшийся проход. Инцидент был исчерпан.

Я уселся, разглядывая перфокарту. В ней не было ничего необычного. Мне это стало почему-то неприятно. Я еще раз перечел надпись над президиумом в составе председателя и двух саблезубых тигров. Потом огляделся вокруг. Рядом сидело элегантное существо, явно женского рода. Было слегка душно, и она размахивала перфокартой как веером. Я уже собрался с духом задать проясняющий происходящее вопрос, как вдруг раздался гонг.

Председательствующий поднялся:

- Уважаемые друзья, я не буду останавливаться на общих местах, которым вчера было уделено немалое внимание. Разрешите перейти к сути дела, ради которого собралась наша комиссия. Мы должны наконец решить набивший оскомину вопрос о границах содружества. Либо мы вводим жесткие ограничения и, как говорится, несмотря на чины и звания, окончательно подводим черту под списком, либо я низлагаю свои полномочия и мы открываем, что называется, двери настежь. Как вы знаете, ситуация в последнее время резко обострилась. На некоторых, не вошедших в содружество планетах, ситуация стала просто критической. Ярким примером являются события, происходящие на Земле. За последние пятьсот лет они, первое, - он начал загибать пальцы, - пришли к идее множественности миров; второе, предприняли попытки, хотя и смехотворные по своим масштабам, найти следы разума в Галактике; и наконец, в третьих, выдвинули концепцию космических чудес...

При этих словах саблезубый тигр, сидевший справа, ухмыльнулся. Я же краем глаза посмотрел на соседку. Ко мне вернулось ощущение сна и возникла отчаянная мысль. Я начал лихорадочно вспоминать, как на украинском языке будет звучать слово "ущипнуть". Но, конечно, ничего не вспомнил и прошептал соседке, зачем-то заменяя "и" на "ы":

- Ушыпныте меня.

Она широко раскрыла глаза и посмотрела на меня так, что мне стало стыдно за свою неуместную выходку. Я поглубже втянул голову и тоже замахал перфокартой. Председатель тем временем продолжал:

- ...Не найдя признаков разума, объявили о "гигантском молчании Вселенной". Вы знаете, нашлись люди, и даже в нашей комиссии, предлагающие, что называется, раскрыть карты или приподнять занавес. Но возникает вопрос - до каких пор? Ведь, извините меня, занавес обтреплется - всем его поднимать. И главное, на каком основании? Раз уж мы решили ограничить число членов содружества, так давайте ограничивать. Тем не менее, за последние десять тысяч лет - двадцать три случая включения по дополнительному списку. Там утечка, там родственники по спорованию, и наконец, силовое давление... - Председатель похлопал по плечу одного из тигров. - С другой стороны, ничего не делать тоже нельзя. Трудно даже предугадать все последствия политики сегрегации. После того, как они убедились, что космические чудеса отсутствуют напрочь и Вселенная молчит, как рыба об лед, начался период разброда и шатаний. Слава богу, процесс зашел пока не очень далеко. Он коснулся лишь наиболее трезвомыслящей части населения. Да, именно трезвомыслящей! А как бы вы, - председатель патетически взмахнул рукой, - реагировали на факт молчания?! Конечно, выход лишь один - она молчит потому, что их, то есть нас, нет.

По залу пронесся одобрительный гул. Кое-кто закурил.

- Я повторяю, - продолжал председатель, - процесс зашел не очень далеко. Свои выводы трезвомыслящие излагают пока робко, в завуалированной форме: в виде проблемных статей, научно-фантастических рассказов, всякого рода рукописях, найденных при странных обстоятельствах. К такого рода произведениям относится и документ, факт появления которого мы и собрались обсудить сегодня. Покажите, пожалуйста, первый слайд.

На стене справа от доски появилось изображение изрядно помятого, исписанного шариковой ручкой листка бумаги. Вверху я с трудом разобрал название: "Меморандум". Написанное ниже разобрать было невозможно.

- Я прошу извинения за плохое качество. Рукопись была найдена нашим наблюдателем в виде отдельно плывущих по реке частей в районе Кулповской низменности. Подпись даже после реставрации совершенно нечитабельна и далее рукопись будет именоваться "Кулповским Меморандумом". Копию рукописи можно будет получить в перерыве. - Председатель посмотрел на часы и продолжил: - По моему мнению, появление Кулповского Меморандума прямо указывает на конкретный путь полного саморазложения философской основы технологической цивилизации, столкнувшейся с насильно насаждаемой сегрегацией. Выводы, к которым приходит автор, столь абсурдны с нашей точки зрения, сколь математически точны с позиций их логики. Но как на них ни смотреть, - хоть своя рубашка и ближе к телу, и наша позиция, конечно, объективней, - все равно, как ни крути, а выводы эти показывают полную бессмысленность появления разума во Вселенной. Это трагическое обстоятельство понял и сам автор. Иначе чем еще объяснить его отношение к собственному детищу, выброшенному в глухие просторы Кулповской низменности?

В этот момент соседка наклонилась ко мне и прошептала, что, мол, в фойе прекрасный буфет, но, к сожалению, только один. И чтобы успеть перекусить в перерыве, нужно ухитриться пораньше занять очередь. Она и сама могла бы, но я ближе к выходу и к тому же мне удалось почти невозможное - протиснуться мимо сидящего стоика (так она его назвала). Я скромно начал оправдываться, что, мол, здесь нет моей заслуги и что вообще я здесь в первый раз, но очередь пообещал занять. Пока проходил мой первый контакт с внеземной женщиной, председатель распалился, окончательно перейдя на патетический стиль:

- ...Это вам не парадокс Шкловского или синдром Стругацких. Тем более не антропный принцип. Если раньше речь шла всего лишь об уникальности или мистическом законе природы, который, кстати, не проходит по элементарным энергетическим соображениям, то сейчас уже подрываются сами основы. Вместо оптимистического синдрома - "пусть закон, но мы будем работать и все преодолеем" - имеем меморандум с его вольтерьянским: "А так ли уж сложна эта ваша Вселенная?" Потрясаются, как говорится, этим самые священные коровы. А главное, что же достигается для себя? Как говорят лебеги: "Шо ж они с того имеют?" Друзья, я прошу прощения, что забегаю вперед, фактически не дав ознакомиться с самим документом, но меня просто возмущение захлестывает. Объявляю перерыв.

Прозвучал гонг. Я рефлекторно рванулся в буфет. Добежав до желанной очереди, я понял, что совершенно свихнулся. Что происходит? Должна же быть хоть внутренняя логика у происходящего. Пусть "они" - содружество - против контакта с нами. Но ведь я здесь. А, черт, может быть, они принимают меня за кого-то другого? За Земноводного? Как-никак из-под земли извлекли. Ладно, если ничего не понимаешь, лучше ничего не делать. Кстати, кто эти лебеги? Есть нечто в них одесское. На ум пришло двустишие: на планете возле Веги жили хитрые лебеги.

Подошла очаровательная соседка и тут же подкатил хвостатый полиглот и всучил копии меморандума: "Плиз".

Мы взяли чай, бутерброды с рыбкой, яблоки и встали за стойкой.

- Меня зовут Джулия. Можно просто Джу, - представилась она в перерыве между бутербродами. - Что вы словно ошарашенный? Странный вы народ, земняне. Живете под землей, ни звезд, ни неба, и вечно как ошпаренные. Впрочем, дело ваше. Только вид уж больно странный. Обычно кроты как кроты, а тут - и руки, и ноги...

- Не земнянин я, я Иванов Костя...

Она лишь усмехнулась, и я решил больше не делиться своей биографией, а узнать что-нибудь полезное.

