Александр Уланов

В месте здесь

В( )МЕСТЕ

ВРЕМЯ РИМ

медленно тлеет в ночных арках. Маки горят между ночных колонн. Ушедшие факелы площади вечером дрожат голубым дымом в камнях. Из стены жилого дома скачет потоками морской бог на колеснице. Время – вода? Буйствующая на площади среди разметанных рук и ног мрамора, тихо заглядывающая в глаза на углу переулка.

Вода фонтанов чаще вниз к человеку, чем к небу. Её блестящие стены напоминают, что движется всякая стена, хотя иногда медленно. Она так бела, что мрамор над ней желтеет. Если вверх, в церкви философа из Кентербери – тонко, едва заметно, не мешая. Дольше домов живут дороги и входные арки. Здания превращаются в низкие лабиринты фундаментов, где не заблудиться. Капители колонн сходят к земле. Только вода на своём месте – миллион раз утекшая и та же самая. Священный огонь давно погас, но его и не надо. Есть время. Входы разбрасывают лучи плоских кирпичей. Замурованные книги. Складки продолжают жить, хранить течение жеста, тонкость ткани.

Петр даёт Павлу окна, истончившийся до пропускания света камень. Сохранивший твёрдость внутренних волн. Нарваловая кость вьющихся колонн. Между ними южноамериканские броненосцы, которых откроют через семьсот лет. Залы собраний, базилики, стали церквями, потом церкви – залами собраний туристов, жильём тихого эха, хранилищами пустоты. Улицы многократно более узки. Но времени здесь не тесно.

Пластиковые рамы в средневековых бойницах-окнах рынка древней империи. Колонны храма Адриана дают пространство дому, где за окнами XIX века светятся компьютеры биржи. Ветхозаветный пророк времен Возрождения с имперскими львами на плитах с древнеегипетскими иероглифами. Рогатый барочный фасад, поднявшись за колоннами храма Антонинов, превратил его в церковь, доставшуюся святому Лоренцо. Время течёт разными реками и ручейками, отучает спрашивать «когда?», не уточнив «что?» В глухой стене средневекового дома с контрфорсами окошечко, на балконе цветы в горшках и антенна спутникового телевидения. Византийские мозаики над чеканкой модерна дверей. Вилла времён Возрождения – остатки императорского дворца. Каменные киноплёнки Траяна и Марка Аврелия. Негативы мозаик в термах Каракаллы. Круглое бунгало второго века до нашей эры. Церковь переделана из римского здания третьего века с романской колокольней десятого, у дверей куча мотоциклов, оставленных приехавшими на службу. На Тарпейской скале, откуда сбрасывали преступников, – милый цветник. В средневековой амбразуре сохнут синие носки. Как они могут так? Да только так и можно.

Арки театра стали хорошим основанием для средневековых домов наверху. Продымленная точность вплавлена в белую туманную тяжесть, не разделить. Вечерами в квартирах горит свет неизвестного времени. Жилой дом барокко прорастает из стены империи. Средневековая башня вросла в другой дом. Неопределённое живет лучше. Квартал длится – что-то отмирает, как частички кожи, что-то вырастает. Дома опираются на церковь – зачем зря пропадать ее боковым стенам? Зданием может стать промежуток между рядами колонн двух старых, между Юноной и Янусом – и будет втягивать в себя поодиночке колонны третьего, четвертого, пятого храмов. Все разные – розовые, зелёные, гладкие, с желобками. За фасадом, что моложе стен ещё на четыреста лет. Сейчас там святой Никколо. А земля по сторонам смотрит в небо, освободившись от крыш. Время не из мгновений, а из их перемен. Не песчинки, а их течение сквозь горло.

Саркофаг становится фонтаном, вода медленно переливается через его край. Мавзолей стал крепостью. К другому мавзолею пристроили домик и дворик, получилась загородная резиденция. Около грота полузасыпанной арки сушится белье – там и сейчас живут. Впереди полно мёртвых, позади тоже, так ли сильно ты отличаешься от них? Мы живем в сделанном не для нас, в том, что могло быть совсем другим. Музей из церкви из митраистского храма из виллы – время смеётся над началом, но и над концом. Обломки надписей – огромные обрывки газет. Становясь украшениями стены, они не нуждаются ни в целости, ни в расположении – хоть перевернуть. Ступни без веса тела спокойно идут по вертикали стены. Если встанешь за постаментом – из тебя получится хороший бюст. Не начало, но продолжение перемен. Санта-Клаусы лезут по стенам с подарками. Статуя Пасквино по-прежнему оклеена пасквилями. Пластиковые мешки с мусором выглядят ночными обломками мрамора.

Время – это не сейчас. Отсюда и неспешность «завтра». В дружбе со временем люди сумели и диктатуру превратить в плохой анекдот. На автобусах написано АТАС, официальная надпись на памятнике начинается со слова Figli. Продавцы – спокойные джентльмены, обсчитывающие элегантно и уверенно. Время не деньги – посмеиваясь и над ними тоже. Девушки остроугольны и большеглазы. Сфинкс – женщина, многогрудая и крылатая. Кошки любят развалины храмов.

Пилоны выше деревьев – общественные бани. Общество не умеет не давить. Надо всем богини Победы на колесницах на сверкающем мраморе вставной челюсти, она же пишущая машинка. Так выглядел город императоров и их слуг – пока время не успело улыбнуться. Время ломает слишком тяжёлое охотнее. Чем чище мрамор, тем бессмысленней. Ему ещё долго терпеть, прежде чем время согласится с ними разговаривать. Получатся ли хорошие развалины из наших зданий? Только разломанному кораблю наводнения причалить к песочным часам лестницы и плыть со временем. Сесть на ступени и не уходить. Двигаясь во времени. Оно не едино, различно в различных предметах, в их переменах, встречаясь при их встрече, разъединяясь далее.

Обглоданные стены, проступающие из металла дверей фигуры. Трещина тянет третью руку к встрече ладоней Адама и бога-творца. Дотянулась, Адам съел яблоко. Время – на границе неподвижного порядка и бестолкового беспорядка. Траве лучше на развалинах, чем на газонах. Ближе к времени – деревья и виноград, арки, что могут умереть, но вырастут. Статуи путешествуют с арки на арку. Многотонные обелиски – через моря, и встают в центрах площадей. Соколы и глаза на их сторонах. Громадная ступня сама по себе забрела в переулок.

Дома из лоскутов. Стены, в темноте углублений несущие память подходивших к ним этажей и крыш. Память заложенных окон и надстроенных арок. Входы в исчезнувшие здания. Двери в никуда на высоте третьего этажа. Загорелые тела домов, лишившихся мраморных тог. Им не надо лишних украшений – хватает времени за ними. Кирпичи впитали дым, их глина неотличима по цвету от серого камня. Камни в древнем бетоне – как на мысе, где море размывает конгломераты времен динозавров. Тихая облезлость, медленные сады крыш прибавляют высоты пальмам. Время принимает в себя произошедшее, потому что живет им. Вечно жить – вечно меняться. Смерть – потеря способности к перемене. На холме маяк – вдруг море, напоминающее о себе чайками, всё-таки придет?

Фронтоны и колонны, ничего не несущие, обозначающие темный размах пространства внутри. Пытаясь убедить себя золотом фона, справиться с ржавчиной истерикой пышности, отчаянно занимая хоть чем-то каждый квадратный сантиметр. Пятки ангелов торчат из фрески. Барочная арка расколота – но никто не знает, вырвался ли кто-то через этот проем в небо. Время живет переменой, узнается отличием – туманности от звезды, глины от кувшина. Просыпается, встреченное людьми – но близко не подпускает. Город можно погладить, а к времени попробуй подойди.

Порой позволяет уйти в небо башне или колокольне. Арка – камень, вырвавшийся вверх, но не сумевший там остаться. Не башня. Башни не истончаются, переходя в воздух, а поднимают к небу площадь, достаточную для жизни в нем. Расширяет или сужает окна не время, а страх. Или бесполезность прятаться за стенами, когда мой дом давно уже не крепость. Время давно опомнилось. Людям не стоит винить его за то, что они сами устраивают. Повторение замкнутых арок для повторения дел приходящих. Печальны арки, которые не открывают дорогу, а ведут все в одно место. Всякое массовое зрелище имеет свои подвалы с тюрьмами. Замкнуто ареной или экраном – смотри сюда, не отрываясь. А с чего времени любить тех, кто его убивает. Самый большой амфитеатр сохранила только память о тех, кого там бросали зверям как расходный материал.

Вода не время – обрывается, чтобы не пропускать. С грохотом вращает руки деревьев. Время идет тишиной фонарей и крыш, всегда соскальзывая во что-то ещё. Играя желто-сине-красными шахматами гвардейцев. Мостом для травы и птиц после острова, куда всегда вечером. Кроны единым длинным облаком на тонких ветвях. С временем всегда по пути, оно за тобой. Медленно поднимая землю – тем быстрее, чем больше на ней людей. В некоторые комнаты на Палатине смотреть, как в колодцы.

Юноши помогают черепахам залезть в чашу, откуда тем никогда самим не спуститься. И грустят об этом. Люцифер содержит винный погребок. Колоннада входа в Пантеон приставлена к гигантской бочке из-под солярки. Но внутри светит день и тихо влетает ночь. Площадь делает стены вогнутыми. Обелиску надоело отмечать центр, и он отошел на холм. Пол для лежащей – вода. Время делает неопределённым прошлое и будущее (хотя различным образом), придает им свободу. Время уточняет: сейчас? минуту назад? Срочный кофе и длинный кофе. Крылатые черви, черные ягоды лавра, небо выстреливает извивающимися струями птичьих стай. Их несёт мраморный ветер святой Терезы.

Выйти на свой балкон к жизни двухтысячелетней давности. Считать кошек там, где убили Цезаря. Есть другая долгая точка, но там время не живёт. Там не вечный город, а вечное религиозное помешательство. Вернуться к корням – это умереть.

Не понять, почему остался именно этот кусок стены, а не другой. Время – незастывшая неуверенность. Его никогда нет – потому и ломает всё. Оно всегда есть на то, что действительно нужно – потому и приносит. Незначительность того, что можешь – и огромность возможности встретить. Если получится не сойти с ума, выдержать перемены. Переулок – щель между домами, даже и дверей нет, но все равно есть название, написанное на мраморной плите.

Многоступенчатые ракеты. Хвосты дельфинов поднимают раковину, на которой человек, который поднимает ещё раковину, а из нее ещё выше – вода. Склон холма смотрит этажами арок темноты. Земля хранит краски фресок. Исчезнувшие окна остаются дугами над ними, другим цветом стены. За опустевшим холодом соборов зелёное солнце двориков, взъерошенных пальм. Мраморная листва со стальными шипами. Время – усталость и готовность.

Медленно поднимаясь туда, где тонкая трапеция неба встречает высокую трапецию земли. Сживаясь с пустой серой стеной на ярко-голубом. Чтобы потом за секунду поворота двери успеть встретить золотую истерику барокко. На полу которой – стёртые миллионами шагов очертания рыцарей. Подъём к дворцам и коням ниже. Время не мешает и не помогает, оно даёт возможность. Глиняный сосуд продолжает гудеть и внутри земли, в ширину двойного окна.

ВОЗМОЖНО ВОЗМОЖНЫ (ВЕНЕЦИЯ)

город без стен, любовь, чей край неизвестно где. За текущими стенами воды – с другими не получится. Подвижнее воды. Призрак среди призраков, реальнейшее в реальном. Плывущий камень. Ни суша, ни море. Между. Появляющиеся и исчезающие в переулках места.

Сверху чешуя крыш – ни улиц, ни каналов, ходы в пространстве от человека к человеку сложны. Некоторые из них – как след ножа, и боли от них не меньше. Только догадываться о фасадах, которые для воды, не для воздуха. Кое-где сталь куполов.

Мир отличий. Не улица, рива – засыпанный канал, сализада – мощёная, рамо – ответвление, листа – перед посольством. Проходя по планам людей и воды, не царя. Реки без берегов – стены не берега. Падающее из окна навсегда уходит на дно. Лица домов к воде, двери к подвижному полу.

Белым по кирпичу, побелевшему, почерневшему, позеленевшему от времени воды. Окна не успокаиваются, заканчиваясь острием, цветком, избегая одинаковости и равномерности расположения. Прежний опыт не подойдёт, оставьте стандарты психологам. В квартиры ведут личные мосты. На тенте лодки своя лагуна с водорослями.

Никакого зодчего Росси. Дома подают друг другу руки через переулки. Опираются плечами. Порой чуть отступают, оставляя проход людям, но продолжают опираться на воду арками. Носят маски. Зубастые, носатые, улыбающиеся в три или четыре угла рта. Стена оживает переплетением птиц и единорогов. Восточный дворец многоцветного пола. Узлы и круги от капель. Кто пройдёт по всем мостам, проплывёт по всем каналам.

Поддерживающее жизнь – оно же и дорога. Текущая куда сама захочет. Постоянно уходящая. Никакие ступени не достигнут её дна. Но дома из известняка – отвердевшего моря. Крепость воды. Она – лучшие стены города. Не позволяет подойти. Смотреть, но не коснуться. Остров независим. Одиночество хранит. Вода берёт цвета и точность от домов.

На воде и скульптуры в лодках. Ракушки поднимаются по ступеням с приливом. Тяжесть домов, стоящая ни на чем, на десятке спичек. Мрамор растекается по стенам – жилками от бликов воды. Есть фасад, по которому мрамор не успел подняться выше человеческого роста. Поднявшийся – согрет. Внутри золотого дома – темнота старого дерева. Войдёшь сквозь водоросли, если сможешь не понимать, кто ты.

Домам трудно по колено в воде. Вечно вброд. Но иначе городу быть не собой, не быть. Если живёшь на воде, будь готов, что она придет к тебе в гости. Готов встретить её подвижность своей. Дома учатся плыть, качаясь кораблями в волнах. А мост с крышей ведёт в тюрьму.

Тон спокойного айсберга на зелёной волне северной Атлантики/Адриатики. Руст нижних этажей – сколами льда. Пустит ко дну, даже не заметив. На ненадёжности течения, всегда под угрозой и угроза сам. Рядом с толпой и торговлей. Чума тоже шла отсюда. Если плыть – поперёк. Сколько ослепших балконов и окон. Корабли после смерти становятся дверями, хранящими следы волн и червей.

Бородач держит за уши щит с серьёзным солнцем. Арсенальная львица длиной напоминает пушку. Верблюды с головами отощавших хищных динозавров. Не площади, а поля – электрические, магнитные. Вспышки пространства с колодцами посредине. Животы лодок на суше. Печи между домом и воздухом. Острым носом защищаясь от чумы. Лестница в доме становится маяком. Надёжная в близости превращения.

Утренний воздух рукой, встречая несомненную сырость. Вода необходимостью шага поднимает на подмостки. Водному по воде. Каждый шаг вдыхает опоздание, зигзаги улиц растят его. Маски зовут в глаза. Лицо стены близко.

Водяной лес причальных шестов. Деревья растут из окон, перебрались с улиц на крыши. Вслед за средневековыми воинами в шлемах. За воронками не столько для выхода дыма, сколько для вливания в дом неба. Коробами для насыпания его же. Резные цветы на верхушках окон, сквозь которые порой не воздух, а обман – стена следующего этажа. Не гарантировано ничего, гарантия – несвобода. Цветные брызги с масок долго не уходят с улиц. Стекло впаяно в стены. Безнадёжностью смеха – чужую свободу завоевать невозможно. Люди уходят в стену.

Кружево домов, не соборов. Церкви похожи на ангары кораблей в арсенале. В них собираться, чтобы идти войной. Путь к небу – дóма, в одиночестве или вдвоём. Церкви по циркулю, но под церковью тоже можно проплыть. Да святые и сами не знают, что делать с поймавшими их сачками нимбов. И кресты растут во все стороны, превращаясь в гигантские модели кристаллов, так что к ним приколотить никого невозможно.

Ночью освещена только вода – линии огней на фарватерах. У домов – только подплыв, фонарь причала. Остальное внутри, за ставнями. Поверхность, замкнутость, молчание. Говорить нельзя, разве что той, кого. Вытянутая раковина башни спрятана во дворе, только с воздуха ещё более высокой башни и увидеть. Сжатый улицей воздух расширяется в доме.

Строить высокие колокольни на такой основе – безумие. Но они стоят, наклонившись, смотря вдаль дугами романских арок. Вровень вода и земля, но надо заметить, где что. До сантиметра вплыть в заставленный лодками канал. Быть надёжным и точным, чтобы не натворить дел. И одновременно безумным, иначе что это и зачем тогда? Невозможно, но порой получается – и так существует. Дерево держит камень. Город открывает. Стеклом цветов, поворотом ваз, сеткой кувшинов. Отсюда и отправляться в Китай и Канаду. Есть и другие города. Уплыть, вернуться и рассказать – город отпускает.

Будет существовать, пока не под властью. Только если человек может уйти, он может остаться. Незачем сетовать, что без кого-то присоединишься к лежащим на островке за гибеллинскими зубцами, ограничивать своей болью другую свободу. Даже назвать имя происходящего нечестно: вот я тебя как – из чего подразумевается, что и тебе меня нужно совершенно обязательно. Но обязательно – лишь переулок, где руками не развести.

От острова к острову по отражениям звезд. Ракушки и соль точат знаки пути. Пригороды касаются воды не стеной, а валунами. Свет разноцветных домов, каменные кресла, сети ракушек. Тишина оборвавшегося каната.

Штукатурка обваливается, на столе накапливается пыль. Прихорашиваться некогда. С радостью моет посуду в другом доме, забыв, как надоело это в своём. Торопится. Не найти дом – номера перепутаны. Не отправить почту. Но торопливость невозможна, тут ни колес, ни даже копыт, только самому, только пеший ход. Внезапно продолжающийся водой. Торопиться в краске и голосе. Водой, торопящейся внутри себя, оставаясь.

Потолки крыты изнутри рыбьей чешуей. Колонны встают на цыпочки. Философия – три девушки в мини-платьях. Рояли лодок. Голова Митридата Понтийского, торс времен Адриана, ломбардский дракон XV века, а вместе святой Теодор. Никакой подгонки под идеал – от неё и остаются только с идеалом. Отражения не помещаются в каналах. Море размечено деревом.

Многие пытались подражать. Городу на севере выйти из строя начальство не позволило, а люди не успели. Нет в нём личных мостов, да и каналов немного. В городе на востоке дома повернулись к воде спиной, продавая лицо на улице – тут никакими садами не помочь.

Тому, кто готов граничить с непостоянным, всё годится для мостов – камень, взгляд, дерево, прикосновение, сталь, вода, старая рубашка, воздух. Твердая вода, пришедшая из огня, принимает все формы и все цвета. Помогает уметь любить то, чему до нас нет никакого дела. Иначе не вырасти к повороту навстречу. Черноносый носильщик, мираж вставшей воды, боль радости.

Не будем касаться кирпичного сердца в портике на сализада дель Пиньятер. Попробуем сами. Книжный на улице убийц. Есть мост у греков, есть и у дьявола. Набережная честной женщины тоже есть, но очень маленькая и неинтересная. Ведьмы отвязывают ночью лодки и плывут в Александрию к Мелиссе и Жюстин. Люди создают город, потом город начинает создавать людей. Любовь так же.

Полоса окон между морем и небом. Вода вдали сливается с воздухом, город висит. Рисуя по небу карандашами колоколен. Сепией сепии. Плывущий городом строит его в себе.

РЕГЕНСБУРГ

И отделили они от себя своё стремление вверх и назвали богом. Может быть, кому-то и помогало, пока взрослели. А потом стало всё больше мешать. Но нечего и человеку вставать в центр, мнить себя царем людей или природы. Пусть место останется свободным, готовым принять, но не оставить, остающееся – мертво. Пусть сегодня город, живой город, город – король.

Дерево, высохнув, стало лицами, руками, костями домов. Выступая резным трюмо из стены над улицей. С дудочкой у окна. Складками платья и улыбкой вокруг балкона. Вверх, сужая окна, увеличивая их число. Теснясь этажами навстречу через улицу. Клиньями неба. Темной гладью деревянной двери среди ряби камня, собиравшего дождь и ветер. Башенками по диагоналям фронтона, за которыми ребро крыши. Круглый эркер на боку церкви, с широкими окнами дома. Но под ними узлы высоких причёсок и шлемы. Под ногами львы, и под башнями львы, над головами зонтики городов. Святого держит пучеглазый карлик, а рыцарь спокойно стоит на уступе, опираясь на щит. Вот он – город. Честный своим присутствием, своей полнотой. Как человек. Если и верить – человеку, городу, реке. Но это не вера, это доверие, к которому совсем другой путь.

Жилые живые берёгшие высотой башни серого камня, где почти нет различия между комнатой и лестницей – в семь и девять этажей, не увидеть с соседней улицы, так улица узка. Башня на ней вместе с домами, плечом к плечу. Но башня там, а они здесь. Вера – то, к чему человек обращается, когда не в силах с чем-то справиться сам, и в то же время предпочитает иллюзорное решение отсутствию решения. Не честнее ли – не сильнее ли – не плодотворнее ли для будущего – сказать себе, что решения нет?

Колодец устал, он готов поддерживать локти, но вода пусть пока побудет в другом месте. Устои моста, каменные корабли, режущие реку. Крестоносцы шли на Восток по чуть заметному горбу. Если ты купишь аметист, тебе подарят зуб древней акулы. Охранявшая башня – теперь жилой дом. Стена выпятила живот. Дом прорастает из дома. Если камень, собирая происходящее около него, не крошится, он чернеет. Где закончить рост окна, чтобы оно не пробило крышу? Вера – путь наименьшего сопротивления при формировании ценностей, следование готовым ответам вместо выработки решения в каждом конкретном случае на свою ответственность. Человек – где поиск. В ненадёжности. Где ничего не гарантировано – ни подсказка свыше, ни спасение (ни вечное, ни даже временное).

Тяжелой римской кладкой, годной для основания Колизея. Порта Претория, Кастра Регина. Но над ней – окно с цветами. Христианство помогало расти, когда женщина не считалась человеком, а человека-мужчину было позволительно убивать на арене цирка. Оно внесло долю в формирование индивидуализма – хотя бы через представление о личной ответственности человека перед богом. Но, способствуя взрослению, оно не согласилось с ним и не повзрослело само.

Остротой домов. Чешуёй черепиц и окон в пять рядов на скатах. Надгробные плиты, вставшие вертикально в стене. Худая бронза музыки. Кому так и тащить на спине колонну. Кому танцевать даже под тяжестью. Маленькими колоннами держать ширину окна. Окнам там, наверху, не нужно стекло. Ни к чему штукатурка, хватит плюща. Странная уверенность верующего в том, что вне веры невозможно никакое движение за сферу непосредственных материальных интересов. Нигде кроме, как в Моссельпроме. Человек идет к интересному или помогает близкому сам, независимо от ощущения над ним руки Верховного Поводыря. Возможно, без этой руки у него получится лучше.

Потолком в волнах. Листьями по каменным узлам оград. Осторожно открываясь узостью окон. Удивлённым оленем над входом. В доме тоже живёт путь вверх. Только различие окон и их несимметричная разбросанность по фасаду выдаёт древность. Или она чуть выглянет камнем из-под штукатурки. Если заранее известен объект веры и заранее предполагается, что он как-то всё устроит, какой здесь свободный поиск? А если всё устраивать и решать самому человеку (конечно, не одному, а с другими людьми, но без упрощающих отсылок вверх) – в кого эта вера, кроме тех, кто рядом? Пусть у Голиафа копьё в четыре этажа, Давид уже поднимает камень. Библия – интересный литературный памятник, вобравший в себя опыт не одной сотни людей. Но сколько можно пересказывать одно и то же?

От осторожных круглых окон спокойной стены Ульриха – к Якобу. Где крылатые динозавры с завязанными узлом хвостами. Львиные головы с косами-рыбами, за которые держится человек сзади. Клювоголовые звери. Толстомордые коты над капителями колонн портала, а под ними люди-птицы со сложенными на груди руками. Из голов колпаками шутов вырастают цветы. Лица столь серьёзны, что не удержаться от улыбки. Даже драконы улыбаются. Окна-венки, цепи, корзины. Волнами узлов по стволам. На границах нефов смотрят с высоты колонн голуби в кольчугах перьев, коты, совы с человеческими лицами, лица без тел, дельфиноносые чудища, бородачи, похожих нет. Бог не нужен для всего этого, достаточно мира в его кружащем голову разнообразии. Вера упрощает мир. Если за каждым предметом и действием – бог (подсознание, материальный интерес, пришельцы из космоса – любая универсальная причина), предметы и действия тем самым обесцвечиваются и редуцируются. Да они и обижаются на смотрящего сквозь них, закрываются от него. Открываясь тому, кто готов говорить с ними как с индивидуальностями, не сводимыми к чему-то далее.

Кофе первых этажей, готика вторых, тихие стекла третьих. Скелет свесил ноги на улицу из окна, и в зубах его банан. Три головы дракона встретились и улыбаются друг другу над камнем воды. Улица теснотой приближает друг к другу. Угол, в котором встречаются двери. Друг помогает без просьбы. Если тот, кто говорит, что вас любит, ждёт вашего признания в вере-подчинении, вашего стояния на коленях – кажется, вам не очень повезло с другом.

И наконец, собор – место для пустоты, которую лучше не обижать именем Кришны, Христа или Велеса, потому что откуда тебе знать, что и в какой момент эта пустота захочет вместить, веточку или пламя. Полная не цветом, а светом. Острые рыбы готических потолков. Вера – система догм. Гораздо более, чем бог. Возможна вера без бога – ставящая на его место национальную идею, социальную утопию, да и материальный достаток, идеология общества потребления там, где она лишает человека выбора его собственного пути, – тоже религия со своими догмами вроде «если ты такой умный, почему ты такой бедный». Система догм может быть более жёсткой (ислам) или менее жёсткой (буддизм), но она есть. Вера без догм, оставляющая человека самого искать путь в сложности мира, – уже не вера, а свобода.

Камень, царапающий и дробящийся, доросший до воздуха, цепляющийся за него, впитывающий его полет, наконец перемешавшийся с воздухом на верхушках башен, зубастыми головами, чертями и мудрыми лицами во все стороны, возвращающийся к земле водой горгулий, говорящий каждым сантиметром стены о прошедших людях и дождях. Зная, что до неба не достать, и всё равно поднимаясь выше и выше. Становясь рамой для облаков. Разрастаясь встречами с людьми и снопами листьев. Башнями, выросшими из стен поднимающейся башни. Балконами, на которые никто никогда не выйдет. Поворачиваясь к площади порталом, к улице ступенями, к соседнему дому галереей на втором этаже. Девушке и читать, сидя на шестисотлетнем камне. Культура – стремление к лучшему. Она невозможна без иерархии, без понимания того, что есть ценности, неизмеримо превосходящие меня. Но эти ценности ближе и прочнее, когда они – дело выбора самих людей, моего собственного выбора. А не свалившееся на голову с небес.

И башни – разные, где-то колонна вместо ниши, арка над окном опрокинутым сердцем или стрельчатым углом. Только разнообразие может не подавлять. Пантера готова нести на своей спине только того, кто может вести её своим сном. Но и ей нужна опора – сплетение листьев, растущих из головы. И почему бы чёртику не поддержать человека – у него лучше получается держаться за вертикаль стены.

Бог был лишь строительными лесами. Колокольня старого собора стала подъёмником камня для строительства нового. Ступени древней совы. Каменное горло. Если человек на свой страх и риск, не оглядываясь на догмы и готовые ответы, пытается понять, что есть бог, как можно коснуться его, – к религии это не имеет почти никакого отношения. Если высшее всё же имеет лицо – это снова невзрослость, попытка спрятаться за спину старшего-всемогущего. И поиск приводит к пониманию, что это лицо настолько сложно, а соприкосновение с ним настолько многообразно и неопределённо, что позиция все более отличается от внерелигиозной только терминами.

А собор – здесь, поднимаемый людьми и поднимающий людей. Взгляд на произведение, как на вдохновенное свыше, прячет концы в воду – пути господни неисповедимы и с человеком несоизмеримы. Взгляд на произведение, как на дело человеческого сознания, только и позволяет другому сознанию попытаться понять и продолжить.

Потому что готика – не только собор. Арка над окном дома, которая думала закончиться, закрыться, и вдруг прорывается новым лепестком. Ратуша, где среди острых каменных цветов, держась за скрещенные ключи, учится взрослеть – отвечать за себя – город.

Окна собора велики, окна колокольни малы – когда человек идет вверх сам, ему много света не надо, у него есть свой, и свет строивших ступени. Последние несколько столетий уникальны, человек приучается отвечать за себя сам, без ссылок на высшие силы. Без подпорок труднее, но больше возможностей. Больше возможностей – значит, и для зла. Но ведь и для хорошего тоже. И если бог есть, он создал человека свободным, и ему тоже интересно, что человек сможет сам, без подпорок. Человек взрослеет. Чуть похожее было во времена эллинизма, но дальше малого круга образованных не распространилось. Сейчас круг много шире. Неужели и эту попытку провалим? Но в дорогу хорошо выходить под башней, под её напряжением вверх.

Если нас попросят показать наши соборы – мы покажем книги, отличающиеся от «Золотой легенды» так же, как готика от крупнопанельного домостроения (есть, конечно, «Божественная комедия»; но есть и Франк Гери или Фрэнк Ллойд Райт).

Огонь потому и светит, что непрост.

ОСТРОВАМИ (НИСИРОС, СИМИ, ТИЛОС)

Море, камни и ветер проникают друг в друга. Хаос, где вспыхивают брызги, – ни плавать, ни причалить. Арки, гроты, тысячи скульптур. Скорость встречи волны и скалы такая, что камни чернеют, обугливаются. А наверху они изъедены ветром в дырявую пену, в острую гребенку – между ними поместится корень цветка или копыто козы, но не ступня. Остров – пространство, которым захлёбываешься. Пространство свобода.

Не отграниченность. Остров – встреча и разделение воды и камня, их возможностей. Море соединяет, а не отделяет. Остров пьет море ртами пещер, облизывает его тяжелыми языками, жажда от солёной воды бесконечна. Море режет остров ущельями, таранит прибоем – собирая боль ушибов и порезов. Так они принимают форму. Быть – это быть кем-то или чем-то, жёсткость форм нужна для свободы многообразия. И не одиночество, а возможность быть с теми, с кем хочешь, – их немного. В столкновении ровности моря и случайной зазубренности островов. Грек первый сказал о гармонии как напряжении лука и лиры. Море растит свои зубы-волны, острова – ровность пляжей и случайных долин.

Скалы не для того, чтобы по ним идти – только кое-где пунктир тропинок. Море неустойчиво – потому и предлагает путь в любую сторону. Свобода в неравновесии. Одиссей с острова и между островами. Не озеро или внутреннее море, ограниченное землей, а части земли – места обитания в текучести моря. Плавание – взгляд издали. Насколько малы города между морем и небом. Можно не придавать им слишком много значения. Можно беречь что-то, имеющее значение в них.

Светло-серый камня порой переходит в красный. Порой запасает в себе огонь, прячет внутри острова, где огонь кипит белым в воронках, просачивается на берег жёлтым и чёрным. Гладящая легкость и режущая твердость. Пемза и обсидиан, иглы и сети сéры. Горячая земля растёт из холодного моря, стелется ровным белым паром, горами обжигающего снега внутри себя. Это её свобода. Так камень находит свой голос – отвечать морю. Островá – к счастью, несколько – человек носит в себе. Внутреннее море в камнях костей. Море, что бьётся о море, камень, что ломает камень. Отражение. Рефлексия, что не уничтожает желание, но развивает его.

Свобода на камне – опасность стать мёртвым. Свобода буйства зелени – опасность стать слишком живым, потеряться в расслабленности. Каменная свобода ограничивает себя и поэтому куда-то идёт. Растительная свобода скорее пребывает. Свобода острова – одновременно каменная стена и плавание вокруг неё, полет над ней. Из неё растут вольные города Средневековья, чей воздух делал свободным. В Италии около Рима было много места, где можно собрать много силы. Может быть, искушение силой и не дало свободе вырасти там.

Запасённое головокружение. Разнообразие пространств. На чём камни держатся от падения в волны. И волны удерживаются от того, чтобы не подниматься по каменной лестнице дальше и дальше. Играя зубчатостью и ровностью. Более мягкий камень лепится к более твердому, образует на нем тенёта и фигуры. Заброшенная штормом на скалы вода успокаивается, чтобы отразить камни и небо. В ней соль шторма. Если собрать её в тихий день и посолить хоть картошку – море не будет против, только улыбнётся. Свобода неотделима от прикосновений. Несвободные в них не свободны нигде. Оливки – овощ, притворившийся ягодой? Ягода, захотевшая стать овощем?

Ближние мысы на фоне дальних – у пространства много слоёв и уровней. И одновременно неуверенность: вдали продолжается этот же остров – или уже другой? Зелень – лишь крапинки на камне. В море корабельный ветер, рвущий парус, сбивающий с ног.

Облака подчеркивают гребни гор. Горы дают знать. То, что казалось огромной землей, – только мыс, и можно выбирать сверху залив, в котором вернёшься к морю. Острова торопятся вверх – так появляется безжизненность вертикальных стен, где не удержаться даже фисташке или можжевельнику. Рядом с сухостью камня, солёностью моря – плоды только от меня самого. Свобода – дар мне и мой дар. Одновременны чёткость линий и их взаимопроникновение. Стойкая выпрямленность гор и настойчивая текучесть воды. Но упорны и острова – земле не сгладить рвущийся наружу камень. Не ждущие воды с неба.

Города развернуты в море своей сердцевиной, без предместий. Крыши домов перемешаны с крышами корабельных надстроек. Камень домов растет из острова. На другом острове что-то другое, разноцветные дома взбегают на гору, за ними гнаться по лестницам – как выбрать из них правильную? Путь зовётся прекрасным – независимо от того, идти по нему вниз или вверх. Хорошо помнить, что над твоим домом есть что-то выше. Улицы текут навстречу водопадами ступеней, с каждой видно море внизу. Небо – хороший фон для домов, а на площади строили корабли.

Другой город спрятался в тени выметенного акрополя между круглых узкогорлых кувшинов бухт, между носорогов, пьющих из моря. Плывёт на каменном корабле, пугаясь солнца так, что и улицы занавесил сверху. Статуи ушли, оставив только впадины от своих ступней на камне. Церковь стала провалом в скале. Дома – только камешки в ладонях гор, далёкие белые облачка у воды. Если считать себя слишком многим – свободы не будет, потому что она – и свобода от себя.

А крепость нужна, чтобы видеть волны, мысы, небо во весь простор, чтобы сберечь его. Это трудно, стены осыпаются, не выдерживая длительности и величины усилий. Им помогают пришедшие к ним – стены держатся на взглядах, привлекают их и переправляют в ветер. Камень включает в себя древнюю жизнь, волна – продолжающуюся. Ветер – будущую? Ждут тех, кто сможет справиться со свободой лучше, не разменять её на склоки, которые кончаются Эгоспотамами. И морское кладбище никогда не спокойно – просверлено цикадами и продуто ветром. Рядом с мгновенностью появления и исчезновения. Свобода – распознающая, к какому берегу стремиться, а какой – чужой. Солнце над камнем – жёсткое.

Встретимся в воде грота на Тилосе и будем плыть между островов. Запах соли и йода, чабреца и полыни. Закат дает мягкость камням, лунный свет – стальную жёсткость морю. Берег в длину огней.

К УЩЕЛЬЯМ (САМАРИЯ, РИХТИС, ИМБРОС)

1

Ночью, что не отличить горы и небо. В ветре, надевающем всё, что с собой. Далее светом, натыкающимся на самое острое, пока не начинает слепить. Прилепившись к неровной стенке в спуске к просыпающемуся в тенях. Всё глубже проваливаясь по соснам. К валунам реки на дне, то исчезающей в подземные ходы, то появляющейся – только свет способен выявить ее прозрачную воду. Текущая – сама себе тень. Во вливающейся в длинную воронку жаре движущимся стеклом перебрасывая краски преломлённого света с блика на блик. Течения деревьев пытаются успеть за ней, но быстро устают и лежат, отдыхая. Белые камни тоже плывут к морю – киты и сёледки, высовывают лбы над водой, можно идти по их спинам. В самом узком – следуя воде, над водой, занявшей всю стиснутую ширину.

Стены все выше и все расчерченнее. Белые бороздки пальцев. Волны. Мозаика плит, вплавленных во что-то ещё. Чешуя ящеров. Рифлёное железо с листом метров сто шириной. Блоки кладки строений неведомых народов. Прожилки белого в розовом. Цвет оранжевого огня. Кто-то пытался тут жить внутри хаоса когда-то случайно упавших и случайно обточенных водой камней, но ушёл, оставив загородки садов и церкви. Прутья собрались под валуном, упираясь в него – чтобы не упал? чтобы убежал на них сороконожкой?

Человек – точка у высоты стен. Может быть, высота и вертикальность таковы, что дно не удержится в огромной прорези и будет падать дальше, неизвестно сколько. Совсем наверху – коричневый, белый, голубая дымка. Может быть, ущелье проточено небом – беспокойным и горячим. Очень много пространства – даже в самых узких местах не тесно, потому что небо над головой. Клином, как между небоскрёбов Нью-Йорка. Стены чуть наклоняются над дном, хотят спрятать его от неба? И когда они встретятся, появится зал с потолком трехсотметровой высоты, в таком тоже не будет тесно ни звукам, ни людям – тем, кто умеет войти в пространство не вбок, а вверх.

Выход к морю – только морем и можно дальше.

2

Скрытное – даже не тропинка, а путь, что постоянно теряется между камней и деревьев, приходится порой не идти, а перелезать по валунам, опираясь и на руки. Вода перебрасывает путь в своих ладонях с одного берега на другой. Она никогда не светла – такая и точит камень, а не просто льётся по нему. Когда ей надоедает, она разливается спокойно, отражая камни, чуть качая падающие в неё лимоны, и в неё смотрятся улитки.

Скалы прячутся за зеленью. Начиная с тамарисков, обходящихся без листьев, держащих жёлтые цветы тонкой сеткой зелёных прутьев. Пурпурные колокольчики, голубые крестики, сонные маки. Между ними цветы бликов, хотя вода не очень склонна пускать сюда солнце, пусть оно выжигает пустые скалы наверху. А юг выглядывает этим ущельем на север и прихватывает с собой пальмы. Синий вода оставляет себе, белый – камню.

Падают оливки, никто не собирает их. Огромные сладкие апельсины тому, кто смог дойти – только человеку, осёл с поклажей фруктов на рынок тут не проберется. Луковицы фиг под лапчатыми листами, гроздья мушмулы. Тем, кто жил, дорога оказалась нужнее – и остались пустыми дверные проёмы домов, обрамлённые найденными поблизости плитами. Здесь хорошо было бы в уединении тому, кто не запирает замков и не ходит на рынок – может быть, он тут и живёт, но вода о нём не скажет.

Мох и плющ, тихие змеи корней, высоты вроде бы нет – не считать же ей полуметровые водопадики, которые вода устраивает, когда ей надоедает молчать. Но есть и скрытая высота – и вода летит (не падает – падает то, что разбивается) с тридцати метров, открывая свой блеск. Разделяясь на линии и точки, легко собирается снова (больно ли ей – не знает никто).

На выходе никого, кроме морских ежей, которым лень хорошо прикрепляться к камням – так привыкли к спокойствию. Им не нужен ни катер, ни автобус, так что выбирайся отсюда как хочешь. Или против течения воды, или жарким открытым небом – одно другого не легче.

3

Нет воды – откуда взялось ущелье? Может быть, прорезал свет, сухой свет – близко к Белым горам.

Вначале почти ничего и нет – свет только собирается, концентрируется на тропе среди колючек, строивших из шестиугольников геодезические купола задолго до Бакминстера Фуллера. Скалы поднимаются нерешительно, путаясь в кустах и деревьях. Кажется, что ущелье где-то не здесь, сбоку. Белые овцы ещё пытаются найти что-то среди белесой травы. Но постепенно тропа становится дном световой реки, ровным и спокойным. Темнота смотрит на нее из гротов, прячется в дырах камней, удивляется и не мешает. Свет ускоряется, завихряясь, скалы неровные и не вертикальные, деревья следуют ему, превращаясь в торчащие во все стороны коряги.

Свет поворачивает и сжимается, на тропинке руками не развести, каменная труба колеблется, по ней бегут горизонтальные трещины, из вертикальных стен выходят деревья, корни вьются письменами, из белого камня вылезают черные змеи, тюбик выдавливает полосы рыжих скал, путь ровен до скользкости, но если и упадёшь, свет вытолкнет в спину, зацепиться за стены не получится.

Камню остается только раздвинуть свой нависающий занавес. Свет торопится, расширяется в равнину без пятнышка тени, только жесткие фиолетовые подушки чабреца кружат голову, не дают договориться, договорить и понять. Ещё долго идти до шелка ягод, ещё дольше до улыбки волны.

Нет воды – никто тут не жил, все только проходили. Может быть – пугались света без темноты.

4

Есть ущелье, проточенное ночью.

ВАРИАНТЫ (ГЕНТ)

Рынок, напротив зáмок. Оба в воде: рынок – чтобы приплыли, замок – чтобы не добрались. Но вода уходит в песок – и город снова и снова прокапывается к морю. Воду охраняют тяжёлые башни в острых колпаках. От дворца, где родился отобравший было свободы император, только ворота остались. Скатертью дорога.

Замок стоит на своём отражении, стены получаются ещё выше. Серый нетающий айсберг с птичьими гнёздами и пещерами где-то наверху, где появляется хоть какая-то округлость. Множество его глаз закрыты тяжёлыми деревянными веками. Держит землю тяжёлой клешнёй. Он громоздил один ярус власти на другой, раздувал казематы, требовал денег и в конце концов сам себя раздавил. Самим графам стало неуютно в его холоде, они перебрались на рынок, а замок стал фабрикой, сдался рынку. Но свобода и зданиям – и замок, пообещавший не давить, выпустили.

Он теперь помогает тянуться вверх, вместе со ступенями треугольных крыш и рамами окон. Город вырастил мозаичные цветы и большие выпуклые окна модерна. Поставил в окна корабли. Около одного из окон пристроились Адам и Ева с яблочным змием. Над порталом собора – стальные ласточки. Церкви сами замки с башнями по углам. Башенки на крышах домов – знаки свободы от налога. Башни на вокзале: путь – тоже крепость, тоже собор. Дома тоже путешествуют. Можно жить в доме, приплывшем по воде. Или в домах, заехавших в дом, в хаос граффити, манекенов, канатов, будд, складных стульев, масок и сундука из Африки, в световую пыль дизайна. А можно возить всё свое за собой на прицепе к лежачему велосипеду.

Рынок обстраивался аллегориями рек, соревнуясь блеском стекол и завитков, тонкостью и высотой шпилей, комодностью фасадов. Там ставили памятники тем, кто привёз прядильную машину или обеспечил поставки шерсти. Но оказалось, что деньги для денег давят не меньше замка. Ратуша столь велика, что её постоянно приходится реставрировать с какого-нибудь края. Зерновой склад или скотобойня прочным однообразием обогнали крепостную стену. И тогда памятник поставили тому, кто измеряет облака. На крыше дома гильдии вольных каменщиков танцуют мориску. Башню гильдии кожевенников отдали поэтам.

Ивы пьют из каналов. Дома опираются на текучесть воды. На набережной пасётся стадо овец. Памятник показывает фигу в окне. Чердаки крыши собора расцветают золотыми лепестками. Крышки кастрюль стали диваном, ложки и вилки – аистом. В безумной пушке живут бомжи. На магазине скачет единорог. Олень летит на крыльях к возлежащему философу. Диана может поменяться с Аполлоном луком и лирой. Почему бы не отправиться образовывать мексиканцев и перуанцев?

Потемневший от времени кирпич – не тяжесть, а уверенность: простоял пятьсот лет, простоит и ещё столько же. Некоторые дома только притворяются треснувшими, показывая на стене рисунок. Тени домов на соседних домах не упускают возможности отразиться в воде. Рыбы собираются по трое и договариваются, кому идти в магазин – угрю или камбале. Другие рыбы стекают по столбам ворот. Из стены улыбается улитка. В соборе висит кит во всю многометровую длину.

На мосту святой Михаил танцует изящные па со змием-сатаной. Под мостом колючие окна и огромные пластмассовые бело-синие цветы, которые на самом деле вполне живые. Мёртвый Брюгге тоже здесь – и это живая в своей печали девушка. Ночью камни еще белее. Интеллект – это куча различных кривых, заключающая в себе окна. Кто-то опирается на молот, кто-то на змею. Мост можно поднимать для прохода кораблей, а можно и поворачивать. Варианты движения движение и создают.

Кто-то кричит, кто-то закрывает лицо платком, кто-то смотрит спокойно и прямо. Девушка, на которой только лента на лбу и ботинки, загорает на остатках деревянного причала. Другая спокойно летит рядом с космонавтом, и ей не только скафандра, вообще никакой одежды не нужно. Кто-то прощается с отъезжающим всадником, кто-то с уплывающим рыбаком. Дом смотрит из-под карниза глазами бабочки. Над городом парят русалка с зеркальцем и очень самостоятельный дракон. «Помоги себе сам, тогда тебе поможет бог».

КАМЕНЬ НА КАМНЕ (ХЕРСОНЕС, ЧУФУТ-КАЛЕ, МЕГАНОМ, ЧАТЫРДАГ)

Став опорой ступне, но не дереву. Продолжая тянуться, проваливаться. Пробивая разлитую землю и гранёное море. Не прекратив свое течение, только сменив направление, вытекая из моря, обрастая корой, строя свои города, прорастая корнями в небо. В бухтах воздуха одно ухо горы к волне, другое к ветру. Воротами для кораблей. Ночью небо черпает гору и разбрызгивает ее по берегу. Глыбы цепляются за иглы сосен, раковины улиток.

Море расцветает о камни. Скорее разорванные, чем разломанные. Подгрызенные. Неустойчивые. Пряча в сером прожилки белизны. Внутри гор застревают книги и крыши, торчат обрезы страниц и углы черепиц. В зубчатом пространстве видно что-то из очень далекого – и не видно того, что в двух шагах и одном падении. Редкие жесткие тени не укроют, поймают сетью. Будущие острые крылья просят цветком рта. Постоянна только перемена.

Неровности ветра, стволы обтекают их, перетекая самих себя, укачивая волнами, проходя омуты стволоворотов, падая к камню, обнимая его, впадая в мелкие озера листьев, в тлеющие огоньки смолы. Медленные сухие молнии, бьющие из земли. Ответ жёсткости – сухость, умеющая течь. Какая тут уверенность. Но целому и единому с места не сдвинуться. Прозрачные капли звенящего стрёкота.

Поднимаясь от отравы неподвижности, падать между трещин к ударам моря. Добираться к нему через мурашки панцирей, закрученные носы, окаменевшие щупальца. Тяжестью волн отмечая бока и колени, вбирать спиной камни, слушая объяснения с кораблей. Свет растекается внутри воды. Плыть на волнах камней под тонкостью пола. Дрожь моря в тебе.

Рыбы с ногами радуги. Каменные колючки, каменные щипки. Иглы вытягивают губы. Мокрые одеяла обзаводятся бугорками глаз. Хвост бронзовой змеи Саргассова моря не умещается во флейте. Камни вытягивают черные шеи, глотают рыб. Слоны медленно вырастают из горы, направляясь к киту, положившему хвост на землю. Клетчатые крокодилы делят прибой.

Кружится, дарится. Хрупкостью лопаток. Касаясь прозрачной пустоты. Через плоскость соли, срезающую и море, и траву. Камень на камне не остается. По рельефам древнего дождя берегом окаменевших шагов. Флаги деревьев на бесконечных стенах. Крепости, приплывшие из стран стекла и стихов. Зубцы неба, зацепившиеся за зубцы стены. Ты – уголек между голубым и белым. Карандаш среди комодов. Тонкостью жилок на шее к камню выше роста. Спать как дельфин, половиной головы, чтобы не утонуть в тебе. Гладить тебя морем.

Улица древняя к древним улицам. Фундаменты и ступени. Чем старше, тем больше блоки стены, моложе всех кирпичи. Надгробные стелы, собравшись, стали башней у ворот. Они честнее крещения, вцепившегося в землю, пытающегося придавить всю округу. Пустые каменные кубы с непонятными отверстиями. Комнаты, открывшие свое время. Глиной и стеклом, рыбами и хлебом, рассветным мёдом. Желобом соли, веткой у колодца. Их тоже грызёт вода с неба и моря, туманом и пеной. Но никаким волосам не окружить колонну. И улитки выходят на стебли старой дороги к причалам. Чем больше видел, тем интереснее смотреть дальше и тем менее страшно умереть. Смерть всё более становится не своей. Так растёт из ветки и опадает от неё плод. Страшна смерть другого, и страшно, как близкий мне будет обходиться без меня, мир труден.

Ладони мёртвых раковин держат в полете. Мёртвые кораллы поднимают деревья. Камень, выдавленный огнем, оставшимся под его кровлей. Оттуда выходят лисы, туда ежи уносят плавленый сыр. Опираешься на меня не потому, что падаешь. Наклонившаяся твёрдость. Виноградники ветра. Белыми водорослями оплетены ветки в горном лесу.

Город ещё большего камня, где нет стен домов, есть одна стена, в которой они. Позволяющая жить в себе и хоронить мёртвых. Становящаяся очагом, сиденьем, даже крюком для повисшего света. Цветы и трава поднимают легкой сухостью. Слишком многое есть, чтобы встретить здесь, чтобы тратить время на приготовление к там. Если там наступит, встреченное поможет встретить и его.

Осы ночью едят чёрными полосками, днем жёлтыми. Можно передать привет пирамидам, можно идти по рельсам. Столько времени не бывает, если ночь здесь. По древнему древному пеплу. Уход очищает, даёт дорогу другим возможностям. Я появился из бесконечных уходов – почему им остановиться на мне?

Вдали море соединяется с небом, здесь камень разделяет их. На дне ночи медленно распрямляется Млечный путь. Хорошая смерть похожа на звёздное небо. Есть туманности из звёзд – и из пыли. Камень, бывший огнём. Камень, бывший жизнью. И земля, которая стёрлась, но не стала камнем.

Никогда не знаешь, что под ногами. Там вода оставляет тысячи занавесок. Сахарные головы обступили пластины грибов. Кораллы, не видевшие моря, розы, не слышавшие земли, озёра, в которых не было неба. Железные иглы, не касавшиеся кузнеца. Колонны теней и тени колонн. Рост – слоями камня на слои тени.

Кости пространства, лёгкие, которыми дышит гора. Мир без прямых. Твёрдые следы никогда не спящей воды, прорезая и добавляя. Щупальца памяти, орехи времени, тянущиеся друг к другу соли. Пустота раздвигает камень, она сильнее. Долгие круги капель пересекаются.

Лёгкость стеклянных трубок, перепутанные этажи пустоты. О пространстве узнают по его дыханию. Волосы камня в воде, гладкость песка спрятана внутри. Лабиринты желаний, ответы подземному ветру. Ленты озёрных берегов. Камень кончается каплей. Память всегда размывается и всегда остаётся. В темноте тишины под твердеющей пленкой медленной хрупкостью белым по ржавому.

Наконец – где камень живет один. Прорезая море акульим плавником. Разлинованный играть в шахматы. Глотающий ложку посреди тропинки. Твёрдый до дельфиньего свиста. К нему – только склонившись пополам над пустотой. Рослые фигуры в балахонах серой глины, не дойдя, толпятся в оврагах. Дерево в редких гостях. Песок стал твёрдыми сотами и перепонками.

Головокружение тропинок. Пространства, которое просит остаться, одновременно утягивая дальше. Головокружение твоего присутствия. Многоцветное спокойствие, невозможное без подвешенности в воде. Гора тоже плывёт. Серая сжатость с открытыми ладонями бликов. Улыбка грота. Камень – оставаться ждать. Жить в постоянном исчезновении. В синем фанерном домике ремонт птиц. В камне есть окно, и ящерица улыбается из него.

БАШНИ (САН-ДЖИМИНЬЯНО)

Ящерица в белую крапинку, улитки и голубь пьют за внешней стеной. Она поросла травой, жёлтыми цветами, но не стала мягче – или ворота шире. «The Soul selects her own Society». До одиночества ещё узкая дорога и ещё стена. Оно трудно, но до него труднее.

Не суживаясь, не наклоняясь. Не разбавляя подъем окнами. Внутри темно, без внутреннего света бесполезно и пытаться, никакое небо тут не помощник. Не пряча следов роста – впадин на стенах. Одиночество – чтобы в нем жить. Башня тяжела и угловата – но иначе ей не вырасти. В одиночество трудно войти (и выйти) – дверь в пустоту на втором этаже, хрупкость приставной лестницы или гибкость верёвок.

Рынки, сады, дома – башне они тоже нужны – но чтобы уйти снова. Она растет из крыш, под углом к их углам. Дом – одиночество, не сумевшее вырасти, повзрослеть. Из того же материала, но теснящееся чешуёй, не добравшееся до пространства, с заплатами заложенных окон, подающее друг другу руки над улицей. Между домами нет неба, оно там, где одиночество. Площади – только колодцы. Крыши обрезают небо (обрезки-ирисы падают вниз), башни – входят в него. Хотя в небе не только луна, но и молния, и падение с башни – падение до конца.

Одиночество – встреча. Его боятся те, кто слишком хорошо о себе думает: если он не с нами, он одинок. Встреча не с другим человеком – с ночью, мягкими волнами холмов, пятнышком на стене, серебром оливы, книгой. Чтобы встретить, надо собраться во встречу – другие тут только мешают. Обострение чувств и сознания. Встреча с собой. Страх одиночества – знак того, что некому и некого встречать. Одиночество – утверждение существования.

Не чтобы поднять колокол. Не чтобы гаркнуть земле, что пора молиться аллаху. Направление одиночества – вверх. Дороги от одиночества – вниз. Башни сходятся на пустых пространствах, к тихим красным рыбам переходящей из арки в арку воды, отражающей плавные круги колонн. Над ней блики спят, ладонь под щёку, ступни в мох. Башням – не переставать быть собой.

Башне вровень только другие башни. Настоящая встреча – в воздухе. Оттуда не имеют значения и вида улицы. Путь птицы и одиночества – поперёк домов. «И становится небом, но не растворяется в нем». Встреча со своим делом – пусть маются те, у кого его нет. Встреча с тем, что за человека никто другой – смертью, но и любовью. Одиночество – время роста. Никто не видит, как растет дерево – можно только вернуться и встретить его выросшим.

Из спокойного серого, точного и прямого. Взятого с земли. Не вавилонские – каждый свою. Не избранная – построенная. Слишком высокая – падает. Но только тогда и узнáет, что слишком. Без одиночества нет гордости, без гордости – одиночества. Даже тени жесткие. Пропускает арками. Здесь люди догадались беречь. Но на такую редкость надеяться не стоит. Башни ломает желающий распоряжаться – также и чтобы отнять рост. Одиночное заключение ужасно не одиночеством, а помехой свободе одиночества. Право на одиночество должно быть признано так же, как право на жизнь – потому что жизнь немного стоит без одиночества. И однокомнатная квартира вполне может вместить стометровую башню. Есть землянки, считающие себя башнями, но не доросшие и до дома.

Одиночество – цветок внутрь, хочет быть подаренным. Выходит, чтобы с другими создать землю. Это невозможно в одиночку, но это только земля, без неё не будет цветов, но она – лишь один цвет, только одно имя. Одиночество остается одиночеством, даже если обнять, но только его и можно обнять, зная, что не обнимаешь пустоту.

И земля отвечает. Приближаясь дымом и паром. Солнечными часами и лунными спиралями, осликами и драконами стен. И змея спокойно смотрит в глаза, маска прикрывает затылок. Горечью маслин, желтого кипения цветущего лавра. До тумана горизонта (который всегда в тумане). Даже мостовая начинает изгибаться закручивающейся волной.

Вырастая в движение ветра, можно выстроить дом на крыше одиночества. Но чтобы пропáсть, надо сначала быть. Только башне быть безбашенной.

ПОЛ ВСТРЕЧИ (СИЕНА)

Не картина на стене, говорящая только издали. Но и не то, к чему потом попытаются пристроить название искусства – несмотря на то что оно не умеет говорить ничего, кроме названия. Камень, ставший полом. Блеск тысяч фигур, бросок тысяч линий. Мудрецы и рыцари, но и змеи, и черепахи под их ногами – и все они под ногами вошедших. Идущие по полу не унижают его. (Под чьими ногами вошедшие? смотрящих с высоты незавершённого – основания для взгляда на то, что было? быть основанием – не унижает.)

Город с именем краски. Светло-коричневое, рыжеватое, сохранившее сумасшествие семисотлетних улыбок и скорость коней на улицах, потемневшее тепло. Из того же цвета и крыши. Но герб города – черное и белое. Белыми и черными линиями – собор. Тьма – основа, а не зло. Башни, установив высоту одинокой крепости, подтягивают к ней дома для жизни. Гордая. Но сказавший это не менее горд. Увидеть мир иначе – на меньшее не согласно. Не гордое – не искусство. Гордое – одновременно скромное. Дома повторяют склон горы, сплотившись, как она. Но они – не гора.

