Джулио Боккалетти

Вода. Биография, рассказанная человечеством

© Copyright c 2021 by Giulio Boccaletti. All rights reserved

© Поникаров Е.В., перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Джулио Боккалетти поразительно оригинально и убедительно доказывает, что историю человеческой цивилизации можно понимать как непрекращающуюся борьбу за воду. Поражает, насколько автор владеет материалом во времени и пространстве.

Николас Леманн, Школа журналистики Колумбийского университета

Написать «биографию» воды – вдохновенная идея, и Боккалетти воплотил ее в жизнь. Его книга впечатляет размахом – от первых человеческих обществ до вопросов водной безопасности нашего времени; она сочетает смелые аргументы и убедительные примеры. Эта амбициозная, уверенная и очень хорошо написанная вещь – впечатляющий и весьма долгожданный вклад в литературу.

Дэвид Блэкберн, Вандербильтский университет

Что отличает эту увлекательную книгу от других повествований о том, как вода формировала историю человечества, – так это детальный и пристальный взгляд Боккалетти на политические и экономические аспекты роли воды в истории. Изложение отличается выдающейся широтой и замечательным содержанием. Эта книга – высший пилотаж!

Майкл Ханеманн, университет штата Аризона

Превосходно. Боккалетти предлагает читателю отличную работу, показывающую, насколько тесно течение человеческой истории, экономики и геополитики связано с постоянной синей нитью нашей потребности в воде. Книга ставит сложные вопросы: как лучше всего обеспечить наше водное будущее и, как следствие, обеспечить само наше существование.

Доминик Ворей, Всемирный экономический форум

У воды не могло быть лучшего биографа, чем Боккалетти, который отправляет нас в увлекательное путешествие, повествуя о том, как взаимодействие человечества с этим наиболее ценным ресурсом сформировало нашу историю и наше настоящее и определит наше будущее. Блестяще и поучительно.

Эрик Бейнхокер, Оксфордский университет

Карты

Пролог

Вечером в понедельник 19 июля 2010 года в реке Янцзы гремела вода. На юго-запад Китая обрушились дожди восточноазиатского муссона. Вода лилась с небес. Когда понедельник перешел во вторник, наводнение усилилось: каждую секунду проходило семьдесят тысяч кубических метров воды, что эквивалентно тридцати олимпийским плавательным бассейнам. В прошлые годы собравшаяся вода хлынула бы между скалистых берегов Трех ущелий[1] выше города Ичан. Вздувшаяся река перехлестнула бы преграды и затопила равнины ниже по течению. Вместо этого той ночью поток спокойно влился в широкое озеро у города Чунцин намного выше Трех ущелий, и гребень наводнения постепенно рассеялся. В шестистах километрах ниже по течению уровень воды в водохранилище поднялся на четыре метра, но двадцать восемь миллионов кубометров бетона его удержали. Больше ничего не произошло. Плотина «Три ущелья» прошла первое настоящее испытание.

План строительства самой крупной плотины в мире одобрили в 1992 году при премьере Государственного совета Ли Пэне. Это утверждение не обошлось без споров. Ли получил в Советском Союзе образование гидроэнергетика. Он настаивал на этом проекте, несмотря на опасения по поводу переселения полутора миллионов человек, а также потери экосистем и исторических артефактов. В конце концов большинство во Всекитайском собрании народных представителей проголосовало за строительство. Работы начались в 1994 году. Только через девять лет водохранилище начало наполняться водой – с опережением графика и в рамках бюджета.

История того, почему и как появился такой колоссальный объект инфраструктуры, хорошо известна. Этот высокотехнологичный проект XX века предназначался для освобождения общества от изменчивости климата – чтобы человек мог праздновать окончательную победу в завоевании природы. Сегодня все живут в иллюзии, что вода в нашем ландшафте является (или должна являться) всего лишь нейтральным фоном для сцены, где разворачиваются события человеческой истории.

Эту иллюзию создают сорок пять тысяч сооружений высотой больше пятнадцати метров, которые перегораживают реки мира; если же считать все подобные препятствия, то их число вырастает до миллионов. Эта колоссальная инфраструктура способна задержать примерно 20 % мирового стока воды, которая собирается в реках и ручьях всей планеты.

Современная водная инфраструктура заполонила планету. Плотина «Три ущелья» – одно из последних дополнений к этой масштабной застройке, которое доказывает, что современная история прогресса еще не завершилась. Энтузиасты технологий празднуют ее достижения, а защитники окружающей среды оплакивают последствия. В любом случае это история технологического избавления от природы, когда наука и инженерное дело дают человечеству (к лучшему или худшему) полный контроль над собственной судьбой.

Эта история хорошо известна, но также и неверна. История воды не технологична, а политична. Воздействие воды на общество нужно рассматривать по шрамам, которые оставил непрерывный цикл приспосабливания. Все сообщества взаимодействуют с водой с помощью каких-то действий и реакций. Дамба может защитить людей, поселившихся за ней. Плотина способна хранить воду на случай, если долгое время не будет осадков. Однако по мере того как города растут, а фермы расширяются, люди забывают, зачем в первую очередь были построены эти конструкции. Общество развивается и привыкает к новоприобретенной безопасности. В тени созданной инфраструктуры в иллюзии стабильности развиваются какие-то институты. Затем однажды дамба неожиданно обрушивается или пересыхает водохранилище. Начинаются потери и убытки, иногда катастрофические. Люди вынуждены заново пересматривать свою среду, которая больше не является безучастной декорацией их жизни. Они учатся, строят заново, развиваются, выходя на новый уровень безопасности. Их институты корректируются, а привычки меняются. Затем цикл повторяется.

Технологический прогресс и избавление человека от капризов природы в этой истории вторичны. В реках не просто записаны последствия продолжающихся отношений человечества с водой. Они вплетены в ткань общества, в убеждения, в поведение и в системы, регулирующие повседневную жизнь. Сильнее всего конструируется не ландшафт, а политические институты.

Основная идея этой книги заключается в том, что попытки человечества организовать общество в окружении двигающейся воды привели людей к созданию институтов, которые связывали отдельных людей воедино, когда они пытались справиться с окружающей средой. После бесчисленных вариантов наиболее успешным механизмом для решения современных вопросов индивидуальной свободы и коллективной выгоды перед лицом превосходящей силы воды оказалась республика. Эта идея не является строго детерминистской: вода сама по себе не могла «определить» форму политических институтов. Однако институты возникли (по крайней мере, частично), чтобы общество могло влиять на меняющуюся среду. В этом смысле суть повествования про воду на нашей планете – это политический ответ на материальные условия.

Если смотреть через эту призму, то корни отношения современного общества к воде уходят глубоко в прошлое. Эта история начинается с того времени, когда 10000 лет назад люди сделали решающий шаг и перешли к оседлому образу жизни. К тому времени Homo sapiens существовал уже триста тысяч лет, но с фиксированного места наблюдения сила воды становилась подавляющей. Засухи вмешивались в производство продуктов. Бури нарушали жизнь людей. Наводнения уничтожали поселения. Из-за мощи воды люди могли только ограниченно контролировать окружающую среду. Обществу в целом требовалось научиться пользоваться своими возможностями.

На протяжении всего хода человеческой истории жизнь в водном ландшафте создавала своеобразный общественный договор. Вода – это вещь общего пользования, общественное благо; и эта подвижная бесформенная субстанция не поддается частному владению, ее трудно удержать, ею нужно управлять коллективно. Люди создали институты, которые перед лицом силы воды сочетали индивидуальные желания и коллективные действия. Эти институты со временем стали доминировать в современном мире. Правовые и политические системы, территориальные государства, финансы, система торговли – все они развивались на протяжении тысячелетий, в то время как сообщества пытались справиться с силой воды и даже обуздать ее, поставив на службу людям. Без понимания того, откуда взялись эти идеи и как их развитие связано с водой, невозможно понять, почему и как ландшафт выглядит так, как он выглядит сегодня.

Первая часть этой книги прослеживает диалектические отношения между водным ландшафтом и человеческим обществом от эпохи неолита до классической Античности, – показывая, как подобные отношения способствовали формированию государственности. Затем во второй части показано, как за тысячу лет европейские народы преобразовали Античность в современное состояние. Правовое наследие Рима, классическое республиканство, политический либерализм, соблазняющие сирены утопизма – все смешалось, чтобы вдохновить новые институты, от американской республики до Британской империи, которые подготовили почву для XX века. Третья часть описывает, как мощь современного государства и сила промышленного капитализма привели к самой радикальной трансформации ландшафта в истории. Ее успех оказался настолько всеобъемлющим, что сделал связь общества с водой невидимой, скрытой под тканью современной жизни – посеяв при этом семена доминирующей сейчас опасной иллюзии. Четвертая часть, последняя, описывает, как под видимой поверхностью общества, которое считает себя отделенным от природы, подводные течения водной деятельности столь же мощны, как и прежде.

Такая тысячелетняя история – не просто рассказ о событиях и физических постройках. Это повествование об идеях. На самом деле невозможно объяснить первое без второго. Например, плотина «Три ущелья» – в первую очередь порождение мечты Сунь Ятсена, которого часто называют отцом китайской нации. Он был необычайно сложной личностью с блестящим интеллектом, вечный радикал и харизматичный лидер. Доктор Сунь, родившийся в деревне провинции Гуандун, прошел довольно долгий путь – от обучения в англиканской миссионерской школе на Гавайях до изучения медицины в Гонконге в 1880-х. На этом пути он обратился в христианство. Сунь Ятсен был врачом, но более всего он преуспел в революционной деятельности.

Доктор Сунь вдохновлялся глубокими преобразованиями конца XIX века, оказавшегося между британскими имперскими устремлениями и утопизмом современного индустриального общества, загипнотизированного отголосками классического республиканизма. Он стремился сначала реформировать, а потом свергнуть реакционный режим Цин в Китае. Его антиреакционный пыл рос в годы ссылок и неудавшихся восстаний. Как и многие современные революционеры, он был хорошо знаком с историей западной политической мысли. Сунь Ятсен принимал идеалы эмансипации и справедливости, восхищаясь французскими, американскими и британскими конституционными установлениями, хотя и возмущался при этом политикой, которую проводили эти державы. После революции 1911 года, когда династию Цин свергли, доктор Сунь стал президентом Временного правительства Китайской республики. Появилась возможность воплотить свои мечты в реальность.

Увы, первая современная республика Китая быстро погрузилась в хаос, поскольку старые военные элиты обратились к диктатуре. Не в силах реализовать свое утопическое видение будущего Сунь Ятсен перебрался в шанхайскую французскую концессию[2] и стал писать о нем. Работа «Международное развитие Китая» стала планом экономического возрождения страны, точкой отсчета для которого была Америка. Сунь Ятсен предлагал «заставить капитализм создать в Китае социализм, чтобы эти две экономические силы человеческой эволюции бок о бок работали в будущей цивилизации». Его политическая философия требовала преобразования водных ресурсов Китая. Он сравнивал потенциал Хуанхэ с потенциалом Миссисипи, представляя себе дельту с такими же причалами, как в Новом Орлеане. Сунь Ятсен представлял улучшение существующих каналов и дамб, строительство новых водных путей, гидроэнергетику и поливное земледелие. Он видел плотину в основном русле Янцзы в районе Трех ущелий, чтобы «создать шлюзы, позволяющие судам подниматься по реке, а также производить гидроэнергию». Шел 1920 год.

Доктор Сунь был не инженером, а толкователем идей, уходящих корнями в глубокую историю человечества. У него была мечта утописта и революционера. Строительство плотины «Три ущелья», которая в 2010 году остановила наводнение, не было связано с новейшими технологиями. Это гидросооружение – продукт общества, которое давно предпочитает приручать окружающую среду в беспрецедентных масштабах. Это продукт столетней мечты, пропитанной республиканскими ценностями, говорящими о благе и прогрессе, о правах личности и национальных устремлениях, которые кристаллизировались задолго до того, как эта современная многофункциональная плотина стала обычным элементом ландшафта.

Мечта Сунь Ятсена позволила идее плотины «Три ущелья» продержаться так долго – при националистическом правительстве Чан Кайши, в эпоху Мао Цзэдуна, при реформах Дэн Сяопина и, наконец, при премьерстве Ли Пэна. Казалось, что однажды построенная плотина доказывает, что люди, живущие ниже по течению, могут спать спокойно, зная, что за ними присматривает нечто могущественное. Значимость этой безопасности заключалась в ее политическом смысле. Строительство плотины стало инструментом государства в создании иллюзии окончательного освобождения от природы и постановке ее на службу обществу. Вопрос в том, что происходит, когда – не если – эта иллюзия освобождения разрушается.

На заре XXI века человечество стало настолько могущественной силой на планете, что некоторые назвали этот период «антропоценом». Однако это не говорило о покорении природы. Вовсе нет. Масштабные изменения на планете укрепили, а не разорвали отношения людей с водой. Повышение количества парниковых газов в атмосфере оказывает заметное влияние на энергетический баланс планеты, меняя водный цикл Земли. Необычайные дожди 2010 года в бассейне Янцзы – предвестник чего-то гораздо большего. Изменения в климатической системе в конце концов развеют иллюзию какого бы то ни было избавления от природы. Когда это произойдет, человечество будут беспокоить в первую очередь не изъяны, которые выявятся в искусственно созданном ландшафте, а общественная реакция, которую они стимулируют.

Успех республики в преодолении напряжения между индивидуальной свободой и коллективными действиями зиждется на хрупком и неустойчивом фундаменте. Дестабилизируя эти фундаменты, водные события XXI века могут повлечь глубокие политические последствия. На какие компромиссы согласятся люди, чтобы добиться большей безопасности в новом неопределенном мире – на какие жертвы индивидуальной свободы они пойдут и какой выбор сделают в погоне за коллективной выгодой, – вот что будет определять, сохранится ли равновесие между свободой и общим благом. Именно это имеет основное значение для будущего каждого человека.

Вопросы, возникающие в связи с необходимостью управлять силой воды на планете, не являются в первую очередь ни техническими, ни научными, ни даже эстетическими. По большому счету это вопросы о власти; о том, кто будет решать, что происходит в каждом доме. Ответ часто обнаруживается в умах радикальных мечтателей. Мечта Сунь Ятсена сто лет назад привела к появлению ГЭС «Три ущелья». Подобные мечты и создали современный мир. Чтобы вообразить, к какому будущему могут привести современные мечтания, жизненно важно понять взаимоотношения человечества с водой, самым мощным действующим фактором климатической системы на планете. Для этого большое значение обретает совместная история людей и воды – биография воды.

I. Истоки

Глава 1. Остановка в мире движущейся воды

УПРАВЛЯЮЩАЯ ВОДА

Задолго до образования Земли субатомные частицы, возникшие в результате первых мгновений Большого взрыва, образовали плазму из водорода и гелия. Гравитация стянула их в ядерном синтезе, который подпитывал первые звезды – печи, в которых ковались такие более тяжелые элементы, как кислород. Материал после смерти этих первых звезд содержал кислород и водород, которые вступали в реакцию. Так появилась вода.

Вот почему вода распространена по всей Солнечной системе. Сатурн, Уран, Нептун, Марс, Юпитер и множество их спутников образовались из туманности, которая содержала воду – остатки, созданные предыдущими поколениями звезд. Однако Земля не могла в начале своего существования покрываться водой так, как сегодня. Центральная часть Солнечной системы, где четыре с половиной миллиарда лет назад образовалась наша планета, была поначалу слишком горячей, чтобы на поверхности могла сохраняться жидкая вода. Поэтому любая вода на поверхности Земли должна была либо появиться там после остывания (принесенная астероидами), либо высвободиться из внутренних частей планеты в виде пара. В любом случае количество воды на Земле с тех пор было фиксированным.

Если бы вода распределилась по поверхности планеты однородным слоем, то его толщина составила бы немногим более двух тысяч семисот метров. Это число может показаться большим, однако по сравнению с радиусом Земли – около 6400 километров, в две с лишним тысячи раз больше, – она безнадежно тонка. Сегодня 97 % всей воды находится в океанах. Почти все 3 оставшихся процента – ледяные шапки и грунтовые воды. В сжиженном состоянии первые дали бы слой примерно в 60 метров, а вторые – 20. То, что осталось – менее пятидесятой доли процента, – вода, содержащаяся в озерах, реках и почвах, которая создает среду вокруг земных созданий, включая людей. Если ее распределить по планете, толщина слоя не дойдет и до полуметра. Количество водяных паров в атмосфере – важнейший параметр в нашем повествовании – еще меньше: два с половиной сантиметра, а кристаллики льда и капельки воды, образующие облака на небе, создали бы слой в толщину человеческого волоса.

Количество воды в каждом из таких резервов менялось за время существования планеты (были периоды, когда мир покрывался льдом целиком, были времена, когда льда не было совсем), однако большая часть этих перемен происходила не при людях. Гоминиды появились и размножались в период относительной стабильности климата планеты в течение последних трех миллионов лет. Однако в водной среде в это время происходили весьма существенные изменения, наиболее значительными из которых стали ледниковые периоды – изменения ледяного покрова с периодичностью примерно в сто тысяч лет.

На распространение льда влияют небольшие периодические изменения орбиты планеты вокруг Солнца и наклона ее оси, которые меняют количество энергии, достигающей Земли. Какой бы небольшой ни была реакция планеты, по человеческим меркам она весьма серьезна: 20 000 лет назад, во время максимума последнего оледенения (пика последнего ледникового периода), лед покрыл большую часть Северного полушария, от Канады до России, и большинство гор, от Альп до Гималаев. Во многих местах толщина ледяных щитов превышала километр. Лед вобрал в себя столько воды, что общемировой уровень океана находился примерно на 130 метров ниже, чем сегодня. Вопросы, почему и как относительно небольшие изменения в освещенности могут приводить к такой серьезной реакции, до сих пор вызывают серьезные споры. Однако почти во всех объяснениях ключевую роль играет сама вода. Осознание этой роли требует понимания того, как вода взаимодействует с солнечной энергией.

Солнце создает электромагнитное излучение в широком спектре длин волн, пик которого приходится на промежуток от четверти до трех четвертей микрометра, и эту полосу человеческий глаз интерпретирует как видимый свет[3]. Когда этот солнечный свет достигает поверхности Земли, он нагревает ее. Затем поверхность планеты отправляет обратно в космос инфракрасное излучение, длина волны которого намного больше[4]. Кислород и азот, составляющие более 99 % объема атмосферы, поглощают и рассеивают видимый свет (отсюда голубой цвет неба), однако для инфракрасного излучения они в значительной степени прозрачны.

Если бы атмосфера состояла исключительно из этих двух газов, тепло у поверхности практически бы не улавливалось, и планета стала бы намного, намного холоднее. Однако водяной пар в значительной степени прозрачен для видимого света, и при этом слегка изогнутая молекула воды из трех атомов оказывается особенно эффективной при перехвате и поглощении инфракрасного излучения. В результате водяной пар становится огромным одеялом над планетой, который удерживает уходящее тепло: он основной парниковый газ. Из всех форм, в которых вода существует на Земле, самая главная – водяной пар, поскольку именно его наличие в атмосфере и делает планету пригодной для жизни.

Однако вода действует не только как парниковый газ. Это также усилитель изменений. Атмосфера поглощает водяной пар до насыщения, но эта точка насыщения сама по себе зависит от температуры. Чем выше температура, тем больше воды может поглотить атмосфера: на каждый лишний градус температуры – на 7 % больше воды. Чем больше воды в атмосфере, тем она более непроницаема для инфракрасного излучения. Чем она более непроницаема, тем выше ее температура. Такая обратная связь водяного пара оказывается мощным усилителем.

Небольшое изменение в количестве солнечного света, например, связанное с изменением орбиты (или, если на то пошло, небольшое изменение концентрации углекислого газа), само по себе оказало бы соизмеримо малое влияние на температуру планеты. Однако из-за такой обратной связи небольшое повышение температуры увеличивает количество воды в атмосфере, что еще больше усиливает изменение температуры. Климат Земли чувствителен, потому что в нем есть вода. Климат Земли управляется водой.

ЧЕЛОВЕК РАЗУМНЫЙ И ВЕЛИКОЕ ТАЯНИЕ

В первой главе повествования о воде и людях нужно описать роль этой влиятельной вездесущей субстанции в развитии сложных обществ. Каким бы серьезным ни был пик последнего ледникового периода, воздействие на людей стало еще сильнее, когда лед начал таять. Около 19 000 лет назад щиты Северного полушария стали отступать. Это таяние прерывали отдельные резкие региональные перемены. Например, между четырнадцатью и одиннадцатью тысячами лет назад происходило похолодание, которое называется поздним дриасом. Название периоду дала дриада восьмилепестковая (Drýas octopétala) – цветущий холодолюбивый кустарничек. Ископаемые следы этого растения показали внезапное его распространение, словно под воздействием заклинания. Во время позднего дриаса климат в Северном полушарии на тысячу лет вернулся к ледниковым условиям, а затем снова произошло потепление.

Вода, стекавшая с ледниковых щитов, создавала ландшафт. Она разрушала горы, прорезала долины, затопляла равнины и формировала береговую линию. На всякий случай уточняю, что не стоит воспринимать эти явления в виде каких-то внезапных перемен: в пиковый момент около 12 000 лет до нашей эры таяние вызывало повышение уровня моря на четыре метра в столетие, то есть на четыре сантиметра в год. Однако эти перемены были вполне измеримы в течение одной человеческой жизни.

Популяция Homo sapiens увеличилась в Африке около 130 000 лет назад, между двумя последними ледниковыми периодами. В итоге человек разумный заменил все другие виды гоминидов: человека прямоходящего, гейдельбергского человека и неандертальца. Но все современные свидетельства человеческой культуры – то есть все выходящее за рамки простого существования – пришли к нам почти исключительно из последних 20 000 лет, когда наша планета покинула последний максимум оледенения. К моменту примерно в 5000 лет до н. э. появилось оседлое земледелие, развились разные формы протописьменности, начали создаваться сложные общества. Таким образом, годы примерно от 18 000 до 5000 до н. э. были не просто временем больших изменений для водного ландшафта – они также имели решающее значение для создания людьми организованных сообществ.

В последнем ледниковом периоде люди были еще собирателями и охотниками, как и на протяжении всего своего существования до этого момента. Но по мере роста населения служившая основным источником питания мегафауна (например, бизоны или мастодонты) стала исчезать. Специалисты спорят, почему произошло это так называемое плейстоценовое вымирание; возможно, в результате эффективной деятельности Homo sapiens как охотников или изменений окружающей среды.