- Тут председатель насчет меморандума... Я вообще-то впервые на столь высоком...

- Вообще-то заметно, - сказала Джулия. - Ничего особенного не происходит - вечная грызня по вопросу сегрегации. Как обнаружили землян, поставили демпферы, заморозили все работы в радиусе десяти мегапарсек. Все условия - развивайся, сколько душа пожелает, и никаких чудес и контактов. Вначале все шло нормально, как везде. Раздельное развитие молодых цивилизаций - вещь полезная. Закаляет волю, укрепляет характер. Ну что я вам, Костя, рассказываю прописные истины. Большинство цивилизаций вообще не нуждаются в сообществе - так и доживают свой век тихо и спокойно. А здесь без братьев по разуму - никак. Общительные оказались, и даже слишком. Вот и возникает проблема: идти на контакт или не идти. Пойдешь на контакт - нарушение конвенции по борьбе с контактами, не пойдешь погибнет, что называется, в собственном соку. Жалко. Теперь вот еще это, она потрясла рукописью. - Ах, нужно же прочесть. Извините.

Джулия уткнулась в рукопись. Я тоже начал разглядывать свой экземпляр. Хм, страниц сто. Интересно, какие у них перерывы?

Многие листы сохранились неплохо и многое, как выражается председатель, вполне читабельно. Я нашел первые разборчивые страницы и начал читать.

"...Больше всего настораживает гигантская пропасть между темпами нашего развития и возрастом Вселенной. Многих радует: смотрите, научно-техническая революция, прогресс, неограниченный рост производительных сил... Ура! Всего двести лет назад паровую машину изобрели, а теперь вот - атомные электростанции, токамаки и проч. Полноте, чему вы радуетесь? Задумайтесь, и вы поймете, что не "ура" кричать нужно, а бить во все колокола: Тре-во-га! Разделите десять миллиардов лет (возраст нашей Вселенной) на двести лет - получите гигантское безразмерное число: 50 миллионов. Но это не сам коэффициент роста нашей цивилизации. Это лишь показатель степени у числа "e". Вот степень и есть коэффициент роста, коэффициент, на который необходимо умножить наши возможности сейчас, чтобы получить представление о наших возможностях через десять миллиардов лет. Число это выразится десяткой с сорока миллионами нулей. Этот безразмерный коэффициент больше любого безразмерного числа, наблюдаемого во Вселенной. Например, полное число частиц во Вселенной смехотворно мало по сравнению с коэффициентом роста - десятка всего лишь с восемьюдесятью нулями.

Конечно, приведенные рассуждения предполагают непрерывный экспоненциальный рост в течение десяти миллиардов лет. Но цифра столь велика, что не спасет никакой более медленный закон развития. Точнее, этот закон должен быть столь медленным, что это развитие и развитием-то не назовешь. Это топтание на месте. Это миллиарды лет мрачного средневековья. Кроме того, очевидно, не нужно десяти миллиардов лет, достаточно в сто, тысячу раз более короткого времени, чтобы наша цивилизация превратилась в сверхцивилизацию галактического и даже вселенского масштаба. Осталось подобные рассуждения перенести на другую воображаемую цивилизацию и понять, что мир вокруг нас должен быть буквально напичкан космическими чудесами.

Дети часто спрашивают: а бывают чудеса? А есть Кощей Бессмертный? Щука-волшебница? И прочее. Нет, - честно отвечаем мы, вынужденные объяснять очевидные вещи.

Как же, очевидные! Совершенно наоборот. Если бы вся наша взрослая наука, все наши современные представления были бы верными, то мы обязаны были бы признать, что мир должен прямо-таки кишеть лешими, змеями-горынычами, урфин-джюсами; вокруг нас повсеместно и ежечасно должны нарушаться первое и второе начала термодинамики, заряд не должен сохраняться, ни барионный, ни электрический; работники, следящие за расходом энергии, должны были бы сойти с ума, потому что нельзя проследить за тем, что не сохраняется в принципе, да и работников таких не было бы.

Но ведь к счастью, - а точнее, к нашему несчастью, - ничего этого нет. Нет и более мелких чудес - квадратных галактик, фиолетовых смещений, гигантских сфер Дайсона и летающих тарелок. Нет, это наблюдаемый факт. Кто не верит, дальше может не читать.

Теперь я собираюсь решить этот парадокс с позиции нормального естествоиспытателя. А позиция моя состоит в том, чтобы, с одной стороны, опираться на экспериментальные факты, а с другой - опираться только на открытые нами законы. Лишь такой метод может обеспечить продвижение вперед. И какой бы вывод ни последовал, мы обязаны его мужественно принять, а не искать полуфантастических или религиозных гипотез.

Имеем два экспериментальных факта. Первый: во Вселенной нет сверхцивилизаций. Второй: во Вселенной есть по крайней мере одна цивилизация среднего (а возможно, даже и низкого - не с чем сравнить) уровня, у которой наблюдаются гигантские темпы роста. Как совместить оба эти противоречащие друг другу факта? Можно было бы снять противоречие, предположив, что мы - единственная цивилизация во Вселенной. Так сказать, провозгласить своеобразный принцип запрета: в одной Вселенной не может находиться более одной цивилизации. Аналогичный принцип существует в квантовой механике, но я бы привел пример из более близкой читателю области - биологии. Как известно (кто ел, тот знает), в каждом яблоке не может быть больше одного червя..."

Здесь я прервал чтение меморандума и стал разглядывать огрызок яблока. Не найдя червяка, я посмотрел на Джулию. Она сосредоточенно исследовала свое яблоко. Почувствовав мой взгляд, она подняла глаза. Мы рассмеялись.

- По-моему, недурно написано.

- Да, местами, - и она опять рассмеялась.

Что и говорить, смеялась она хорошо, и на языке у меня завертелся стандартный вопрос: что вы делаете сегодня вечером, Джу? Я спросил:

- Как удалось добыть рукопись?

- Совершенно случайно. Наблюдатель от комиссии - он работает инспектором "Рыбнадзора" на реках Кулповской низменности - совершал вечерний объезд угодий. Представляете, Костя, теплый летний вечер на природе. Ветер затих. Ровная гладь реки, изредка нарушаемая рыбьими играми. По берегам луга, усеянные стогами свежескошенной травы. Стада мирно пасущихся коров...

- Не хватает только пастуха и пастушки. Кстати, что жуют коровы на свежескошенных лугах? - прервал я фенологические изыскания собеседницы.

- Вам, земнянам, а точнее, земноводным трудно это понять. Как сказал бы наш председатель - рожденный ползать... - не докончив, она махнула рукой и опять уткнулась в рукопись.

А я вспомнил про стоика - рожденный стоять сидеть не может. Хм. А интересно, кто же такие лебеги? Ну вот, дурацкая привычка перебивать собеседника. Сам спросил, а потом и не дал сказать. Обидел вот девушку.

Я нашел место про яблоки и стал читать дальше.

"Кстати, это правило не просто интересно, но и полезно практически: если вы нашли червяка в яблоке, то можете спокойно доедать его дальше. Приятного аппетита.

Но вернемся к рассматриваемому вопросу. Предположение о нашей уникальности влечет признание нашей привилегированности. Оставаясь объективными, мы должны отбросить эту возможность. Представляется совершенно невероятным, чтобы в целом в изотропной и однородной Вселенной условия, необходимые для возникновения жизни, появились только в нашей ничем не примечательной галактике, в ничем не примечательном месте и, тем более, вблизи ничем не примечательной звезды. Абсурдно было бы предполагать существование каких-то мифических принципов запрета. Значит, остается только один выход: нужно признать, что, по каким-то причинам, сверхцивилизации из обычных цивилизаций не возникают. Каковы же эти причины?"...