Ворота вышиной деревьев и следующей вышиной неба над ними. Небо ведёт улицы. Стены, на которых стены, прибавляя к глубине колодцев высоту холмов. Место отмечает себя водой. Вода дикобраза, вода дельфина, вода черепахи. Арки домов воды, где ходят мхом её волны. Окна разделены тонкостью одной или двух колонн – чтобы не были слишком широки. Чтобы не захлебнуться пространством? и над окном другое из камня. Но рефлектор площади собирает девять лучей на башне.

Карниз оборачивается пастью змеи. Мучительность лиц фасада посреди мраморного цветения. Полосы на стенах соборов – так они росли отложениями океана. Лев, несущий в зубах добычу – лишь основание для колонны. Образы здесь – не в копоти полумглы высоты. Искусство – пол, по которому идти навстречу. Порыв атакующих всадников, змея в гнезде серьезного орла, совсем не христианский Гермес Трисмегист. В чаше для святой воды плывут акулы и угри. Пол колеблется, увлекаемый фигурами, увлекая ими. На устойчивом встреча не получится.

В новеллах других городов любящие, если не могут встречаться открыто, хитростью и ловкостью находят путь и продолжают вместе обманывать всех долго и счастливо. Здесь Лавинелла из новеллы Баргальи мечтает об увиденном юноше, любит его до сумасшествия – идет к нему под маской во время карнавала, проводит вместе ночь и исчезает, счастливая, обманув и не открывшись. Сохранив свободу. Потому и сбежала сюда с Капитолия волчица, унеся близнецов, хотя сильно похудев по дороге.

Змея смотрит из своего кольца. Зубцы вокруг Кортиле дель Подеста переходят во внутренние стены дворика без площадки для стрелков. Место, откуда стреляет воздух. Или здание защищается от внешнего воздуха зубцами снаружи, но и от внутреннего воздуха тоже. То, что легко впускает в себя – не искусство. И не то, что выпускает легко. Змея стены между городом и спокойствием холмов.

Углубления в фасадах под будущую облицовку. Под воображение смотрящего. Заложенные окна продолжают жить изгибом арок над ними. Рог единорога продолжен течением воды.

Неплоскостью площадей, разнооконностью домов. Поднимается ступенями домов, падает насквозь улицами. Чуть проступая из дверей зеленью рельефов, сцепляясь с воздухом зубцами. Верхний путь не прямой, но самый быстрый. Склоняя свет голубой печальной ладонью, скорописью нового витража. Готовность жить с произведением и посредством произведения. Встреча готовности человека – и способности произведения обеспечить поле для этой готовности. Пол – половина, только возможность. Пол – разделение, поэтому возможность. И принимающий, и дающий. Сложенный из расщеплённого, поддерживающий тем, что не впускает. Длинное сердце города открывается глубже ворот. В него невозможно войти – но возможно попытаться встретить.

СИЦИЛИАНСКАЯ ЗАЩИТА

1

Здесь говорили, что начало всего – огонь. Здесь он даёт землю – по его склонам виноградники и поля. Гора огня даёт воду, собирая её наверху. От огня и стены домов, и булыжники улиц. Огонь – воля, и это всегда знали. «Волю силой не задуть; она, как пламя, борется упорно, хотя б его сто раз насильно гнуть». И его упорное движение напоминает, что длительность меняет больше, чем интенсивность. Он прожигает – проживает – каменные страницы и оставляет после себя острова. Он гораздо больше чудища, придавленного горой и плюющегося ядовитым пламенем, фантастичнее циклопов, которые всего-навсего пасут овец и поедают путников.

У огня есть свет, но цвет его чёрен – возможности собираются в темноте. Солнце, если убрать его лучи – почти абсолютно чёрное.

Огонь непредсказуем. Никто не знает, где и когда он появится в следующий раз. Начинается вспышкой, взрывом – а потом может укрыться внутрь застывшего себя и продолжать течь там. Не любит, чтобы за ним подглядывали, и ломает фотоаппараты. Смешивает с туманом свое дыхание из-под земли. Плещет черными волнами в пене.

Твёрдый огонь чёрен, клочковат и хрупок. Тот чёрный лед, что горит на губах. Держит на себе снег – чтобы раскидывать себя по нему. Огонь – любитель графики. Начинает с углов и трещин. Режущим чёрным стеклом.

Громоздит и торопится. Тянется из-под земли к огням неба. Огонь – вселенная, и показывает космос на земле. Лунные пространства, затягивающие геометрией и пустотой. Провалы и гребни. Пейзаж, отучающий переменами от постоянства. Воронки воды втягивают, воронки огня выбрасывают – и притягивают взгляд. Горы угля – что сгорело и что будет гореть, имеет один цвет. Твёрдая ночь. Чёрная земля, на которой не удержаться, из которой расти. Пятна сухой ржавчины, полузасохшей крови полупогасшего пламени, медленного огня.

Воля, что строит и разрушает. Этим греет. Привлекает приблизиться несмотря на опасность. На перемене, пока она горяча, зреют плоды – потому от неё не отходят. Сила воли опасна без способности на неё наплевать, без улыбки – но на то есть море с его бликами внизу.

Огонь идет к морю, море отдергивает берег, и город на берегу снова и снова выныривает из затопляющего камня, приобретая его цвет, обдирая об него кожу, надламываясь в переулках. Последний раз со слоном (они тут жили, хотя несколько измельчали) и египетским обелиском (к Египту здесь ближе). Дерево снова собирается из голых плоских корней. Воля против воли.

2

На другой стороне другая гора. Происходящее в месте меняет его имя. Кто жил на суше, звали это просто гора, ирука. У плывущих по морю первый звук превратился в э, имя Эриче стало сходным с эросом. Семьсот пятьдесят метров над морским перекрёстком. Там сворачивали парус, откладывали весла и медленно поднимались к храму – Афродиты, Венеры, Астарты, Торук, Потнии, Иблы, у нее достаточно имён, она не настаивает на превосходстве какого-то. Мореплавание без неё невозможно – цели не будет, и сил не хватит. Может быть, здесь и могила Миноса (кто найдет её – скажет, как звали богиню любви у минойцев). На таком пути нужно, чтобы пространство кружило голову – берег, мысы, дороги, поля, облака, до столь же огромной скалы, ещё ближе к морю, ещё каменнее. Кто взял дар той, кто служит богине – помогает богине жить дальше, в чувстве очень много энергии. Голубка летит с красным голубем. Если не будешь помнить, что это есть – этого и не будет.

Храм на отдельной скале, на высокой стопке белых страниц. Нос каменного корабля – к морю. За узким перешейком – город. Светло-серый, спокойный, треугольный, как остров. Как удержаться на уровне храма любви? спокойствием? точностью? отдельностью домов? Узкими улочками – не проспектами. Дома будут ступенями. Камнем на камне – живое зелени скрыто внутри домов. Церкви почти без окон – хватит внутреннего света. Окна с колоннами на углах башен – высоко, не подойти. Улицы пусты, любовь живёт в одиночестве. Стену города сложили циклопы, на камнях карфагеняне написали «дом», «рот», «глаз». Маски по сторонам входа. Под окном скрещенные руки. Сорока обмахивает хвостом купол. Колокольня была башней для взгляда вдаль. Собор летит ласточкиными хвостами на крыше.

На месте храма сейчас замок норманнов – но он и зовется замком Венеры – охраняя место? Но богини там сейчас нет, она везде, где сможешь её встретить. Хотя, когда любящих мало, она недовольна, и гору затягивают облака. Любовь тоже воля.

А под горой живут на серпе, жнут в море из пены такую же белую соль и огромных рыб, которых продают в Пещере. Прибой подарит кусочек керамики с цветами, сад – надутую, пустую, но очень острую колючку. Медленные часы показывают только сутки. Лопоухие дельфины приводят воду. Это всё нужно – и всего этого совсем недостаточно.

3

На островке жили перепёлки, через пролив росли дикие груши. Нимфа устроила на островке источник с ивами и белыми утками – может быть, она же, посмеиваясь, посоветовала воде вытесниться для открытия закона. Комедию тоже придумали тут, недалеко от науки. Дальше построил замок Маниак – но гораздо большие маньяки затем разобрали на укрепления и театр, и амфитеатр, и алтарь Зевса. Но на всё и у них сил не хватило. За последним рядом сидений – ниши для погребений, мёртвых тоже нельзя оставлять без театра, они смотрят из своих трагедий на трагедию на сцене. А дальше живые мёртвые приглашали камень из белой стены стать городом. Потолки там рушатся, только ухо слишком узкое, чтобы упасть. Колонны держат тени. Арки над окнами – пышной причёской над лицом.

Размах классики храма Афины слишком легко стал кафедральным собором. Или колонны только спрятались под крышу, пережидая бурю? Мрамору барокко трудно угнаться за разнообразием их белизны. Хотя церкви тут тоже беспокойные, могут повернуться на месте, оставив окно-розу ветру. Часть арок перспективного романского портала сбежала от колонн. Фасад в мелкой ряби волн. Святые гасят фитили бомб. Может быть, своды собора – тоже ухо, которым человек слушает себя? Зелёный и фиолетовый над колоннами окон.

Гигантская воронка умопомрачения хочет вылить землю в небо, но земля не поддастся. Не только у Марафона, здесь тоже отбили нашествие востока на запад – и после этого в город пришла вода сквозь скалу, к театру и к мёртвым. Далеко наверху шляпка гвоздя – скреплено прочно.

Возят тут крылатые змеи. Лев припаркован у лестницы вместе с мотороллером. Тот, к кому вытеснилась вода, превратился в знаки – его гробница не его, формулы не похоронишь. Рядом растет папирус, писать будет на чём. Тут и жить Изумлению мира – на конце длинного мыса, на суше среди волн, в тяжести ударов и лёгкости пены. Зелень оливок касается мхом свежей двухтысячелетней белизны камня – и непрочных ночей внутри него.

4

Оказалось, что Древней Греции лучше не в Греции (там на неё друг за другом накидываются разные современности, турки и козы). Отойти в сторону, чтобы остаться собой. Недалеко от моря (какая Греция без моря), чтобы оно блестело в проёмах между колонн. Недалеко от солнца. Дальше торчащих вертикально и смотрящих друг на друга каменных столбов, дальше не человеком сделанных пирамид. Дальше дороги – чтобы можно было подходить и смотреть на медленно вырастающее. Тенью на фоне неба издали, колоннами света рядом.

Мрамор чувствует дыхание Сахары за морем и становится рыжим, песочным – оставаясь прочным домом пространства. Колонны держат то, что хотят, а не то, что на них положили. За две с лишним тысячи лет можно было стряхнуть лишнее. Вертикали рядом с лежащими полями. На камне печать ракушки.

Храмы давали уверенность и тень. Говорили, что мир может быть понят. Что есть что-то большее, чем повседневность (для этого боги – лишь предлог и псевдоним). Что человеку по силам установить в воздухе камни. Потому они – основа. Потому и остались – а еще ступени площади для народных собраний и фундаменты домов. Храмы тяжелы, как тяжелы многие боги – только время, разбирая их, стирая раскраску, лишая богов власти, добавляет лёгкости. Оно впускает в храмы настоящее небо. Освобождает их от богов. Храмы использовали в качестве образцов, но копии не оживают.

Фундаменты – лабиринт. Тайна прошедшей жизни серебряной нитью во тьме. Замочные скважины башен, дома-печи. Хаос упавших камней возвращается в скалу. Колонны становятся рощами деревьев. Платить серебром олив и смотреть глазами их стволов. В стенах ущелья песочные часы и хранилища. Полузмея-полуженщина ловит рыбу. Спят навытяжку на спине атланты-теламоны, роботы пятого века до нашей эры, собранные из каменных бубликов. Во впадинах, посвященных воде, поселились цветы.

Пожертвуем хтоническим божествам по конфете на круглом алтаре (вряд ли им раньше кто-то давал конфеты). Ближе к земле камень чернеет. На нем снова писать белым. Море тоже рисует белым на коричневом кувшинов. Те, кто жил тут ещё до храмов, пили из ласточек и цветов.

5

По одну сторону – вдали гора живого огня, белым висит в небе над дымкой окрестностей. По другую – рядом город мёртвых с домами больше, чем у живых, которых эти мёртвые явно хватают. Они живут тесно, стена к стене, без единой травинки, разве что с парой кипарисов, и, кажется, злы ещё и поэтому. Около них громадные пустые арки того, что умерло, не родившись. Поблизости озеро, где Аид утащил Персефону – и ему (заодно и трехголовому Церберу) за это поставили памятник. Здесь ходила Деметра, смотрела за посевами, искала дочь – ей памятника нет. Люди здесь попробовали стать свободными – в тот раз не получилось.

Город тоже в небе сгрудившимися светло-серыми башнями над светло-серым обрывом. Над мозаичным полом полей в стенах коричневых скал. На соседней горе другой город – или этот же в зеркале?

Тяжкий фасад собора взгромоздился на лестницу, ему показалось мало, и он добавил себе третий этаж – зачем-то с часами, будто в этой тяжести время куда-то сдвинется. Крепость в крепости. Холод прозрачных балконов. Арки над окнами пришли из Каталонии и отсюда уже не выбрались.

Мог быть город, чтобы жить далью, растить пространство. Но дома повернулись вовне глухими стенами. В самом высоком месте – ещё крепость. Смотреть – только выйдя на край в ветер.

Щекастый субъект вместе с орлом вцепились в голову терпеливой лошади. Жопа с ушами разводит руками, которые из нее растут. На них скептически прищурилась морская дева-змея с мечом в компании осьминога и переплетения дельфина с ласточкой. Море тут далеко, но оно приглядывает за каждой точкой острова, который без моря провалился бы.

Так получается из подавленного восстания. Но право на него неразрушимо, если живые им не пользуются, многие из них живут хуже мёртвых. Есть ленты дорог. Они уводят. Городская стена давно треснула. Лучше смотреть не с башни, а с камня Деметры.

6

Замшелая дверь, кажется, что её никто не открывал лет двести, пока думаешь, куда теперь идти, она открывается, и за ней квадратный внутренний двор и колонны потрепанного палаццо с бюстом хозяина восемнадцатого века, габсбургским двухголовым орлом. Но внутри мрамор и красное дерево – или хотя бы их имитация. Город двухсот девяноста трех церквей и денег, исчезающих из казны в никуда. Громадных процессий с мощами и свадеб с не меньшей толпой – организации людей для несвободы. Оперного театра размером с парижский – при далеко не парижском числе жителей. Слишком близко восток – пусть он тут на юге.

Между колоннами вместо входа каменная кладка. Она же – в проёме окна. Костюм, где самое новое – заплаты. Верхние этажи еще больше пропитаны дымом, комнаты небом насквозь. Или стараются легкостью арок взлететь в небо от массивных блоков цоколя. Штукатурка сыплется с карнизов, сил хватает только на ловящие её сетки – не на ремонт. Леонардо нашел бы здесь много источников вдохновения в пятнах на стенах. Тяжесть стен позволяет выдержать разваливание, но оно делает их ещё тяжелее. Колонны открывают пространство уходящих вдаль пещер. Морской порт, где не найти моря, чтобы поплавать.

Выверен до камешка дворец, прячущийся за рядами бойниц в стенах, арабских зубцов на крыше. За ними же прячется кафедральный собор. На его стенах не скульптуры – голубые орнаменты мечетей. Любопытство и подвижность квадрами античной кладки глубоко под дворцом. Над ними карета очередного Фердинанда. В мозаике капеллы кресты вплетены одним из элементов в арабский орнамент. Золото святых между сталактитов Магомета. А ниже лучник охотится на оленей, павлины несут хвосты, перепончатолапые львы бросаются на людей и коней. Восточная пестрота мрамора. Слишком тонки арки, чтобы сдвинуть массивность стены.

Норманнские церкви, похожие пропорциями на Каабу, с маленькими полусферическими розовыми куполами, взятыми с мечетей. Шлемы смотрящих из-за забора водолазов. Окна в решетках арабесок можно перепутать с полом. Резная колокольня, где камень становится оборками занавеса. Золото пытается не оставить свободного сантиметра на стенах, заменить внутри свет. Пёстрые колонны, притащенные откуда пришлось.

Рыба-меч поднимает свой нос на прилавке – но её хвост уже съеден. Большие блоки в углу сарая похожи на кладку греческих стен. Утащили? Перестроили? Сарай – храм этих кварталов. Пирамида разнокалиберных досок, которым давно пора на дрова, но их ещё надеются продать как доски. На колокольне хватило сил положить тонкий блин на колонны и подвесить к нему колокол – выше ни шпиля, ни башни. Археологический на вечной реставрации – вместо него музей набальзамированных трупов в катакомбах. Мафия – что мафия? Она тут дети малые, она государство не захватила.

Полено с тремя ножками было табуретом во времена сикулов. Жители подпирают стены, взирая на улицу – когда идешь обратно через три часа, они в том же месте в той же позе. Процветает искусство вытаскивать кошельки из карманов. Не уследят за всем страдальческая полиция и собранные попарно окна-глаза.

На королевской горе мозаики разбежались по всем стенам, ангелы улыбаются, Ной зовёт тварь в одно окно, а её пару – в другое, висят на плечиках ризы, фонтаном и арабесками заглянула Альгамбра, но стёкла от каменной головы сюда не дошли. Фонтан стыдят за обнажённых русалок – ох, далеко отсюда Эриче.

Семиглавая гидра хлопает крыльями под императором. Церковь на тяжелых ногах переходит дорогу. Бесконечные лезвия рыб свернуты в ящиках. Герб над воротами переплетением древесных корней. Птицы склонили текучие шеи до лап. Ниша с мадонной не поддержит рушащуюся стену. На древней колонне сторожевая будка. Порт караулит геометрия – четырехугольная пирамида, треугольная призма и цилиндр, вписанные друг в друга. Куб стоит с давно закрытыми глазами в ушедшей воде, вспоминая отдых уединения.

Бельё вдоль и поперек узких улиц. Неаполь – но меньше весёлости на лицах, больше безнадёжности впиталось в стены домов. Радость утащили в небо, на верхушку колокольни. Сиканы, сикулы и элимы, греки, карфагеняне, римляне, византийцы, арабы, норманны, французы, арагонцы, каталонцы, кастильцы, неаполитанцы, сардинцы. Красные рубашки Гарибальди и тёмные очки мафиози. От апельсинов до огня. Но почему страна никогда не владела собой, становясь добычей, за которую дрались другие? А как удавалось этих других прогнать – начинался такой хаос, что любой захватчик оказывался лучше. Но все и приносили сюда что-то. И кто здесь живет? Грекоримоарабонорманноиспанец? Остров южной тоски, слишком много потерявшей в прошлом.

Улицы упираются в вид горы. На них продают новые и усатые книги. Усачи держат балконы. Дерево, растекаясь корнями, снова и снова спускаясь с воздуха, превращается в лес. Змея выползает из колосьев. Труба заканчивается фейерверком пальмы. Солнце сдувает корону со льва.

7

Каменная голова смотрит в море. У неё еле спасся в бурю норманнский король и приказал строить собор выше города, ниже головы. И вырезали из скалы – меняющееся, как море.

Башни – спорящие замок императора и пирамида папы. Орнамент потолка делали арабы. Колонны из римских построек на тысячу лет древнее собора. Золото мозаик из Византии. Апостолы говорят друг с другом, а не взирают на Христа. На капителях серьёзные держат щиты с гербами, носатые улыбаются среди цветов.

А витражи – путь нашего времени от определённости фигур к динамике линий и цвета. Переплетения прутьев – гнёзда птиц и одновременно огня. Переплетения холодных голубых и розоватых искр. Кристаллы густого красного, чёрного, синего. Перья всех оттенков рыжего. Серо-зеленоватые водоросли. Пожар города в голубой ночи. Красные листья, тающие на блеске льда. Поле ромашек в пуху одуванчиков. Вспышка огня, прокладывающая дорогу между кровавых и фиолетовых зубов. Красные и жёлтые рыбы в радости спокойных волн. Рыжее солнце-комета над зелёнокраснобелокоричневыми джунглями. Стая синих рыбок, изгибающихся среди красных кораллов. Пузырьки воздуха внутри голубого неба-воды. Белый свет, пробивший ржавый камень. Изумруд сумерек. Столкновение света и тени – где в тени вспыхивают вершины гор, куда уже дошёл свет, а на свету тьма живет во впадинах. И среди превращений возникают лица, деревья, птицы, дома, полеты светляков, водопады. Не повторяется ни один. Ответ ответу в конце задачника веры – разнообразием и переменой. Ответ свободы. Свет, что держится на романской крепости и оживляет её. Выдержит и пойдет дальше.

Голова крепкая, угловатая, лысоватая (но волосы еще остались), погрызенная водой, с храмом Дианы и церковью Анны, древней цистерной и замком поновее. Ветер в такую не проберется, кружится снаружи так, что опасно подходить.

Внизу чешуя черепиц на белых рыбах. Три рыбки целуются под короной и дают пить, если попросишь. Каменные кольца выступают из стен. Баки для нефти и оранжевые сети. А ближе серое море с серыми зубами рифов и волн, способное дать в зад ещё не одному королю или президенту. В него уходят стены домов, пристани, лодки. Дома раскрываются арками – дать жильё и лодкам. А дальше снег на высоких скалах. В квадратных прорезях камня вода с гор – приходи и стирай одежду. Сейчас, тогда будущее будет.

ПЧЕЛЫ МАЛЛИИ (КРИТ)

Глина, зерно, оливки, виноград, дерево для кораблей – больше и не надо, остальное можно привезти, если понять дорогу моря и решиться на неё. Пчёлы Маллии держат соты и каплю мёда. Но доля живущих в городах – не меньше, чем в промышленной Европе конца XIX века. Гончары, литейщики, плотники, команды кораблей. Те, кто должен был постоянно придумывать и решать. От этих пчёл не отказался бы Рене Лалик (им 3800 лет); Пикассо – от собаки, лежащей углом на крышке сосуда из Мохлоса (ей 4400 лет); Матисс – от антилоп, очерченных несколькими точными линиями на стене Акротири (им 3700 лет). Трехногий столик оттуда же – гнутые ножки-лапы, резное дерево, Франция, XVIII век – залитая гипсом пустота в вулканическом пепле XVII века, только до нашей эры. Встреча – удивление лёгкости и свободе.

А перед этим на маленьких островах чуть севернее играли на флейтах и арфах. И клали в могилы спутниц? проводниц? каменных женщин, тонких, как мысль и печаль, ничего общего не имеющих с огромными грудями и бёдрами богинь плодородия. И глиняные диски со спиралями, треугольниками и оспинками волн, рыбами и кораблями.

Длинноклювые сосуды с обозначениями грудей – а порой и серёжек. Кувшин-женщина-птица. Кувшин-человек-поднявший-руки-и-обхвативший-голову. Бокалы с тончайшими стенками, которые так и называют яичной скорлупой. Точность ручки, переходящей в горлышко. На керамике рыбы, ракушки, листья, лилии, крокусы, чешуя. Белый ромб, из каждой вершины которого вихри. Колючие выступы, как на панцире краба. Острые волны шторма. Рельефы из ветвей, рогов, цветов, дельфинов. И они понимали, что случайные пятна – украшения. И нашли бы, о чем поговорить с японцами, делающими чашки для чайной церемонии.

Чашки, сцепившиеся хвостами. Сообщающиеся шары с единым носиком. Или соединённые и через ручку. О единстве раздельного знали уже тогда. Нечто из Закроса из ажурных колец, чьи внутренние полости соединены и направляют жидкость по сложным кривым. Раскрывающиеся цветы черной глины. Острые лисьи уши, вырастающие из обода. Блюда, на дне которых встречают птица, собака, лиса, бублики, а то и целое стадо с пастухом. Ручка может уходить внутрь чашки и прикрепляться к середине её дна. Из середины тарелки может вырасти вполне чайниковый носик. Постмодернизм: сосуд, в котором лежит множество сосудов такой же формы, только маленьких. Ручки можно приделать к кувшину поперёк оси, можно вдоль, а можно одновременно и так, и так, и еще под 45 градусов. Круглый кувшин надоедает – можно сделать что-то сжатое с боков вроде глиняной дамской сумочки. И необязательно делать край чашки ровным – избегая нудности окружности. Даже что-то вроде носика чайника раскрывается кривыми лепестков или ореолом расходящихся лучей. А можно завернуть края вглубь складками едва ли не ткани – из глины. Мир вариантов.

Расширение колонны вверх – путь в воздух, к ласточкам? Не восточные дома, повернутые наружу спиной забора – другие, встречающие мир огромными просветами. Не симметрия фасадов, а модерновая свобода компоновки комнат. Двор – не колодец, а вершина холма. Та пустота, что в центре. Остальные строения – спуск от неё.

Тонкие широкоплечие мужчины. Женщины с открытой грудью над колоколом юбок. Попробовал бы кто таких запереть дома. Они свободно сидят на праздниках, смотрят на приплывающие корабли. Одну так и прозвали парижанкой. Их волосы – волны моря.

Возможность иной жизни, чем глушащие врагов дубиной фараоны, сдирающие кожу с врагов ассирийские цари. Без упоения завоеваниями – с водопроводом и канализацией. У городов не было оборонительных стен – хотя на острове хватило бы места для десятка государств, пытающихся выяснить, кто главнее. У дворцов тоже нет оборонительных стен, кое-где они перетекают в городскую застройку – тот, кто там жил, явно не прятался от окружающих за дивизией войск специального назначения. Ширина лестницы в Фесте – не для того, чтобы стража пропускала по одному. Не было храмов – святилища на вершинах гор или в пещерах, комнаты-святилища во дворцах или в домах. По ступеням вниз – для встречи с подземными богами. Столик с дарами богам поддерживают дельфины. Природа и так велика, пугать величием статуй богов или посвящённых богам построек никто не собирался. Ни строгого взгляда с икон, ни адских мук. Лёгкость и свет – фресок и световых колодцев в домах. Не гигантизм статуй – неожиданность и странность самого малого, печатей. То, что в Древнем Риме было скульптурным портретом, здесь, может быть, начало появляться именно в печатях, характерности и экспрессии лиц на них.

И если на большом Крите всё-таки дворцы, сила быков и осьминогов, на маленькой Тире – дельфины с голубыми боками и ласточки с красным горлом и длинными до исчезновения хвостами. Там носы кувшинов задраны выше, профили женщин тоньше, позы свободнее, а дворца до сих пор не нашли, похоже, его и не было.

Фрески. Выгнувшие нос и корму корабли рядом с выгнувшимися дельфинами. Ласточки, целующиеся в полете над весенними лилиями. Девушки, собирающие крокусы.

Забота о тонкости и кривизне, изгибе скорости – не классической уравновешенности. Акробат кольцом на эфесе меча, осьминог распространяется по выпуклости кувшина. Его щупальца не могут остановить свои извивы, изучая мир вокруг. Беспокойство спиралей. Немыслимые повороты фигур богов, людей, животных на печатях. С одной стороны продолговатого сосуда – дуги дельфинов в прыжке над волнами. С другой – дуги антилоп в прыжке над травой. Общее – скорость и свобода. Белые животы дельфинов сливаются со светлой глиной Акротири. Летучие рыбы Филакопи. Воздух.

Кружки, в которые ничего нельзя налить из-за вертикальных щелей в стенках чуть не во всю высоту. Множество цедилок с дырочками – для чая из трав? Такие же многодырчатые кружки – курильницы? Некоторые обвиты змеями. Другие змеи в руках у богинь, третьи свернулись кольцом, подняв головы. Радость не боится змей – зовёт их радоваться вместе, и змеи улыбаются. Они – подземный мир, стрекозы – воздушный. Тонкие листья на стенках чашек.

Очень много удивления на лицах. У греков оно было, но в искусстве они его спрятали, ему пришлось ждать до времен романского Средневековья. А на островах удивление можно было взять еще у дельфинов, у птиц.

Игрушка – тоже лодка с зигзагами волн, нарисованными на боках. Хоронили в глиняных ваннах с рыбами на стенках изнутри – опускали в воду подземного мира? Или в огромных пифосах, где хранили зерно – мертвый запасён для будущего?

И это длилось лет 600. Но запас вышел. Остров захватили те, кому и в могилы клали оружие. У кого дома на материке на фресках не птицы и цветы, а сражение и охота – или ослоголовые чудища. Остров заполонили примитивные статуэтки богинь с воздетыми руками – если люди не в состоянии справиться с собой, они принимаются молиться. У некоторых богинь в прическе коробочки опийного мака. Осьминог редуцировался в нечто глазастое комарообразное, из чего налево и направо вылезают две тонкие нити, уложенные заборчиком.

А потом пришел конец и такому. Исчезла даже письменность – появившись через несколько столетий уже на другом, алфавитном, принципе. Люди спрятались в хижины, прилепившиеся к стенам почти недоступных ущелий.

Стоит ли списывать на извержение или цунами? Живая культура выдерживает. Дворцы уже разрушались огромным землетрясением, после него изменился способ каменной кладки, изменился стиль керамики, но на развалинах появились дворцы больше и сложнее.

Что оказалось в нехватке? Может быть, отдельность? личность? Не было литературы. Таблички победивших микенцев – бюрократическая писанина о лежащих на складе тридцати исправных колесницах и пятидесяти неисправных. О потере такой письменности едва ли переживали переписанные по рукам и ногам. Нерасшифрованные надписи критян есть и на золотых кольцах, там, конечно, едва ли о трёх мешках зерна. Но слишком они коротки. Разве что обращения к богам? Литература была под фараонами, под шумерскими владыками – здесь её не оказалось. Может быть, не оказалось тех, кому она могла быть нужна? Родовые гробницы забиты костями доверху, использовались тысячелетие без перерыва. Гробницы отдельных людей – слишком мало и слишком поздно. Богом была природа – но есть ли у неё личная воля, как у Зевса или Афродиты?

Фресок и скульптур, видимо, не хватило – требовалось что-то, обращенное к человеку ещё более один на один?

А может быть, не хватило смерти – которой в искусстве не было совсем? Не пытались ли забыть то, что лучше встречать лицом?

Может быть, мы происходим от Одиссея – не просто ощущавшего себя отдельным, но любопытного на свой страх и риск? С ним появляется другое искусство – знаков, абстракций – геометрическая керамика, алфавит вместо иероглифов. Дальше – потери, но не разрыв. Речь Гераклита и Сафо в тех, кто готов их слушать. А без личности, любопытства, литературы – найдется бедствие подкосить и захватчик добивать. Их трёх, конечно, тоже не хватит, но с этим личности-любопытству-литературе тоже разбираться.

Тепла и гибкости недостаточно. То, что получилось, хорошо для прощания. Для пути дальше – невозможного без тепла и гибкости.

А может быть, всё это совсем не так. Но дельфины и осьминоги есть, сохраненные теплом и скоростью глины.

Пчёлы Маллии целуются и губами, и жалами.

ДРЕВНЕЕ МЕСТО (ПАЛЕОХОРА)

делит море, можно выбирать половину спокойнее. Тянется языком, на конце вертикали зубцов, на конце конца горизонтали причалов. А в начале гора, за которой ещё гора, за которой ещё гора. Крепость пыталась этим командовать, под конец потянула к морю свой язык, бетонный с впадиной, но так удержаться не получится. В ней теперь собирать чабрец и закат. Сухими корнями по сухой земле.

Тут правит демос пеликанов. Девушки сходят цветными гранями со стен, сидят на тонких скрученных проволоках среди цветов, склоняют голову в печали треснувшего дерева. Камни берега разлинованы, в клеточках выбиты тарелки для соли. Протерто каменной губкой. Гора не мраком пещеры – арками на просвет. Тут место не ждать – исчезнуть.

Древнее место, а по сторонам еще древнее. На мысе холода ванны с теплой зелёной водой. Козы подглядывают за целующимися. За мысом в мелкой воде красные и серые колонны видят во сне храм, обращенный не к площади, а к морю. Спокойствие до слёз. Здесь растили взгляд на волны и на гладкость за сложенным случаем молом – ни оливок, ни полей в маленькой долине. Над ней церковь для птиц, с шестью окнами, с колокольней – но туда даже чайке не войти, только тем, кто поёт между жестких припавших к камню подушек.

В другую сторону за уплывшим сюда куском Сахары, за затылком смотрящей в прибой каменной головы, по осиным меткам тропы, которая наверх, над близким и недосягаемым морем, а когда сил нет – дальше наверх, а когда сил совсем нет, всё равно наверх, к серой скрученной сухости на рыжей равнине – и вниз к трем городам.

В первом время съедает прямые углы геометрии тёсаных блоков и ступеней. Солнце ходит по лабиринтам мозаики пола, оливковое дерево смотрит в мраморную раму. В арку с триумфом идут кусты. Узловатость древних стволов деревьев неотличима от камня. Окна отмечены колоннами и плитами. Римские лучи кирпичей вспыхивают над нишами. Тонкие резные линии карнизов отдыхают на земле. Всякий разрушенный храм становится храмом неба.

В другом городе поднимаются по склону, уходя внутрь скалы, разбросанные без всяких улиц полу-дома, полу-пещеры, слепленные из скрепленных известью серых валунов. Под не очень циркульными сводами можно выпрямиться только в середине. В стене церкви полная луна поставленного набок барабана колонны и цветы фризов из первого города. Печи выходят на тропинки. Город еще жив, в нём можно жить, выпуская дым в отверстие потолка.

В третьем обещания воздуха, возможности ночи, огни моря, беспокойство земли. Встреча лица. То, что ещё не произошло, древнее всего, потому что основа.

А источник один для всех трёх, его вода чуть горьковата, но бутылки на обратный путь наливаются быстро. Города вытекают из него. Остаётся окаменевшая пульсация берега, собранная соль. Тропа улыбнётся и подарит джемпер. Песок торопит выбирать, рыбы покусывают, подгоняя.

КАМЕНЬ РОЗЫ (РОДОС)

Мельницы ловят ветер, не пойманный кораблями. Город играет в шахматы с морем, делает ход вертикальной ладьей, море горизонтальной. Медленно растущие стены крепостей, за их тонкими раздвоенными побегами прятаться людям. Византийские квадраты и дуги госпитальеров. Церковь выбирается из госпиталя на площадь выздоравливающим больным. Языки строили дома и охраняли бастионы, так что дома получались похожими на крепости, громоздя повороты углов. Но наросшая за столетия путаница разноразмерных окон спасает. Каменный букет над углом арки.

Спрятанные за стеной точные купола. Тяжесть блоков стен и тонкость линий вокруг входов. Посреди улицы из дома вырастает маяк или дозорная башня – деревом из дерева. Лестница на второй этаж ведет не к людям, а в облако цветов. Пустынная сухость ступеней, плоских арок у плоской стены, глубокой темноты за ними под яркостью неба. Но не караваны, а люди, пришедшие с кораблей. Город построили так, чтобы можно было выбрать море – спокойное или бурное.

Стенам не нужно украшений, кроме герба области или человека. Светло-серый. Камни различны, но умеют вставать в ряды. Им не нужна одежда штукатурки, они сами скульптуры, приглаживать их – что белить страницу, избавляя её от грязи букв. Византийскую регулярную полосатость бросили – потом её подобрали турки. Но много ли сможет нарисовать на небе остро заточенный карандаш минарета? Переплёт окна разбивает свет на тысячи бликов, но их движение вязнет в подушках диванов и молитвенных ковриках. После турок свой фонтан поставили уличные художники.

Держащие друг друга дома превращают улицу в портал. Окна вытягиваются вслед свету. Жесткий серый оставляет дорогу солнцу – оно самый быстрый всадник, в сверкающих доспехах. Здесь горгульям немного работы. Дома закруглены ветром с моря. Улицы устроены так, чтобы дать ему дорогу. Крепость образует ущелья и пещеры потайных ходов. К стене примыкают пороховые погреба церквей. Но дневной сон не открывает церковь, даже если вернуться к ней вовремя.

Камни, охраняющие углы, особенно тяжелы. Крепкие колонны, широкие арки уверенности. В торжественную ширину лестниц без перил. Огромный зал, хранящий в боковых комнатках темноту болезни? лечащую темноту? Свет из щели окна под куполом режет пространство, попадая по людям. Грустное лицо не выносит прямизны искусственных цветов. Треугольник за треугольником в воздух. Долгая печаль вертикального окна, заполненного небом. Быстрые тени листвы переулков по камню.

Не складки, а плоскости. Не прячут, а дают место для. Но не всему. Сюда попробовали притащить кусок Венеции, но он не ожил без ее кривой зеленой воды, которую не положить в карман. А дома умели опираться друг на друга за много веков до. Оперный театр времен Муссолини глухотой стен напоминает элеватор. В рыцарски строгий дворец Великого Магистра притащили стулья, столы, диваны рококо. Архитектура уходит вслед за свободой, оставляя чиновникам пародию.

Улицы – оды. Но в трапезе не накормят – там только деньги. Торговцы спят долго, и город успевает утром чуть отдохнуть от них. Купол мечети собирает, а не подбрасывает. Минарет балансирует шарами на шаре. Круглые крыши мусульманских гробниц и фонтанов – желание обеспечить закруглённый уют на земле, отказ тянуться выше. Тюрбаноносные надгробья, вечно вглядывающиеся в цитату из Корана – и сами ставшие ею. Давая приют пестроте не цветов, а улиток. И тому, кто сможет назвать сторожку при них именем греческого мудреца.

Здесь колодцам на площадях не нужна крыша. Медленные ступени к аркам, вмещающим свет. Колоннам легче – заостренному своду с одной из сторон опорой стал воздух. Стены крепки и могут подождать новый потолок не одну сотню лет, а пока в доме поживёт небо. Оно вливается в синие воронки вьюнков. Или в дом попросится близкая площадь. Части колонн легли набок зубчатыми передачами в крепостной стене. Уцелеет то, что ближе к земле – фундаменты, ступени, скамьи театра. Но они не жизнь, лишь основа для неё и догадок о ней. Зрители в театре – ящерицы, по его скамьям гоняют листья. Маки отмечают блоки древнегреческой кладки. Обломки минаретов над церквями – трубы огромных печей, которых никто не звал в здешнюю жару.

Основательность колонн и арок верхнего города постепенно переходит в тонкость улиц и балконов нижнего, все менее регулярной становится кладка камней. Дом вполз в арку, заняв ее половину. Строгость купола-шлема поддержана множеством легких волн, расширяющихся из разных центров. В доме Франции клубятся картины. Рядом с подъемом улицы подъём садов во дворах. Лишние окна со временем зарастают камнем или цветами.

Чёрная сладость ягод. Деревья светятся шарами лимонов. Рыцари с черными щитами скрещивают мечи, охраняя вход. И продолжают смеяться волынки. Кентавру зачем-то понадобился заяц. По дну идут жидкие пауки-осьминоги в многохвостых плащах. Завтра ехать из Мандраки в Хараки. Змея обвилась вокруг доспехов, чтобы их не надел кто попало. Другая охраняет свитки книг. Но самая важная третья, вокруг пустоты, ждущая возвращения.

ВОКРУГ ЛЕСА (КОРДОВА)

Эмир приказал устроить лес. Старые каменные деревья везли даже из Африки, не спрашивая, хочется ли им. Лес закрыли ребристой крышей, обнесли стеной с зубцами, с воротами-подковами. Над лесом под крышей бело-рыжие полосатые облака в два слоя, кое-где туман арок, ветвящихся во множество арок поменьше. Лес разрастался вширь, оставаясь все тем же. Где-то в нём пришедшие позже построили собор, пробили крышу, пытаясь в размах приманить небо. Но его не приманишь огромностью – и лес всё равно больше, так что можно заблудиться, не найдя собор. Другие соорудили свой дом собраний в стороне – те же завитки и полосы, неживые цветы, как в эмировом лесу, то же настояние на избранности, то же стремление регламентировать. Так они и воюют по сей день, выясняя, кто избраннее.

Множество символов, ведущих к одному и тому же – множество ли? Водяные колеса пытаются черпать из обмелевшей реки.

Лес велик, но и самому эмиру там оказалось тесно, он попробовал сбежать к подножью холмов, но на силу всегда найдется другая сила, на ту – третья, и вместе они оставят одни фундаменты. Крепость вообще досталась инквизиторам. Если враг снаружи слишком далеко, его надо придумать внутри.

Жизнь ушла за неповторяющиеся узоры входов в дворики домов – отдыхать и встречаться. Там всегда май. Цветы по тихой белизне стен – их кормят с длинного шеста. Голоса бегущей воды. Завитки железа, блики керамики. Лабиринты черепиц, листьев и кирпичей, камешков под ногами. Думать – на основании Торы ли, Аристотеля ли. И то и другое – только строительные леса. И если есть ограда от мешающего внешнего – внутреннее растет по своим законам, цветку не нужно много места для складок лепестков. К этим дворам – церкви из углов, память о том, что небо требует жёсткости.

Город живет переулками в ширину растянутого платка – там восходят плетёные солнца. Ласточками, пролетающими ниже скакалки. Стулом, взбирающимся на крышу к коту. Римскими колоннами, выглядывающими из стен домов. Лошади пьют из фонтанов. Из колодцев вылезают цветы. Переход через улицу ведёт к воротам без дверей и стены.

И лес, глядя на дворики, стал оживать. Держась за легкость узоров на стенах и древних капителях. За цветы апельсиновых деревьев. Ему решил помочь свет. Придавая тенями различие местам, волнение камням. Путая пути. Превращая золото повелений в узор, кафедру проповедника в летучую мышь. Подсовывая оранжевый и фиолетовый. Перебегая радугой по полу. Подавая руку уставшим щепкам колонн. Его не пробьёшь, от него не отстреляться из многоствольного органа.

Девушка читает газету, буквы не успевают за её взглядом и осыпаются. В постоялом дворе можно пить из той же пасти змеи, что Дон Кихот и Санчо. По улице продолжают греметь копыта под всадником в зеленом тюрбане. Шум на площади не прекращается всю ночь – хоть под какой-нибудь аркой обязательно будут гулять и праздновать.

Основание – жёсткая земля оливковых деревьев и светло-серых крепостей. Основание – те, кто может собраться у Овечьего источника и показать, что они не овцы. Змея обвилась вокруг девушки, и язык её – вода.

ЛИСТЬЯ СПОКОЙСТВИЯ (ЦЕЙЛОН)

На встречу со спокойным пространством – океан, песок без следов людей, пальмы, и на километры вдаль только птицы с длинными клювами, может быть, выпрыгнет из волны посмотреть на берег черный ромб-скат. Океану, всегда теплому, никто не мешает от Антарктиды, он думает о своём и поднимает в безветрие у берега двухметровые медленно вырастающие и рушащиеся стены воды. Если попасть им в такт, научиться улавливать, когда они чуть ниже, и вбегать в них, можно успеть дальше, где они не бьются о берег, а качают вверх-вниз. На берег вернёт та же волна, если дать ей себя вынести, если удержаться, когда она отступает и уносит – и выпрямиться, выводя себя из воды. А где-то линии камней недалеко от берега, и за их вспышками пены волны меньше. Привычки жизни у океана. Идти точно по краю, где только что прошел влажный язык – в сухом песке вязнешь, но и в мокром после волны. И можно не видеть океан, но идти вдоль берега, ориентируясь по равномерному грохоту волн. За волноломами городков волны меньше, но интересны ли они сломанные?

Ночью небо впадает в океан и бьётся о берег пеной. Выходят черепахи, откладывают и закапывают яйца – не забыв оставить одно, чтобы людям было на что посмотреть. И медленно возвращаются в океан, оставляя полосу разровненного песка с рядами ямок по бокам.

Прозрачные крабы в норках в песке успевают сделать вдох между волнами – они знают, что волна придет и уйдет. У раков-отшельников множество ног, их следы на песке как от велосипедных шин, но поворачивающие под немыслимыми для велосипеда углами. Они не торопятся в своих раковинах – знают, что кто-нибудь принесет им кожуру банана или папайи. Морские черви ленятся и строят домики из кое-как скрепленного песка. Раковины-каури подставляют свои щелочки ветру.

Торопится здесь солнце – выскакивающее из-за горизонта или проваливающееся туда со скоростью выключения лампочки, радостное и сжигающее, проявляющее пятна на коже. Торопливая жара не дает торопиться никому другому. Здесь хорошая погода – когда облака. А в море спешат кальмары – на песке остаются стрелы, вылетевшие из них после смерти.

Тонкость танцующих стволов пальм заканчивается зелёной вспышкой листьев – перьев птиц. Пальмы наклонены к океану, его свободному пространству – а не от его ветра, как деревья на севере. Камни черепашьего мыса в годовых кольцах роста. Розовый, коричневый, оранжевый, чёрный, серый. Настолько медленные, что рыбы могут выйти из воды и попрыгать на камнях, по мини-водопадам, растопыривая плавники. Между камнями лагуны таких же неспешных морских ежей, почти касающихся друг друга иглами, и кораллов.

На песке стволы деревьев расходятся на ноги-корни – не увязнуть и не потерять опоры. Между ними укроется метровый варан – и будет смотреть на подошедшего к нему. Обезьяны переходят тропу – большие салютуют хвостами, маленькие несутся вслед, чтобы не отстать, но никто не выпрашивает и никому не мешает. На деревьях у них свое пространство, а тропа не их. Попугаи не прячутся в листьях – знают, что люди мешать не будут. Павлины осматривают кокосовую рощу с высоты столбов ограды.

Где спокойствие океана и гор соединяется, вырастают листья, которые заваривают для долгих разговоров. Можно жить, собирая спокойствие – сушить его, складывать в мешки и продавать в другие страны. Камни от него иногда становятся прозрачнее – кто-то называет их драгоценными, может быть, потому, что ему самому не хватает способности преломлять и окрашивать свет. Водопады не грохочут и не ломают – разбиваются на десятки струй, блестят и освежают. Европа прислала крепости с корнями подземных казематов, но медленность разъела их пушки. Целее галереи и веранды домов, маяки, библиотеки. Но поезд настолько неспешен среди чайных кустов, что никому не запрещают стоять на подножках и высовываться из окон. Брошенный локомотив зарос розами. Спокойствие собирает яркость красок – цветов, листьев, неба. Или собрано этой яркостью?

Будды сидят на углах и очень громко разговаривают вечером – слышно за несколько километров. Буддильники? Ступы храмов будто ракетами в небо – но так объёмны, что и не думают о полете. Там предложат остановиться, завяжут белую ленточку на запястье – а дальше думайте и обходитесь сами. Потому что храм – это и микроскопический пруд с островком, и капюшон кобры, заслоняющий Будду от солнца. Другие храмы в пёстрой мелочности статуй, пытающихся ответить на все, но только путающихся во множестве собственных рук. Работают другие боги, что над водителем автобуса – без них из хаоса движения не выбраться. Египетские скарабеи тоже тут, катят свои навозные солнца, но никто не обращает на них внимания. Продолжает злиться выброшенная на песок толстая колючая рыба – на неё не смотрят.

Городки пронизаны водой, в них не тесно даже на рынках, на оградах сидят белые цапли и ярко-голубые зимородки. На стенах рисуют цветы и лица девушек. Жулик-таксист украшает свою машину надписью «Nobody honest in the world» – но обманывают здесь на такие деньги, что улыбнешься, а не расстроишься. Башни с часами – разве что в столице. Там же и архитектура. Сороконожки желтыми ногами переходят дорогу по светофору. На потолках берегут от комаров веселые гекконы, на стенах – флегматичные лягушки. Лотосы в чаше у входа в дом. Дверь хорошо подпирать большой раковиной. Пальме лень выпрямиться, и она стелется по земле. Не только до ядра – до скорлупы кокосового ореха трудно добраться через плотные волокна. Но спокойствие даёт силы.

Но и беспокойство не оставим. Внутренний ветер океана, красное дно болот. Запутываться в скорости и медленности, во встречах и убеганиях, терять в пространстве и находить снова. Узкие лодки балансируют на воде.

НЕПОВТОРНОСТЬ (ГРАНАДА)

Свет идет отовсюду, нет единственного источника – или он тот, что везде. Мир – дробность и подробность, касание теней. Тихий звук переливающейся из чаши воды. Орнамент настолько тонкий, что камень становится не кружевом, а туманом, в котором переплетаются струйки плотнее. Перьями неизвестных птиц. Арка окна стала оборками каменных занавесок. Белый принимает ритм теней от белых же выступов. Включает в себя свет, проходящий белые решетки окон. Мир и есть белый свет. Кипение белых огней в высоте.

Игра оттенков. И одновременно вторжение чистого зелёного, синего, красного, чёрного мозаик. Переплетения. Никаких ровных поверхностей, прямых углов. Из стены выходят колонны, входят ниши. Потолки не плоские, своды переполнены игрой выступов. Ничего стабильного. Не вечен и дом эмира.

Тонкости камня отвечает тонкость колонн. Они стараются как можно меньше мешать на земле. Небо твёрже. Классические ордеры вспоминаются тут как кошмар занудства. Капители некоторых колонн – отдельные дома с решетчатыми балконами. Город в небе. Потолки – длинные корабли, сталактиты, купола. Порой темнеющее над белым туманом небо вечера. Зал вселенная – с орнаментом цветов внизу и звёзд на куполе. Но яркость звёзд и на панелях под окнами, и по бокам дверей. Звёздное небо бань.

Лёгкость и тени. Центр дома – главное сокровище пустыни, вода. И сад, воссоздание рая на земле. Текучесть, переменчивость – жизнь. Отражение тоже включено в здание – чтобы удвоить его, сделать растущим из воды. Арки кустов, колонны деревьев. Кто отличит, где сад, где дворец. Где звёзды, где цветы. Вода течет по перилам лестницы – возьмись за неё и иди спокойно.

Вглядываясь в орнаменты, где не что-то определенное, а – может быть – листья, рыбы, птицы, проступающие и снова исчезающие лица. Просто формы – которых человек, оказывается, может создать гораздо больше, чем природа. Ритмическое повторение линий – танец. Камень танцует.

Вихри пространства и одновременно торжество геометрии. Праздник воображения. Удаленность влекущего света. Многоступенчатые перспективы арок. Лабиринты коридоров – двери скважинами огромных ключей. Если твёрдое – то скорее резьба по кости громадных слонов, чем камень. Грани восьмиугольной звезды переламываются сами и дают место всё новым изломам. Тысячи рифм окон с выступами и впадинами вокруг – рифмованную поэзию придумали чуть раньше, но почти там же.

Чаши с водой вместо кадок с цветами. Приветствующая раскрытая ладонь над воротами. Подковы дверей, пришедшие еще от готов, которые всё свое везли на своих конях. Выход в движение, постоянная память о нем. Над несколькими воротами высечены ключи с кисточкой. Открытие всегда с хвостом. Башни крепостных стен, несмотря на амбразуры и оборонительное занятие, могут оказаться внутри полными тех же ростков и побегов камня, заплетающего плющом внутренние стены.

Окна молелен выходят на пейзажи – чтобы взгляд на горы и город участвовал в обращении к богу. В бассейне сада свободно кувшинкам и сетчатой змее. Один дворец разломал уволенный губернатор – если больше не его, пусть не достанется никому. Так абсурдно поступают только с живым любимым.

Сказка. Но что-то в ней не так. Единый ритм, от которого невозможно ускользнуть. Соты улья, где отдельное существо ничего не значит. Орнамент как толпа. Где мелкость становится мелочностью, отчаянной попыткой заклясть пространство, не оставив ему ни пятачка свободного. Не оставить ни одной неузорчатой линии, чтобы та могла свободно следовать своей упругости. Отказ понимать красоту отдельности. Повторение, в котором не происходит ничего. Предложение чистого созерцания того, что не изменить. Убеждённость, что наш мир – только отражение высшего. Разнообразие орнаментов, превращающееся в однообразие. Окна заграждены решетками, ажурными, но крепкими, каменными, не сломаешь, не вылезешь.

Просвеченность даже личных покоев. В каменные соты потолков пчелы не понесут мед. Если сравнивать с серой тяжестью нависшей над всем власти, с имперским архитектором, посчитавшим разумным воткнуть в идеальный квадрат идеальный круг, одинаковый по всем направлениям, поставившим на стены парад кругов, треугольников, прямоугольников – эти дворцы живее. Но если даже не с подвижностью модерна, а со скульптурами и химерами готики, у каждой из них своё лицо – и они были тогда же? Даже с тем же орнаментом тех же мастеров можно было иначе – в Севилье в Алькасаре он перемежается портретами людей, изображениями животных, в Доме Пилата орнаменты на отдельных панелях, сохраняя индивидуальность внутри них.

Скульптуры и фрески попытались заменить орнаментом надписей. Но город ушел к тем, кто не побоялся, что изображения станут кумирами, кто верил способности людей различать. Кто знал, что место написанному скорее перед одиноким взглядом, чем на стене перед толпой. Ислам не справился – слишком покорен. Цветы заселили фундаменты домов прислуги и воинов.

Через Дарро другой холм, другой город. Игра объемов лепящихся друг к другу комнат, террас, балконов, лестниц. Альгамбра к нему не дворцами, а бойницами. Красной пустыней крепости для власти, не желающей перед кем-либо нести ответ. Крепость сбежала из города и боялась его, нацелившись на него своим самым большим бастионом. Ее линии жёстче окружающих город гор.

В городе темнота переулков умеет входить в двери, замурованные пятьсот лет назад. Собор показывает из-за белой стены серые сумеречные башни. Барокко подхватывает пестроту мозаик, она разбегается по куполам, узорами по колоннам, плетениями каменных решеток по крышам. Разум тут не столько радостный, сколько крепкий, воюющий. Кряжистые воины поддерживают гербы. Никаких шпилей. Колокольни не в небо, а говорить земле. Самое большое окно колоколу.

В окне балюстрада, которая не ограждает что-то, а поддерживает другую балюстраду, та третью, пока пространство окна не будет исчерпано – преграждено. Вьются колонны. В доме на втором этаже балкон и для Девы Марии, с которого она смотрит на площадь, где водонос продолжает вести своего осла. Печальны поддерживающие чашу фонтана. Фонари входят копытами грифонов. Деревья вьются по колоннам караван-сарая. Его стена сзади в кирпичных заплатах. Синие листья устроились в трещинах арабских мостиков. Красные зерна магнолий. Своды цистерн с водой похожи на своды церквей – и так же собирают людей из квартала.

Город чем выше, тем белее. Белый против красного крепостных стен. Многоэтажность и завитки остаются внизу. Только коричневый черепиц идет вместе с белым. Наверху кварталы Альбайсина. Кармен – от арабского «виноградник» – городская усадьба с садом. Carmen de San Jose, Carmen de San Pablo. Цыганские дома Сакромонте, где среди кактусов манекен в мотоциклетном шлеме. Город наверху не очень-то рад впускать, бьёт по колену. Но цыганский сад у хибары на окраине поделится гранатом – как можно быть здесь, не попробовав его?

Захватившая власть обманула и изгнала выстроивших жизнь на почти голом камне – и за обманом пришло запустение. В стену вмурованы барабаны колонн? Старые мельничные жернова? Мелют время и те, и другие. Альгамбра чуть проникает в город – дворец Дар-аль-Орра, стены на Калле де Эльвира, ворота Весов. В городе место всему, Альгамбре тоже. И у него своя стена, серая, длинная, вытянутая, для всего города. Но Кармен, которая девушка, ничья – не недвижимость. Зёрна граната, поспевая, приобретают скорость, и гранат лопается. От тюрьмы остались лишь ворота, на которых от руки написано libertad. На старой крепостной стене – tú y yo. Над дорогами подпирают небо рогами черные быки. Оливы умеют добывать масло из камня.

ВНУТРИ (ГУАДИКС)

Вокруг рыжий камень – и они ушли в него. Если хочется сделать из двухкомнатной квартиры трехкомнатную – прокопай еще комнату. Сухая трава, сухие скалы – из которых торчат только конические белые трубы с парой глаз. Рассевшиеся по уступам существа Туве Янсон? Шахматная партия на объемной доске? Входы возникают внезапно, вклиниваясь в вертикальные ритмы скал и труб. Белые плоскости фасадных стен с прорехами двери и окна, на которых сушатся связки красного перца. Дома, которые почти не надо красить. И не надо отгораживаться забором от соседей. Очаг спокойствия.

Внутри летучие мыши платьев и черные солнца сковородок. Фонарики луковиц, букеты кукурузных початков. Белизна тарелок отвечает белизне одеял. Из швейной машинки вылезает занавеска – не для окна, для дверей, чьи проемы любой формы: можно с аркой, можно расширяющиеся кверху. Мир, стоящий на мешках с зерном и катящийся на яблоках. Дерево приходит вниз корнями – разветвлениями борон и вил, переплетениями корзин. Если нужна полочка – сделай нишу в стене, только и всего. Царство керосинок и свечей. Зимой не холодно, летом не жарко. Красотки позапрошлого века хорошо сохранились на картинках. Гитара и бутылки в соломенной оплетке. Можно и второй этаж выкопать. Внутри – работать и отдыхать, думать и видеть сны?