Как бы то ни было, охотникам-собирателям пришлось расширять свой рацион, чтобы выжить, собирая более широкий ассортимент пищи. Эти первые собиратели кочевали, полагаясь на множество пищевых сетей и такие высокопродуктивные системы, как болота и леса. Продуктивность экосистем увеличивалась и уменьшалась в зависимости от климата, и демография таких кормовых сообществ следовала за нею. Например, натуфийские сообщества в Леванте[5] процветали в более теплые периоды, но стали испытывать сложности с наступлением позднего дриаса.

А затем произошел переход к оседлому образу жизни с возделыванием земли. Первым шагом в этом переходе было одомашнивание растений, свидетельства о котором восходят к самому концу максимума последнего оледенения в Израиле, задолго до какого-либо устойчивого перехода к полномасштабному земледелию. В других частях света доместикация произошла позже. Например, в Северном Китае просо, похоже, одомашнили около 8000 лет до н. э. Простейшая гипотеза о процессе одомашнивания основана на методе проб и ошибок: учитывая небольшое количество видов диких растений и животных, пригодных для одомашнивания, собирателям, вероятно, требовалось некоторое время, чтобы подобрать нужные экземпляры.

Следующим шагом было земледелие, которое подразумевало создание искусственных экосистем. Именно тогда люди соединили свой путь с водой. Любая производительная экосистема, естественная или искусственная, нуждается в достаточном количестве воды. Первые сообщества сталкивались с разными вариантами в зависимости от местонахождения. Богарное (то есть сухое, не использующее орошения) земледелие полностью зависело от осадков и было самой простой формой сельского хозяйства. Однако оно было трудоемким и требовало обильных дождей. Земледелие на затопляемых землях, при котором люди использовали влагу и питательные вещества, оставшиеся после отступления реки, было не таким трудоемким, однако подвергало людей рискам малярии и сокрушительных наводнений.

Между девятым и восьмым тысячелетиями до нашей эры появляются первые сообщества, которые перешли на оседлое земледелие без использования орошения. Это произошло в так называемом Плодородном полумесяце – изогнутой полосе земли, протянувшейся от центрального Израиля через Ливан вдоль южного края Анатолийского плоскогорья и вниз по другой стороне реки Тигр, вдоль горной системы Загро́с. Вместо того чтобы приспосабливаться к изменяющейся среде, эти сообщества стали силой, контролирующей природу, взяв на службу одомашненные ими растения и животных. Это была неолитическая революция.

Оседлый образ жизни требовал, чтобы человеческие общества радикально изменили свое отношение к воде. Изменение русла реки, изменение ландшафта, наводнения и засухи могут полностью изменить способность экосистемы поддерживать сообщество. Кочевники при таких переменах могли переселяться, а вот оседлое население не могло и вынуждено было либо приспосабливать окружающую среду к своим потребностям, либо страдать от последствий природных событий. Это была настоящая фаустовская сделка, которую общество заключило при переходе к стационарному земледелию: оно предпочло приручить нестабильную динамичную среду. Так началось путешествие современного человека, и начальную точку определило распределение воды.

ПРОИЗВОДСТВО НАЧИНАЕТСЯ

Оседлое земледелие изменило человеческое общество. Большинство природных экосистем не дает максимума полезных калорий для человека, в то время как сельское хозяйство вполне может это сделать. Числа красноречивы. Основой земледелия было выращивание зерновых. В отличие от других культур – бобовых, фруктов или корнеплодов – зерновые хорошо подходят для стесненных ландшафтов: они весьма продуктивны в пересчете числа калорий на гектар. Небольшая территория оседлого сообщества могла давать урожай, который существенно превышал прожиточный минимум. Кроме того, зерно убирают одновременно, и поэтому его легче упаковывать и хранить. Старое богарное земледелие могло приносить примерно 600 килограммов зерна с гектара. При орошении и нескольких урожаях фермеры могли получать до 2000 килограммов зерна с гектара, что дает в сто раз больше калорий, чем, например, выпас скота. В результате сельское хозяйство могло прокормить больше людей, чем кочевничество.

Кочевникам требовалось несколько гектаров на каждую голову скота, и им приходилось постоянно перемещаться, поэтому наличие слишком большого количества ртов истощило бы их скудные ресурсы.

Для оседлых сообществ таких ограничений не было. Большее количество детей означало необходимость в большем количестве еды, но одновременно было страховкой от ранней смертности. Жизнь в поселениях неизбежно повышает риск заражения такими передающимися через воду болезнями, как дизентерия и холера; к тому же некоторые болезни перешли к человеку от живших рядом животных. В результате оседлые сообщества вошли в демографический режим высокой рождаемости и высокой смертности, благодаря которому население выработало резистентность, что дало ему конкурентное преимущество перед другими. Оседлое население росло.

Между шестым и пятым тысячелетием до нашей эры первые поселения появились в Северной Месопотамии – вдали от крупных опасных рек и вблизи родников. Поначалу сообщества были разреженными: 10–15 человек на квадратный километр. Потом они стали группироваться, в то время как между ними простирались необитаемые территории. Появилась иерархия поселений. Ландшафт начал специализироваться: одни участки использовались для выпаса скота, другие – для выращивания сельскохозяйственных культур, в основном ячменя и пшеницы. Небольшие поселения могли состоять из одной или двух сотен человек, их размер ограничивался масштабом социальных взаимодействий. Более крупные центры, обнесенные стеной, достигают уже нескольких тысяч человек; ограничения опять же определяет окружающая среда и потенциал местной экономики. Перевозка зерновых была локализована тремя-пятью километрами, потому что все приходилось перемещать на муле или пешком. Это никак не походило на интегрированную экономику.

Быстрое распространение организованного общества пришлось на юго-восточные равнины Месопотамии. Более богатые местные экосистемы с большей продуктивностью позволили увеличить концентрацию людей. Однако такой переход мог произойти только после полной стабилизации тающего мира. В конце максимума последнего оледенения Персидский залив был сухим от Ормузского пролива до современного Кувейта. Затем уровень моря начал подниматься. Повышение уровня воды на несколько метров за столетие может показаться относительно небольшим. Но для материкового склона такой подъем перемещает береговую линию на один-два километра вглубь. Когда же вода достигает шельфа, который существенно более пологий, то десятиметровый подъем воды может отодвинуть береговую линию на сто-двести километров. Такая скорость изменений не даст стабилизироваться никакой прибрежной экосистеме. Пока не прекратится повышение уровня моря, вдоль береговой линии не могут появиться продуктивные водно-болотные участки или эстуарии.

Это произошло примерно за 5000 лет до н. э. Теперь вода, стекающая с ледников и пересекающая ландшафт, приносила питательные вещества в прибрежные экосистемы, превращая их в замечательные источники пищи. Одно только рыболовство в эстуарии могло дать до тонны рыбы в год, что по калорийности вполне сравнимо с продуктивностью богарного земледелия. По мере стабилизации береговой линии ландшафт Южной Месопотамии также сформировал собственную отличительную структуру. Во время великого таяния в этой части мира выпало много осадков. Полноводные реки принесли дополнительные отложения, которые, в свою очередь, подняли уровень речного дна. Рядом с побережьем соленая вода смешивается с пресной, создавая обширную систему болот. Болота и марши[6], особенно с солоноватыми водами, относятся к числу самых продуктивных экосистем в природе. Они обеспечивают массу источников пищи, корм для скота, ресурсы для сообществ. Нижняя Месопотамия превратилась в область беспрецедентного богатства и производительности.

Сообщества, образовавшиеся в этот так называемый убейдский период Нижней Месопотамии, воспользовались тем, что находились у границы пресных и соленых вод; они занимались водными перевозками, ирригацией, рыболовством и выращиванием солеустойчивых культур. Они стали связующим звеном между самыми ранними сельскохозяйственными сообществами Северной Месопотамии и богатой экосистемой Персидского залива. Взрывной рост населения привел к специализации труда. Поселения начали увеличиваться. Появились настоящие города. Система взаимосвязанных сообществ постепенно уступила место первым городам-государствам древности.

ЖИЗНЬ С ПОГОДОЙ

Социальная сложность частично проистекала из-за необходимости организоваться, чтобы противостоять воздействию воды, масштабы которого намного превышали возможности любого отдельного человека. Масштабы этих явлений, в свою очередь, были следствием физических свойств воды. В среднем за год выпадает семьдесят сантиметров жидкой воды, а это означает, что весь запас атмосферной воды участвует в этом процессе почти тридцать раз за год. При этом вода передает огромное количество энергии с поверхности планеты в атмосферу, нагревая ее. Энергия погодных явлений, связанных с этими круговоротами воды, может превосходить всю человеческую деятельность даже сегодня. Если принять за единицу всю энергию, используемую в мировой экономике – транспорт, электростанции, дома, системы отопления, – то водный цикл среднего урагана высвобождает примерно одну единицу, азиатский муссон – примерно десять единиц, общемировые годовые осадки – несколько тысяч единиц. Вода превосходит человечество.

Причина такой невероятной мощи – астрофизическое стечение обстоятельств. Земля – единственная планета в Солнечной системе, где сочетание массы и расстояния от Солнца обеспечивают такие средние температуры и атмосферные давления, что планета удерживается близко к тройной точке воды – строго определенным значениям температуры и давления, – при которых вода может одновременно и равновесно существовать в виде жидкости, льда и пара. Вследствие таких условий вода может испытывать все фазовые переходы в определенном диапазоне температур и давлений, обычно встречающихся на Земле: изо льда в жидкость, в пар и обратно.

В этих переходах вода обладает наибольшей скрытой теплотой[7] среди распространенных веществ планеты. Например, энергия, которую поглощает вода при переходе из твердого в жидкое состояние, гораздо больше, чем у такого же количества плавящегося железа, золота или серебра. Аналогично энергия, необходимая для испарения воды, почти в шесть раз больше, чем у бензола, и в десять раз больше, чем у нефти. Если бы требовалось создать идеальную молекулу для передачи энергии на Земле, то ею стала бы вода. Эти фазовые переходы приводят в действие погодные явления, которые сформировали развитие первых хрупких оседлых сообществ.

Например, одно из таких мощных погодных явлений – восточноазиатский муссон, который вызывается разницей температур над Тихим океаном и над Восточной Азией. Он так силен, что, для того чтобы справиться с его осадками, Китаю в XXI веке пришлось построить плотину «Три ущелья», и это дает некоторое представление о том, насколько разрушительным оказывался он для первых китайских сообществ.

Чтобы понимать, с чем сталкивались эти сообщества, полезно знать, как ведет себя этот муссон. У него есть летняя и зимняя фазы. Летом тропические бури создают полосу дождей вдоль побережья с юго-запада на северо-восток Китая, вплоть до Японии, принося Мэйю, «сливовый дождь». Эти бури высвобождают огромное количество энергии. Экваториальный воздух от Индонезии и Калимантана приносит воду в Китай. Тем временем над Тибетским нагорьем воздух всасывается огромным антициклоном; при этом порождаются бури, которые проливают дожди в заливе Янцзы. По мере продвижения всего фронта на северо-восток он переключается с Янцзы на бассейн Хуанхэ, сохраняясь до конца сентября. Во время зимней фазы огромная область высокого давления над Сибирью выталкивает холодный воздух на юг, заменяя тропические штормы, высушивая и охлаждая при этом Северный Китай. Затем холодный воздух обрушивается на Тибетское нагорье, сталкиваясь с влажным теплым воздухом с юго-востока, порождая зимние штормы и всплески холода над Южно-Китайским морем. Цикл повторяется.

В основе развития раннего китайского общества лежало распределение дождей и ветров, связанное с этим муссоном. История Китая началась на севере, где муссон контролировал гидрологию реки Хуанхэ. Неолитические сообщества стали появляться в среднем течении реки примерно в середине пятого тысячелетия до нашей эры: их кормили низкоинтенсивное земледелие, скотоводство и собирательство. Эти неолитические культуры распространились на северо-восток Тибетского нагорья между четвертым и третьим тысячелетиями до нашей эры, когда обильные дожди и теплый климат способствовали увеличению сельскохозяйственного производства. Сердцем китайского земледелия стало Лёссовое плато – большая платформа размером с Францию и высотой в тысячу метров, которая простирается над средним течением реки. Это крупнейшее подобное образование на планете. Плато покрыто несколькими сотнями метров лёсса – рыхлой породы из мелких желтых зерен, принесенной в основном ветрами из пустыни Гоби во время зимней фазы восточноазиатского муссона. Когда этот материал попадает в Хуанхэ, он находится во взвешенном состоянии, придавая реке тот цвет, благодаря которому она получила свое название[8].

За столетия муссоны меняли силу и место, преобразуя среднее течение реки. Долговременные сдвиги в количестве осадков меняли растительность. В течение большей части четвертого тысячелетия до нашей эры область среднего течения Хуанхэ была влажной, однако с третьего тысячелетия дожди сместились южнее. Возникшая засуха вынудила население спуститься по долине ниже, в то время как выше по реке люди частично перешли обратно от богарного земледелия к скотоводству.

Похолодание и высыхание Северного Китая создали переходную зону, прорезающую Лёссовое плато с северо-востока на юго-запад и отделяющую область степных выпасов от области оседлого земледелия. С тех пор кочевники заняли среднюю и северную части бассейна, а земледельцы отходили на юго-восток, продолжая экспансию в нижнем течении реки. Эта граница перемещалась в течение всей истории Китая вслед за изменениями в муссонах. Более влажный климат означал, что можно обрабатывать больше земель в верхнем течении Хуанхэ. Более сухой климат отодвигал эту границу вниз по течению.

С каждым таким колебанием Желтая река была свидетелем очередного перехода между оседлыми земледельцами и степными кочевниками. Взаимодействие между ними на границе усиливало воздействие муссонов. По мере того как земледелие входило в зону более грубых отложений и выходило из нее, менялось количество грязи и наносов, смываемых муссонными дождями в воду, а это меняло темп подъема речного дна в результате отложений. Это затрагивало скорость прорыва природных заграждений ниже по течению и в результате подтолкнуло население к строительству искусственных преград для защиты сельскохозяйственных полей. Пример восточноазиатского муссона показывает тот сложный путь, по которому масштабные погодные явления могли вызывать как долговременные перемены в ландшафте, так и реакцию населения.

То, что справедливо для Китая, справедливо и для большинства обществ планеты. Штормы, ураганы и муссоны питаются энергией, которую выделяет водяной пар, конденсирующийся дождем или снегом. Эти мощные погодные явления способны преобразовать окружающую среду с помощью наводнений или засух, и их действие может разрушать деятельность людей. Первые сообщества приспособились в ответ, начав процесс развития институтов для управления этой нестабильной средой, который продолжается по сей день.

ПАМЯТЬ

Принципиальная борьба с водой никогда по-настоящему не утихала с тех пор, как она впервые началась на берегах Персидского залива. Многочисленные переходы от кочевничества к оседлому образу жизни, от охоты и собирательства к земледелию, от мелких сельских общин к производительному специализированному урбанизированному обществу оказывались серьезными потрясениями. Отдельные люди могли переживать их как постепенные преобразования, но для существования Homo sapiens они становились шокирующими событиями. С того момента своей истории, как человек разумный решил остаться на одном месте, окруженный изменяющейся средой, он начал бороться с водой – фактором, способным разрушать и даровать жизнь.

Первоначальные отношения воды и общества имеют большое значение, потому что они оставили глубокие культурные следы, которые с тех пор направляют и вдохновляют приспосабливаемость человека. Например, если учесть вышеописанный опыт китайских сообществ, неудивительно, что в этой культуре изобилуют мифы о воде, отражая роль водного ландшафта для самосознания китайцев. В одном китайском мифе рассказывается, что мир образовался из тела великана, кровь и вены которого превратились в воду и реки. В другом – как небесный верховный владыка Нефритовый император поручил четырем драконам принести воду людям. Их звали Длинный, Желтый, Жемчужный и Черный. После того как драконы не послушались, он запер их в горах, и те превратились в реки – Янцзы, Хуанхэ, Чжуцзян и Амур[9] – масштабные исторические источники воды для сельского хозяйства. Таковы культурные следы великого восточноазиатского муссона.

Китайская культура не одинока в своих взаимоотношениях с водой. Дошедшие из прошлого легенды отражали проблемы общества, связанные с непреодолимой силой воды. Например, в качестве базового мифа широко известны повествования о наводнениях. Ленапе (делавары), коренные обитатели Манхэттена, считали, что являются потомками людей, спасшихся во время великого потопа на спине огромной черепахи, которая доплыла за птицей до суши. Навахо полагали, что происходят от людей-насекомых, изгнанных богами, которые наслали на них воду; в побеге их предков вела за собой ласточка. Оба народа нашли в истории о воде мощный источник самосознания.

Когда в XVI веке Кристобаль де Молина и Педро Сармьенто де Гамбоа разговаривали с инками, они узнали о наводнении Уну-Пачакути, покрывшем земли вокруг Кито. Народ майя рассказывает аналогичные мифы о потопе, который уничтожил человеческий род и установил новый порядок. В скандинавских мифах один из инеистых великанов Бергельмир пережил потоп с женой, построив лодку. Даже племена австралийских аборигенов, изолированные на своем континенте в течение пятидесяти или шестидесяти тысяч лет, рассказывали в своих древних песнях о временах, когда большая часть побережья была сушей, и о том, как воды покрыли ее. Маловероятно, что все эти мифы о потопе относятся к единому воспоминанию о реальности – например, к таянию после последнего оледенения. Однако такой широкий набор повествований, связанных с водой, свидетельствует о том, насколько сложно было первым сообществам приспособиться к таким катастрофам.

В частности, старейшие воспоминания человечества об отношении к воде – это истории из Месопотамии. На знаменитой табличке из Ниневии схематично изображена карта с рекой Евфрат, протекающей через Вавилон. Ниже города река становится маршами, каналом и, наконец, морем. Одно изображение – несколько выдавленных знаков на необожженной глине – показывает значимые для ранних сообществ элементы: река и водный пейзаж как системы, единые с жизнью организованных людей.

Бессмертную современную славу таким месопотамским документам принесла, в частности, одна табличка с эпизодом из аккадского эпоса, где главный герой Гильгамеш встретился с героем Утнапишти. Последний рассказал Гильгамешу, как спасся от потопа, построив корабль, как получил божественное поручение спасти животных, как долго плавал, выпускал голубку для поиска суши и, наконец, пристал к горе. Это была история Ноя из Ветхого Завета.

Когда в 1872 году ассириолог Джордж Смит объявил об этом открытии, оно поразило общественность подобно удару молнии. Люди Викторианской эпохи восприняли его как подтверждение библейской истории, исходящее из времен за тысячу лет до создания Ветхого Завета. Всемирный потоп – колоссальное наводнение, которое, согласно Библии, привело к разрушительным последствиям для доисторического общества. Сорок дней и сорок ночей неправдоподобно старый Ной, его семья и по семь пар всех животных планеты плавали в ковчеге, пока по велению Господа «разверзлись все источники великой бездны, и окна небесные отворились»[10]. Аккадская история об Утнапишти и потопе заворожила мир. Газеты бросились за сенсацией. В лирическом энтузиазме и Daily Telegraph, и New York Times написали: «До прошлой недели история завидовала романтической выдумке; но сейчас, благодаря мастерству ученого из Британского музея, она подарила миру небольшой рассказ, гораздо более удивительный и занимательный, нежели любое художественное произведение».

Тот факт, что общества создали такие сложные аллегории о взаимоотношениях между мощной неукротимой силой окружающей среды и обществом, поддерживает основной вывод: история борьбы с водой – основа организованного общества, и она началась, когда люди остановились и заметили, что вода вокруг них движется.

Глава 2. Возвышение водного государства

ВОДА И ГОСУДАРСТВО

Начиная с пятого тысячелетия в истории начали оставаться следы самых первых государственных образований. Государства создавали общества, которые порождали искусство, науку и письменность. На эти следы можно опереться, чтобы показать, как развитие самых ранних государств формировалось теми водными условиями, в которых они развивались.

Сейчас слово «государство» вызывает в воображении современные идеи политического представительства или огромные бюрократические институты, однако ранние государства, где развивались оседлые сообщества, нельзя сопоставлять по размеру с современными. Тем не менее у них есть общие черты, включая армию и способность собирать подати и перераспределять ресурсы. Они воевали друг с другом, занимались дипломатией, полагались на идеологию для укрепления верности и на администрацию для управления межплеменными отношениями. Хочу уточнить, что появление государств – вовсе не неизбежный процесс. По сути, многие общества оставались без государства вплоть до XVIII века, выживая в виде мелких самодостаточных сообществ или кочевых племен. Некоторые из них до сих пор обходятся без государства. Однако общества, организованные в государства, в конце концов вытеснили все остальные.

Сначала были шумерские города-государства, за которыми последовало Аккадское царство. Их общую месопотамскую цивилизацию часто именуют «цивилизацией речных долин», поскольку она развивалась по берегам рек Тигр и Евфрат – точно так же, как египетское государство позднее развивалось вдоль Нила, а государства Ся и Шан – вдоль Желтой реки. Однако узкий взгляд, который приписывает происхождение государства исключительно управлению водой, не имеет эмпирических обоснований. Как раз наоборот: крупные реки не являются необходимостью для объяснения возникновения крупных государств. Например, управление водой не находилось в основе лесной цивилизации майя; не приходилось иметь дело с реками и государствам Северной Месопотамии. И наоборот, веками вдоль рек продолжали существовать сообщества, обходившиеся без государства. Оказывается, что «цивилизация речных долин» – это географическая характеристика, а не объяснение, почему возникли государства.

Однако объяснять, почему что-то происходит – не то же самое, что объяснить, как это происходит. Водные условия, в которых развивалось государство, тесно взаимодействовали с его институтами. Вода движется. Действия тех, кто живет выше по течению, сказываются на тех, кто живет ниже. Людям приходилось работать совместно, чтобы реагировать на мощь воды. В мире, пропитанном водой, оседлый образ жизни поощрял сотрудничество, и государства – каким бы образом они ни возникли – должны были приспосабливаться к этому. В этом смысле Месопотамия действительно стала местом, где развивались первые водные государства.

В повествовании о Тигре и Евфрате проявляется тесная взаимосвязь между природой государства и тем, как развивался водный ландшафт. Вода подчинялась граничным условиям, которые налагала климатическая система. Напротив, люди организовывали государства, чтобы реализовывать коллективную мощь и менять окружающую среду себе на благо. Условия окружающей среды не вызывали подъем государства, но они способствовали его формированию. История Месопотамии – от первого города через множество конкурентов до первой империи – это история взаимодействия воды и государства.