На самом интересном месте раздался гонг. Все заторопились в конференц-зал.

- Джулия, кажется, заседание начинается, - сказал я зачитавшейся соседке.

Она посмотрела на меня отсутствующим взглядом и многозначительно изрекла:

- Да, заседание продолжается. Командовать парадом буду я!

В толкучке у дверей я ее потерял. Не обнаружил я ее и на месте. Вместо нее сидел огромный битюг с мохнатыми крыльями. Изредка он поднимал крыло, запускал под него голову и что-то там склевывал. Когда в очередной раз он вынул голову, я ему сказал:

- Здесь, собственно говоря, занято. Тут еще перфокарточка лежала.

- Ця? - он протянул перфокарту.

На перфокарте отличным шрифтом было напечатано: "Джулия Гумбольт. Отдел переселения."

- Эта, - сознался я.

- Так воны ж у пэршому ряду силы, - он показал крылом в направлении президиума.

Я приподнялся и действительно увидел Джулию.

- Воны ж выступаты будуть, - добавил битюг.

Председатель ударил молоточком по гонгу.

- Друзья, прошу внимания. Не все, наверное, успели ознакомиться с текстом меморандума. Ну, это не страшно, все равно текст полностью установить не удалось. А тем, кто не успел прочесть восстановленное, придется разбираться в рабочем порядке. Ряд уполномоченных представителей уже записались для выступлений, - он поднял с зеленой скатерти листок и близоруко уставился в него.

В зале возникло замешательство. Послышались смешки и покашливания. Наконец один из саблезубых тигров привстал и, перегнувшись через плечо председателя, помог прочесть шпаргалку.

- Первым записался представитель независимых, ему и карты в руки.

С первого ряда поднялся представитель независимых и направился на сцену. Он оказался существом маленького роста и, если бы не табуретка, услужливо подставленная хвостатым полиглотом, ему не дотянуться бы до микрофонов на трибуне.

- Да, я прочел все, что можно было прочесть, - начал независимый. - И еще раз убедился в справедливости двух основополагающих принципов нашей цивилизации: не вмешивайся в чужие дела и никому не давай вмешиваться в свои. Вы знаете, лишь чудовищное стечение обстоятельств привело к контакту нашей цивилизации с содружеством.

В зале раздалось неодобрительное покашливание.

- Нет, я никоим образом не собирался обвинить сообщество, - заметив реакцию публики, оправдывался независимый. - Наш контакт с сообществом нелепая случайность. Именно с целью предотвращения таких случайностей в будущем мы активно поддерживаем усилия комиссии по борьбе с контактами. Неужели мало нашего печального опыта? Мы сторонники крайней точки зрения: никаких контактов. Особенности нашего интеллекта не позволяют нам на требуемом уровне поддерживать усилия содружества в идейном плане. Из народа-созидателя, богатого творческими традициями, мы превратились в артель ремесленников...

- Давайте не перегибать палку. Эта палка о двух концах, - сморозил председатель.

- А, бросьте ваши штучки, - разгорячился независимый. - Да, артель. Да, ремесленников. У нас были композиторы. Теперь - одни музыканты. А что дальше? Подачки с барского плеча? Извиняюсь, объедки научно-технической революции? Оставьте в покое Землю. Ищут они нас! А нужны мы им? Теперь о меморандуме. Конечно, радоваться нечему. Но так ли он страшен? Где мы его обнаружили? В анналах академии? В справочнике для поступающих в высшие учебные заведения или в энциклопедии Брокгауза и Ефрона? Дудки...

В этот момент что-то треснуло и представитель независимых исчез. Зал ахнул. Сначала я подумал, что с ним произошла какая-то хитрая штука из тех, о которых пишут в фантастических романах. Нуль-транспортировка или еще что-то в этом роде. Но когда я увидел докладчика, выползающего из-за трибуны, стало ясно, что он просто свалился с табуретки. Немедленно к нему на помощь подскочили тигры. Один из них помог подняться пострадавшему, а другой поднял с пола то, что осталось от злосчастной табуретки. Поначалу он попытался составить распавшиеся части, но после нескольких неудачных попыток развел лапы и так и застыл, с виноватой улыбкой глядя в зал.

Все эти глупейшие события никоим образом меня не веселили. Я прекрасно понимал, что сам оказался в глупом и притом двусмысленном положении. Может быть, нужно сразу встать и сказать, что непоправимое событие уже произошло и совершенно бесполезно обсуждать целесообразность контакта с землянами. Может, теперь же встать и сказать: "Привет вам, братья по разуму. Благодарное человечество ждет вас в свои объятия". Но у меня не было уверенности, что братьев по разуму это сильно обрадует. Да и потом, имею ли я право? Кто меня уполномачивал?

На сцене продолжалась возня вокруг трибуны. Я опять стал оглядываться вокруг. Мое внимание привлекли окна, плотно зашторенные тяжелыми черными полотнищами. Наверное, для удобства показа слайдов, - подумал я. Интересно, что там в окнах? Странно, но эта простая мысль пришла ко мне только сейчас. Нужно приподнять штору и многое прояснится. Наверное. Я пробрался к ближайшему окну, воровато оглянулся и приподнял штору.

За окном было совершенно темно. Так показалось в первый момент, пока глаза не привыкли к темноте. Наверное, ночь, - подумал я и прильнул вплотную к стеклу, прикрываясь от света ладонями и стараясь разглядеть что-либо. Я действительно кое-что разглядел.

В слабом свете, пробивавшемся из зала, я увидел почти рядом стену, уходящую куда-то вверх, вниз, вправо и влево. По ее шершавой поверхности, утыканной металлическими штырями, извивались черными змеями десятки просмоленных, прорезиненных кабелей и проводов. В этот момент кто-то положил руку мне на плечо. Я отпрянул от окна и штора упала. Это была Джулия.

- Нехорошо подглядывать в окна, - улыбаясь, сказала она. - Здесь это не принято. Да и что вы могли там интересного увидеть?

- А вы посмотрите сами, - предложил я.

Она чуть отдернула штору, взглянула в окно и, повернувшись ко мне, сказала:

- Хм. Ну и что особенного? Вы бы вместо того, чтобы глазеть по сторонам, рукопись дочитывали. Вам ведь тоже придется выступать. Подкомиссия особенно интересуется вашим мнением. И вообще, вы, оказывается, особа интересная. О вас говорят даже в первом ряду.

- Это вполне естественно. Разве можно иметь такую очаровательную собеседницу и не находиться в центре внимания? - развязно ответил я и подумал: "Что это я расхорохорился?"

Выступать с докладом не входило, мягко говоря, в мои планы. Джулия пожала плечами и сказала:

- Вы хоть пролистайте. Ваше выступление вот-вот объявят.

Суета вокруг трибуны поутихла и на ней снова появился представитель независимых. Все заняли свои места. Я затравленно огляделся в поисках выхода. Выйти, не привлекая внимания, не было никакой возможности. Я судорожно начал листать рукопись. Мелькали названия частей: "Уничтожение как самоорганизация", "Ресурсы идей", "Познаваем ли бесконечно сложный объект?", "Тупиковая ветвь, или компактификация некоторых направлений эволюции" и т.д. Чтение названий не проясняло сути дела. Голова шла кругом. Я чувствовал себя студентом, узнавшим, что экзамен завтра, а не через неделю, как он надеялся.

Нет, так не пойдет. Нужно взять себя в руки, сосредоточиться и читать. Ведь рукопись меня в самом деле заинтересовала. Заинтересовала, хотя я до сих пор не мог понять, что же это - обычная графомания или нечто разумное? Чтение графоманов рождает противоречивое чувство: с одной стороны, понимаешь, что все это чушь собачья, а с другой - интересно, ведь там всегда есть ответы на вечные вопросы. Пусть неправильные, но ведь и правильных никто не знает!