Пещерный житель порой стоит посреди улицы – в шляпе и с тросточкой. Даже дом современной архитектуры своими маленькими хаотически разбросанными по фасаду окнами похож на пещеры ласточек в песчаном береге. Собор все-таки остался снаружи – не римские времена, веру можно не прятать. Но он весь в кирпичных заплатах, и на его фасаде довольные собаки держат во рту длинные батоны. Еще крепость на горе – власть всегда хочет быть наверху.

Только звезд внутри нет. И ветра. И тихо – слишком тихо. Вот река и высохла, пересекая город ровной серой лентой с плоским дном без единой капли. Внутри себя много не собрать, там работа, встреча с внешним. Горы открывают рты безлюдных жилищ.

В КРУГЕ ИЗ КРУГА (КРУМЛОВ/КРУМАУ)

Остров посреди суши, сжатый рекой город на кривом лугу, на который смотришь сверху, входя откуда угодно – не только из замка, но и над ручейком с мельничной плотиной. Серые ноги, рыжие волосы, пятилепестковый красный шиповник в руке.

Каждая улица упирается во все ту же башню. За рекой кафкианский замок на бесконечно прочном граните, с бесконечной высотой стен, с гренадёрами и золотыми каретами, с медведями во рву и мостом в четыре этажа, с бесконечной глубины подвалами, где когда-то держали даже короля.

Город пытался отвечать своими башнями – но там камни лишь нарисованы на штукатурке. Не могли помочь алхимики и пивовары, воин, что заливал из деревянной кадушки крышу горящего собора, трубач, что разгонял чертей. Город проваливался в тишину, в пустоту улиц.

Жителям оставалось беречь домá. Домá в путанице улиц притянули художника. В городе он жить не рискнул, остался на окраине за рекой. Но жители его всё равно выставили за неприличное поведение.

А потом спохватились. С нормальными людьми только работать хорошо, а жить с ними скучно. Тут другие художники подошли. Стена превратилась в небо со стрижами. Молнии на электрощитах ударили из черных туч. Девушка из магазина художественно выставила колено на улицу.

Теперь в городе несколько солнц. Одно жестяное, вместе с жестяным месяцем над рамами-домами. Другое пьяное, с лучами-бутылками. Третье голодное, с лучами-ложками. Ходят воробушки в очках. В рюмке разлеглась жареная курица. Ноты перебрались на кружки. Город художников – не чешский Крумлов, не немецкий Крумау.

ИЗ (ПОРТУ)

Город, назвавший вино, ловит солнце окнами и балконами, притягивает его яркостью домов, не закрывается от него, как в столице на юге. Дома чаще копят пустоту, чем печаль. Город тянется вверх, ему не хватает и без того немалой высоты холмов. Дома стремятся по вертикали даже на площадях, где достаточно места вширь. Отказываясь быть дворцами. Ширина улицы тоже вытягивается, оставляя улицу узкой. А выше всех в городе мост. Даже башня побоялась подниматься рядом и ушла вглубь.

Город не на море – на реке, где лодки с бочками. Здесь работа – везти одну жидкость по другой, не смешивая. Потому люди собираются у реки. Наверху – камни, книги и камни, ставшие книгами – или картинами. К ним – напряжение лестниц. Или прикосновение вина.

Вино – то, что проделало путь по холмам. Что превратилось, созрев. Но иначе, чем плод, концентрирующий тепло, пока оно не прорывает его оболочку. В вине зреет способность выхода и перехода – другого к другому. Прозрачная возможность – но лишь возможность – другого взгляда. На грани потери и первого. Отложенная, существующая вне. Держать в руках собственный сон. Вино – только тому, кто знаком с морем. Горы не подойдут – слишком неподвижны. Порт – куда приходят из моря, откуда уходят из земли, у гор порта нет. И крепость вина тоже пришла морем.

Потому и назвали мореплавателем того, кто никогда не выходил в море, но помог выйти многим. Возле его дома куб, балансирующий на вершине – какую из граней выберет? а пока на гранях устроились птицы. Призраки балконов опираются на балки, выступающие под окнами. У реки – столики и люди за ними, дальше дома – как крепостная стена, переходя в крепость наверху. Река глубоко разрезает гранит. Есть другое вино, каменное.

Собор поднимается главным фасадом непроницаемо зубцами, а сбоку раскрывает галереи. Дома в керамической плитке – кажется, что ходишь по бесконечной ванной. Вокзал – учебник истории с картинками с древнеримских времен. Битвы с арабами, дивящиеся поезду крестьяне. Вино – тоже перепад. Самый быстрый – книжный магазин в переплетении цветков модерна снаружи и в вихре лестницы внутри. Рядом с самой старой церковью, у которой лишь одно окно-бойница на весь фасад и переплетающиеся романские чудища на капителях – ветер голубого, красного, белого абстрактных витражей. Но почти не заметно переходящих между уровнями. И уровни ли они? не уровненные, кто скажет, где конец одного и начало другого?

Смех сбрасывает со ступеней. Корни домов в глубокой каменной темноте. Серая чешуя стен домов, красная холмов. Вино, что без крика и шума, без застольной толпы. Вечер встречи двоих – или вино спокойной работы. Подъёмами сквозь дома. Деревья сначала подняли землю холмом и только потом стали расти из его верхушки. Двери вытягиваются окнами готических соборов. Переулок совершенной любви – на улицу такой любви явно не хватит, вот он и идет по кругу, почти возвращаясь к началу.

Разрез скалы сверкает белизной. Жёлтый и зелёный домá соединились красным чердаком. Крыши медленно оживают капельками бело-голубых цветов. Вино – всё, что здесь, ведущее в не здесь. Воздух пространства. Запрокинутая голова. Сбитое подъёмом дыхание. Ветер букв. Самое головокружительное – взгляд идущей рядом. Оставляющий намного быстрее вина. Сумасшествие в твёрдой памяти. Из – выход и выбор. «Ist dir Trinken bitter, werde Wein». Не со временем, а с временем.

НА КРАЮ (ЛИССАБОН)

Если войти в одну из белых подков, можно отправиться туда, где кончается земля. Подземным туннелем, начинающимся на третьем этаже. Не к морю – к океану. Что оказался слишком большим. Втянув силы, надежды, время. Осталась – печаль.

Печаль от того, что на мир никогда не хватит сил. Она захватывает орнаменты далеких городов востока и юга. Корабли и драконы, попугаи и черепа – печали до всего есть дело. Она знает, что ни один квадратный сантиметр пространства не равен другому – у него своя память и своя печаль. Нет похожих окон. Печаль обменивает перец на замок из песка с каменными цветами, закрученными колоннами, пенящимися стенами, паутиной солнц подпирающих арок и зубами арок, что медленно пережевывают свет во дворе. В его окна не вставить стекол. Некоторые арки сами откушены. Странные сгорбленные существа ползут по аркбутанам, пряча голову в ноги, подбираясь к не подозревающим хвостам. Печаль не исключает фантазию. Печаль удивляется, что мир еще есть – но потом и тому, как именно он есть.

Плывущие туманом башни печали. Зубчатая крепость собора (не купола – галереи, ряды колонн, поддерживающих небо) и крепость крепости. Крепкое сердце печали. Оно видело столько способов жить, что камни расслоились на страницы. Но слои продолжают поддерживать то, что появляется вновь, и надгробья становятся частью стен. Мёртвые не выпускают книгу из рук, продолжая читать лёжа. Но не выпускают и меч. Срезы колонн – остро заточенные перья. Внешняя стена становится внутренней, и между ней и новой внешней собираются цветы.

Волны под балконами и на площади. Вода рядом, корабли на стенах, надстройки лайнера возвышаются над домами. Однажды она пришла за колеблющейся землей. Печаль оставляет скелет события, костяк арок на высоте. Арки довольны, что теперь поддерживают не крышу, а небо, и могут делать это во всю свою и его ширину. И внутри загорается каменное пламя.

Чешуя печали обожжена в печи. Мостовая изгибается клювами цапель. Трамваи, встав на дыбы, лишь сохраняют горизонталь на склоне холма. Другие стали философами – порой переводя рельсы в чисто мысленные посреди мостовой. Печаль идет по тонкому долгому мосту. Чуть шипящий голос. Стены из шипов – но и из тонкого стекла фужеров. Старые двери, к которым у кого-то всё-таки есть ключ. Их руки опущены в усталости, но побег в свою печаль возможен всегда, и хозяин, чтобы не остаться с открытым жилищем, придерживает дверь цепью.

На узком фасаде только балкон, к которому ни двери, ни окна. Белый под обгоревшей глиной крыш. Тишина лепящихся домов. Печаль не ездит, только ходит пешком, сажает апельсиновые деревья на каменном наклоне площади, чтобы вдыхать их цветы. Печаль не монотонна, её улицы – лестницы. И за каждым спуском новый, и океан не предел наклона улиц, он продолжает глубину. И окна тем шире, чем дальше от ненадёжной земли. Печаль невозможного позволяет реже ошибаться. Печаль памяти сберегает от того, чтобы забыть.

Не тоска, которая точка, которую топить в вине. Пространство спокойной безнадёжности. Без иллюзий идти дальше. Печаль помогла освободиться самим, без чужой помощи – оставаясь в печали. У львов гирлянды цветов в зубах, синие драконы сами цветут. Печаль пронзительна – как радость. Рисовать линиями неба. Печаль на краю – живёт тем, что за краем.

Двор собора стоит на римском и арабском – входя в новые шаги. Квадры античной кладки поддерживают балкон, который моложе их на полтора тысячелетия. Дельфины переплелись хвостами, образуя фонтан поэта. Всё остаётся. Есть закопанный римский театр и римские радуги кирпичей за штукатуркой – и есть вчерашние граффити на девятиэтажной стене во всю её высоту. Бóльшая или меньшая видимость не имеет значения. Где-то там и конец образа, извне печаль расплывчата и бесцветна. Смотреть сверху – не увидеть ничего.

Рыжие тени средневековой фрески на стене дома у крепости – и черная шерсть, висящая в воздухе во дворе. Прочные острые каменные ступени в никуда. Из лиц слагается рыба. Печаль – лишь о том, что было. О попытке и неудаче, об удаче и ее конце. Неначатое печаль не берёт себе.

ЗАЛИВ (ЧЕРНОГОРИЯ)

Горы не чёрные, белые, торопятся к морю, море к ним, людям случайная полоска. И ту отнимали друг у друга Эпир, Рим, Византия, Венеция, Турция, Австрия – даже далекие Испания и Франция. Слишком мало, чтобы защититься, слишком тесно, чтобы спрятаться. У радости нет своей земли, она приходит на любую. И она поверх. Дома очень малы рядом с горами. Самая высокая колокольня – лишь спичка. То немногое, что удается прибавить, – то, в чем возможно жить. Гнёзда ласточек над пропастью. Путников перевозят через пролив бесплатно. Но автобус идет назад иной дорогой.

Горы превращаются в крепости. Крепости медленно поднимаются в гору стенами и дорогами для пушек, оставив церковь на полдороге, вглядываясь бойницами в того, кто пытается следовать за ними. Стены растут из воды, медленно, выходя из нее не отвесно, а под углом. Опираясь на отражение. Обрываясь в ущелья и волны. Пещеры казематов и выходов, трещина в стене – как в скале во всю длину. Если разваливаются – огромными кусками-глыбами, которые остаются стеной или падают клетчатым островком в море. Они для деревьев и ветра, рыб и морских ласточек. Бойницы – прятаться от солнца. Утёсы цитаделей – взгляду лететь вниз и вверх. Трудно отличить, где выросшая гора переходит в построенное. Но доля сложенного есть и в радости, иначе она немного вместит. Теми же квадрами выкладывали стены древние греки и новые венецианцы. Крылатые львы держат книги над воротами. Гора порой спускается стометровым обрывом. Змея вглядывается из-за камня. Якоря держатся за ступени лестниц.

И весь берег листами огромных книг. Путаницей глыб, проверяющих смелость равновесия. Втягивающими воронками тропинок и бухт. Самое тихое море камни хотят впустить в себя и раскрываются множеством дыр. Они и кормят – если собрать то, что на них. Над горой дырявое облако.

С двух шагов отличать города. Камни одного разметаны порохом времени. Другой встречает путаницу волн путаницей переулков. Третий укрывает треугольную жесткость в глубине третьего залива за гребнем горы и стены. Четвертый соединяет горы и море крепостями и лестницами. Пятый провожает наклоном улиц стайку каменных китов.

Улицы узки. Радость не живет в толпе, в толпе веселятся, это все-таки меньше. Выход к морю сквозь стеснившиеся дома и калитку в крепостной стене. Стены темнеют от моря.

Светло-серые дома не скрывают своего камня под штукатуркой – но и не демонстрируют его огромность рустами. Украшенные прочностью покоя. Различающиеся направлением углов. Венецианская не-венеция, твердая, ступенями в гору, а не веслом по каналу. Люди уходят с гор к морю, к его подвижности. Но продолжают опираться на камень. Улицы из того же камня, что и стены. Радость поворачивает так, что не знаешь, где бок, где низ. Разделённая растёт. На гербе многоярусный зонтик – почему бы одному зонту не нуждаться в другом? И почему бы не приставить к византийскому куполу готические башенки?

Чердак легко становится первым этажом, если подойти с другой стороны. Церкви здесь не слишком тянутся вверх – гору не обогнать, а в небо попадают иначе. Медленными шагами, быстрым взглядом, обнимаясь с ветром, встречей. Усталость подъема открывает пространство. Волны красных крыш с рябью черепиц рядом с гладкой водой. В человеке волн больше. И они порой растут кружащей голову дрожью. Город всегда слишком мал для ветра. В море кажется, что на дно можно встать – а до него метров пять прозрачной воды. В радость проваливаешься. Море чуть темнее неба – чтобы не перепутать. Гладкость накапливает блеск, небо – глубину. Остановиться, дышать этим и рисовать.

Радость непрочна. От многих домов – колодцы стен без потолков и крыш. От многих – только фундаменты. Но они были. Продолжает жить вкус шелковицы у стен, даже если крыша уже исчезла. Ходит по темным тихим тропинкам между каменных оград домов, спрятавшихся за деревьями и каменными лбами, спящими, закрыв глаза ставнями. Те, которые уже никого не ждут, впускают в окна небо, поддерживают балками ветер, селят на стенах траву. Черепицы покрыты мхом, не отличить низкого погреба от дома, что этажами вниз по склону. Камень слоится плитами – чтобы стать новым домом. Тени фресок на разрушенной стене. Старые оливы стали сетью канатов, сквозь которую можно смотреть в небо.

Гора поднимается над собором так, что он кажется переходящим в пещеру. Колонны еще цветут, и вращается окно, но рука, зажав крест, одеревенела навсегда, неспособная открыться. Стена дворца стала аркой на улице, так что и не понять, с какой стороны был дворец. Люди не договорятся, какое имя у одной и той же улицы. Обломанный минарет гигантской печной трубой. Неспособность к радости тоже ломает.

Стебли жёлтых цветов обходятся без листьев. Дерево обнимает залив высохшими ветвями. Окно разрушенной стены – хорошая рама для неба и гор. Деревья становятся мачтами и приобретают подвижность, не теряя стремления вверх. Библиотека собирает морские узлы и прозрачные стулья. Крепость, поднятая волнами скал, прячет цветы и модели кораблей. Собака важно идет с батоном в зубах – посчастливилось утащить? послана хозяином за хлебом? Радость всегда сваливается ниоткуда, даже когда к ней идешь. Разливается и заливает. Вода с латинской надписью или арабской вязью над трубой – та же вода, сверкающая, дарящая. Пришедшая с гор по аркам. Бьющая в ладони и мельничные колёса. Во что не можешь поверить – что, несомненно, здесь.

Крепость раскрытого полдня. Ступень дальше. Горы занавесами для гор. За горами всегда есть что-то еще. И за морями. И за радостью. Профили заокеанских городов с небоскребами отпечатались в бетоне у мостика. Солнце быстро убегает, и надо успеть поймать закат над морской пеной в переходе от сиреневого к светло-серому – а потом успеть выйти из каменной путаницы, пока помогает свет. Отсюда везут соль, потому что здесь она более солёная. Кладбища полны могил Первой и Второй мировой. Слишком многое может помешать. Но крепость на верхушке горы говорит «пусть».

ТРИ ТРИ (КОЛОМНА, КАЛУГА, УФА)

Застрявшей шатровой тишиной, тоже всё то же забором, пусть голубым, кругами, сжатыми в квадраты, крепостной стеной, ставшей оградой парка. Окна, зашитые жестью во всю промышленную высоту. Так внутри стен исчезают дома. Футболистам не выиграть не проиграть огородникам.

Бумажными башнями по траве, глухотой колоколен, древним ружьём на площадь, пустым платьем на пустой кровати, толщиной пояснений. Радостью недолгой подделки, пыткой стрельцов в очках. Съехавшись ленточками, нитками кукольных волос, красной свистопляской. Прошлое не ухватить одеждой, не укрыться в деревне ручного полотна, кожи кузнечных мехов. Не отделаться лисьим хвостом на шапке всадника на берегу. Кремлёвским житьем тишь да гладь дальше улицы не знают, да только охотников нету. Поворотом тяжелых барж, двадцатилитровыми бутылями, не работает, вообще не работает.

Но глина настоящая, и круг не останавливается, и пальцы объясняют. Готовясь к огню, что выбирают лица. Потому что внутри стены ступени пятью ярусами праздника в лесах. Солнцем, встающим из окна, кошкой по сгибу жести, белым между красного. Склонив голову, с веточкой в руке.

Там где никто. Придавленный названием тяжёлой рыбы. Лишь срезавший угол для двери. Печным отверстием народный промысел божий. Керамикой в рамках, пустой травой внутри рядов, спуском до уплывшего моста по лестнице в окно чинить ботинок. Козерогопегасы держат копытами свернутый пожарный шланг. Колонны под фронтоном вернулись в стволы деревьев. Другие колонны попрятались на заднем дворе. Зеленью линий не спастись. Новый дом выдержит, только если его волосы взъерошены.

Свиньи бутылок, лебеди автопокрышек. Цементному петуху не взлететь, лиса не скрывает железный штырь в голове. Вздутыми промежутками окон, зубастыми карнизами, выставив чердак бочкой, не произойти. Каменные цветы спрятались за листья.

Деревья поймали скрипичные ключи. Аркой против арки. Улицей всех революций – будущих тоже. Самый старый камень – мост. Кошки, кошки, свесив лапы, в тени машин, цепляя хвостом, встречаясь в траве, игнорируя. Ящерица перекусывает дужку замка. Ниша в конце галереи пуста во весь круг. И качается тропинка в небе.

Вздох, он же три шурупа. Пытаясь со входа обмануть летающей тарелкой. Убегая на холм от реки, обороняясь от нее битыми бутылками, грозя пространству нагайкой. Банковым стеклом вместо неба. Бетоном над старым кирпичом. Гнать покосившуюся память – глазурь и тесьма тоже сгодятся. Пусть туда ещё тянется газовая труба, качается насквозь веранда, и висят рубашки. Город куница основала, но денег не даст.

Гостеприимство лепешки не останется, вымахав в домну на площади. Живой фарш. Двухэтажной подковой. Зубчатым небом деревянных пуговиц, пришитых над окном крест-накрест. Рядами провалов университета. Гладкой плиткой конгрессов, железными ластами. Превращая ворота в мечеть, тропинку в церковь. В три слоя задержанными, выпавшими деревянными лучами. Не пробить.

Почему бы не протереть? Простор втекает прозрачностью, голубой улыбкой стены. Лицом к лицу. Выходя из фасада неравновесием черных углов, из трубы сороконожкой. Карта забыта, на горизонте романская колокольня. Жёсткая кровь гранита продолжает течь, поднимая белые грани тюльпанов. В сумке пещерное вино, в туманном фонтане птица. Потому что везде.

МАГНИТ ВЕТРА (САНТОРИН)

Остров провалился в себя – и поднялся ветром в паруса и крылья мельниц. Ветер такой, что виноград не поднимается старинной битвой, а скручивается на земле. Выпущенный из рук листок долго летает над волнами. Внутри круглого острова круглое море со своим островом в середине. Остров запасся красками, бухты по цвету – красная, белая, чёрная. Бухты, стены которых слишком высоки для кораблей. Голубой вверху и вокруг. И цветы любят ветер. Колкость кустов кружит голову чабрецом. Остров вспоминает огнем в сердцевине, дающим жёлтую едкость воде.

Белые паруса домов. Жизнь – тонкая белая плёнка на гребне полос зелёного, коричневого, серого, красного камня. Облако, зацепившееся за гребень, распластавшееся по нему, ненадолго прилегшее отдохнуть. Закруглённостью крыш и лестниц против острых граней скал. Голубые проёмы дверей и окон – встреча неба и моря. Почти всегда идешь над путаницей крыш. Нет плоскостей, путь всегда вверх или вниз. Всякая улица лестница. Церковь уходит внутрь скалы, кресты нарисованы над входами на камне.

Дверь уводит с улицы в воздух. Дома смотрят в трехсотметровый провал. Море, которое совсем рядом, до которого не добраться. Камень создал ступени, но для человека они слишком велики. Спускаясь все ниже и ниже, мимо кашляющих куропаток, доходишь до утюгообразной скалы – и оказывается, что и не спустился почти, ниже её еще церковь, а море почти все так же далеко.

Снаружи – медленный подъем из волн, где устроился город трехэтажных домов из тесаного белого камня и маленьких треугольных площадей. Ни дворца, ни храмов – жители слишком подвижны, чтобы служить царю или богам. Играющие, вставшие на голову или перевернувшиеся на спину дельфины – лучшее основание для дара высшим силам. На тепле фресок корабли возвращаются домой из плавания в землю со львами и реками, рыбаки соревнуются в размере связок выловленной рыбы, улыбаются оливковоглазые девушки, расцветают лотосы. Тонкость птиц и листьев поддерживает тонкость стенок кувшинов. Тяжесть пятнистых коров даёт устойчивость огромным пифосам для зерна. На прямоугольных пеналообразных сосудах с одной стороны выгнулись дельфины, с другой антилопы – скорость моря и скорость суши. На других таких же – ласточки, скорость воздуха. Кувшин-девушка с серёжками, ожерельем и грудью, пьющий из горлышка целует её.

Они уплыли от падающего острова, оставив в кувшинах зерно и оливки, оставив мягкие кровати из кожаных ремней на деревянных рамах, положив под порог золотого козлика, чтобы тот попробовал все-таки сберечь дом. Уплыли, оставив нас искать их след. Город без них стал цвета сумерек – может быть, ждёт тех, кто так же свободен. Тепло откопано из-под пепла – кто продолжит?

Рядом скала раскрывается старой кровью, стекающей слоями в кипящее море. Горечь воды, сбежавшей от внутреннего огня – так что рыбка выпрыгивает из крана. Камень порой становится сотами, щепками трухлявого дерева. Камень цвета тумана умеет плавать. В лужицах греются на солнце лучащиеся довольством морские ежи с пузырьками воздуха на иглах.

Жизнь в присутствии вертикалей. Мимо пневматического центра католиков. Растущие кое-где из камня дозорные башни принимают его цвет. Они не жизнь – только ее защита. Они оживают, разваливаясь.

Черный магнитный песок залезает в замки. Там бросаться в волну, успеть пробежать прибой. Остров напоминает, что земля – рана и потеря. Что жизнь балансирует на головокружительной высоте. Рядом с тем, что видно и недосягаемо. И надо двигаться по острову быстрее, чтобы не потерять друг друга, и чтобы от тебя не увезли рюкзак. Возвращаться сюда в далеких местах продолжая.

ЗДЕСЬ

НЕ НАЧАЛО

Потому что мы неизвестно кто неизвестно где.

Греки считали чётные числа женскими, нечётные мужскими.

– Тут в Риме слишком много зданий никакого времени, и от этого голова не в порядке. Фасад Санта Мария Арачели – пустая серая стена благородных очертаний на фоне голубого неба, к ней поднимаешься по длинной лестнице, сживаешься с ней, поворачиваешь дверь – и по глазам ударяет золотая истерика барокко, и надо перестроиться за секунду в дверях. Театро Марчелло – с одной стороны полукруглые галереи арок, вроде Колизея, только белые, известняковые, древнее. С другой – башни и контрфорсы, что-то средневековое. И там свет горит. Это квартиры. Как жить в квартире, которой две тысячи лет? и где что только не происходило? Рядом – более новое здание, и не понять, когда старые колонны были в него встроены. В императорские времена? В средние века? Иногда они кажутся нарисованными на ровном фоне стены. Церковь Сан Никколо – девятый век, кажется? Боковые стены – колоннады античных храмов с заложенными проёмами между колоннами, причем в левой и правой стене колонны разные, похоже, строили в пространстве между двумя храмами. А колонны в рядах, разделяющих нефы церкви, вообще все разные, даже по цвету, от зеленоватого до коричневого. Собирали из античных построек то, что под руку подвернётся. На форуме – храм времен Антонинов, в колоннаду встроен барочный фасад, получилась церковь Сан-Лоренцо – вот какого она времени? Дом вроде не очень старый с виду – а в стену вделаны колонна и кусок римского храма. Вначале это интересно, потом теряешься. Чудовища Эмпедокла. Тридцать пятое мартобря. Завтра может оказаться пятый день до мартовских календ восьмого года правления Тиберия. А послезавтра понтификат Бенедикта XIV. На пьяцца ди Пьетро храм второго века встроен в дом века семнадцатого. А в одном из окон светится компьютер. Сан Клементе – дом первого века, митраистский храм второго века, церковь четвёртого века. У Св. Сусанны – фонтан, там вполне древнеримские львы на плитах с иероглифическими египетскими надписями, а в арке – Моисей рогатый. Глухая стена явно средневекового дома с контрфорсами – и в ней маленькое окошечко, и в окне цветок. В церкви в Трастевере в стену вмонтированы древние христианские надписи – еще с голубями и рыбами. А церковь сама не новая, века двенадцатого. На мосту Номентано ниша с Девой Марией – сколько она там стоит – тысячу лет? Вообще везде какие-то стены и развалины, непонятно какого времени. Кое-где и сейчас живут в нераскопанных древнеримских развалинах. Какой-то грот – то есть полузасыпанная арка – и у неё белье на веревке сушится. Но ведь и папа так же. Приспособил мавзолей Адриана под замок Св. Ангела. Начали это, впрочем, не римляне. Соблазнительная грудь царицы Арсинои, стоящей возле царя-фараона Птолемея. Шизофрения египетских поз и одежд у статуй греческого типа. Александрия…

– Так это Джанкой?

– Газоперерабатывающий завод, памятник героям.

– Поехали отсюда.

Ты мне ты, и я тебе тоже ты.

Не помощник – подснежник. Колокол вечера, бархатная подземная стрела. К южным склонам, пустым местам, где жёлтые звездочки – встреча. Травяная змея не выползет в снег, другая оставит следы – поднимая белую колонну до завтрашнего солнца, до послезавтрашнего дождя – собиравшие пальцы или перья крыльев?

Не помощник подснежник, сон травы, трава твоего сна, английская лилия скал. Мне разгадывать твою усталость, догонять речью, находить в головной боли. Ничего не предусмотрено, начинается заново каждый раз. Сядь и пиши, что хочешь – просто? Говоря не к тебе тебе.

Не помощник, подснежник, мнимая цель пути, ранняя редкость поиска, точка встречи взглядов. Место для зова, пух, окликающий пушок кожи, пятидневный рай на иголках, напоминание о шагах, первый завтрак шмеля, небо, зацепившее пустую ещё землю.

Иногда хочется не быть. Быть интересно, но устаёшь очень.

– Пенелопа вообще не знала, жив Одиссей или нет. Представь себе, что он с каждого острова ей e-mail отправляет. Цирцею описывает или остров Гелиоса. А она с ним советуется, какую пряжу делать. Так что давай все решительные действия (избиение женихов и так далее) оставим до моего возвращения.

– Каких женихов? За что? И кто их будет избивать? Ты? А если они – тебя? Не рисковал бы ты так! И потом, кто ж знает, может, эти женихи твоим подругам теперь больше подходят, чем неизвестно где мотающийся Одиссей?

– Это Одиссей неизвестно где мотался – и все равно подошёл – а я известно где.

– Но то, что он Пенелопе подошёл, это ещё неизвестно чья заслуга. Может, это Пенелопа его согласилась принять.

– Одиссей наверняка за двадцать лет очень сильно изменился, и она согласилась с ним таким, хотя это уже не тот Одиссей был. Но если Одиссей изменившийся Пенелопе подошёл, тут и его заслуга. Ты помнишь, в чём состояла проверка кроватью? Не какие-то сексуальные штуки вовсе. Когда-то Одиссей сделал кровать, обтесав невыкорчеванный пень огромного дерева. То есть кровать эта была в землю вросшая. И Пенелопа так, между прочим, попросила перенести кровать в другую комнату. Если это Одиссей, он знает, что сделать это невозможно.

– А неужели нельзя было проще проверить? И нужен ли Пенелопе такой Одиссей, которого она даже не смогла узнать, пришлось кроватью проверять? Это совершенно чужой человек пришёл после двадцати лет. А может, Пенелопе просто больше ничего не оставалось? Кому она теперь была нужна – после двадцати лет ожидания. Да и сам Одиссей тоже. Им, по-моему, надо было заново друг друга узнавать и пытаться полюбить.

– Да ты что, у нее полон дом женихов был. И Одиссей тоже. Он с Калипсо жил вполне неплохо, однако уплыл. А ты «Одиссею» вообще читала?

– Издеваешься? Конечно, нет! Зачем читать то, что и так всем известно. И потом, Гомер только свою версию происходящего выдал. Никто не может сказать, почему всё-таки Одиссей вернулся и почему Пенелопа его дождалась. Только они сами, может быть. И кто может гарантировать, что этот самый Одиссей, вернувшись на Итаку и пожив там годика (или месяца) два-три, не двинул опять в дальние страны к очередной какой-нибудь Калипсо? А Пенелопа, дура такая, опять осталась его ждать. Только потом у этой истории могло быть совсем другое продолжение – и Пенелопа ждать не стала, и Одиссей остался в очередном кабаке. Но Гомер об этом рассказывать не стал, потому что этот рассказ в его схему не укладывался.

– А вдруг жена Одиссея – Одиссея, а не Пенелопа?

– Да нет, жена точно Пенелопа, а вот любовница – может быть. Пенелопа не оттягивала время – она ждала. Это разные состояния. И мне кажется, что Пенелопа гораздо мудрее и Медеи, и тем более – Елены. Она – человек, сохраняющий время в себе, а это гораздо труднее, чем тратить его только на себя.

– Пенелопа ждала энергично.

– Да не ждала она энергично! В чём эта её энергичность-то проявлялась? Она, наоборот, увиливала от всяческих решительных действий. Взяла бы, да и разогнала всех женихов, и сама бы стала править своим островом. А Одиссею сказала – пошёл вон, туда, где находился все эти годы. Нелогично, зато энергично. И сопротивление опять же. Или она у Одиссея хитроумности и изворотливости научилась? Не верю я, что Одиссей так сильно хотел приплыть обратно к своей Пенелопе. Может быть, это как раз тот случай, когда путь заменяет цель. Идти, думая, что идёшь к ней, а на самом деле – всё дальше от неё. И чем ближе к ней, тем дальше.

– Если бы Одиссей не хотел приплыть, он бы остался у Калипсо, феаков, лотофагов – случаев было много. Именно что и путь, и цель.

– Вот именно, что путь как способ не забыть о цели. И когда к этой цели приходишь, оказывается, что она и не была так уж сильно нужна. И приходится придумывать себе другую цель, чтобы снова отправиться в путь.

– А к чему она привязана – к острову? к Одиссею? наверное, к обоим.

– Скорее всего, к острову всё же. Не помнишь, она вообще потом с него куда-нибудь отправлялась? И почему это Одиссей её с собой никуда не взял, как ты, например? Может быть, ему было важнее, чтобы его кто-то ждал на берегу? Вот интересно, а сама Пенелопа как относилась к этому своему ожиданию? Хотелось ей куда-нибудь вместе с Одиссеем?

– Тогда времена были не для женских поездок. Симонид, кажется, говорил, что люди делятся на живых, мертвых и мореплавателей, о которых нельзя сказать, живы они или мертвы. И греческое общество все-таки мужское, женщина – не человек даже во времена Перикла, а в гомеровские, за четыреста лет до этого, – тем более.

– Ну да! А «греки сбондили Елену»? Как-то они перевозили своих девушек? Мог бы и Одиссей куда-нибудь с ней поехать – хотя бы ненадолго.

– Вот я тебя и вожу. А ты жалуешься.

– Жалить – ни для кого не лучше, жалеть и жаловаться – может быть.

(Фрагменты древнеегипетского папируса)

Горе спокойному – ибо тот, кому хоть кол на голове теши, более ни для чего не пригоден.

Горе выражающему себя – он разбрасывает и становится беден. Счастье смотрящему и слушающему – он собирает.

Счастлив тот, кто что-то делает, – дело его растит его.

Счастлив не знающий, кто он такой, – он может быть многим.

Горе упертому. И горе другим с ним.

Горе застрявшему в теле, и горе застрявшему в душе. Счастлив движущийся.

Если вопрос настоящий – он не решается, с ним живут, имея его постоянно перед глазами.

Если прочтенное или увиденное тебе понятно – оно тебе не нужно.

Если боги есть – они создали людей свободными, так что богам интересно, что люди смогут сами.

Никто никому ничего не должен – кроме того, что сам обещал. Потому глуп обижающийся на мир и дальних.

Человек растёт в одиночестве.

Всякое однозначное высказывание неверно – в том числе и это.

Помни, что эти слова могут продолжаться до бесконечности. Пойди и поцелуй кого любишь.

А свобода – очень тонкая вещь, потому что расстояние переменное, абсолютная свобода тоже очень скучная. Это как танец, где расстояние всё время меняется, – то прижимаясь друг к другу, то держась только кончиками пальцев, то расходясь в разные углы комнаты, и надо чувствовать, когда что, потому что это всё вместе танец, а не смотрение друг на друга из углов или застывание в объятиях.

– Нужно всё-таки предупредить… Есть близкие мне девушки… очень близкие… не одна… и у них, возможно, кто-то ещё есть, кроме меня… что не мешает ни близости, ни ответственности друг за друга, ни появлению новой близости…

– Неприличный вопрос – а у тебя их много или в самый раз? И кем определяется достаточность? Если тобой, то каковы параметры определения оптимального количества? Эмпирическим путём?

– Не знаю… В одного человека упираться нельзя, сотрёшься от ежедневного соприкосновения, так обоим хуже… много тоже нельзя, полноценного общения не будет, времени и сил не хватит, а зачем тогда?.. как-то само получается…

Сон. Рига, хожу по улицам, прощаюсь с городом и слышу слова: и каждая твоя встреча будет прощанием, и ты всегда будешь в эпицентре тоски. Потом уже наяву, в аэропорту, – парень-европеец с китайской девушкой. Сидят вместе, та плачет. Он уезжает, наверное? Ты плакала. И ты. Но сидели бы мы дома, не было бы и встречи. Плохо человеку, которому не о чем плакать.

А у греков свобода плавает в море,

по ночам мерцает лёгким неярким светом,

приближается пеной с медного острова,

входит сосредоточенным летом.

По её имени восход и закат различают,

вот она – покидание, краткость и уважение,

загоревшееся дерево, рушащаяся кровля,

тихая пыль, головокружение.

Радостные различия – это огонь против шара,

смоляной факел на берегу Геллеспонта.

Беспокойно скрипят, выбирая волны,

вёсла открытого горизонта.

Вспоминать действием – это делать что-то для того, о ком вспоминаешь.

– Очень жду твое письмо. Мы будем их выращивать, и они будут разворачиваться, как цветы.

– Но комнату я уже фотографировал! Она такая же.

– Ничего не бывает совершенно такого же, «как в прошлый раз».

– Скучно постоянно жить в одном и том же месте. Даже мне, а тебе и тем более.

– Жить или находиться? с чего начинается «жить»? с размера времени, но не только! Вот в Китае я живу или нахожусь?

Показать, что возможно и вот так. А вы с этим делайте что хотите. Книги не важнее происходящего. Но есть книги, от которых больше происходит. Впрочем – приходит большой конверт, ждёшь внутри книгу, а там коробка шоколадных конфет в виде всяких ракушек и даже двух морских коньков. Или сброшенная кожа змеи.

В феврале 1943 в деревушке на юге Мексики люди почувствовали несильные, но частые подземные толчки. Через несколько дней на одном из кукурузных полей образовалась трещина длиной двадцать метров. Из неё шли струи чёрного дыма. Хозяин поля пытался засыпать трещину, но безуспешно. Через несколько дней раздался сильный взрыв, появилось пламя, из трещины стали вылетать пепел, камни, почувствовался запах серы. Через два часа после взрыва вокруг отверстия образовался валик высотой два метра. В последующие дни он продолжал расти. Через пять дней над полем уже возвышалась конусообразная гора высотой сто шестьдесят метров. К 1946 она выросла до 518 метров. К 1952 вулкан Парикутин затих, его высота более трёх тысяч метров. Учебник географии, шестой класс. А теперь поставьте в окрестности своего города гору три километра высотой – что будет с окружающим пейзажем? Привычным вам, знакомым еще десять лет назад.

Из поездки привозят не столько страну, сколько интенсивность жизни. Возможность выбора и ответственность за него. Что еще привозят? что можно прыгать с камня на камень – и надеяться, что поймут. Без языкового занудства – что, который, следовательно, запятая…

– Ты смотри на детали, но что толку их все запоминать точно, ты придумай такой Петербург, чтобы был лучше настоящего.

Как так можно жить, спрашиваешь? Да вот так и можно, наверное. И так. И так еще.

– В стенку стучат – слышат.

– А Бог – он тоже сейчас нас видит?

– Нет, если он есть, он так же, как дал свободу людям, тут тоже себя ограничивает и не видит.

После – некоторое время, когда говорить не надо. Отсутствие мыслей – и в то же время наиболее острое ощущение себя и обращенности к тебе. Это именно моя пустота, моя готовность к восприятию. И нужно знать, когда можно прервать это молчание – сначала шёпотом – потому что, если оно продлится дольше, чем нужно, нахлынет много всего, закрутит, отнесёт друг от друга. Вообще трудно чувствовать, какие вопросы можно задавать, какие нет, когда нужно говорить, когда молчать. Либо это чувствуешь, либо с человеком расстаёшься.

Угол, куда даже свет от фар не дотягивается. То ли там живет темнота – нечто вроде ёжика, но более мягкое и клочковатое. То ли там стены потихоньку становятся менее плотными, истаивают, сходят на нет – и открывается темнота окружающая – открывается дыра, ход куда-то.

С кем быть – с тобой или с тобой? Вопрос нерешаемый. Потому что с тобой будет не хватать тебя, а с тобой – тебя. И если я буду с тобой, то печальнее будет тебе, а если с тобой – то тебе. И любые расписания и деления времени точно пополам, на три части, да хоть на сколько – абсолютно нелепы. Как само получится… Впрочем, преимущество у той, кому хуже – болезнь, депрессия, мало ли что.

Другой вечный вопрос – стоят ли утренние поцелуи сна человека, который рядом? Я все-таки стараюсь не будить.

– Сейчас я попробую ещё раз отличить текст и письмо. Текст оставляет в немом (именно немом) изумлении и продолжен быть не может, так как его продолжение было бы его повторением, жизнью в том же стиле. А письмо может быть сконцентрировано. Это не выпаренная соль, а семена, которые могут расти дальше.

– Тогда мои тексты – это письмо. И твои – тоже. И зачем продолжать? Можно вступить в диалог. По-моему, давно нет никакой грани между хорошим текстом и письмом. Но я старался отделить обычное письмо, вроде того, которое сейчас пишу, и текст. Твои тексты выводят в какую-то несловесную область чувствований и переживаний. И как можно ответить на стих Мандельштама? только написать хороший стих, но он не будет ответом, потому что стих не про, отвечать там не на что.

– Но это и есть диалог!

– Мне кажется, не совсем диалог, потому что текст явным образом не является источником другого текста. Это скорее совместное существование в едином поле.

Иногда есть только два места – здесь и не здесь. И только два времени – с тобой и не с тобой.

Жалко, что русский язык утратил двойственное число. Мы, которое ты и я, – совсем другое, чем мы, собравшиеся здесь. А вспоминая, лучше бы не говорить «мы». Это еще возможно, когда решаются на совместное действие – совместное действие возможно – и оно одно на всех – но память у каждого своя, и там оно разное.

Есть разговор на расстоянии письма – медленный, спокойный, но неполный, не очень-то поворотливый. Разговор на расстоянии взгляда – когда чувствуешь, как тебя поняли, когда можно сразу уточнять слова – их значение у всех различается. А самый лучший – на расстоянии поцелуя, обнявшись и шепотом, о многом только так и можно говорить.

Рыжая и каштановая – не первая и вторая, параллельно —

РЫЖАЯ ГЛАВА

– Уважаемая Рысь! Прогулки вне города – да, между скал и между озёр, или под соснами – а можно по берегу моря во Владивостоке, рядом с морскими звездами и морскими ежами – но можно и в городе – модерн на ночных улицах, поднятые питерские мосты – а есть ещё всякие странные места вроде корабельного кладбища. Словари Павича, Александрия Лоренса Даррелла, рай, который красный колышек, у Андрея Левкина… Но, наверное, это не изыски, а среда существования, Маринину или Льва Толстого я читать уже не смогу. Внутренняя свобода, отсутствие предрассудков, умение признавать ошибки – хорошо это всё – но редко – а интересно было бы тебя увидеть – пусть сейчас и зима, которую я тоже не люблю. Оставаться человеком, наверное, только и можно, постоянно меняясь. Как начнешь себя всерьёз принимать, тут тебе и конец («Если я буду пасти народы, задуши меня немедленно, Анечка», – говорил Гумилев Ахматовой). И хорошо встретить человека, который эту лёгкость и открытость держит. А на потолке у меня звёздное небо – приходи смотреть! а прошлым летом очень повезло, и плавал в Японском море во Владивостоке, в Желтом в Даляне, в реке Сунхуацзян, озере Тайху и еще в Атлантике на Лонг-Айленде – и остался без лесной клубники и ежевики. Но это всё работы, работы, а так просто можно к владимирским соборам или на крымские скалы, только в палатке, подальше от тюленье-курортного лежбища.

– Здравствуйте, уважаемый Морской Камень! Обточила Вас вода или ещё нет? А какой Вы формы? Геологической породы? Стало быть, имею честь говорить с критиком? Критики – страшные люди, с ними надо держать язык за зубами, посему буду краткой, пока не смогу убедиться в Вашей благосклонности. Ваш личный кусочек звёздного неба непременно приду посмотреть, как только закончится период спячки. А он, как Вы можете догадаться, подходит к своему логическому завершению. На улице – весна полнейшая! Даже жить хочется!

– А какой формы кисточки на Ваших ушах и рисуете ли Вы ими что-нибудь? (слово Вы – большое и тяжёлое – затем ли пишут, чтобы из него вы-бираться?) Как может камень сам определить свою форму и породу? и море – не зеркало. (Конгломерат? Куча всего. Некоторые кусочки отламываются, зато прирастают ракушки, морские жёлуди, так что форма неправильная.) И почему критик? просто хорошо устроился – читаю книги, и за это мне что-то платят. Но это тоже – только часть всяких занятий. А как можно убедиться в благосклонности на расстоянии? и не скучно ли с ней, с благосклонностью-то? Зима – холодная и мраклая, но зачем спячка? Дома – с хорошим человеком или с хорошей книгой, или и с тем и с другим (я ещё приспособился сбегать в Китай – там не теплее и не светлее, но работы столько, что не до зимы). А март – прозрачный, промытый. Холодные капли на шкуру, за шиворот – а? Вы – Вы – мягкая? Зубастая? (Ну да, язык за зубами держите) Притаившаяся?

– Здравствуй, Камушек! Своими кисточками я не рисую, предпочитаю рисовать тушью и фотографировать, а кисточки – так, для украшения, ну, и для контакта с сородичами. Я смотрю, ты однозначных определений не любишь. Я тоже. А из какого ты моря-океана, Камень неправильной формы? Зиму я люблю вообще-то. Она вносит в мою жизнь морозную свежесть (тьфу-ты! Ни слова нельзя уже сказать без навязчивых ассоциаций с рекламой!) и сосредоточенность на внутреннем мире, и именно благодаря ей весна воспринимается с такой нетерпеливой радостью, а внешний мир – с бесконечным интересом. А ещё именно зимой хочется проводить время в домашнем уюте и тепле, поэтому хорошие люди и книги только приветствуются. Рыси не впадают в спячку! Приносим извинения за допущенную в предыдущем номере ошибку! Они всё время проводят в охоте за новыми впечатлениями.

– Благосклонность – я почему-то подумал про литературные и так далее пристрастия – ты не обязана любить то, что и я, и наоборот – а из полного согласия вообще много не выжмешь. Но интернетное общение для меня хромоного – оно до благосклонности не дотягивается – я не сетевой человек. Камень скорее черноморско-коктебельско-карадагский, там полно всего намешано, греки, киммерийцы, генуэзцы. Жёлтое море со звездами, ежами и гребешками с тарелку величиной интересное, но не свое, а Атлантика большая слишком. А что, сосредоточенность на внутреннем мире у тебя только зимой? и рысь таится, но потом очень даже выпрыгнет – за впечатлением. Музыка у меня пятнами – ты пятнистая, поймешь – орган, Яна Дягилева (и ее развития вроде «Рады и Терновника»), психоделика всякая, или опера Карла Орфа на стихи Катулла, голоса дельфинов, а чаще тишина. Скорее не слушающий, а смотрящий. Музыка – чистая эмоция. Ты лежишь, а её в тебя вливают бочками. Визуальное все же требует некоторого усилия, движения сквозь кожуру. По музеям болтаюсь, модерн люблю, готику, из поездок альбомы привожу – из последнего Нью-Йорка килограммов пятнадцать, от Древнего Египта до Оскара Кокошки.

– Вот, совсем человеком стал, очень приятно. Я тоже скоро от своей пятнистой шкурки избавлюсь – на улице уже значительно теплее. Совершенно согласна с тобой – слишком большая похожесть и согласие не очень хороши. Вообще, на чём основываются отношения между людьми? Почему им друг с другом интересно бывает? Я вот ответить не могу. Сосредоточенность на внутреннем мире у меня круглый год! И я не считаю это положительным фактом, так как эти рефлексии иногда заводят совершенно не туда. И как ты думаешь, большое ли это удовольствие – с таким замкнутым человеком общаться? Остаётся только удивляться терпению окружающих. В Крыму такие рыси, как я, не водятся. Я бы предпочла леса и горы американского Юго-Запада. Хотя и в России хорошо, тогда уж лучше – в тайгу. Полное уединение. А если бы я была морским камнем, я бы выбрала берег Тихого океана, чтобы было как можно больше свободного пространства, а то Чёрное море зажато внутри материка, так и до клаустрофобии недалеко.

– Внутренней рыси – внутреннюю свободу. Что адекватно – это очень сложный вопрос. Можно и адекватно, но скучно до сведения скул, тогда уж лучше не надо. И я думаю, что со всеми интересными людьми трудно общаться, и все они нуждаются в одиночестве и самозамыкании (обратное неверно, конечно; вот у меня характер совершенно не подарочный, но из этого вовсе не следует, что я интересный). А где ты в Америке была – и как? Без леса я тоже существовать не могу, но из леса тянет в город к книгам и компу, оттуда – в лес, и так далее. И свобода, мне кажется, не только в пространстве, но и в возможности перехода. От моря к суше, от суши к морю.

– В Америке я была, в основном, на Юго-Западе. Калифорния, Невада, Юта, Аризона. На каньоны насмотрелась до боли в сердце. Сначала было впечатление, что я попала в декорацию голливудского фильма, настолько эти образы с экрана знакомы и приелись. В реальности всё грандиозней, конечно. Ну, и на Среднем Западе довелось побывать, в Кливленде. Я там, в Америке, пожила и поработала. Культурной жизни, конечно, не имела удовольствие узнать, ибо была полностью погружена в общение с «простыми американцами», а им, сам понимаешь, не до «культуры». Но всё равно это был опыт знакомства со страной. Я лес люблю, в городе подолгу находиться не могу, кстати, психологи говорят, что жизнь среди однотипных симметричных зданий способствует развитию шизофрении, вот так. Но больше всего люблю, пожалуй, водоёмы и вообще побольше воздуха, света и свободного пространства. В Америке одно время жила на дне каньона (и как рысь, и как человек, заметь!), там текла маленькая горная речушка с красноречивым названием Virgin, и совершенно не было ни закатов, ни восходов, солнце попадает в каньон только днём, так что глазу не на чем отдохнуть, несмотря на красоту окружающих геологических образований времён Юрского периода.

– А ты как там оказалась? программа обмена? ты сидишь в каньоне, какая-нибудь милая американка – в часовенке под Каргополем (где места тоже очень даже хорошие и очень даже рысьи)? И всегда ли плоха шизофрения? мне кажется, наше сознание расщеплено на много параллельных существований, они, конечно, иногда друг об друга трутся и стукаются, а иногда очень даже взаимопомогают. Лучше быть шизофреником, чем параноиком.

– У меня тоже характер не сладкий, но в жизни мне встречаются люди, готовые это принимать, за что я им очень благодарна.

– Конечно, интересуешься не затем, чтобы переделывать. Да и разговариваешь не за этим. Принимать – просто нормальное условие, без которого дальше не попадёшь.

– Ладно, я в лес не убегу, так что как закончишь свои программные дела, вполне можно встретиться. А может, лучше тёплых дней дождаться, чтобы я предстала пред тобой во всей красе в своём человеческом обличии?

– Не откладывай на завтра… В мае быть мне в Китае, а что летом будет, никому не известно. И вообще за неделю можно жизнь прожить. Вот вернусь, и будем договариваться.

– Ну что, как там первопрестольная поживает? Всё изрыгает потоки людей отовсюду? Предлагаю где-нибудь часа в три поближе к центру, а маршрут уже по ходу обсудим. Погода стоит замечательная, но изменчивая. Может, лапы будут мёрзнуть, и снова придётся прятать кисточки под шапкой.

– Мураками обоих читал, и не в восторге. На мюзиклы не хожу, бардов слушал давно, сейчас не могу, кажется, это уже окончательно клишировалось и превратилось в повод «общнуться». Чисто интернетных друзей нет. Машины нет и не будет никогда – лень связываться, и мировосприятие пешеходное. «Матрица» существует в каком-то другом мире, где меня никогда не стояло. Сдуру купил курительные палочки в Китае. На тренинги не хожу. Питаюсь конфетами и творожными сырками на ходу. Телевизора нет вообще, что там смотреть? Далек и от ЦДХ, и от ВДНХ. Не курю. Пью жасминовый чай и земляничные хвостики. К американской культуре отношусь хорошо, это ж не только «Макдоналдс», перевожу американских поэтов. Слово «секс» вполне устраивает нейтральностью, «трахаться» – подвижностью и ироничностью, а «йога с партнером» не возбуждает, а напоминает о ритуале, от которого ничего, кроме скуки. Так что – не продвинутый, а «человек, промежуточный совершенно всему». С днём рождения – если он для тебя имеет значение – а если нет, просто с днём! Тебе – анемона-ветреница. Ветер – прекрасная штука: полёт, лёгкость, упругость, сила, не замечающая себя. Ветра тебе – вокруг и в голове. Пространства тебе – леса, гор и вод (видимых и охватывающих).

– Пешеходное восприятие – хорошо! У меня тоже. Машина, конечно, удобная вещь, особенно когда она тебе не принадлежит, и тебе не надо о ней заботиться. Для меня это была бы лишняя головная боль. Чем меньше у меня вещей, тем лучше я себя ощущаю. В шесть лет подруга сказала мне, что за нами прилетит Снежная Королева. Я собрала любимые игрушки, а подруга взяла еду. Такие разные.

– Теперь ты знаешь, что я не эстет, у меня тоже опасений по поводу твоих зубов и когтей поменьше. Но аврал на работе – и тут как раз мои китайцы, они в четверг уезжают – а в среду мне ещё и в другой город. Хотя такое редко бывает, так что если у тебя есть время и настроение, у меня тоже найдутся. Человек всегда находит время на то, что хочет. Как насчет субботы? улица? или будем изучать друг друга в естественной среде обитания? Пыль можно стереть, воздух впустить в окно, а свет – от человека, который входит. Вот насчёт твоего стресса – мне как раз кажется, что хорошо было бы посмотреть на что-нибудь нейтральное вроде китайской графики. Я со своими стрессами, в частности, и так тоже справляюсь. Если человек интересен, то интересен не только по праздникам, и если мы разговариваем, ты не обязана всякий раз проявлять чудеса интеллекта и обаяния. Так что я все-таки попробую пригласить. Обещаю жасминовый чай, шоколад и печенье. Больше от меня не дождёшься – с бытом у меня совершенно параллельные отношения – он сам по себе, я сам по себе.

Ты появилась под капли, падавшие с потолка, – опять что-то протекло у верхних соседей. Ты появилась в жаркую весну, когда в конце апреля начала цвести земляника.

– Завтра пойду на разрушение песочной мандалы. Может, и мне песочку достанется. Буду на него смотреть и лишний раз постигать бренность всего сущего.

– Сущее, конечно, бренно, но интересно.

– А чем же тебе интересно сущее?

– Тем же, чем и тебе, наверное. Голосами, ко мне идущими – от людей, предметов. Я, индивидуальность – это наводка на резкость. Буддийский мир всегда не в фокусе.

– А может, я просто ожидала что-то другое, а с ожиданиями, как известно, в кино лучше не ходить, ибо сам будешь виноват, если не понравится.

– Как без ожиданий? И как идти без ожиданий к человеку? Если их нет – он далёк, если они есть – есть риск так в этих ожиданиях и увязнуть.

– Нет, по поводу ожиданий у меня своя позиция. Я их, как правило, стараюсь свести к минимуму, дабы избежать разочарований.

– Может быть, нам просто труднее находить интересующих нас людей в чужом месте. Я не думаю, чтобы их процент был меньше в Америке, чем в России, но в России мы знаем, где они могут быть, умеем опознавать их по каким-то мелочам.

– Кстати, что для тебя счастье, и можешь ли ты назвать себя счастливым человеком? Мне почему-то очень хочется считать себя счастливой просто потому, что никаких несчастий в жизни вроде нет.

– Нет, пожалуй, для меня такого отрицательного понимания недостаточно. Конечно, это и отсутствие болезней, наличие работы и так далее. (Но не отсутствие проблем! Они всегда были и будут. И не отсутствие боли. Она тоже необходимая плата за хоть сколько-нибудь интересную жизнь. Например, есть люди, которые не со мной сейчас, их отсутствие воспринимается как огромная дыра, и это, видимо, насовсем, но я ни за что не согласился бы, чтобы я их вообще не видел. Потому что был счастлив видеть.) Что? Не знаю. Интересная жизнь. Открытая, когда может ещё произойти невесть что, о чем я сейчас даже не догадываюсь. Когда рядом человек, от которого крыша едет, глазами которого можно смотреть вдаль. Когда что-то хорошо получается. Ощущение лёгкости, головокружения. Наверное, я, в некоторой степени, счастливый человек – знаю хороших людей, бываю в хороших местах, довольно много вижу, что-то у меня всё же получается. И в то же самое время несчастный, потому что многое идёт не так, как хотелось бы. (Я несколько недолюбливаю людей, которые считают себя полностью счастливыми. Мне кажется, они себя обманывают, а отсутствие боли делает человека нечувствительным.)

– Недолюбливаешь «счастливых» людей?

– Но я себя тоже считаю гораздо более счастливым, чем не. Хотя я и себя недолюбливаю.

– Я вот христианство потому и не люблю, что оно отделило душу от тела и заставило человека своего тела стыдиться.

– Религия стремится выработать какие-то рецепты, решить раз навсегда, снять с человека ответственность. А на самом деле это равновесие надо находить каждый раз заново, и на свой страх и риск.

– Знаешь, не вкратце, наверное, не получится, ибо про секс говорить общими словами я отчего-то не могу. Разве что какой-нибудь конкретный опыт разобрать?

– Я не прошу! это будет нарушение твоей/моей интимности, и нечестно по отношению к тому/той, с кем этот опыт был. Хотя на самом деле такое всё же рассказывают, но тогда, когда совершенно неясно, есть ли вообще по отдельности тот, кто говорит и кто слушает. Это другое. Мне кажется, что секс дает необыкновенную лёгкость, возможность летать. И одновременно тяжесть – понимание, ответственность, боль. Все самые хорошие вещи внутренне противоречивы.

– Многие люди относятся к сексу как к чему-то тяжёлому, в некоторой степени, даже агрессивному из-за возникающих собственнических претензий. Это действительно давит.

– Собственничество – жуткая штука. Если у моей девушки (даже язык подсовывает это собственничество; какая она моя, она своя, этим и интересна) есть ещё кто-то, кроме меня, то это не моё дело вообще. Я не имею права ограничивать, это её мир, который её сделал именно такой, что она мне интересна, и я должен принимать весь этот мир. Очень обидно, что мало кто это понимает. Наверное, от многих вещей человек получает то, что он в них видит. Хочет он иметь секс на уровне физиологии – вот его он и получит.