СРЕДИЗЕМЬЕ

Эта территория была когда-то известна под названием Эль-Джазира, «остров» между двумя реками. Слово «Месопотамия» происходит от греческих слов μέσος «середина» и ποταμός «река». Впервые это название появилось в книге об Александре Македонском, написанной греческим историком Аррианом во II веке.

Реки Тигр и Евфрат – главные герои истории Ближнего Востока со времен неолита. Здесь появились первые государства, и само собой подразумевается, что поведение рек вносило свой вклад в их формирование. Истоки их были окутаны тайной. В вавилонском мифе «Энума Элиш» Тигр и Евфрат вытекают из глаз убитой богом Мардуком водной богини Тиамат – воплощения первобытного хаоса. Однако настоящие истоки рек гораздо менее мифичны, хотя и столь же могущественны. Вода, которая их питает, – результат сложного взаимодействия между циркуляцией атмосферы и близлежащим Средиземным морем.

Климат Земли более или менее находится в состоянии, которое ученые называют радиационно-конвективным равновесием, благодаря двойной роли воды как парникового газа и переносчика скрытой теплоты, которая выделяется в атмосферу при конденсации пара в дождь. И тот и другой эффект зависят от количества водяного пара в воздушном столбе, которое в значительной степени определяется количеством испарений с поверхности; последняя же величина зависит от солнечного света, достигающего земли. Поэтому температура такого столба воздуха зависит в основном от количества солнечного света, который попадает на поверхность в этой конкретной точке.

Поскольку интенсивность солнечного света на полюсах меньше, а на экваторе больше, возникающая разница между севером и югом создает циркуляцию воздуха: более холодный и тяжелый воздух направляется к тропикам, а более теплый и легкий воздух двигается над ним к полюсам. Однако воздух, движущийся к полюсам, приближается к оси вращения планеты, что приводит к ускорению в восточном направлении относительно поверхности планеты (такое же сохранение углового момента, как в фигурном катании: когда спортсмен прижимает руки к телу, скорость его вращения увеличивается). В результате в атмосфере на широте около 40 градусов и на высоте примерно в 10 километров возникают мощные потоки, движущиеся со скоростью в 180 километров в час относительно поверхности.

Это высотное струйное течение огибает весь земной шар; сильнее всего оно зимой, когда разница в температурах между экватором и полюсом наибольшая. В это время ядро течения становится крайне нестабильным, растут возмущения, появляются полосы различных метеоусловий, области пониженного и повышенного давления, связанные с привычными циклонами и антициклонами погодных карт. Эти полосы турбулентности и неустойчивости – «пути ураганов». Зимой такие ураганы, возникающие вокруг струйного течения, входят в бассейн Средиземного моря и двигаются по оси моря с запада на восток. Этот вторичный путь ураганов проходит над теплыми водами, которые действуют на них как топливная форсунка.

Когда эти ураганы приближаются к юго-восточному углу моря, те из них, что поворачивают на север, забирают влагу из Восточного Средиземноморья и обрушиваются на хребет Тавр в южной Турции и горы Загрос на востоке Ирака и западе Ирана, высвобождая воду. Те, что двигаются на юг, проходят над сухой и жаркой Синайской пустыней, почти не принося дождей, и поэтому зимние осадки распределяются по очень крутому градиенту в направлении с севера на юг – через Месопотамию и Левант. Летом пути ураганов ослабевают. Местные погодные условия становятся сухими, поскольку индийский муссон порождает крупномасштабные стоячие волны в атмосфере, в частности в области высокого давления над Месопотамией, где постоянно не бывает дождей.

Такие годовые циклы влияли на течение Тигра и Евфрата, с которым сталкивались первые сообщества Месопотамии. Реки питались обильными зимними осадками в северных горах и пересекали неизменно засушливый юг. Несмотря на близкие истоки, реки оказались не одинаковыми. Евфрат обладал относительно стабильным течением и (до инженерных проектов) относился к анастомозирующим рекам: этим термином в гидрологии называют реки с многочисленными соединяющимися и разъединяющимися руслами. Тигр был минимум в полтора раз крупнее, поскольку в него также впадали притоки с гор Загрос. Количество взвешенных в его воде частиц было втрое больше, чем в Евфрате, что превращало его в опасную грязевую реку. Его разливы были так сильны, что могли затопить большинство искусственных сооружений древности. Будь у людей выбор, им было бы проще отнять чужую территорию вдоль по Евфрату, нежели копать канал для воды от Тигра.

Обе реки текли по плодородной равнине. Даже с ограниченными технологиями, доступными в древности, один только Евфрат мог обеспечить орошение миллиона гектаров с лишним. Если бы удалось приручить обе реки, то в принципе можно было добиться площади в три миллиона гектаров. Но здесь появлялась проблема, одинаковая и для Тигра, и для Евфрата. Обе реки обладали пиком течения весной, когда таял снег, оставленный в горах зимними ураганами. В результате распределение их потоков не соответствовало потребностям сельского хозяйства: разливы могли происходить тогда, когда зерно уже созревало для уборки. Это означало, что земледельцам пришлось проделать большую работу, прежде чем месопотамская равнина стала благоприятной средой для сельского хозяйства. И от этого зависело развитие первого государства.

ИРРИГАЦИЯ

Ниже богарного севера Тигр и Евфрат выходят из своих долин и оказываются на равнине. Их уклон был крайне мал: на каждый километр своего пути к Персидскому заливу они опускались максимум на 5—10 сантиметров. Равнина была настолько плоской, что если бы земледельцы попробовали использовать ее наклон для ирригации, то для создания достаточного давления им пришлось бы копать каналы длиной более сорока километров. Ни у одного отдельного сообщества в пятом тысячелетии до нашей эры не было достаточно рабочей силы и контроля территории, чтобы реализовать такой проект. Однако в данном случае решение предложила сама природа.

На равнинах обе реки замедлялись. Они становились неустойчивыми, извивались, увеличивая с каждым изгибом свою длину, часто затапливая местность вокруг. Поскольку с гор спускалось много наносов, то каждый разлив поднимал берега и дно реки. Со временем реки создали природные дамбы и начали течь на несколько метров выше окружающей равнины. Появился ландшафт поднятых берегов. В направлении, перпендикулярном потоку, уклон был гораздо сильнее, чем уклон в сторону Персидского залива.

Люди – особенно в нижней разветвленной части Евфрата – воспользовались этой ситуацией. В этих сообществах рыли короткие ирригационные каналы, которые отходили от верхней части поднятого берега и вели вниз по склону; такого перепада высот было достаточно для орошения. Эти каналы располагались примерно в трехстах-четырехстах метрах друг от друга. Со временем наносы от разливов заполнили пространство между ними, создав узкие полосы обрабатываемой земли шириной в несколько километров вдоль всего течения реки. Природа ландшафта сформировала способ земледелия.

Пространство между каналами определяло длинные поля площадью примерно 30–40 гектаров, которые создавали «елочнообразную» структуру вдоль реки. Некоторые из длинных полей делились на участки площадью около двух гектаров.

Такие поля можно было вспахивать с помощью больших плугов, запряженных несколькими волами: в получавшиеся продольные борозды заталкивали семена. Влияние на продуктивность было колоссальным: в то время как богарное земледелие на севере давало 2–3 зерна на каждое посаженное, что едва обеспечивало выживание, система на юге в идеальных условиях давала урожай сам-двадцать или сам-тридцать, то есть вдесятеро больше.

Проблема заключалась во времени появления воды. Когда требовалось орошение, поток был слабым, а пика достигал тогда, когда нужно было собирать урожай, а не поливать поля. Если бы отводящие каналы оказались слишком мелкими, рассчитанными на слабый поток того времени, когда вода должна была попадать в ирригационную систему, они переполнились бы во время паводка, поставив под угрозу весь урожай. Решение заключалось в том, чтобы сделать каналы достаточно глубокими (чтобы они могли удержать воду при разливе), а затем использовать временные конструкции – дамбы из глины и тростника – чтобы поднять уровень воды во время маловодья.

Такой подход трудоемок. Каналы нужно постоянно углублять. За почвами требовался уход, потому что вода, подаваемая на поля, испарялась, оставляя после себя соли, а высокий уровень грунтовых вод не позволял воде вымывать эти соли. Таким образом водный ландшафт сформировал несколько особенностей деятельности сообществ в Южной Месопотамии: тип выращиваемых культур, обслуживание ирригационной системы, методы вспашки. Такая деятельность требовала, в свою очередь, определенных институтов и социальной структуры. Вокруг прогнозируемого и ограниченного по времени набора задач нужно было организовать календарь. Разнообразие деятельности привело к специализации труда, что способствовало более эффективному производству. Концентрация населения помогала специализации. Стало проще собирать налоги и распределять пищу. Население росло. Деревни превращались в городки. Городки – в города. Появилось чиновничество. С самого возникновения шумерских городов-государств их жизнь определялась рекой.

Следует заметить, что такие процессы были характерны не только для Месопотамии. На другом конце света наносы в среднем течении реки Хуанхэ оседали, поднимая русло реки. В конце концов, русло прорывало природные границы, появлялся новый рукав, а старый оставался позади. Затем цикл начинался снова.

Как обсуждалось в предыдущей главе, количество взвеси, спускающейся по Хуанхэ, зависело от условий восточноазиатского муссона. Во времена прохладного и сухого климата второго и первого тысячелетий до нашей эры луга удерживали большую часть лёсса и контролировали осаждения. Когда муссон смещался к северу или к югу, за ним следовала и растительность на лёссе, меняя количество и скорость осаждений. Общество и река здесь тоже начали ненадежно сбалансированный танец, после начала которого партнеры уже не могли освободиться.

Такое сложное взаимодействие между мощным муссоном и сельским хозяйством преобразовало реку Хуанхэ, сделав ее куда более проблемной для китайского государства, чем Евфрат для месопотамских государств. Земледелие оказывалось крайне уязвимым перед постоянными прорывами природных дамб: даже самым ранним сообществам приходилось вмешиваться и управлять рекой. Хотя никаких археологических останков предполагаемой первой китайской династии Ся (второе тысячелетие до нашей эры) и не найдено, мифы и легенды дают некоторое представление, какие проблемы представляла окружающая среда для тех первых сообществ. Юй Великий, легендарный основатель Ся, якобы осушил Великую Китайскую равнину, проложив девять водных путей к морю, и, по словам более позднего философа Мэн-цзы, «вода, протекавшая по земле, – то, что сейчас является реками Янцзы, Хуайхэ, Хуанхэ и Ханьшуй». Рассказы о Юе укоренили управление реками в легендах, напоминая всем, какие отношения с водой лежали в основе китайского государства.

Как и в Южной Месопотамии, сообщества Северного Китая столкнулись со сложной водной средой. Конфигурация реки не определяла однозначно путь, по которому они двигались. Однако она формировала этот путь.

ПЕРВЫЕ ГОРОДА

Древнейшим городом считается Урук в Южной Месопотамии: он основан почти за тысячу лет до великих пирамид Древнего царства в Египте, за две тысячи лет до Троянской войны и за три тысячи лет до Римской республики. Он просуществовал невероятные четыре тысячи лет, пока его не забросили в IV веке нашей эры. Урук был знаменит своими могучими стенами длиной в десять километров и высотой в семь метров, построенными якобы самим царем Гильгамешем. Урук вырос из первых поселений, возникших в нижнем течении Евфрата. К четвертому тысячелетию он стал важным религиозным центром, который посвятили богам Ану и Инанне[11].

Вода не только способствовала формированию тех или иных видов деятельности государства – календаря, общественных работ и так далее. Важно, что она сформировала еще и структуру общества. Благодаря системе дамб производительность сельского хозяйства резко возросла. Однако в раннем Уруке это богатство оказывалось не у частных лиц. Основными землевладельцами были храмы. По мере роста урожайности храмы становились крупнее, они стали организовывать работу на длинных полях: набирали работников из местного сообщества, выплачивая им за труд зерновой паек. То, что не использовалось для пайков, собирали, централизовывали и вкладывали в строительство общественных зданий или пускали на оплату управленческой элиты, укрепляя государство.

Ранние храмы были глобальными институтами, они предназначались для того, чтобы охватить большую часть жизни человека. Это было местом для хранения продуктов, встреч, поклонения и административным центром. Храмы имели власть над людьми, могли даже управлять трудовой повинностью, потому что считалось, что они заступаются за людей перед богами. И это заступничество тоже было связано с водой.

Доминировавшая в Южной Месопотамии цивилизация шумеров воспринимала реальность теократически. Причинами всех событий оказывались действия богов, давших власть храмам. Особенно верно это было для водного ландшафта. Например, когда на Тигре был весенний паводок, то красные мутные воды разлива означали, что Энлиль, бог земли и бурь, лишил невинности богиню Нинхурсаг, «госпожу горы». Люди выполняли трудовые повинности и платили подати, потому что храм был средоточием божественной силы.

В одном из старейших аккадских эпосов «Атрахасис», обнаруженном среди табличек древней библиотеки Ашшурбанипала в Ниневии, в мире, где еще не было людей, боги образовывали иерархию: мелкие боги были вынуждены содержать каналы под руководством бога Эннуги, управляющего каналами. В конце концов уставшие от работы боги создали людей, которые копают землю вместо них. Иными словами, авторы «Атрахасиса» считали, что люди существуют для борьбы за управление водой. Именно это дало власть храму.

Со временем избыточная производительность сделала городскую жизнь более привлекательной. К началу третьего тысячелетия до нашей эры в городах жило 80 % населения – это даже больше, чем сегодня. На пике своего развития в третьем тысячелетии Урук занимал площадь в два с половиной квадратных километра, а его население составляло около ста тысяч человек. Это был самый крупный город Месопотамии, и Вавилон превзошел его только спустя две тысячи лет.

При системе дамб обрабатываемая земля шла узкой полосой вдоль реки. Когда Урук рос, он начал сталкиваться с ограничениями своего непосредственного окружения. Кроме того, обществу с растущим благосостоянием и мощью нужно было дерево, металлы и драгоценные камни, которых не было в Нижней Месопотамии, и их приходилось ввозить. Простейший способ торговать – использовать речной транспорт. Система каналов стала транспортной сетью.

К этой начальной системе торговли трудно применять современные представления о рыночных силах: ведь торговля была централизованной, потому что государство контролировало тот излишек, которым оплачивался импорт. Однако имелись и некоторые узнаваемые черты современных рынков. Торговля вдоль рек зависела от торговцев, которые на время путешествия неминуемо избегали централизованного контроля. Изображения на печатях позволяют предположить, что при обмене товаров они вели себя как рациональные агенты в современном экономическом смысле – чувствительные к цене и прибыли.

Управление водными ресурсами позволяло не только накопить излишки для поддержки государства, но и создавать условия для возникновения первых дальних рынков. Поскольку торговля неизбежно сокращала расстояние между городами вдоль системы дамб, увеличивалась конкуренция. Во время раннединастического периода между XXVIII и XXIV веками до нашей эры доминирование Урука было нарушено рядом других городов-государств сопоставимого размера и статуса. Они конкурировали друг с другом за лидерство в Шумере.

Отношения между городами определялись сетью каналов, где они стояли. Государство, расположенное выше по течению, может отрезать воду ниже по течению, что позволяет контролировать соседа. Разрушительную силу воды можно использовать в качестве оружия. Здесь произошел старейший известный конфликт между государствами – Лагашем и Уммой.

Лагаш располагался между современными Багдадом и Басрой – в юго-восточной части нынешнего Ирака, недалеко от Персидского залива и Элама. Его религиозный центр Гирсу был зажат между Уммой, древним городом к северо-западу, и союзниками Уммы – Уром и Уруком, находившимися юго-западнее. Объектом споров Лагаша и Уммы стала территория в несколько тысяч гектаров под названием Гуэдена, что переводится как «край равнины». Это было «любимое поле» бога Нингирсу[12]. Может показаться, что несколько тысяч гектаров – это немного, однако площадь в данном случае – обманчивая мера: когда орошаемые земли расположены по берегам реки, богатство государства заключено не в площади, которую оно контролирует, а в длине берегов, находящихся в его распоряжении. У города Умма был доступ к двумстам тысячам гектаров, но обрабатывал он всего двадцать тысяч, потому что не получалось отойти от береговых дамб больше чем на полкилометра. Даже небольшие участки земли могли стать серьезным поводом для войны.

Конфликт разыгрывался на протяжении нескольких поколений. В изложении Гирсу (победившей стороны) дело обстояло так: Умма арендовала часть земли Нингирсу, но не смогла оплатить аренду, причем накопился фантастический долг в четыре с лишним триллиона литров ячменя. Трудно согласиться с реальностью такой величины: она соответствует годовой процентной ставке в 50 % за сорок лет. Однако то, что Умма не смогла расплатиться, видимо, верно. Чтобы избежать выплаты долга, она начала войну. Поскольку город находился выше по течению, его стратегия заключалась в том, чтобы отвести от Гирсу оросительные воды, уничтожив тем самым его земледелие. В ответ Эанатум I, царь Лагаша, начал строительство шестидесятикилометрового канала, несущего воду «из Тигра в Нун-канал». Вероятно, подразумевается Шатт эль-Гарраф в Ираке – древний водный путь, который до сих пор соединяет Тигр и Евфрат. В конце концов Лагаш победил Умму и вернул себе землю.

Этот конфликт имел серьезные непредусмотренные последствия. Канал Эанатума перебрасывал воду из бассейна Тигра, однако объем воды намного превышал потребности Гирсу. В результате поднялся уровень грунтовых вод, что привело к засолению почвы. Засоление – это процесс, при котором находящиеся в воде магний, кальций и натрий накапливаются в почве, связываясь с глиной и делая почву непроницаемой. В таких условиях растениям трудно прорастать, а корни не могут вбирать питательные вещества. Земледельцы пытались выщелачивать почву, вливая в нее больше воды, выращивать растения с глубоко уходящими корнями, чтобы высушить почву, но безрезультатно. Засоление остановить не удалось. Воздействие на продуктивность было катастрофическим. В XXV веке до нашей эры урожайность составляла более двух с половиной тонн с гектара. К XVIII веку – менее девятисот килограммов с гектара, и этого уже не хватало для содержания сложной административной системы. Шумерский контроль над Южной Месопотамией рухнул.

Вода не только сформировала среду, в которой развивались и конкурировали могущественные государства, но и посеяла семена их разрушения.

ПРОКЛЯТИЕ АККАДА

Со временем изменения водного режима были в силах спровоцировать не только перемены в обществе, но и развитие новых государственных институтов. Например, изменения количества осадков в Месопотамии могли ощущаться на протяжении сотен и даже тысяч лет. Почему климатическая система должна меняться в таких масштабах времени, неясно: это не результат воздействия какой-то очевидной внешней силы. Как и в случае позднего дриаса, это, вероятно, было результатом сложных взаимодействий между океанской циркуляцией, изменчивостью атмосферы и ледяным покровом. Итогом стало уменьшение количества осадков на 30 и даже на 50 %, которое могло сохраняться в течение десятилетий и даже столетий в некоторых частях Средиземноморья.

Эти перемены оставили многочисленные следы в археологической летописи. Во время экспансии Урука в середине четвертого тысячелетия до нашей эры колонии южных городов начали выращивать пищу на богарном севере. Некоторые поселения достигли значительной величины, однако длительный засушливый период в конце четвертого тысячелетия привел к исчезновению многих из этих сообществ. Начиная с XXIX века до нашей эры количество осадков в этом регионе стало увеличиваться, достигнув максимума примерно в XXVII веке. В этот период действительно началась урбанизация и политическая интеграция.

Влияние воды на государство основано на его уязвимости. Когда государства географически ограничивались одним производящим сообществом, их уязвимость была в значительной степени экономической: решающими факторами, которые определяли продуктивность земледелия и количество излишков у государства, были доступность воды и время ее появления; наводнения могли уничтожить часть резерва, на который опиралось государство. Но по мере усложнения государства усложнялись и способы того, как вода могла повлиять на стабильность государственных институтов. Первоначальное возмущение, локализованное в природе, могло запустить цепочку событий, далеко отклоняющихся от исходной проблемы.

На севере преобладали богарное земледелие и скотоводство, однако их продуктивности редко хватало для поддержания роста государства. Центром благосостояния оставалась Южная Месопотамия. Когда на севере возникало государство – например, Эбла во второй половине третьего тысячелетия до нашей эры на территории современной Сирии, – оно полностью зависело от существования мощных торговых партнеров на юге. И тем не менее между XXVII и XXVI веками до нашей эры несколько городов на севере достигли значительного размера и богатства. Этот рост продолжался во время конфликта Уммы и Гирсу, пока в конце концов не возникла первая империя в истории.

Около 2350 года Саргон Великий создает Аккадскую империю.

Понесла меня мать моя, жрица, родила меня втайне. Положила в тростниковый ящик, вход мой закрыла смолою, Бросила в реку, что меня не затопила[13].

Это не начало истории Моисея из библейской книги «Исход», а легенда о рождении Саргона, появившаяся примерно на тысячу лет раньше. Из своего города Аккад Саргон начал беспрецедентную военную кампанию, завоевав большую часть Вавилонии. Затем он объединил Южную Месопотамию, победив Урук и некогда великие шумерские города-государства, а потом отважился подняться по Евфрату на тысячу километров на север, покорив на своем пути все, включая Эблу.

Империя Саргона больше основывалась на торговле, чем на подчинении. Он хотел получить богатство, не особо стремясь к административному контролю, и в основном опирался на уже существовавшие органы управления. В середине XXIII века его преемники расширили Аккадское царство, полностью включив Северную Месопотамию с ее экономикой, основанной на богарном земледелии. Нарам-Суэн, внук Саргона, распространил владычество Аккада на юго-запад нынешнего Ирана, северо-восток Ирака и даже северо-восток Сирии, стандартизировав все административные институты и обложив податью все районы империи. Всю сеть аккадских государств объединяли водные пути – соединительная ткань этой огромной империи. Торговля зерном была централизованной, а пути, по которым шли металлы и другие товары, тянулись в Оман и даже в дельту Инда.

Проблема такой сложной системы, опирающейся на торговлю в обширном регионе, заключалась в следующем: она была уязвимой для потрясений в любом из уголков. Например, в XXIII веке, примерно через сто лет после создания Саргоном Аккадской империи, северные равнины снова высохли. Как уже случалось раньше, изменение количества осадков ухудшило продуктивность богарного земледелия. Для управления Северной Месопотамией (территорией в три миллиона гектаров) требовались армия, управленческий аппарат, транспортная инфраструктура. Без производства излишков сложную систему управления поддержать нельзя.