Я продолжил чтение, наткнувшись как раз на место в рукописи с такими вот вечными вопросами.

"Что есть разум или разумная жизнь? В чем цель ее появления среди неживой и живой природы? Нет смысла вдаваться в подробное обсуждение этих вопросов. Достаточно ограничиться следующим простым тезисом: разумная жизнь характеризуется стремлением понять и объяснить происходящие вокруг явления. Важно, что возникающие при этом интерес и любопытство весьма неустойчивы. Интерес к понятому явлению пропадает практически мгновенно. Открыв какой-либо закон природы, мы начинаем искать новые явления, не подчиняющиеся ему. Никакие самые "интересные практические приложения" старых законов не могут заменить поиска новых. Всевозможные частные случаи, новые режимы, оригинальные подходы и проч., как бы они ни были заманчивы, - все это бледная тень настоящего процесса познания. Разум чахнет без принципиально новых, необъясненных явлений.

В этом мы убеждаемся практически повсеместно. Возьмите любой научный институт. Там обязательно найдется отдел, работающий по старинке, в рамках законов, открытых сотни лет назад. Эффект налицо - всеобщее чванство, академизм, склоки, жесткая субординация и, наконец, неистребимое стремление к материальным благам..."

Дальше я пропустил несколько страниц, посчитав, что автор слишком увлекается беллетристическими подробностями, и вскоре наткнулся на следующий пассаж:

"Отсутствие сверхцивилизаций можно было бы связать с диспропорцией в развитии технических возможностей, опережающих морально-этическое взросление общества. Тем более, симптомы этого ярко проявляются на Земле. Но кажется, что мыслимое многообразие конкретных путей развития той или иной цивилизации должно быть неизмеримо богаче. Кроме того, самоуничтожение в результате братоубийственной войны ничего не объясняет. Погибнуть можно от атомной или биологической бомбы. Но все это - детские игрушки по сравнению с тем, что могла бы придумать цивилизация, опережающая нас лет на двести. Уже сейчас, в рамках открытых нами законов природы, можно представить столь мощное оружие, последствия применения которого носили бы галактические масштабы. Такая братоубийственная война вполне сошла бы за космическое чудо. А чудес, как мы договорились, нет!

Силы, препятствующие развитию разума, должны иметь совсем иную природу. И они, конечно же, должны носить универсальный, не зависящий от конкретных условий характер.

Прежде чем переходить к описанию истинной причины, приводящей к гибели разума (естественной гибели разума), подумаем над следующей проблемой: почему человеку за кратчайшие (по космологическим масштабам) сроки удалось понять законы природы, которым подчиняется практически вся наблюдаемая часть Вселенной? Каких-то пяти-семи тысяч лет оказалось достаточно, чтобы дойти до квантовой механики и общей теории относительности. Каким образом человек, чей повседневный опыт ограничивается банальными масштабами, измеряемыми метрами, скоростями, в десятки миллионов раз меньшими скорости света, и ничтожно малым полем тяготения, - каким образом это слабое существо (не выходя из дома) проникло в гигантские просторы Вселенной и вглубь бесконечно малых элементарных частиц?"

Ну уж - не выходя из дома. А гигантские синхрофазотроны и коллайдеры, а сверхмощные телескопы?" - мысленно возразил я автору меморандума. Но с листками бумаги не поспоришь - их можно либо читать, либо не читать. Я читал. Последовала новая часть под названием "Познаваем ли бесконечно сложный объект?"

"Древние описывали процесс познания так. Представим себе бесконечную плоскость. Кружочек на плоскости - это часть познанного нами. В процессе познания круг увеличивается, но растет и граница с непознанным. Познание рождает все новые и новые вопросы. Процесс бесконечен.

Точка зрения эта стара как мир. Но не является ли она слишком примитивным обобщением нашего мимолетного опыта? Неужели бесконечно сложный объект так прост? Скорее нет, чем да. Ведь "сложность" - в первую очередь, характеристика качественная, а не количественная. Бесконечно сложный объект должен состоять из бесконечно сложных, качественно различных частей, и не обязательно совместимых. Мир, а точнее, система знаний о мире - это не матрешка. Познав часть такого непростого объекта, мы не можем быть уверены в том, что наши знания впишутся в последующую систему знаний подобно тому, как маленькая матрешка входит в большую. Скорее всего, познание должно быть сильно нелинейным процессом. Экстремальным (но вовсе не частным) случаем могла бы быть столь сильная нелинейность, что познание какой-либо части вообще невозможно без знания полной картины. Другими словами, бесконечно сложный объект непознаваем в принципе. Разум не мог бы возникнуть в бесконечно сложной Вселенной!

Высказанный выше негативный тезис о несоответствии последовательно познаваемых частей находится в вопиющем противоречии со всем нашим опытом. Весь наш опыт кричит о том, что наш мир - матрешка. Например, механика Аристотеля стала частью механики Ньютона, которая в свою очередь, стала частью теории Эйнштейна. Есть и другие примеры.

Как же снять очевидное противоречие? Есть два выхода: либо мы неправильно представляем себе бесконечно сложный объект, либо окружающий мир не является бесконечно сложным. Выбрать правильный ответ можно, только опираясь на наблюдаемые факты..."

Дальше в рукописи следовало большое грязно-серое пятно с характерными отпечатками речных водорослей. Я перевернул страницу.

"Вспомним - разум, лишенный пищи, погибает. Все становится на свои места. Экспериментально доказанное отсутствие сверхцивилизаций свидетельствует о том, что наша Вселенная слишком проста для разума. Быстро (за несколько тысяч лет) познав ее законы, разумная жизнь исчерпывает все возможности своих применений и исчезает. Парадоксально, но факт - разум возникает и погибает по одной и той же причине: по причине простоты устройства нашего мира.

Конечно, неприятно, что разумная жизнь не вечна. Но так ли уж это трагично? Живут же люди, совершенно точно зная, что рано или поздно умрут. Как люди, цивилизации рождаются, живут и умирают. Всякая мысль о вечном их развитии - это та же мечта о загробной жизни. Хватает же сил быть атеистами. Будем же последовательны.

Таким образом, быстрая и полная познаваемость Вселенной доказывается двумя наблюдаемыми фактами: 1) наличием земной цивилизации, 2) отсутствием космических чудес."

Вот тебе и раз. Я схватил предыдущую страницу, но ничего, кроме водяных разводов, причудливо пересекающихся друг с другом, там не было. По давней привычке мозг отреагировал двустишием: "От всей теории одно осталось грязное пятно".

Я посмотрел на трибуну. Там вместо представителя независимых выступала член комиссии по переселению Джулия Гумбольт:

- Последнее, на чем хотелось бы остановиться, это вопрос об активизации исследовательских работ наших наблюдателей. Здесь требуется коренное изменение метода работы. Возможно, следует отказаться от практики переселения сознания в местный субъект. Во-первых, такое переселение крайне тяжело сказывается на сознании аборигена. Провалы в памяти, остаточные мысли, подозрения родных и близких, - как следствие, подавленность и депрессия. Все это не проходит бесследно и попадает в разряд потенциально необъяснимых явлений. Во-вторых, наблюдателю не так-то просто привыкнуть, а еще труднее отвыкнуть от некоторых весьма сомнительных форм деятельности субъекта.

В зале раздались смешки.