– Что до альбомов, то я даже и не знаю. Это мне нужно собственными глазами видеть. Уж не на подарки ли ты там собрался разориться? Брось, мне неудобно!

– Но почему нет? Я бы с удовольствием походил с тобой по книжным. Есть художники, которых долго ищешь и никак не можешь найти.

– У нас тут полнейшее лето. Девушки спешат нацепить на себя всё самое вызывающее, изголодались, бедные, по мужскому вниманию за зиму-то! В общем, атмосфера чувственная. Что касается секса вообще и виртуального в частности, то думаю, что нам с тобой стоит ограничиться платоническими отношениями и виртуальным флиртом. Ты как, не против?

– Конечно, против! С тобой получается разговаривать – у меня это не со многими, думаю, и у тебя тоже. Значит, можно попытаться продвинуться к несловесному. Есть огромная область видения и чувствования, куда можно попасть только на более близкой дистанции, чем дистанция разговора. А если с тобой получится? Я всё-таки счастливый человек, есть много всего интересного, а на не слишком интересное, вроде трепа о том и сём, времени не хватает. Но это вообще, а как будет непосредственно с нами, откуда я знаю сейчас? А ты рамки ставишь – скучно это. То есть это твоя нормальная осторожная рысья реакция. У меня тоже дверь в квартиру обычно заперта. Но на то она и дверь, чтобы впускать кого-то иногда. Платонизм для науки хорош, когда уравнение вывожу, я от многого должен отвлекаться. А при личной встрече с разнообразным и интересным миром меня ни платонизм, ни виртуальность не устраивают. Мало.

– А по поводу ритуалов в сексе, так это ты про тантрический секс сказал, что он тебе скучен.

– Там такие позиции, что сложно их даже понять, не то что воспроизвести. Мне кажется, это очень сковывает. А куда там течёт во время секса космическая энергия (которую эти позиции вроде как направляют и регулируют), мне совершенно по фигу.

– Как неуважительно ты пишешь о космической энергии!

– Но у неё же лица нет. Кого уважать-то?

– Знаешь, хорошо, что я поборола в себе рысью недоверчивость и познакомилась с тобой лично, а то ведь так и думала бы, что ты великий и ужасный критик. Видишь, как обманчивы заочные впечатления!

– Да они и не только заочные обманчивы. Но я, действительно, критик. Отчасти от внутреннего ехидства, отчасти по медицинским соображениям: не тратить время на не слишком интересные вещи – значит немного продлить жизнь. Заметь, я не говорю, что не надо совершать бесполезных поступков! Надо! И не говорю, что не надо лежать на диване и смотреть в потолок – и это хорошо иногда.

– Какой ты, я смотрю, ненасытный в плане потребления впечатлений оказался, а? Переписки ему мало, виртуала тоже, личное ему подавай!

– Со счастливыми тяжелее! Несчастному корочка хлеба за счастье, а от меня шоколадкой не отделаешься (хотя твои конфеты вспоминаю с благодарностью). Мне действительно много надо. Утешаюсь тем, что стараюсь и сам дать побольше.

– Я рамки ставлю исключительно из рысьей осторожности, привыкла всегда держать дистанцию, по-другому уже просто не могу.

– Но я тоже с огромным большинством людей держу дистанцию. Наверное, мы сейчас в немного неравном положении – я всё-таки тебя выбрал, и пока стараюсь дистанцию несколько сократить (хотя не факт, что я и дальше это буду делать, не знаю). А я для тебя не выбранный, то есть тоже немного выбранный, чтобы пригласить или прийти домой. Но дистанция – полностью зависящее от нас. И где-то она – помощник, даже условие существования, а где-то – помеха.

– Мне скучно, когда мужчины пытаются рассчитать наперёд, что у нас непременно что-то получится, вот уж что действительно наводит на меня тоску.

– Ага, график, на первой встрече поцеловать, на третьей трахнуть, тоска зелёная.

– Для кого-то, может, вся моя жизнь – это одна сплошная хрень (мне один отвергнутый поклонник так и сказал однажды: «Живи своей бесполезной жизнью». Видишь, жизнь без него, выходит, совершенно бесполезна).

– Человек, конечно, не обязан пользу приносить, он не корова-рекордистка. Но кажется, стремление что-то сделать все же придает некоторую форму жизни? Иначе она в лужу растечься может.

– Не писала потому, что деньги кончились. Из-за недостатка материальных средств скоро перейду на подножный корм или займусь охотой. Съем для начала кошку. На неделю её должно хватить, хоть она и не слишком раскормленная. Нормально со мной всё. Твоё беспокойство меня прямо-таки смущает.

– Да понимаю я, что лишнее беспокойство связывает и мешает. Рысь – существо независимое (хотя все же редкое и нуждающееся в охране). Беспокойство и приятно, и связывает. Опять противоречие.

– Кто это тебе сказал, что я считаю полигамию непотребством? Не делай скоропалительных выводов.

– Невозможно только в одного человека упираться. От двусмысленных ситуаций все равно не уйдешь, жизнь вообще противоречива. Третьего вовсе и не надо в отношения впускать, А и Б сидят на одной трубе, А и В совсем на другой и в другое время. Странно, но мне это сейчас кажется даже более надёжным. Если двое только друг о друга трутся, они долго вместе не протянут. А если они меняются, возможно, с помощью какого-то постороннего опыта, они так смогут оставаться друг другу интересны. Во всяком случае, все мои знакомые, кто женился/замуж выходил, давно поразводились, а вот такие сохраняющие свободу контакты иногда длятся очень долго.

– Могу согласиться с тем, что нельзя упираться только друг в друга. Но ведь должна же быть определённая степень ответственности в отношениях, а то ведь зачастую людей и на друга-то как следует не хватает, а что если партнёров много? Каждому по чуть-чуть себя посвящать?

– Да, без ответственности – близости нет. Поэтому разговоры о безумной любви – довольно-таки смешные. На многих сил не хватит, с одним все в болоте утонет. Значит, что-то между.

– Кошки вообще играющие, рысь тоже. Видел я в GEO серию фото рыси, играющей с пойманной ондатрой – та в воздухе летала, как волейбольный мяч. Кстати, когда я о тебе думаю, эти фото вспоминаются часто. Ты ее спросила, нравится ей это? Или слопала, а потом погрустила немножко о бедном зверике?

– С ондатрой я просто играла. Я вообще тогда была уже совершенно сытой, поэтому мне и есть её не пришлось. А она ведь, наверное, умерла от разрыва сердца.

– В Китае всё медленнее? Я смотрю, тебя прямо-таки задел за живое тот факт, что там парень за девушкой аж полгода ухаживать должен. Да-а-а, это страшный срок для любого нормального мужчины и для некоторых женщин тоже. А тебе какой срок отдачи больше нравится?

– Ну, это зависит от того, кто и за кем. И что при этом происходит. А они, мне кажется, просто время тянут. Жизнь имеет разную интенсивность. Можно за несколько интенсивных встреч друг друга почувствовать и понять, стоит ли продолжать дальше. А можно годами меняться, подстраиваться. Что тоже не плохо, просто – другое. И что вообще считать? С китайской подругой (о ней чуточку можно, она от тебя далеко, почти как персонаж «Гэндзи моногатари») мы посчитали, что обошлись 20 часами – но это встречи, а ещё несколько месяцев писем и всяких мыслей друг о друге.

– Весна для меня начинает начинаться еще в декабре, после двадцать второго, когда чувствую, как чуть-чуть прибавляется свет. Первые цветы в городе я ищу (есть один бугор, где мать-и-мачеха расцветает невероятно рано, чуть ли не первого апреля). Обязательно выбираюсь в лес посмотреть на сон-траву (но вот это можно только с действительно близким человеком. Позвать тебя?). Там кое-где клещи, но я примерно знаю, как с ними обходиться, а снимать их с одежды спутницы – лишний повод коснуться.

– Нет, рысью я была не всегда. Но всегда была кошкой. Чёрной и гладкошёрстной (египетская богиня!). А перед Америкой почувствовала, что срочно надо дичать. Вот я и порыжела, и пятнами покрылась. Трансформации необходимы.

– Необходимы, причем иногда оглядываешься с удивлением – как тут оказался?

– Скорость получения письма, пожалуй, имеет для меня некоторое значение, посему твоя признательность весьма уместна.

– Скорый ответ – знак ожидания и важности? Отложил всё и быстрее ответил? Возможно. Но иногда с письмом, книгой и так далее хочется некоторое время посуществовать.

– Но регулярности в разбивании сердец у меня нет, я вообще, честно говоря, не любительница. Просто защищаюсь, когда покушаются на мою свободу.

– Я свою свободу люблю и потому на чужую не покушаюсь. Но только ли о свободе ты? А если человек непонятливый, ему сердце не разобьёшь. Боль возможна только от близкого, дальний мне ничего не должен и безразличен.

– Ты никогда не был ребёнком?! Что, даже физически?! А кем ты был, если не секрет? Неужели сразу окаменевшей породой?

– Не кажется мне, что я такой каменный – можешь проверить. Но я не ощущаю связи между кем-то на маминых фотографиях и собой. Граница – где-то класс седьмой, восьмой, понимание, что я за себя сам отвечаю и строю свою жизнь. По сей день не оставляющее осознание нехватки времени. Мне кажется, что ребенку просто нечем смотреть. Нет опыта, которым смотришь. У него нет взрослых клише, но это достоинство отрицательного порядка, то, чего нет, а не то, что есть. Детство, конечно, беззаботное и защищенное, но это не моя жизнь, не мой выбор, не то, к чему я сам иду. И ведь многие жаждут в это состояние вернуться – в нем спокойнее.

– Мне ребёнком не очень нравилось быть. Слишком это болезненно – несамостоятельность, эмоциональная зависимость от многих вещей, страхи всякие… Вот то, что сейчас, мне нравится гораздо больше. И ещё некоторое время, лет двадцать пять, вполне можно радоваться возрастным особенностям. Да и потом можно будет радоваться, если климакс благополучно протекать будет.

– Пока у меня тоже ощущение того, что мир открывается всё больше. Иногда до того, что в нем захлебываешься. Хотя ко многому привыкаешь (раньше удивлялся тому, что печатают статьи или зовут в Америку, а теперь удивляюсь, когда не печатают или с визой тянут). Но появляется ещё что-то. Я когда-то болел сильно. И с некоторого времени стал воспринимать свою жизнь как дополнительную. Этого всего могло не быть, это неизвестно чей подарок. Думаю, что не слишком боюсь своей смерти, тем более что она, как бы сказать, прорепетирована. (Вот когда с другими что-то случается, это страшно.) И хочется не принимать себя слишком всерьез и быть свободным от кучи повседневных страхов.

– Женщин люблю на приличном расстоянии, – как-то пока не представилась возможность любить их непосредственно (вернее, возможность была, но женщина не в моём вкусе оказалась, поэтому не считается). И пробовать-то страшно: вдруг мне потом мущщины не понадобятся, вот ведь как бывает. Хотя можно всё совмещать. Никто экспериментировать не запрещает.

– Но девушка с девушкой очень эстетичны, и очень обидно, что не девушка я уже давно.

– На улице дождь, но душно. Не очень я люблю лето, особенно в городе. К воде уже нет уединённого доступа. Как тут не стать мизантропом, а?

– Доступ есть – на озёрах есть места, где тебе даже купальник не понадобится. Думаю, что примерно к десятому-двенадцатому июня озера прогреются достаточно, чтобы там уже можно было плавать. Они мелкие. Правда, грязноватые – не вода, а берег глинистый. Но терпимо. Там можно собрать кучу щавеля и испечь пирог, а по дорогам валяются отрезанные головы жуков-оленей. В конце июля озёра зацветут, но к тому времени можно будет плавать в рукавах реки, на песчаных островках. Правда, туда надо идти часа полтора от пристани по не очень хорошей дороге.

– В июле вполне можно сходить. Но пока ничего определённого сказать не могу, ибо не знаю, где буду и буду ли вообще…

– Ты уж, пожалуйста, будь. Когда человек становится близок, в первую очередь важно, чтобы он просто был, а со мной или нет, близко или далеко, – это важно, конечно, но уже в третью или десятую очередь.

– И что значит это твоё «всякие девицы» в адрес моих подруг? Что за пренебрежительный тон?

– Приношу извинения. Но мне показалось, это не подруги, а однокурсницы, то есть опять же во многом не тобой выбранные.

– Что, в кино исключительно с любовниками принято ходить? Я вообще не очень люблю с участниками своей личной жизни на людях светиться, так что ты выводы не делай так скоро.

– Но в кино хорошо с человеком, которого чувствуешь, и можно смотреть не только своими глазами. А светиться не надо, конечно, но если думать только об этом…

– Не хочешь быть мущщиною? А кем хочешь? Девушкою? Нет, правда, ты меня прямо озадачил.

– Девушкой на некоторое время не отказался бы, но не выйдет. Мущщина угощает сигареткой, а я не курю. Мужчина – муж, чин, хозяин, ах, какой был мужчина, настоящий полковник, не хочу быть таким солидным. Любовник – слово с истерическим оттенком. Нейтральное английское lover мне ближе – просто отглагольное существительное, дело такое есть у человека – любить. Но не в Англии мы. Boyfriend слишком уж упирает на boy. Друг все же не совсем то. Дружочек лучше, там и некоторая близость, и некоторая ирония, без которой, мне кажется, ничто не жизнеспособно. Но не слишком ли ехидно? Близкий? Ближний? Есть ещё два слова, ты знаешь, какие, я их пока не назову, до них путь.

– Я тут на днях перегрелась на солнышке, так что теперь не очень приличного цвета. Без шкурки-то обгореть несложно, вот и не рассчитала!

– Мне, конечно, жалко твою болящую кожу, но эстетически мне до этого почти дела нет. Белая, загорелая, с отшелушивающимися обгоревшими лохмотьями – ну и что? (Не понимаю девушек, которые боятся показаться утром тому, рядом с кем просыпаются, в растрепанном виде. В нём тоже много красоты и тепла.) И вообще рысь должна быть пятнистой!

– Признаться, я в данный момент кое-кем увлечена.

– Но это же замечательно.

– Поэтому давайте дружить. Большего обещать не могу. Опять, наверное, возмущённо не согласитесь, мотивируя это тем, что, мол, можно на разных трубах с разными буквами сидеть?

– Посмотрим. Буду рад тебя видеть. И никаких жёстких планов – просто твой интерес ко всяким озёрам. И никаких предложений – просто поцелуй в ключицу (а целомудренных мне не надо). Всё – на твое усмотрение, конечно же. Но вода греется, лесная клубника спеет, время идет.

– Не хотите наивных и целомудренных? А каких предпочитаете? Опытных и распущенных? Я тоже. Иногда. А какая я всё-таки по-вашему? Можете ли подобрать точные слова? Тогда до пятницы, что ли? Как раз приду в себя, а то не высыпаюсь, измоталась совсем. Как после этого поражать Вас, привередливого и жадного визуалиста, своей неземной летней красотой?

– Но ты же меня не видела – я по-прежнему опечален, – хотя занятия по душе у меня есть всегда – а настойчивость не должна мешать, это первое – опытных и распущенных мне не надо – надо тех, кто движется – вне наивности или распущенности – неземную красоту мне тоже не надо – а подбирать точные слова к тебе – это надо тебя видеть долго и близко – так что поражать меня красотой не обязательно – бесполезно – и не выйдет – и можно выспаться, положив голову на мое плечо – даже если ты измотана бессонными ночами с тем, кем увлечена —

– Движусь и движусь (а тебе неважно, в каком направлении? Ты на всё движущееся реагируешь?), но бывают у меня спады, когда просто стою на месте, аккумулирую энергию, когда любое движение кажется чем-то вымученным и неестественным. Так что рост у меня цикличный.

– Не только рост, существование прерывно. Есть время, когда нас нет, и, к сожалению, его много.

Бахрома коврика – узел и выходящие из него нити – как греческие девушки в длинных одеяниях. Узлы – их головы. Луна и звезды – ломтик овсяного печенья в чашке с сахаром. Пряники, похожие на вылезших на сушу и удивленно оглядывающихся трилобитов. Ты умеешь это видеть. У нас глаза одинакового цвета. Коричневый ободок вокруг зрачка, рассыпающийся искрами в серое и зелёное. Неизвестный цвет.

– Здравствуй, коварный соблазнитель!

– Но ты же видела, я вовсе не коварный, а осторожный, деликатный, предусмотрительный и так далее.

– Что всё-таки это было? Просмотр книжек с экспериментально-практическим продолжением?

– Но зачем загонять в определения? кстати, пеший ход до тебя тоже был хорош.

– Извини, дружок, но как-то меня всякие такие эротические занятия забавляют.

– А что тогда извиняешься-то? Многие разговоры именно вместе с поцелуями хороши. А некоторые – хороши при большем взаимодействии (до? после? а может, и во время).

– Ты меня теперь всегда будешь поцелуями в ключицу встречать? Или ты в ближайшее время планируешь меня соблазнить окончательно и бесповоротно?

– Встречать я тебя буду по-разному, потому что одинаково – скучно (а как ты меня?). А что такое – окончательно и бесповоротно? мне кажется, так не бывает. И я предсказуемый! ты прекрасно знаешь, что я могу сделать, а что нет – а не знала бы, не пришла бы.

– Что такое окончательно и бесповоротно соблазнить? Ну, как же… Лишить невинности. В очередной раз.

– Вот именно. Мне кажется, что процесс потери невинности – длительный. Потом, она не просто так теряется, она замещается чем-то. Вообще-то разными способами можно доставить человеку чувство глубокого удовлетворения… (Заметь, как подвижен язык в эвфемизмах. Соборное уложение – это же групповой секс.)

– Любишь ли ты вишни со вкусом дождя? а вишни со вкусом солнечного затмения? Разговоры хороши, но их одних мало (так же, как мало одного секса, без разговоров). Так что Платон пусть платонически любит – идеи или мальчиков – а я не согласен. Целую – и буду рад встрече. Или ты любишь все кислое и хочешь сделать мне кислую физиономию? Но сомневаюсь, что Платон тебе друг… и вообще надо заполнять большую анкету, может быть, позовут в Америку на месяц в сентябре-октябре по всяким писательским программам.

– Я не настолько предсказуема, чтобы не прийти к человеку из страха. Хожу иногда с мыслью: «Пронесёт – не пронесёт». До сих пор, как видишь, проносило благополучно, хотя можно было и на маньяков, и на безобидных извращенцев нарваться. А вот к скучному человеку и правда не пошла бы никогда. Тебе одних разговоров мало? Ну это смотря с кем. К тому же, если женщина просит…

– Ну конечно, с 80-летним профессором мне разговоров о литературе хватит. Но я и не буду думать лично о нём, я буду думать о литературе. А я думаю про тебя. А насчет просит – знаешь, когда боги хотят человеку всыпать, они ему дают то, что он просит. Так что желаю тебе не размокнуть и не заскучать – и готов в предотвращении этого лично участвовать. Вот сейчас бумаги в Америку отправлю…

– Если я стану тебе другом, то поцелуи предпочтительны только платонические всё-таки. Какой ты, блин, напористый, прямо дух захватывает! Скучно тебе без поцелуев? А что нужно сделать, чтобы стать тебе другом? Какие анкеты заполнить?

– Но друг – как тупик, как клетка? Стал другом, вот и сиди, не рыпайся. Как собака – друг человека. Друг – скорее ступень. Можно остановиться, можно попробовать пойти дальше.

– Ты меня трогаешь со смыслом! Хотя, конечно, какой смысл трогать без смысла. А лицезреть меня можно и так. Просто нечасто и нерегулярно. У меня свой график и своя методика общения с мущщинами.

– А не близка ли она моему образу жизни? Слишком часто друг об друга тереться нельзя… потому что совсем стереться можно. Регулярность хороша в чистке зубов, а не в поцелуях. А сколько – не часто? и как – не регулярно? а не знаю! как получится.

– Ладно, потом договоримся насчёт встречи. Приду в гости только при условии, что ты будешь себя хорошо вести.

– Но мы уже договорились. И не ты приходишь, а я. Ох, что будет…

……………………

– И не боишься ты меня совершенно. Боялся бы – не так бы себя вёл. Хотя кто тебя, искусителя, знает, если ты упорно отказываешься поддаваться классификациям. Ну, я надеюсь, что твоя так называемая боязнь прошла без последствий. По поводу того, что долго друг о друга тереться нельзя, совершенно согласна. Очень боюсь стереться. Поэтому в ближайшее время, скорее всего, меня видеть нельзя. Ты не сторонник беспорядочных связей? Только порядочные предпочитаешь?

– Я – тебя – ужасно боюсь – но могу при этом и к тебе идти.

Спящая рысь догоняет дельфиний след

и ледяной малиной плетёт смолу

и остаётся не совершенно нет

внутренне изогнувшись в чужом углу

кисточки поднимать и разбирать пастель

рыжую пенку держит горный прибой

кожу снимает потерянная метель

это уже не я кто же ещё с собой

в щепки в щиколотки разлетается блеск

жёсткий каньон луча пробивает зал

рысь ускользает в папоротниковый лес

ночь отразившись в белом течёт в глаза

– Конечно, там не только ты, но и кино, отказ, жёсткость, отчасти увиденные при помощи тебя —

– А вы не боитесь, что я разобью вам сердце? Или у вас на этот случай имеется противоударная установка, разработанная по вашей собственной технологии?

– Разбить сердце мне сложно – хотя можно. На тех, кто это сделал, я не в обиде, наоборот, благодарен. Если с тобой так получится – о большем и не мечтаю. И – когда открываешься человеку, открываешься и боли, от него идущей – невозможно открыться только для радости – да и чёрт разберет, что там где. Интересная жизнь – нервная жизнь.

– А то как-то несправедливо получается, когда вы говорите, что, мол, моё дело – сохранять дистанцию, а ваше – её сокращать. Как же мне сохранять дистанцию?

– Сейчас это, кажется, частично устарело. Если ты будешь сохранять дистанцию, до которой мы добрались на твоем диване… хотя, конечно, ближе ещё очень есть куда. Да и ты не очень-то хочешь сохранять дистанцию (кстати, дистанция и свобода – вещи связанные, но разные. Дистанция часто помогает сохранять свободу, но её исчезновение не означает, что свобода потеряна).

Ждать. Собирать на столик у кровати всё, что может понадобиться. Шоколад, бисквит, кофе, термос (если его неплотно закрыть, в него будет просачиваться воздух, дополняя сжимающийся-остывающий, и он всю ночь будет посвистывать). Книги, которые хочется показать. Лежать у лампы, чтобы угадать, изнутри ожидания начать движение к двери за долю секунды до резкого звонка. Ты входишь и всегда идешь к окну. Кого-то втягивает кресло, стул у окна не слишком удобен, но он – у пространства.

– Я не притворяюсь ничего не слышащей. Я честно заявляю, что никого слышать не хочу, – исключение делается для деловых звонков, лишённых личного характера. И вообще, нельзя ко мне слишком близко подходить. Я же дикая кошка! Со мной очень деликатно обращаться нужно. Впрочем, претензий у меня к тебе нет, просто прошу сбавить обороты и не страдать от моих рефлексий, с которыми хотела бы разобраться в одиночестве.

– Понимаю – и не навязываюсь – но это опять-таки нормально – беречь твою свободу и в то же самое время печалиться от невозможности тебя увидеть. Всё застыло, как на фотографии. Висеть в воздухе, а не лететь. Нечто приоткрывшееся.

– Знаешь, наши позиции по поводу разбивания сердец весьма сходны. Я тоже очень благодарна тем, кого в моей жизни сейчас нет. Да и нельзя так сказать, что их нет – они есть, во мне. Мне от самой себя досадно, что вечно куда-то убегаю, но ничего сделать не могу. Что касается дистанции, то близость на диване – это вовсе не отсутствие дистанции, и ты это, конечно, понимаешь. Но я тебя тоже боюсь, потому что не знаю, чего от тебя ждать.

– Общение – всё-таки не только слова, хотя и слова тоже. И открытость кожи – все-таки не открытость письма, которое изменяемо и возвращаемо практически как угодно. В несловесном опыте много непредусмотренного – и настоящего, что ли? всё-таки после понедельника я к тебе очень по-другому отношусь, да и ты ко мне. Я не требую от тебя абсолютного раскрытия, человек должен – должен, вот именно – сохранять в себе свое я, которое не хочется демонстрировать, и свои личные контакты со многим, куда третьего впускать незачем. Я тебе тоже о многом не могу рассказать, или не хочу. И дистанция должна быть, взаиморастворения не нужно. Я про другое. Про дистанцию понимания, близости, когда есть возможность создавать общую память. Не хочу отнимать у тебя вишни, которые ты хранишь для себя, я хочу, чтобы у нас появились новые, наши. Тут закон сохранения материи не действует, это можно делать из воздуха. Это так и идёт, между теплотой и неуверенностью (страхом разрушить, не так понять, задеть). Просто буду стараться, чтобы ты от меня ждала что-нибудь хорошее.

– Тебе даже и спокойной ночи по отключенному телефону не пожелаешь – а мне посочувствуй! работаю изо всех сил с восьми до пяти, у меня такое редко бывает – и почта, похоже, потеряла мои бумаги для Америки – то ли долбить, чтобы искали, то ли заново посылать – ем пенку от малинового варенья и представляю тебя в твоей комнате, с какими-то книгами, и босиком.

– Я смылась. Люблю, знаете ли, смываться без спросу. Знаешь, ты первый человек, кто заинтересовался мной печальной. Многих это просто утомляло. Да и мне самой часто кажется, что со мной можно умереть от тоски в такие периоды, потому и избегаю общения (будешь, наверное, убеждать, что это не так). А с тобой – могу позволить себе быть печальной, не испытывая при этом никаких неудобств.

– Я тоже смываться люблю – причем необязательно с перемещениями в пространстве – хотя и с ними тоже – иногда достаточно выключить телефон – но в смытости есть много оттенков – для кого-то я смывшийся, для кого-то нет – а можно, смывшись, разговаривать с тобой, зная, что ты тоже смылась. И я действительно думаю, что если ты мне интересна, то не только по праздникам, но и в печальном состоянии. Это тоже ты. Хотя иногда печаль (и не она одна) требует одиночества.

– Я просто не считаю нужным хранить фотографии тех людей и моментов моей жизни, которые уже не вызывают у меня никаких чувств. Мне кажется, это было бы лишним в моей жизни.

– Лишнее ли? мы – это и наша память, то, что с нами было, то, что нас такими сделало.

– Я не могу сказать, что я – это моя память. Я не живу прошлым, больше – ожиданием будущего, мечтами, которые даже для себя выразить не могу, предвкушениями… А прошлое для меня – груз.

– Я имел в виду, что мы сформированы тем, что с нами было, независимо от того, помним мы это или нет. Большой соблазн спросить – а что ты от меня предвкушаешь? Хотя сам на такой вопрос затруднился бы ответить. Для меня будущее – некоторая открытость, возможность, которую я не стараюсь предполагать детально. Стараюсь открыть дверь – разумеется, не всякую, а такую, за которой предполагается – но стараюсь не слишком предполагать.

– И что это ты всё про совместность говоришь? О совместном чтении книг мечтаешь… Меня это несколько смущает.

– Не беспокойся, не женюсь. Но к некоторой совместности действительно двигаюсь – всё-таки я с тобой разговариваю не для секса на узком диване раз в полгода. Есть и другая совместность, тоже хорошая – не занимаясь друг другом, а вместе, рядом.

– А насчет клятв в любви – лингвистически – кажется мне, что это то ли клише, то ли неправда. Во всяком случае, сказать в современном тексте «я тебя люблю» – это ничего не сказать, потому что у любви миллионы вариантов, и «я тебя люблю» может означать все что угодно, от «я без тебя умру» до «очень хочу тебя вот сейчас трахнуть». Мне кажется, что эта фраза либо следует из действий, из уровня понимания, и тогда она в некотором смысле лишняя, либо не следует, и тогда она – обман. Хотя, когда я это изложил одной знакомой, она сказала, что это всё так, но услышать эти слова тоже приятно, и думаю, она права.

– На этом пока заканчиваю. Работа, знаете ли, ждёт, и всё такое. В гости пока не приглашаю по техническим и прочим причинам. Не будите спящую рысь.

– Это как ты ухитряешься спать и работать одновременно? мне бы так, я бы тогда хоть ночью делом занялся, а то сейчас у меня из-за восьмичасовой работы почти ничего не движется. Зовут на литературный фестиваль в Ижевск. Это что же получается – август в Китае, начало сентября в Ижевске, потом Америка, в декабре Италия. Конечно, чего-то из этого не будет, но пока оба мы в одном городе, хотелось бы видеть тебя почаще.

– Созерцание, мне кажется, не мешает действию. Я тоже люблю смотреть и слушать. Но это можно параллельно с делать, тем более что можно сделать – и созерцать, что выйдет. А жизнь, действительно, хотелось бы уплотнить. Большая часть её пропадает – человек живет не всегда, работа бывает тупой, или сил нет смотреть, или настроение не то. (Можно я ещё на чужой опыт сошлюсь? когда моя китайская подруга звала на озеро во Внутренней Монголии, я сначала в некотором недоумении был – оба работаем, времени один день, воскресенье, то есть ночь ехать туда – тринадцать часов до станции, потом до озера добираться – потом так же назад – а сколько на озере? часа четыре? и из-за этого ехать? но мы четыре часа растянули до шести, а ощущение было, как от поездки на море на неделю.)

Провожать, опаздывая постоянно на последний автобус, успевая с тобой на последний троллейбус, а ещё от остановки к дому, так что обратно уже ничего не ходит. Пешком – ровно час. Но это и хорошо, быстрый шаг утрясает немного, все равно дома полчаса или больше из угла в угол.

– Достаточно большая часть реальности меня не устраивает, или неинтересна, я от неё уклоняюсь, обороняюсь, учитываю и так далее. Но совсем с реальностью разрывать не хотел бы, там много интересного, такого, чего я из себя ну никак не достану. То есть у меня в реальности скорее выбор и перемещение. Хотя, конечно, жёсткость, требующаяся в одних ситуациях, мешает восприятию в других, и так далее. То есть опять-таки решать заново. Ощущения того, что мир мне что-то должен (многие, кажется, с этим до смерти не расстаются), у меня никогда не было. Но и не думал, что он такой зловредный. Он просто случайный и нами не интересуется, за исключением малых его частей – ты мной интересуешься? Чтобы разбить или поцарапать, надо хотя бы дотронуться сначала. А в дистанции есть и двоичное измерение – здесь и не здесь – и в этом смысле наш город от Америки не отличается.

– Полевая почта. Добрый день уже, амиго! Слушаю тут саундтрек к «Сука-любовь» и проникаюсь страстным латиноамериканским духом. Вернее, сейчас ничего не слушаю, кроме всяких деловых разговоров в соседних кабинетах. А вообще мне тут больше звуки природы нравятся: вороны (ударение на первом слоге) летают и сидят на трубах парами, нежно курлыкают. Беркут таскает крупных мышей своим детёнышам. Кошка со мной, всё больше хлопочет по хозяйству, целыми днями пропадая в поле, иногда приносит живых испуганных ящериц, которых мы освобождаем. Очень надеюсь, что острота твоего восприятия восстановилась, и ты правильно прочитаешь название этого моего послания: «полевая», а не «половая».

– Левая почта. Хорошо тебе – обеспеченной усладами для слуха, глаза, вкуса (мышей и ящериц на дом носят). А я тут без тебя страдаю. Мы же настолько сместим баланс слов и поцелуев в сторону слов, что при следующей встрече я, может, с тобой и вовсе говорить не буду, потому что губы заняты. Мне приснилось, что я приехал к тебе, в твою квартиру, в какой-то маленький посёлок. Пятиэтажный дом там – чуть ли не самый большой. В твоей комнате никого (ты в этом сне не появилась, но я вошел именно в твою комнату), а в углу стоят бутылки с вином, громадные, одна – в человеческий рост, и все частично выпитые. Я на них смотрю и думаю – это ж сколько она пьет, если в большой бутылке недостает литров тридцать, да и в остальных изрядно не хватает. Тут конец, тебя так и не увидел. Сон цветной, большая бутылка голубоватого цвета, некоторые зелёные, этикетки цветные. Приезжай, а то мне еще большая хрень приснится.

– Ты не стараешься обладать будущим. Ты ничем не стараешься обладать, что даёт ощущение свободы не только тебе, но и тем, с кем ты. И что самое забавное, совершенно не тянет тебя анализировать, у меня с тобой всякий интерес к психологии пропадает, потому что тебя хорошо именно чувствовать. Разложенный по полочкам, это уже будешь не ты, а твоя тень. Ты ассоциируешься с чем-то стремительно движущимся (небезосновательно, да?). Горная вода, хоть и ледяная, но мягкая.

– Холод – да, я его сам боюсь, то есть когда к человеку подходишь, хочешь ему тепла, а знаешь, сколько несешь холода на самом деле (был такой сказочный ледяной персонаж, который всех любил, сжимал в объятиях и превращал в сосульки). Но твоя река тоже не очень-то тёплая. Зато я прозрачный, и сквозь меня всякие интересные камешки видно. Ем горячие от солнца вишни – вылез из института, попасся минут десять, вот и обед. Цвет твой – смейся! – рыжий и чёрный… Рыжий – не только сумасшедшинка, но и тепло – но не обжигающее и надтреснутое. Чёрный – вполне интровертный. Чёрная поверхность поглощает всё падающее на неё излучение.

– Должна признаться, мне не очень приятен тот факт, что хвост у меня куцый. Хочу длинный, чтобы, когда сидишь на ветке, к примеру, можно его красиво вокруг обвивать или от комаров, на худой конец, отмахиваться.

– Но, когда я тебя утром гладил, хвост был! длинный! я вовсе не чувствовал, что он быстро кончился. Может, он существует для тех, кто к тебе хорошо относится?

Зачем я пишу? Может быть, чтобы стоять с тобой на мосту над рекой – и видеть тебя, мост и реку.

– У нас в васильках питаются какие-то яркие щегольчики, коноплю шелушат. У нас и конопля есть! Что ещё нужно для рысьего счастья? Как-то печально и тревожно на душе в последнее время. К тому же раздражают люди, которые считают, что не может быть грустно, если ничего не случилось, и, таким образом, моя грусть – это следствие моей недисциплинированности.

– Беспричинная грусть в разумных количествах хороша – а слишком улыбающиеся люди мне подозрительны. Но моменты, когда жить получилось, почему бы не вспомнить – тем более, что прошлое во многом прочитывается тем, что было потом – то есть можно снова и снова – и будущее предвкушать тоже неплохо – всё-таки мне кажется, что если есть три времени, почему бы не попробовать воспользоваться всеми тремя. А возможность разговора определяется внутренней дистанцией, а не внешней – ведь если тебя чувствуешь близко, то находишься в разговоре с тобой не только тогда, когда тебя видишь или тебе пишешь. Есть же внутренний разговор – для возможности которого и приближались.

– Да, беспричинных печалей, наверное, и не бывает, но зачастую причина не устранима, а изживаема, поэтому и ничего не остаётся, кроме как ждать, когда грусть сама пройдёт, как простуда. Я раньше пыталась убеждать себя, что всё же хорошо, и печалиться незачем, но не очень-то это срабатывало. А иногда просто непозволительная разнузданность находит, и тут уж действительно ноешь без причины. Впрочем, это я так раньше делала. Наверное, просто нравилось, как меня утешали. Был один утешитель, но моя грусть его в конце концов утомила. Так что после этого я в известном смысле озверела и в утешении мало нуждаюсь. Просто почеши мне за ушами, я это люблю.

– Мне кажется, что многие важные вопросы в принципе не решаются, с ними просто приходится жить, это даже не изживание, потому что они не из-, не кончатся, а постоянное их решение снова и снова, когда они опять вылезают на передний план. Но что-то, конечно, действительно только со временем проходит. Принесёшь мне своего полевого воздуха с коноплёй?

– А обещать мы много чего не обещали – однако делаем – и вообще подарок и не обещают. Уеду я так поздно, как только можно, но среда будет забеганной – китайское посольство, американское посольство, редакция «Знамени», редакция «НЛО», на таком разгоне можно в Пекин бежать, а не лететь.

– Но эта боль от ожога всё не проходит и, может быть, никогда не пройдёт.

– Мы живём со всякими болями, их будет всё больше, надо с ними жить. Но тебе с этим человеком было хорошо? Наверное, да, если так больно. Тогда об этом можно помнить не только плохо.

– Что-то настроение у меня едкое какое-то, как бы не отравить кого. Пойду спрячусь из филантропических соображений.

– Фотоальбомы – вот всегда так – смотришь – вроде всего полно, покупать соберешься – ничего не подходит. Какие-то они мне попадаются слишком рекламные. Купил альбом Эдварда Уэстона – там немножко портретов, немножко эротики (очень эротичные раковины наутилуса), немножко пейзажи.

ЭДВАРД УЭСТОН

Он стоит на огромном камне, за ним – вода. Течения.

Слои реальности – подземный огонь, спокойная земля, скульптурный деревянный завиток, прозрачный лист стекла, белая лилия, воздух, зрачок, мозг. Где – фотография? В каждом?

Хрупкая округлость белого встречается с напряжённостью тонкой натянутой проволоки. Бесконечно раскрывающийся, повторяющий себя в толстых тяжёлых лепестках цветок. Раковина в ладонях камня. Смертоносная жёсткость мёртвого птичьего крыла – перья-штыки. Блеск фаянса – гладкость клюва, текучесть хобота. Блестящий фаллос сливной трубы, выходящий из чего-то выпуклого и повисший над тазом. Потолок и стена – из лучей, и подушка, вполне возможно, на потолке, хотя голова всё-таки окажется на ней сверху, так по ломаной направлено пространство.

Хаос дома с оконцами на разных уровнях, розетками-розами больше окон, и дверь со второго этажа в воздух. Ритм ломаных, крыш и карнизов, переходящих в течение труб – вертикальных для дыма, горизонтальных для чего-то еще химического. Обращенные вверх рупоры, балансирующие скворечники. За двойным поворотом трубы – небо. Одиночество шеренги труб в сером. Входной проём, белые блоки с перекладиной, сбросивший с себя дом. Лестницы, сбежавшие и собравшиеся в стаю. В дом из балюстрад, ступенек, изгибающихся перил. Треугольные сарайчики на цилиндрических столпах. Теряющие полуциркульность арки, осыпающиеся стены, дуги и перекрестия брошенного рояля. Они стали, наконец, собой – а не деталями технологического процесса или жилья.

Человек – только он сам. Даже художник – только воображает. Фотограф – находит. Фотография – объяснение мира как интересного (он не жесток, он просто не замечает нас, не подлаживается под наши планы, и потому расстраивает их чаще, чем помогает). Доверие к воображению и пища для него.

Сладкий перец – обнявшаяся пара, голова, склоненная на плечо. Пара, слившаяся так, что позвоночник стал общим. Но он же может быть не покоем, а переплетающимися в горячке телами, голова к голове, три фигуры, так, что невозможно разобрать, кому принадлежит рука. Скульптуры Ханса Арпа, течение тела, никогда не завершающийся оборот. Но чуть другой – перец же – и чуть другой свет – мрачные впадины, глазницы черепа. Лист капусты – горная страна с главным хребтом, долинами и перевалами. Картины Джорджии О’Киф, где можно предпринять долгое путешествие от лепестка к пестику. Чёрный костер агавы, зубчатое пламя жестких листьев. Белый спрут корнеплода. Разбегающиеся пластины гриба, который действительно шляпка – и огромный рупор, трепещущий от звуковых волн. То и другое, и то, что между ними. Ещё не сошедший снег. И переменчивее всего – небо.

Камень выходит волной из мелкого гравия. Так выступает над поверхностью воды колено или бедро. Камень, идущий волнами от своего глаза. Высохшие перепутанные друг с другом деревья, уходящие извивами в постепенно сгущающуюся темноту дантовского ада. Наростами, наплывами, метанием. Течение волокон, направленное волокнами, обходящее глазки, его не скрыть никакой краской. Те же волокна – линии окон небоскрёба, орнамент готических башен. Скрученность канатов, облаков, кипарисов, можжевельников. Целое из малых, движущихся и беспокойных. Ленты водорослей и перебежки солнечных бликов на воде у скал. Волновая структура существующего. Дерево или камень – течения из земли. Сухое и твёрдое – необязательно мёртвое. Сложение размера и мощи из множества волокон и чешуек. Раковина жива – уходящее внутрь себя движение. Порой прерывистое, разгороженное, как у наутилуса. Всматривающийся в свою глубину завиток. Пустота, поддерживающая пустоту. Разворот пустоты к смотрящему, приглашающий войти. Одна раковина проникает в другую перламутровым вращением, а та обнимает её плавно и кругло. И те же наслаивающиеся волокна, как в дереве или плодах. И песок – рябь, подставляющая свои горбы свету и тьме. Резкость пустынных теней – абсолютный свет и абсолютная тьма. А песок – тот, кто жив между ними.

Что в этом мире может человек? Смотреть на него почти со слезами на глазах, потому что нет сил угнаться за течениями или хотя бы проследить их миллионную долю. Лежать на спине в абсолютной усталости, не имея сил хотя бы сбрить многодневную щетину. Как сказать об этом? Портрет почти невозможен – лицо или редуцировано до характера или ситуации, или столь же непроявлено, как словарь, содержащий все слова стихотворения, но стихом не являющийся.

Встретить мир собственным телом, не отгораживаясь одеждой. Продолжать – форму, течение, свет. Световой блик вокруг обнажённой груди – как на выпуклом металле. Кожа – хорошее место для тени от рамы окна, для волн света, прошедшего сквозь стекло. В фигуре – те же шары и углы, как в здании химического завода, только они говорят другое. Встреча округлой женской груди с острой мужской грудной мышцей. Спина сидящей, за которой скрыты руки, ноги, склоненная голова – странный плод, шарообразный снизу, угловато-параллелепипедный сверху.

Девушка обнимает колено, вовсе не готовясь к полету. Движение внутрь, в печаль, попытка удержать себя вместе. Лицо уже ушло вглубь, видно только течение волос, разделённое линией. Сцепленность ног, коленей и локтей, в которой исчезает голова. Человек в перекрещенном покое. Она не демонстрирует себя. Она течёт в себя, отвернувшаяся, а не смотрящая навстречу. Она сжата – но не пружина, а много раз сломанная соломинка. Пружина – в другой, много прожившей, вставшей на колени, но не в покорности, а – для прикосновения к земле, может быть. Вены вздулись на ногах, бёдра выбрасывают расширяющийся плечами треугольник торса, этот угловой ритм повторяют ключицы, обращают и распространяют раскинутые руки, напряжённые колени, морщины пяток, оборот спины.

Допустим, песок. Вначале девушка сжалась на нем, закрывая руками голову, прижимая колени к груди. Но потом она находит силы развернуться, обращая в небо спокойное лицо, открывая ему тонкие ребра, направляя вверх легкие углы коленей. Небо отвечает лёгкостью на лёгкость – и она может спать, забывшись, только песок округлыми ямками помнит другой упор. Теперь, проснувшись, она может встретиться наконец с тем, где находится. Всмотреться в песок с интересом, а не страхом. В его волны – и в свои следы на нем, напоминающие порой след пустынной змеи, двигающейся боком вперед. Человек – большая волна на фоне многих маленьких. И во встрече она обращается лицом вниз, распространившись во всю выгнутую длину. Не тревожа песок, который совершенно не смят вокруг, словно девушка осторожно и аккуратно опустилась на него с воздуха.

Или – вода. Голова и тело лежат на спине в бассейне – золотые блики сквозь воду на коже – а ноги до бёдер сомкнуты на камне. Между, на границе – не теряя спокойствия и прямизны. Спать, лежа на тьме против чёрного провала пещеры.

Ему подходит безоконность и сглаженность архитектуры Новой Мексики. Рамка тьмы вокруг клубящейся сложности. Чёрное, белое, переход, тень. Женщина, дерево, камень, дом. Они говорят сами за себя, не нуждаясь в приторности сказки или подпорках символа. Они найдены, потому что они есть. А есть они потому, что они – встречи. Склоны, отражаясь, создадут вторую половину оперения и станут стрелой.

Он стоит на огромном камне. Обнажённая вода ждет его.

– Время уносит, но оно и приносит. Необратимость я не очень люблю и стараюсь не совершать необратимых поступков, но она придает серьёзность, которая тоже нужна. Час, проведённый с кем-то, я не верну никогда, поэтому не буду проводить его с кем попало.

– Мне нравится, что я сама не знаю, что от себя ожидать: куда мне вдруг захочется поехать, в какую сторону измениться.

– Открытость и непредрешённость хороши, хотя успевать за ними нелегко.

– А почему, собственно, я не могу сказать, что чувствую, что я на правильном пути? Это всего лишь значит, что я не мечусь в данный момент моей жизни, не гадаю, что же мне делать. Что сразу по шее-то, а?

– Да человек всегда гадает, что ему делать! Ты скажешь, что радуешься некоторой уверенности после долгой неуверенности – уверенность хороша, конечно, – но ты ей рамки найдёшь? Иронией спастись надеешься? Выбравшись из одних проблем, человек получает следующие, хотя обычно более сложные и менее очевидные.

– Поцелуев твоих жажду независимо от аромата лесной клубники.

– Для тебя время непременно оставлю. У меня как раз очень загруженный личный график, все приедут к первому сентября, и всех хочется увидеть. Но тебе время уделю в первую очередь, ты эту самую очередь первый не поленился занять. Ну, и не только поэтому, конечно… Мне тебя, на самом деле, не хватает. Представляешь, чего стоит гордой рыси в этом признаться?

– Боюсь помешать чем-то, приблизиться слишком (сейчас я приближаюсь, но понимаю, что приближение не должно быть абсолютным), боюсь не понять, боюсь, что со мной будет неинтересно. Не думаю, что эта боязнь пройдёт, и мне не кажется, что ей нужно проходить. Хотя постараюсь быть поувереннее, надеяться, что, если что-то сделаю неправильно (а всегда правильно – не бывает), это на общем хорошем фоне потеряется. Ты меня тоже боишься. Давай понемногу переставать – хотя не до конца. Глаза страшат, а руки делают – обнимают тебя, пусть и со страхом. Прочность наших отношений пока маленькая. Общая память сейчас мала, понимание – больше в словах. Будем осторожно укреплять, да? А потом, железо прочное, но мёртвое. Говорят, что человек прочнее камня – от камня даже малейший кусочек откалывается необратимо, а на человеке до определённого предела раны зарастают. Но, конечно, так можно с собой, а с другими так нельзя. Целую твои 63 – потом 85 —

– А ты что за камень тогда? Тёплый, прогретый солнцем? Позволяешь ящерицам на себе загорать?

– Степень нагретости камня не от него зависит. Нагреешь – буду теплым.

– Понятие соблазнения, мне кажется, устарело, потому что секс перестал быть чем-то чрезвычайным и занял место важное, но не истерическое. Одолели американцы. Прислали двенадцать страниц программы визита в университет Айовы и в Нью-Йорк (еще и Вашингтон будет!) и спрашивают, что я об этом думаю, какие темы готов обсуждать, какие у меня планы и так далее. Весь вечер отписывался.

После ночи с тобой идти утром на работу, пошатываясь то ли от удивления, то ли от недостатка сна. Окружающее кажется пустым, вроде картонных коробок. С трудом удерживаешься, чтобы не рассмеяться в лицо спрашивающему в офисе о каких-то делах – кто более пуст, спрашивающий или дело?

– Истерическое восприятие – не то чтобы неразумное (разумное – не всегда хорошее), а обвешанное неверными чувствами. В отношении секса – греховности, например. Еще истерика часто – от чувства собственничества. Мне все это малосимпатично. Секс – близость и открытость, что ведет к большим опасностям. Близость – опасность наркотической зависимости, боль от нехватки близкого (а она и должна быть, иначе это не близость), опасность обиды (мне всё же кажется, что от близкого она намного больнее). Открытость – риск прикосновения другого к моим больным или интимно скрытым точкам. А что делать с другим, если вот сейчас он нуждается во мне, а у меня именно в данный момент настроение скорее от него или к одиночеству? Это каждый раз заново решать. И так далее. А вот интересно, если я к тебе приду, а ты почувствуешь в себе едкое настроение, прятаться будешь? Или мне спасаться бегством? Или все-таки теплом на тепло?

– Мне неопределённо с этой болезнью. Лучше не торопиться. Завтра в больнице колюсь последний раз. Пожалей мои 88! Постараюсь отвечать теплом на тепло. Может, когти постричь для начала?

– Здравствуй – без обращения, потому что и так ясно – потом отпадает и слово приветствия, потому что каждое слово – привет. Само по себе – тепло (что от человека надо, в конечном счете? Чтобы он был. Со мной, не со мной, это уже второй вопрос). Но когти не стриги и зубы не подпиливай. Зачем мне рысь зоопарковая?

– Наркотики не пробовал никогда, не курил и не пробовал ничего крепче двадцати градусов. Мне кажется, многие тексты работают как хорошие наркотики, меняя восприятие. Наверное, это с сюрреализма началось, или еще ранее, с Рембо и Малларме, но уверен, что если бы человек девятнадцатого века посмотрел на нашу рваную речь, двигающуюся скачками от ассоциации к ассоциации, точно решил бы, что мы наркоманы или психи, а мы – ни то, ни другое. Я читал то, что писал Де Куинси – англичанин, употреблявший в девятнадцатом веке опиум – мне кажется, сейчас воображение достаточно расшатано современной литературой и искусством, чтобы и так это увидеть. Кольриджу какой-то дохлый дворец Кубла-хана пригрезился. У меня есть знакомые, к средствам прибегающие, с одним мы обсуждали, что он там видит, и решили, что средства скорее перекомпоновывают, чем творят. То есть если человек видел слона и комара, он может увидеть слона на комариных ножках, но если он не видел ничего синего, он не то что синей птицы, – синей тряпки ни под каким кайфом не увидит. Так что развивайте воображение художественными средствами, и никакие химические не понадобятся.

– Симметрия у нас с тобой – теперь я пытаюсь освоиться с пространством, неожиданно мне открывшимся. Пью горячее молоко, кашляю меньше! Но уши болят, ушераздирающее состояние. Буду твоим теплом спасаться.

– Я не изменяю себе – просто чуть меняю себя – с твоей помощью – но ведь скучно быть всё время одним и тем же – так что спасибо. Сейчас могу тебе попробовать объяснить свое ночное бегство. Я чувствую сейчас себя, как воздушный шарик, который надувают чем-то очень лёгким и летучим, и одновременно скручивают винтом.

– Вдруг лопнешь по моей вине?.. Может, мне тогда лучше уйти пораньше, чтобы дырка в твоём сердце меньше была?

– Всё очень хорошо, по твоей вине не лопну, только по своей, и вовсе ты не пугающая, сейчас я тебя боюсь нормальным образом, чтобы не сделать тебе что-то неправильное.

– Как-то быстро мне удалось тебя осчастливить, хотя я цели такой перед собой не ставила. А если будешь от меня прятаться, хотя у тебя на это полное право, я ведь буду чувствовать, что у меня плохо получается тебя понять. Ты меня, конечно, огорчил немножко и в субботу, и в понедельник, когда ушёл. Особенно в субботу. Меня потом кошка под утро будила несколько раз, целовала в шею, а я спросонья думала, что это ты.

– Прятаться бессмысленно! На той дистанции, как мы сейчас, не спрячешься.

– Ездил по Ижевску в разукрашенном трамвае и читал в нём стихи. Город, где всё рядом – около городского пруда. Пришло письмо по-французски – кажется, что-то моё перевели на французский и собираются печатать – но кто бы помог ответить? у тебя с французским как? После ночи в автобусе и дня на работе – у меня опять дыхания хватает только на короткие реплики.

– Ты всерьёз полагаешь, что секс существенно сокращает дистанцию?

– Все-таки полагаю, хотя, конечно, не только он.

– С тех пор как секс перестал быть для меня чрезвычайным явлением, он вовсе не ассоциируется у меня с сокращением дистанции.

– Так что я несчастный человек в некотором роде. А ты меня всеми силами обрадовать хочешь… Не напрягайся так.

– Знаю, что осчастливить нельзя – это тянуть дерево за макушку – но так хочется…

– Вчера очень ждала твоего звонка, но не знала, что деньги на телефоне кончились. Жду, жду, и не подозреваю, что сама стала причиной молчания. А ещё я два раза (по пути было – это объективная причина, но и субъективные тоже были) продефилировала мимо твоего дома и на обратном пути даже поднялась в надежде согреться тёплым приёмом, а также засвидетельствовать своё почтение и справиться о твоём самочувствии, но дома тебя не оказалось (по официальной версии), а проходившая мимо соседка сверху с презрением заметила, что если там кто и живёт, то его никогда не бывает. И с таким лицом, как будто знает все твои порочные секреты. А ещё посоветовала посмотреть, есть ли у тебя где-нибудь свет (такой у меня вид настойчивый был, наверное), чтобы окончательно добиться свидания. Ты упускаешь такие ценные моменты, сидя в своём институте! Я, понимаешь, в приступе нежности иду к тебе, а тебя нет… Но это ничего. Я ведь тебя гораздо чаще обламываю, наверное. Причём вовсе не преднамеренно.

– Не чаще, а иногда, но тут ничего не поделаешь, и дело не в холодности, а в свободе, в личном существовании, требующем и одиночества, так что всё нормально.

Рыжий хвост качается на фоне синей куртки над зеленой травой по пояс. Пространство расширяется перед тобой. Обогнуть последнее озеро, а за ним должна быть река, но её все нет, дорога втягивает всё дальше. Там озеро, и ещё одно, а за гребнем пустыня, настоящая, с барханами, километр в длину и метров четыреста в ширину. А в другую сторону – острова с промытыми в половодье воронками-ваннами, где вода в солнечный день за тридцать, и скоро заведутся кораллы и яркие рыбы. А пока дно медленно расписывают ракушки-беззубки. Вот кому позавидовать – никогда зубы не болят.

– Героически отвечаю на каждое твоё послание. Просто мне как-то нехорошо вчера было, а я в такие моменты ни с кем не могу общаться.

– Понимаю, что ты героическая, но опять беспокоюсь, что с тобой было. И я тоже во многих случаях стараюсь уползти в угол и никому не показываться… но, если это тебе чуть поможет, могу просто около тебя быть, ничего не говоря, или рассказывая что-то вполне нейтральное, это помогает иногда.

– А всё-таки некоторая недоступность, по-моему, способна существенно подогреть интерес к объекту.

– А вот и нет! По крайней мере, для меня – нет. И оттого, что мы так быстро оказались помнишь где, у меня к тебе интерес не остыл, а скорее наоборот. Недоступностей и так получается много, так что нарочно их создавать незачем.

– Спасибо тебе за отзывчивость, но вчера это было физическое, а не душевное вовсе. И всё уже прошло. Кошку испорченную в пищу употребила. Буду знать теперь, какие это коварные животные. Привези мне альбом с фотографиями Нью-Йорка. Не  обязательно архитектуру. Всё, что будет изображено относительно этого города, и чтобы непременно передавало его атмосферу.

– Ты в поезде – или уже нет? – я до шестого в Америке – уже начал ждать.

– Я в Одессе. Я влюблена в город. Я здесь остаюсь. Наша встреча под вопросом. У меня тут всё музеи в основном. Cначала в музей западного и восточного искусства, потом в музей современного искусства, а потом посмотрим. Вообще здесь очень уютно. Люди доброжелательны до безобразия (этак поживу тут и уверую в то, что плохих людей не бывает, и буду травмироваться постоянно при столкновениях с действительностью). Тут практически нет магазинов одежды, а если есть, то очень дорогие, зато везде сплошные интим-салоны, агентства недвижимости, парикмахерские. Этакий вот местный пунктик.

– И правда, зачем одеваться? Украситься в парикмахерской и заниматься любовью, для чего нужно место в недвижимости. Одесса отличная, свободная, ленивая и легкая, но её можно попробовать устроить самим, устроил же её де Рибас.

– Ты и правда уже в Америке? Ну и как там тебя аборигены встречают? Как Айова? Какова вообще у тебя культурная программа?

– Прилетел через Франкфурт, Чикаго и Сидар Рапидс, больше суток в пути, тут сейчас полночь, ужасно хочу спать, но написать тебе хочу больше. Программа литературная – а сам штат в сплошной кукурузе. Но будет ещё Нью-Йорк. Люди в Одессе доброжелательные, но хитрые, так что поосторожнее, а то кисточки украдут.

Пористый город широких солёных лестниц,

кудрявых домов на горбах лоточников-улиц.

Мраморный полдень идёт по проспекту вместе

с толпами слухов, что по пути разулись.

И в сверканье коленей и смехе сушек

так и ждёшь, что кто-то окликнет: «Боря!»

В свисте ветра и хрусте сухих ракушек

каждый день между озером жить и морем.

Твёрдых каштанов на голову падающие подарки,

медузы из древним греком потерянного мыла.

Бьёт хвостом и фыркает крокодил в зоопарке

на того, кто подходит к нему унылым.