Империя быстро распалась. Например, в долине реки Хабур на северо-востоке Сирии люди внезапно забросили свои деревни, оставив недостроенные сооружения. В результате эффекта домино централизация распределения зерна рухнула. Государство вышло из-под контроля. Из-за высокой степени интеграции воздействие распространилось во всей империи. Текст «Проклятие Аккада», созданный позднее во время третьей династии Ура, интерпретирует эти события как гнев бога Энлиля, поразивший Аккад. Рассерженный бог наслал на землю голод и засуху: «Словно это было до времен, когда строили и создавали города, обширные пашни не давали урожая, на затопляемых местах не было рыбы, в орошаемых садах не было сиропа и вина, густые облака не давали дождя, не росло дерево машгурум».

Гибель империи ускорили также масштабные миграции, которые способствовали потере Аккадом связности и вызывали дополнительные волнения. На засуху отреагировали племена гутиев, населявшие горы Загрос. Они спустились с гор на равнины и захватили дороги и водные пути Аккадского царства, «набросились на землю, как мелкие птицы большими стаями». Они забирали местных скотоводов, в то время как остальное население отступало в города, надеясь выжить за счет городских садов. В итоге в Аккаде поменялась династия.

История гибели Аккадской империи впервые прямо отражает тесную связь между доступом к воде, государственным контролем и миграциями. Изменения в доступности воды могут ослабить развитое государство, но его окончательное крушение часто результат уязвимости чего-то другого. Столкнувшись с сильной засухой, население с менее развитыми институтами может не просто ослабнуть, но и вовсе не выжить. В этот момент единственная альтернатива – разорвать связь с окружающей средой и перебраться в другое место. Выясняется, что чаще всего вода оказывает глубокое и продолжительное воздействие не посредством наводнения, а путем перемещения людей. Этот урок будет повторяться на протяжении всей древности, найдя самое известное воплощение в крахе Западной Римской империи.

На протяжении двух тысячелетий государства развивались, потом воевали и в итоге рушились. На всех этих этапах решающую роль в архитектуре государств играло взаимодействие общества с водой. Рост политической сложности сделал отношения с водной средой более тонкими. Далее появилась геополитика воды.

Глава 3. Глобализация бронзового века

ТЕРРИТОРИАЛЬНЫЕ СВЯЗИ

Когда в мире движущейся воды появились оседлые общины, это запустило различные события, которые способствовали созданию государства и развитию все более сложных институтов. Периоды роста вдоль берегов и плодородных пойм великих рек Месопотамии становились прелюдиями к конфликтам и крахам того или иного рода. Однако размах событий, происходивших во время позднего средиземноморского бронзового века (второе тысячелетие до нашей эры), был беспрецедентным, он показывал, как вода могла играть решающую роль не только в формировании государства, но и в развитии региональных систем государств.

Во втором тысячелетии до нашей эры появилась обширная торговая и дипломатическая сеть связей между государствами Восточного Средиземноморья: Митанни, Ассирия и Эбла в Северной Месопотамии; Вавилония в Южной Месопотамии; Элам в Иране; Угарит на побережье Сирии; Микены на Пелопоннесском полуострове и на греческих островах; хеттское государство в Анатолии, Египет. Олово и медь, основные компоненты для получения бронзы, заставляли людей искать источники этих металлов везде, где есть месторождения, и торговать ими по большой территории.

Эти торговые пути с трудом поддаются реконструкции. Месопотамия могла получать олово из Анатолии, Афганистана или Центральной Азии – либо по суше, через северные горные хребты или Элам, либо по морю, через долину Инда и Персидский залив. Эта схема торговли не ограничивалась только металлом. Документы из Угарита, находящегося на территории современной Сирии, описывают суда, которые перевозили четыреста или пятьсот тонн груза. Однажды археологам удалось найти корабль XIV века до нашей эры, затонувший у побережья Турции[14]. Он перевозил не только медь и олово, но и груз других товаров, включая кобальтово-синее стекло, черное дерево, смолу, зубы гиппопотама, слоновые бивни, черепашьи панцири, страусовые яйца, специи и продукты питания – кориандр, инжир, виноград, миндаль, гранаты и оливки.

Этот мир был настолько глобализирован, насколько можно ожидать с учетом технологий того времени. Торговцы расширяли свои возможности, двигаясь по побережьям, рекам, горным перевалам и тропам, разыскивая и распространяя сырье и готовые изделия. В результате Ближний Восток стал частью обширной сети, протянувшейся от Балтики до Средиземного моря и от Атлантического океана до Черного моря.

В этой торговой системе вода играла центральную роль. Главными факторами, определяющими сельскохозяйственную производительность, были благоприятные осадки и управление водными ресурсами. Страна, богатая водой, могла содержать торговцев, моряков, дипломатов и – неизбежно – армию. У нее имелись ресурсы для развития церемониальной культуры, что требовало импортировать редкие материалы в большом количестве. Государства с ограниченными водными ресурсами (и, следовательно, без излишка силы) также могли подключаться к такому благосостоянию, добывая металлы или другое сырье или производя востребованные товары.

Государства в этой торговой сети стремились к специализации труда и территории, определяемой сравнительными преимуществами каждого общества, которые, в частности, устанавливались количеством осадков. Если торговля основана на способности некоторых стран производить сельскохозяйственные излишки, то, естественно, такая торговля также может оказаться уязвимой к долговременным переменам водного режима. Меньшее количество осадков в одном конце сети снизит урожайность. Без надлежащих запасов это приведет к коллапсу всей экономической активности, который далее распространится по сети, затрагивая далекие местности. Когда такой коллапс угрожал существованию людей, он приводил к миграции, превращая внутренние кризисы в международные.

Сложность отношений между водой и такой международной системой лучше всего видна на примере природного гегемона – Египта. В конце бронзового века Египет был чрезвычайно богат. В течение второго тысячелетия там прошло несколько миграций, вызванных как изменениями климата, так и огромным неравенством в богатствах Египта и других обществ. Источником благосостояния Египта была вода, а конкретно – Нил.

НЕОБЫЧНАЯ ЗЕМЛЯ

Нил – самая длинная река на планете, почти семь тысяч километров. В то время как реки Месопотамии питались средиземноморскими ураганами, истоки Нила находились гораздо дальше – в тропиках. В результате Египет стал пороговой территорией: примыкал к Средиземноморью, но обладал глубокими корнями в Африке.

В тропиках потоки воздуха из обоих полушарий сходятся к экватору в узкой полосе; здесь они нагреваются из-за интенсивного солнечного света и поднимаются, порождая высокие ураганы. В этих ураганах водяной пар конденсируется, превращаясь в дожди и высвобождая огромную скрытую энергию, которая направляет соответствующий поток воздуха на большой высоте в сторону полюса и к высотному струйному течению. Восходящая тропическая ветвь такой циркуляции известна под названием внутритропической зоны конвергенции; это узкая полоса дождевых облаков, окружающая планету. Именно здесь источник питания Нила.

Казалось, все направлено на обеспечение максимальной продуктивности от Нила. Эта полоса тропических осадков не является неподвижной. В течение года она регулярно перемещается туда и обратно через экватор примерно между пятью градусами северной и пятью градусами южной широты, следуя сезонному движению Солнца в зените. Озеро Виктория, исток Белого Нила на экваторе, получает более полутора метров осадков в год. Далее вода распространяется по обширному болоту Судд (от арабского слова «садд», который означает препятствие, потому что раньше этот малярийный район был непреодолимым) в долине Белого Нила, где частично испаряется. То, что остается, течет непрерывным потоком к Хартуму.

С приближением июня полоса дождя перемещается к северу над Эфиопским нагорьем, где уровень осадков достигает двух метров. Затем эта вода стекает по хребту Сымен вдоль Голубого Нила и меньшей по размеру реки Атбара, давая три четверти общего стока Нила. В Хартуме Голубой и Белый Нил сливаются в собственно Нил, который ниже Асуана протекает через долину и впадает в Средиземное море.

Такой годовой цикл как нельзя лучше подходил для земледелия: Белый Нил обеспечивал долине стабильный низкий поток во время посева, выращивания и сбора урожая; затем Голубой Нил приносил пиковый сток на расстояние четыре тысячи километров от озера Тана. К моменту, когда эти воды из Эфиопии затопляли в конце лета долину Нила, принося на местные почвы ил и питательные вещества, урожай уже был собран.

Когда Нил разливался, вода замедляла течение, а осаждение грязи создавало новые дамбы. Кроме того, в заводях собирался мелкий ил, а стоячая вода из заводей просачивалась под землю, создавая новые резервуары подземных вод. Они распространялись в стороны, пополняя болота по краям поймы. Это был плодородный, влажный, динамичный ландшафт. В отличие от рек Месопотамии Нилу не требовались ирригационные каналы для распределения воды, потому что разлив делал свое дело, выщелачивая почвы, добавляя питательные вещества и органику и предотвращая засоление. Не требовалась даже вспашка. Землепользование было относительно простым делом: люди сеяли с ноября по январь, как только отступали паводковые воды; культуры росли в основном на природных дамбах и равнинах; урожай собирали перед следующим разливом. Земледельцы могли чуть ли не просто бросать в нужное время семена на поле и ждать, пока они вырастут.

Однако инфраструктура все равно требовалась. Если нужно контролировать и оптимизировать скорость отложения питательных веществ, то сток воды требовалось замедлять. Однако используемое египтянами так называемое бассейновое орошение[15] было всего лишь системой управления, которая регулировала воду, а не ограничивала поток реки и не сражалась с ним.

Геродот называл Египет даром Нила. И это было действительно богатейшее государство. Если основываться на простых предположениях о количестве калорий, необходимых человеку, то можно оценить, что Египет был способен прокормить на своем ландшафте без создания масштабной инфраструктуры до пяти миллионов человек. Пять миллионов человек в третьем тысячелетии до нашей эры – это от трети до половины всего населения мира. Это просто колоссальная величина, тем более невероятная, что 95 % территории Египта покрывали пустыни, и все богатство создавала узкая полоска вдоль Нила.

НАРОД РЕКИ

Необычной египетскую историю делала та степень, в которой институты Египта были приспособлены к водному ландшафту страны. Государство, способное собирать, хранить и распределять пищу в масштабах долины Нила, могло также преодолеть и природное непостоянство воды. Производство приспосабливалось к конкретным водным режимам Нила, и существует немало указаний на то, что сельскохозяйственная система ориентировалась на комплексное управление.

Первое свидетельство заключается в том, что в Египте бронзового века наиболее распространенной разновидностью пшеницы была двузернянка (иначе – полба, или эммер). Двузернянка устойчива, способна переносить сильную засуху и влажность, и ее можно хранить, не удаляя шелуху, что защищает зерно от насекомых. Она была гораздо более трудоемкой в производстве и менее продуктивной, нежели пшеница свободного обмолота, ставшая предком современной твердой пшеницы, и поэтому ее доминирование свидетельствует о том, насколько были важны хранение и транспортировка. До появления денежной экономики богатством считались запасы зерна. В небольших сообществах хранение просто означало распределение запасов продовольствия с момента сбора урожая на весь год; однако для такого сложного общества, как египетское, хранение являлось формой финансирования: если в какой-то год урожай был ниже ожидаемого, то запасы, подобно банковскому счету, можно было использовать, чтобы поддерживать население.

Второе подтверждение того, что всей рекой управляли как единой системой – природа речного транспорта. Крупные хранилища помогали обществам переживать несколько лет засухи, но такая поддержка действенна только в том случае, когда запасы можно использовать лишь там, где это необходимо. Нил был судоходен от дельты до порогов. При низкой воде на преодоление семисот километров между Фивами и Каиром могло уйти два месяца, а во время паводка – всего две недели. В любом случае сухопутный транспорт был намного медленнее. Кроме того, транспортировка зерна по суше требовала кормить животных тем же самым зерном, и на больших расстояниях это было просто нерентабельно. Водный транспорт оказывался гораздо более эффективным.

Египет внедрил речную налоговую систему, которая поддерживала централизованное хранение и распределение продуктов питания в случае засухи или неурожая. Система продовольственной безопасности Древнего Египта опиралась на организацию экономики вокруг реки. Эта речная система, в свою очередь, повлияла на структуру общества. Имея возможность централизовать запасы зерна, царский двор мог прокормить в городах примерно 150 тысяч человек. Города производили различные изделия, которые использовались в культе власти правителя, а также для торговли, поскольку требовалось импортировать драгоценные камни и металлы. Таким образом, сельскохозяйственный и городской ландшафт составляли единое целое.

В Леванте или Месопотамии основным признаком урбанизации были городские стены; в Египте же город становился неотъемлемым компонентом ландшафта, поистине сельскохозяйственным государством. Последствия были глубоко политическими. Вместо городских границ у Египта были национальные границы, которые патрулировала армия. Интеграция ландшафта была такой сильной, что древние египтяне считали себя единым народом – в отличие от тех же городов-государств Месопотамии.

«Сказание Синухе», которое датируется примерно XIX веком до нашей эры, рассказывает, как Синухе, бывший приближенный фараона Аменемхета I, уехал из Египта после смерти своего царя. Прожив много лет на чужбине, он стал богатым человеком и главой бедуинской общины. В последнем трогательном обращении в старости Синухе тоскует не по городу и сообществу, а по Египту – своей родной земле[16]. Египет стал нацией. История, начавшаяся с определенного распределения осадков в тропиках, привела общество к появлению высшей абстракции: национального самосознания.

История гегемона, в высшей степени искусного в распределении имеющихся ресурсов, может привести к мысли о несокрушимости. Нил дал Египту силу, жизнь и единство, и это исключительное богатство и культурное превосходство привели к небывалому статусу в регионе. Иногда (в случае проблем с Нилом) в царстве наступали волнения. Однако самая глубокая уязвимость заключалась не в этом. Гегемоны существуют в некотором контексте. Они определяют господство в системе, где можно доминировать над другими. Если вода внутри границ давала Египту его мощь, то вода за их пределами угрожала отнять ее.

ЧУЖИЕ ПРАВИТЕЛИ

«И был голод в той земле. И сошел Авраам в Египет, пожить там, потому что усилился голод в земле той»[17]. Аграрное богатство Египта стало непреодолимым местным магнитом для соседних народов, особенно для тех, кто жил в полузасушливых ландшафтах Леванта. Согласно Ветхому Завету, Авраам переселился из Северной Месопотамии, страдающей от голода и засухи, в Ханаан: так когда-то назывался южный Левант.

Авраам искал землю обетованную, но жизнь, которую он тут нашел, была довольно опасной, поэтому он продолжал двигаться дальше, в итоге пройдя через пустыню Не́гев (в переводе с иврита «сухое место») в Египет. Ветхий Завет подчеркивает разницу в богатстве между Египтом и Левантом. Книга Исход, например, описывает обычных египтян как обладателей дорогих предметов. Самого Авраама фараон осыпал золотом и серебром и обеспечил его скотом и слугами[18].

В Библии встречаются несколько намеков на то, что геополитическая роль Египта в регионе была следствием этого богатства. Пример – история Иосифа, правнука Авраама. Согласно Книге Бытия, Иосиф оказался в Египте, потому что братья продали его группе мадиамских купцов. В конце концов его купила семья египетского чиновника. Когда фараону приснился сон, не поддавшийся толкователям, он послал за Иосифом. Во сне из реки вышли семь тучных коров, которые стали пастись на берегу. За ними появились семь тощих коров, которые съели тучных. Иосиф предсказал, что за семью годами обильных урожаев последуют семь лет голода.

Чтобы избежать катастрофы, Иосиф предложил то, что сегодня бы назвали национализацией земельной собственности. Земледельцы получали участки в обмен на плату: каждый год пятую часть урожая нужно отдавать государству, чтобы в случае надобности раздавать хранящееся зерно людям. Такая форма налогообложения помогала минимизировать риски засухи. Согласно Библии, фараон последовал совету Иосифа и таким образом спас свою страну. Стоит отметить, что сам Иосиф был из Ханаана, то есть спасителем Египта в этот момент оказался иммигрант.

Можно подумать, что это была просто необъективность еврейских составителей Ветхого Завета, однако факты заставляют предположить обратное. Египет, как это бывает с богатыми странами, привлекал людей, и его границы были открыты для мигрантов, которые стремились к благосостоянию. В Туринском царском папирусе, сборнике египетских правителей, перечислены примерно пятьдесят царей относительно короткого периода в конце Среднего царства. В частности, XV династия началась в 1663 году до н. э. и просуществовала до 1570 года до н. э. Египтянам эти необычные правители были известны как хека-хасут, или «правители чужих земель». В 300 году до н. э. живший при Птолемеях историк Манефон назвал их упрощенной формой: гиксо́сы.

Археологические данные свидетельствуют, что гиксосы были ханаанеями: их дома походили на жилища тех времен, обнаруженные в Сирии; их глиняная посуда была аналогичной гончарным изделиям, найденным в Палестине. Со временем эти племена двинулись к дельте Нила в поисках более благоприятных сельскохозяйственных условий и поселились вблизи самого восточного его рукава, текшего к морю примерно там, где сегодня проходит Суэцкий канал. Изначально гиксосы появились в Египте в качестве рабочих и торговцев, но через тысячу лет воспоминаний и легенд, отделявших написание библейского текста от тех событий, их история превратилась в историю Иосифа и его семьи. Миграция, вызванная неравенством в обеспеченности ресурсами, привела к культурным трансформациям. Гиксосы оставили после себя разнообразное наследие и инновации, создав мост в Азию, став проводником культуры, технологий и идей. Расширилась торговля с южной Палестиной. Аварис, столица гиксосов, включал даже большой порт, способный принять до трехсот кораблей. Это был мощный торговый народ, открытый миру.

Но как они пришли, так и ушли. В истории Ветхого Завета израильтяне превратились в великий народ, который использовал богатства восточной части дельты Нила, пока фараон, обеспокоенный их растущей численностью, не изгнал их из Египта. В реальности последний царь гиксосов Апофис вступил в войну со своим южным соседом по Нилу. На юге XVII фиванская династия начала кампанию по изгнанию царей-гиксосов и объединению Египта. Эту кампанию завершили цари XVIII династии, и гиксосов вытеснили обратно в Ханаан.

Изгнание гиксосов долгое время считалось воспоминанием, на котором основана история Моисея и исхода[19]. К концу XV века до нашей эры возникла XVIII династия. Египет вступил в золотой век торговли, достигнув вершины международного престижа и процветания. Однако уязвимость перед массовыми миграциями, должно быть, сильно давила на умы правителей. В Египет ханаанеев толкали суровые условия засушливого южного Леванта и относительное богатство богатого водой Египта. Спустя несколько столетий катастрофические перемены в климатических условиях Средиземноморья показали, какой разрушительной может быть такая уязвимость.

ПОЯВЛЕНИЕ НАРОДОВ МОРЯ

Примерно в XIII веке до нашей эры Ближний Восток достиг пика социальной и геополитической сложности. По всему Эгейскому морю процветала микенская цивилизация, богатели торговые города Ханаана, хетты в Анатолии и Северо-Западной Сирии распространили свою власть на суше и на море на север Леванта, а у египтян был пик Нового царства при фараонах Сети I и Рамсесе II. А затем произошла катастрофа. За считаные годы все эти силы пришли в упадок или рухнули. Разрушения были такими масштабными, что в археологической летописи можно найти особый слой, относящийся к этим событиям.

В 1970—1980-х годах появилась идея, согласно которой ответственность за эти события перенесли на какие-то климатические перемены, и с тех пор эта гипотеза получила серьезные подтверждения. Предполагается, что все началось с изменения солнечной активности. В масштабах столетий случаются периоды изменения инсоляции – потока солнечной радиации, падающей на поверхность планеты. Действительно, кажется, что в период между 1500 и 500 годами до нашей эры происходило снижение, которое коррелирует с расширением ледников, общим похолоданием в высоких широтах и засухой в Восточной Африке, бассейне Амазонки и Карибском бассейне. Перемены в инсоляции повлияли на круговорот воды. В самом деле, Эгейское море, Восточное Средиземноморье и Западная Азия, похоже, в это время столкнулись с затяжной засухой. Состояние оказалось не кратковременным: оно длилось не менее трехсот лет с пиком примерно в XII веке до нашей эры.

При Рамсесе II Египет оставался сильным до второй половины XIII века до нашей эры. После битвы при Кадеше в 1274 году и последующего мира хетты получили господство в Сирии, а египтяне сохранили контроль над Палестиной. Затем начал высыхать Нил, а после смерти Рамсеса II дела решительно повернули к худшему. Во время правления Мернептаха в конце XIII века до нашей эры, а затем при Рамсесе III сток Нила упал еще больше, что привело к еще большим неурожаям.

Тем временем в конце XIII столетия до нашей эры начала распадаться и хеттская империя. Из-за засухи рухнула ее собственная продовольственная система, и страна попала в тиски сильного голода. К тому же хетты зависели от экспорта зерна морем. Сохранились письма с их просьбами о продовольствии. Они обращались даже к Египту, несмотря на соперничество за гегемонию в регионе. Масштабы голода отражает тот факт, что в конце XIII века до нашей эры фараон Мернептах совершил замечательный поступок, отправив хеттам зерно.

Затем, когда условия окружающей среды в Средиземноморье ухудшились, появились «народы моря». Вопрос, кем они были, продолжает оставаться спорным. Цепочка событий началась с крушения агроскотоводческих систем в Северном Средиземноморье. Кочевники и люди, занимавшиеся богарным земледелием, начали переселение, стремясь к более благоприятным условиям, как это тысячелетием ранее делали гутии в Месопотамии. Вторжения, похоже, начались по суше с Северных Балкан в Грецию и через пролив Босфор в Анатолию. Около 1210–1200 годов до н. э. были разрушены Микены. Эта цивилизация так и не возродилась, а память об их письменности, линейном письме В, исчезла. Политические, экономические и социальные институты разрушились, численность населения сократилась, города уменьшились. Начались темные века Греции.

Оттуда часть захватчиков повернула в сторону моря, а наземное нашествие продолжилось через Анатолию в сторону Северной Сирии. Море привело вторгнувшиеся племена на Крит, на Кипр и в Восточное Средиземноморье. Наиболее ярким свидетельством этого вторжения является Угаритское царство при правлении Хаммурапи III – примерно в 1192–1190 годах до н. э.