- Ничего смешного я не вижу, - осадила зал Джулия и продолжила. Наблюдатель превращается в своеобразного бациллоносителя между контролируемой планетой и сообществом. Трудно даже представить все негативные последствия такого ползучего контакта. Мы не застрахованы от заражения неизлечимыми общественными болезнями. Возможным выходом может стать повсеместное самопревращение наблюдателей. Здесь полезен опыт земноводных, - Джулия посмотрела на меня. - Судя по всему, им удалось достичь высочайшего уровня техники перевоплощения. Обратите внимание, теперь она показала прямо на меня, - совершенно неожиданная внешность, даже хвоста не видно. Я надеюсь, в своем выступлении представитель земнян поделится своим опытом.

Значит, она не шутила насчет моего выступления, с горечью подумал я и с упреком посмотрел на Джулию. Черт побери, нужно подыграть им. Но как? Прикинуться земноводным? Но я о них ничего не знаю. О саморазоблачении на заседании комиссии по борьбе с контактами не может быть и речи.

Я принялся лихорадочно читать рукопись.

"Высказанная выше идея о простоте нашего мира не нова. Достаточно вспомнить мыслителей прошлого..."

Я пролистал еще несколько страниц.

"...Возникает вполне естественный вопрос: а как много еще осталось неизвестного в этом лучшем из миров? Казалось бы, об этом можно только гадать. Гадать не нужно. Достаточно спокойно проанализировать ситуацию и станет ясно, что..."

В этот момент раздался гонг и председатель сказал:

- Хотя это и не принято, но, учитывая важность момента, мы сочли целесообразным выслушать нашего наблюдателя с Земли. Как говорится, мал золотник да дорог. Попросите, пожалуйста, в зал наблюдателя.

Хвостатый полиглот направился иноходью к двери. С каждым его шагом я все яснее и яснее осознавал, что моему инкогнито приходит конец. Он исчез за дверью и через мгновение появился снова. Вместе с ним показался бородатый мужик с удочкой, сачком и деревянным ящиком на ремне, перекинутым через плечо, в длинных, до пояса, резиновых сапогах, от которых на полу оставались мокрые следы. Он уверенно прошел к трибуне, прислонил к деревянному косяку удочку и сачок, снял с плеча ящик. Массируя затекшее от тяжести плечо, наклонился к микрофонам.

- Эх, мужики, мужики. Токмо самый клев пошел, а вы того... Весь вечер ждал, туды ее в качель. Вот так работаешь, работаешь на реке, а рыбку-то половить и некогда. То браконьеры... Да какие они браконьеры - все ж наши хлопцы, с Кулповки. Да. То хлопцы, то начальство, то комиссия, а то еще всякую макулатуру по реке собираешь...

Председатель постучал молоточком по столу. Мужик оглянулся на него и, помотав головой, давая знать, мол, намек понял, продолжал:

- Ну, заговорился я, граждане. Текучка заедает. Мнение мое такое: этот ваш, фу ты, наш контакт пока им не нужен. Худо-бедно пока живем, а там посмотрим...

Вдруг лицо его начало медленно вытягиваться и, достигнув максимально возможного растяжения, так и застыло. Мы смотрели друг другу в глаза. Все замерло.

Мгновение спустя сцена и зал задрожали, как изображение на киноэкране, когда застревает пленка в аппарате. От перегрева пленка начинает корежиться, а вслед за ней изгибается и морщится изображение. Так и произошло. Края конференц-зала (я только успел удивиться, откуда взялись края в круглом зале) заколыхались, а в центре, под приветственным лозунгом, образовалась огромная беспросветно черная дыра с рваными краями. Дыра быстро расползалась, поедая все: и стол с председателем и двумя тиграми, и деревянный ящик с удочкой и сачком, и трибуну с наблюдателем, и разнообразных внеземных существ в зале. Наступила полная темень.

Несколько позже откуда-то издалека послышался нарастающий пульсирующий гул. Когда гул превратился в грохот, темень покрылась светлыми пятнами, из которых постепенно возникло очертание вагона метро.

Все-таки сон, с облегчением подумал я и осторожно, не поворачивая головы, осмотрелся вокруг. Все было без подвоха, настоящее. И неяркие фонари, и блестящие никелированные поручни, и мягкие коричневые сиденья, и на них - совершенно нормальные пассажиры, из которых особенно нормальным выглядел бородатый мужик в длинных резиновых сапогах, с удочкой, сачком и деревянным ящиком.

Приснится же такое. Нарочно будешь думать - не придумаешь. А я-то хорош, начал я себя костить. "Ушыпныте меня". Гадал еще - сон не сон. А того не мог сообразить, дурья башка, что чепуха откровенная получается. По приметам не мог догадаться. Верное есть правило: если вокруг тебя фантастические несоответствия происходят, так и делай вывод, а не "шыпайся". Сон - романтическое состояние души. Кто это сказал?

Сон понемногу отходил, детали быстро стирались из памяти. Но я все не унимался. Еще эти странные фамилии. Как они - Стругацкий, что ли, Иванов. Откуда они взялись, не пойму. Уже по одному этому признаку можно было просыпаться.

По репродуктору объявили:

- Следующая станция - Земная Прим.

Надо бы очки импортные темные заказать. Скоро голубое солнце взойдет - полгода жары. Я расправил подмявшееся крыло и пошел к выходу.

Мезозойская История

Как и все эпохальные события, эта история началась с сущего пустяка. В непосредственной близости от известного каждому патриоту нашей родины города Хутор-Михайловский ранним тихим утром на железнодорожном переезде заглох трактор марки ХТЗ. Тракторист колгоспа "Вэсэлэ Життя" Григорий Сидорчук, измотанный ночными работами, уже минут тридцать мирно спал, упираясь могучей грудью в рычаги управления. С минуту тому на востоке появился скорый поезд N1 "Москва-Киев", весело и протяжно дудукнул искаженным от эффекта Допплера голосом и полетел навстречу незадачливому трактористу.

Старший стрелочник, Иван Иванович Грузилов, позже клялся и божился обеим правительственным комиссиям, что задолго до появления скорого вышел к противоположному горизонту с красным флажком и свисталкой, в надежде остановить пассажирский Жмеринка-Москва, но тот, собака, как выяснилось тоже позже, сбился с расписания и отстаивался уже несколько часов у Нежина. На самом деле никуда Иван Иванович не выходил, а точно так же, как Григорий Сидорчук, мирно себе посапывал на клавишах электрического пульта. Но надо отдать ему должное. Он первым услышал сигнал опасности, быстро проснулся, выпил холодной воды из ведра, протер глаза и увидел на переезде трактор.

Едва Иван Иванович, матерно ругаясь, вытащил из трактора полусонного Сидорчука, как налетел скорый, и случилась катастрофа. Интересно, что Сидорчук, наблюдавший спросонья страшное природное явление, принял его за продолжение сна (ему как раз снилось , как он сливает казенный бензин в трехсотлитровую бочку, зарытую у сарая на тещином участке), и до сих пор не проснулся. Иначе чем еще объяснить полную потерю всех пяти чувств и постоянное бормотание по сей день: "Рятуйтэ, рятуйтэ...".

Вы можете удивиться: отчего я так подробно описываю все эти пустяковые явления и не перехожу к самому главному. Но именно в силу тех эпохальных последствий я стараюсь не упустить ни одной мало-мальски достойной детали. А там уж дело историков выбирать: что, как и отчего.