– Ты мне опять снился, но уже в каком-то неприятном контексте, будто ты мне позвонил и сказал, что знать меня больше не хочешь, и чтоб я с тобой даже не вздумала здороваться, если встречу на улице. Вот так вот. Это правда?

– Неправда! Я тебя очень хочу знать и вообще хочу.

– А ты мне опять снился (просто безобразие какое-то), но как будто ты очень занят и времени на меня нет. И что это мне такие навязчивые сны снятся?

– Тут не Китай. Всё плотно. Позавчера встреча со студентами, дискуссия о переводе, об изменении языка в современной литературе, вечером встреча с писателями из других стран, еле успел их почитать на сайте университета перед. Вчера в Амана – колонию сектантов, которые в девятнадцатом веке жили общиной, а в двадцатом успешно из коммунизма выбрались. Там сад хороший. А сегодня вечером чтения в книжном «Прерия». И так далее. Только сегодня немного отоспался – чего и тебе желаю. По кампусу бегают кролики и белки. Приезжай, для рыси еда есть.

– Я о тебе помню – смотрел в «Прерии» фотоальбомы, кое-что тебе пригодится. Ходил вчера в лес – всякие странные орехи и красные ягоды кистью на земле, вроде костяники, но пробовать не решился. Говорил с автором из Египта. И так далее. А сегодня придется говорить мне – готовлюсь. Целую твои 85. Ещё дыра для времени – библиотека. Американских стихов метров сто пятьдесят, для книг по искусству – отдельное здание. И работает с семи утра до двух ночи. Рай. Одного этого бы хватило. Завтра встреча с журналистом, и надо редактировать перевод одного своего длинного и сложного. В Де Мойне – столице штата – Капитолий, как Исаакий питерский. Говорили со школьниками. В музее всего по одному – отличная скульптура Арпа (женский торс, у которого со всех сторон спина – обойдёшь, а он отворачивается, но оборачиваясь при этом), Джакометти, О’Киф, Шагал, Мунк…

– Я в Одессе по природе соскучилась. Какой там курорт, ты что! Это что-то вроде рабочего общежития в сорока минутах езды от центра, в отвратительном районе. Море везде грязное. Больше не хочу туда ехать. Хочу интимной встречи с водоёмами. У нас не холодно, у нас тоже бабское лето. А в Америке оно может длиться и до середины октября. Мне, когда была в Огайо в прошлом году, пришлось жмуриться от солнца, как в Майами. Сегодня хорошо. Хожу вся такая бирюзовая. Тянет меня на голубизну в последнее время, что бы это значило?

– Сегодня под утро, когда сон мешается с явью и ощущения становятся наиболее отчётливыми и правдоподобными, ты мне снился в навязчивом сне порнографического характера. Право, это уже слишком. Ты совсем совесть потерял!

– Девушки тут есть хорошие, как-то на лекции принялся считать – пятнадцать вполне интересных лиц. Познакомился со студенткой из Канады, она мне советует, кого читать из американских и канадских поэтов, берет для меня книги в библиотеке (нам здесь только в читальный зал), а я ей советую всяких русских в переводах, тут довольно много. Сплю мёртво от усталости – вчера лекция по американской поэзии, одновременно слушал и пытался читать розданные листки с текстами, вылез еле живой. Видел Джона Эшбери и восточного хлопкохвоста.

– Должна признаться, что проходить мимо твоего дома в твоё отсутствие несколько грустно. Я всё никак не могу остановиться после Одессы. Хочется идти и идти.

– Начинаю движение к тебе, разница во времени с Нью-Йорком уже девять часов, а не десять. Если внешняя связь оборвётся, будем во внутреннем диалоге. Я-то сейчас даже около твоего дома пройти не могу. Очень хочется уткнуться в тебя лбом. Лежать рядом и рассказывать, что видел.

– А вместо слов посылаю последние попытки поймать осень. Критикуй и предлагай.

– Попытки хорошие, особенно дым, но вызывают желание походить с тобой по окрестностям.

– Вот ты говоришь, что я пытаюсь будто бы нарочно быть ехидно-ироничной с тобой. Это уже какая-то дурацкая привычка у меня. Просто боюсь боли, даже если знаю, что этот человек мне её не причинит. А бывает, что и не хочет, а всё равно делает больно. Вот я и защищаюсь по привычке. И можно я тебе сейчас молча скажу то, что ты мне сегодня сказал? У меня по-другому не получается.

– Боль можно причинить и ненамеренно. И есть ситуации, из которых без боли не выйдешь, выбор только между большей и меньшей болью. Будем стараться, чтобы не, но это не всегда получается. И я тебя не прошу не быть со мной ироничной! Я тоже делаю всякую дурь, ты мне и поможешь опомниться.

– Краток ты, однако, стал. Устал, по-видимому? Приходи в себя, а потом приходи ко мне, но не в ближайшие два дня, потому как и мне тоже от некоторых вещей в себя прийти надо.

– Вот и пойду помогать тебе отсыпаться и приходить в себя (и сам иду немного за помощью. Так получается, что лучшую помощь оказывает тот, кому сам хочешь помочь).

– Психологи говорят, чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей, и поэт подтверждает. Так что психологически более правильно не слишком двигаться навстречу другому человеку, оставляя его делать эти движения. Только не буду я себя останавливать, иначе вместо температуры встречи будет каша тепловатая. Думаю, что и ты поступишь так же, не опасаясь потерять аромат запретного плода. А психология пусть остается рекламщикам, политтехнологам и пикаперам.

– Я теперь боюсь, что ты моей открытости испугаешься и убежишь, спрячешься всё мною сказанное переваривать. Я не против, конечно, тем более что и мне спрятаться хочется иногда от подобных вещей. Но всё равно как-то тревожно. Слишком хорошо? Слишком хорошо, чтобы быть правдой, ты хочешь сказать? Знаю, ты не просишь не быть ехидной, но всё равно, когда близкий человек говорит, что моя ирония прикрывает что-то более настоящее, это же фактически замечание о том, что я могла бы быть гораздо искреннее.

– Вовсе нет. Человек многие вещи в себе обнаруживает задним числом. Они вырастают постепенно (оборачиваясь, понимаю, что чувствую твоё постоянное присутствие с начала сентября – а сказал в октябре только).

– Представляю, как ты поедаешь бисквит на работе. Вчера мысли о тебе превратились в бисквит, сегодня – в большое желание взять на руки. Из-за писем иногда кажется, что у нас чисто виртуальные встречи. Что-то воображаем, а потом комментируем. Так что без поцелуев никак – а то потеряемся. Но что делать с работой – не знаю. А я что, очень хочу возиться с бездельниками-студентами, которые только от армии прячутся? А писать дурацкие заявки-гранты во всякие фонды на научную работу, из которых хорошо если двадцатая часть что-то даёт?

– Я сама боюсь привыкать и привязываться, потому что потом от этого больно. Просто знаю, что это такое, и рефлекторно обороняюсь и ехидничаю. Твоему терпению тоже стоит подивиться.

– Ну и я знаю. Будем стараться, чтобы с нами это произошло как можно позже, чтобы боль оказалась под очень большой памятью о том хорошем, что у нас было. Пока мы только начинаем.

– И где ты сейчас? Не знаю, куда пишу, но надеюсь, что получишь это письмо и обрадуешься хотя бы чуть-чуть. Знаешь, а это, в сущности, неплохо, – разлучаться на время (ведь на время?). Для меня самое приятное в отношениях – та неуловимая грань, за которой возникает близость, укрепляется доверие и возникает что-то ещё. Когда идёшь к человеку смотреть на его личное звёздное небо и пить чай, зная, что ничего, кроме удовольствия от общения, тебе не грозит.

– Приеду, буду рассказывать, рассказывать, кто из нас первый после долгого письменного периода не выдержит? Или лбами столкнемся?

– Да я не выдержу, это же очевидно. Я и рассказать-то тебе ничего не дам. Потом расскажешь, после.

– Так вот почему ты так часто пользуешься словом «наброситься»! Хотя да, рассказать не поздно.

– Вот именно! После определённых действий (или состояний? метафизический вопрос!) беседуется значительно лучше.

– Сейчас думаю, насколько я счастлива в последние несколько лет, что живу одна и могу свободно распоряжаться своим временем. Помню, в детстве моей главной фантазией было спрятаться. А спрятаться было совершенно негде. И ещё рада, что теперь могу совершенно свободно плакать, когда захочу, без свидетелей, без ненужных утешений, – плачут ведь не только, когда плохо. Для меня ноябрь и декабрь – обычно самые тяжёлые месяцы, как долгая бессонная ночь в ожидании рассвета, а январь – это уже другое. Это уже обещание весеннего ветра. Нельзя всё время жить в ожидании весны, – даже не лета, заметь.

– У меня и сейчас есть большое желание спрятаться. Стереть себя, уйти в сторону – и только смотреть оттуда – чтобы не мешали. Это и в одежде, и в поступках, много в чём. Но всё время так нельзя, мало что увидишь.

– Маленькие диванные подушки хранят твой запах, и от этого почти кружится голова. Ты пахнешь смородиновыми листьями. С тобой рядом хорошо засыпать. Кошка сегодня утром притащила к постели варежки. Как это расценивать, а? «Вставай, мол, и убирайся побыстрей, надоела!»? Вот они, дети. Воспитываешь их, душу в них вкладываешь, а из них звери получаются.

– Москва – третий Рим – Рим третьего сорта – третьесортная колбаса, которую есть нельзя. И сегодня опять идти в китайское посольство – из-за авиабилетов – так что приехать не получится – и без тебя печально – думаю о том, как хорошо с тобой оказаться в Питере или около владимирских соборов. А теперь гадаю – где ты? Надеюсь, ничего с тобой не случится, но все-таки. А заботятся не всегда потому, что о слабом, – заботятся просто потому, что нравится заботиться. Собрал для тебя кучу всяких проспектов на английском. Пленки в Китае отпечатаю. Есть для тебя несколько апельсинов с Палатинского холма и от церкви у катакомб на Аппиевой дороге. Привет кошке – пусть тебя караулит и греет – пока меня нет.

– Теперь я по крайней мере имею представление о твоих передвижениях, и мне спокойнее. Занимаюсь, к слову, рукоделием. Сегодня всё болит, как будто я готовилась к олимпиаде. Оказалось, что настолько увлеклась вчера кройкой и шитьём, что проползала над двадцатью метрами ткани, колдуя целых шесть часов без перерыва. Забылась, видимо. А к твоему пирогу настоящий пирог нужен, то, что ты привёз, только начинка (там даже написано Cherry Pie Filling). А мы это проглядели и хотели с тобой вишни нажарить!

– Встретили меня мандаринами, дали десять гвоздик, как покойнику. Тут минус двадцать пять после плюс семнадцати и апельсинов на итальянских улицах – не треснуть бы от перепада температур. И семь часов разницы с Римом – настроение сонное.

– Но ничего не начинается завтра – начинается только сегодня. Когда – например – вдруг появляется желание сократить дистанцию – и ты с этим соглашаешься, тоже вот сейчас. Я не знаю круглых дат. Новый год – когда мы захотим.

– Город, конечно, не для неба – смотреть с тобой небо над Средиземным морем, хотя бы над озёрами за Волгой. Почему один из нас другому нужен, никто, в конечном счёте, не знает, мы это сами сделали. И тревогу тоже хорошо беречь. Воздух – на то и воздух, что молчит и только колеблется от дыхания.

– Твои письма немедленно распечатаю, буду с собой носить и греться.

– Ты их жечь, что ли, будешь? И рисунки на растопку пойдут? Прямо-таки можно увериться в том, что и один-то вы одинёшенек в огромном треклятом Китае, и согреть-то вас некому, кроме моих рисунков!

– Отсутствие индивидуально. Не хватает именно тебя со всем, что возможно только с тобой. Это никем другим не заменяется – а заменялось бы, мы бы с тобой не были – мало ли ещё людей.

– Да я всё понимаю! Надеюсь, не думаешь, что я параллельно с нежностью ещё и от ревности умираю? Твоя избирательно-индивидуальная полигамия для меня – не более чем повод поехидничать.

– Знаешь, у меня в связи с твоим отъездом и длительным отсутствием такое чувство, будто мы возвращаемся к началу: снова дистанция и переписка. Вторично меня соблазнять будете, когда вернётесь? А вообще, это хорошо – возвращаться к началу, не успевая обрасти привычкой.

– Не начало – есть уже общая память о многом.

Женщины – лютни, говорит Рильке в «Сонетах к Орфею». Ты – скорее флейта, деревянная, с довольно резким, звонким, ломким, почти скрипичным, голосом. Ночные концерты, прерываемые иногда стуком соседей в стенку в самый неподходящий момент. Наконец, из себя выведенные, утром переставляем все в комнате, чтобы убрать диван от этой стенки к другой. Вроде помогло.

– Понимаю твое желание быть одной, даже когда мы в одном городе, и хочется тебя видеть. Мне тоже часто нужно так. Чтобы смотреть (писать – почти то же самое). Или чтобы не быть. Быть интересно и хорошо, но иногда устаешь очень. «Проверять чувство разлукой» – вот глупость, не этим оно проверяется. Будем делать, что можем, – запасаться, чтобы рассказать. Во сне укусила собака – маленькая – скорее поцарапала – проснулся в другой сон, порадовался, что ничего на самом деле не было – рассказал тебе – а потом проснулся совсем – и пожалел, что тебя нет.

– Ты писала, что решила меня беречь, когда я принёс тебе вишни – неужели ещё те, со вкусом солнечного затмения? но я тогда ещё ничего не знал – хотя ты узнала раньше – и, наверное, так радовалась потом – когда тот, о ком думаешь ты, начинает думать о тебе.

– Я не «решила» беречь тебя в тот момент. Это был внутренний голос, который совершенно неожиданно и отчётливо что-то подобное произнёс. И я не опередила тебя в своих мыслях. Наоборот, первое время была в недоумении – что ты во мне нашёл и что тебе от меня нужно. До сих пор не понимаю!

– Да я сам не понимаю, и не понимаю, что ты во мне находишь… Это и решение (все-таки!), и не решение. А что от тебя мне нужно – чтобы была, необязательно со мной, а вообще.

– Общая память дает общий язык и в совершенно лингвистическом смысле – слова «коробочка» или «прочистка трубы» имеют свои значения, весьма отличные от русских словарных (причем настаиваю, что «прочистка трубы» имеет лишь частичные сексуальные коннотации, а вообще это превращение чего-то нудного и тяжелого в очень веселое – при помощи близости и взаимопонимания).

– Здесь я ем как три крокодила – иногда бывает такое истерическое обжорство от перенапряжения – заметь, с тобой я ем очень мало – гляденьем сыт.

– Картошка, действительно, закончилась. Не соизволите ли купить? Буду ждать, благо осталось меньше месяца. В одном городе с тобой я так бы не соскучилась по тебе, потому что всегда есть соблазн и возможность тебе позвонить и сказать, что мёрзну, и ты оставишь очередную пришедшую к тебе со своими стихами девушку и придёшь.

– Слушай, вот ты как-то говорил, что у тебя характер не подарочный (хотя у кого он подарочный-то, по большому счёту?). А в чём эта неподарочность заключается?

– Ох, во многом. Склонность к одиночеству и сосредоточению на своих мыслях – это, конечно, с одной стороны, условие внутренней жизни, а с другой – когда человек ко мне обращается, это не хорошо. Холодность и душевная неповоротливость (стараюсь быть с тобой мягче и чувствовать тебя, но не всегда получается). Много требую от других (не в смысле для себя, а чтобы это у них самих было). Ироничность. И так далее. Те же поездки – тяжело ведь так – друг без друга полтора месяца.

– Мне с тобой легко. Но я и не представляю себе нашего общения, если бы ты был совершенно понятный, доступный и объяснимый.

– У нас с тобой пока удается невозможная вещь – легкость из тяжёлых характеров. И ты не особенно лёгкая. Хотя мне с тобой легко.

– Да, я не лёгкая, но лёгкая.

Оболочка долгого дождя,

худенькие плечи теплой глины.

Бабочка печалится, сводя

хрупких рыжих крыльев половины.

И тогда под шорох пустоты,

пепельной, открытой, удивленной,

в тень её стекаются цветы

солнцем перекошенного склона.

– Вот, помню, ты меня провожал домой после моего второго визита к тебе (и начатого, но не законченного сокращения дистанции), мы шли около трамвайных путей, ты сорвал ковыль и стал гладить мне шею. Ты хоть представляешь, насколько это уже близко? И ещё ничего тогда не было, а я уже знала, что что-то будет.

– Но и я тоже не знал, с какой стороны к тебе подойти – и надо ли подходить – но анализ тут не поможет – а вот ковыль —

– Первый привет в этом году. Только сегодня появилась возможность написать. Надеюсь, ты не очень беспокоился? Приснилось, что проверяла почту, и ты мне прислал одно-единственное письмо, но мне не дали его даже прочитать и ответить на него, потому что я за интернет не заплатила, а больше было негде, и я стала плакать, проплакала полсна, даже когда в других событиях нужно было участвовать, и проснулась в слезах. Реальность всё же лучше. Эсэмэски твои получаю регулярно, очень приятно носить тебя с собой в сумке. Я так устала сегодня, что не способна к тебе словами. Вот если бы как-то по-другому. Не беспокойся, это обычная усталость после работы.

– Будут тебе фото из Италии и ещё несколько новых американских. Мы не просто ждём – мы живём навстречу друг другу. Даже пальцы по тебе соскучились. У тебя хоть подушка с моим запахом, а у меня только фото. Не предавайся слишком благоустройству – спина заболит, на меня сил не хватит. Устал все-таки. Мне бы после Италии немного полежать (с тобой и одному), утрясти впечатления, а у меня за одну неделю три страны было. За две недели некоторые эксперименты провел, опишу в полутора статьях, может, и хватит пока. Боюсь, что немного поскучнею для тебя… но до встречных рассказов все меньше и меньше.

– Мне недавно приснилось цунами. Я спасала свою кошку (и в снах она меня преследует, скоро совсем в символ моей материнской любви превратится), которая была совсем юной, крохотной, рыжеголовой, ничего не понимающей. И как будто всё это происходило в Одессе. Нас несло по течению, мы держались за игрушечные деревянные кораблики, а потом нас смыло в музыкальный магазин, где был большой выбор дисков. И я, проплывая по магазину мимо невозмутимых продавщиц в грязно-синих халатах, сказала себе: потом обязательно нужно будет сюда вернуться.

В первое утро в Питере у тебя подкосились ноги от сырого воздуха и полубессонной ночи, пришлось отпаивать тебя кофе в ближайшем подвальчике, и только потом пробираться к филологам. Всё оказалось лучше – твоя соседка из Йошкар-олы так и не появилась, чем мы и пользовались по вечерам, ночам и утрам, оставив в гордом одиночестве моего соседа-поляка.

– Вчера получила от твоего имени письмо с таким содержанием: Уважаемая Светлана Сергеевна! Поздравляю Вас с наступающим Новым годом! Желаю Вам в новом году совершить много увлекательных путешествий, встретить новых друзей и сделать как можно больше невероятных открытий вместе с журналом GEO, подписку на который я хочу подарить Вам в канун Нового года. С уважением, … Припоминаешь, как сей шедевр сочинял? ршллллллллллллллллллллллллогр (это опять кошка в разговор вмешалась).

– Вот так и появляются тома собраний сочинений. Понятно, я это ни в каком виде написать не мог, это GEO старается. Но ты хоть журнал получила? или только письмо? кошке привет.

– Самолет прилетает поздно вечером. Двадцать первого в пятницу мне в НЛО – наконец немного отвлёкся от китайцев и написал для НЛО о книге Клеймана про Эйзенштейна и вообще кино. После чего захотелось пересмотреть «Броненосец «Потемкин»». Хотя, боюсь, его уже разобрали на косточки. Так у меня было при первом соприкосновении с Библией – казалось, что я это всё уже когда-то читал, то есть все хорошие места оттуда давно выбраны и по сто раз процитированы.

– Был там, куда ты меня не пускала.

– По льду ходил? Для кошки вербы нарвал, чтоб её развлекать, да? Хотя я тоже это люблю, потому что тоже кошка всё же… Я почти дома. Ты хочешь, можешь или уже поздно?

– Март в этом году какой-то необыкновенно ясный и солнечный, впору носить солнцезащитные очки. Прямо аризонская весна, не иначе. Сегодня снилось, что ты совсем близко, и уже что-то такое мы собираемся друг с другом совершить, как вдруг в соседней комнате загорается свет, появляются какие-то знакомые и незнакомые люди, разговаривают, заходят к нам как ни в чём ни бывало. А потом смотрю – тебя рядом и нет вовсе.

– Это я постарался тебя не компрометировать.

– Конечно, дипломники прежде всего. Стало быть, утреннее пробуждение будет, как всегда, смазано спешным вставанием. Тогда, чтобы было по-честному, процесс засыпания должен быть исключительно приятен и хорошо организован в плане всяческих результатов! Я настаиваю на этот раз!

– Но я в этом году меньше ездить буду.

– Ты так и про конец прошлого года говорил, а сам и в Америку, и в Италию, и в Китай успел. Лучше уж говори всё, как есть, и не обольщай меня лишний раз. А здорово жить в предвкушении и ожидании. Спасибо тебе.

– Зацвела наша одомашненная верба наконец-то – четыре бутончика топорщатся! Кошка их с изумлением разглядывает. А пока я намерена пригласить в гости на пару недель свою философскую девушку. Правда, она совершенно против того, чтобы я сливала на неё своё нерастраченное либидо. И что мне теперь делать? Я с тобой ехидничаю больше, чем следовало бы, наверное, но если буду вспоминать о том, что между нами, то просто умру. Как лев без собачки.

– А мне воспоминания помогают. Потому что в большинстве мест и случаев чувствую себя чужим, а хочется и своё почувствовать (не в смысле мне принадлежащее, а в смысле близкое). Сегодня ходил по супермаркету и думал, какие тебе фрукты привезти. Сухих персиков почему-то нет, зато огромный выбор фиг. И батата – сладкого картофеля.

– Очень острое чувство твоего отсутствия – именно режущее – ем сушеный абрикос, и вспоминаю тарелку с ними у тебя на столе – и миндаль – и это всё начинает разворачиваться – невозможность прикоснуться, показать, поехать…

– Не могу уснуть – всё время хочется чувствовать твоё тепло за спиной. Напомни мне сказать это вслух, а то всё время забываю… Я уже отправляла тебе это письмо или ещё нет? Или ты отвечаешь на мои вопросы до того, как я успеваю их задать?

– Я тебя не идеализирую, я тебя всячески в спину толкаю, и ехидничаю, и жду.

– Вот это другое дело. Ощущается полнота восприятия. А между ехидничаю и жду – знак приблизительного равенства?

– Знак И, конъюнкция.

Одеяло лежит так, что кажется – тебя под ним нет. Только рыжие волосы на подушке. Потом ты подняла руки – вставать надо, но не хочется – руки подняты – пусть хоть что-то будет в вертикальном положении.

– Нашла в шкафу фруктовое глицериновое мыло, а оно тобой пахнет, потому что ты у меня таким мылом пользовался. Как жить? И от ванильно-миндального геля для душа тоже воздерживаюсь, а то затоплю ванную слезами нежности и умидения.

– Я радуюсь случайной находке.

– Умидение – это умиление с насморком или гайморитом, – кому что больше нравится.

– Нет, там мидии, мидяне и еще что-то.

– Я тоже твоих писем жду, а ты не отвечаешь. Вернее, не пишешь. Я-то вчера ответила в файле, но не отправила. Поэтому сегодня со спокойной душой жду от тебя вестей, а ты справедливо молчишь…

– Один из больших моих страхов – что ты перегоришь и устанешь ждать – а другой – когда так долго что-то предвкушаешь, реальный приход этого может показаться слишком маленьким. Ведь приеду только я. Давай попробуем и из этого выбраться.

– Сегодня начала читать книгу «Salt: A World History» by Mark Kurlansky. Прочитала две главы (одна про Китай, следующая будет про Египет). Соль, оказывается, столько символизирует и такое значение для всего имеет!

– Мне тоже больше всего интересны детали – лица вещей или людей, лица их существований – потому и не люблю Платона с его общими идеями.

– Жалею, как могу, на расстоянии. А ты что, опять всё до последнего момента отложил? Ты ж ко мне совсем измотанным приедешь!

– Да не я откладываю, а работа ветвится. Надо то доделать, и это, и это. Так всегда бывает. Начинать легко… а как начнёшь… но постараюсь не измотаться и отоспаться в поезде.

– Для тебя я всегда доступна. А ты не только доползёшь, но и всё остальное. А то не пущу.

– Лб =ххх=ъ. Это кошка! По-моему, она забылась и стала слишком явно выражаться! Пишет, что тоже любит и троекратно целует. А почему ты никогда её не гладишь и не берёшь на руки? Боишься нарушить её свободу или из вежливости по отношению к хозяйке? Узнать обо мне больше можно по адресу http://www.desertusa.com/april96/du_bcat.html. Говорят, такие, как я, живут около двадцати пяти лет. Ты точно вернёшься до того времени?

– Рысь посмотрел – весьма милая. Что до срока жизни – крупные существа живут дольше (мышка десять месяцев, слон – лет семьдесят). Обычная рысь двадцать фунтов, в тебе под сто, так что – если прямо пропорционально – тебе не двадцать пять лет положено, а сто двадцать пять. Зависимость, конечно, более сложная, но надеюсь, я тебя еще много —

– Знаешь, мне кажется, что понимание – это такая хрупкая и условная вещь, что о ней нужно говорить очень осторожно. Как люди приходят к выводу, что они кого-то понимают, или их понимает кто-то? Тут ведь очень много домысливания. Конечно, обнаруживаются точки соприкосновения, и люди делают вывод, что это и есть понимание. У меня же часто – скорее приятие. То есть я не понимаю человека, не могу его для себя объяснить, но стараюсь не отторгать. Не непонимание, но ещё и не понимание тоже. Пойду тебя снить во фривольных образах. Вчера во сне, правда, мы только постель успели разобрать, и всё. Будем навёрстывать?

– Быть загадкой – и хорошо (неисчерпанность), и трудно (непонимание и неправильное действие в ответ). Но думаю, мы еще долго. А потом человек меняется – так можно оставаться загадкой – долго – всегда? Опять балансирование. Не думать поспешно, что понимаешь кого-то, – но действительно бывает, что какого-то человека исчерпываешь, хотя это печально. Но и без понимания тоже нельзя. Стремясь к пониманию и ускользая от него – может, это как горизонт – ты к нему, а он от тебя, но благодаря этому ты идёшь и многое видишь по дороге.

– Последнее письмо от тебя было позавчера, но неужели я на него не ответила? Я его мысленно с тобой обсудила, и, по-видимому, мне показалось, что этого достаточно. По-моему, у меня немножко едет крыша, если я с письмами так путаюсь. Приезжай и восстанавливай моё душевное равновесие. А от снов своих уже не знаю, куда деться. Такие реалистичные и захватывающие, что проснуться не могу, хотя спать уже совсем не хочется физически. Ты за последнее время снился два раза, и оба раза – с эротическим подтекстом. Да, ты говорил, что начинаешь скучать по мне, когда я закрываю за тобой дверь, а я начинаю скучать и тосковать, когда ты встаёшь и одеваешься.

– Так можно днём не только книги смотреть – тебе, вроде бы, свет не мешает – первый раз очень даже днем был.

– Положим, мне свет не очень мешает, но надо и менять обстановку. Первый раз был почти вечером, в сумрачный летний день. На небе были серые тучи, и в самый ответственный момент пошёл дождь, под который я тебя немилосердно выгнала.

Сосновый лес, совсем без подлеска, теплой серединой весны. Рыжие горячие сосны, светло-коричневая хвоя, на которой букетами растут огромные синие с желтой сердцевиной мохнатые колокольчики сон-травы. Медленно поднимающаяся золотая песчаная тропа. Ярко-голубое вымытое небо. Рая, конечно, нет, но если бы он был, то примерно такой – прозрачный и лёгкий. И золото твоей кожи на покрывале или высохшем до тепла пне.

– Какой худший исход ты видишь для наших отношений? Нежная дружба после любви?

– Ох, давай пока не. То есть я много концов вижу – твою усталость от моего отсутствия, пробуждение в тебе тяги к семейной жизни, большую любовь не ко мне – но давай хоть не сейчас об этом говорить, когда я часы до тебя считаю.

– Носить телефон на груди вредно – облучение.

– Тебя и так в сто раз больше облучают.

– Как-то ты бесчувственно об этом пишешь.

– Есть вещи, к которым приходится спокойно. Задавить на улице могут – так что, дома сидеть?

– А сейчас брошенные мною мужики и молодые люди просто одолевают – куда я делась? – как будто обязывалась им писать всю жизнь или объяснять, почему больше писать не хочу. Не зацепило, и всё.

– Продолжаешь сердца разбивать? конечно, больше людей скучных, и которым просто делать нечего, и не обязана ты – но не все они такие – рад очень, что тебе со мной интересно, но замыкать тебя только на себе не хотел бы – но это уж как получится.

– Мог бы ты написать заметку о каком-нибудь французском художнике? Гонорар – натурой от сотрудника. Я ищу материал про Клару Цеткин и Розу Люксембург (мне задали написать едкую статью про основательниц женского движения и историю праздника 8 марта. А едкость не идёт. Люди искренне и серьёзно к этому относились, да и вообще, это уже история).

– Но сама идея женского дня нелепа! Или каждый день как 8 марта, или зачем вообще?

– Я не терпела тебя, а почувствовала, что вполне могу ошибаться или не понимать тебя правильно, а терять тебя никак не хотелось. Так что мы оба боялись одного и того же.

– Хорошо иметь общие страхи – но немного страшноватая вещь – ведь в июле я тебя оставить ещё мог – не хотелось, конечно – но тогда это было бы только сожаление о возможности, которая могла к чему-то привести, а могла и не привести – а не сожаление о человеке, который действительно есть. Грань? как всегда, трудно сказать, где-то около медовой недели и чувства нехватки тебя в Америке. Интересно, что октябрьские письма, в основном, фактические. Ты – о поисках работы, о фото, я тоже о чём-то своем. Наверное, просто накапливали совместную жизнь, как – получается ли? Получилось. А с начала ноября начинается открытый страх все это потерять. Встреча – неожиданность, но близость – неожиданность ещё большая. В декабре-то и пробило нас обоих. Причем это уже не подлежит комментированию в духе летнего («а я тогда думал/думала, что…») – кто как думал, так и писал. Узнавание друг друга уже не с точки зрения «а возможно ли». Тепло, открытое без опасения, что на него ответят холодом. Ты много о себе, уже уверенная, что пойму. Грусть отсутствия – именно как существующего, а не возможного. Одновременно с ощущением близости. Несколько писем в день – наговориться не можем – так разговаривали бы всю ночь, если бы у меня голова не отказывала – жалея о наступлении рассвета, утаскивающего к делам. Не были ли в октябре несколько ошеломлены произошедшим? Только к декабрю опомнились. А теперь хватит разговаривать —

– А я воскресенья не люблю с детства. У меня это всегда был какой-то бесцветный день, потому что всегда страдала от безделья, и потому что он – перед понедельником. А бесцветный он в самом прямом смысле. У тебя дни недели с какими цветами ассоциируются? Понедельник – чёрный, тёмно-серый или тёмно-коричневый. Вторник – тёплый, жёлтый или оранжевый, горчичный. Среда – розовая, малиновая или красная. Четверг – зелёный. Пятница – синяя. Суббота – голубая или серебристо-серая. А воскресенье – бесцветное. Или прозрачное всё-таки?

– Ты будешь в пути в свой день рождения? Я буду о тебе думать, а поздравлю при встрече. Говорят, если в свой день рождения быть далеко от того места, где родился, то это непредсказуемым образом изменит твоё будущее. А ты далеко забрался и будущего своего знать не хочешь, что верно.

– Третий подряд день рождения вне дома, причем почему-то именно в поезде оказываюсь.

После твоего ухода утром долго осматривал комнату в поисках подарка. Подвешен к яблоневым веткам в банке на столе? Поставлен на книжные полки? Рисунок, прикрепленный где-то к стене? Или его вовсе не было? Потому что подарок должен просто возникать неожиданно под рукой у человека. И поиск подарка – тоже подарок, и не маленький, потому что перебираешь в голове множество всяких вещей и положений. А вечером ты пришла снова.

– Ты, наконец, пришёл в себя? Так странно осознавать, что ты на соседней улице, но по-прежнему думать о тебе как о ком-то физически недоступном. Я испытываю некоторую неудовлетворённость по поводу того, что мы так мало поговорили. Но не всё же сразу, я понимаю! Немного тревожно, и лезут в голову всякие мысли. Это нормально, так всегда бывает, когда начинаешь всё больше осознавать, что человек тебе дорог. Как бы не утомить тебя своими тревогами, я ведь в этом смысле становлюсь настоящим меланхоликом.

– Наверное, если бы я много путешествовала, то потерялась бы, потому что у меня плохая привычка – расставаться с прошлым как можно скорее. Иногда кажется, если буду всё помнить и всё беречь, внутри просто не хватит места. А вообще у меня наблюдается какая-то тяга к пустоте (или чистоте восприятия?). Не люблю лишних вещей в доме (то есть тех вещей, которые мне не нужны и уже никогда не понадобятся); не храню старых писем от людей, которые уже ничего для меня не значат; не трогают меня и ненужные фотографии, так как не несут уже никакого эмоционального заряда; не стремлюсь поддерживать отношения с теми, кто не интересен, хотя вполне может быть полезен. Вокруг столько информации, которую ты зачастую даже не властен выбирать и контролировать, что хочется хотя бы какой-то уголок своей жизни от неё оградить.

– Для меня всегда было очень важно заслужить доверие человека, стать для него близким, чтобы он мог почувствовать себя счастливым. Всё-таки очень трудно – найти человека, с которым у тебя что-то будет совпадать настолько, что не понадобятся никакие объяснения. Большей частью то, что люди называют и считают «близкими» отношениями, это просто череда кратковременных или, ещё хуже, долговременных дурачеств. И самое удивительное, у многих даже нет понятия о том, как всё должно быть, чего им на самом деле хочется. Так что в этом смысле я действительно счастливый человек.

– Весной совсем не хочется спать одной! Как быть?

Ты спишь, и при каждом нашем вздохе твоя грудь чуть касается моей. Точка теплого ветра.

– То, что у тебя есть, я только поддерживаю, создать из ничего это в человеке невозможно. А беспокойство – я тоже тебя своими тревогами и нескладностями утомляю – надо осторожнее – но без тревог никак. Нет тебя – беспокойство, что что-то случится, здесь ты – беспокойство, что что-то не так сделаю – но это беспокойство параллельное, мы ведь не только беспокоимся.

Думаю, что человек – это в очень большой степени его память. То, что я вижу, определяется тем, что я уже видел, моя реакция определяется моим прежним опытом. С одной стороны, это, конечно, инерция, а с другой – какая-то большая многосвязность и многоцветность, когда новое дополнительной линией к узору добавляется. Как вообще можно расстаться с прошлым? Наверное, произошедшее со мной оседает на меня, как пыль, накапливается, метры культурного слоя, я и есть они – а что ещё? Причем это некоторое основание моей уникальности – потому что с другими происходило другое и в другой последовательности. Даже книги – если один человек прочитал книгу А после книги Б, а другой книгу Б после книги А, они разные книги читали, и читали разные люди, потому что опыт у них разный. Есть скучное прошлое – которое незачем вспоминать, потому что ничего особенного там не было. Но оно как-то само отпадает. А хорошее зачем выбрасывать? Из путешествия возвращаюсь немного другим – но так и тебе интереснее. (И очень больно терять связь с некоторыми людьми – потому что их не придумаешь и не восполнишь никак.)

Может быть, не надо беречь специально – просто если это живет, оно со мной всегда? (Как остается навсегда значимый человек.) Но воспоминания иногда могут и помешать – вижу не то, что есть, а то, что помню. То есть ты очищаешь память, чтобы встретить новое. Но всё равно ты смотришь памятью, хотя более глубокой, наверное.

И близость – да, радость, работа, подарок, всё сразу, а другие – бог с ними, пусть живут как могут.

– Будем друг от друга отдыхать периодически? Это правильно, ибо иначе сотрёмся в порошок. А ты, право, нашёл проблему. Ну и что, что ночей нет? Будем их больше ценить, когда они появятся. Провела воскресный вечер, вернее, его остаток, – потому что тебя всё-таки много, почти достаточно (всегда будет почти!) – с тобой. Ещё начинаю по тебе скучать, когда ты засыпаешь. Хожу в твоём замшевом подарке. Тепло, как летом. Очень кстати ты его привёз. Можно сказать, что ты греешь мою нижнюю часть тела самым непосредственным образом. Кошка уволокла коврик из прихожей в кухню. Везде горы песка. Как жить и передвигаться?

– Письма нужны, многое хочется сказать и после встречи, и перед, вот оно и не пропадает. А спугнуть я действительно боюсь – и давно замечено, что в тексте назвать прямо – означает убить, то есть просто повесить ярлычок, не позаботившись понять и почувствовать, что за этим стоит. Разговор не стихотворение, конечно, и иногда можно чуть определить – но всё же. Скучать, когда засыпаю – когда ты знаешь, что я в этот момент засыпаю где-то без тебя? я тоже это чувствую – вообще ночью присутствие и отсутствие ощущается сильнее. Или – если я с тобой, когда заканчивается разговор? Но боюсь разговорить тебя и оставить вообще без сна – я же просыпаюсь раньше, и очень люблю с тобой рядом лежать, пока ты сонная – то есть вечером у меня есть вечер и ожидание утра – конечно, не хочется оставлять тебя, уходя вечером в сон – но будет ли он тогда вообще – и чувствовать тебя засыпающую тоже очень хорошо. Была у меня идея помочь тебе в борьбе с вишнёвым пирогом – но ты с подругой справишься – и есть некоторая надежда на ночь вторника – а человека, если он близок, не хватает всегда.

– Мы сумели жить без гарантии, потому и дошли друг до друга. И хорошо проезжать на автобусе и угадывать твои окна.

– Спишь с телефоном, а не со мной! А я всё равно тебя

– Дело не в расстоянии – виделись вчера, я пытаюсь писать статью, смотрю в окно на белые склоны за рекой, на граненый купол армянской церкви – умирать от тепла можно и на нулевом расстоянии, касаясь друг друга, – и на расстоянии писем. Краски тебе есть, календарь тоже – сможешь смотреть на своих родственников от леопарда до каракала – но ведь и день рождения выделять не хочется – потому что каждый день встречи – .

– Нет противного ощущения неловкости, когда знаешь, что тебя не поймут, и что именно по этой причине нет смысла разговаривать. Свобода. Собственная и уважение к чужой. Это так здорово – знать и чувствовать, на каком расстоянии от человека нужно быть, чтобы ему было комфортно, но и не слишком далеко, не обделяя его своим вниманием. Недеструктивность твоя очаровательна, когда ты даже кошку со стула согнать убедительно не можешь.

– Вот теперь ты увидишь, как я читаю твои письма – долго – улыбаясь – порой глупо – и отвечаю – тоже долго – вписывая кусочек туда, кусочек сюда – может, и в самом деле письмо лучше – в говоримое не впишешь – хотя ты, наверное, заметила мою любовь к оговоркам – не раздражает? – потому что ты со мной – и с собой в то же самое время – мне ведь именно этого и хотелось. А когда человеком интересуешься, себя отставляешь в сторону, чтобы слушать его – тебя то есть – постараться понять, какая ты. Это, конечно, не только к тебе относится, но и к книге, к предмету какому-то – постараться расслышать обращённый ко мне голос. И это еще не близость, он ещё не дорог. Но как иначе расслышать? А когда близость – чувствуешь чужую боль сильнее своей – но это близость и есть? То есть это как-то вроде бы опять нормальные логичные вещи? Иногда непонятно, почему все или почти все так не делают.

– Что смеёшься, когда после поцелуев говорю, что приходил книги читать, а после книг – что целоваться. Хочется и того, и другого, и третьего, и десятого, а реализуется всегда только одно – вот и вздыхаю чуть о небывшем – но только чуть, оно потом будет.

– Я несколько печален – потому что от очень многого уберечь тебя не смогу – надо как-то стараться жить поверх – не забывая, потому что от этого не уйдёшь, а – как-то обрабатывая и переходя к более интересному.

– Мы, похоже, встретимся очень скоро – в электросетях говорят, что ты с позапрошлого года не платила – они тебе посылали письмо с предупреждением – и, зная твою хозяйственность, не решился я им доказывать, что это всё неправда – а сейчас они вообще хотят тебя отключить, а за подключение ещё денег содрать – так что надо это все решать быстрее – найди старую расчетную книжку, я к тебе зайду, посмотрим ещё счётчик – так что до встречи! А с газом-то у тебя как? тоже – умирала весь год от нежности, какой уж тут газ?

Ведро лесной клубники закрыто лопухами. Ночью кто-то отодвинул лист и аккуратно доставал из прорехи ягоды, так что образовалась небольшая ямка. Причем существо выбирало те, что поспелее – несколько зелёных ягод лежит сверху лопухов. Птица или мышь – но разве не могла она сама набрать ягод в тридцати метрах от этого места? Совсем звери обленились.

– Я от себя устала. Плачу.

– Подожди меня и со мной.

– На выходных хочу побыть одна, чтобы разобраться во всём, в частности – в причинах моей усталости на минувшей неделе. Не только работа тут виновата. Просто накопилось много всего, что я ещё не успела понять. Мне нужно иногда выпадать из жизни, ни в чём не участвовать, – просто быть, как ты говоришь. Нужны перерывы, чтобы можно было наслаждаться воспоминаниями и предвкушать встречу. На самом деле я постоянно готовлю себя к тому, что могу всё потерять. Мне вторично приснился сон, в котором ты говоришь мне о том, что всё изменилось настолько, что нам больше нет нужды общаться. А я совершенно этого не ожидаю и не понимаю, отчего так произошло. Я боюсь не этого, – боюсь не заметить серьёзных изменений, пропустить какой-нибудь переломный момент, после которого подобный исход будет закономерным. Боюсь оказаться в такой ситуации, когда буду думать, что всё хорошо, когда на самом деле ничего уже не будет.

– Может, тебе всякие кошмары снятся частично из-за того, что ты думаешь: вот увижу я какой-то твой недостаток, на который раньше не обращал внимания, и сразу переменю свое мнение о тебе. Я ведь на тебя смотрел долго, спокойно, и порой далеко не умиленно. Что-то я, конечно, усмотрел такого, от чего не особенно обрадовался, но хорошего – гораздо больше. Так что не беспокойся – что-то я, может, уже и видел, но не переменился же. Хватит говорить, кто кого когда бросит, это становится похоже на разговоры, что все мы умрем, ну умрем, но до этого ещё много хорошего увидим и сделаем. Лучше привыкать, что другой есть – набирая воздуха на долгую фразу и долгую дорогу. Может быть, мы видимся слишком часто? но мне тебя сильно не хватало в последнюю неделю – разве мы вчера виделись? я же совсем ненадолго пришел. А надо тебе переводы показать, вишню принести.

– Как мы перерабатываем то, что с нами происходит? Иногда – ходя по городу под дождем, иногда – занимаясь какой-то работой – совсем другой. Иногда – продолжая жить. Перерывы в общении, мне кажется, вовсе не для воспоминаний. И не как горечь, чтобы не привыкнуть к сладости. Горечи и так много, зачем её себе устраивать? Мне кажется, перерывы – чтобы жить. Заниматься чем-то другим, напрямую друг с другом не связанным, но делающим нас интересными друг для друга.

– Даже если заболею, тебе ни за что не скажу. Телефон отключу и буду болеть в одиночестве. Мои вирусы!! Сама съем! Чем угодно поделюсь, но только не этим.

– Но мы разделяем мысли, постель, ужин – почему бы и вирусы не разделить? Если будет сильная эпидемия, я все равно заболею, от тебя будет приятнее.

– Да что ты говоришь! Хоть бы позвонил, чтобы спокойной ночи пожелать! Превращаешь моё тепло в досаду! А впрочем, приходи. Я тебя покусаю.

– Но ты близко к тому, кого кусаешь. Я и на такой вариант согласен. И, наверное, прошу у тебя помощи. Очень надоели все, кого я не сам выбрал – и вообще многое другое – я вокруг тебя сейчас обвился бы и немного погрелся – а ты кусай сколько хочешь.

– Со вторым июля тебя! Всегда очень рада тебя видеть, но вчера хотелось быть одной, и ты, конечно, дал мне такую возможность. Нельзя до конца растворяться. А то у меня тепло не будет накапливаться. Рисовать буду.

– Давай спешку запретим! Не последний раз. Мне вообще положено тебя так касаться, чтобы ты не понимала, во сне это или нет, и тихо выскальзывать. И пора мне отличать твои «да» и «нет» (но их никогда точно не различишь!). А ты меня всё-таки прощай, когда не получается, всё-таки это редко. А без гордости и ехидства ты – не ты. И какой-то опыт остается не изжитым никогда. Наверное, этот человек для тебя был очень важен, это не забудешь, и для меня есть люди, которых я никогда – увижу какую-нибудь вещь, и – . Очень переживаю, что переводы не посмотрели. Жить надо, если встретились и друг до друга дошли.

– Я тебя правда очень. Просто у меня сейчас очередной период самоосознания, а это требует самопогружения. Вчера было совершенно истерическое состояние. Помнишь, накануне я тебе говорила, что у меня сильно бьётся сердце? Такое редко бывает, и контролю не поддаётся, и объяснить никак не могу. От этого очень неуютно, тем более что ещё и тебя этим беспокою. Не хочу, чтобы ты меня боялся. Хотя тоже теперь буду бояться. Особенно своей холодности. Но бывают моменты, когда просто не могу по-другому. Если делать вид, что у меня всё хорошо, это будет нечестно. И хватит брать на себя всю ответственность за происходящее, как будто я в этом совсем не виновата.

– Может, это я тебя ускоренным сердцебиением заразил? У меня такое часто бывает – то ли от шоколада, то ли от нервностей всяких. А твоё сердце под мое подстраивается. Хотя вообще-то такие скорости вредные… или ты так темп жизни ускоряешь? Но не за то же кого-то, что он как-то там на тебя смотрит. Я понимаю, это всегда непривычно. Но всё-таки мало ли кто. Я на тебя – из-за многих твоих хороших качеств, из которых независимость и жёсткость – не последние. Как-то надо и жёсткой, и мягкой, но у меня тоже не всегда получается точно угадывать, когда – трудно это – и ты на мою жёсткость тоже натыкалась и еще будешь. И никогда не делай вид, что все хорошо. Потому что из плохо мы выберемся, а наоборот – я тогда буду думать, что ты всегда притворяешься, что тебе всегда плохо, и мне тоже совсем плохо будет.

– Мне кажется, что с человеком, который был бы сосредоточен только на мне одной, мне было бы скучно. Потому что не факт, что он не сосредоточится в один прекрасный момент на ком-нибудь другом, совершенно про меня забыв и выкинув из своей новой жизни. А про некоторые вещи мы с тобой уже давно договорились не говорить, и давай этому следовать. Всё когда-нибудь кончается по какой-нибудь причине, но зачем забирать у себя энергию, лишний раз себе об этом напоминая, а? Тем более что пока всё действительно хорошо. Давай просто радоваться лету и тому, что мы есть.

– Думаю, что сейчас мы там, где сил на понимание будет тратиться все меньше – потому что не только на это они нужны. У нас нет другого выбора, чем высокая температура. Столько времени и сил, чтобы найтись, научиться друг друга чувствовать – наверное, из этого что-то должно быть. Кажется, я буду верить всему, что ты говоришь – и что ты с этим будешь делать?

– Была сегодня в «Пульсе». Проторчала там два часа, выслушивая новую редакторшу, с упоением рассказывающую о работе в жёлтой прессе и собственных заслугах на этом поприще. Писать в рубрику «Криминал», «Жизнь» (вариации в духе бразильских сериалов), «Интим»? Знаешь, я сегодня так обрадовалась, что у меня нет семьи и детей, которых нужно кормить, работая где попало и ломая себя, что я совершенно свободна. Шёл молодой человек навстречу, я, как водится, пронзительно посмотрела ему в глаза – хотя тыщщу раз убеждалась, что лучше так не делать, но это уже привычка. Так он потом вернулся, догнал меня и спросил, не хочу ли я познакомиться – таким тоном, как будто собирался мне что-то срочно продать.

– Пишу быстрее, сумка еще не разобрана. Солнце и пыль. Полностью страхи не исчезнут – это было бы безразличием. И больно с этой нехваткой, что не проснёшься рядом, – но и без неё плохо. Но нам легче друг с другом. Мы становимся разогретым газом – можем поднять воздушный шар. Хотя я и своими силами летаю. Место в самолёте рядом пустое – свернулся и спал четыре часа. Так что не напрягай ничего, я к тебе много раз в голову просто так прихожу, втекаю.

– Отсутствие особенно чувствуется вечерами, между сном и явью, между прошлым и будущим. (Пришла кошка. Подтверждает, что нам тебя очень не хватает.) Я боюсь в самом начале, когда понимания почти нет, так что легко одним неосторожным словом или действием всё испортить. Ты меня так долго и уверенно убеждал в том, что ничего с тобой не случится, что я совершенно в это верю теперь.

– А я в начале боюсь все-таки меньше. В начале есть только возможность. А потом – есть человек, общая память, предвкушение будущего, и очень больно это терять. Хотя, конечно, в начале всё более хрупкое, и терять возможность тоже жалко.

– Ты со мной, но о ком ты сейчас думаешь? вот о ком будет твоя последняя мысль?

– Хорошо, я обещаю подумать о тебе.

Как переправлять фотокамеру, если брода нет? Ты её будешь держать в руке, а я буксировать круг с тобой. Но вдруг верёвкой круг порву? Нет, лучше я буду плыть в круге и держать камеру одной рукой. Нет, брызги будут. Тогда ты в круге будешь держать одной рукой камеру, а другой веревку, за которую я буду тянуть и плыть. Хороши мысли для трёх часов ночи. Утром ты, конечно, спасла день. Идти тебе не хотелось, остались дома, посмотрели перевод, целовались до снесения крыши. А сделали бы по-моему – месили бы грязь под дождём. Но что делать, если я должен тянуть тебя во всякие негарантированные места.

– Единица – тонкий стебель, самое начало. Зелёный.

Два – змея, вставшая на хвост. Чёрный.

Три – окружности сплющились и разомкнулись, устремлённые куда-то. Оранжевый.

Четыре – углы, жёсткость, твёрдость, камень. Серо-коричневый.

Пять – кусок круга, кусок угла, не делящееся, крапчатое, пятнистое. Чуть ли не красно-зелёный.

Шесть – стекает навстречу и мягко шелестит. Снег? Белый.

Семь – нож, кромка, пересекающее и пересечённое, далёкое от равновесия. Красный.

Восемь – уравновешенная симметрия шаров, бесконечность пространства. Голубой.

Девять – прыжок, солнце в зените. Жёлтый.

Нуль – пространство, наполненное чем-то ещё невидимым. Фиолетовый.

– Нет, единица, пожалуй, жёлто-горчичная. Жёлтая, может быть, как желток, как что-то зарождающееся.

Два – банально, но лебедь. Поэтому сине-голубой.

Три – красный. Зрелая середина недели.

Четыре – мягкий, пушистый плед, защищающий от холода, под которым можно спрятаться ночью от героев страшных снов. Зелёный. Или в клетку.

Пять – надутая утка. Серо-синяя, ничего не видящая вокруг.

Шесть – что-то тёмное и не такое простое и безобидное, каким кажется на первый взгляд.

Семь – холодный, серебристый, тем более если ещё и нож. Лезвие коньков?

Восемь – чёрный или цвет ночного ясного неба. Бесконечность.

Девять – коричневый, неопределённый тёмный цвет, готовый выродиться во что-то. Надрыв, кажущаяся неустойчивость.

Ноль – прозрачность, тонкие контуры, свежесть, хрупкое начало и самоуверенный Шалтай-болтай.

– Тут всё по-прежнему. Без меня за два месяца они не сделали абсолютно ничего, даже материалы не заказали. Так всегда и бывает, но все равно тоскливо. И в книжных ничего, тебя достойного. Кажется, я сливки снял уже. Купил себе такой же, как тебе в прошлый раз, с черно-белой фотографией, и ещё один пейзажный, где довольно много Буллока, но у тебя это тоже в альбоме из Америки есть. Вышла большая серия графики, но Шиле у меня достаточно, Роден мне не очень нравится, Пикассо – они зачем-то опубликовали его рисунки гипсовых голов чуть ли не школьных времен. Купил только альбом Матисса.

– Мне тоже с мамой тяжело, вряд ли смогу ей объяснить, что я делаю и зачем живу именно так. Мне несколько помогают мои дела – если человека в Америке переводят и в Китай зовут, наверное, у него всё хорошо… Но это вроде пятерок в школе – чтобы отвязались.

– Весь день сегодня сдерживаю слёзы от твоего присутствия и отсутствия. Значит, ты всё-таки есть.

– Чем больше привычка, тем больше нехватка. Мне тебя и при просыпании не хватает – тем более что ты и по утрам вполне вразумительная и не являешься только объектом любования.

– Черчу детали оборудования, заказываю образцы для эксперимента. Середина обычно легче проходит, под конец опять будет гонка. Чайника в комнате нет, у них не быстро допросишься, хорошо, кипятильник с собой таскаю. У стола на кухне подломилась ножка, все упало, хоть не разбилось, переставлял мебель, заменив стол тумбочкой. Вот в этом дни и проходят.

– Письмо к тебе – встреча с тобой, дело совершенно интимное – я сосредотачиваюсь на тебе, прочее из головы выбрасывая – не могу сидеть у компьютера с каменным видом – ты же сексом при посторонних не.

– Около корпуса кричит ночная птица, грустно и пронзительно, что-то вроде ка-а, ка-а (Ка – душа у древних египтян). Всё более мне кажется, что весна – это человек (и дом – это человек).

– Ещё до того, как ты меня вероломно соблазнять начал, буквально за несколько часов или минут до этого, отметила для себя в очередной раз, что ты на меня по-особенному смотришь, и меня это действительно тронуло, хотя тогда и не осознавала, до какой степени.

– Взгляд тогда был скорее заинтересованный, чем заботливый. А насколько можно подделать эмоцию? (Мне иногда кажется, что мое стремление к честности – во многом от понимания, что спрятать всё равно ничего нельзя – потому, что я с человеком, от которого не спрячешь.)

– Это «нормальное» для нас, о котором ты говоришь, – скорее некоторый минимум, само собой разумеющаяся основа, на которой только и можно что-то дальше делать. Для многих-то это не норма. Если тебе понравился Борген, наверное, надо и австрийцев – Ингеборг Бахман, фон Додерера.

От переживания близости, дистанции руки и взгляда – до внутреннего холода – и это иногда отделено только несколькими минутами. Твоего пропадания по внутренним причинам я тоже не боюсь, по крайней мере пока мы такие, как есть сейчас. На столе кусок синего провода, вспоминаю твоих-наших проволочных человечков. Включаю мобильный телефон, он безответно ищет сеть.

– Может быть, и расставание – в некотором отношении проявление бережности. Близость разная, даже не столько, сколько людей, а – сколько пар. А+В вовсе не А+С.

– Вот так всегда, стоит тебе уехать, у меня обострение, и подушка не просыхает. Когда же буду плакать на твоём плече?

– Время для моей поездки всегда неподходящее. Летом можно болтаться за городом, плавать и собирать ягоды, осенью шуршать листьями и слушать дождь, зима прямо располагает сидеть дома и греть друг друга всеми способами. А к цветам я приеду.

– Спиной много для чего можно поворачиваться – например, чтобы чувствовать другого всюду, как воздух.

– Кажется, ты опять снился. А может, и не ты, а кто-то другой, но я, как обычно, бездумно отдалась этому другому, думая, что это ты.

– Как ты меня узнаёшь во сне?

– Выглядишь по-другому, а чувствую себя, как с тобой. Как не узнать?

– Мне Эшер раньше нравился, сейчас – почти ничего (разве что руки, рисующие друг друга). А в природе точной симметрии нет. Делали эксперимент – брали половину лица и достраивали вторую отражением. Из красивого получалось что-то роботоподобное. Интересны маленькие нарушения. (Причем это сквозная тема. У Валери человек – «маленький изъян» в алмазе мира, у обериутов Друскина и Липавского – «равновесие с небольшой погрешностью»).

– А что ты во Франции делать собираешься? И где?

– Пока не знаю. Что-нибудь восстанавливать, помогать сохранить нетронутость природы. Я не выбрала пока. У меня список из семидесяти двух проектов, нужно выбрать. С географией сложнее, в списке указаны крошечные городки и селеньица, которые еле найдешь на карте.

– Сегодня снилось, как я спасала каких-то новорождённых тигрят от тигра-самца, который их хотел съесть как будущих конкурентов. А потом у меня в руке оказался пистолет, и я стала тигру в лоб стрелять, но патронов не оказалось. Вот так всегда в моих снах: если фотоаппарат, так без плёнки, если пистолет – так без пуль, если туалет – так непременно в людном месте и без дверцы. Что бы всё это значило?