В начале правления Хаммурапи в 1215 году до н. э. Угарит был одним из крупнейших и богатейших городов-государств Ближнего Востока; он располагался на побережье нынешней Сирии южнее Анатолии. Плодородные земли давали вино, масло, лен и древесину. За пределами самого Угарита имелось три порта, с помощью которых город мог торговать по Средиземноморскому побережью. Угарит был центром ремесел, крашеных тканей, золотых и серебряных украшений.

Его торговый флот привозил в страну микенскую керамику, а сухопутные караваны доходили до внутренних районов Анатолии. Это было многокультурное общество XIII века до нашей эры с множеством этносов и религий, явно приветствовавшее разнообразие, находившееся на перекрестке торговых путей Ближнего Востока и на вершине социальной и геополитической сложности.

После появления народов моря хеттский царь просил о помощи царя Хаммурапи: «Враг приближается к нам, и нет ему числа […] все, что можно, ищите и пришлите мне». Хаммурапи отправил свой флот для встречи с народами моря в Восточном Средиземноморье, а сухопутные войска направились на помощь хеттскому правителю. Город остался беззащитным: небольшая передовая флотилия воспользовалась этим и напала на него. В письме к царю Кипра Хаммурапи писал: «Отец мой, вот, пришли вражеские корабли; мои города сожжены, и делали они зло в стране моей. Разве не знает отец мой, что все мои войска и колесницы находятся в стране хеттов, а все мои корабли – в земле Лукка?.. Брошена моя страна».

Хаммурапи III стал последним правителем Угарита. Сохранившиеся тексты подробно описывают разрушения, принесенные в страну: разграблены продовольственные склады, опустошены виноградники, разгромлены города. Это не было каким-то медленным крахом после периода упадка: событие произошло неожиданно и внезапно. Угарит исчез, будучи разрушенным до такой степени, что оказался забыт на следующие тридцать одно столетие. Далее последовали города Ханаана. Следы этого катастрофического вторжения заметны повсюду. Иерихон полностью разрушили. Это ознаменовало новую эру в социальном составе региона. Некоторые считают, что филистимляне, поселившиеся вдоль южного побережья Леванта в таких местах, как Газа, Аскалон, Ашдод, Геф и Экрон, стали частью вторжения народов моря.

Наконец, настал черед Египта. Царство атаковали как с севера – с моря, так и с запада – с суши. Самое достоверное свидетельство о народах моря исходит из погребального храма Рамсеса III в Мединет-Абу, где прославляется великая битва в устье Нила. Выбитое изображение рисует хаотичное сражение судов и людей, а иероглифы сообщают о захватчиках, которые пришли с «островов посреди моря» и носили эгейские вещи.

Возможно, именно Египет все время был конечной целью. Археологические данные свидетельствуют, что многочисленные волны захватчиков сопровождали семьи, они брали предметы домашнего обихода – возможно, по той причине, что не собирались возвращаться. Фараон Мернептах успешно отразил первую попытку вторжения с запада за несколько десятилетий до основной волны миграции. Второе вторжение, более успешное, произошло после падения Угарита при Рамсесе III, хотя фараону снова удалось дать отпор агрессорам. Однако после этих катастрофических событий Египет сильно уменьшился.

Пусть эти события и были внезапными, кризис, ознаменовавший переход от бронзового века к железному, растянулся на три столетия – с XVI по XIII век нашей эры. На протяжении этого периода вторжения, переселения и климатические сдвиги стали дополняющими причинами коллапса, а не просто последовательными движущими факторами.

Засухи, оттеснившие людей на юг в сторону Египта, также ослабляли государства Юго-Восточного Средиземноморья, сделав их гораздо более уязвимыми для нападений. Этот кризис означал конец мира бронзового века, создав условия для последующего возрождения. Процесс обретения нового порядка, вероятно, занял столько же времени, сколько и крах старого – с XIII по X век до нашей эры. Однако нет никаких сомнений, что этот период ознаменовал собой разрыв в обычаях и технологиях.

Поздний бронзовый век стал пиком геополитической сложности в древности. Для восстановления такого уровня региональной интеграции потребуется еще тысяча лет. Пик египетского Среднего царства дал новое определение могущественной водной державы. Катастрофа, положившая конец этому периоду, по всей видимости, была вызвана кризисом переселения, спровоцированным переменами в климате. Здесь содержалась ключевая идея, на которую не обратили внимания большинство последующих водных гегемонов: стабильность государства в отношениях между водой и обществом зависит не только от его умения использовать собственные ресурсы; это в равной степени функция всех остальных участников системы, которым удается делать то же самое.

Глава 4. Символ веры

УПРАВЛЕНИЕ НАВОДНЕНИЯМИ В КИТАЕ

Истории древности раскрывают глубокие диалектические связи между водой и обществом, которые формировали социальную организацию, государство и даже первые формы международных отношений. Однако распределение воды влияло не только на формальные институты, но и на более личные абстрактные представления и верования. Верования важны для этого повествования, поскольку они переживают инфраструктуру и изменившиеся институты. Они становятся самыми базовыми строительными блоками общественного договора. Философские и теологические представления важны для истории воды, потому что объясняют происходящее и дают инструкции к действию. Легко увидеть, как вода соотносится с такими верованиями в контексте натуралистического пантеизма, когда явления окружающей среды оказываются проявлениями или воплощениями божественного. Впрочем, сегодня подавляющее большинство людей в мире руководствуются гораздо более абстрактными системами верований, поэтому справедливо задаться вопросом, какое отношение они могут иметь к воде. Ответ снова следует искать в древности, и в этом отношении показательными примерами являются Китай и Южный Левант.

Китайская классическая традиция первого тысячелетия до нашей эры развивалась вместе с водным ландшафтом. С VIII по III век – во времена династии Восточная Чжоу – Китай был расколотой рыхлой федерацией локальных государств, часто воюющих друг с другом. В течение первых трех столетий, в так называемый период Вёсен и Осеней, за власть боролось множество местных властителей, соперничая в военной стратегии, методах защиты и дипломатии.

Именно в этот период возникла доктрина Небесного мандата – представление о том, что Небо обеспечивает правителя властью. Чаще всего Небеса говорят о стихийных бедствиях. В стране, сердцем которой была разрушительная Хуанхэ, это представление неизбежно связывало власть с водой. Однако такие верования превратились в абстракции более высокого порядка.

В тексте «Гуань-цзы» VII века до нашей эры князь Хуань-гун, правивший на Шаньдунском полуострове, спросил философа Гуань Чжуна, где следует разместить столицу. В ответ философ заявил, что из всех природных бедствий, от которых нужно защищать город, самыми страшными являются наводнения, и поэтому именно они и должны определять местонахождение столицы. По его словам, реки являются физической угрозой. Физические угрозы приводят к социальной нестабильности. Социальная нестабильность ставит под угрозу власть. Князь не мог позволить себе такой риск. Разрушительные наводнения, происходившие в бассейне Хуанхэ в среднем раз в четыре года, представляли опасность для Небесного мандата. Конечно, легитимность династии зависела не только от ее способности управлять рекой – отдельные прорывы не обязательно приводили к катастрофическим последствиям, – однако неконтролируемые неудачи подрывали правление.

Гуань Чжун пошел дальше. Помимо необходимых дамб и каналов он рекомендовал князю по-другому организовать государство. Он предложил создать в провинциях аппарат из инженеров, руководителей, рабочих, которые должны обслуживать дамбы, проверять и ремонтировать заграждения и каналы, в целом контролировать, чтобы население следило за гидротехническими сооружениями. Это уже не просто ведомственная реакция. Это концептуальный скачок: окружающая среда требовала иного подхода к проектированию государства.

Такой концептуальный скачок не означал, что условия окружающей среды однозначно определяют философию государства. Но он означал, что любая такая философия повлечет за собой определенный подход к управлению водными ресурсами. В VI и V веках до нашей эры в Китае происходили сильные интеллектуальные брожения. В то время возникли даосизм и конфуцианство – две основные системы, сформировавшие китайскую философию. Часто представляют, что эти школы конфликтуют: конфуцианство – формальная консервативная система, направленная на общественные дела; даосизм – индивидуальная созерцательная практика поиска баланса с природой. Эти философские рамки перешли в принципиально разные интерпретации отношений между государством и водой. В даосской традиции подчеркивалось, что необходимо приспосабливаться к реке, размещать дамбы подальше и оставлять достаточно места для расширения при наводнении. Напротив, конфуцианская традиция больше сосредотачивалась на мощных заграждениях, которые могли ограничивать и контролировать реку, гарантируя управление ею.

На деле оба философских подхода имели весьма реальные политические последствия для государства. Даосский подход снижал риск катастрофических наводнений, но создавал немало социальных проблем. Разливы между широко расположенными ограждениями неизбежно создают плодородную аллювиальную равнину, которая затем привлекает земледельцев. Поэтому, чтобы избежать катастрофы, требуется политика переселения и серьезный социальный контроль.

Конфуцианцы полагали, что ограничение реки все более высокими дамбами приведет к тому, что река будет протекать по одному месту, размывая и углубляя русло. Однако в случае катастрофических прорывов ущерб населению, доверившемуся прочным дамбам, мог оказаться просто невообразимым, что создало бы существенный риск для легитимности центральной власти. Таким образом, эти концептуальные рамки подразумевали различные отношения между людьми, государством и территорией.

В случае Хуанхэ превалировала конфуцианская точка зрения. Начиная с V века до нашей эры сельское хозяйство в средней части Желтой реки развивалось, и по мере увеличения масштабов ирригации и земледелия требовалось все больше искусственных дамб, чтобы удерживать все более илистую реку. Это было похоже на фаустовскую сделку. Если дамбы выдерживают наводнения, то вода будет размывать дно, углубляя канал. Это увеличит мощь реки и повысит вероятность прорыва в будущем. Но если река прорывает дамбы, то ее скорость падает по мере расширения, а грязь и наносы оседают ниже по течению, подняв русло и опять же увеличивая риск катастрофы, с которой государству придется столкнуться в будущем. Выхода не было: река и государство оказывались связаны друг с другом.

Выбор системы управления водой и философские взгляды зависели друг от друга гораздо больше, чем предполагают описанные риски. В IV веке царство Цинь, находившееся на западной окраине системы Чжоу, добилось полной централизации, введя для всего населения прямое налогообложение и воинскую повинность и превратившись в мощную военную машину. Армию царства требовалось кормить, а единственный способ сделать это – бороться с полноводными китайскими реками. Решительный подход Цинь к управлению государством воплотился в некоторых из первых великих ирригационных проектов Китая.

Цинь покорило царства Ба и Шу, забравшись в бассейн Янцзы, чтобы завладеть плодородной долиной Чэнду. Там в 256 году до нашей эры чиновник Ли Бин построил огромную ирригационную систему Дуцзянъянь. Система, которая работает до сих пор, орошает 670 тысяч гектаров земли. Аналогично действовал канал Чжэнго, описанный историком Сыма Цянем. Канал проходил у подножия гор Бэйшань во впадине Гуаньчжун, сердце цинского государства, и увеличил площадь территории, пригодной для сельского хозяйства, примерно до 400 тысяч гектаров.

Производство стало настолько обильным, что запасы проса у государства исчерпались только в последующий период Западной Хань. Продуктивность этих земель повысила мощь Цин, дав достаточно излишков, чтобы содержать огромную армию и в итоге объединить «все под небом». Включение воды в административную философию государства превратило ее в инструмент государственного под-хода.

То, как люди решают управлять своей водной средой, тесно связано с их пониманием собственного общественного договора. Конфуцианский подход к управлению государством стимулировал вмешательство государства в водные ресурсы, и это вкупе с централизацией, в свою очередь, способствовало объединению Китая. Может показаться, что это подразумевает, что наиболее очевидная философия, возникающая в сложных водных условиях, должна поощрять централизацию. Однако на другой стороне планеты водный опыт Южного Леванта способствовал развитию совершенно иного набора верований.

ЦАРСТВО ГРАНИЦ

Амарнский архив – переписка XIV века до нашей эры между фараоном и правителями государств Восточного Средиземноморья, в частности Ханаана, – показывает глубокие культурные различия между ними. В Египте фараон черпал силу из божественного, управляя рекой и ее разливами. Он был воплощением бога и, как и все боги, требовал жертв и приношений. Напротив, ханаанеи, похоже, верили во взаимную пользу. Они, возможно, соглашались платить дань владетелю, но ожидали чего-то взамен. Некоторые письма заставляют предположить, что у ханаанских правителей было впечатление: фараон придет им на помощь, поскольку они платят дань. Эта культурная особенность, призывавшая к взаимозависимости и взаимопомощи, отражала наследие гораздо более суровых условий Ханаана. Ограниченность ресурсов может привести к конфликту, но гораздо чаще они стимулируют кооперативное поведение.

Чтобы понять, как водные условия в Леванте могли привести к более абстрактным культурным адаптациям, нужно начать с его экономической и политической ситуации. В бронзовом веке Южный Левант был пограничной землей, зажатой между соперничающими сверхдержавами – Египтом, Месопотамией и Анатолией. Левантийские земледельцы встраивались в региональную торговую систему. Археологические находки показывают наличие импортных товаров в домашнем быту, а это позволяет предположить, что доступ к рынкам имело большинство людей, и речь не только о предметах роскоши. Затем полный крах хеттской державы, сокращение египетского царства и ослабление месопотамских государств после вторжения народов моря оставили Южному Леванту место и возможность организовать автономию. Однако даже при таком росте в сердце этих сообществ оставались сотрудничество и торговля.

Царства Северного Израиля и Иудеи достигли своего пика между IX и VII веками до нашей эры. Северное Израильское царство располагалось в более дождливых высокогорьях и могло прокормить почти четыреста тысяч человек. Для появления государственности нужны были излишки, чтобы хватало на армию, администрацию, торговцев и церемониальные должности. Излишков в Северном Израиле хватало на двадцать тысяч таких людей. Это было немного по сравнению с тем, что могли обеспечить гораздо более крупные державы – Египет или Ассирия.

Гораздо более засушливая Иудея, расположенная в горах на территории современного Израиля, могла прокормить немногим более ста тысяч человек, что означало еще меньше чиновников и солдат. Аналогичную оценку можно применить к территориям к востоку от реки Иордан. Вода и земля существенно ограничивали размер и могущество аграрного государства в Леванте.

Самым успешным из левантийских государств было Северное Израильское царство. Его наибольшее расширение произошло при династии Омридов, правивших страной большую часть IX века до нашей эры. На север и восток оно простиралось за Изреельскую долину, далеко вглубь Галилеи, часто заходя на территорию Арама (Арамейского Дамаска) и Аммонского царства. На юге оно, вероятно, доходило до Иерихона. На западе земли Израиля подходили к морю, и государство получало доступ к морской торговле через порт Дор. Царство было достаточно богато, чтобы поддерживать монументальную скульптуру: дворец в Самарии был одним из крупнейших известных дворцов в Леванте железного века. Не случайно границы государства соответствовали самому большому количеству осадков и части плодороднейших земель в регионе. Но даже несмотря на то что это было богатейшее государство Южного Леванта, условия окружающей среды все равно требовали вести торговлю.

Одно из подтверждений этого – история осады Самарии из Четвертой книги Царств в Ветхом Завете. Бар-Хадад III, царь Арама[20], решил осадить Самарию – возможно, во время правления царя Ахава из династии Омридов. Город оказался в тисках жестокого голода. Пророк Елисей сказал царю Ахаву, что на следующий день у ворот города мера муки будет стоит сикль (около двенадцати граммов серебра) – это весьма низкая цена для зерна. Слушавший разговор придворный усмехнулся и сказал, что этого не может быть, даже если бы Господь открыл окна на небе[21].

Насмешливый ответ придворного показывает важную идею. Он знал, что такие цены были бы возможны только в том случае, если бы ландшафт был залит дождем, что способно резко увеличить предложение. Это также означало, что зерно продавалось на рынке в соответствии с правилами спроса и предложения. Елисей ответил: «Вот увидишь глазами твоими, но есть этого не будешь»[22]. Далее, как и предсказано, враги отступили, голодные и отчаявшиеся люди хлынули из городских ворот и обнаружили зерно, которое стоило именно указанную цену[23]. Придворный едва успел узнать это, как толпа растоптала его насмерть. Пророчество Елисея сбылось. Даже для самого успешного государства на юге Леванта торговля была необходима, чтобы справиться с нехваткой воды в окружающей среде.

Неясно, что в конечном счете ослабило Северное Израильское царство до такой степени, что в VIII веке до нашей эры оно пало. Библейские тексты – например Книги пророка Осии и пророка Амоса – предполагают, что сельское население страдало от податей, взимаемых элитой. Если численность населения превышает допустимую нагрузку на землю, то оно может оказаться тяжелым бременем для государства, даже с учетом торговли. В конце концов Северное Израильское царство оказалось неизбежной мишенью для своего крупнейшего соседа – Ассирии.

АССИРИЙСКИЙ МИР

После падения Северного Израильского царства Иудейское царство на юге извлекло пользу из установившегося Pax Assyriana – ассирийского мира. На востоке Иудею ограничивало Мертвое море, на юге – долины Беэр-Шева и Арад. Северная граница шла через Иерихон, хотя он принадлежал Северному Израильскому царству. Западную границу определить труднее, но, вероятно, она проходила с севера на юг через Шефелу[24].

Весьма ограниченного количества осадков в Иудейских горах было достаточно для некоторых средиземноморских культур, однако не хватало для создания существенного излишка для развития государства. В VIII веке до нашей эры население Иудеи составляло около ста тысяч человек. Ее столица Иерусалим, первоначально построенная около источника Гихон, известна с бронзового века. В Амарнском архиве он упоминается как город-государство в XIV веке до нашей эры, однако мало подтверждений, что он чем-то отличался от относительно небольшого поселка. Когда Северное Израильское царство рухнуло, население Иерусалима увеличилось вдесятеро из-за беженцев и достигло примерно пятнадцати тысяч человек.

Экономика Иудеи, как и экономика Северного Израиля, тоже зависела от распределения осадков и торговли, однако внутреннее производство с трудом давало излишки, необходимые для поддержки масштабной монументальной монархии, к которой стремились ее правители. Ситуация изменилась, когда ассирийский царь Синаххериб начал завоевательные походы в конце VIII столетия до нашей эры. Его кампания 701 года до нашей эры значительно ослабила Иудею, которая отдала часть территории Шефелы филистимским прибрежным городам. И филистимские города, и Иудея стали более-менее автономными вассалами Ассирии. VII век до нашей эры стал ассирийским веком: благодаря развитию торговли стали процветать многие сообщества. Люди заселили даже относительно негостеприимные районы на юге Ханаана – например, долины Беэр-Шева и Арад. Начали использоваться прибрежные равнины.

Иудея оказалась вовлеченной в региональную систему торговли, которая охватывала три взаимосвязанные зоны производства, в значительной степени организованные вокруг распределения воды. Хорошо орошаемые прибрежные равнины, занятые такими филистимскими городами, как Аскалон, всегда являлись мостом между Месопотамией и Египтом и в основном занимались виноделием. В пересчете на литр вино было дешевле масла, но в пересчете на гектар оно было гораздо выгоднее. Филистия торговала вином по побережью, этим же занимались и финикийцы, и ассирийцы. Например, в филистимском городе Аскалоне при царе Аге имелась огромная винодельня – вероятно, четыреста квадратных метров, которая была достаточно большой, чтобы обеспечивать и местное потребление, и экспорт. Однако этот город-государство был недостаточно большим, чтобы поддерживать еще и другое производство, а поэтому масло с зерном приходилось импортировать.

Дальше к востоку от побережья и несколько выше над уровнем моря в Шефеле находилась вторая зона, также занятая филистимскими городами, такими как Экрон, где занимались маслом – следующим по рентабельности товаром. Как и Аскалон, Экрон был укреплен в VII веке до нашей эры и, по общему мнению, стал крупным городом, производившим оливковое масло в больших количествах. Найдено 115 маслодавилен, которые давали около 500 тонн масла в год, превращая город в крупнейший центр по производству этого продукта в Древнем мире.

Еще дальше к востоку располагалась Иудея – третья зона, которая специализировалась на зерне. Ее жители могли бы выращивать оливковые деревья, но тогда им пришлось бы конкурировать с такими соперниками, как, например, Экрон, которые находились между ними и прибрежными портами. Зерно было более предпочтительным вариантом, и фактически Иудее в VII веке до нашей эры удалось получать значительные излишки за счет такой специализации. Кроме того, в пустынных районах население также прибегало к скотоводству – четвертому виду экономической деятельности. Некоторые из самых восточных поселений, возможно, также занимались добычей природных ресурсов – например, асфальта из Мертвого моря.

Экономическая система Иудеи и Филистии интегрировалась с более обширной средиземноморской системой торговли, которой заправляли финикийцы; они торговали не только с расположенными неподалеку Ассирией и Египтом, но и со странами всего Средиземноморья, вплоть до нынешней Испании. Распределение сельскохозяйственной деятельности отражало как географию ландшафта, так и экономические стимулы страны. Важно, что необходимость в торговле возникла из-за конкретного распределения воды и гораздо большей продуктивности, которую могла обеспечить оптимизированная система земледелия от побережья до реки Иордан.

Этот период экономического процветания подошел к концу, когда ослабла мощь Ассирии – ближе к последней трети VII века. Царь Иудеи Иосия попытался объединить под своей властью всех израильтян, восстановив Иудею как региональную силу. Но когда ассирийское правление сменилось нововавилонским, гегемония захватчиков стала более агрессивной. Поддержание вассальных отношений с такими небольшими государствами, как Иудея, учитывая их близость к Египту, стало слишком рискованным. К 604 году до нашей эры вавилоняне появились в Филистии. В 586 году до нашей эры Иерусалим пал. Это был конец. Началось изгнание.

НАСЛЕДИЕ ДЕФИЦИТА РЕСУРСОВ В ЛЕВАНТЕ

Из всего этого становится ясно, что общества Южного Леванта преодолевали гидрологические ограничения своей среды и соответствующую нехватку ресурсов с помощью торговли. Торговля, в свою очередь, поощряла все больше и больше быстрых сделок: все больше и больше людей участвовали в кооперации с совершенно незнакомыми людьми. Они разработали культурные нормы, упрощающие социальное сотрудничество. Затем эти культурные нормы кодифицировали в текстах, вошедших в Ветхий Завет. Вот так водные условия внесли свой вклад в формирование верований.