Итак, уже через день пострадавшие были доставлены в матерь городов русских, а ремонтные бригады принялись откапывать из кукурузного поля полуобгоревший локомотив. Вот тут-то все и началось. Под метровым слоем жирного, как украинское сало, чернозема обнаружилось темное овальное отверстие, уходящее вниз минимум метров на десять и там упиравшееся в холодную и твердую стену. "Ничого нэ бачу", - кричал из глубины третий стропельщик спасательной бригады Мыкола Карый. Его вытянули обратно и решили вызвать команду спелеологов. Мастера спорта Осип Крапива и его супруга, дочь обрусевшего аргентинца Мариетта Гурзадян, только что вернулись в Киев из знаменитой сталактитами и сталагмитами Новоафонской пещеры, где проводили свадебное погружение. Спустившись в черное отверстие, они уже через минуту вылетели оттуда, как испуганные галки, побросав на дне дорогую импортную экипировку. Когда их привели в чувство, Мариетта Гурзадян изрекла историческую фразу: "Оно склизкое и шевелится".

Сообщение о необычайном существе, найденном на западном краю среднерусской платформы, в мгновение ока облетело близлежащие научные центры. Из Брянского палеонтологического музея, недавно основанного на базе привезенного из Монголии скелета лошади Пржевальского, тут же была послана научная экспедиция с целью идентифицировать ископаемое. Вослед им вышел огромный рефрижератор для перевозки экспоната. Аналогичная экспедиция вышла на трех камазах из Конотопа.

Около шести часов вечера, точь-в-точь в день летнего солнцестояния, т.е. двадцать второго июня, обе экспедиции подошли к месту аварии.

Солнце было еще высоко, но стояло уже под углом, и как нарочно создавало благоприятные условия для натурных съемок под руководством собственного корреспондента дэржавного тэлэбачення Кыя Полтавського. Представьте себе чуть холмистый горизонт, то здесь то там утыканный еще не приватизированными колхозными усадьбами, хоздворами, фермами, раскиданными по краям огромного изумрудно-ядовитого кукурузного поля, с налитыми до молочного сока початкми. Под голубым безоблачным небом, ровно в центре событий, собралась толпа, человек двести из прилегающих сел, окружив черное отверстие. "У сэлах вэсэлых и люды вэсэли", - писал крепостной поэт из застенков Петербургской академии художеств, и был тысячу раз прав. Какой-то весельчак подогнал бочку из-под кваса, наполненную добрым первачом, и население, еще не разделенное колючей проволокой и нейтральной полосой, радостно пьянствовало, не смотря на чины и звания. Не чуралось доброго напитка и бравое подразделение украинского спецназа, с гоготом встречавшее приходящие со дна пещеры жутковатое бульканье и клекот.

Когда научные экспедиции подошли к эпицентру событий, на мониторе Кыя Полтавського всколыхнулась почва, и со страшным ревом, по сравнению с которым Иерихонская труба могла быть названа сопелкой старшего стрелочника Ивана Ивановича, на поверхность вынырнуло доисторическое чудовище. Протерев глаза, начальник брянской экспедиции, хрупкая, миловидная Анна Петровна, написавшая вчерне кандидатскую диссертацию "К вопросу о хрящевидных утолщениях в тазу лошади Пржевальского", тихо ахнула: "Мамонт".

Народ и спецназ бросились врассыпную, а чудовище, с удивительной проворностью передвигаясь на растреллевских колоннах, направилось прямо к бочке с выгоревшей от времени фальшивой надписью. Ловко орудуя семиметровым бивнем (позже специальные измерения дали результат шесть метров девяносто пять сантиметров), оно вскрыло крышку и запустило внутрь гибкий, поросший, как и все остальное тело, обильным шерстяным покровом хобот. Когда гул ламинарного течения жидкости сменился шипящим сирбаньем по дну бочки, мамонт вынул нос наружу и обдал себя и толпу брызгами доброго первача. Толпа остановилась, радостно облизывая губы. Наступила тревожная и одновременно торжественная минута. Народ каким-то своим, известным только ему одному чувствительным органом, понял: произошло незаурядное, быть может, эпохальное событие. Возможно, в нем проснулось древнее, когда-то забытое , а теперь оживленное чудовищем воспоминание о том, как Великий князь Владимир крестил своих непутевых соплеменников святой киевской водой.

Дабы ощутить весь драматизм происшедшего, необходимо читателю напомнить некоторые палеонтологические данные. Как известно, первая находка мамонта относится к концу семнадцатого века, а первый достоверный случай относится к 1799 году, когда один тунгуз нашел во льду совершенно сохранившийся труп, исследованный позже господином Адамсом, правда, к тому времени изрядно испорченный собаками, но тем не менее позволивший доподлинно установить, что мамонт, с первого взгляда напоминающий обычного слона, на самом деле является древнейшим его предком, вымершим от страшной засухи в позднюю мезозойскую эпоху. За последние триста лет неоднократно случались подобные находки, и даже в свежемороженном виде (кстати, мясо оказывалось при этом вполне съедобное и по вкусу и цвету напоминало говяжье). Но чтобы здесь, в теплом украинском климате, в полностью живом виде, фантастика! Да, фантастика, шептала Анна Петровна, восхищенно разглядывая мезозойского красавца.

Между тем, ископаемое существо, закончив обряд крещения православного народа и католички Мариэтты Гурзадян, оглядев плоды своих усилий мутным доисторическим взором, углубилось метров на сто в восточном направлении и там, в зарослях кукурузы, уснуло, мирно посапывая свернутым в калачик хоботом.

В считанные мгновения весь земной шар облетело телеграфное сообщение Кыя Полтавського об удивительном открытии украинских ученых. Срочно были прерваны передачи всех национальный радио и телекомпаний, а ведущий новостей Би-би-си Майкл Уэльский взял (простите за подлое слово) эксклюзивное интервью у лауреата Нобелевской премии, действительного члена королевского зоологического общества сэра Джона Гримзстоуна. Свое восхищение мэтр подтвердил тут же сделанным предложением в Шведскую академию о присуждении Нобелевской премии русским ученым. Следует подчеркнуть, что сэр Гримзстоун еще не совсем проникся переменами на одной шестой части земного шара, и по-старинке все его население называл русскими. Однако министерство финансов Великобритании обратилось в парламент с предложением выкупить редкий палеонтологический экземпляр в обмен на равную по массе партию гуманитарной помощи. Но королева Англии, светлейшая Елизавета вторая, назвала это предложение унизительным и согласилась выкупить мамонта за наличные фунты-стерлинги для национального зоопарка.

Пока мамонт, окрещенный с легкой руки Анны Петровны Хутором Михайловским, почивал, палеонтологи выяснили, что найденный экземпляр является особью мужского пола и по размерам приближается к лучшим мировым образцам. Начальник Конотопской экспедиции, в будущем академик Нэдбайло-Гиляровский, предложил погрузить тело на камаз, отвезти, пока оно не проснулось, в Киев. Свое предложение он подкрепил немаловажным аргументом: недавно в столичном цирке появилась индийская слониха Кэри, подаренная обществом друзей Рериха и толкователей Бхагавадгиты местному кружку буддистов-фундаменталистов. Вот здесь и возникла первая заминка.

-Почему это нашего Хутора нужно везти в Киев? - интеллигентно возмутилась Анна Петровна.

-А що? - прикинулся простачком будущий академик и попросил местный спецназ окружить животное.

Возникшее напряжение попытался разрядить голова колгоспу "Вэсэлэ життя", напомнив представителям науки, что мамонт найден на украинской территории, на расстоянии пятидесяти метров от границы между Россией и Украиной, проходившей как раз через злосчастный переезд. На это Анна Петровна топографически усмехнулась и попросила голову и спецназ покинуть суверенную республику, куда теперь заполз милый ее сердцу Хуторочек. Мамонт, кажется, при этих словах повел ухом, будто во сне усваивал дармовую информацию.