– И как же ты меня тогда не уволила, такого сомнительного? Ведь дожидалась, пока я продемонстрирую степень порядочности и ответственности.

– Нет, я сразу почувствовала, что ты хороший. А распущенные мущщины меня привлекают гораздо больше, чем примерные семьянины и однолюбы. С последними скучно, и, скорее всего, среди них какие-нибудь одержимые встречаются. Вот уж боже упаси, мне этого не надо. Занавески я уже развесила, приноровилась. Не стала тебя дожидаться.

– Жаль – какое было бы развешивание! Сколько появилось бы воспоминаний!

– Я и сама боюсь – себя в первую очередь. Вот так проснёшься как-нибудь утром и поймёшь, что всё. Сердце освободилось. И что делать? Как людям-то в глаза смотреть?.. Я своего непостоянства боюсь ужасно. Мне порой кажется, что оно как-то отдельно от меня существует и делает что хочет.

– Ты хороша и непостоянством тоже – буду ждать, пока это непостоянство обратно ко мне повернется. Твое непостоянство – это твоя подвижность, для меня хорошая. Ну и что, я буду принимать только её положительные для меня последствия? Так не бывает. Взялся – терпи.

– Одно ехидство и гадости лезут, вроде, знаешь, того, что вот двенадцать дней по твоей просьбе я тебя оставлять не буду, а за тринадцатый не ручаюсь.

– Можешь оставить на тринадцатый, а на четырнадцатый, может, и вернёшься, а я подожду. Сяду рядом, ты будешь огрызаться, а я буду тебя осторожно гладить.

– Всё это тянется – говорил я как-то, что ад – очень медленная область. Я не просто устаю от работы, и не только мне не хватает общения с теми немногими, кого я выбрал. Мне не хватает одиночества. Всё же в России я как-то научился протекать сквозь, а тут провожу с людьми гораздо больше времени, и, конечно, не с теми, кого сам выбрал.

– Знаю, что нельзя замыкаться на одном человеке, и не призываю к этому. У меня нет к тебе претензий, но грустно оттого, что не могу позвонить тебе, когда хочу, потому что боюсь вторгнуться в ту часть твоей жизни, в которую вторгаться нельзя. Не знаю, чувствуешь ли ты, но из-за всего этого я чувствую себя дальше от тебя. Намного дальше, чем хотелось бы. Я не хочу видеться каждый день, я просто не хочу этого отчуждения. Спасибо, что уходишь, когда прошу. Для меня это, правда, очень важно.

– Мы разные – и я, вообще-то, тоже от этого иногда сильно устаю – но умеем балансировать в большой открытости, понимании, и одновременно недосказанности – во всяком случае, мне казалось, что умеем – хотя это трудно – и я, конечно, не могу тебя об этом просить – и тоже иногда жду от тебя того, чего не будет – и чувствую себя далеко – я понимаю, что невозможность мгновенного звонка или встречи удаляет, но что с этим делать? так же удален и я, и другие – а с другой стороны, я тебя рядом чувствую более или менее постоянно… ты же есть.

– Но зачем всё это вообще? И так все вокруг удалённые. Я не могу чувствовать близость с людьми только потому, что они есть. Мне важно знать и чувствовать, что обо мне помнят и думают. Всё остальное – из разряда фантазий.

– Но абсолютная близость невозможна и вряд ли хороша, а то, что я о тебе помню и думаю – неужели не видно?

– Да ничего не делать. Изменить характер отношений. Остаться друзьями. У друзей подобных претензий друг к другу не бывает. Только вряд ли тебе это будет интересно. Всё-таки подумай. Мне в последнее время кажется, что так будет лучше. По крайней мере, это единственный приемлемый относительно безболезненный выход.

– По пути наименьшего сопротивления. От усталости? Но это совсем не та температура взаимоотношений, к которой привыкли.

– Спасибо тебе за понимание. Я, кажется, в свою очередь поняла, почему и отчего устала. От себя самой. Я столько энергии трачу на собственный психоанализ, что не остаётся времени на всё остальное. Я как-то перебарщиваю, замыкаюсь только на себе, и ты видел, что из этого получается. Поэтому и появляется у меня желание от всех скрыться, чтобы хотя бы на время устранить причины этого состояния. Отсюда – отсутствие сил для внешнего мира. Вообще здесь всё-таки дело не только в усталости. Просто мне часто кажется, что я чего-то не делаю, чего-то не успеваю. И ещё. Знаешь, я часто жалею, что ты – не первый мой опыт. Вот тогда бы это, наверное, был по-настоящему счастливый опыт. А сейчас он омрачается моими внутренними истериками, корни которых как раз в прошлом. Я очень хорошо к тебе отношусь, но всё время боюсь обжечься, боюсь быть отвергнутой. Глупо, да? Но боюсь, неосознанно, потому что когда-то от этого было больно, и я до сих пор не могу прийти в себя до конца.

– Счастливо сразу не получится. У тебя уровень понимания сейчас очень большой, вряд ли такой может быть сразу. И что значит «быть отвергнутой»? – ты же много значишь сама по себе, без кого-то, кто тебя принимает или отвергает.

– Ты правильно делаешь. Никто для меня так много не делал. Я сама должна во всём этом разобраться, а ты просто должен знать о том, что со мной происходит, чтобы быть в состоянии мне помочь. А то я иногда веду себя так, как будто вокруг сплошные ясновидящие, и они должны угадывать, о чём я думаю, чего хочу, из-за чего дуюсь. Конечно, я чувствую твоё тёплое отношение. Даже не сомневайся. Просто иногда ты слишком долго отсутствуешь. Ты знаешь. Спасибо тебе.

– Болят десны – ем один шоколад – вспоминаю тебя – лесенка – ты сидишь на лестнице на одном из фото – но ты другая, угловатая-складывающаяся-постоянно-меняющаяся-легкая-алюминиевая-где -влезешь-там-и-слезешь-но-к-небу-поближе-побываешь –

– Знаешь, а разлуки – это даже хорошо, потому что каждый раз чувствуется, как в первый.

– Всё-таки не от расставаний, по крайней мере, не от долгих. А от того, что каждая встреча – праздник, за столько времени нисколько друг о друга не стёрлись. Чувства – или свежие, или их вовсе нет. Август, звёзды должны падать. Тут пыль, а ты посмотри.

– Мы действительно не стёрлись и не сотрёмся, если не будем друг друга доставать. Вот если бы мы с тобой не были так похожи в плане любви к уединению, мне кажется, кто-то из нас уже не выдержал бы. Кому-то общения не хватало, хотелось бы больше времени проводить совместно… А тут – полное взаимопонимание. Между прочим, в периоды разлуки оно у меня только усиливается.

– Кажется, что некоторая тяга к одиночеству в относительно интересном человеке всегда есть, потому что и растёт он в этом одиночестве, и с собой знает, что делать. Так что это сходство нам, я думаю, даром досталось.

– Вчера два часа стригла бездомную старую собаку, которая приходит к нам в гости. Она вся в репьях, шерсть свалялась так, что не поймёшь, где какие части тела болтаются. Вот я ей и восстанавливала терморегуляцию.

– Во мне такой доброты меньше, иногда я с тобой чувствую себя слишком жёстким – ты не ушибаешься?

– Ты в меру жёсткий. Мне это не мешает. Скорее наоборот – с тобой я мягкой оказываюсь.

– Ты – возможность. Здесь я могу думать, что приеду, смогу войти в твою дверь, коснуться тебя и свернуться около, говорить о книгах, куда-то пойти с тобой, и я знаю, что это будет, хотя не знаю, что именно, но это я и не должен знать. Уверенность в возможности.

– Я совсем недавно тоже об этом подумала. Только уже относительно тебя. Я тебе многое могу простить именно благодаря этой уверенности. Это ведь не со всеми бывает. Бывает одно только сплошное ожидание, а потом разочарование, и никаких возможностей. Я вот от тебя ничего не жду, вот ничего совершенно, и поэтому мне с тобой хорошо.

– Годами ждать весточки можно, живя как раз не только прошлым, но и будущим. Ожиданием, предвкушением, возможностью. И я думаю, это можно и сейчас, и иногда может понадобиться. И я от тебя, конечно, жду – того, что будет – да и ты ждёшь – (хотя есть различие – ждать человека, и ждать того, что будет с ним; я, наверное, и то и другое, может быть, ты – скорее первое).

– Я согласна, но с ожиданием можно и переусердствовать, – ждать слишком многого и не быть готовой к тому, что реальность отличается от мечты. Именно поэтому я жду только тебя, а не того, что будет с тобой. Что будет, то и будет.

– Вот я этого и боялся зимой, что ты можешь ждать не меня, а что-то другое совсем. А сейчас не боюсь, почему-то мне кажется, что я чувствую, как ты меня ждёшь, в лёгком тумане, иногда обволакивающем, но не слишком сильном.

– Я рисую теперь голых девушек и так, должна признаться, вошла во вкус, что просто не описать! На собственном опыте убеждаюсь, насколько вторичной и лишней является для женщины одежда. А мущщин рисовать не умею категорически. С детства. Как, впрочем, и детей. С детьми вообще ничего не умею.

– Да, мужчины какие-то неэстетичные. Но не воплотится ли кто-то из тобой нарисованных? я, конечно, возражать не буду, но ты мне немножко времени тоже оставь, пожалуйста.

– Близость с тем, кто тебя не любит, очень тяжела и неполна, но есть надежда на взаимность, или память о ней, или просто желание быть рядом, несмотря ни на что, в той мере, которая этому другому человеку не мешает. И любящий не всегда любит, но все равно надо быть с ним. И не в том дело, что ты мне психологический комфорт обеспечиваешь, скорее наоборот, мне с тобой хорошо потому, что я к тебе так отношусь, даже если бы ты ко мне и не всегда хорошо относилась. Это не от взаимности, а от внимания, близости каких-то общих установок. Мне кажется, и ты думаешь примерно так. Это слишком просто – выбрасывать человека из головы потому, что он/она на меня не смотрит – да мало ли почему не смотрит – и это он/она, а не я (вот видишь, я не только про сидящих на разных трубах, но и про любовь до гроба монологи устраиваю – хотя любовь может и умереть раньше человека, это как получится).

– Мне просто хочется с тобой поговорить. Потому что в последнее время я неизвестно где. Из-за этой неопределённости в жизни мне трудно на чём-то одном сосредоточиться. Ты скажешь, что определённости никогда не было и не будет. Да, я знаю, но мне всё равно трудно. Трудно рассыпаться, делиться, делить своё время и свой день на много разных частей и людей. Но постараюсь этому у тебя поучиться. Давай дополнять друг друга? Мне нужно отдохнуть (от чего?! заработалась!) и прийти в себя. Обещаю вернуться новой и непредсказуемой в разумных пределах.

– Определённости никогда не будет, так что делись и умножайся, а я буду ждать с радостью тебя многих (не обещаю, что всех, но большинство, надеюсь).

– Надоела я тебе уже со своими страхами, наверное. Мне так много хочется тебе сказать, а я почему-то боюсь. Мне тяжело. Я боюсь отчуждения и держу всё в себе, хотя понимаю: если не говорить, будет намного холоднее. Ты, может быть, не знаешь, но я правда думала, что после Питера уже ничего не будет. Мы так близко соприкоснёмся, что поймём – ничего не может больше быть. Что мы слишком разные. Не знаю. Мы не всегда совпадаем. Иногда мне очень хочется видеть тебя каждый день. А ты при этом не хочешь, не можешь или просто необъяснимо недоступен… Или ты хочешь каждый день, а я не выдерживаю. Сейчас у меня опять такое чувство, как тогда, в Питере. Мне просто нужно знать, что ты тоже это чувствуешь. То есть меня чувствуешь. Потому что если ты думаешь, что со мной всё хорошо, это тревожный знак.

– Но ты же говоришь – и я стараюсь тебя понять – я понимаю, что тебе плохо, если ты видишь, что я из-за тебя печальный – со мной то же самое, когда я тебе что-то не так делаю – но мы не обязаны совпадать – и хорошо, что мы разные – долго ведь уже так, и ведь интересно же – я тебя старался успокоить, что не отстранюсь совсем, только чуть приду в себя. И не надо под меня слишком подстраиваться (хотя немножечко надо… а насколько? не знаю. Каждый раз по-разному). Понимаю, что после первого разрыва он тебе всюду видится – но, мне кажется, пока мы хотим, все частные несовпадения мы уладим, и то, что я к тебе чувствую, быстро пропасть не может, думаю, что и с тобой так же, есть места, где ты не переменчивая. Думаю, понимания и близости у нас гораздо больше, чем несовпадения. (Ты учти, что мы оба – не особо лёгкие персоны, и тебе найти кого-то, кто бы тебя понимал, вообще трудно, и мне тоже, но всё-таки у нас гораздо больше получается, чем не.)

– Зачем я тебе такое пишу? Отправляю, а потом чувствую себя полной идиоткой, честное слово. Потому что уже к вечеру ничего от этих тревожных чувств не остаётся.

– Соловьёв мне очень понравился. Вот что мне уже давно надо было читать! Это даже и не чтение. Написано так, как я думаю. Нет закавыченных слов, все слова, несмотря на всю их необычность, претендуют на самостоятельность и всеобщее употребление.

– Соловьева я тебе еще год назад давал, а ты не брала! По поводу «Аморта» мне много чего есть тебе сказать, статью только закончил. Например, герой – в некотором смысле русский, то есть у него фиксированные требования к женщине, он ждёт даже не близости, а слияния. А Ксения – Европа, свобода, индивидуальность. Поэтому ты и чувствуешь себя ближе к ней, и я тоже. А Индия в книге, по моему мнению, – скорее фон, толпа, где встречаются две персоны, постоянный соблазн растворения.

– Нет, ты не обязан терпеть мои частые перепады. Это я обязана их смягчать. Мне кажется, я раньше такой не была. По крайней мере, точно не была такой ехидной. Это всё от душевных травм, не иначе.

– Ты не просто в перепадах настроения, ты меняешься. Частные перепады я обязан терпеть.

– Не знаю, почему ты удивляешься, что я около тебя греюсь. С самого начала грелась. Ещё с мая прошлого года, когда почувствовала, что ты обо мне беспокоишься. Ты очень, очень тёплый.

– Что ты греешься, я понимал, просто сам себя часто ощущаю очень холодным. Может быть, человек холоден для себя, но тёплый для другого?

– Я тоже себе кажусь очень холодной и бесчувственной. То есть я и есть холодная, конечно, но тебе, похоже, достаётся лишь малая часть.

– Малая часть чего? тепла или холода? мне кажется, что не малая, причём обоих.

– А не было бы холода, ты бы не разобрал, что такое моё тепло. И я тоже.

– Холода и так достаточно, без нас.

– Мне сегодня снилось, что выпал снег и была совсем зимняя метель. А в темнеющем небе – сверкающая стрелка часов. Давай больше не будем ничего бояться, ладно?

– Хочется побыть одной. Я нахожусь в подвешенном состоянии, мне не за что держаться. Хочу свободы, когда у меня её нет, и не знаю, что с ней делать, когда она есть. Вот так всегда. Если бы не было так тепло от тебя, было бы очень тяжело. А самое главное-то в том, что я не могу принимать близко к сердцу многое из того, чем люди занимаются. Стою в стороне и смотрю на всё с хитрым прищуром. Хочу поверить, принять близко к сердцу, но ничего не получается. Остаётся только умирать от счастья и лёгкости. Потому что всё не навсегда. Как облака. Как круги на воде. А ещё знаешь что? Я ни в ком никогда не была так уверена, как в тебе. Теперь, я надеюсь, ты перестанешь занудствовать и всячески меня утешать на будущее? Чем больше говоришь, тем мне тревожнее. Как будто собираешься… Понимаешь?

– Близкий человек – большая зацепка за жизнь (может, и я за тебя зацеплюсь). Что со свободой делать? Жить – смотреть, писать, делать сережки, целоваться, в кино ходить. Но близко к сердцу не надо принимать, наверное, почти ничего – кроме людей. Вот и смотри со стороны – и одновременно делай. Делаешь же не вся ты. На вопрос Ксении (не твоей, а у Соловьёва) я бы ответил: полагаю, что обнимаю её, но не всю её. Ты же большая. Не только твои сорок пять кг, ты далеко продолжаешься. И что мне делать? и уверять тебя в том, что я никуда не денусь, нельзя, и не уверять нельзя – ты тоже беспокоиться будешь. Так и будем летать между осенних облаков и греться друг о друга.

– Небо напоминает зиму в Италии, надо будет высадить апельсиновые деревья. Такая осень ярче весны, весной листья вылезают из-под снега чёрные, а сейчас белое на золотом.

– Меня чудовищно клонит в сон.

– Что-то случилось?

– Случилось. Нет, не плохое. Касаемое третьих лиц. Я сумасшедшая.

– Что ты сумасшедшая – это я давно знаю и этому вполне радуюсь. Влюбилась? завела еще одну кошку? Буду рад, если расскажешь – но только если можно – личное все же! Я тебя жду – со всеми твоими сумасшествиями и растерянностями.

– Когда ты мне написал, не влюбилась ли я, честное слово, прослезилась. Потому что столько искренности в этом твоём вопросе, столько желания счастья мне, что мне стало даже как-то стыдно. Потому что я не заслуживаю такого отношения.

– Вот, а я думаю, что я не заслуживаю. Так и будем делать друг другу подарки?

– Да, и другим немножко. Если можно.

– Надеюсь, что от другого, если он хороший, и тебе прибавится, так что будет мне и от него подарок.

– Вот и у меня своя вторая труба появилась.

– Что, вот сразу на втором свидании?

– А что тянуть? Я бы с этого начинала, а не заканчивала. Что, полгода около человека ходить, а потом за десять минут в постели убедиться, что это не то? Секс очень много о человеке рассказывает.

– А, вот почему теперь у тебя три зубные щётки!

– Это новая! Я положила, чтобы не думали, почему их две. А про три я не подумала. Я танцую, даже лёжа в кровати.

– Ты только в эмоциях не потеряйся! Ещё и работать надо. Он, надеюсь, хороший? Хотя ты плохого не выберешь – это же ты.

– У меня противоречивые чувства о начале. И хочется, и ждёшь, и в то же время рада облегчение испытать, если ничего не будет. Опять страх боли? Или боязнь собственной возможной неадекватности?

– Но без риска никак! и ты можешь человеку не понравиться, и он тебе в конечном счёте. Без боли это не бывает (а я буду тебя утешать, если что).

– Спасибо… Всё-таки всё остальное, всё, кроме тебя, для меня из разряда исследований, а ты – совсем другое. Тебя я чувствую и доверяю абсолютно. И исследовать тебя не нужно, потому что всё без слов понятно. И мне кажется, ты мне никогда больно не сделаешь. И я постараюсь тебе не.

– Теперь ты меня успокаиваешь – а я не против, чтобы кто-то ещё оказался не только исследованием – только меня не забывай – верю, что ты не.

– Давай сегодня. Я полностью пришла в себя, правда, вид довольно заплывший после всего, но ничего, пойду развеюсь. Наконец-то дождь. Дышать как-то легче стало. И совсем не грустно.

– Я к тебе глубокой нежностью прониклась. Снова.

– Чем отличается новая от старой?

– Датой выпуска! Все свойства прежние. Ты билеты купил? Надо же моему новому поклоннику объяснить, сколько времени меня дожидаться.

Сетчатые ужи плывут от берега, от дамбы, от персиков Мелитополя. Поезд еле движется, наконец встаёт совсем, и все вылезают, поминутно оглядываясь, набирают воду. А на горизонте появляются голубые зубцы. Автобус вытряхнет у ларьков, чем ближе к морю, тем больше света и грохота. По тропе – дальше от этого, к песку. Только ночь быстрее нас, и склоны балок всё круче. На первом попавшемся лбе разворачивать палатку под неправдоподобно красной огромной луной. А утром ты, вечная соня, проснешься в пять, потому что море, и скорее к нему. Там бычки пощипывают твои ноги.

Всё на себе – от воды до «Фосфора» Драгомощенко. По-честному – тебе пять килограммов, мне всё остальное – за двадцать. Чтобы ты не оказалась в положении сытого, который не разумеет голодного-нагруженного, и не ускакала от меня, к бегу с рюкзаком всё же не способного.

Речка на карте – глиняный ручей, впадающий в море. Угостить тебя родниковой водой утром, исток близко? Тихо из палатки и вверх по течению. Но слишком всё быстро дичает. Скалы, бревна поперек, а глины в воде не меньше. Бухта Лисья – там и выйдет лиса. Но её не принесешь, только голубое с черным перо, и все-таки никакой воды. Вода на насосной станции над городом. Окно Башни Консула с колонной посередине. К Дозорной Башне по отполированным ступеням. Ветер. Ставя рюкзак на ступеньки горной тропы, подтягиваясь к нему, снова и снова.

– Я отсюда не уйду!

Вот откуда греки взяли своих дриад. Кипарисы, можжевельники, сосны, пробирающиеся между скал, танцующие на ветру. Этот кипарис – девушка на коленях у мужчины. Та сосна – Ника Самофракийская. Рай форм для художника. А внизу что-то двигалось, сначала подумал – кто-то идет, погонят – заповедник все же. А это взлетающие метров на пять белые брызги прибоя от скал. Деревья – реки, водовороты. Ветки, раздвигающие струи ствола. Ты потеряешь бандану, но мы найдем её под извилистым кипарисом.

Острая спина мыса – мы-то думали, никто туда не полезет, еле нашли площадку для коврика. А, похоже, устроили кому-то спектакль. И то – деликатный человек на кончике мыса всё-таки подождал, пока мы закончили. Только потом – мимо нас – к основанию.

Тени дельфинов в воде. Розовый трепетный живот ската, морского кота, всплывающего перед тобой в аквариуме. Ящерка бегала по палатке и заглянула в дверь – как спросила – можно? Пригласить – не испугается ли?

Ты выходишь из моря совсем не такой, какой входила. Море прибавляет не только капли. В ожидании прошедшее смешано с тем, что будет. Крепости одного моря из оставленных ракушек, другого – из оставленного льдом. Между свечой и ее светом – пещера в воздухе, ночь под огнем.

– Я не могу больше.

Корка сухой глины соскальзывает, катится, камешки вниз, по крутому склону. От дерева к дереву – отнести рюкзаки, положить, вернуться к тебе, взять за руку, осторожно вниз, опираясь всеми четырьмя. Довести, отнести, вернуться, довести. Бриться соленой водой – садизм некоторый. Вставить электробритву в ската? А вот голову вымыть – глупость. Так и пришлось ходить с совершенно нелепыми волосами до источника в Малореченском, где вода просто ведрами из-под земли прёт.

Скалы на берегу – узловатые, складчатые, наплывающие друг на друга слои – как дерево. Длинные черные шеи бакланов у мыса Ай-Фока. Вброд вокруг скальной стены, по скользким от водорослей камням, лишь бы не упасть – тогда все в рюкзаке вымокнет. Боковым зрением видишь девушку, выбегающую из моря. Хотя вокруг никого, кроме нас. Наверное, нереиды ещё не совсем вывелись, только не всем показываются.

– Вчера зажгла свечу в новом подсвечнике, чтобы посмотреть, как она будет гореть в темноте, потом погасила, она, как всегда, начала коптить, и мне это знаешь, что напомнило?.. Знаешьььь… Вообще месяц этот прошёл для меня как-то спокойно, без всяких страхов и истерик. Может быть, во многом потому, что я была занята своим делом. А может, просто время пришло кое-что осознать. Не скажу что. Это личное. Но в твою пользу. Пойду погуляю, хоть и дождь. Нужно восстановить контакт с городом.

КАШТАНОВАЯ ГЛАВА

– Светом, что ли? И больше ничем поделиться не хочешь, лягушка болотная, зелёная и лёгкая?

– Улицами, поездом, книгами.

– Продолжай.

– Ягодами, ужами, слонами, звёздами, волнами.

– Продолжай.

– Коктебелем, Кирилловым, Китаем.

– А может быть, начать с буквы «а»?

– Анальгином, амфибрахием, амфибией, арбузом.

Бодягами, балконами, Балтикой.

– Белкой, ботаническим садом, болтовнёй (немного, и почти не с тобой), белой простынёй, башнями, бисквитами, бобрами.

– А когда были бобры? или у тебя были бобры, которыми ты со мной не поделилась?

Воложкой (где песок), Владимиром, Вологдой, Владивостоком.

– Вареньем (вишнёвым), вечером, вербой, Волгой (зимней), ветром.

– Голубой галькой, гремучей змеей, голосом, головой (но сейчас она у меня болит – конференция, Китай, прочие печали).

– Грибами, которые я тебе запретила собирать, градусником, глиной.

– Градусник остался у меня. Долгими дорогами, дистанцией, дебрями, Драгомощенко.

– Динамическим равновесием, диваном, долгоносиком (или слоником всё же?).

– Ежевикой, ежом (морским), едой, елями.

– Египтом, единицей.

– Я не предполагала, что будет так тяжело без тебя. И вроде бы нет причины. Мы легко и спокойно расстались. Кажется, что новая комната меня даже жалеет, и упросила домового на время перестать меня пугать. Молчит, уговаривает, держит за руку. Хотела остаться у тебя на ночь, но потом сбежала оттуда – как же она теперь сможет обходиться без меня. Мне сейчас совершенно незнакомый человек из Израиля прислал своё «спасибо» за статью о Керуаке.– Пальмы на улицах, апельсины. А они жалуются на холод. Церковь Св. Агнессы – огромное здание, то ли ушедшее в землю за полторы тысячи лет метров на десять, то ли просто на склоне холма. Мавзолей Св. Констанцы – круглый, с двойными колоннами, держащими купол. На вилле Торлония – резиденции Муссолини – роща бамбука, подаренная японским императором. Будто мало мне этого бамбука в Китае… Чёрные ягоды лавра. От античности здесь уцелело только то, что стало церквями, крепостями (как Колизей). Все-таки Рим – город барокко, а не античности. Здания разрушены, а слова уцелели. Филологи указывают археологам. Впрочем, в живописи от многих даже имён не осталось. Мастер Св. Цецилии. Маэстро ди Сан Миниато.

– Почти не хватает сил на слишком многое, слишком всё бьёт по глазам, не успеваешь увидеть, как оно ускользает, прячется обратно – в тень или день? А когда пытаешься потом это восстановить – тебя отбрасывает назад – время ушло. Стать бы японцем – сидеть под сливой и созерцать. Хотя, что может дать одно созерцание без общения? Но что-то, наверное, может. Это больно, когда убирается стекло между тобой и воздухом.

– Лестница от Тринита деи Монти к пьяцца ди Спанья. С каждой площадки – новые виды и ракурсы. Сесть на этой лестнице и никуда не уходить. Многие так и делают – две девушки готовятся к экзамену по истории. Очень обидно, что не могу сейчас показать тебе. В фонтанах – бело-голубая, прошедшая известняк, вода. Римские фонтаны чаще не вверх, а вбок. Водоём с плеском. Человек держит бочку – и из её бока течет вода. Или античный саркофаг, в дно которого подаётся вода и переливается через край. Встрял в демонстрацию уличных рабочих со всей Италии – с мётлами, свистками. На Форум попал через забор у базилики Максенция, ограбив Итальянскую Республику на двенадцать тысяч лир.

– Хорошо то, что всегда ускользает, не даётся, не разрешает себя пристально рассмотреть, изучить, приручить. Под микроскопом теряется подвижность. А по-другому – надеяться, что когда-нибудь придёт опять и заглянет в глаза? Голос подробен, как трилистник, попробуй лизни его. Как жалко, что не могу прийти к тебе рано утром без договорённости, как это было однажды – пришла к тебе рано-рано, тихо открыла дверь – ты даже не проснулся! залезла к тебе под одеяло – к такому тёплому и открытому – и твои изумлённые (но – не удивлённые!) радостные глаза.

– Но почему не можешь? (я именно не удивился) – просто надо как-то понять, когда. Иногда я думаю о тебе – ветре, иногда о тебе – ржаном колосе, о тебе – вербе. Я говорю для того, чтобы зацепиться здесь. Когда-нибудь я уйду в тебя и потеряюсь окончательно, и никто меня не найдёт, даже ты. Времени никогда не хватит – мне бы остановиться как-то. Ты в башне из яблок. Яблоки, ракушки, лоскутки, чешуйки (бабочек, змей). Время растягивается. Подбросишь в воздух шарик – он так там и останется, будет опускаться медленно-медленно, и за время его падения мы ещё очень много успеем.

– Новолуние – луна совсем ушла.

– Это у вас совсем ушла, а нас навещает. Или ты думаешь, если она не видна, то её и нет? Есть, только ко мне ходит невидимая, тёмная луна.

– На самом деле я тут ужасно устаю. Язык, работа, люди и вообще. Встаю с огромным трудом. Вчера смотрел книгу по архитектуре – хорошую! – уснул в десять, только поэтому немного выспался.

– Я строю бумажную башню из газет и журналов для тебя. Иногда она рушится (преимущественно ночью), причём так тихо, медленно сползает на пол с совершенно змейским шуршанием. Я просыпаюсь и думаю: приползла моя домашняя змея. Говорят, под порогом каждого дома живёт домашняя змея, и если ей на голову присобачить крестик, то никакие другие змеи в дом не вползут. Но я крестик ставить не стала, мне и другие змеи интересны.

– А ты её видела? Или это ты и есть? То есть ты себе не стала крестик на голову?

– Змея – существо тайное, она, может, и не хочет, чтобы я её видела. Ведь и гриб перестаёт расти, если на него посмотреть, что уж тут говорить о змее. И не хочу я её разыскивать, насильно на неё смотреть. Я просто знаю, что она есть, а покажется, когда она захочет, когда убедится, что я – хорошая. А я про неё потом что-нибудь напишу.

– Купил альбом Хокусая – с тем призраком. Теперь у нас свой призрак есть. У меня есть жилая комната, где я сплю, где книги и дверь на балкон, и нежилая, где совершенно ничего моего нет. Может быть, там и поселится японский призрак.

– Наверное, потому привидений и боюсь, что не встречалась с ними. Вот встречусь и увижу, что бояться нечего было. Я ведь и тебя в своё время боялась, хоть ты и не привидение.

– Ну и как кладбище?

– Кладбищ-то нормальных не осталось. Как стемнеет, они ворота запирают, чтобы покойники не разбежались. Не лезть же через забор, я, может, туда в бальном платье пришла. А на неправедное место вместе пойдём. Ты больший специалист по неправедным местам, чем я. Да и вместе интереснее ходить.

– Мне подарили двадцать бабочек. Настанет весна, будем их выпускать постепенно. Ночных серых надо в ванной приклеить, там почти всегда темно. Помнишь, как мы звёзды расставляли? Странно, конечно, таким вот демиургом определять контуры созвездий на потолке, но мы же не раздуемся от важности.

– Рассказывай про зимних китайских бабочек. А это случайно не ты их туда привёз – серых, пушистых, живущих в шерстяных носках?

– В Китай я вроде бы никаких бабочек в носках не привозил.

– А ты уверен? Ты что, каждый день свои носки рассматриваешь на предмет всяческих насекомых, во-первых, а во-вторых, они могли от тебя сбежать после пересечения границы и начать вполне самостоятельную эмигрантскую жизнь. Харбин – приют эмигрантов. И некоторые бабочки ходят именно в носках. Как ты себе представляешь зимних бабочек? В носках, варежках, шапках меховых и мховых.

– А на крылья что надевать?

– А на крыльях – узоры. Ледяные. Они потом летают и к стёклам прислоняются. На ёлках бабочки пьют водку, чтобы не замёрзнуть, а удавы изредка заползают в студенческие столовые погреться, и в апартаменты русских учёных помыться от пыльной действительности.

– Бабочки не водку пьют, а молоко.

– Где они его берут, они же бабочки? Или сознательные китайцы кипятят молоко с мёдом, открывают окна, и все зимние бабочки слетаются пить молоко, как наши воробьи на семечки?

– А Жёлтое море относится к Жёлтому морю, а не к Тихому океану.

– Но где ж его, океан? На Камчатке? У Мерфи в Сан-Франциско?

– Океан, на самом деле там, где ты захочешь его увидеть. Хоть на Жёлтом море, хоть на Белом. Хотя, наверное, океана с берега не увидишь. Нужно или пролетать над ним, или плыть по нему, чтобы вокруг был только один океан и ты. Или нырнуть в него и проплыть под водой долго-долго. Но это можно увидеть и во сне. Вечером на балкон прилетают стрекозы, огромные, как дирижабли, и стрекочут, как сумасшедшие кузнечики в Крыму.

– Всё же хочется океан не умо-душевно-зрительный, а внешний, с его неожиданностью.

– Ты жаб в руки брал? И как они? Отличаются чем-то от наших?

– Брал – хотя не целовал, забыл как-то – они круглые, маленькие, но очень толстые, и более крапчатые, что ли.

– Поедешь на море-океан, вот там и поцелуешь какую-нибудь змееголовую. Слушай, а вдруг она тебя поцелует, и ты сам в лягушку превратишься? У тебя же есть к этому душевная склонность (к превращению, да и к поцелуям тоже).

Ощущать тебя на другом конце сети, видеть, как ты мне пишешь, чувствовать, как сердце бьётся – замечательно – а потом, конечно, очень плохо от того, что не обнимешь – но потому и плохо, что было хорошо, так пусть и будет – наверное, напиваются примерно с таким же предположением – но я не буду.

– Приходи. Мне от тебя не нужно сейчас ничего особенного. Просто рядом посижу, поглажу, только и всего. Наберусь тактильных ощущений и смогу просуществовать ещё половину этого срока.

– Есть ли тактильная память? Я представляю движение твоей руки, хотя не смогу объяснить, почему думаю, что твоя. В седьмой день седьмой луны – сегодня – сороки строят мост через небесную реку, Млечный путь, чтобы встретились Ткачиха и Пастух, которые живут по разным берегам. Но мы ведь с тобой чаще, чем раз в год.

– Очень рада, что тебе тоже не хватает тактильного контакта, а то уже стала думать, что это я какая-то ненормальная. А чаем можно становиться, когда никто не видит, или с тем человеком, который тебя точно не выпьет, а станет другим чаем.

– Ещё совпадаешь с кем-то, совершая его движения. Чувствуя своё вращение и подъём, узнаёшь, что ты – винтовая лестница.

– Как ты меня ждёшь?

– Я о тебе вспоминаю, смотрю, о чем рассказать и что привезти.

Яблоко – это ты. Ты их любишь, и боишься живущих в них червяков, так что резать яблоко часто приходится мне. Плоская тонкая книга в твердом переплете. Ты пишешь, положив на нее маленькие листочки, а книгу на колени. Галереи книжных шкафов – я когда-то нашел тебя там, и теперь ты в каждой библиотеке. Тяжёлые грузовики, друг за другом идущие по ночной улице – так они шли, когда я ждал автобус с тобой. Бабочки у фонаря, – ночь белых бабочек, мы встречали ночной опаздывавший поезд, и они кружились, сотнями, тяжёлые и шерстяные, а через несколько лет дождались нас на мосту через железную дорогу в кипарисовом южном городе. Остро отточенный карандаш – ты любишь такие, у тебя даже специальная машинка для точения. Так и встречать тебя каждый день двадцать и тридцать раз, обнаруживая этими встречами отсутствие.

– Одномесячная поездка тяжелее двухмесячной, очень торопиться приходится, чтобы хоть что-то закончить.

– А это хорошо или плохо? То есть для тебя, с одной стороны, плохо, так работать тяжело, а с другой стороны, удаётся же вокруг посмотреть. А с третьей стороны, если ты будешь постоянно уезжать на несколько месяцев, я от тебя отвыкну совсем, и будем встречаться раз в год на берегу молочной реки с кисельными берегами. Тут уж никакая тактильная память не спасёт.

– Но я не постоянно уезжаю – и пишу каждый день.

– Нет, ты уезжаешь постоянно, это возвращаешься ты время от времени.

– Но ты посчитай, сколько времени я там, где ты, и сколько в других местах. А когда я рядом, я каждый день не пишу!

– Не буду я считать. Это определяется не математической величиной. И тебе ничто не мешает писать мне каждый день, когда ты рядом.

– Но сколько зерен составляют кучу?

– Я не хочу заниматься этими подсчётами, они мне не нужны, и ничего не докажут и не изменят, кроме реальности физического присутствия, которое очень может быть и отсутствием. Я тебя чувствую. Мне этого достаточно. Ты есть, и ты ко мне приедешь. Я тебя жду. И мне от этого хорошо. Мы встретимся, и ты будешь мне долго рассказывать обо всём на свете.

– Пыль. Воздух плотнее – запах еды на улицах. Росы не видел! Есть ли она тут вообще? Очень она нежная. Туман тут тоже плотный, но и в Англии туманы сильные (в одном морском журнале, который ты недавно приносила, описывается такой, что от первой мачты корабля его носа не видно, и так бывает часто). Камни – не знаю. Горы – да, тут острее и жёстче.

– Видела целую кучу крохотных ужиков, спешно переползающих пыльную дорогу. Их было человек десять. Они так быстро ползли, что казалось, ручейки стекают в траву – маленькие, сантиметров двадцать.

– На оставшихся в колеях дороги лужах – тысячи бабочек. Рыжие, голубые, белые – новогоднее конфетти в июле, кружащееся у лица.

– Кстати, как у вас там с луной? Нормально? Позавчера видели совершенно неприличную луну, лежащую на боку, почти на спине. Мне пытались научно объяснить, что с точки зрения астрономии это совершенно нормальное явление, но я не поверила. Это знамение какое-то, говорю. Сошлись на том, что это к дождю. Но, действительно, оказалось знамение. Теперь знай, что, если луна валяется на боку, – это к сломанному компьютеру.

– Так что ты собираешься делать с Новым годом? – стречать? В этом что-то от стрекача. Меня пригласили местные русские куда-то. Не пойду, буду сидеть под ёлкой и думать про тебя.

– Странное это время – Новый год. Вспоминают про тебя какие-то совершенно неведомые люди, с которыми и не знаешь, что делать. Молчать – неудобно, а говорить – так начать не с чего.

– Студенческая вечеринка. Танцую я как задумавшаяся сороконожка, а тут попался в руки испанке. Дальше не я танцевал, а меня танцевали. Чувствует ритм она замечательно, и под команды ее рук у меня что-то даже и получалось, всякие обороты вокруг неё. Странное ощущение захваченности, уносимости, невластности над собственными движениями.

– И мы точно договорились, что Новый год переносим обратно на март? (Кто нам только неделю каникул даст?)

– Сами возьмём. Закроемся на замок и будем встречать-встречать-встречать. Только ведь ты всё равно уедешь, уйдёшь, вернёшься куда-нибудь.

– Порадовалась, что тебя не было на наш Новый год. Пришла и упала с температурой. В восемь часов я о тебе подумала, только подумала – на всё остальное просто не было сил. Спасаюсь китайским чаем и благодарю твою китайскую подругу за столь приятный способ лечения. Помогает, действительно, здорово. Лучше него только сам знаешь что. Но – нет того, с кем это помогает.

– Но температура так быстро не проходит. Сейчас сколько?

– Не очень много. Только вот писать ничего умного не могу. Беру Драгомощенко и тупо смотрю на страницы – все буквы складываются в такую ахинею, что если её записывать, то не только «Русский Журнал», Хармс в гробу перевернётся.

– Видел во сне перформанс. Маленький зал, скорее большая комната, ряды стульев со зрителями. Выходит человек, стоит перед всеми, ничего не говорит, а из двери доносится сухое побрякивание, такое бывает, когда долго пересыпается очень много кубиков. Потом оно прекращается, человек подходит к другой двери и начинает вроде искать в кармане ключи, чтобы её открыть, но вместо металлического звука оттуда все тот же сухой стук. Вдруг он начинает слышаться и сзади, оказывается, девушка среди зрителей в заднем ряду тоже роняет на пол и поднимает кубик. Это же начинают делать и ещё несколько человек среди зрителей, и скоро вся комната заполняется стуками. Потом они начинают эти кубики в зрителей кидать, это не больно, но некоторые обижаются. Ещё там были Аня и ее друг, Ане я подавал кубики, чтобы она ими кидала в того, кто кидает в неё. А потом она показывала другу что-то по старинной карте Средиземного моря в книге. Я сначала подумал, что они куда-то собираются, но таких маршрутов вроде не бывает, потом решил, что она показывает какое-то древнее путешествие. Потом стало казаться, что есть такие книги, по книге на море, и они эти книги читают, чтобы о всех морях что-то знать. Подумал, что и нам с тобой хорошо бы так же – читать эти книги и о них потом говорить. Проснулся и подумал, где ж их взять.

Кулак кувшина и ладонь блюдца,

стакан – философ чистоты формы.

Дичают голуби и вверх рвутся —

гончар себе-то не найдёт корма.

И если будет хлеб, как взгляд, круглый,

и на него просыпан смех солью —

они услышат, как зовут угли,

о чём в шкафу болтают ржа с молью.

Проходят лошади, текут реки,

стирая в глину и песок глыбы,

а где-то за морем живут греки,

и кот стащил из их сетей рыбу.

– И откуда у тебя эти американцы? что они делают в таком количестве?

– Они мне очень понравились. Приходят в библиотеку человек восемьдесят, разбиваются на группы и начинают обсуждать всякую ересь. Вчера рассуждали о боге и религии в жизни человека. Маркс, Дарвин, Ницше. Наши русские, которые тоже туда ходят, очень выделяются своим занудством и демагогией. Один, что прямо перед моей кафедрой сидел, начал нести какую-то чушь, демонстрируя себя, любимого. У американцев это всё сглажено несерьёзным отношением. Могут поговорить немного о серьёзном, а потом предложить станцевать макарену. У них лёгкости надо учиться, а то мы загнивать начнём с нашим неповторимым российским менталитетом.

– Площадь Сан Сильвестро – книжный – огромные галереи, где есть всё – от древних греков до Деррида, в мягких обложках, недорого. Арт-альбомы – небольшие и информативные, увлекся и купил штук пятнадцать, от Пьеро делла Франческа до Макса Эрнста. Как повезу? При покупке книги о Леонардо не хватило сто лир – мне их простили – попробовал бы я в Германии недодать пфенниг. Очень по тебе скучаю и за тебя беспокоюсь. Видишь, стараюсь и в воскресенье к почте пробраться, чтобы тебе написать, и с итальянцами тебя вспоминаю.

– Ну, что ж, на то они и итальянцы, чтобы с ними меня вспоминать. А со мной итальянцев вспоминать будешь? Вот и занятие нам теперь.

– Где это ты видел, чтобы я по понедельникам отдыхала? Да и по воскресеньям тоже? Это у тебя праздные шатальные дни. А у нас морозы да ясени – одно развлечение. Холод прямолинеен, тепло гибкое и ускользающее. Сообщение сбрасывается на автоответчик, остаётся там, запертое в своей несвободе. Слова меняются местами, когда ты приедешь, там останется аккуратный алфавит, перечисленный тебе в ухо механическим голосом. Искажение воздуха вровень со стеклом. Первый приз тому, кто в это поверит, и не станет проверять время по сгоревшей свечке.

– Кампо дель Фьори – вода в четырех фонтанах из четырех разных водопроводов. Шорох шагов воды. Цветы ладоней. Легкий фонтан у Св. Ансельма на Авентинском холме – тонкие, едва заметные, но высокие струи. А за ней – лучшие в Риме свободно растущие уличные мандарины. Тихий орган в Санта Мария ин Трастевере. Около Св. Чечилии много средневековых домов, только чуть поправленных. Люди жили бедные, денег на перестройку не было.

– Вчера приснила себе твоё прикосновение. Странно немного, но я действительно чувствовала, как ты касаешься моего лица, проснулась с ощущением, что ты рядом. Это был ты?

– Я же два дня твоих писем не получал. Очень соскучился.

– Я плачу и хочу к тебе. (А ты в ответ мне напишешь – ну, сходи, ключ у тебя есть, да?) Поэтому я выкрасилась в фиолетовый цвет.

Как уйти от тебя? В постоянном страхе, что что-то случится, сломается, обернётся не так. От твоего взгляда, раскрывающего предметы, к чужим, с которыми понимания ещё меньше, чем если бы они говорили на суахили (они не хуже, они другие, и тут ничего не поделать). От твоего взгляда, не отпускающего, печального расставанием. Как не уйти от тебя, как не оставить тебя со своим, в своем (если на гриб посмотришь, он не вырастет), как не отправиться к тому, что потом станет интересно и тебе, должен же я тебе интересную жизнь обеспечивать, а иначе на что я?

– Ботичелли. Св. Доминик Cosme’Tura – тоже напряженно тонкое лицо. Почему они потом выбрали тяжесть? И во Фландрии – началось Мемлингом, кончилось Рубенсом. Ботичелли мог рисовать ангелов, не летающих, а просто ступающих по воздуху. Легче огня свечи. Что за девушка летит вместе с Зефиром? и служанка тоже почти не ступает по земле, подавая платье. Увлекаемые грустью. Воздухом грусти. И лица светятся изнутри. Потом – Леонардо и Микеланджело, ум и сила, но не легкость. Коричневая лестница волхвов Леонардо – ведущая в никуда. Был свет. А потом – чёрный, коричневый. Рембрандт. А кто хотел легче, оказался нечестен – нудные многофигурные декоративные композиции. Спинелли какой-нибудь. Обои.

– Услышал в фильме колокола – и понял, как мне не хватает колокола деревенской церкви в Файхингене в семь утра и в семь вечера – доносящегося издали еле слышно.

– Это ты меня таким образом готовишь к сообщению, что ты опять уедешь?

– Может быть – не знает человек, где окажется.

– Отдыхай больше.

– Ну, это несерьёзно! Что ты понимаешь под «отдыхай»? Ходить, смотреть, думать, писать, читать? Так этим я и занимаюсь, хоть по утрам страшно не хочется вылезать из постели. Утешает только то, что с тобой вылезать было бы ещё труднее.

– Змея может есть мёд, но в сотах, наверное, не живет, потому что будет липкая и облепленная.

– Но можно же съесть весь мёд в одной из сот, и там поселиться, постепенно съедая соседние. Представляешь, приходит на пасеку пчеловод и достаёт вместо мёда толстую жёлтую медовую змею.

– Да, пчелы змею не прокусят, а соты она может языком вылизывать. Я даже примерно себе представляю её – есть такие желто-кремовые полозы.

– Полина прислала очень милое письмо о том, как она делает рисунки из слов, падающих из разноцветных пространств. Спасибо тебе за такое хорошее знакомство. Мне кажется, что у меня с ней разговор удастся.

– Две книги за пояс, чтобы за вес не доплачивать. Европа – там, где хутора, а не деревни. Россыпь домиков, а не их скопления. Тень самолета на облаках и земле. Белые палочки ветрогенераторов с трилистниками лопастей. Города ночью – не созвездия! Пятна световой материи. Жёлтые скелеты улиц, голубоватая пыль домов. Тьма реки обрезает огни. Плохо не знать немецкого – всё пытался понять, какое из моющих средств – стиральный порошок? А то куплю что-нибудь для чистки унитазов. Тишина городка. Танцы в экуменическом центре, подростки у студенческого клуба, и всё. В общежитии не слышно даже включённого радио. Волосы в комнате – жила до меня какая-то Маржена из Чехии, наверное, она уехала лысой – невозможно, оставив столько волос, сохранить хоть что-то на голове. Уезжая, студенты оставляют большие кучи. В одной – три больших пуфика, если их положить в длину, то будет кровать, в высоту друг на друге – сиденье у стола, отдельно – три низких сиденья. Атлас дорог Европы, книга о Корсике, сковородка. Тяжеловесные швабские девушки – двойные подбородки, выцветший взгляд. Манера смеяться всем ртом. Восклицания «а-я!» по ходу разговора – чем-то это напоминает чудищ из «Алисы». Лекция о Роберте Лоуэлле в американском культурном центре. Среди Кёнигштрассе и Мариенштрассе несколько раз встретил Айнбанштрассе, сначала удивился, что ж она такая извилистая, потом вспомнил – это только улица с односторонним движением.

– Мне без тебя плохо, но зато начинаю как-то самостоятельно свою жизнь организовывать. Тебя всё больше нет, чем есть. Очень боюсь, что из этого может выйти что-то совсем непредвиденное. А ты?

– Почему ты думаешь, что из твоей большей самостоятельности получится что-то плохое? или удаление от меня? а как ты определяешь, есть я или нет? это же не географическое (точнее, не только географическое).

– На своём балконе вчера повесила кормушку для птиц. Две уже прилетали. Холодно здесь, а согреть некому. Это я намекаю, чтобы приехал и согрел.

– Скоро приеду и согрею – а что будешь летом писать? чтобы приехал и охладил?

– Тебя нет слишком долго именно географически, и образуется пустое пространство, которое начинает утягивать. Я не хочу туда проваливаться, уходить только в ожидание, замирать. И эта пустота частью заполняется другими людьми. Но после того, как ты приедешь, я не смогу отодвинуть их до следующего твоего исчезновения, следующей пустоты. Меня это сейчас сильно беспокоит, потому что возникла необходимость определить границы или отменить их. Я боюсь.

– Но, если человек действительно хороший, зачем его отодвигать совсем? А границы всегда есть – подвижные, более далёкие или близкие, но их не отменяют.

– Появилась Тоня – говорит, болела – опечатки у нее замечательные! отовлюду, нпхожусь, воксрешения, что-нибдуь, наепишите, взамимообогащающее. Она к тебе зайдет, дай ей Гуро и Нарбикову.

– Уж сколько их брало твои книги, читало, а потом исчезало в чёрную дыру под названием быт, замужество или просто лень.

– Да, а скольких моих книгополучателей ты даже и не знаешь, так они тихо и сгинули. Сизифов труд? Но совсем это бросать, наверное, тоже нельзя. Просто не тратить много времени и ничего не ждать. Хотя – получая назад книгу, предполагаешь найти там забытый лист эвкалипта – или птичье перо – легкое и желто-зеленое. Или – что страницы будут пахнуть морем, немного – водорослями.

– Как ты определил, что эта кружка именно моя? Она что, стояла и умоляла отвезти её мне?

– Увидишь (разумеется, русские имена тут на кружках не пишут).

– Ты мне уже на столько вопросов отвечаешь – «увидишь», что по приезде будешь мне показывать дня три.

– Улицы, начинающиеся или заканчивающиеся лестницами. По дороге ползет десятисантиметровый слизень. На пфенниг-базаре – книга о Сантъяго-де-Компостела за марку. Книг уже килограммов десять – а ещё только середина поездки – как повезу? Собор подсвечен ночью – желтые прожектора снизу, зеленоватые – на верх, на башни. В таком освещении на готических башнях увидишь скорее дьявола, чем Бога. А в туман, снег, низкие облака – острые огромные тени в небе, тянущиеся куда-то надо всем городом.

– То, что ты приедешь раньше на два дня, почти ничего не значит. Время сокращается очень медленно.

– Но что-то значит? Вот опять – сколько зёрен составляют кучу? У тебя точно время неточное.

– Да знаю я, но починить не могу, да и стоит ли? Главное – не время, а информация, а она приходит почти достоверная. Время вообще понятие неточное. Вот у тебя его нет, а разве его нет на самом деле?

– Да, Китай как место, где нет времени – в смысле, не существует. Наверное, скорость времени – это количество событий на его единицу? но не совсем. Например, события могут быть повторяющимися – тогда время стоит. А существует ли Китай вообще?

– А где время течёт медленно?

– В Кириллове? Но есть места, где оно исчезает – как съел его кто.

– Не знаю. Я не имею в виду провинцию, как место длительного времени. Где оно исчезает – это не места, это пространство. Пространство падения, например, или пространство сна. Иногда время начинает ходить по кругу, на привязи. Вроде бы оно и идёт, а на самом деле стоит, и не так легко его сдвинуть с места. Иногда оно мерцает, существует во вспышках, тогда его можно увидеть. А в Кириллове время просто такое, что люди могут ходить вдоль него или поперёк, кому как больше нравится. Движутся вещи – стареют, события – происходят, а время позволяет себя обтекать.

– Выставка местами неплоха. Рамка, в ней ключи, залитые краской – как бы слои. Сломанная рамка, обломки в прозрачном пакетике. Изогнутая лента – профиль – и спускается паучок-глаз. С другой стороны – думал, таких фосфорических женщин только в Измайлово продавать. Оказывается, это и в Штутгарте имеет спрос. И лица на открытии – как похоже на российский провинциальный город – на некоторых тупое вдохновение, гордость от причастности к высокому искусству, на некоторых – желание выпить и потрепаться в хорошем месте. О рисунках Светланы сказали, что это слишком персонально. Это на стену для украшения интерьера, как абстрактную картину, не повесить. В Кёльне это, может, и заинтересовало бы кого-нибудь, а в Штутгарте специализируются на абстракции. Искусство вообще потяжелело – демонстрируя материальность предметов более, чем их полет и превращения. Не перешло ли оно в большой степени в нечто прикладное? В украшение стен и помещений чем-то эдаким, по возможности индивидуальным, но подчиненным, не слишком затягивающим в себя, не мешающим делать деньги. Ну и в квазифилософию еще. Как обиделась на меня немецкая художница, когда я сказал, что Достоевский порой весьма схематичен… Как обозвала меня романтиком за интерес к Рильке (как он ей, наверное, надоел в школе). Сошлись на общей любви к Хармсу и чёрному юмору. Интересно чтение стихов на фоне магнитофонной записи. Звуковой коллаж? диалог с механизмом?

– А мне по интернету предлагают в качестве подарков на Новый год друзьям трёхметровый аквариум или живую акулу.

– Акулу, чур, мне. Я из всех твоих знакомых самая большая акулопоклонница! Или лучше брать пингвинов, можно двух – на балконе поселим. А мне ты змейские подарки даришь? Что может любить полярная змея?

– Мороженое. Мягкий диван – на полюсе деревьев нет, это тропические змеи лазят и свешиваются, а полярная лежит. А медовой змее можно подарить музыку – ей пчелы все уши прожужжали. Можно подарить траву – выползти и поваляться. В сотах не поваляешься.

– Вот теперь слушай, что любит полярная змея. Северное сияние, а никакое не мороженое. Что она, умом тронулась – среди снегов питаться мороженым? Диван – да, но он ей на полюсе только вредит. Чтобы не замёрзнуть, она должна двигаться, норы снежные рыть. Картошку жареную и полосатые пирожные. Вишнёвое варенье. Когда она плачет, то время увеличивается на столько секунд, сколько слёз, поэтому на полюсе время всегда длиннее. А вот смеяться она не умеет, ты где-нибудь видел смеющуюся змею? Раннее, смуглое, почти чёрное, облепиховое место, где мы жили, выманишь её лестью, спросишь потом, отчего? Известковый снег, молочный брат, извилистый и винный. Подожди его, знающий наизусть, твоё мнимое доказательство устарело.

– А у тебя есть на примете человек с летучими машами? Познакомь, вот и будет у меня летучая мышь.

– Тебе летучая маша нужна или мышь? С машами сложнее. К Светлане однажды прицепилась летучая мышь, видимо, отдохнуть хотела. Мышь была на поваленном дереве, может быть, она слегка не в себе была после повала, повисела, согрелась и улетела.

Ящерка на твоей ладони, тонкие пальцы лапок, вытянула хвост, ей тепло, хорошо, ты не держишь её, а поддерживаешь, она свободна перебежать на рубашку, коготками перебирать по плечу. Коричневый, серый – твои, прошлогодняя листва, высохшая к маю, пружинящие старые сосновые иглы, те, что держат, мягко, скрывая и не пуская в себя.

– В Китае был золотой век – когда люди были праведны, плоды сами росли и так далее. Вчера с Лин про Лилит разговаривали, она эту историю знает, но рая у них не было, она даже английское слово с трудом вспомнила.

– Никто никого не соблазнял. Скучновато жили.

– У них была борьба с наводнениями, состреливание лишних солнц, поиски снадобья бессмертия…

– Cтатью получил, спасибо! А у стиха Жданова нет хвоста! Это, кстати, Лин заметила – я ей его раньше присылал. По-моему, там ещё чего-то не хватает, строфы с паровозной перхотью… Ты и остальные проверь на всякий случай.

– Это что же такое творится-то, люди добрые! Какая-то китайская художница знает Жданова лучше меня! Там действительно не хватает не одной, а целых трёх строф. Они перелистнулись. Я их допечатала и шлю тебе исправленный вариант. В остальных вроде бы всё нормально. Передавай большую благодарность внимательным китайским товарищам.

– Исправила ты всё-таки не всё – там есть Инка Дягилева – Юнечка как-то изобрела инку-когнито, теперь полку инков? инок? прибыло.

– Русский профессор пытается купить чай в супермаркете при китайском университете. Магазин большой, что где, непонятно. Он видит светлую девушку, явно русскую студентку, и просит подсказать. Та начинает объяснять – пройдите туда, потом налево, потом направо… профессор в растерянности пытается запомнить. Тут подходит негр и на чистом русском говорит: «Ты, дура! пойди покажи мужику, где тут чай!»

– Лычи – это такая южная китайская ягода. У нас алыча, у них лыча.

– Жутковатое слово. То ли лыко драть, то ли лыко в строку, то ли сво-лычи такие… На что хоть похоже-то?