Первые книги Библии большей частью появились в VII веке до нашей эры – во время последних десятилетий экспансионистских устремлений Иудеи или вскоре после этого, хотя Книгу Бытия вполне могли добавить и в VI веке. Поражает описание нехватки воды в Ханаане. Там описывается, что когда Авраам вернулся из Египта в конце бронзового века, то его племянник Лот не мог поселиться вместе с ним в полузасушливых холмах Иудеи, потому что земля просто не могла прокормить обе семьи. Ему пришлось перебраться в долину реки Иордан, которая «орошалась водою, как сад Господень, как земля Египетская»[25]. По той же причине Исааку, второму сыну Авраама, пришлось переселиться в землю Авимелеха, царя Герара, в прибрежные низменности филистимлян чуть ниже долины Беэр-Шева. Он надеялся на колодцы, но местные филистимляне, опасаясь конкуренции, прогнали его. То же самое было и с местными пастухами. Названия, данные Исааком этим колодцам – «спор» и «вражда», – напоминают о том, каким напряженным был вопрос о воде[26].

Это не просто повествование. Тора, или Пятикнижие Моисеево, – это открытый закон в традиции иудаизма. Эти тексты вдохновляли иудаистскую юриспруденцию рассматривать проблемы распределения воды, проблемы собственности на воду.

Через книги пророков, Писание, Талмуд иудаистская юриспруденция накопила корпус случаев, которые определяли нормы поведения в условиях нехватки воды. Например, в деле Исаака и герарских пастухов позднейшее истолкование утверждало, что если бы колодец Исаака питался от ручьев Герара, то пастухи Герара имели бы право требовать эту воду. Но если у колодца имелись собственные источники, то он должен принадлежать Исааку. Такой тип мышления оказал существенное влияние на отношение к воде в последующих юридических традициях.

В Торе имелось несколько таких случаев; они служили аллегориями для определения моделей собственности. Например, Иаков, второй сын Исаака и отец двенадцати колен израилевых, направился в Харран и нашел колодец, из которого поили три стада овец. Колодец закрывался большим камнем, который приходилось откатывать, когда собирались все пастухи, что свидетельствовало о своеобразной форме коллективной собственности[27]. Далее в книге Числа Моисей попросил в земле Моав в Заиорданье разрешения пить из реки; это намекает, что вода принадлежит государству[28]. Библейские примеры отражают тот факт, что нехватка воды была атрибутом жизни для многих поколений. Они выражают важнейшие нормы, которые хотели передать составители Ветхого Завета.

Прецеденты накапливались. Дополнительные юридические аспекты, касающиеся воды, упоминаются в книгах, написанных во время Вавилонского пленения, а также в Галахе́ – более позднем традиционном иудейском законодательстве. Как и в Китае, политическим вопросом стала экологическая угроза. Этот политический вопрос превратился в юридический, а в итоге – и в культурный. Божественный закон, отраженный в Торе, стал основой для социальной адаптации, которую требовалось передавать на протяжении столетий.

МОНОТЕИСТИЧЕСКАЯ ВОДА

Отношения между водой и населением дошли до более глубокого уровня норм и поведений, оставив значительные культурные следы, потому что имели прямое отношение к судьбе народа. Во Второзаконии Господь говорит евреям: «Ибо земля, в которую ты идешь, чтоб овладеть ею, не такова, как земля Египетская, из которой вышли вы, где ты, посеяв семя твое, поливал при помощи ног твоих, как масличный сад; но земля, в которую вы переходите, чтоб овладеть ею, есть земля с горами и долинами, и от дождя небесного напояется водою»[29].

В отличие от Египта, люди верили, что никакие ухищрения не могут изменить принципиальную уязвимость тех, кто жил в земле Ханаанской. Это, конечно же, содержало вполне конкретное политическое предостережение: «Берегитесь, чтобы не обольстилось сердце ваше, и вы не уклонились и не стали служить иным богам и не поклонились им; и тогда воспламенится гнев Господа на вас, и заключит Он небо, и не будет дождя, и земля не принесет произведений своих, и вы скоро погибнете с доброй земли, которую Господь дает вам»[30].

По-прежнему ведутся определенные дискуссии о той степени, в которой природа религиозных верований могла быть сформирована условиями, в которых они развивались. Существует давняя современная традиция интерпретировать подъем религии как удовлетворение человеческих потребностей, особенно в среде, характеризующейся дефицитом. Уильям Джеймс считал, что религия выполняет морализирующую функцию, в то время как Макс Вебер признавал диалектичное представление, что экономические и политические условия определили религиозные признаки. История Леванта заставляет предположить, что для авраамической традиции причинно-следственная цепочка будет выглядеть так: суровые условия окружающей среды обычно способствуют социальному сотрудничеству как важному средству адаптации; религиозные верования – это проявление такой адаптации в культуре; морализирующие боги – всезнающие и карающие – помогают поддерживать доверие и социальные нормы, которые регулируют поведение во все более сложной среде.

Можно сделать и еще одно заключение о связи между теологией и водными условиями Леванта. В большинстве политеистических религий Ближнего Востока боги действовали в широком морально нейтральном контексте, который управлялся внешними по отношению к самим богам законами. Конечно, в пантеонах имелись лидеры, но Баала, Зевса, Мардука, Ану или Энлиля нельзя было назвать всевышними или всемогущими в монотеистическом смысле. Мораль заключалась в воле самого могущественного из богов. Природные явления были главными их инструментами, выражениями их воли, но подчинялись правилам, в рамках которых действовали они сами. Однако традиция Моисея пошла гораздо дальше: она демифологизировала мир.

У бога израильтян не имелось какого-то более широкого контекста, который подчинял бы бога законам. Бог был абсолютным и всевышним. Исторические события оказывались выражением божьей воли: например, вторжения ассирийцев, вавилонян и египтян становились орудиями гнева Господа на собственный народ. Важно, что бог превзошел природу. В Торе сила и власть не присуща физическому миру. Это не должно вызывать удивления: в конце концов, жители Леванта мало что могли сделать со своим материальным состоянием.

Функция религии не могла заключаться в том, чтобы направлять людей против сил природы, потому что они мало что могли сделать. Ассирийское владычество подавляло, поскольку производительность Леванта была слишком мала, чтобы создать ресурсы для конкурентоспособной армии. Вопрос стоял скорее в поощрении сотрудничества, что было основным способом избежать нехватки ресурсов. Как заметил философ Йехезкель Кауфман, левантийский монотеизм стал прерывистой адаптацией к необычайно сложным условиям, с которыми столкнулись эти общества. Религия побуждала еврейский народ в условиях дефицита ресурсов делать нормой сотрудничество с другими людьми. Когда возникла еврейская диаспора, когда исчезли левантийские государства, эта культурная традиция распространилась по всему миру.

Истории Китая и Леванта показывают, что, хотя религиозные верования могут показаться далекими от практических вопросов управления водными ресурсами, предлагаемые моральные ориентиры сыграли важную роль в истории воды и общества. Действительно, они принадлежат к числу самых устойчивых следов борьбы общества с водой в древности. Нормы этой борьбы продолжают проявлять необычную силу в современности, иногда неожиданным образом. Например, в представлениях революционеров и реформаторов Китая начала XX века соединились классическая философская традиция Китая и западная религиозная традиция. Сунь Ятсен, отец современного Китая, смотрел на мир как на их эклектичную смесь. Его национализм был пропитан универсализмом китайской конфуцианской традиции, а также антиимпериализмом, который он перенял во время обучения в христианских школах.

Верования представляют собой наиболее глубокую и длительную культурную адаптацию к материальным условиям планеты. Верования определяют ценности. Ценности формируют выбор. Конечно, не весь выбор связан с водой, но глубоко в складках моральных норм все еще видны следы древней связи общества с этим фундаментальным веществом.

Глава 5. Политика воды

СИЛА ЛАНДШАФТА

В конце бронзового века катаклизм, вызвавший крах великих держав Ближнего Востока, затронул также и Элладу, мир древних греков. Температура поверхности моря и количество осадков понизились. Засушливость увеличилась. На смену ахейским племенам пришли дорийские. К XII веку до нашей эры рухнула микенская цивилизация, строившая циклопические дворцы. Население сократилось. Сельское хозяйство едва обеспечивало пропитание. Города, которые зависели от излишков производства, оказались нежизнеспособными, и Греция погрузилась в темные века.

Ситуация стала меняться примерно в IX или VIII веках, когда население стало расти, а сельское хозяйство снова активизировалось. В своей поэме «Труды и дни», написанной в конце VIII века до нашей эры, Гесиод описывал свое хозяйство, способное прокормить шесть человек, включая трех рабов, и нескольких животных. Это были признаки того, что земледелие начало развиваться и давать больше продукции. Аналогичные намеки можно обнаружить и в других текстах того периода. В гомеровской «Одиссее», которая рассказывает о бронзовом веке, но, видимо, отражает знания времен Гесиода, есть эпизод: Одиссей отправляется к отцу Лаэрту и находит ухоженное хозяйство с множеством работников[31]. Сам Лаэрт обкапывал саженец[32], а раба Долиона отправили собирать камни для подпорной стены, чтобы укрепить виноградник[33]. Упоминание подпорных стен говорит об экспансии земледельцев на склоны холмов: сельское хозяйство расширилось и могло посягать на малоплодородные земли. Греция возродилась.

Среди отношений этого общества с водой важнейшим наследием древности стала высшая абстракция: форма политических учреждений. Те институты, что появились в греческом мире, сохранялись и развивались со временем. Греческая история воды была прежде всего политической.

И в Греции, и позже в Риме появились институты для управления последствиями оседлого образа жизни в мире движущейся воды для общества, организованного вокруг идеи индивидуальной свободы. Греция породила словарь и некоторые идеи, которые используются до сих пор. Рим усвоил эти интеллектуальные традиции и создал гражданские институты, которые впервые поставили свободу граждан в центр целей государства. Такие институты имеют исключительное значение для истории воды. Они развивались в условиях относительно благоприятной средиземноморской гидрологии, однако в итоге разошлись по всему миру, выйдя далеко за пределы первоначальной среды. Сегодня их следы можно найти практически в каждой политической системе. Именно через эти институты – модернизированные для обществ, которые, к счастью, распространяют идею гражданства на всех, а не только на мужчин, как это было в Элладе и Риме, – слышен сегодня голос Античности. Античные поселения кристаллизовали формальные границы между личной свободой и общественной пользой, установив государство в качестве посредника между ними. Они определили права и обязанности граждан.

В истории Греции власть впервые влилась в общество. При этом политическое значение приобрел опыт использования воды отдельными людьми. По мере того как власть нисходила по цепочке институтов управления, она отображалась на аграрном богатстве, цементируя связи между политической властью и экономикой сельского хозяйства. Земледелец был богат благодаря своим хорошо орошаемым землям. Он имел политическое влияние, потому что мог распоряжаться продукцией этих земель по собственному усмотрению. В немалой степени это стало возможным в силу греческого ландшафта. Не то чтобы ландшафт все это гарантировал (похожие условия были и в других местах, но аналогичных институтов там не появилось), но это, вероятно, было пусть и не достаточным, но необходимым условием.

Греция находится на стыке трех тектонических плит – Евразийской, Африканской и Анатолийской, – что делает ее самой геологически активной областью в Европе. Подъемы создают трещины в скалистом ландшафте, состоящем в основном из известняков и мраморов. В этом сильно фрагментированном карбонатном карстовом ландшафте вода стекала в море через овраги, карстовые воронки, подземные каналы и трещины. Вода могла перемещаться, а это давало возможность сообществам сосредотачиваться в долинах. Они группировались в городах, где водоснабжение зависело от резервуаров и подземных туннелей. Это была эпоха полисов – греческих городов-государств.

По сравнению с огромными плодородными равнинами Ближнего Востока греческая география была ограниченной. Здесь не было больших аллювиальных равнин, а мелкие богарные участки окружали холмы и горы. Однако это давало возможности индивидуальным собственникам. Взаимодействие с водой в Греции по определению было мелкомасштабным. В историях Гесиода и Гомера бросается в глаза следующее: чтобы управлять водной средой, нет необходимости в государстве; боги не управляют никакими каналами; расписание разливов для обеспечения плодородности не определяется божественной волей. Земледелец мог обрабатывать свою землю и решать конкретные проблемы с нею, не прибегая к коллективной помощи.

Это не означает, что гидрология Греции не была сложной. Просто эта сложность проявлялась по-разному. Для крестьян, полностью зависящих от осадков и изолированных от других сообществ и рынков, относительно небольшое изменение климата может обернуться катастрофой. Геродот описал, как на острове Тира (Санторин) семь лет не было дождей. В VII веке до нашей эры люди бежали на запад, поселившись в Кирене на территории современной Ливии. Такая история не была уникальной. Фактически комбинация роста населения и ограниченных природных ресурсов заставила многих греческих земледельцев искать себе новые места. По всему Средиземноморскому побережью осадков, как правило, хватало, чтобы поддерживать сочетание богарного земледелия, садоводства и скотоводства. Карст тоже не был редкостью. Таким образом, греки выискивали в других частях Средиземноморья знакомую геологию и климат и воспроизводили свое прежнее жилье.

За относительно короткое время греки распространили свою модель полиса по побережью – от Корфу на западе до Эгейского побережья современной Турции, от Крита на юге до бухты Золотой Рог и Черного моря, добавив города в Сицилии и Северной Африке. По мере экспансии добавлялись пахотные земли. Из-за рассредоточенности колоний рост продуктивности шел рука об руку с расширением торговли и повышением специализации.

Греческий мир оказался успешным: между VIII и III веками до нашей эры среднее потребление увеличилось примерно на 50—100 %, а население выросло почти вдесятеро – с полумиллиона примерно до четырех миллионов. Однако самым значительным преобразованием стали политические трансформации. Полис был не просто физическим местом: это был коллектив граждан. Его моральные границы были важны так же, как территориальные, что имело решающее значение для истории воды.

ПОДЪЕМ ЗЕМЛЕДЕЛИЯ

Интенсификация греческого земледелия привела к неожиданной эволюции общества. Появление в VIII столетии до нашей эры фаланги, самой эффективной боевой силы древности, полностью изменило роль земледельца в обществе.

Бронзовый век был эпохой, когда гомеровские вожди вели отряды плохо экипированных крестьян. Напротив, фаланга опиралась на дисциплинированное взаимодействие тяжеловооруженных гоплитов – пехотинцев, вооруженных копьями и большими круглыми щитами. Поскольку гоплит должен был иметь собственное оружие, в фалангу не могли попасть люди из беднейших слоев общества. Металлы (появившиеся благодаря средиземноморской торговле) были для этого слишком дорогими. Военная мощь государства стала зависеть от достаточного числа людей, которые были настолько состоятельны, что могли позволить себе требуемое снаряжение, то есть могли использовать возможности небольших богарных участков для производства из-лишков.

Земледельцы стали главными действующими лицами в военной структуре греческого полиса. Такая важная военная роль не могла не сопутствовать большей политической силе. В конце концов, эффективность фаланги заключалась в том, что гоплиты защищали полис не как место, а как сообщество граждан. Это были моральные обязательства. Аграрии-гоплиты – те, кого Аристотель считал величайшим источником стабильности при любой форме правления – стали политической силой. Путь, которым они следовали, чтобы обрести политическую власть, станет движущей силой реформ.

В тот архаический период власть была сконцентрирована в руках аристократических семейств. Без институтов, которые могли бы опосредовать их притязания, гоплиты были подвержены популизму. Их политические требования взяли себе тираны – военачальники, обещавшие вырвать у аристократии контроль над полисом в обмен на власть. С точки зрения современности процесс знакомый: автократы приходят к власти за счет обещаний фермерам. И точно так же, как и сегодня, им удавалось преуспеть, после чего они напрасно тратили колоссальные ресурсы, отвлекая людей тщеславными проектами и ошибочной политикой.

Такие тираны, как Фидон в Аргосе, Кипсел в Коринфе или Писистрат в Афинах, часто оказывались жестокими деспотичными правителями, которые после получения власти урезали права свободных людей. Они использовали власть в основном для того, чтобы удержать ее. Например, поскольку тираны часто были покровителями искусств, люди стекались в города, привлеченные возможностями двора и агоры[34]. Однако по мере увеличения городского населения остро вставала проблема снабжения людей водой. Поэтому для сохранения мира и стабильности городов тираны вкладывали средства в инфраструктуру водоснабжения. В Афинах тираны VI века до нашей эры дали городу водопровод и систему фонтанов, а на острове Самос, недалеко от берегов нынешней Турции, тиран Поликрат приказал инженеру Эвпалину построить водовод для подачи воды в город – туннель, ведущий сквозь гору Кастро. Такая инфраструктура помогала легитимизировать центральную власть.

Однако создать стабильную аграрную систему тираны не смогли. Чтобы предотвратить переезд всего сельского населения в город, некоторые тираны давали аграрные ссуды и вели программы общественного строительства. Они расширяли производство и торговлю с другими городами, чтобы люди были довольны. Например, в Афинах резко выросло производство аттических ваз, чрезвычайно популярных по всему Средиземноморью. Однако политика тиранов экономического развития (если ее можно так назвать) оказывалась в значительной степени неэффективной из-за потребностей автократического государства. Они стоили дорого.

Чтобы покрывать непомерные расходы на двор, тиранам приходилось брать существенные подати с сельскохозяйственного производства. Эти подати, в свою очередь, заставляли более богатых землевладельцев переключаться с производства зерна на более прибыльное масло и вино, при этом виноград и оливы требовали даже меньше труда. В Афинах, где земли были не такими плодородными по сравнению с другими территориями, многие мелкие землевладельцы занялись морскими грузоперевозками или оказанием услуг, что вынудило государство импортировать зерно из полисов на Черном море. Это, в свою очередь, потребовало флота для защиты судоходных маршрутов, что ускорило переход к более диверсифицированной экономике. Централизация власти и увеличение налогообложения сопровождались экономическим ростом и диверсификацией, однако внутренняя аграрная модель стала не более, а менее жизнеспособной. Давление на большинство земледельцев возросло так, что стало невыносимым.

На смену первым тиранам пришли их дети, вся популярность которых заключалась в том, что они родились в правильной семье; это портило легитимность тирании. Ни одна из таких династий не пережила одного-двух поколений. Требовалась другая модель.

ПОЛИТИЧЕСКОЕ УСТРОЙСТВО СПАРТЫ

Передача политической власти пехотинцам требовала их вовлечения в политический процесс. Тираны не могли этого сделать. Спарта была одним из уважаемых городов-государств, где никогда не было тиранического правления и где, казалось, удалось разработать надежную систему правления, основанную на общем участии. Фактически этот полис имел самые прочные законы в Греции, и здесь же появилась первая модель политической власти гоплитов.

Создание законов Спарты традиционно приписывается политическому деятелю Ликургу (возможно, мифической фигуре). Это была сложная система управления, отражающая элементы монархии, олигархии и демократии. Спартой управляли два царя, обладавших военными и сакральными функциями. Исполнительные функции ложились на эфоров; их избирали все граждане города, но только на один год. Кроме избрания эфоров, собрание граждан могло голосовать за политические предложения, но не имело права обсуждать их или вносить поправки. Большая часть реальной власти принадлежала герусии – группе из 28 старейшин[35], которые назначались пожизненно и могли накладывать вето по многим политическим вопросам, что обеспечивало Спарте характерный консерватизм.

Общество было стратифицированным. Полноценные граждане государства назывались спартиатами. Периэки не являлись гражданами Спарты, они обладали личной свободой, но не политической властью, и жили в поселениях за пределами самого города. Самой многочисленной группой были илоты – как правило, это были представители покоренных племен, ставшие рабами[36]. Девять тысяч спартиатов считались равными, они делили права и обязанности гражданина. В частности, все они проходили военную подготовку, а взамен получали земельный надел.

О взаимосвязи между этикой Спарты, ее политическим устройством и долголетием сказано многое, однако фундаментальными для преуспевания полиса были физические условия. Количество осадков в Греции отличается резким снижением с запада на восток. Спарта получает ежегодно примерно 800 миллиметров воды – вдвое больше, чем Афины. Спарта также обладала доступом к 135 000 гектаров хороших сельскохозяйственных угодий в Лаконии и Мессении – это в два с лишним раза больше, чем имелось в Аттике, где расположены Афины. Этого было более чем достаточно, чтобы прокормить население полиса.

Из-за размера и продуктивности богарного ландшафта и сильного расслоения общества на каждого гражданина (полноправного) приходилось значительное количество ресурсов. В начале V века до нашей эры, когда в Аттике у большинства граждан было примерно по одному гектару, а несколько тысяч человек обладало пятью, средний землевладелец в Спарте мог рассчитывать примерно на восемнадцать гектаров, а у некоторых было и по пятьдесят. Кроме того, большинству греческих гоплитов приходилось совмещать работу и военную подготовку, в то время как спартанские гоплиты полностью посвящали себя войне, а сельскохозяйственным трудом в основном занимались илоты. Это сделало спартанскую армию самой эффективной в греческом мире, но ценой этого выигрыша были постоянные заботы о социальной стабильности, что требовало значительного контроля.

Спартанское устройство признавало важность сельскохозяйственной продуктивности в качестве основания для экономики и, как следствие, для военных целей, и вознаграждало ее определенной степенью политической активности. Это создало цепочку причинно-следственных связей, которые вели от осадков к производству, военной экономике и политике. Однако вся система основывалась на одном физическом условии, которое разительно отличалось от ситуации рядом с великими реками Месопотамии и Египта.

На территории Спарты имелись небольшие реки – город был построен на месте слияния Еврота и его притока Магулы – однако эти реки были недостаточно мощными, чтобы разрушить общество. Отдельные люди могли управлять изменчивостью воды в рамках экономики своего хозяйства. Если бы управленческие потребности превышали ресурсы отдельных землевладельцев, если бы для борьбы с природными явлениями требовалась коллективная реакция, то притязания земледельцев на политическую власть оказались бы сильно ослабленными.

Нужно уточнить, что распределение воды не было причиной появления в Спарте ее политического устройства. В конце концов, в других местах с аналогичными условиями (например, в Северном Леванте) такой политической ситуации не сложилось: само по себе распределение воды не определяет политические институты общества. Однако отношения общества с водой укрепляют и поощряют определенные черты. Например, если не нужно вводить налоги для работ с ландшафтом, ограничивая масштабы налогообложения административными и военными потребностями, то для экономических ресурсов не нужна сильная централизация.

Ситуация с водой в Спарте, как и в большей части Греции, была благоприятной, и поэтому система Спарты позволяла гражданам действовать как независимым личностям, связанным между собой соображениями безопасности и экономическими устремлениями, а не потребностью в коллективной работе для противодействия влиянию водной стихии на ландшафт.