Далее, вероломно, как сообщалось центральным телевидением, украинские братья подогнали кран, погрузили спящего на камаз и отбыли в западном направлении. Анна Петровна впоследствии тоже неоднократно употребляла это слово, давая свидетельские показания специально созданной парламентской комиссии по делу Хутора Михайловского. Но еще раньше состоялось экстренное заседание российского парламента, на котором практически единогласно (воздержался только господин Навозин, обидевшись, что ему не дали дополнительно пять минут) было принято предложение украинской раде немедленно вернуть мамонта. В тот же вечер на волне Радио Свобода собственный ее корреспондент Тэтяна Рибо-Шапка, с присущей ей тонкой иронией, вещала из Киева о новом рецидиве великодержавной имперской политики, о возрождении национального украинского духа, и о национал-шовинизме перекрасившихся российских демократов. Она провела опрос на Хрещатике и получила неожиданный результат: из десяти опрошенных девяносто девять и девять десятых процента громадян осудило злобную кампанию московских властей. "Нэ трэба нас дурыты, рукы гэть вид нашого мамонта!", хрипло скандировали мэшканци матери городов русских в прямом эфире. Главнокомандующий войсками бывшего Киевского округа, гетьман Белостоков призвал не поддаваться на провокации и предложил мамонту принять присягу на верность народу Украины. Ведущий программы Семен Петроградский ради объективности дал высказаться и российской стороне. Господин Максим Волчок долго крутился над красотами своих литературных находок, по ходу дела надавал пинков и правым и левым, наконец, запутался и в конце представил слово известному в Европе полковнику. Тот весело порадовался новому обороту в политической жизни и повторил, что все это он предсказывал на двадцать пятом партийном съезде. Ей-богу, хочешь не хочешь, а вспомнишь тут Губернатора с его уставом Вольного Союза Пенкоснимателей.

Пока журналистская братия наслаждалась новым историческим поворотом и разжигала огонь правды и истины, Хутор Михайловский проснулся в душных вольерах Киевского цирка. Не долго думая, мамонт взломал перегородку, отделявшую его от девушки Кэри, и тут же воспользовался правом сильного. Можно, конечно, понять животного, пролежавшего несколько сотен тысяч лет бобылем без женской ласки, но и нужно признать, какой урон делу фундаментального буддизма был нанесен той ночью. Ведь на следующий вечер бедняжка Кэри должна была демонстрировать киевлянам показательный сеанс коллективной медитации. Впрочем, как вяснилось позже, неожиданное донжуанство Хутора Михайловского возымело гораздо более серьезные последствия.

Тем временем российский парламент, получив вместо ответа от украинского коллеги презрительное молчание, вскипел. Спикер, правда, попытался вначале все списать на экономические трудности и уже перекинул мостик к некомпетентности правительства, но бдительная правая не дала увлечь народных избранников с магистрального пути. В результате, ребром был поставлен территориальный вопрос. Кто-то притащил замусоленную карту полезных икопаемых с красной жирной полосой - границей между бывшими республиками. В таком масштабе ширина границы составляла километров триста и покрывала не только злосчастный переезд с кукурузным полем, но и добрую половину украинской территории. Более утонченные, не извращенные юридическим образованием депутаты напирали на то обстоятельство, что вообще катастрофа, приведшая к перевороту в палеонтологии, случилась благодаря нашему российскому стрелочнику Ивану Грузилову, и ежу понятно, чей должен быть мамонт, а вместе с ним и Нобелевская премия. Напротив, наученные партийным опытом депутаты центра предлагали объявить Хутора Михайловского общей собственностью содружества, но это предложение было отвергнуто как попытка интернационализировать конфликт. Какое, к черту, содружество? кричал ярый русофил Иващенко и призывал отменить договора 1954 года, 1922 года, и вообще передать мамонта в Петербургскую кунтскамеру. Украинский парламент мог вытерпеть все, но приписывание заслуг российскому стрелочнику было выше его сил. Тут же Вэрховна Рада приняла постановление о награждении тракториста Грыгория Сыдорчука тремя тысячами купонов. "Колы б нэ наш Сыдорчук, дэ б був той локомотыв?"

Дальше - больше. Проблема мамонта Хутора Михайловского расширялась и углублялась. Правительство Литвы с прибалтийским спокойствием заявило о полном нейтралитете в русско-украинском конфликте, но не преминуло напомнить, что Литва, как правоприемница польско-литовского государства от моря до моря, из скромности могла бы претендовать по крайней мере на бивни мамонта. Воспрянули Казань и Улан-уде. Здесь припомнили все: и осаду Киева 1242 года, и изощренное варварское коварство московских князей в Куликовской битве, так и не оплаченные долги золотой орде, и трехсотлетнюю гуманитарную помощь. Все бурлило.

С новой силой всплыл вопрос о праве наций на самоопределение, об исторических родинах, о репрессированных народностях, об истоках и корнях. Украинськи пысьмэнныки снова вспомнили наивное письмо Ивана Денисова "Как нам обустроить шестую часть земли?" и, пользуясь неопровержимыми историческими данными (тут же в Киево-Печорских подземельях, а именно на станции метро Арсенальна, была найдена рукопись начала первого века), показали, что украинцы никакого отношения к русским не имеют , а являются наследниками скифов, гуннов и этрусков, о чем еще раньше неоднократно писал известный вкраинський фантаст и исследователь летающих тарелок, Олэсь Брэдник. Профессор Павло Груша, исследуя особенности компартийных переводов с русского на украинский, доказал их полную несовместимость, а в интервью радио Свобода назвал автора "Вия" мерзким негодяем и предателем украинского народа.

А что же наш мамонт, что же наш Хуторок? Ровно через неделю после знакомства с Кэри он выкинул такое коленце, что свежеиспеченный академик Нэдбайло-Гиляровский только открыл рот. И не он один. Дело произошло следующим образом. Отложив официальный визит в Бонн, президент Украины лично приехал в цирк, дабы живьем увидеть ископаемое животное. Этим он показывал восточному соседу свои неотъемлемые права на всякие ископаемые, а всему остальному миру демонстрировал приверженность бывшей Малороссии к развитию фундаментальных наук. В цирке его встречал академик, поселившийся прямо здесь же, в подсобке смотрителя хищных вольеров.

-Ось тоби раз, - воскликнул президент, - нэначе як слон!

Мамонт, до этого стоявший задней частью к первому государственному лицу, повернул голову вполоборота и на чистейшем русско-украинском языке сказал:

-Слоны в Африке, а я тутэшний.

Академик открыл рот, а президент и сопровождающие лица громко крякнули. Замешательством воспользовался корреспондент Би-би-си Майкл Уэльский, примчавшийся прямо из Лондона:

-Ду ю спик инглиш?

Мамонт равнодушно посмотрел на англичанина и изрек:

-Я не розмовляю на английском.

После этого Хутор Михайловский, гордо ступая мимо обалдевших визитеров, вышел на улицу.

Надолго запомнили киевляне этот необыкновенный летний день. Огромная толпа горожан, создавая то здесь то там транспортные заторы, сопровождала мамонта по извилистому маршруту. С плошади Пэрэмогы он поднялся к университету, постоял у памятника Тарасу Грыгорычу, спустился на Бессарабку, зашел на рынок, под одобрительный гул толпы пожевал зелени в торговом ряду, вышел на Хрещатик, перебросился парой фраз с постовым, пересек наискосок проезжую часть и надолго остановился у витрины Цума, разглядывая панчохи, шкарпэтки та парасольки. Многие превратно поняли это действие как факт восхищения пращура даже бедным перестроечным ассортиментом. Во всяком случае Вечорка уже через два часа писала об успехах купонизации и оптимистически усмехалась: это вам не мезозой, товарищ мамонт! На самом же деле Хутор просто-напросто изучал свое отражение в витрине.