– Видом на медузу, а вкусом на клубничное желе.

– Трудно мне что-то ей посоветовать, потому что никогда такого не испытывала к человеку. И мне очень жаль, что у меня этого не было. Страсть – это когда без оглядки, как в омут, не думая о последствиях. Это, конечно, не любовь, но всё же.

– Мне не нравятся люди, которые не думают о последствиях, потому что если о себе и не думаешь, так о другом думать надо обязательно, то есть некоторый свет в голове сохранять при всех обстоятельствах. А такие персоны обычно потом сваливают всю ситуацию на кого-то другого, кто думает, как выбираться из этих последствий.

– А к тебе кто-нибудь когда-нибудь страстью воспылывал?

– Воспыливал – именно пыль там – ничем хорошим это не кончилось. Романтика чертова. Когда не желают вглядываться в сегодня и идут куда угодно, лишь бы отсюда, попадают обычно в наихудшую часть этого сегодня.

– На Рождество я тоже работал – хотя был обед, и мне подарили очень длинную книгу – метра три – увидишь! И маленькую книгу одного художника, который как-то очень устал, а ему надо было нарисовать лист лотоса, он подозвал мальчика, намазал ему зад тушью и попросил сесть на бумагу – так изображение листа и получилось. Но я не могу писать тексты подобным образом!

– Я ни с того ни с сего принялась китайские сказки читать – такая же дурацкая мораль, что и в русских. Пожалуй, только американские отличаются ироничностью и странностью, но это, наверное, потому что они – молодые (сказки). Твоё описание зимнего Китая походит на некое Заитилье Саши Соколова или пейзажи Брейгеля. Темно, холодно, пыльно, замёрзшая река, а кругом шныряют неведомые тени.

– Скорее один из дантовских кругов. Китай – гигантская растрата времени. Все заняты, что-то делают, ни у кого нет времени – и не делается почти ничего.

– Обнаружил, что вся куртка забрызгана мелкими капельками грязи, как от проехавшей машины, только гораздо мельче и со всех сторон. Капли дождя редкие и мелкие, пролетев через здешний пыльный воздух, кажется, содержат больше пыли, чем воды. Первый весенний дождик, однако.

– Твоё превращение в лягушку уже состоялось? Учти, они на зиму замерзают в иле, застывают, становятся хрупкими, и оттаивают только в теплых руках. Есть ли там для тебя тёплые руки, чтобы они тебя оттаяли?

– Или я хвостатое земноводное (есть бесхвостые – лягушки и жабы, и хвостатые – тритоны и саламандры). Но мне что, раз навсегда надо определяться? Есть, кстати, и дельфин медового цвета, или скорее кремового.

– Но мне к тебе как обращаться? Как к лягушке, к дельфину, к тритону? Вот ты знаешь, что я змея, и делаешь мне змейские подарки. А попробуй, подари лягушке дельфиний подарок, обидится ещё.

– Ел корень лотоса – что-то между огурцом и редькой, тушённое в соусе. А потом в другой еде были лотосовые плоды – между фасолью и арахисом? Странная страна, где корень лотоса в студенческой столовой. Так что я лотофаг. Но я тебя не забуду.

– Пыльно у вас там? Заметил, что про тебя и Китай я говорю совместно. Ты не здесь, ты – там.

– Но пока ты говоришь, я – здесь.

– Пока я тебе говорю – что? Пока я с тобой говорю? Пока ты мне отвечаешь? Но твои письма становятся всё короче и короче. Так убывает память от съеденного лотоса. Настанет день, когда ты мне пришлёшь вопрос – а кто ты такая? Вот интересно, съевший лотос забывает только уже бывшее до съедания прошлое, или у него постоянно происходит процесс забывания постепенно происходящих событий? И можно ли как-нибудь повлиять на процесс припоминания? В «Одиссее» об этом, по-моему, ничего не говорится. Посмотреть разве что у Геродота?

– Истории о лотофагах здесь не знают – здешний лотос забывальными свойствами не обладает, так что не беспокойся.

– Вообще-то в Китае лотос – символ чистоты и целомудрия, плодородия и производительной силы. Что-то они его тебе поздновато преподнесли, надо бы в самом начале, чтоб производительная сила неуклонно повышалась, а также невинность возрастала. Как ты насчёт целомудрия?

– Без меня ты гораздо инициативнее – может, и надо чередовать периоды самопогружения со мной и инициативы без меня?

– Ты и так чередуешь одно отсутствие с другим слишком настойчиво.

– Я же в прошлом и позапрошлом годах отсутствовал по два месяца подряд, а в этом году гораздо меньше! Может, это ты по мне больше скучаешь, чем раньше?

– Я тебе уже говорила, что количество времени отсутствия ничего не имеет общего с реально прошедшим временем. Я не Пенелопа, двадцать лет ждать не смогу.

– Но тогда можно отсутствовать день, как двадцать лет. И что с этим делать? я же не могу ни один день не отсутствовать. Но если не сосредоточиваться на ожидании, а жить – тогда время не будет просто прошедшим?

– А то я это всё сама не знаю!

– В праздник драконьей лодки они вспоминают одного мудреца и праведника, который более двух тысяч лет назад утопился в реке в знак протеста против кривой жизни вокруг. А эти треугольные рисовые штуки в листе бросали в реку рыбам, чтобы они ели рис, а не философа.

– А ты теперь вместо рыбы там. И кто ж тебе, рыбонька, бросает рисовые штуки?

– Но опять ты в рецензии её очень раскрасила. По тексту заметно, что это пустой роман, не плохой, а никакой, читать и писать рецензию тебе было тоскливо, но это заметно только мне, а явно прорывается наружу только в самом конце.

– На самом деле мне вовсе не хотелось её ядовито обругать. Там есть места, которые приятно читать. Когда-то я писала про Улицкую, у которой одни претензии и больше ничего. Поэтому-то её и любят девушки среднего пенсионного возраста. У Полянской получилось то, что не получилось у Улицкой. Но Полянская себя явно зажимает и пытается писать «как положено». И то, что у неё есть действительно хорошего, прорывается сквозь её старания это как-то скрыть или пригладить. Если из её романа выкинуть сюжетную линию и разомкнуть его на пространство и время, о которых она пытается что-то сказать, может получиться совсем неплохо.

Оборачиваясь к тебе и встречая воздух, наполняя его словами, только они сейчас могут коснуться тебя, попробовать удержать на поверхности печали. Говорить, даже если хочется уткнуться лбом в подушку, не существовать, существовать в ощущении тебя. Продолжая нести тебе мир, держась за то, что несу.

– Скучный обед для стипендиатов. Сунули книгу о Штутгарте – ещё полкило бумаги. Интересные у них взаимоотношения с королём. Они его, в общем, любили. В 1918-м он отрёкся, ему предлагали пост министра в правительстве, он обиделся и уехал. Внук его сейчас живёт на Бодензее – владелец многих виноградников. Бомбардировками город был разрушен на 95 процентов. Они восстановили замки, соборы, даже рынок. А все обломки свезли на гору – та стала выше на сорок пять метров – и поставили там крест. Одна женщина ходила туда наверх – там одна из плит входа в её дом.

– У меня всё-всё хорошо, я счастлива получить твоё письмо, но отвечу завтра утром, или поздно вечером сегодня – работы полно.

– Это как же у тебя всё хорошо, если ты меня двадцать лет не видела и полна сокрушения по этому поводу?

– То тебе не нравится, что мне без тебя плохо, теперь тебя не устраивает, что мне хорошо. Ты меня сам уговаривал, чтобы я не ожидала, а жила. Вот я и живу, и всё у меня хорошо.

– Спи спокойно и виждь прекрасные китайские сны на харбинской прекрасной кровати.

– Почему-то я сокрушаюсь о кроватях, оставленных мной в разных городах. О пуфиках в Штутгарте. И харбинская кровать хороша. Она ещё и с ящиками в себе – там столько всего хранить можно.

– –Любимый, любовник, любящий, любвеобильный. А ведь любимый – совсем не значит лучший?

– А как вообще можно быть лучшим?

– Твой (после этого слова мой компьютер предложил мне вариант – «твой навеки»), итак, твой навеки переводчик с китайского прислал на моё имя письмо тебе, заставив почтальона лезть на пятый этаж, хорошо, что дома меня застал, а то пришлось бы мне завтра переться на почту вызволять китайских поэтов. Твоё обещание познакомить меня с Соловьёвым, как я понимаю, кануло в Лету или в Москву-руку (в руку, в руку), причём последняя – безнадёжнее, потому что, сам понимаешь, зубастые лягушки там и всё такое. Соловьёв хорош, но он говорит с тобой, а не со мной. Что можно сказать человеку, которого в тебе ещё пока нет? Возможно ли вторжение в ту область, из которой так просто потом не сбежишь, не притворишься другим, непричастным? Полвечера искали книгу Горалик. «Такая зелёненькая?» «Нет, такая синенькая, маленькая». Нашли под кроватью – беленькую.

– Бёмиг жалуется, что никто ничем не интересуется. Университет – для карьеры профессоров и отстоя молодежи, чтобы безработицу было не так заметно. В университете работают не столько те, кто делает дело, сколько те, кто с начальством умеет ладить. Не говорят о конференциях, о которых знают – потому что коллега может поехать и выступить лучше. Студенты ничего не читают и идут на отделение славистики неизвестно зачем. Но почти все студенты во всех странах такие. И если полно книг – значит, кто-то это покупает, иначе не издавали бы. Уступил в книжном последний альбом Уччелло двум девушкам, и они были очень рады.

– Я привык к анонимному спокойствию супермаркета, а тут надо говорить продавцу, что хочешь купить. Английского они не знают, я, само собой, итальянского. Кватроченто – четырехсотые, дученто – двухсотые. Попросить кватроченто граммов вот этого, сыра то есть.

– А ты змей любишь? Ты же их боишься.

– Не любить и бояться – разные вещи. Да, я их боюсь, но они мне очень нравятся. Ты сам знаешь, почему. Я и людей некоторых боюсь, но это не значит, что я их не люблю. Этим утром спалось особенно хорошо – апрельский снег у нас пошёл. Как ты думаешь, змеи ещё не вылезли? Или надо было идти их спасать?

– А тебя не надо спасать? крыша как?

– Моя? Едет потихоньку. Если домовая, то у неё – все дома. Но от спасения посредством тебя не откажусь. Спасай.

Как оно будет

дымчатое лимонное

добрый февраль ему

голосами письмами

проводами стеклянными

окнами наклоненными

мостами

над реками высохшими

и ветром

в камне валерьяновом

ты шерстяное

я решетчатое

вечером утра

проснувшееся приснившееся

– Змей не ешь! А то приму меры, вплоть до решительных.

– Но у китайцев десять тысяч блюд! так что до сих пор половина еды на всяком торжественном обеде незнакомая. И как отличить змею от бычьего хвоста (который ел)? А скажешь им, что не хочу змей есть – могут нарочно подсунуть.

– Ты мне про бычачий хвост не рассказывал. И как он на вкус? Смотри, телёночком станешь. Неужели так трудно отличить? Змея живая, а хвост – чисто техническая подробность.

– Хвост я ел давно уже. Жесткий, хрящеватый. Мне не очень понравилось. Но ведь я его не сам отрезал! И змея на стол попадает в виде не живом и трудно узнаваемом. И у неё тоже хвост есть.

– А зачем ты его ел – такую гадость? И кто тебе его предложил? А то ещё чем накормят, каким-нибудь фаллосом, а ты и не заметишь.

– Предложили мне его на очередном банкете, я к быкам отношусь без почтения, поэтому попробовал. А почему бы и фаллос не съесть? Смотря чей. Ты же ешь икру и яйца.

– А что потом? Меня будут согревать лютые солнечные лучи? Или чьи-то нежные слова и мысли?

– Земля повернётся нужным углом к солнцу. Нежные слова и мысли тебя и дома достигнуть могут.

– А у Земли и углы имеются?

– И очень много. Тихие, шумные, перекрёстки, выступающие и углублённые, западные, восточные, морские (бухта – угол или дуга).

– Неправда, земля – круглая и покатая, как говорил один поэт.

– Он ненаблюдательный, мыслил глобально, а деталей не замечал.

– Хитрая ты – пишешь мне ответное письмо дома вечером, а ко мне оно приходит днём, так что я должен отвечать сразу после работы. Так что я пока отвечу, как смогу. А если ждать, когда у меня что-нибудь интересное появится, ты решишь, что меня тут вирусы съели.

– Кто тебе сказал, что ты должен. Разве у нас разговор о долге? Долго ли ты продержишься только из чувства долга? Не надо мне таких долгов ни долго, ни коротко. Твой цветок набрал огромные бутоны, пытаюсь его уговорить подождать твоего приезда.

– Эслинген – два с половиной часа пешком от Штутгарта. Крепость на горе над городом. Три собора – химеры, ни одна капитель не похожа на другую. Резные скамьи для молящихся – головы, обращенные и внимающие, или сидящие фигуры с молитвенно сложенными руками. Кальв – город, сжатый в речной долине. Узкие улицы, сверху горы, и дома – в реку. Действительно каменный кувшин с колоколами, как у Седаковой. Тюбинген. Милый фахверк, замок, каналы. Переводчик русской поэзии Кай Боровский. Устал он. Горы неопубликованных переводов – от Пушкина до Ахматовой. В магазине много хорошо подобранных русских книг. В том числе – толстая антология современной русской поэзии, где Жданов, Драгомощенко, стихи отобраны без оглядки на сложность. Фюссен. Поезд выходит из облаков под ослепительно-голубое небо. Острые причудливые горы – форм там не меньше, чем в контурах облаков. Замки сумасшедшего короля Людвига. Мост метрах в семидесяти над водопадом и медленно обтекающим замок туманом.

– Возможность сохраняется, но не преобладает. А если проще, то Великий Шёлковый Путь – всего лишь первоисточник, не стоит сворачивать на него в надежде, что он приведёт. В конце концов, все дороги ведут в Рим, и какое дело до того, что одна из них исчезнет.

– Великий Шёлковый Путь – это проползание шелкопряда по туту? И не все дороги ведут в Рим, потому что все разные – точно так же, как не всякий человек интересен.

– А верблюды тоже шли по шёлковой нити? Великий шёлковый путь – это любовь.

– Верблюды по нити шли – но любовь не шёлковая.

– А кто говорит, что любовь шёлковая. Любовь – это путь вдоль шёлковой нити, которая может оборваться в любую минуту. Любовь – это создание шёлковой нити из самих себя.

– Шелковичные черви имеют пять возрастов. При хорошем уходе они мохнатые, светло-бурые, грудь светло-серая. Возрасты отделяются периодами сна, во время которых червь линяет. Ест, спит, линяет, и так около месяца. Коконы, идущие на шёлк, должны быть заморены. А ещё для отделения концов нити из кокона по нему ударяют метёлочкой из вереска. Я начинаю завивать свой кокон. Что ты хочешь из меня получить, как приедешь: бабочку или шёлковую нитку?

– Бабочку, конечно! ты будешь легкая и летучая. Зачем мне веревка, пусть и шелковая? И я вовсе не хочу, чтобы тебя заморили – ты только сама себя не замори.

– Бабочки улетают, улитки уползают, бледно-розовые колокольчики с четырьмя лепестками смотрят вниз. Так, наверное, цветут бананы. Можно побыть не верёвкой, а тонкой шёлковой нитью, а потом превратиться в бабочку обратно, полетать там, где её ждут, вернуться опять в прочное змеиное несуществование. Так? Я поняла, что сейчас я – и нитка, и разворачивающийся кокон. Но когда ты приедешь, ты опять найдёшь только змею.

– Тут в книжном на Фультон-стрит можно все деньги оставить. Фото Винна Буллока, графика Альфреда Кубина. И хороший альбом Джорджии О’Киф после её выставки.

ДЖОРДЖИЯ О’КИФ

Потому что она – камень? Именно такие у него руки. Хотя вряд ли Keeffe – библейское Кифа. Вот цветок – простой Джек на кафедре проповедника. Догоревшая спичка, от которой – белый дымок, лёгкий, вверх, во тьму, в завитки зелёного пламени, медленно отступающие вдаль. Или спичка обгорела так, что воздух вокруг нее кажется белым. Или спичка – зелёноволосая девушка в зелёном, или она – в роскошной мантии, бордовой с белыми прожилками (и царь Соломон в славе своей не). Горела она девяносто девять лет.

Цветок вне окружения, ни вазы, ни стола, ни поля, в пространстве себя, созданным собой. Яблоко нигде, не на ветке и не в доме. Быть близко (не подойти – быть). Не созерцание, а прикосновение. И то, что рядом, будет не в пространстве, а станет пространством само. Пространством, где находить, говорить и жить. Далекое – здесь, но близкое – большая страна, и там далеко идти до него и в нём. «Чтобы иметь друзей, нужно время» – время движения по огромному космосу цветка.

Ближе к цветку, увидеть его ушные раковины, выступающие лёгкие ключицы, с дистанции, на которой видит кожу ласкающая ладонь (не стыд зрячих пальцев, а головокружение осязания). Или язык – который не только говорить, но и вести кончиком по завиткам и выступам. Цветок – тысячи дорог для (зрения? осязания? вкуса, может быть, настолько близко), где розовый переходит в белый, жёлтый в зелёный, и озеро пестика вдруг оказывается колонной. Розовый тюльпан, освобождающееся от одежд тело, тёмный ирис, шторм живет в его лепестке – или извержение вулкана? Эпифиллум рвётся вверх клубящимся багровым дымом, в котором – жёлтый огонь. Лепестки дурмана с крючками на концах. Или холод – белая до серого роза, оттенённая и замороженная голубым соседом. Опыт цветка – цвет. Прикосновение краски к поверхности – уже лепесток. Все картины из лепестков, только мало кто об этом знает.

К её цвету не пристают имена. Жёлтый – не лимонный или яичный, потому что не только лимон или яйцо. Жёлтый, меняющийся в себе. «То, что я хочу сказать о белом» – видишь, белое время пришло – но та умерла в Амхерсте за два года до. Переход угрожающе-тёмно-красного в белое и голубое – тема картины – жизнь цвета. Жёлтый, напрягающийся докрасна, до цвета расплавленного металла, бросок над туманом и багровым горизонтом, из тьмы земли в темноту неба. «Сделать неизвестное известным через неизвестное».

Опыт момента. Сжатое здесь и сейчас. Предмет подчёркнутый, поднятый в каждой линии. Предмет в свете. Цвет взрывается на плоскости, парит над ней. Испанская яркость. Красные, красные канны. Жёсткость цвета, не мужская (порой грубоватая), а тонкой стальной пластины. Яркость станет памятью.

Предмет чуть обрезан краем картины – показать всего его, но показать, что он тянется и дальше, что он больше того, что здесь. Каждый предмет в своем пространстве, в своей перспективе, в своём времени. Время вещей в цвете, а не вещей в себе. Американцы зовут это правильнее – не натюрморт, а still life, застывшая жизнь. Кипящая внутри своего спокойствия, сквозь толщину бумаги.

Цветок, говорящий себя. Цветок пламя. Цвет, приходящий волнами. Цветок море. Цветок – пространство, зовущее внутрь. Розовые, сиреневые, фиолетовые оболочки на затягивающей голубой тьме. Линии лепестков направлены в глубину, в мягкую сердцевину, в точку чувства. Туда же стремится спираль раковины, закручивающая весь мир вокруг себя. И каждый цветок притягивает, как дурман, и в глубине его зелёная звезда, даже если её не видно. Среди бархатных чёрных облаков лепестков – жёсткость белой звезды или оранжевый огонь. В сердцевине мака – крючки цепляющих(ся) снов, сонная медвежья тьма. Внутри кукурузы – белая молния.

Так предмету перестать быть только собой. Серый холм или серый лепесток? Неровности, отсылающие друг другу тени. Разнообразие внутри себя. Белая роза – втягивающий водоворот снега и дыма, и она же – вспышка кристаллов, северное сияние. Всё может стать чем-то ещё. Листья имбиря ступеньки в облако. Сердце треснувший боб, из которого выходит росток, льётся кровь и поднимается небо. Течения прожилок и костных гребней. Внутренние волны. Складки – беспокойство скрытых сил. Ничто не застыло и не равно себе. Даже ровная стена с напряжением вцепилась в пространство, из которого растёт. Мир Гераклита. Потому что и грань кристалла – тоже вода. Красные и жёлтые волны могут отдохнуть у тёмных холмов. Всматриваясь в кратеры, воронки у древесных корней.

Калла открывает свою глубокую впадину с фаллическим пестиком, и кривизна лепестка зовёт в неё, и холодноватый белый мечтает быть разбуженным розовым. И холодная влажная белая ракушка ждёт быть открытой, до чёрной точки внутри, и тогда из неё и в неё ударит луч. Кремовые раковины женские бёдра. И что-то ещё во тьме, отсвет живота или бедра, мерцающего в кругах ночи. Проступающие сквозь туман волны обнажённой руки или ноги. Но стоит ли обосновывать эротичность лишь некоторыми предметами, если эротичны сами близость, внимательность, прикосновение? Чувственна любая поверхность. (И там, в глубине, скорее небо, чем тьма. И оболочки плоти, складки лепестков у входа – заря. И где-то рядом губы, выгнувшиеся для поцелуя.)

Предмет один, событие одно – не толпа форм и пятен Кандинского или Поллока. Сейчас я смотрю на тебя и буду говорить с тобой. Если ты интересен – у тебя своя волна, на которую надо настроиться, и зачем смешивать людей или вещи. И двух похожих ирисов нет. В них может быть радость жёлтого на спокойном белом – или белый, серея, охватывает ладонями разворачивающуюся тьму.

Одна из голубых линий чуть отстраняется от другой, оборачивается с иронией, но продолжает идти рядом. «Я не люблю идею счастья – оно слишком мгновенно. Я сказала бы, что я всегда занята и чем-то интересуюсь – интерес содержит больше смысла для меня, чем идея счастья».

Потому что есть дорога и не-дорога. Закручивающаяся, ломающая саму себя, но движущаяся линия – и неподвижное (и потому белое) пространство. Через щели в нем протискиваются шары. Склонившийся порождает тени, оплывает, но идёт упрямо. Собирая вращение, накапливая в них различия и полутона, голубое и серое, ноябрьский рассвет. Элегантность локона – или танцующей змеи. Яблоко висит во тьме тарелки, охваченное волнами тьмы, и осенний клён дирижирует превращением неба из серого в белое.

Не индийское тат твам аси, потому что другой – не я, а страна, по которой идти и понимать. Bird’s eye, worm’s eye – с птичьего полета, с червячьего прополза. Между Нью-Йорком и Нью-Мексико. Балансируя между формой и её свободой, когда она – не только она. Между рассказом и жидкой бесформенностью цвета. Между плодом и чертежом. Уходя от облика человека и приближаясь к его сознанию. Сама – фотографируемая до пор кожи, до косточки запястья. Чем меньше линий, тем они выразительнее. Ощущение богатства при отсутствии лишнего (потому что занудный реализм множества штрихов – дом Плюшкина).

Цветы – не хрупкие. Они живут. Камень только теряет свои частички, трещина в нем – навсегда. Цветок растёт, и рана может закрыться. На цветы не садится пыль – не держится на их мягкости. Они смывают её цветом и ростом.

Озеро льётся, сверкает зубчатой водой, увлекая слишком плавные холмы, слишком серое небо, стягивая его так, что и за ним вспыхивает цвет солнца. Серое дерево тянется всё ощупать своими ветвями. Меняющиеся, подобно музыке, и в то же время жёсткие, хранящие свой стержень внутри.

Порой это отчётливость невозможности прикосновения, желания, тоски. Камень, знающий, чего ему недостаёт. Бархатность лепестков петуний. Сон о мягкости. Сон о теплом цвете. Она рисовала цветы, кости, раковины – камни очень редко.

Лист – горная страна с рекой и притоками в долинах. Лист лаванды – оленьи рога. Лист, истончившийся до сиреневости, даже не до синевы. Лист, высохший как порох. Не разрыв, края которого могут совпасть, а разлом. То, что там было, исчезло, рассыпалось в прах. Лицо листа. Лица – листья.

Леди лилий – и костей. Удивленная собирательница, летящая над пустыней.

Кость тоже живёт, сама, как любой предмет, вне намёков на воскресение или перерождение. В листьях и костях – глазницы, и у тазовой кости – свои крылья, у кости спины – свой полёт. Кость – дерево внутри человека и зверя. Кость – пустыня. Человек несёт в себе пустыню и опирается на неё. Кость – тоже рама для мира. Глаз кости – не круг, он живёт, волнуется, окружая небо зубчиками или тенью. А белое – хороший путь в голубое, потому что от чистого света оно станет ещё более голубым. И кому, как не кости, удержать его. Её глаз сможет удержать и солнце. Рога оленьего черепа обнимают небо. Кость – ветер. Морская раковина, изогнувшаяся волна – тоже кость. Кость – цветок. Коровий череп столь же бел и полон завитков, как роза. Стоит костям пожить, и они обзаведутся бахромой, как лепесток или сухой лист. Что выдержит правду и угрозу черепа в летние дни – только цветок. Им вместе в белое горячее марево над пустыми горами.

Гора – лист, полный прожилок. А дерево может стать разрывом в нем. И если нет воды, потекут скалы, подхватывая жесткие крошки кустов. Волны холма – мускулы и морщины – улыбка земли. Глаза горы отражаются в воде.

Если горизонт не успевает за движением, он становится зубчатым, как колесо с наклонными зубьями. Поворот назад невозможен. Если написать гору столько раз, сколько сможешь, она станет твоей. Дерево – Джеральда или Лоуренса – не потому, что они владеют, а потому, что человек говорил с ним, заметил его.

Церковь в пустыне растёт из глинистой пустой земли. И дом должен быть увиден в его прямизне, как цветок в его волнах. Потому что чёрный квадрат – вход, а не обезбоженная икона Малевича. Небоскрёб не меньше цветка, вспыхивая окнами и дробясь на линии света. И так же поднят и выделен, приближён к глазам. Только ломаные вместо кривых. Его собственные ритм, точность и жёсткость. И углы нью-йоркского неба – как прожекторные лучи. И страна – это крест в пустыне, где его чернота и багровость неба делают излишним тело на нём. Есть крест моря (крест море), крест неба (крест небо), крест волнующейся земли или облаков.

Может быть, этот мир чуть упрощен. Контуры иногда – как сделанные из пластмассы, краски порой слишком ярки (так ярок цветной дым на эстраде), и предмет или человек никогда не бывает один, как бы ни желал. Так можно увидеть внутреннюю динамику лица, но не встречу лиц.

Beam – балка и луч. Жёсткость луча, несущего путь и мир. Пламя, зелёное добела. Может быть, цветок больше человека. И, возможно, более реален, чем тот, кто на него смотрит. Череп больше горы. Ласка пера, касающегося раковины или кости. Склонившиеся к прорастающему из глубины колодца, к несущему тьму и плотность окатанного валуна – но что это? струйка дыма, поднимающая камень?

И дерево клубится над обнявшей его корни. Морщины на её лице черепахи, вставшего на ноги камня. А потом пришли к ней реки в облачных берегах, чистейшие ледниковые, и несущие красную глину. Восемьдесят шесть – время для экспериментов, нового материала, керамики.

Белый лак на бронзе, склонившееся молчание, стекающее складками. Высохшее дерево продолжает жить, потому что не успокоилась кривизна его ветвей. Форма умирает, только исчезнув.

– Мои четыре – это твои двенадцать? Моим утрам приходится проходить незамеченными, откликаясь только на сигналы точного времени. Как ты знаешь, начало шестого сигнала соответствует… А я соответствовать не хочу.

– Ходил весь день почти. Пошел дождь, сфотографирована лужа, пока не высохла, пока её не прогнали железной лопатой, а за дождем снег и холод, но черёмуха не цветет, даже листьев нет. Змеи тут еще тоже спят. Апрель не ждет, он движется. Нет тут рыжих водокачек, только блестящие гладкие. И крапивы нет. Только улыбка есть, отличай мою от довольных, как сто китайцев. И места мои, комната – и улица, где иду.

– Твою я отличаю – ты так редко улыбаешься, что все они наперечёт. С местами сложнее – я не могу представить улицу, комнату – я там не была, поэтому там тебя нет. Ты есть здесь. Иногда на улице думаю, что вижу тебя и спохватываюсь, ты же там.

– Многие мои улыбки – внутренние.

– А есть ли мера таким вещам?

– Есть некоторая мера, которая мало что говорит, но все же что-то измеряет, а остальное не измеряет ничего, а иногда и не говорит, хотя тоже говорить не обязано. Есть люди, с которыми и после долгого перерыва начинаешь говорить легко, как будто вчера расстались. И время тут ничего не значит – оно просто исчезает, и появляется с появлением человека. С некоторыми очень трудно, но это хорошая трудность. С другими – просто хорошо, и трудно, и легко, и интересно. Таких и должно быть мало, и Китай тут ни при чём.

– И счастливы ли твои китайцы, встречая тебя в аэропорту?

– Служебные встречают служебно и служебно довольны.

– Хороший термин – служебная довольность. Точно так же я была служебно довольна в Тольятти. Это же просто Вавилон египетский!

– Тольятти – город не для человека, а для автомобилей. Они там живут, в гости друг к другу ездят. В институте повесили таблички на деревья. Ива на латыни Саликс вавилонский. Так что есть не только египетский вавилон, но и китайский.

– А зачем им это? Для просвещения или для упорядочивания? Для первого это сделали бы в Амстердаме, для второго – в Германии. В Италии повесили бы все таблички не на те деревья – какая разница, лишь бы висело что-нибудь. В Америке все таблички повесили бы на одном дереве, чтобы каждый мог сам выбрать, какое дерево считать каким – демократия, однако. А в Швеции каждый день таблички бы меняли местами – каждому дереву интересно побыть каким-то другим. В России бы и вешать даже не стали – человек, которому это поручат, сначала пойдёт выпить пива… и так далее. А далее, как известно, всё более и более.

– Воздух у тебя остался, потому что он мой.

– Наверное, он наш общий, иначе, как бы я могла дышать.

– Он общий, всё остальное разное – вода, огонь и тем более земля.

– Я честно терпела восемь дней, и не спрашивала, как там поживает Лин, надеясь, что сам что-нибудь напишешь. Мое терпение кончилось, поэтому спрашиваю: как у неё дела?

– Не болеет, не уволена. В Пекин ездила по работе. Показал ей Чюрлениса и Геннадия Алексеева (об Алексееве – он же питерский – но у него Питера на пейзажах нет, хотя есть окружающая северная-карельская природа. У него город – новостройки или что-то античное с арками – или его геометричность именно от Питера на некотором совсем глубоком уровне? что скажешь?). Ужинали вчера вместе – опять лотосовым корнем – вроде редиски с дырками – она еще посоветовала кашу из него купить – у меня в комнате плита есть, может быть, буду иногда завтракать или ужинать дома. Дала мне еще одну книгу о китайской архитектуре и видеодиски, не смотрел пока.

– Это она тебе так про Алексеева рассказала? Я с ней хочу подружиться! Алексеев вообще очень геометричен и герметичен, и его живопись сильно не совпадает с его текстами. Питер там очень глубоко, но Алексеев именно питерский художник, культурный и корректный.

– Я от тебя уезжаю, чтобы к тебе вернуться – вообще и со всякой всячиной.

– А тебя тут жду, чтобы тебе было к кому возвращаться.

– Я тебя тоже очень жду и связан с тобой воздушно, электрически, мемориально (это я память имею в виду), личностно и так далее.

– Наверное, в Китае выключили свет в очередной раз и надолго, поэтому сложно чего-то дожидаться, сидя у пустого экрана. И не лучше ли пойти туда, где лёд и вода перемешались в синей произвольности и почти отсутствии.

– Как же в отсутствии, когда вот они шуршат. Это ты можешь при них отсутствовать, думая о чем-то другом, но стоит ли так обижать их отсутствием? Неужели ты зависишь от какого-то отключения китайского света?

– Змеи потихоньку просыпаются, но сонные и вялые, как прошлогодний дырявый сучок. Скоро отогреются и поползут обустраивать и обкусывать территорию.

– А как морская змея спит? В нору в коралле залезет – утонет, она же не рыба. У поверхности сонной плавать – съедят. Вот кому плохо-то.

– Фотографии – это черновики памяти. Вряд ли они помогут, если ничего нет. Пока ещё есть твоё присутствие, которое возможно без опоры на какие-то посторонние предметы. Пока без испуга, просто немного неуютно, но это пройдёт. Меня спасают эти диалоги, потому что за ними – опасение, что всё может закончиться. Не хочу становиться правильной и хорошей, и только ждать. Я разучилась спать, потому что мои часы опять спешат, убегая за один час вперёд на десять минут. Или это они таким образом торопят время, чтобы ты быстрее приехал?

– Но если двадцать лет как минута, до меня и в одном и том же городе может быть очень долго. Что происходит при пересылке солнца туда-сюда? Прибавляется ли (как снежный ком), стирается ли (как железный сапог)?

И что делать нашей боли без нас,

раковину жизнь оставив, куда идти,

кто нарисует город на городской стене,

выключит газ, скажет прости, повернется во сне.

Чуть попозже слова был потоп.

Всегда уходишь от того, что за спиной.

Так перемалывает ветер искры костра,

ждёт до утра, в свой выходной покидая лоб.

– А ты не знал раньше, с кем связываешься? И было бы тебе лучше, если бы всё было предсказуемо? Можно не отвечать. И так знаю, что нет. Не могу тебе пообещать, что совсем никогда не буду на тебя обижаться, но ведь ты и не просишь от меня такого обещания.

– А книг с изображением «змея отдельно» или «мышь отдельно» у них нет?

– Они как-то вообще змей и мышей не рисуют. Мышь просила ещё в первый приезд китайскую книжку с мышками – еле нашел. Искусство интересное, но очень уж замкнутое в традиции. Читал у одного японца, что в Японии стали ценить красоту осеннего леса, только прочитав Толстого-Тургенева и прочих – хотя и до этого в Японии лиственные леса имелись. Может быть, ты откроешь глаза китайцам на красоту змей и мышей?

– Ледоход проходит мимо города. Поэтому хорошо представить себе листопад и бродить по щиколотку в острых рассыпающихся ледяных иголочках. Так шуршит полярная змея, проползая внутри тонкого расколотого льда. Прохладно и мокро, хлюпает в ботинках. В воду сползают осторожные городские моржи. Не отвечая на любопытные вопросы, сосредоточенно уплывают за горизонт. Вернутся ли? Прозрачные кристаллы молчат, уводят к самой воде – обрывистой или песчаной. Чем ещё заменить осторожность уговаривающих губ. Держать льдинку с двух сторон, не прячась – соединение? отстранение? – такой сомнительный уговор. Когда растает – сама упадет, приближая прикосновение или определяя расстояние. Так тихонечко причастие превращается в глагол совершенного вида. Края сходятся, принимая в себя. Чтобы привычка не помешала, не подходи ближе, останься. Это входит в твоё понятие «предаваться»?

– Предотъездное состояние – модель смерти. Знаешь, что есть дела, которые уже нет смысла начинать. Хватаюсь то за статью об описании нелинейного демпфирования, то за стихи Эшбери и Каммингса в библиотеке. Каждая минута кажется потерянной, потому что, когда делаешь что-то одно, всё остальное, разумеется, стоит. Даже тошнит уже от чтения немного. Небольшие умственные усилия приводят в полуистерическое состояние. Не лучше ли в последние дни посмотреть по-человечески Дикинсон. Всё равно больше ничего не успею. Заняться приведением программы динамического моделирования в порядок? поздно уже. Хорошо, что человек не знает дату своей смерти – а то бы всё бросил.

– Давай я тебя пожалею? Приду вечером к тебе и пожалею, по голове поглажу и подую в нос? Можно? Я тихо-тихо, даже ваша охрана не увидит, как маленькое российское привидение, они и не поймут ничего.

– Но ты же не привидение – и черт их знает, какая тут охрана от привидений.

– Значит, не хочешь? И откуда ты знаешь, на что я могу оказаться способна? Даже я о тебе не всё знаю и не всё подозреваю. А от привидений не бывает никакой охраны, они ведь не вне, а внутри. От себя не спрячешься. Это только Хома спасался каким-то там магическим кругом, да и то не от привидения, а от ведьмы. Ну, впрочем, если ты уж так сильно боишься моего прихода, можешь вокруг своей обширной кровати посыпать магическим порошком из крыльев летучей мыши (или хотя бы куриц из китайского ботанического сада, да здесь бы и те неизвестные грибочки пригодились), лягушку в зоопарке возьмёшь, всё это высушишь, истолчёшь, добавишь крови девственницы (можно китайской) и зуб ядовитой змеи (попроси в их ресторане), и не забудь обязательно всё это полить соком арбуза, который сорван в полнолуние на горе Хух-Хото. Тогда я уж точно не приду, а если и приду, то плюну и уйду обратно.

– Приходит девочка и скромно говорит – у меня тема: борьба с умом. Мы на неё молча и недоумённо – может быть, горе от ума? Нет, упорствует, – борьба с умом. Девочки мои – с надеждой на меня. Я осторожно – а зачем с умом бороться? Есть он – хорошо, а нет, так и бороться не с чем? Девочка, теряя терпение: борьба такая – сумо!

– Змеи не ищут встреч с людьми, а кусают только от страха. Так что не пугай её – и не укусит.

– То есть ты бы сейчас со мной встречи искать вообще не стала бы? А пугать никого нельзя. Но никогда не знаешь, чем испугаешь.

– С тобой стала бы, но и с другими тоже. Я всё же полярная змея, которая яд только копит, но не кусает. Поэтому и беззащитная. И охранять её никто не будет, потому что для науки она не существует. Нельзя же защищать то, чего нет.

– Тебя я охраняю, а не наука.

– Ты скажешь, что даёшь близким девушкам свободу. Но нужна ли она им – такая свобода – быть с тобой, пока ты с ней, и быть одной, пока ты с другими? Потому что, если не быть одной без тебя, как ты им это позволяешь, они и выбирают того, с кем они – без тебя.

– И что, человеку сосредотачиваться на одном/одной, а всех остальных выкидывать? Мне кажется, что из такого сосредоточения только взаимное стирание получается. И не единственная получает не так мало от других – через – а была бы единственной, то имела бы дело с более статическим человеком – всё тем же – так привычнее – но скучнее.

– Я-то к этому уже давно отношусь совершенно нормально, то есть почти так, как ты этого хочешь. Почти. Но оставляю за собой право выбора, на ком мне сосредотачиваться. И вот здесь ты мне уже ничего запретить не можешь. Потому что это мой выбор.

– Ты как раз знаешь, что я тебя не оставлю. А при выборе единственного знаешь обратное – оставит, чтобы другого выбрать.

– Наверное, она очень замкнутая в себе и не допускающая эмоции наружу. Я и сама долго была такой. Да и сейчас иногда тоже. Как улитка мгновенно убирает рожки, так и она прячет себя внутрь себя. Ты считаешь, что сможешь ей помочь? Общение с тобой позволяет научиться радоваться, но и горечи получаешь порядочно. Побережнее с ней, пожалуйста, твой опыт не сопоставим с её.

– Очередная неразрешимая проблема – мне не хочется, чтобы ты очень страдала от моего отсутствия, но ведь чем лучше вместе, тем хуже врозь.

– Слышал бы ты мой внутренний радостный вопль, когда с экрана на меня уставилось твоё письмо. Я-то приготовилась к молчанию, по крайней мере, до вторника. Ты что, и в воскресенье теперь работаешь? Или просто так – по пути в зоопарк?

– Я тебе пытаюсь писать при всякой возможности! Просто в этот раз повезло – были люди в комнате на работе. В прошлое воскресенье тоже пытался, но не получилось.

– А что, иногда в комнате на работе бывают не люди? Я знаю, что ты со мной, знаю, что нам будет хорошо вместе. Не всегда, конечно, но довольно часто. Поэтому мы и вместе. И я тебе очень благодарна за твою обращённость.

– Комета обращается вокруг солнца – прилетит, обратится к солнцу, повертит хвостом и улетит дальше – но оба знают, что прилетит ещё в точно назначенное время.

– Можно оказаться не где-то, а кем-то.

– Хочу оказаться папоротником, и зацвести – но только для кого-то, для себя – неинтересно. Хочу побыть немного кошкой, не очень получается. Или стать немного бабочкой тутового шелкопряда. Или ласточкой, пока они ещё не прилетели. Божьей коровкой на крыше, деревом, раскрывающим почки, зацветающим кактусом, занавеской в окне, светлячком, словом в темноте, огоньком свечки – сгорающим, сгорающим; летним лесным воздухом – и водой, водой, текущей далеко, так что не видно – куда и непонятно – зачем. Уплывать, оставляя берега, оставаясь в них и уходя от самой себя. Вся вода – одна? Или это разные воды даже одной реки?

– Вода, конечно, разная, помнишь, мы говорили про дожди. И мне не кажется, что она уходит от себя – от другой воды, скорее. А я хочу оказаться ветром (пусть даже пыльным, но не зимним). Или лесным ручьём. Есть общественная вода – река через город. Видимо, и вода в кране. Как сделать воду личной? Может быть, озеро в лесу – вода тех, кто до него дошёл?

– Ты действуешь, будто тебе одной плохо, а не нам обоим.

– А что значит – «ты действуешь»? Каким образом ты знаешь а) как я тут без тебя действую? б) почему ты слова называешь действием? И потом – у тебя там всё же есть Лин, а у меня здесь… её нет…

– С каких пор ты слова не считаешь действием? Тем более что они порождаются настроением, которое тоже действие. Лин у себя, а не у меня. А у тебя дом и спокойствие.

– Мои обиды по большей части недолговечны и плодотворны. И потом, я знаю, как из них выходить, почти никого не затрагивая.

– Но когда-то я от них чуть умом не повредился.

– Мы будем вспоминать «дела давно минувших дней»? Или жить и радоваться настоящему?

– Жизнь обострившаяся, текущая мимо меня, дающая и ничего не просящая, в которой сгораешь, как уголёк. Иногда кажется, что больше ничего и не будет, потому что умрёшь. Или всякая жизнь – мимо. Маульбронн – здания разного времени, и видно, как заострялись и дробились в готику римские-романские полукруглые арки. Виноградники и тихие городки. Месяц в году хозяин выметает комнату, вешает метлу над дверью и может сам продавать свое вино. То, что мне удалось увидеть и найти. То, что мне дали просто так. Просто так – самое лучшее.

– Я поняла, что меня не привлекает всеобщая красота, растиражированная на открытках. Если это канал, то мне надо спуститься вниз и бросить камень в воду, а от опоры моста отковырять кусочек мха. Найти человека, на столе которого лежит камень мандельштейн. Слишком много красоты убивает взгляд. Найди на розе червоточину, на вазе – трещину, отличающую её от другой. Интерес к вещам несовершенным, которые можно пожалеть и сократить этим расстояние до них. Фотографии Сучжоу почти совершенны, отлакированы, красивы и холодны. Одна лишь лодка, вплывающая в арку моста, осталась рядом. Там, на корме, сломана чёрная дощечка. Я не хочу вдоль и мимо. Я хочу внутрь. Там так не получается – не пускает, не за что зацепиться и остаться. Серая волна крыш и островок – тёмно-коричневый среди мокрого асфальта. Но я попробую. Решётки, углы, трещины, лица – всё то, что не видно на расстоянии и что проявляется, когда подходишь совсем близко. Когда поедешь – рассмотри с близкого расстояния кирпичную кладку каналов и обрати внимание на крыши. Особенно хорошо посмотреть на них сверху. И узнай, всегда ли у них такая пасмурная грустная погода.

– На Адмиралтействе один из бюстов наверху видно так, что из-за карниза высовывается только голова на довольно длинной шее, словно ничего другого и нет. Змей с человеческой головой. И очень строгим взглядом. На Моховой дом, откуда из отверстий выглядывают головы римлян в лавровых венках – словно из люков. Это вообще драконий район – Моховая, Пантелеймоновская. Драконы держат балконы, эркеры, гербы. С летучемышиными крыльями. Или с напряжёнными телами борзых. На набережной Карповки – змеи, уходящие в камень хвостами. Около Таврического сада – дом с тяжеленными колоннами с третьего этажа по пятый, причём колонны не только ничего сами не держат, но и стоят на выступах из стены. Атланты поддерживают балкон, отвернувшись друг от друга. Конечно, за столько лет можно так друг другу надоесть. Два ленивых атланта на Невском держат не балкон, а всего лишь какие-то ящики. Стыдливые кариатиды на Каменноостровском – одной рукой держат, другой пытаются прикрыть грудь. Дом в конце Бассейной, где скульптуры ухитряются иметь в себе одновременно что-то скандинавско-языческое, египетское и ассирийское. А над ними – хаос балконов, башенок, мансард, труб. Египетская пирамида на углу крыши на Съезжинской. Дом Лидваля – ящерица под мухомором. А сверху бросается рысь. Если посмотреть от Смольного собора на площадь и далее на коробки домов, из середины восемнадцатого века в середину двадцатого – кажется, что между тем и этим стекло. Модерн живёт сам, а классицизм нуждается в воде для перспективы. Огромные проспекты – в Нью-Йорке туда бы ещё квартал втолкнули. Улицы для ветра, а не людей. Вавилонский размах сталинской архитектуры копился в помпезной тяжести Каменноостровского проспекта. Но за тонким слоем штукатурки – кирпич. Только кирпич, а не камень. Девушки курящие и прозрачные, как сигаретный дым. Пейзажи Клода Моне – приглушённая прозрачность, как сквозь слёзы, и они наворачиваются на глаза. Экспонат кунсткамеры: зубы, выдранные Петром I у разных птиц.

– Город, как на старинной фотографии, чуть пожелтевшей. А что-то вообще в таком коричневато-зелёном оттенке, как на глубине в каком-нибудь непрозрачном пруду, где солнце если и светит, то светит неярко и со всех сторон, а откуда конкретно – не определишь. Наверное, поэтому кажется, что и звуки там замедляются, и произносятся неотчетливо, неясно. Или такой свет от множества каналов, заполненных водой. Сырость, но вот именно сырость, а не свежесть. Как на берегу Финского залива – запах гниющих водорослей и застоявшейся воды. Это тот самый поиск трещин и пятен, который помогает привить город к себе, чтобы потом можно было вспоминать. Мне нравится эта сырость. Город, который съедает цвет. Интересно было бы сравнить с другими на воде – вот именно по цвету и запаху. И я наконец-то увидела, как разматывают шелковичные коконы.

– Прозрачные иглы сколецита. Вееры томсонита. Чёрно-серебряные перья клинохлора. Ножи антимонита. Красный шар боксита. Кольцо кальцита. Шестигранные стержни-карандаши берилла. Пирамидки циркона. Малахит – круги-пульсации, расходящиеся от многих источников. Медная мышь – отложения медных минералов на мышином теле. Кварц заполняет ходы древоточцев в окаменелом дереве. Водоросли касситерита. Роза барита. Деревья серебра. Блестящие морские ежи астрофиллита. Топаз от нейтронов голубеет, от гамма-лучей становится коричневым. Турмалин после нагрева зелёно-голубой.

– Не хочу, чтобы всё это пропало или ушло в другую сторону. Пусть это будет твоё, с тобой, для тебя. Я устала быть Пенелопой, ожидающей конца пусть невероятного, но чужого приключения.

– Но ты же не ждёшь, ты со мной разговариваешь каждый день. И я с тобой. А приключения заканчиваются только с концом жизни.

Рембо говорил, что поэт должен пройти всё. Да, чувственный опыт необходим. Но кроме ширины есть ещё и глубина. Побыть в каком-то состоянии пять секунд и бежать к следующему – вовсе не значит получить его опыт. Но кто скажет, сколько будет достаточно? Пятнадцать минут? Пятнадцать лет? И невозможно пройти всё. А если потребовать глубины – задача становится невозможной в квадрате. И тогда работает выбор – человеческая способность. Потому что только камень принимает всё, пришедшее к нему.

– Ну почему так происходит? У нас какие-нибудь медвежьи ушки, а у них такое разнообразие в названиях, и такая скучная жизнь рядом со всем этим великолепием.

– Я же тебе рассказывал о безвкусном фрукте с названием «огненный дракон».

– По-моему, у них названия не для определения вкуса еды, а, наоборот, для отвлекающего маневра. Если невкусно, то пусть будет хотя бы красиво.

– Я паука спас! Большого и мохнатого. Китайцы его хотели пристукнуть, а я сказал, что по-русски это паук, пауку сказал, чтобы шёл под шкаф, и сразу стал их о чём-то по работе спрашивать. Но они потом улыбались, и, видимо, ещё более сумасшедшим меня считают.

– Краснокирпичные стандартные домики, рынок, на дороге дохлые курицы, причём Лин пояснила, что они чем-то отравились, если бы машина сбила – их съели бы. Потрёпанные работяги на велосипедах и тракторах. У меня село умиления не вызывает.

– Да и у меня. Но я очень люблю вот именно чужие деревни, где ни тебя никто не знает, ни ты нос к носу ни с каким знакомым не столкнёшься. Помнишь, мы с тобой поехали в уральскую деревню, смотрели на рыб в речке и на чужие дома?

– Так же, как китайский поэт не так уж отличается от русского, китайская деревня мало отличается от чего-нибудь под Тулой. Меньше пьяных, но больше шума и крика.

– Так я даже не узнаю, когда ты окажешься здесь?

– Телеграмму дам из Владивостока. Видел карту – интересный город, множество заливов и гор.

– А что, обычная почта ещё работает? Поеду-ка я во Владивосток.

– И там встретимся, а назад поездом? почему бы нет?

– Тогда жди.

– Где? Я сам не знаю, где там жить буду. Написал Белых, попросил порекомендовать дешёвую гостиницу, он пока молчит.

– Давай на каком-нибудь мосту. Там совершенно замечательные бухты, очень глубокие, и наверное, тёплые летом. Много крыш каких-то – синих, острых и плоских, и всяческих летающих рыб. Какие-то неотчётливые острова и дымы. Бухта Песчаная очень красиво смотрится, окружённая горами. Если будет время, съезди куда-нибудь недалеко в окрестности.

– Я живу здесь, как жена моряка, по три месяца ожидающая возвращения.

– Меньше, чем два!

– А почему ты, собственно, решил, что я только твои возвращения имею в виду?

– Процесс, как я пересылала тебе текст Бланшо, называется бланшированием?

– Бланширование – это скорее писание о Бланшо или в духе Бланшо.

– «Древняя китайская мудрость гласит: „Есть три вещи, которые очень трудно найти: это след змеи в траве, след рыбы в море и след птицы в небе. И есть одна вещь, которую найти невозможно: след мужчины в женщине“. Современная наука опровергла древних мудрецов. Сегодня существует реальный способ установить: был или не был секс!» Действительно ли так гласит китайская мудрость?

– Спрошу.

– Вообще-то это мне прислали такую рекламу детектора секса, вроде того – теперь вы без скандала сможете узнать, верен или не верен вам ваш, так сказать, и прочая чепуха. А то мы без детектора этого не узнаем, но рекламу я сохранила. Так, на всякий случай.

– Какой?

– Идентифицировать, был у меня секс, или это не секс был вовсе, а так.

– А как это можно?

– Да вот можно, как видишь! Жаль, дорого стоит, придётся как-то самим это диагностировать. Попробуем вместе определить такие сложные вещи?

– Змея тоже холоднокровная, скрытная и печальная. В тёплой крови печали хуже. Вот кошка скрытная, но не печальная. И ядовитых млекопитающих тоже нет.

– Возвращаться без тебя. И привыкать без тебя тоже не хочется. А куда деваться? – приходится.

– Но можно не привыкать.

– Это очень тяжело. Я не смогу.

– Чувствуя отсутствие – вести диалог (необязательно письменный! что-то видишь – и думаешь, как это показать тебе, что ты скажешь). А привычка – согласие со скукой. Можно переживать – чувствовать отсутствие, а привычка – это отсутствие чувства.

– Вот этого-то я и боюсь.

– Теперь ты рассказывай.

– Льдины в Атлантике – как соринки на воде. Сверху всё выглядит красивым и правильным, даже грязные дороги и посёлки. Окрестности Нью-Йорка кажутся Москвой, те же развязки, коробки складов и фабрик, многоквартирные дома. Но никакая фотография небоскрёба не передаст напряжения в запрокинутой шее. И неоготическая церковь – не самое большое, а самое маленькое здание в окрестности. Конференция начинается в 12. Русский поэт встаёт в 12, успевает посетить один секонд-хенд и четыре кафе, к 14 появляется в малоспособном к дискуссиям состоянии. Американский поэт Эдвард Фостер, я у него живу, встаёт в 7.30, правит корректуру книги, к 9.30 на занятия со студентами, к 12 – на конференции, собранный и ироничный. Вальпургиева ночь в Нью-Йорке – Леонард Шварц носится с огромной скоростью, выбирая более короткий путь в метро. Бард колледж в посёлке Red Hook, Красный Крюк. Номер в гостинице 1842 года, большая комната с огромной кроватью, резной буфет, сундук для чемоданов (получила по голове его крышкой), детская качающаяся кровать. На камине – громадная поварёшка, керосинки, ручной миксер с зубчатой передачей. Этому всему сто лет. Может быть, Дикинсон жила с такими вещами. И дома похожие – белые, двухэтажные, с колоннами, террасами, иногда башенками. Из такого окна она могла бы выглянуть. Во дворе пруд, черепаха греется на коряге и быстро спрыгивает с неё при чьём-либо появлении. Первый раз показалось, что это ондатра какая-нибудь. Они переводят, стараются… Но подход к литературе – как к описанию жизни и проблем определенного слоя населения. Негров, гомосексуалистов… Социологизм вполне советский. В Метрополитен-музее египетский рисунок со змеёй и котом. Жаль, без Шварца. И минойские печати – лошади с запрокинутыми или выгнутыми шеями. Там ещё свой китайский уголок. В стене окнообразное отверстие, за ним – зелёные ветки, камень, рассеянный свет. Можно обойтись в комнате нишами вместо окон и даже менять пейзаж время от времени.

– Улица «Черновская магистраль» из трёх домов, упирающаяся в ржавый гараж. Светящиеся зелёные буквы ТЫ – остаток надписи «Продукты». В полу обнаружился большой осколок стекла – когда с него краска слезла – зачем его туда загнали прежние хозяева? Нечто, сверкающее снизу. Сойка около института – зовёт в Германию?

– А кто я, я не знаю.

– Наверное, это хорошо, не знать, кто ты есть? Или ты сейчас просто в некоем переходном состоянии? Или это переходное состояние и есть то самое, которое тебе и нужно? Ни тот ни другой, ни здесь ни там, – всегда в промежутке между всем, только сам с собой в разных пространствах?

– Да, мне кажется, что такое динамическое равновесие предпочтительнее. Не знаю, насколько мне это удаётся.

– А ты себя никогда не спрашивал, каково с тобой другим, в этом твоём динамическом равновесии?

– Спрашивал, конечно. Думаю, что трудно. Но я же – результат этого состояния. Со мной всё-таки интересно иногда. Я не столько странствую, сколько живу в разных пространствах, причём необязательно географически удалённых.

– Я знаю, твоё пространство и есть странствие.

– Я сам стараюсь быть странствием.

– Можно ли постранствовать в тебе, раз ты сам – странствие?

– Странствовать в любом сколько-нибудь интересном человеке можно.

– И каким образом выходишь из положения ты? Тебе ведь тоже как будто не очень-то важна сама цель? Остров с определённым названием.

– Цель мне важна, но она предполагает движение и по её достижении.

– Секс, в какой-то мере, проверка и себя, и другого человека, как далеко можно зайти, если доверяешь ему. Человеку, а не сексу, конечно же.

– Ты по-прежнему думаешь в категориях запрета, доверия, «как далеко можно зайти». Отчасти это так. Но секс – это и настройка друг на друга, немножко праздник, немножко игра, вообще многое, если получается, конечно.

– Ты неправильно понял – я проверяю себя – что у меня на этого человека откликается и откликается ли что-то вообще. Это не категория доверия или недоверия, а может быть способность к ответу. И моя, и его.

– Но секс – это всё же довольно поздняя стадия отклика, когда многое уже ясно.

– Не уверена. Ты считаешь, что с него нельзя начать движение к человеку? Мне кажется, в некоторых случаях именно с секса и уместнее начинать.

– Но должны же быть основания для выбора, причём с обеих сторон? Хотя, конечно… Ухаживать, добиваться, семь пар железных сапог сносить… Всё не так. Встречаешь, пытаешься понять – иногда чувствуешь близость, которая встречается с такой же, идущей к тебе. А что ещё?

– А ты просто подстраиваешь свои умозрения под конкретную ситуацию.

– Потому и не люблю философию, что у нее общие умозрения, а мои связаны с ситуацией.

– А сам пользуешься ею, когда надо заморочить и запутать человека. Не оправдывайся, я тоже это иногда делаю. Научилась у тебя.

– Просто когда с разных сторон посмотришь, оно всё не так просто.

– Но я же сухой и бесчувственный.

– Сейчас, может быть, ты более чувственный, чем я. И более чувствующий. И более печальный. Не боишься впасть в чёрную меланхолию, заразившись от меня?