АФИНСКИЕ РЕФОРМЫ

Политические новации Афин оказались не такими долговечными, как спартанские, но они довели процесс привязки власти к географии до более радикального предела: полного распределения власти между всеми гражданами. Источником для таких нововведений послужил кризис, во многом вызванный географической ситуацией в Афинах.

До экспансии по Средиземноморью афинский полис был закрытой экономикой, в которой цена на зерно росла вместе со спросом. Это в свою очередь, обеспечивало некоторый уровень доступа к доходам для земледельцев даже в условиях роста населения. Но как только начался импорт из других мест, цены рухнули, вызвав социальный и политический кризис. У колоний часто были преимущества в производстве зерна, поэтому для внутренних производителей было естественно перейти на более ценные культуры. Виноградом и оливами могли заниматься только богатые люди, поскольку на их выращивание уходило несколько лет, в течение которых нечего было и думать о другой продукции. Для тех, кто зависел от зерновых культур, такой переход был невозможен.

Чтобы справляться с неравномерностью осадков и влиянием внешних рынков, мелкие земледельцы были вынуждены подстраховываться, выращивая все понемногу. Но такая форма снижения рисков обходится большой ценой. Труд не мог специализироваться, потому что для разных культур нужны разные навыки. Продуктивность земли снизилась, потому что земледельцы не могли максимизировать урожайность каждой культуры. Иногда они пытались увеличить количество воды за счет сбора осадков в резервуары или с помощью эпизодических самотечных ирригационных систем. При возможности они даже производили излишки для хранения на следующий год. Но если учесть, что значительная часть сохраненного могла пропасть, это означало отказ от дохода в пользу запасов. Получалась спираль обнищания.

Когда мелкие землевладельцы столкнулись с падением доходов, многие их них покупали продукты питания в счет будущих урожаев. Люди давали личные гарантии, что не продадут свою будущую продукцию несколько раз. Однако рано или поздно дожди не выпадали, кредитор требовал долг, и должник терял свободу. Мелкие собственники разорялись.

В 594 году до нашей эры архонтом (высшим должностным лицом в Афинах) стал Солон. Он аннулировал долги и запретил долговое рабство, от которого страдали мелкие землевладельцы. Солон определил права собственности на землю и обеспечил соблюдение границ собственности. Установил полномочия государства как арбитра при перераспределении ресурсов. При его реформах в центре правосудия оказался афинский гражданин.

Однако его принципиальным нововведением была связь между политической властью и аграрным благосостоянием людей. Он разделил все население на четыре разряда, которые определялись через сельскохозяйственное производство: пентакосиомедимны, имевшие ежегодный доход не меньше 500 медимнов зерна или 500 метретов вина или оливкового масла[37]; гиппеи, имевшие доходы не меньше 300 медимнов; зевгиты, имевшие доходы не меньше 200 медимнов; феты, имевшие доход менее 200 медимнов, то есть бедные или безземельные. Такая реформа отделила власть от родословной: теперь власть определялась материальным состоянием. Это перераспределение возможностей неизбежно отводило географии непропорционально большую роль в определении политических интересов.

Две тысячи квадратных километров Аттики, где находились Афины, были в основном гористыми. Для земледелия годилось всего лишь около трети территории. Такая география поощряла разделение населения, которое распределялось на три части в зависимости от условий, с которыми они сталкивались: те, кто жил в горах, те, кто жил на равнинах, и те, кто жил на побережье. Владельцы земель на хорошо орошаемых равнинах принадлежали к высшим классам; население холмов и побережья – к низшим.

Структурировав политические институты вокруг имущественных разрядов (и фактически вокруг географического расположения), Солон соответствующим образом распределил политические должности и военные обязанности, еще раз подчеркнув, насколько важной была связь военной силы, политической власти и сельскохозяйственного производства для греческих институтов. Первые три разряда могли занимать государственные посты, но только пентакосиомедимны имели право избираться на высшие должности. Феты не могли занимать официальные должности, но имели право участвовать в работе народного собрания и суда. С точки зрения вклада в армию первые три разряда давали гоплитов (причем первые два также обеспечивали кавалерию[38]), в то время как из фетов набиралась легкая пехота и личный состав для флота.

Реформы Солона ввели представление, что власть основана на показателях сельскохозяйственного производства, а не на традиционном аристократическом происхождении. Сельскохозяйственное производство, в свою очередь, зависело от распределения осадков по ландшафту. Власть оказалась привязанной к распределению воды.

Хотя харизмы Солона и хватило, чтобы преобразовать институты, полный переход к демократии занял несколько больше времени. После Солона в государстве появилась тирания Писистрата[39], что привело к периоду большей централизации власти и богатства. Однако семена географической локализации власти и ее взаимоотношений с водой были уже посеяны.

РАДИКАЛЬНАЯ ДЕМОКРАТИЯ, ВОДНАЯ РЕСПУБЛИКА

Если Солон заложил общие принципы, то Клисфен установил в Афинах радикальную прямую демократию. С 508 года до нашей эры, когда начались реформы Клисфена, до 322 года до нашей эры, когда власть захватили македоняне, Афины проводили, пожалуй, самый значимый эксперимент в истории человечества.

Клисфен поддерживал некоторые реформы Солона. Собрание всех афинских граждан голосовало по вопросам, касающимся управления государством, а совет пятисот, избиравшийся из граждан, разрабатывал законопроекты. Однако Клисфен полностью поменял политическую структуру общества. Солон обратился к функции сельскохозяйственного богатства, Клисфен же фактически прямо занялся географией. Он создал систему из десяти территориальных единиц (фил), каждая из которых делилась на округа (демы). Демы были единицами политического представительства. Теперь существовала небольшая географическая единица, вокруг которой можно было принимать решения.

Такая классификация не связывалась непосредственно с продуктивностью; она связывалась с пространственным размещением людей внутри каждой из фил. Эти перемены имели огромные последствия для отношений общества с водой. Дем становился политическим сообществом. Поскольку политические единицы становились все меньше, их способность создавать инфраструктуру или управлять рисками – и без того незначительная, если учесть размер полиса, – становилась еще меньше. Такая территориальная фрагментация стала возможной только из-за благоприятного характера водного ландшафта. В случае крупной реки взаимозависимость между людьми, живущими выше и ниже по течению, затруднила бы обращение с отдельными демами как с независимыми центрами власти (если вообще не сделала это невозможным).

Экономическое процветание Афин этого периода повысило благосостояние множества людей. В V веке до нашей эры, несмотря на греко-персидские войны и Пелопоннесскую войну, афинская экономика росла. Лаврионские рудники в Аттике, крупные даже по сегодняшним меркам, работали на полную мощность, обеспечивая Афинам ресурсы для флота и имперских устремлений. К IV веку до нашей эры дома в полисе были больше, чем современные жилища среднего класса: они могли иметь пять или шесть комнат, двор, фундамент, оштукатуренные стены, каменные стоки, ванны, черепичные крыши и водосточные желоба.

Большое богатство способствовало частному решению общественных проблем. Известно несколько примеров. Одна надпись прославляет безымянного человека, который потратился на водоснабжение в деме Кефисия (сегодня это пригород в двенадцати километрах к северо-востоку от Афин) в IV веке до нашей эры: были построены трубопровод и ограда источника для защиты от животных. В греческом мире можно найти и более масштабные примеры. Приблизительно в 320 году до нашей эры богач Хереферн заключил договор с городом Эретрия на острове Эвбея на эксплуатацию территории малярийных болот к востоку от города. Хереферн мог использовать землю за тридцать талантов и сдавать ее в аренду на десять лет, чтобы возместить расходы по договору. Спущенную воду предполагалось использовать в крупномасштабном ирригационном проекте.

Примеры показывают, насколько далеко заходили афинские эксперименты по преобразованию общества. Хереферн фактически стал партнером эретрийского дема. Политическая система с явными современными чертами предоставления прав голоса открыла двери для решения водных проблем по договору между обществом и отдельными людьми.

Афинская система усложняла решение коллективных проблем, в частности, связанных с водой. Например, экономические преобразования, которые сопровождали преобразование афинского общества, значительно увеличили давление на окружающую среду. Металлургия, гончарство, строительство, отопление и, разумеется, судостроение требовали древесины. Крупномасштабная вырубка лесов повлияла на водную безопасность. В своем диалоге «Критий» Платон описывает, как из-за сведения лесов смывает склоны холмов. Поскольку контурная вспашка или террасирование не использовались, то при отсутствии растительности вода устремлялась вниз по склонам, унося с собой верхний слой почвы.

Столкнувшись с проблемой управления коллективным поведением для решения подобных проблем с водой, большинство аграрных государств древности прибегло бы к нравоучительной идеологии. Так было в теократических государствах Ближнего Востока, при конфуцианском и даосском подходе к управлению водными ресурсами, в иудаистской правовой традиции. Но, поскольку греческая политическая философия (по крайней мере в том виде, как ее установил Сократ) была этическим занятием – индивидуальным, а не коллективным по своему характеру, – решение этих проблем коллективных действий не могло проходить исключительно через моральные нормы. Эти решения должны быть судебными и политическими.

Хотя Платон в пятой книге «Государства» и доходит до радикальной общественной собственности, в труде «Законы» он представляет более реалистичный мир частной собственности. В диалоге между безымянным афинянином и Клинием из Кносса он описывает, как людям в Афинах разрешалось вычерпывать воду, в которой они нуждались, не причиняя при этом вреда другим, что является основным правилом совместного использования. При таком правовом режиме люди могли нести ответственность за то, что они сделали, и за то воздействие, что они оказали на других. В одном известном судебном деле владелец участка Калликл обвинил сына своего соседа Тисия в нанесении ущерба посредством стены, построенной вдоль дороги, разделявшей их владения. Калликл утверждал, что на участке Тисия имелся ров для отвода воды; когда же его завалили, то после дождей вода с дороги хлынула на участок Калликла и принесла с собой большие разрушения. Демосфен, защищавший интересы ответчика, написал речь «Против Калликла», где доказывал, что Калликл практически не пострадал, а просто желает получить земли своего соседа и поэтому возбудил иск по пустякам. Такого рода тяжбы по-прежнему происходят спустя даже 2500 лет, являясь признаком водного ландшафта, где доминируют частные предприятия.

Греческая философия развивалась в благоприятных условиях, где в центре юстиции и политики была личность человека. В результате только правила, установленные самими гражданами, могли направлять общество в решении коллективных проблем. Вероятно, наиболее точно эту идею, лежавшую в основе афинского опыта, уловил Аристотель. В глубинах его политической философии было погребено противоречие между индивидуальной собственностью и общей ответственностью за регулирование, между индивидуальными правами и коллективной ответственностью. Аристотель верил в моральное назначение полиса. Граждане не просто платили налоги; они также вносили свой вклад в моральный проект, который, в свою очередь, связывал жизнь полиса с идеей справедливости, а ее – с правами личности. Полис был одновременно и собственными отдельными гражданами, и их коллективной целью. Именно эта двойственная роль и привела к примату политики. Аристотель рассматривал государство как выражение личной свободы через гражданскую политику. Поэтому подходящим форумом для определения норм, направленных на коллективное благо, становилась не религия, а политика. Римляне полностью усвоят эту идею, и она станет центральной в республиканской традиции, которая дойдет до XXI века.

Это был решающий момент в истории воды. В подразумеваемой глубокой связи между государством и его ландшафтом, между стремлением к личной свободе и коллективному благу Аристотель уловил идеальные основы для всего последующего республиканского опыта.

Глава 6. Республика

СРЕДИЗЕМНОМОРСКАЯ ДЕРЖАВА

Последней, самой важной частью многослойного водного наследия древности является римское государство. Римский мир был обширен. На пике расцвета в начале II столетия нашей эры он включал все территории вокруг Средиземноморья, захватывая большую часть Европы и Британии, Ближний Восток и Северную Африку.

Между III веком до нашей эры и II веком нашей эры средиземноморский климат оказался особенно благоприятным, количество весенних осадков и тепла превышало среднее значение за последующие две тысячи лет. Такие условия были благоприятными для богарного земледелия, от которого Рим зависел очень сильно.

Но каким бы масштабным ни было производство в целом по Средиземноморью, оно было неравномерно распределено как в пространстве, так и во времени. Одни регионы получали больше метра воды в год, а другим доставалась едва ли треть этой величины. Во многих случаях урожай был всего втрое больше количества высаженных семян, что является минимумом, обеспечивающим выживание. Но даже для мест с высокой продуктивностью плохая погода могла привести к катастрофе. Например, в Южной Италии средний урожай превышал посаженное примерно вшестеро. В хороший год этот показатель достигал сам-восемь, но в плохой – только сам-четыре.

Имелась и еще одна сложность. Ненасытным был Рим. К началу I века нашей эры страна была сильно урбанизированной, и в городах проживало до трети населения. Один только Рим насчитывал миллион человек. Столице требовалось около 300 тысяч тонн пшеницы в год. Регион Лаций вокруг города мог обеспечить потребности всего сорока тысяч. Местное богарное земледелие никак не могло удовлетворить потребности такой обширной урбанизирующейся империи.

Очевидным ответом на такую задачу могло бы стать увеличение опоры на ирригационное земледелие. Однако крупные реки Месопотамии или Центральной Европы располагались на границах государства далеко от рабочего ландшафта Рима. Хотя в ходе гражданских войн Октавиан и добавил к империи Египет, одного Нила было недостаточно, чтобы прокормить государство с населением в 50 с лишним миллионов человек.

Факты таковы: Рим никогда не централизовал управление водными ресурсами. Это может показаться парадоксальным – ведь римская цивилизация известна своими акведуками[40]. И тем не менее Рим был в целом миром небольших плотин, отводных каналов и крошечных резервуаров-отстойников, которые строили частные лица. Земледельцы зависели от дождя. Там, где допускала геология, они использовали резервуары для сбора осадков. Если они могли себе позволить, то добавляли колодцы или небольшие водоводы. В некоторых случаях земледельцы делились водой, планируя использование в разное время дня. Даже дренаж делали в индивидуальном порядке. Полевые дрены, будь то открытые канавы или сложные закрытые стоки – сам Катон описал их в труде «Земледелие», – зависели от отдельных фермеров. Несмотря на частые разливы Тибра, сельская местность вокруг Рима оставалась заболоченной малярийной территорией, и богатые избегали проблем, просто строя свои виллы на холмах. Рим никогда не придерживался государственного подхода к водной инфраструктуре в масштабах, соизмеримых с размером государства.

Причина такого децентрализованного подхода заключалась в том, что для определения римского гражданства был необходим институт частной собственности. Граждане имели право на жизнь и на собственность; и то и другое было защищено от вмешательства республиканским устройством, лежавшим в основе римского государства. Однако вода – это вещь общественная, res publica, вещество, которое движется, которое нельзя ограничить частной собственностью.

Чтобы справиться с таким противоречием, Риму пришлось принять четкое юридическое различие между ролью индивидуального предприятия и ролью государства в управлении этой res publica. Общественным – то есть принадлежащим государству – могло считаться только то, что можно было поделить без ущерба для личных интересов. Различие оказывалось тонким. Во всех реках сама вода была общим достоянием, res communis, и ею нельзя было владеть. Сезонные потоки или ручьи могли находиться в частной собственности, однако постоянные реки были общественными, равно как озера и каналы. Судоходство имело особое значение из-за его экономических функций, поэтому все судоходные реки по определению были общественными, и на использование их вод налагались дополнительные ограничения. Однако крайне важно, что государственное регулирование не распространялось на земли в бассейне этих рек.

Любое масштабное вмешательство в управление водными ресурсами не может основываться исключительно на государственной собственности на судоходные пути. Этого недостаточно. Государственный подход к водной инфраструктуре требует создания насыпей, дамб, каналов, осушительных систем, и все это должно располагаться на территории, примыкающей к реке. Если учесть, что большая ее часть находилась в частной собственности, то одним из решений становилась конфискация. Однако такой вариант оказывался неприемлем: как писал Цицерон в труде «Об обязанностях», право собственности было неприкосновенным и налагало серьезные ограничения на то, что можно назвать общественной собственностью.

Если не подходит инфраструктура в масштабах, соизмеримых с империей, то решением должны стать институты сопоставимого масштаба.

СВОБОДА И ОБЩЕСТВЕННОЕ ДЕЛО

Самым долговечным наследием Рима была политическая система, которая закрепляла гражданскую свободу, римскую libertas, в качестве базового принципа существования. То, как это соотносилось с водными ресурсами, было ключом для римского подхода к необходимости контролировать окружающую среду.

Свобода в римском мире имела мало общего с наиболее распространенными современными идеями. Например, она не основывалась на естественных правах человека. В реальности римская держава была бесцеремонным морализирующим государством. Свобода определялась противопоставлением рабству, то есть отсутствию чьего-нибудь владения. Свобода была статусом, состоянием, а не просто способностью действовать. В этом смысле она оказывалась серьезным нововведением. Свобода была гражданской в том смысле, что относилась к сообществу граждан – civitas. Для историка Саллюстия Римская республика возникла из-за необходимости «сохранять свободу и развивать государство» и в качестве смягчающего средства против «человеческих умов, становящихся высокомерными из-за неограниченной власти».

Решающее значение для римской свободы имел республиканский строй, поскольку он заключал как понятие политической свободы, так и стремление к всеобщему благу. Цицерон определил это фразой Res publica res populi est, то есть республика является делом народа. Он использовал слово populi, а не слово civitas, чтобы показать, что на самом деле речь идет о римском народе как о множестве свободных личностей, их правовом согласии и обязанности делить блага между собой.

Как и ранее в Греции, глубокое противоречие между индивидуальными правами и коллективными действиями в римском государстве было разрешено путем уравновешивания политической власти и аграрного богатства. Рим не подразумевал равенства в праве управлять. Его республика не имела ничего общего с поздней афинской демократией. Правительство для народа не означало, что оно создано народом. Например, центуриатные комиции, самое важное законодательное собрание Рима, появились, чтобы представительство при голосовании соответствовало воинским обязанностям людей. Согласно Титу Ливию, этот ценз отражал, что повинности распределяются «не подушно, как до того, но соответственно имущественному положению каждого»[41]. У небольшого количества воинов, которые могли позволить себе тяжелые доспехи, получалось гораздо большее представительство в пересчете на человека, нежели у тех, кто мог позволить себе только пращу. Лица без имущества вообще не были представлены. Политическая власть снова базировалась на аграрном богатстве. Это напоминало о схеме распределения власти в греческом полисе, однако природа римского пейзажа была несколько иной.

В Греции аграрное богатство ограничивалось небольшой территорией каждого отдельного города-государства и его колоний. Ресурсы Рима были гораздо больше и постоянно росли. Государство захватывало все больше земли и воды, соответствующим образом увеличивая политические выгоды от сельскохозяйственной собственности. Риму не просто приходилось уравновешивать приверженность граждан к эгалитаризму путем неравномерного распределения богатства между социальными классами, что порождало неравные политические права. Это приходилось делать во время поразительного роста самого богатства. Это было и ценой республики, стремящейся построить империю, и источником политической энергии, которая двигала вперед римское общество.

Двухклассовая политическая система Рима состояла из плебеев и патрициев, которые столетиями вели борьбу за ресурсы. Поначалу, когда Рим ограничивался Центральной Италией, маятник качнулся ближе к требованиям плебеев, как это было в Афинах. Плутарх сравнивал реформы конца VI века до нашей эры, проведенные Публием Валерием Публиколой в интересах плебеев, с реформами Солона. Закон Гортензия III века до нашей эры установил, что плебисциты – решения, принятые собраниями плебеев, обязательны для всех римских граждан.

Однако на полпути к республике ситуация в Риме стала меняться. Невероятная экспансия Рима по Средиземноморью подтолкнула накопление богатства к новым высотам. Расширение началось в середине III века до нашей эры, после Первой Пунической войны, когда в состав Рима вошли Сицилия, Сардиния и Корсика. После Второй Пунической войны римляне аннексировали большую часть Испании. Ко II веку до нашей эры Рим обратил свой взор на эллинистические царства на востоке.

Второй век до нашей эры во многих отношениях был кульминацией борьбы между правами собственников и коллективным благом. Между 133 и 121 годами до нашей эры Тиберий и Гай Гракхи – братья и плебейские трибуны – пытались провести земельную реформу, чтобы перераспределить ager publicus, общественные земли, находившиеся в основном в руках патрициев. Они утверждали, что народ имеет право на долю в общественной собственности. Обоих убили. После этого республика становилась все более аристократической, где заправлял сенат и появлявшиеся время от времени авторитарные правители.

По мере увеличения размеров римского мира появлялись проблемы со способностью его институтов оказываться посредниками между правами отдельных граждан и коллективными работами с ландшафтом. Дело осложнилось чрезвычайным ростом числа граждан. Гражданство в Риме начиналось, как в полисе греческого типа, однако войны начала I века до нашей эры распространили гражданство на всех жителей Италии. Этот шаг стал решающим. В итоге римское civitas трансформировалось – теперь это понятие было привязано не к городу Риму, а к более широкому политическому сообществу по всему государству. В результате управление растущей сетью требований стало еще сложнее.

Войны второй половины I века до нашей эры принесли новые владения: Помпей добавил большую часть Восточного Средиземноморья, Юлий Цезарь покорил Галлию, Октавиан присоединил Египет и другие территории. С ростом числа граждан и еще более сильной концентрацией богатства напряженность росла еще сильнее.

Управление водными ресурсами для такой огромной державы посредством прямого государственного вмешательства потребовало бы гораздо более агрессивного налогообложения и даже появления государственных долговых обязательств, но ни то ни другое не годилось. Правда, так называемые публиканы, богатые частные лица, могли заключать с государством договоры на общественные работы, как в Греции. Однако это только сужало масштабы таких работ – ведь возможности публиканов были небезграничными. В отличие от китайских империй Цинь или Хань, процветавших в то же самое время, политическая и экономическая структура Римской республики просто не предназначалась для строительства инфраструктуры управления водными ресурсами в масштабах, соизмеримых с ландшафтом.

Затем в 27 году до нашей эры, после пяти веков непрерывного существования, республика уступила свое место принципату. Во всех смыслах это была монархия Октавиана, принявшего имя Август, хотя архитектура Римской республики оставалась на месте как минимум до Диоклетиана – еще три столетия. Непреодолимая напряженность в государстве между индивидуальной и коллективной властью, которая сформировала эти пять республиканских столетий, так и осталась неразрешенной. Риму пришлось разрабатывать альтернативную систему.