Потом мамонт двинулся дальше. На бывшей площади Революции попил воды из фонтана, почитал афишы Филармонии, с удовольствием послушал духовой оркестр в Первомайском парке и к вечеру вышел на днепровские кручи.

Хутор словно окаменел, пораженный развернувшейся перед ним картиной. Далекое плоское пространство, с золотистыми песчаными отмелями, с разбросанными тут и там белоснежными лоскутами построек, с бархатными, крытыми легкой голубой дымкой лесами, - все бесконечное раздолье пробудило в нем какое-то древнее доисторическое воспоминание. Он еще долго стоял, предаваясь ностальгическим воспоминаниям об утерянной родине, а в конце поднял хобот к небу и издал такой пронзительной силы звук, что задрожали купола Андреевской церкви, а железный князь Владимир чуть не выронил из рук святой крест.

Весть о том, что мамонт, мало того что живой, так еще и разговаривает, слабо способствовала урегулированию хохлятско-кацапского конфликта. Киевские лингвисты тут же подвергли речь мамонта скрупулезному семантическому анализу и с редким единодушием объявили диагноз: речь мамонта неопровержимо свидетельствует о его, мамонта, украинском происхождении. Их московские коллеги, напротив, нашли в ответе Хутора президенту сто двадцать четыре изоморфизма со "Словом о полку Игореве" и выдвинули осторожное предположение: а не знаменитого ли Бояна отрыли Брянские палеонтологи под колесами локомотива?

По-новому открылся территориальный вопрос. До какой, спрашивается, глубины веков должен распространяться государственный суверенитет? Где эта, в пространстве и времени, проходит злосчастная граница? На Вэрховний Ради бывший тренер хокейной команды по идеологическим вопросам, а ныне первый советник президента Леопольд Ващугин, выдвинул новый геополитический проект раздела земного шара. Согласно Ващугину, нужно соединить центр Земли с границами государств 1955 года, и весь конусообразный объем объявить неделимой собственностью нависающего над ним государства. Гениальная простота проекта вызвала бурную овацию консервативного большинства, а оппозиция призвала не останавливаться на поверхности и продлить стенки национального конуса в безвоздушное пространство и там собирать транзитную пошлину за пролет русскоязычных космических экипажей.

На том и порешили. Вместе с ближним космосом под юрисдикцию Украины перешло созвездие Лебедя с частью Чумацкого Шляха, на свою беду оказавшегося как раз над Киевом. В общем патриотическом хоре утонули редкие голоса сомнения научной интеллигенции, еще помнившей, что Земля вращается, вследствие чего могут возникнуть серьезные проблемы с государствами, лежащими на пятидесятом градусе северного полушария.

На местах тоже стало неспокойно. Жители Хутора-Михайловского, ставшего теперь всемирно известным центром палеонтологии, отозвали из Рады своего депутата, а взамен направили в киевский цирк телеграмму с прошением баллотироваться на освободившееся место одноименного с городом мамонта. В ответ вскоре пришла короткая депеша: "Баллотироваться згодэн. Ваш Хутор."

Началась предвыборная кампания. Целый месяц мамонт провел в добровольном заключении, не подпуская к себе депутатов, корреспондентов и прочую назойливую публику. Лишь изредка он наведывался к Кэри, а в остальное время читал. Акты, постановления, проекты конституций, беллетристика (прочел Кобзаря от корки до корки, прочел Энеиду Котляревского, познакомился с философским наследием Сковороды) проглатывались с бешеным аппетитом. Под конец ему попалась хартия прав человека, и тут он задумался о чем-то сокровенном.

Впрочем, все шло как нельзя лучше. "Нэхай соби мамонт - вин тутэшний", мудро рассудили жители Хутора Михайловского.

С блеском одержав победу на безальтернативных выборах, мамонт под аплодисменты коллег депутатов занял пустующее место в украинском парламенте.

Первое время Хутор молча наблюдал за перипетиями рутинной парламентской работы. При голосовании, как правило, воздерживался, чем особенно раздражал деятелей "Руха", попытавшихся сходу перетянуть ископаемое на свою сторону, и, лишь когда возник вопрос о границах, таможнях и нейтральных полосах, выступил с пространной витиеватой речью. Депутаты ничего толком не поняли и решили на всякий случай избрать мамонта председателем комиссии по территориальным вопросам и национальной безопасности. Немалую роль здесь сыграл международный авторитет мамонта, получавшего теперь прямую гуманитарную помощь от стран большой семерки.

Сходу мамонт попал в самую гущу политических событий, на самый их горячий полюс, и не в качестве редкого экспоната, а первейшим государственным лицом. Ему поручили представить новый проект решения териториальноых проблем, и весь цивилизованный мир замер в ожидании окончательного решения набившего оскомину вопроса. Уже через полгода его комиссией был подготовлен законопроект территориального деления исконных украинских земель.

Смешное беспокойство охватило высший орган, когда Хутор вышел на трибуну со своим законопроектом и развернул над депутатами карту Евразии. Так инопланетяне рассматривают из далекого космоса незнакомые очертания наших материков.

-Боже ж мий, боже, - пронеслось по залу, - А дэ ж Кыйив?

Мамонт ткнул куда-то между Черным морем и Скандинавией, как раз под второй буквой размашистого заглавия, пролегавшего от Ламанша до Порт-Артура: ХУТОРСКIЕ ЗЕМЛI. В напряженном внимании была выслушана речь Хутора об исторических периодах, о правах наций, об ареалах обитания древнего населения Земли. Свою речь Хутор перемежал свободолюбивыми цитатами классиков и современников, а в конце предложил столицей нового государства назначить славный город Хутор Михайловский. На этот раз все обошлось без аплодисментов.

Я не буду описывать последовавшее за тем безобразное обсуждение новоиспеченного прожекта, эхо которого вскоре разнеслось по сопредельным государствам. Левые, правые, патриоты, национал-интернационалисты, и даже, увы, зеленые как в старые добрые времена в едином порыве сорвались на мамонта с цепи. Когда же ктото намекнул на малочисленность хуторян, как их называл в проекте мамонт, не выдержала хрупкая мезозойская душа, и со словами "Нас мало, а будэ щэ бильше", мамонт вышел вон из Украинской Рады.

Колючий февральский снег падает на последние страницы мезозойской истории. Еле пишет твердеющая на морозе шариковая ручка. Здесь, откуда есть пошла новая эра, и где я дописываю свою повесть временных лет, вчера снова появился мамонт. Целую ночь он рылся в замерзшем черноземе, а под утро из темного отверстия стал выводить на поверхность тучные стада единокровных братьев.

Сейчас уже вечер. Они по-прежнему идут. Снег засыпает все вокруг: и злосчастный переезд со старшим стрелочником Иваном Иванычем, и пожелтевшие заросли так и неубранного кукурузного поля, и далекие неказистые постройки окрестных деревень. Он ложится стерильным культурным слоем на свежевспаханную нейтральную полосу, на канцелярски заточенные пограничные столбы, на еще пахнущие сосной таможенные постройки, залепляет цветастые гербы на погонах удивленных пограничников, слепит, засыпает мои глаза. Я тру их и ничего не вижу от образующейся влаги. Ничего, только могилки на краю у железного полотна, где захоронены не нашедшие близких и дальних родственников, безымянные, без роду и племени, неизвестной национальной принадлежности жертвы июньской катастрофы.

Content

Владимир Хлумов
Роковые письмена

Прелесть (Повесть о Hовом Человеке)

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Санаторий

Театр одного зрителя

Кулповский меморандум

Мезозойская История