– Я скорее нервы себе расстроил ещё больше за последние годы. Хотя в смысле впечатлительности это не так плохо. А почему нельзя вместе предаваться чёрной меланхолии?

– Потому что кто-то должен оставаться в разумном состоянии. Конечно, я понимаю, что мне тебя вывести из меланхолии, наверное, не удастся – я не так сильна в этом, как ты. Но ведь и тебе это не всегда удавалось. Это и от тебя зависит тоже.

– А вечер я провожу не куда, а сквозь себя, как ток.

– Трясёт или палёным пахнет? Сидим мы тихо и мирно, никого не трогаем, я посуду мою. И вдруг срывается с потолка люстра, медленно и плавно стекает на пол и рассыпается в разные стороны, пыля и посверкивая. Мы сидим обалдевшие в пыли и темноте. Но как она падала!

Рыба халява – Rhinobatus halavi – Тихий океан, до двух метров. Рак хиппа (из отшельниковых). Семейство вооруженные каракатицы. Морской еж, тоже вооруженный. Есть еще прекрасный. Морская звезда патирия гребенчатая – не о ней ли Синайский патерик? Рыба шершавая свистулька. Змея древесная проныра.

– Мне что-нибудь нужно делать? (Для чего-нибудь хорошего?)

– Не обижаться на меня – и дождаться целой и спокойной.

– Не думаю, что тебе будет со мной интересно, если буду спокойной и всем довольной. И не хочу я, чтобы тебе было спокойнее. Спокойствие знаешь, где бывает? А тебе было бы спокойнее и лучше, если бы мне было без тебя очень хорошо? Тогда зачем нам быть с тобой, если и так неплохо?

– Но необязательно же врозь плохо, если вместе хорошо.

– Я просто хочу сказать, что очень тебя жду.

– Но и я тоже. Ждёт не только оставшийся.

– Давай, я Лин из России пришлю маленького домового? Его можно будет перевозить с квартиры на квартиру и поить иногда молоком. Он не страшный, и хорошим людям делает добро, хвосты лошадям расчёсывает, например, или пряжу распутывает рукодельницам. Но поскольку она ни то и ни другое, то его можно попросить, например, кисточки мыть или с книжек пыль вытирать. Ты ей передай моё предложение, а я пока буду присматривать подходящего. Думаю, что он и со всякими заводящимися тварями может справиться. Если, конечно, полы всё же иногда мыть.

– Скучно ему там будет без кикимор и прочих.

– Поедет с культурной миссией. Может, вступит в связь с китайскими хтоническими существами, расскажет потом.

– Думаю, что домовой не так скор на знакомства. Как представитель традиционной культуры, он залезет в угол и будет там сидеть. Это Лин придётся его спасать.

– Плохо же ты знаешь наших домовых. Во-первых, домовому и положено жить незаметно – где-нибудь в углу или под батареей в пыли (чего у неё, я думаю, достаточно; пыли, а не батарей). Во-вторых, хтонических существ не так уж и много осталось, поэтому они должны друг друга поддерживать, даже если это представители разных традиционных культур. А в-третьих, я найду такого домового, который не будет очень часто в угол забиваться – у них тоже разные характеры.

– Мюнхен. Помпезные неоантичные громады Кенигсплац и разлинованные острые частные дома. Собор в Ульме невероятно тяжёл. Стены наружу – не закрыты каменным орнаментом или скульптурой, как во французской готике (в Германии структуры соборов разнообразнее, а скульптуры меньше). Колоссальная 162-метровая башня – зиккурат какой-то. Аугсбург – симпатичный город с мелкими рукавами реки. Окна домов – в воду, один дом над водой стоит. Восстановили водяное колесо – трёхметровый барабан, вертится. Церкви – завитки барокко. Маковки на колокольнях – чуть ли не русские. Святой Ульрих – личная церковь Фуггеров – готические своды и пышная скульптура внутри. Не простота готики, а истеричная вера, пытающаяся себя убедить.

– Начиталась твоих сообщений о китайских грибах и сварила себе грибной суп. Теперь ты пишешь о лягушках.

– А я тут до того дошёл, что от поедания картошки усталость чувствую.

– Помочь всё равно не сможешь. Каким-то физическим действием.

– Но помощь не столько физическая.

– Мне в твоих отъездах не хватает именно тактильного. Не физически мы с тобой контактируем.

На подоконнике морской ёж, около книг ракушки, на столе морская звезда, жить в аквариуме, рыбы-бабочки, говорить свистами и щёлканьем. К лету часть поплывёт на северо-запад, к тихим змеям, к черничным полям. Но останется в другой среде, с людьми мы же почти не говорим. С молчанием надо молчать вместе, только тогда, и не скоро, оно раскроет свои тона.

– А какие у них есть превращения заколдованных животных? И в кого?

– Один рыбак нашёл раковину и принёс домой. А когда он уходил, из нее выходила прекрасная девушка, прибирала дом и готовила еду. Рыбак ее в конце концов извлёк окончательно и женился.

– Но это вариация русской сказки о царевне-лягушке, только у нас посложнее. Наша девица, после того, как её лягушачью шкуру сожгли, уходит от своего предполагаемого мужа, и тому приходится ее освобождать от какого-нибудь змея-горыныча. А вообще – все эти прекрасные девушки, стирающие и убирающие, да ещё и умные при этом – одна большая загадка – в природе таких не существует. Если прекрасная, то фиг ты её заставишь печь пироги и мыть полы. Вот и пусть живут себе в своих раковинах и не смущают честных рыбаков своими прекрасными прелестями.

– Лин, рассказав это, говорила, что она свою комнату убирать не любит.

– Но и она ведь – не девица из раковины. И я у всяческих рыбаков давно уже ничего не убираю. И даже окон у них не мою.

– А нашу царевну, наверное, будили однократно – разбудил, так терпи её теперь, всё время бодрствующую, отоспавшуюся на много лет вперёд.

– Сегодня медовый Спас. Как там твоя медовая змея? И как можно попробовать время на вкус? Сегодня оно приходит дождевой каплей на язык, вчера был вкус северного ветра. Не могу тебе объяснить, какой вкус у каждой моей минуты, разве что провести её вместе.

– Время тут пыльное. А внизу – крылья от съеденных бабочек.

– Бабочкины крылья где?

– Я их не собирал.

– А теперь их, наверное, всех дождём смыло. Будут они тебя дожидаться.

– Новые наоткусывают.

– Можно держать дождь в руках.

– Да, тем более что он сам туда падает.

– Нет, держать дождь в руках, как любимую девушку.

– Он так же утекает, как девушка.

– Ехать без тебя оказалось не просто скучно, а довольно плохо. Когда закончилась книжка, началась тоска, даже не знаю, по чему – по всему, наверное. Так и должно быть – слишком долго мне было слишком хорошо, надо же за это когда-нибудь расплачиваться.

– Мою свои ракушки – залил водой со стиральным порошком.

– Я выложила сушиться своих патирий на балкон – воняют страшно. Но запах уже немного другой – сушёной рыбы. Патирий береги – они существа обидчивые и быстро простужаемые. Потом чаю не хватит для их больного горла. Может, я тоже немного патирия? Двигаюсь медленно, живу незаметно, на берег легко выбрасываюсь, беспомощна и молчаща.

– Ты за удочки не цепляешься.

– Но и патирии не все цепляются к удочкам. Некоторые просто случайно попадают на берег и лежат там беспомощно, пока их кто-нибудь не подберёт и в море не кинет. Наверное, им просто интересно – а что там делается на берегу, в другой среде обитания? Переходят в другое состояние и наблюдают нашу жизнь со своей патирийной стороны. Они сейчас на балконе от перемены влажности тоже начинают шевелиться, концы лучей приподнимаются. Мои патирии передвигаются по подоконнику, но очень медленно – несколько сантиметров в месяц. Как камни. Они просто стали более оседлыми, но мир воспринимают, я надеюсь.

Пальцы твои текут и глаза, сетка теней воды на твоём лице. Ты расплываешься, где же тебя найти. Шоколадная горькая тревога. Сердце бьётся все быстрее. Где ты, спи.

– Папа рассказывал сыну, что в Даляне океанариум – это да, а здесь во Владивостоке он какой-то неинтересный. Я решила, что этому папе можно доверять, и не пошла.

– Но всё равно делать нечего было до отъезда. И он пятнадцать юаней, а не двадцать восемь и не семьдесят.

– Ты теперь всё на юани меряешь? Разрез глаз сильно изменился? Потом ходила по городу под дождём, возле подводной лодки, возле корабля с моим именем, на морском вокзале, к русалке и рыбному магазину. Потом искала способ и возможность обхождения горы. Мне не делать было нечего – я с городом прощалась.

– Но ты же туда вернёшься, может быть.

– Можно сначала проститься, а потом снова встретиться.

– Как там байкальский омуль?

– Он-то при чём тут?

– Любишь ты его.

– Преимущество английского языка. I love и I like. Омуль – это такой мужчина, которого я точно никогда не полюблю.

– Поезд идёт по границе грозы. Двойная радуга – два вложенных друг в друга полукружья в полнеба.

– Двойная радуга – к счастью.

– Как-то незаметно пока.

– А разве нет у тебя такого счастья, как я и Лин?

– Но я и тебя, и её встретил раньше, чем двойную радугу

– Ты хочешь сказать, что двойная радуга должна тебе принести таких, как мы, в двойном размере? А справишься с таким счастьем-то?

– Инсбрук – после Германии кажется, что попал на карнавал. Смеющиеся девушки на улицах, многие в мини – в декабре-то, масса маленьких кафе, каток с музыкой – под мокрым снегом. Австрийцы умеют смеяться, немцы – не очень. «Красный орёл» и «Золотой орёл», мощные выщербленные серые контрфорсы старых домов. На одном углу в нише дома Мадонна, на другом – модернистская скульптура человека с дубиной. За день – две шоколадки и печенье. Можно жить впечатлениями – знали ли это толстые императоры на здешних воротах?

– То есть моё существование рядом с тобой оправдано?

– Это неверный вопрос. Кем оправдано? А не оправдано, так что тебе, не существовать? Моё существование на Земле совершенно неоправданно – и дальше что?

– Твоё существование на земле оправдано тем, что ты нужен мне. И не только мне. И это единственное стоящее оправдание.

– Это какое-то перекрёстное оправдание, как перекрёстное опыление. Я нужен кому-то, кто-то нужен мне, это так, но это именно связь определенных людей, а не оправдание?

– К ежевике надеюсь успеть, обязательно сходим.

– Билет у тебя на восьмое сентября. Или я ошибаюсь? Если ты уже знаешь, когда вернёшься в Германию в следующий раз – скажи. Мне тоже необходимо планировать свою жизнь без тебя.

– Ракушки вмещают море, когда мертвы.

– Ракушки всегда вмещают море, даже тогда, когда сами находятся в море.

– Пятьдесят один килограмм багажа – книги, в основном. С пересадкой в Мюнхене. В самолёт – с двадцатисемикилограммовой сумкой, весело ею помахивая, чтобы никто не подумал о весе, благо книги компактные. Хорошо, что я тогда не знал, сколько она весит. Мышь говорит, что впервые видит человека с такой «печатью усталости на лице» – прямо как в книгах писали. И что скажет о моём позеленевшем виде мама?

– Но ты можешь где-то болтаться со мной. Тогда я и жаловаться не буду. А можешь везде болтаться без меня. Тогда жаловаться будет просто некому.

– А можно я и с тобой, и без тебя?

– Для нас вопросы «можно или не можно» давно уже потеряли всякий смысл, каждый поступает так, как считает нужным или разумным в данном случае. И на этот вопрос я тебе отвечать не собираюсь.

– На этот – да, потому что он общий, а в частных случаях я иногда решаю сам, а иногда спрашиваю. А ты различать не хочешь.

– Во-первых, собеседник, во-вторых, любовник, в-третьих, попутчик.

– Но все это не разделишь на первое, второе, третье, потому что спутник – это вторые глаза, для этого нужна такая настройка, которая только с девушкой? girlfriend? – начал я любить некоторые английские слова – и возможна. Даже полезные действия – вроде починки утюга или брюк, кто уж что может, – не чисто полезные, если их для близкого человека делаешь. Себе мыть полы – тоска, другому – праздник.

Не стена, а игла плача моего, ты, делающая комнату, в которую входишь, домом моим. Взгляд, которым я могу смотреть, в котором растет мой. Тёплый воздух постоянной ночи моей. Зацепочка, чертополох в неостанавливающемся ветре.

– Ко мне куда? в Штутгарт или на улицу Дыбочарского?

– Нет, не в пространство, где ты можешь быть или не быть, а к тебе, как к определённому существу, где бы ты в это время ни находился.

– А если я к тебе прихожу, ты куда хочешь? к самой себе?

– Твои письма становятся всё короче – я понимаю, устала ждать.

– Это я виновата. Что-то у меня вчера какая-то работа образовалась, и я тебе не ответила толком. А ночью кусают комары, прямо как звери какие. Но почти два месяца – это много. Я тут занялась твоим делом – подсчитала твоё отсутствие за последние полгода. Из 180 дней – 107. Приплюсуй к этому твои поездки в Питер – и кого ты чаще видишь – меня или других своих девушек? Я не жалуюсь, но и ты тогда тоже не жалуйся, что я обижаюсь. Не боишься, что мне однажды станет всё равно? Я больше не буду спрашивать, когда и на сколько ты уедешь.

– И мои всё короче. Я тут устал до смерти, от всего – от работы, от карантина, от их бюрократичности, от бестолковости, от муравейника. Все силы уходят на оборону, хорошо хоть Лин есть, без неё бы совсем плохо было. Думаю, что приеду страшно злой, хотя это лучше, чем уставший.

– Просто осень, просто дождь, просто в доме слишком тепло – топят у нас хорошо осенью. Так что даже и не поймёшь, почему плачешь второй час подряд. Не знаешь, что легче – забыть или помнить. И что – забыть, и как – помнить. Состояние лёгкого гриппа, когда по коже триста сорок пятый раз пробегают целые толпы мурашек, и начинаешь смеяться, чтобы попытаться перестать плакать. Хорошо, что есть кому пожаловаться – компьютер, как и бумага, не станет ни утешать, ни уговаривать, ни говорить «сама виновата», ни прочей пустой дребедени. Наверное, в конце этой недели будет поездка в Питер. Короткая, как сверкание, и торопливая, как опоздавший улететь грач. Пока ещё не замёрзли озёра – успеть обойти большую часть из них, думая о тебе. Может быть, таким образом к тебе вернётся хотя бы капелька.

– В Ихэюане ты могла зависнуть на берегу большого озера и не увидеть микро-Сучжоу, каллиграфа и так далее. Тут опять решать заново. Жаль, невозможно раздвоиться. Вот я сейчас делаю что-то интересное, могу продолжать, но тогда не сделаю что-то другое интересное. И, возможно, никогда этого вообще не узнаю.

– Просто я боялась, что вдруг уйдёт именно то, что меня удерживает вообще возле любого места – способность всё это увидеть, пропустить через себя. И там я следовала не за местностью, а за своими ощущениями. Хотя, наверное, в Китае меня достаточно было просто отпустить куда-нибудь восвояси одну, и почти любое место могло бы стать таким проводником. Такое вообще-то бывает очень редко, и я очень боялась, что это прекратится. Но так и уехала, оставив местность, которая в любой точке взрывается массой впечатлений, и, по-моему, это всё могло бы продолжаться и дальше. Я не могу сказать, что меня удерживает возле этого берега, или этого камня – совершенно точно, что не прекрасность места. Это как вслушивание в разговор воздуха, камня, скамейки, жука – те самые мелочи, которые существуют везде, но именно в этом месте они почему-то разговаривают со мной. И как я могу их оттолкнуть, не заметить, уйти? Знаю совершенно точно, что потеряю много, если не дослушаю (даже не так – если прерву), потому что в другом месте всё будет (если будет) совершенно по-другому. Не знаю, что с этим делать, и предпочитаю подчиняться внутреннему движению в себе – уйти или остаться. Да, оставаясь здесь, теряешь то, что могло бы быть там. Но ведь смысл путешествия не только в том, чтобы пробежаться и отпечатать в глазах. Успокойся, в том конкретном случае ты поступил совершенно правильно, позвав меня от большого озера вглубь и внутрь.

– Мне кажется, такое твоё состояние поддерживалось именно новизной и концентрацией впечатлений. Очень хорошо, что у тебя ни от одной точки не осталось ощущения исчерпанности – лучше меня обругаешь, чем исчерпаешь. К сожалению, у меня здесь оно от некоторых мест есть – всё-таки у вещей есть дно, хотя у разных и для разного взгляда оно в разном месте. Ты прожила за две недели примерно полгода – очень рад, что мне удалось поддерживать эту концентрацию.

– Ты новую жизнь начала? я боюсь.

– А что делать, если в старой уже не умещаешься? Конечно, разумнее это делать постепенно и размеренно, но это получается эволюция – для млекопитающих. И вообще, змее положено раз в год менять кожу. И сам говорил – если есть 500 причин расстаться, то 501-я ничего не изменит.

– Но ты тоже не хотела бы жёстко делить бывшее и небывшее.

– Да они и сами уже почти не делятся. Привыкли ко мне такой вот.

– Собакодраконы надгробья епископа Эверарда. Ангел из собора в Бамберге своей архаической улыбкой и волосами напоминает этрусков. Но это Германия, тринадцатый век. Синагога красивее Церкви. И пусть её глаза завязаны.

– Раньше ты мог оставаться со мной после приезда весь день. Сейчас – нет.

– То есть как не могу? Я постараюсь. Другое дело, что после приезда надо появиться в институте и выяснять, как там с занятиями. Но всё остальное точно подождёт.

– Вот-вот. Сначала – я постараюсь, а следом за этим – нужно в институт сходить. Ты, конечно, туда пойдёшь и исчезнешь на полдня.

– Лекции. Поменял тридцать лет современной русской поэзии на три тысячи лет Рима. Сан Джованни в Латерано – огромный, с четырьмя рядами колонн, с Колизей длиной. Империя задала масштаб, и потом строить меньше уже было нельзя? Сейчас это почти безлюдная оболочка. Может быть, так же римляне скитались среди пустых дворцов веке в седьмом?

– А разве я ненормальная женщина? Ненормальная – это воинствующая феминистка, а мне нравится, когда мне признаются в любви, приносят кофе в постель (не только по утрам) и носят на руках (иногда). Что здесь такого ненормального?

– Ничего, но это не основные признаки ненормальности. Феминисток сейчас полно – они тоже скучные. Нормальная женщина хочет быть за каменной стеной, ну и так далее. Нормальные женщины не читают таких книг, как ты, не имеют таких интересов, и вообще у них иерархия ценностей другая. А то сама не видишь своих отличий от тех, кто с тобой работает.

– Возможно ли всё обрывать на полуслове, на тире, даже не на многоточии, чтобы потом, вернувшись, начать с того самого слова, на котором остановился? У меня так получается с некоторыми людьми.

– С того же слова не начнёшь! да и не надо. Потому что не обрывается, а продолжается, просто на несколько большем расстоянии, жизнь идет, и при возвращении продолжается уже оттуда. Ты преувеличиваешь расстояние и обрыв. Ты со мной в Харбине. Хотя и Харбин со мной в России.

– А ты ко мне приближаешься? А ты создаёшь пороги, когда я к тебе приближаюсь?

– Я к тебе приближаюсь… но иногда и пороги создаю…

– Тогда не обижайся.

– Биргит Файт ругает профессоров, любящих литературоведение больше литературы, надоевшие реализм и концептуализм. Но сама она поддерживает «Камеру хранения» – тоже ни рыба ни мясо, как мне кажется. Мою статью о Рубинштейне завернул кто-то из начальства в «Знамени» как слишком сложную. Значит, похоже, я всё-таки научился писать.

– А я бы съела сейчас зайчика. Ты лотосовый корень больше не ешь?

– Корень в столовой есть, но я его не ел. А зайчик – вот он вышел к тебе в Жигулях – большой, как олень, и доверчивый, как морская корова, а ты его съешь?

– А тебе съеденные ракушки в страшных снах не снятся?

– Сон страшный приснился – будто вернулся, оставив в Харбине всё, что было в шкафу – книги, альбомы, патирий безутешных. И дисоластерию на подоконнике. Сижу и думаю: выбросят это или сохранят? и как мне это потом получить? так что сны у меня уже вполне отъездные.

– Но что это меняет, если этой стены так до сих пор и нет? Может быть, она как раз и ищет такую стену, которая в определённые моменты могла бы превратиться в лёгкую занавесочку? А такого практически не бывает. Мужчины, по большей части, собственники по натуре.

– Не все. Но дело ещё и в другом: человека нельзя переключать по желанию – чтобы сейчас он был занавеской, через час – стеной. Чтобы когда хочется – был рядом, когда не хочется – в запасе полежал. То есть человек может быть и стеной, и занавеской, но – по своему выбору.

– Кстати, моя рецензия про ростовский журнал не пошла. Это та, где я поехидничала над средней литературой. Официальная версия – «наш главный говорит, что вы неправы по концепции». Но, передавая эти слова, Мария сказала – не надо было нам с вами вообще связываться с родиной начальников.

– Мне прислали рекламу с предложением мытого песка с Волоколамской пескобазы.

– В России папайя не растёт. В России растут огурцы. Жалко, не увидишь, какие огурцы мне принесли. Прямо из случаев Хармса. Какая жалость, что убить ими некого.

– Убей писателя какого-нибудь – а потом скажи, что это цитата.

– Как-то резко похолодало к вечеру, смотрю с балкона сквозь занавеску в свою комнату как в чужую, и мне туда хочется. Это потому, что я более домашняя, чем та, которая нужна тебе?

– Ветка, полностью покрытая льдом – сверху капает вода, идёт по ветке и замерзает, ветка одета в лед. Набухшие почки внутри абсолютно прозрачного льда. Идти по гребню островка – за спиной заходящее солнце, острые тени зимних деревьев, красноватая верба со вспыхивающими белыми шариками, а влево и вправо вниз – голубой снег. Лёд из пластинок, образующих соты, странные розетки, похожие на бутоны или зубчатые замки. Невозможно лёгкий и невозможно хрупкий. Уронить его кусок на твёрдую поверхность обычного льда – и он рассыпается искрами во все стороны.

– Третий фильм Реджио лучше, чем второй. Но объективно всё равно оценить не смогу, потому что первый фильм вызвал что-то вроде шока – просто от неожиданности, что такое может быть. В третьем много компьютерной графики. Гора, становящаяся облаком, а потом водой. Идущие люди, постепенно превращающиеся в сердечный ритм на кардиограмме. Светящиеся окна домов, становящиеся компьютерным кодом – 01 01… Бесконечный уход вглубь, например, в орнамент – всё глубже и глубже с неожиданным выходом в галактику. Глубокие вращающиеся коридоры, яркие полоски метеоров, летящие прямо в глаза. Кружащийся сигаретный дым. Карнавал механизмов. Разбитые окна вавилонской галереи, по которой камера скользит вниз, и галерея словно улетает в небо. Странный ракурс съёмочной камеры, когда стены пустой, нет – опустошённой гулкой комнаты наклонены вовнутрь – таким жутким шалашиком. Музыка гораздо лучше в первом и даже во втором. Здесь она слишком пытается иллюстрировать.

– Минус двадцать четыре, так что хватило только на книжные. Альбом по Школе Нанси тебе купил, Франка Гери (помнишь волнистый дом в Праге), книгу о городской скульптуре.

– Теперь о поцелуях. Во-первых, вечером ты мне не пишешь, во-вторых, когда я вечером ложусь в постель, ты уже глубоко спишь, возможно, и не один, и не имеешь физической возможности меня поцеловать. А утром ты пишешь с работы, а я ещё сплю. Вот и получается, что поцеловать в постели ты меня можешь только утром. И телефон у меня висит на верёвочке. Поэтому через телефон ты целуешь меня в пупок. А по самым ранним утрам целуешь меня в лоб, потому что телефон лежит на кресле за моей головой. По-моему, такое целовальное применение телефона самое оптимальное.

– С амфор тебе улыбнутся остробородые тонконогие греки, что стоят и думают, опираясь на посох. Архаические дельфиноносые. На тебя посмотрят глаза килика. Пальцы у флейты – языки пламени. Умирающий только сел отдохнуть. На саркофагах не смерть, не плакальщицы или разбитые вазы. Битва с амазонками, танец, нереиды в обнимку с тритонами. И Афродита на корточках – крылья раковины за ней. В Египте всегда сумерки, часов девять вечера. В Греции утро, между семью и десятью. А в античном Риме – день, два-три после полудня.

– Сегодня иду утром, вижу – над нашей новодельной церковью российский флаг развевается. Оказалось, это флаг на бензозаправке так спроецировался в темноте.

– Не вижу я большой разницы между этой церковью и бензозаправкой.

– Тебе отправлен текст о Генделеве – получила ли? (но если тебе понравится написанное, не бросайся сразу читать самого Генделева – там это менее концентрированно, и ощущение такое, как по крупной щебёнке идешь).

– Но это хорошо. Кинусь его читать, благо, он у меня стоит на видном месте и на нижней полке, зелёненький, как крокодильчик летний. А к щебёнке я привычная. Почитаешь провинциальные журналы, и Генделев мягким песочком покажется.

История хорошо документирована – римских императоров мы знаем в лицо. Луция Вера и Филиппа Араба на улице узнал бы – несмотря на свою никуда не годную память на лица. А человеческий взгляд – только у философов. Карнеада, Ксенократа. В римских скульптурных портретах усталость и горечь невероятные. Потом они подавлены официально-помпезной тяжестью, а потом портреты вообще перестали делать.

– А сейчас ты какой?

– Никакой. Это не отговорка, а определение.

– А кто ты из предметов?

– Предметы функциональные, а я за собой какого-то сведéния к одной функции не чувствую. Может быть, книга, но такая, которую не только читать, но и под голову подкладывать, или как груз использовать.

– Я, наверное, чайная чашка, а ты – старый буфет с потайными ящиками, про которые никто не знает.

– Когда ты спросила о предмете, я почему-то подумал о стакане. Но он прозрачный. А чашка простая слишком, ты гораздо сложнее.

– Стакан простой и прозрачный, ты явно не стакан. А я всё же чайная чашка: сколько в ней всего намешано – и глина, и песок, и вода, и огонь.

– К глине ты действительно имеешь отношение, к воде тоже. Но это скорее берег чего-то маленького. Ручей? (а кузнечик там не утонет?) Глина же застывает после обжига. На ней только царапать потом. Ты не настолько каменная.

– Мне предлагали семена конопли – вот зачем бы?

– Курить и вить верёвки.

– Нет, курить лучше кальян, а верёвки вить у меня не получится, это же семена, а не сама конопля. Может быть, воробьёв кормить?

– Из семян можно вырастить коноплю на балконе. Воробьи обойдутся.

– Она вырастила коноплю на балконе, и тысячи наркоманов по ночам пели под её окном серенады.

– А она думала, как отличить тех, кому нужна она, от тех, кому нужна конопля.

– А вот за это не беспокойся – отличить я смогу быстро и безошибочно. Да и ты тоже.

– Страсбургский собор – чтобы скульптуры пересмотреть, надо год потратить. Разный, как мир. Рос с романской алтарной части до постготических галерей. Стоит над городом, скорее включая его в себя, чем подавляя. Вообще здесь архитектура легче и изысканнее, чем в Швабии. Вспоминаются Питер и даже Одесса. И витрины магазинов не штутгартские, аккуратно показывающие, а с французским вкусом. Платаны, рукава реки. На середине моста через Рейн черта фломастером на перилах, по бокам от нее кто-то написал France и Germany. Вот и вся граница. А в бетонном доте живут бродяги.

– Ёлка всё же купилась. Она сейчас нависает над изголовьем дивана, так что, когда утром будешь целовать – не уколись. Проснусь ночью, подниму голову, а надо мной – ёлкина лапа. И пахнет – как в лесу. Приходи понюхать. Мы летим навстречу друг другу, встречаемся где-то над Уральскими горами, целуемся и разлетаемся обратно – ты к своим китайцам, а я обратно в постель. Вообще, очень сильно хочу проснуться с тобой рядом и тихо-тихо лежать. Но ты поднимаешься так рано и сразу уходишь.

– Самая длинная ночь – и середина моей поездки. Уже немного осталось. Я тут ничего не успеваю. Хватаюсь за одно – всё остальное стоит.

– Как будто я успеваю! Мне вот только вчера сны начали сниться, а то тоже не успевали – только-только соберутся, а я уже должна вставать. Ты мне сегодня прислал ёлочный запах – у тебя тоже ёлка появилась? А у меня по утрам новое занятие – выковыривать из головы иголки ёлкины! Они на меня падают во сне.

– Но я же тебя спрашивал! На следующий Новый год не поеду никуда. Мог бы и на этот не ехать, если бы ты сказала. Вот почему ты, когда спрашиваю, говоришь, что можно, а когда я делаю, оказывается, что нельзя?

– Я не возражаю, если ты куда-то уезжаешь. Это твоя жизнь, и ты вправе сам решать, как, где и с кем её проводить. Я просто говорю, что мне бы хотелось сейчас быть с тобой. Тебе было бы легче, если бы мне не хотелось тебя видеть? Я скучаю по тебе, и почему не могу тебе этого сказать? Думаю, это не последний Новый год, который мы проводим порознь. Вполне возможно, это произойдёт и тогда, когда ты (случайно!) окажешься на Новый год здесь. Ты захочешь побыть без меня, или я без тебя.

– Но я мог сюда не так надолго поехать – до конца декабря только. Я специально тебя спрашивал.

– Но я тебе и сказала: можешь ехать. Ты и поехал. Если бы ты не хотел, то ты бы остался. Моё дело – дать тебе возможность, не удерживать без необходимости, твоё – воспользоваться или нет этой возможностью.

– Лёд, видимый сверху, с горы весной. Застрявший между косами, покрытый водой, уже серо-фиолетовый, с белыми гребешками маленьких торосов. Как маленький шторм – свинцовая вода и барашки. А вокруг – сияющее солнце, голубое небо, яркая молодая трава. Окно в бурю. Целовался в лесу с молодой ящерицей, серо-зеленой, отливающей иногда радугой. Не лучше ли раздать подснежники вместо чтения стихов? Повернуть хоть ненадолго к внесловесной реальности.

– Когда я превратилась в мышь, у тебя появилась Мышь, когда я превратилась в змею, у тебя появилась Лин-змея. Собак и лошадей, правда, кажется, не было. Или были?

– Нет, мышью ты была до меня, да и Лин появилась через сколько лет после твоего превращения в змею? Ничего не имея в виду, скажу, что ни белкой, ни кошкой ты не была. Это независимо. Да и змеи, кошки и так далее – разные.

– Могу ли я куда-нибудь переселиться? я сейчас могу бывать.

– Ты можешь почти всё, и переселиться, и побывать, и уйти, и приехать, и снова уйти. Ты есть, и тебя нет. Не каждый, кто рядом, сможет такое выдержать.

– Готический собор, а внутри длинный коридор, комнаты, что-то судебное. И еще библиотека – лабиринты, темные полки. А среди этого – дверца в комнату, где оказывается фарфоровая посуда – бело-голубая гжель. Там судья говорит каждому какое-то слово, в зависимости от этого женщина даёт тот или иной амулет, и палач либо отпускает, либо казнит. Я подхожу к женщине. «Так что тебе сказали?» «Ничего, в том-то и дело». «Тогда иди умойся» – и я выхожу из собора.

– А куда ты делся? А как же я без тебя?

– Возможно временное несуществование. Приеду и опять засуществую.

– Снега нет, рыжая трава, по которой можно идти на лыжах, – ломается и хрустит. Иногда попадаются поляны, где она доходит почти до головы, и тогда приходится звать на помощь того, кто идёт сзади, мы меняемся местами, и потом я кричу, когда он уходит слишком далеко, и не потому, что боюсь заблудиться. А почему?

– А Донахью интересный поэт? Может, Уолдроп лучше?

– Может. Но я не могу всё успевать переводить. Слишком много приходится тратить времени на время.

– Не все хотят быть единственными, это же тоска и повальное собственничество, я совершенно не хочу быть единственным; я предупреждаю о неединственности ещё до того, как вообще какие-то вопросы о дистанции возникают, иначе это нечестно; не так трудно от меня уйти; дистанцию я не увеличиваю, я её скорее не уменьшаю дальше; дистанцию могу начать увеличивать не я, или дело может быть вовсе не в дистанции; человек – не котёнок, которого заводят-приручают, а самостоятельное существование, другие мне неинтересны; и так далее.

– Да знаю я, ем я тебя разочаровываю.

– Ешь ты меня иногда (причём очень специфическим образом! не зубами, а ещё чем-то. Есть такой моллюск, который выделяет кислоту, растворяющую камень). Но и поддерживаешь тоже. Так что всё хорошо.

– Не ем я тебя, там буква пропущена! Стала бы я тебя есть, ты не очень вкусный.

– Во-первых, чтобы узнать, вкусный или нет, надо было хотя бы попробовать. Во-вторых, едят не только вкусное. На Дунхуанских фресках была совершенно замечательная змея, обвившаяся вокруг человека и рот открывшая. Вот ты меня и будешь язвить.

– И ты же прекрасно знаешь, что я никогда не скажу тебе «нельзя».

– Иногда можно.

– Может, и можно, но я не скажу, потому что это неправильно.

– А ты мне будешь писать, как обычно, в ответ на «некогда»?

– Наверное, буду. Потому что… не знаю, почему, но буду. Возможно, немного не так, как теперь, не «как обычно» (а каким бывает это «обычно»? и так уж ли оно обычно?). Возможно, тогда это будет не письмо-разговор, а письмо-молчание, каким я его себе представляю. Или я придумаю что-нибудь ещё. Но писать тебе буду, не сомневайся. Я буду писать тебе даже тогда, когда ты мне запретишь это делать, только отсылать не стану. Но ведь ты же мне не запретишь никогда.

Тишина – как шёл по снегу и остановился. Скорость – нечто напряжённое. Самолет в воздухе напряжённее, чем на земле, тем более, чем быстрее летит. Дребезжащее движется медленно. Лёгкость скорости – это лёгкость напряжения. Напряжение Пиаф – особенно её «р». Что-то, протискивающееся через воздух на самом краю.

– Мои осенние фотографии на скалах ты с собой не увёз? Можно их взять и отсканировать? Если да, то где?

– Кажется, сзади в маленьком альбоме с Владивостоком спереди?

– Хорош ответ – сзади, там, где спереди. Ладно, поищу зад и перед твоих фотографий.

– Я по тебе скучаю.

– Хм-хм. Не ты один.

– Если ты имеешь в виду своё скучание по мне, то вот и ещё одно, нас соединяющее. Если скучание других по тебе – мне до них дела нет.

– Да нет, просто когда три совершенно разных человека, находящихся в совершенно разной степени удалённости, с интервалом в несколько часов сообщают «Я по тебе скучаю»…

– Вечерний поцелуй с косточкой – я по ошибке купил сушёных абрикосов с косточками, и теперь их обгладываю.

– А я почти всё покупаю по ошибке, и потом придумываю, а что бы с этой ошибкой сделать. Иногда делается. Иногда нет. Держу косточку во рту, как змея камень. Это, чтобы подольше молчать или чтобы не проговориться?

– Гвоздарик – африканский деревянный идол, утыканный гвоздями даже не как ёжик иглами, а прямо мехом каким-то. И то – отдавали богам самое ценное, слоновой кости у них было навалом, а вот гвозди попробуй достань.

– Поцелуй приходит вслед за луной. Означает ли это, что я должна дождаться луны и только потом целоваться? Может быть, попробовать поцеловаться с луной?

– Земля, вращаясь, подворачивается под луну. Я подбрасываю поцелуй к луне, а когда твой дом под нее подвернется, он упадет.

– Падающими поцелуями завален весь балкон. А они точно знают, на чей балкон осыпаться? А то, может, я принимаю чей-то чужой поцелуй за твой?

– Поцелуй авторский и целенаправленный, он знает куда падать.

– Зависнувшие поцелуи никуда не попадают, они как Летучий Голландец, становятся привидениями и витают в эфире. Мне часто кажется, что меня окликают, поворачиваюсь – никого. Может, это зависнувшие оклики? А вообще их (поцелуи) очень жалко, потому что они предназначались конкретному человеку, а попали в никуда, им плохо там, наверное.

Невозможность жизни без часов. Знать, где ты находишься – и когда. Постоянная определённость положения. Переверни меня – как песочные часы. Чуть сыровато-каменный запах ушедшей дневной жары.

– Попал под ливень – без зонтика – был мне бег в пластиковом мешке на голове до общежития.

– Зато приключений сколько. Да и студенты порадовались, глядя на безумного русского в пластиковом мешке. Теперь тебе бы ещё освоить танец живота, и можно эмигрировать в Индию. Я вот лишена такого экзотического способа дохождения до дома. Дожди или быстро заканчиваются, или приходят домой вместе со мной. Так что я тебе завидую. Хорошо, что не остался на время дождя в институте, значит, есть куда бежать под дождём.

– Вот видишь, как я тебя чувствую. Именно что вот сейчас ты пьёшь чай со смородиновым вареньем. И что ты говоришь, что я далеко?

– За этот поцелуй – отдельное персональное спасибо. Я даже не спрашиваю, как это у тебя получилось. Значит, действительно чувствуешь.

– Вот ты из крайности в крайность. Если не зависимость, то тогда дистанция. Зависимость не хороша была, но сейчас ты ее заменяешь не лучшим. Надо одновременно и сохранять дистанцию (да, человек в большом количестве мешает, да, попадать в наркотическую зависимость от чьего-либо присутствия не надо), и сохранять близость – чтобы можно было вместе смотреть, чувствовать, радоваться. Конечно, радость от встречи и от меня зависит, я же должен тебя радовать, но если ты в дистанцию упрёшься, это будет труднее.

– Я сейчас не буду на тебя обижаться вообще, пока ты не вернёшься, потому что там тебе и так не очень уютно, а тут ещё я взбрыкиваю. Так что ты там веди себя так, как тебе нужнее и интереснее.

– За это тебе очень большое спасибо. Давай, действительно, обижайся на меня, когда я в том же городе, дело даже не в том, что мне так уютнее, а просто там можно быстрее обиду поправить, а тут я только сижу и представляю, как ты на меня обижаешься, и мне ещё хуже.

– Но я об этом всегда помню. Я про тебя больше, чем про себя, помню.

– Это как так?

– Про то, что у меня болит, я забываю, а что у тебя болит – никогда.

– Ты хочешь сказать, что со мной постоянно будет тяжело?

– Да, хотя в разной степени. А с тобой нет?

– И что теперь делать?

– То же, что и раньше. Продолжать.

– Здесь никто не может мне сказать, что едят китайские драконы. Наши – девушек, вообще всех, кто подвернётся. Китайские людей не трогают. Но что они едят? Неужели за четыре тысячи лет никто не поинтересовался?

– Китайские драконы, наверное, питаются огнём и красным цветом. Китайские драконы едят китайские фонарики. Китайцы специально их приманивают, развешивая везде эти круглые печальные штуки. Ты разве не заметил? Драконы их съедают и улетают в большой печали на небо.

– Да, они свет едят. И живут только в Китае, где фонарики.

– Фотомастерская не стала печатать озёрные фото и харбинские дворы – они же без людей, то есть бесполезные с китайской точки зрения.

– Такое и здесь бывает. Мне долго не хотели печатать ночь в Америке, говорят, – ну возьмите просто засвеченный кадр и всё. Я им долго объясняла, что засвеченный кадр – это не ночь в Америке. Пришлось на конверте писать, чтобы обязательно напечатали определённые кадры.

– На меня в офисе напала моль.

– Неужели ты такой замшелый и шерстяной, что интересен только для моли? Ты, например, пользуешься случаем, что не работает интернет, и пишешь мне ужасно красивые и нежные записки.

– Спасибо! И поздравляю тебе с днём-бабочкой, днем-листиком-ивы, днем-летящем-в-ветре.

– Если человек у тебя за спиной – можно переживать его нелокализованное присутствие – как воздух – и неожиданность его прикосновения, которое не проследить взглядом. Мы сейчас – за спиной друг у друга.

– Спасибо, это, наверное, действительно, так. Ты пишешь мне такие трепетные письма на телефон, что я просто теряюсь – за что мне это? У меня такое ощущение, что мы сейчас строим очень лёгкий и воздушный мост, который должен разрушиться от малейшего ветерка, но почему-то не рвётся. Мне хочется быть как можно осторожнее и бережнее, но куда-то деваются все слова, которыми это можно было бы сказать. Мне кажется, что я тебя действительно чувствую рядом постоянно и в то же время знаю, что это тебе не мешает. Пытаюсь быть плавной и извилистой. Сквозь меня можно пройти.

– Мост между нами всегда был, ты на него как-то просто внимания не обращала. Слов и мне не хватает, а истончаться до бесплотности и сквозной проходимости не надо, как я тебя обниму? Извилистость – это совсем другое. Вот кто-то стоит или лежит, а змея так вокруг него обвивается и проходит, что, с одной стороны, находится в том же самом месте (куда ещё ближе), с другой – этому стоянию или лежанию не мешает, с третьей – не теряет своего существования, не растворяясь в воздухе и не смешиваясь с тем, с кем она в-месте. (Подумал, если я эти извивы понимаю, может, я все-таки змея?)

– А как быть, если этот кто-то не стоит и не лежит на одном месте, а идёт, плывёт, летает, ползает? Играть в прятки и догонялки?

– Иногда да, иногда обвиться и плыть-лететь вместе. Тебе же даже прутик не нужен, как лягушке.

– Как ты представляешь себе змею, летящую на паутинке? Змея же толстая! Это тебе не паук какой-нибудь.

– Змея и паутинка длинные. Они обвиваются вокруг воздуха и так летят.

– Мне очень не хочется стирать в телефоне твои послания, но тогда я не смогу получить новых.

– Стирай, конечно! Всё продолжается.

– Фарфоровый слон охраняет английские словари, кошка – литературоведческие издания, обе мыши сидят возле искусства, одна из них хранит двойную память – память фотографий и память дискет и дисков, третья – молча беседует с модемом, возле серебряного века – свечка и часы, иностранная литература рядом с лотосом, краб перебирает ленты фильмов, змея всю ночь читает справочники и телефонные книги, бамбук притягивает к себе тонкие стрелы телевизорной антенны.

– Ночь золотоглазок. Ноябрь, на оконном стекле сотни две прозрачнокрылых бабочек – крупные капли холодного дождя. Утром в квартире, где один, кто-то тычет пальцем в позвоночник – как будит – это угол одеяла. Ветку держат корни – и крылья – иначе бы она ушла в землю. Кто держит спящего на поверхности сна?

– Каждый вечер, как только выключаешь свет, в комнате начинает что-то потрескивать и постукивать. И так как домового я всё же успешно приручила, думаю, это некие другие существа. Подозреваю, что это зелёные человечки с комнатных звёзд. Но ни о чём не просят, только чуть потрескивают. Вот – слышу, а как понять, что они хотят?

– За обоями живут острые плоские существа, которые там бегают, шуршат, подрезают обои со стороны стены. Видимо, они треугольные. Треугольные шорохи. Треугольники из шороха (хотя не всякий треугольник шуршит). А квадраты постукивают. У них просто своя жизнь, ты не будешь помогать рыбе плавать? Ты им сейчас меньше мешаешь наведением порядка, им свободнее.

– И кто может тебе сказать, где сейчас твой дом? Может, именно там, где ты сейчас блуждаешь.

– Дом все-таки там, куда возвращаются, а не где блуждают.

– Можешь считать, что я тебе три раза язык показала.

– Представь себе блуждающий язык.

– В Word есть функция «выбрать язык», может, посоветовать им включить новый вид языка – «высунутый».

– Выбрать язык – это почти как выбрать канат. Соответственно, травить язык.

– В фиалках я ползаю каждый день на своём подоконнике, в белых и розовых, постоянно расцветают новые. Теперь буду ползать, ощущая твои поглаживания по всей спине.

– Радость несуществования – я не могу точно объяснить, что это. Не растворение. Может быть, открытость, незаполненность мелочами. Или несвязанность прошедшим. У того, кого нет, нет дня рождения. Кому-то благодарен за то, что можешь с ним быть собой; кому-то – за то, что можешь с ним быть другим.

– Хожу мимо библиотеки, там куст с будущими жёлтыми цветами, которые тут появляются раньше всех, и раньше листьев, но что-то почки всё не раскрываются. Если его согреть – поможет?

– Если куст – девушка, то его теплом не обманешь. Никого теплом не обманешь, потому что оно не обязано быть всегда. Так что можешь класть руку.

– Вдруг она решит, что потеплело, и пора открывать цветы, а это только моя рука? Сейчас никакая рука не поможет – снег, жуткий ветер, я влез в зимнюю шапку, и завтра будет так же.

– Если куст – девушка, то кто ей сможет руку предложить, кроме тебя. Ведь больше об этом никто не знает. Да и возле девушки ты тоже не будешь сидеть постоянно и согревать её теплом своей руки. Вот пусть и куст привыкает к самостоятельности, но и знает, что кто-то может подойти и положить ладонь на голову. Твой куст – дикий и китайский, и, мне кажется, немного ласки ему не помешает.

– Там слишком много людей вокруг. Вот ночью может быть.

– «Беяше поле то все красно и светло вельми и муравно и цветно вельми часто» – древнерусское описание рая – но это поле – и, может быть, рай – вообще любая увиденная в её красоте вещь? «Боянъ бо вещий, аще кому хотяше песнь творити, то растекашеся мыслию (а может, белкой-мысью) по древу, серымъ волкомъ по земли, шизымъ орломъ подъ облакы» – и тут шиза. Кстати, кровать деревянная, мыслью по древу – не тот ли самый разговор на расстоянии поцелуя?

– Сижу ем яблоко, и вдруг из него на меня выползает огромный червяк. С ужасом осознаю, что даже не знаю телефона службы спасения. Но кого из нас они стали бы спасать?

– Говорил одной китайской девушке, что иногда живу в палатке, так она была в ужасе – а змеи? а черви? А морские ежи, по её представлениям, кусают ходящих по берегу… медленные-то, выброшенные, бедные.

– А ты умеешь звать неосторожно? И как это делается – неосторожно? Не думая о последствиях?

– Это ты предлагала – звать неосторожно. Я всегда зову очень осторожно. Поэтому ко мне и выходят иногда.

– Иногда получаешь совершенно непредсказуемый результат, которому радуешься, и думаешь, если бы позвала осторожно, то со своей осторожностью и осталась бы. Поэтому надо чередовать то и другое. Но тебя всегда зову очень осторожно, так что ты не пугайся непредвиденностей.

– Да, а я тебя ещё буду беречь, если результат получится непредсказуемо плохой – такая непредсказуемость тоже бывает.

– Я не могу сказать, какой Рим. Он – живой, меняющийся, ускользающий, смеющийся, играющий. Кто-то сказал, что Рим нельзя полюбить сразу, вначале он может даже не понравиться, как было со мной. Но стоит прожить здесь несколько дней, и начинаешь чувствовать, как он втягивает в себя. На третий день начинает ехать крыша, а Город всё приближается и приближается – на расстоянии руки, дыхания, поцелуя. Его можно обнять и молчать – он поймёт. С ним хорошо. Рим, если чувствует, что к нему идут навстречу, распахивает руки – можно прыгать с любой высоты – поймает и бережно поставит на землю. Только дух захватывает.

Мемориал их революции, Рисорджименто – вот где красота неописуемая! Они зовут его пишущей машинкой, вставной челюстью, правда, похоже. Взгромоздившаяся на бок Капитолийского холма. Огромная и помпезная. Не такими ли были и постройки императорского Рима? От времени они хоть какой-то человеческий вид приобрели.

Форум Августа, рынок Траяна – мрачноватые кирпичные арочные галереи – а над ними средневековая башня, Торре делла Милиция, там и сейчас какая-то милиция сидит.

Каждый дом – из заплаток. Заложенные окна, двери в никуда на высоте третьего этажа, ниши от потолочных балок, отпечатки треугольников-фронтонов. Мрамор содран, бурый кирпич, блоки серого камня. И серый декабрьский дождь. Стояла, укрыв одну статую под зонтиком. На Форуме почти ничего. Одинокие тройки колонн, и небо просвечивает сквозь них. На обломках колонн очень удобно сидеть. Камни с надписями, как увеличенные до огромных размеров обрывки газет. Сфотографировалась, встав за постаментом с надписью. Получился древнеримский бюст.

На Палатине – многогрудая женщина-сфинкс. И источник, с красными карпами, вода просачивается вниз и падает по моховой стене грота. Остатки дворцов – палат – огромные зубы уцелевших пилонов. В некоторые комнаты смотришь сверху, как в колодцы. Мало кто туда поднимается с Форума. Спокойные развалины. Подумала – взорвать наш оперный театр – получится из него хорошая развалина или нет? Или он даже на это не годен?

Пантеон снаружи – не со стороны площади, а сбоку и сзади – как бочка из-под солярки, с ребрами. В Колизее пола на арене нет, и видно два этажа подземных помещений для зверей и гладиаторов. А в верхних галереях – книжные, сувенирные, архитектурные выставки. Но и трибуны сгнили. Только покатые склоны крыш. Плоские кирпичи над сводом арки – как лучи. Термы Каракаллы совсем уж египетские – гигантские столбы и арки. Что же там римляне во время мытья делали, если такое огромное строение развалили? Раскопки у Торре Арджентино – это кошачий форум какой-то. Тридцать кошек, сидят, греются.

Я хотела написать тебе с кафедры, но что-то там не в порядке с компьютером. Микаэла смеётся: это очень по-итальянски: всё есть, и ничего не работает. Моя улица – Serpenti – но почему-то прямая. Тень моя простирается к статуе Нила у входа в музей. Положила руку в Уста истины – и подумала о тебе. Ничего, не откусило. На Авентине – святая Жанна д’Арк – статуя уже девятнадцатого века, с кокетливо заломленными руками.

Самый древний мост долго стоял, веков пятнадцать, но в конце концов рухнул, на уцелевшем пролёте растут деревья, и туда с берега не попасть. У острова – порог на Тибре, вроде и невысокий, но вода с грохотом вращает дерево длиной метров десять, его лапы запросто могут смахнуть с набережной слишком близко подошедшего человека. Чуден Тибр при тихой погоде, однако.

Рим – город кошек, Помпеи – город собак. Они лежат на плитах, как сделанные из такого же жёлто-белого камня. Туристы нужны, чтобы хоть как-то обозначить уличную толпу. Жители – белые, гипсовые – на складе амфор, в термах, у стен – и не встанут уже. Врытые в землю огромные кувшины для хранения чего-то. Отверстия в прилавках трактиров – где на огне стояли горячие блюда. Уродливая малоголовая тень Аполлона на форуме. На виллах темно и прохладно – а на улицах резкие тени. Села на камень и грелась ящерицей. Обнималась с танцующим фавном и стояла за каменным столом. Зелёный мох узкого переулка, тёмно-красная стена и чёрная тень. Странно потом возвращаться в мир, где поезд.

А в Неаполе причалы – от лодочек до лайнеров. Бросила за тебя монетку в Средиземное море. Три крепости, огромные, как египетские пирамиды. В переулках по-прежнему сушится белье. А на улицах афроитальянцы (так Бёмиг зовет негров) торгуют ботинками. И очень вкусный хлеб.

Аппиева дорога скучная – дома и заборы. К толстой башне мавзолея Цецилии Метеллы пристроили сбоку домик и дворик, на башню надстроили зубцы вроде кремлёвских – получился замок. По дороге к катакомбам – монастырь с кактусами, совсем мексиканскими. А у Порта Сан Себастьяно из стены торчит каменный член. Интересно, это амулет с той же целью, как Приап в Помпеях? Или это само так получилось?

Рождество всё ближе, по стенам домов лезут Санта-Клаусы, через улицы свешиваются гирлянды огоньков, на Пьяцца Навона рождественский базар, где можно за евро купить блюдце с римским пейзажем. Ходили с Даниэлой к статуе Пасквино – она и сейчас пасквилями оклеена. Выставка в музее современного искусства – опять Кабаков! Он в России-то надоел до смерти. Куда интереснее что-то скрученное из старых газет. А с Яникульского холма хорошо угадывать, где какая церковь. И ещё там маяк стоит зачем-то – будто для океанских кораблей.

– На Китай ты, наверное, всё-таки смотрела сверху, он наивный и маленький (то есть он, конечно, древний, но от повседневного существования большинства людей эта древность крайне удалена). А Рим мудрее нас, у него надо учиться. А Нью-Йорк – не знаю. Скорее рядом, как друг.

– А то ведь ты сам меня приучил к общению с тобой. Где я возьму тебя другого?

– Жабами, жасмином. Жизнью.

– Продолжай.

НЕ КОНЕЦ

А потом в тебе оказалась болезнь, и пришлось её ловить и вырезать, и ты лежала после больницы, принимая сочувствия, похожая на Некрасова на смертном одре. И мы перестали друг друга понимать, ты лежала и плакала, днями и ночами, остановить это было нельзя. Только однажды, часа в три ночи, под окном шла компания, во весь голос певшая Янку: «Никто не знает, как же мне х….», – ты улыбнулась и ненадолго перестала. И я чувствовал, что только мешаю тебе, потому что близость, как человек, она может расти, а может и умереть. И я чувствовал, что хорошо бы мне уйти, и понимал, что уйти нельзя. Замечать в себе неадекватные реакции, понимая, что постепенно схожу с ума. Вообще видел я много, если всё это кончится, в большой обиде не буду, конечно, вот так не хотелось бы, но что тут делать?

Ходить с тобой иногда под мягким снегом по ночному пустому городу, разговаривая о Магритте и Климте. Ты подарила мне кружку с «Поцелуем», ох, права была Кристина, что у них в Австрии Климт на всех конфетных коробках, и сил уже нет его видеть. Но он же всё равно интересный. Так и любить – одновременно чтобы и крыша ехала при одной мысли о, и смотреть реально, понимая, что это человек, который что-то может, а что-то нет. И переделывать под себя нельзя, зачем мне зеркало? Да и что такое недостатки? Есть стих Бо Цзюй-и о полыни и орхидее, растут они вместе, выдернешь полынь – вместе с ней орхидею, польёшь орхидею – часть воды полыни достанется. А мы с тобой ведь и полынь любим. Кто сказал, что любовь – безумие? Конечно, безумие. Но и точность тоже, я отвечаю за, и должен всё делать в сто раз точнее и разумнее, чем для постороннего.

А потом возвращаться туда, где ты лежишь и плачешь, думая, на сколько же нас ещё хватит.

Так себя расставляет огонь под золой —

не найдётся на нет ни суда, ни гостей.

Из возможных теней нет ещё ни одной,

что отброшена в окна, на хлеб, на постель.

Там, где встреча всех букв со сгоревших страниц,

где болезнь узнаёт, с кем ей хочется быть —

он проходит сквозь лес без деревьев и птиц,

у взведённых корней прикорнули грибы.

Подают в терпеливых селеньях без крыш,

а потом, пожалев, отправляют назад.

Темнота шерстяная сгущается в мышь.

И мерцает огонь над закрывшим глаза.

Хватило всё-таки. Ты есть, и ты, и ты, ну и я вроде есть, значит, это ещё не конец. Будем будем.

Content

Александр Уланов
В месте здесь

В( )МЕСТЕ

ВРЕМЯ РИМ

ВОЗМОЖНО ВОЗМОЖНЫ (ВЕНЕЦИЯ)

РЕГЕНСБУРГ

ОСТРОВАМИ (НИСИРОС, СИМИ, ТИЛОС)

К УЩЕЛЬЯМ (САМАРИЯ, РИХТИС, ИМБРОС)

ВАРИАНТЫ (ГЕНТ)

КАМЕНЬ НА КАМНЕ (ХЕРСОНЕС, ЧУФУТ-КАЛЕ, МЕГАНОМ, ЧАТЫРДАГ)

БАШНИ (САН-ДЖИМИНЬЯНО)

ПОЛ ВСТРЕЧИ (СИЕНА)

СИЦИЛИАНСКАЯ ЗАЩИТА

ПЧЕЛЫ МАЛЛИИ (КРИТ)

ДРЕВНЕЕ МЕСТО (ПАЛЕОХОРА)

КАМЕНЬ РОЗЫ (РОДОС)

ВОКРУГ ЛЕСА (КОРДОВА)

ЛИСТЬЯ СПОКОЙСТВИЯ (ЦЕЙЛОН)

НЕПОВТОРНОСТЬ (ГРАНАДА)

ВНУТРИ (ГУАДИКС)

В КРУГЕ ИЗ КРУГА (КРУМЛОВ/КРУМАУ)

ИЗ (ПОРТУ)

НА КРАЮ (ЛИССАБОН)

ЗАЛИВ (ЧЕРНОГОРИЯ)

ТРИ ТРИ (КОЛОМНА, КАЛУГА, УФА)

МАГНИТ ВЕТРА (САНТОРИН)

ЗДЕСЬ

НЕ НАЧАЛО

РЫЖАЯ ГЛАВА

КАШТАНОВАЯ ГЛАВА

НЕ КОНЕЦ