ВЕЛИКИЙ ВОДНЫЙ РЫНОК РИМА

Распределение осадков Средиземноморского бассейна в пространстве и времени происходило по определенной схеме. Даже сегодня, хотя количество воды может измениться за десятилетие на двузначное число процентов, оно тоже демонстрирует замечательную согласованность: например, когда в Испании и на северо-западе Средиземноморья выпадает больше осадков, Юго-Восточное Средиземноморье, как правило, получает меньше. Такой двухполюсной схеме можно приписать примерно треть многолетних колебаний в бассейне. Эту важную географическую особенность можно было использовать для обеспечения водной безопасности.

Когда римское государство расширилось по всем берегам Средиземного моря, оно могло также использовать естественную стратегию страхования: закупая зерно в Сирии, Египте, Испании и Тунисе, оно частично ограждало себя от переменчивости условий в этом регионе. Огромные потребности Рима можно было удовлетворить не за счет централизованного создания водной инфраструктуры для ирригации или борьбы с наводнениями, а за счет соединения удаленных источников в стабильную цепь пищевых поставок.

Чтобы удовлетворить потребности Рима, зерно поступало со всего средиземноморского рынка пшеницы, связывавшего все уголки империи. Ближайшим источником был Палермо на Сицилии, примерно в 500 километрах. До Мадрида было около 1300 километров, а до долины реки По в Северной Италии – 1500, потому что приходилось огибать весь итальянский полуостров (наземная транспортировка была опасной и обходилась непомерно дорого). Еще дальше находились Турция, Египет и Палестина.

В основном поставки организовывали вольноотпущенники, которые предоставляли капитал и контрагентов. Есть даже свидетельства, что некоторые из этих торговцев объединялись в компании, подобные акционерным обществам XVII века. Эта торговая система была настолько эффективной, что местная цена на пшеницу была обратно пропорциональна расстоянию от Рима: чем дальше, тем с большей скидкой приходилось продавать пшеницу, чтобы она появилась в Риме по конкурентоспособной цене.

Рынок зерна был не просто эффективным. По сути, это был огромный рынок воды. Каждое семя зерновых представляло ту воду, которую использовало для выращивания. Перевозка зерна была подобна транспортировке воды из разных частей Средиземноморского бассейна, поскольку при этом аннулировалась необходимость использовать воду в точке потребления. Локальным решением в случае отсутствия дождей могло быть орошение или хранение, однако в интегрированной единой средиземноморской системе разницу могли скомпенсировать другие местности – при условии, что на них не повлияло изменение количества осадков. Если рынок оказывался настолько большим, что охватывал регионы, где осадки не коррелировали между собой, то среднее предложение продовольствия должно было оказываться стабильным. Действительно, Римская империя I и II веков нашей эры была больше по размеру, чем средиземноморская система с ее путем ураганов, и такого размаха хватало, чтобы усреднить большую часть изменчивости осадков.

Римское государство по-прежнему играло важную роль. Во-первых, для частного рынка такого масштаба требовались мощные правовые институты, поскольку торговле нужны были надежные гарантии, что контрагент отвечает за свои обещания. Для этого существовали частные и государственные суды, а также положения о приведении решений в исполнение. Хотя римское право не предусматривало представительства (никто не мог заключать договор от имени другого человека), существовало делегирование полномочий, и обычным явлением было частное финансирование морской торговли. Кроме того, эта частная система неявно финансировалась за счет имперского флота: его патрулирование обеспечивало свободное от пиратства Средиземное море. Государство также улучшало качество информации о ценах и объемах на рынке, выступая как крупный покупатель. Система импорта и распределения зерна Cura Annonae[42] раздавала зерно в виде пособий примерно для 250 000 семей в городе.

Римская держава никогда не могла позволить себе инфраструктуру тех масштабов, что необходимы и для управления водой в ландшафте, и для удовлетворения потребностей и свобод своих граждан. Альтернатива заключалась в том, чтобы стать регулятором и посредником в рыночной экономике такого рода.

Хотя государство не могло браться за крупную инфраструктуру, император – как частное богатое лицо – нередко выступал в роли непосредственного инвестора и использовал собственные ресурсы, чтобы строить инфраструктуру и повышать тем самым свою легитимность. В вопросах связи сельского хозяйства и общественности эти ресурсы в основном сосредотачивались не на ирригационных сооружениях или борьбе с наводнениями, а на торговле.

Корабли с зерном, пересекающие Средиземное море, могли быть колоссальными. Римские судостроительные технологии были весьма развиты: Плиний[43] описывал специально построенные суда, которые везли в Рим обелиски массой от нескольких сотен до тысячи тонн. Суда такого размера не были типичными, однако большинство кораблей все равно перевозили около ста тонн зерна. Средиземноморский рынок зерна зависел от нескольких тысяч рейсов в год. Такое количество кораблей не могло подняться по Тибру до Рима. Портовые сооружения приходилось строить вдоль побережья, а уже небольшие речные суденышки могли доставлять зерно в город.

Для этого император Клавдий создал Порт – обширный искусственный водоем площадью в двести гектаров и глубиной семь метров; в нем могли швартоваться крупные корабли. Гавань (darsena) меньшего размера – искусственный бассейн площадью в гектар – давала пристанище более мелким судам. Один канал связывал эту систему с морем, а второй – с Тибром, откуда товары попадали в Рим. Несмотря на то что порт был далек от совершенства (приходилось регулярно углублять дно, постоянно наблюдались заторы), ежегодно тут бросали якорь две тысячи судов.

Благодаря регулирующей роли государства и инвестициям императора в Риме появилась торговая система с замечательной связностью. Это был механизм, с помощью которого Рим мог примирить непримиримое – политическую систему, основанную на правах собственности отдельных граждан, и ландшафт, который мог гарантировать надежность поставок только в целом. Эта необычная система поддерживала подъем самого обширного вплоть до XIX столетия государства Запада. Однако у нее было серьезное уязвимое место, которое станет фактором ее краха. В ее сердце было слишком много воды[44].

УЯЗВИМАЯ ИМПЕРИЯ

По иронии судьбы, один из важнейших факторов упадка Рима оказался связан с его гидротехническими умениями. Марк Випсаний Агриппа, римский эдил (чиновник, отвечающий за общественные здания), отметил новую эпоху Августа разработкой необычайно современного плана водоснабжения. Если Август был «архитектором Римской империи», то Агриппе досталась роль «управляющего строительством». В отличие от ирригационных и противопаводковых сооружений городское водоснабжение было испытанным способом для легитимизации деспотов.

Инфраструктура Рима времен Августа была гораздо лучше, чем в большинстве европейских городов до XIX века. Плиний Старший считал систему канализации под названием Большая Клоака (Cloaca Maxima) настолько впечатляющей, что сравнивал ее с висячими садами в Вавилоне. В начале имперской эры работало четыре акведука. За двадцать лет Агриппа преобразовал водопроводную систему Рима: появились два новых акведука, и удвоилась подача. Он также следовал амбициозному плану городского распределения и графика воды.

Вместо того чтобы просто увеличить количество воды в городе, Агриппа позаботился о специализации: разные части города поддерживала разная инфраструктура. Один акведук давал воду для частных домов, другой обслуживал общественные сооружения, фонтаны и бассейны. Аква-Вирго – единственный акведук, который используется и сегодня, – применялся в основном для общественных сооружений и имперских построек: комплексов Агриппы на Марсовом поле, а также бань и зданий на другом берегу реки.

Гидротехнические сооружения Агриппы подтверждают высокие инженерные умения Рима. По мере развития римской гидротехники и увеличения уверенности в ее эффективности проектирование гидротехнических сооружений расширялось, что влекло значительные экономические последствия. Для императорского Рима это был не просто вопрос урбанизации. Этот процесс механизировал различные отрасли хозяйства. Повсюду были водяные мельницы, связанные с акведуками. Их использовали военные: в частности, на вале Адриана в Британии. Сельские сообщества применяли их, чтобы получать муку в любых климатических условиях – от засушливых мест, где давление воды увеличивали с помощью водонапорных башен, резервуаров и труб, до крупных городов, где их приводили в действие реки или акведуки. Не следует сравнивать это с современной промышленной революцией. Энергия, которую римляне могли извлекать из воды, не шла ни в какое сравнение с той, которую столетия спустя стали получать из ископаемого топлива, и эти технологии не сопровождались масштабным расширением спроса и доступа к рынкам.

И тем не менее водные технологии получили широкое распространение, иногда достигая удивительных масштабов. Знаменитый мельничный комплекс в местечке Барбегаль, недалеко от Арля, созданный, вероятно, в IV веке нашей эры, приводили в движение шестнадцать водяных колес, расположенных в два ряда вдоль склона. Вода, принесенная акведуком, приводила в движение первое колесо, затем второе, и так далее по каскаду. Комплекс мог производить до пяти тонн муки в сутки, давая пропитание 12 000 человек.

Частичная механизация римской экономики (например, в Барбегале) спровоцировала преобразования, которые в итоге подорвали империю. Цепочка событий началась с полезных ископаемых. Механизация серьезно трансформировала добычу, особенно на золотых и серебряных рудниках Испании. Плиний описал, как воду доставляли по акведукам, накапливали в больших резервуарах над открытой выработкой, а затем сбрасывали, и она смывала склон горы. Как и муку, полученную руду обрабатывали благодаря водяным мельницам. С помощью воды извлекали огромное количество драгоценного металла. Рудники Нового Карфагена (нынешняя Картахена) давали, например, тридцать пять тонн серебра в год. Добыча полезных ископаемых римлянами была так велика, что оставила следы в ледяных кернах Гренландии: ее выбросы в атмосферу превзошла только промышленная революция. В конце концов такая производительность, основанная на энергии воды, стала проблемой.

Во времена империи государство функционировало в основном за счет платежей серебром. Одной из основных проблем римской державы была потеря металла. Серебро регулярно терялось в обращении, портилось в процессе использования, утекало из империи, а поэтому деньги приходилось заменять. Однако механизированная добыча драгоценных металлов была настолько эффективна, что к III веку нашей эры рудники истощились, и государство агонизировало в монетном кризисе. Без постоянного притока серебра монету приходилось портить[45], а это, в свою очередь, вело к инфляции. Платить армии жалованье порченой монетой – верный путь к катастрофе.

Такая нагрузка на армию усугублялась демографическим кризисом, который начался с Антониновой чумы[46] – эпидемии в конце II века нашей эры, значительно сократившей население и, соответственно, армию. Расширившаяся империя в сочетании с более ограниченными ресурсами усложняла поддержание эффективного военного присутствия. Кризис III века осложнился падением сельскохозяйственного производства по всей империи. Возможно, начал меняться благоприятный климат, который поддерживал производительность в Средиземноморском регионе. Археологические данные показывают, что сельское хозяйство стало крайне нестабильным. Обрушилось товарное сельское производство, что особенно сильно ударило по мелким хозяйствам и сообществам. Наносы забивали канавы, места забрасывали; заново прорезанные каналы снова заносились илом и грязью.

Сочетание этих событий привело к серьезным преобразованиям общества.

КОНЕЦ АНТИЧНОСТИ

Распад Западной Римской империи – естественный конец истории о цивилизациях древности и воде. Непосредственно он начался с верхнегерманско-ретийского лимеса (Limes Germanicus, буквально – германская граница). На севере империи текли Рейн и Дунай, их разделял 300-километровый наземный участок между современными Майнцем и Регенсбургом. Когда римляне построили укрепления на этом участке, появилась непрерывная физическая граница в три тысячи километров от Северного до Черного моря. Со времен Адриана устойчивость границы поддерживали с помощью дипломатии. Превосходство римской армии и щедрая политика включения племен ограничивали большинство угроз.

Во второй половине III века, когда империя столкнулась с кризисом ресурсов, недоукомплектованная армия пыталась справиться с давлением на границе. Казалось, что ситуация улучшилась с появлением на троне Диоклетиана в 284 году. Он мастерски вдохнул новую жизнь в державу, находящуюся на грани краха. Его реформы включали тетрархию, систему управления империей, разделенной на восточную и западную части, что значительно усилило бюрократический аппарат и – что особенно важно – совместную реформу военной и налоговой систем.

Чтобы обезопасить империю, армия Диоклетиана существенно выросла. Если у Августа было 25 легионов по 6000 солдат в каждом, то ко времени Диоклетиана легионов было уже свыше 60; в них насчитывалось от 600 000 до миллиона человек, в основном набранных из германских и других варварских племен, которые осели в империи в обмен на рекрутов. В армии выдавали жалованье, но из-за порченой монеты три четверти жалованья приходилось платить натурой.

Такая большая постоянная армия означала огромное давление на земельные и водные ресурсы по всей империи. Чтобы приспособиться, Диоклетиан расширил и рационализировал налоговую систему. Он создал разветвленную территориальную администрацию для сбора данных, чтобы определять, кого и как облагать налогами. Самым главным изменением стала стандартизация системы iugatio-capitatio: iugatio – поземельный налог, capitatio – подушный. В основном оба налога взимали натурой; в частности, поземельный налог iugatio брали зерном. Введенная основная единица югер была не фиксированной мерой площади, а зависела от производства и типа культур; это означало, что причитающийся налог отражал продуктивность земли. Это был налог на богарное земледелие, фактически налог на количество дождей.

Налоговая система Диоклетиана обеспечила римскому государству беспрецедентную власть. Республиканские институты окончательно уступили место авторитарному режиму. Контроль над казной дал императору независимый источник легитимности и огромные государственные ресурсы для выплаты солдатам. В принципе такая налоговая система должна была продолжать систему естественного страхования, встроенного в средиземноморскую сеть поставок. Источники дохода автоматически приспосабливаются к местам более высокой продуктивности. Но, как и продовольственная безопасность, налоговая стабильность сильно зависит от равномерных совокупных доходов. Это ограничивало возможности государства по содержанию огромной армии для контроля над территорией, достаточно большой, чтобы проблемы с продуктивностью в одном месте можно было компенсировать производством в другом месте. Система была неустойчивой, уязвимой к изменениям физических условий. И условия изменились.

Перемены в климате заметили еще в I веке нашей эры, когда римский автор Луций Колумелла сообщал о потеплении, благоприятном для Рима. Однако теперь мир стал меняться к худшему. Похолодание, повышение влажности в Центральной Европе и увеличение сухости вокруг Средиземноморья сильно ударили по сельскохозяйственному производству. Развитие ландшафта повернулось вспять. Затем в IV веке на северных берегах Черного моря появились гунны. Они тоже реагировали на изменения климата.

Гунны были опасными воинами, умелыми лучниками и превосходными всадниками. Они не оставили о себе письменных свидетельств, но одна из гипотез заключается в том, что это был народ хунну. Вторжение гуннов стало следствием климатических событий далеко в Китае. Династия Западная Хань, сменившая цинскую в 206 году до нашей эры, переживала период бурного роста. К I веку до нашей эры население одних только лёссовых холмов увеличилось до трех миллионов человек. Затем настал период нестабильности климата, и северная граница азиатского муссона сместилась к югу. Когда кочевые племена двинулись по степям на сто километров южнее, они вступили в конфликт с оседлым населением. Под давлением растущего оседлого населения за Великой Китайской стеной кочевники повернули на запад. Так с востока пришли гунны, вызвав эффект домино. Их появление потеснило в сторону римской границы готов, живших между Доном и Карпатами.

Летом 376 года сотни тысяч готов в поисках безопасности перешли границу империи. Как тогда бывало, Валент, император Восточной Римской империи, согласился допустить беженцев, но на этот раз что-то пошло не так. Плохое обращение в лагерях беженцев и недостаток военных сил привели к восстанию, в котором местных солдат уничтожили. Затем повстанцы скоординировались с теми, кто остался по другую сторону границы, и двинулись на Валента. В 378 году императора разгромили и убили в сражении при Адрианополе.

Потеря контроля над границей стала началом конца для западной части империи. Для защиты правительства Гонорий перенес столицу на Адриатическое побережье в Равенну – город, построенный на сваях и песчаных островах, с множеством каналов и мостов. Многие каналы и водотоки высохли или заилились во время кризиса III века, однако с точки зрения защиты место было подходящим – окружающие марши обеспечивали труднодоступность. 24 августа 410 года Аларих привел к Риму вестготов и захватил город, разграбив его за три дня. Случилось немыслимое. Богослов Пелагий, живший тогда в Риме, сказал, что «Рим, владыка мира, содрогнулся, пораженный ужасом при звуке пронзительной трубы».

После тысячи лет существования в неприступности Вечный город исчез – как исчезла вечная империя, которую он некогда представлял. Святой Иероним говорил, что «город, захвативший весь мир, сам был захвачен». 4 сентября 476 года, через сто лет после первого появления готов, Одоакр, один из великих варварских полководцев римской армии – низложил в Равенне Ромула Августула, последнего императора Западной Римской империи. Держава, некогда правившая всей Европой, Северной Африкой и Ближним Востоком, прекратила существовать в небольшом прибрежном городе, окруженном маршами.

Путь, начавшийся с появлением первых оседлых обществ и закончившийся падением Западной Римской империи, охватывает более 90 % времени письменной истории. Здесь встречаются циклы развития институтов, абстрагирования и проникновения, цементировавшие опыт каждого общества, который передавался преемникам. Наследие этого пути распространилось повсюду через Византийскую империю и Халифат в средневековую Европу и в современность. Даже Сунь Ятсен в своих выступлениях о свободе и демократии часто ссылался на Грецию и Рим. Римские политические институты не существовали уже две тысячи лет, а греческие – еще дольше, но все же они казались ему столь же политически важными, как и современная для него политическая ситуация.

Таково исключительное наследие Античности. Республиканские идеалы, зародившиеся в водной географии Греции и полностью реализованные в Италии, стали основополагающими в Китае XX века. По сути, они станут доминирующей идеей государства во всем мире, делая XX век водным веком. То, почему и как происходило это сближение, само по себе было процессом развития институтов, абстрагирования и проникновения, взявшим в качестве отправной точки обломки от античного мира и продолжавшимся грядущую тысячу лет. Это история, которая должна была последовать дальше.

II. Тысяча лет сближения

Глава 7. Фрагменты прошлого

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ЛАНДШАФТА

С раннего Средневековья до XVII века западные общества стояли на обочине человеческого прогресса: его основные движущие силы переместились на восток, из Византии в Османскую империю или из империи Великих Моголов в Китай. Однако Европа унаследовала от Античности институты, сформировавшие современный мир. Раздробленному слаборазвитому континенту потребуется больше тысячи лет, чтобы превратить это наследие в сравнительное преимущество.

В течение первых шестисот лет этого пути расколотая структура власти плодила возможности для конфликтов и судебных разбирательств. Затем развитие общей для всего континента правовой системы преобразовало правила таких конфликтов. Ее распространение стало средством для появления самого важного нововведения – территориального суверенитета. Это должно было оказаться первым важным шагом для развития современного государства и основой для нового отношения к воде.

Однако повествование о воде после Рима следует начать с того, что осталось. Его традиции, институты и инфраструктура сохранились фрагментами, неустойчиво передаваясь через Средние века. Эта передача была тем более необычной, если принимать во внимание скорость сворачивания Западной Римской империи. Она была не такой большой, как иногда предполагают. Хотя потеря источников зерна после завоевания вандалами Северной Африки была катастрофой, поскольку сложная система торговли, кормившая Рим, в основном базировалась на частном предпринимательстве, система все же продолжала действовать даже после распада государства. Однако нет никаких сомнений, что конец V века знаменовал собой разрыв.

В Италии готские войны до минимума сократили перевозки по главной реке По. У готов не было собственного флота, и они мало интересовались внутренним судоходством. Есть свидетельства, что в каком-то объеме торговля продолжалась, поскольку перевозчики со всей долины искали убежища на побережье, которое все еще находилось под контролем Византии.

В одном из посланий 537 года Флавий Магн Аврелий Кассиодор, римский государственный деятель и историк, говорит о поставках из Истрии (северо-восток Италии) в Равенну вдоль побережья Адриатики. Груз должен был пройти через Венецианскую лагуну и По, и это позволяет предположить, что единый торговый ландшафт между рекой и лагуной еще существовал.

Но даже эти невеликие перевозки пришли в упадок после VI века, когда из Паннонии (современная Венгрия) вторглись лангобарды. В первом сборнике лангобардских законов VII века (Edictum Rothari, или Лангобардская правда) реки практически не упоминались. Движение по крупной реке, некогда соединявшей Павию, Мантую, Милан, Турин и Венецию, прекратилось.

Ландшафт преобразился. Римская система, которая кормила императорскую армию, была организована в виде стандартной структуры, включавшей прямоугольную решетку независимо управляемых водоотводных канав, расположенных через регулярные промежутки. Однако без расчистки эти канавы быстро забились, и к VII веку поля исчезли, границы стерлись. Трава вернулась, земля превратилась в пастбище, а поднявшийся уровень грунтовых вод создал марши на большинстве равнин. Возвратились природные экосистемы – перехватывая осадки, поглощая больше питательных веществ, сохраняя отложения. Реки стали чище, а их течение – более регулярным. В больших количествах вернулись пресноводные рыбы: форель, лосось, угорь.

Это преобразование ландшафта шло рука об руку с ослаблением сельской экономики. Прекратилась экспансия пахотного земледелия, которое непрерывно развивалось с бронзового века. Вода вернула ландшафт, и общество, сила которого ослабла, ответило единственно возможным способом – стало приспосабливаться. Дома стали меньше. Сельское хозяйство сильно локализовалось. Общество обратилось к рекам, болотам и маршам, чтобы выжить. Началась другая экономика.

Сворачивание римских институтов – не единственное изменение, затронувшее водный ландшафт Европы в середине первого тысячелетия. Поменялась и климатическая система. В VI веке Центральная и Северная Европа стали более влажными и холодными, а Средиземноморье – более сухим. Что вызвало этот сдвиг, неясно. В 538 году Кассиодор писал одному из подчиненных о странностях климата: «Солнце, первая из звезд, кажется, поменяло свой привычный свет и стало голубоватым».

Наиболее правдоподобная гипотеза – серия вулканических извержений, которые произошли в 536, 574, 626 и 682 годах; они выбросили в атмосферу большие объемы двуокиси углерода и снизили количество солнечного света, достигающего поверхности Земли. Последствия таких извержений могли длиться десятилетиями: зимой было меньше ураганов, летом – меньше тепла. По этой или иной причине, но известно, что сильно пострадало производство зерновых, которые особенно чувствительны к летнему свету, температурам и осадкам.

Уменьшение продовольствия ослабило население. Затем сообщества по всему Средиземноморью опустошила вспыхнувшая в 541 году Юстинианова чума, вызванная чумной палочкой Yersinia pestis. Византийский историк Прокопий Кесарийский писал о ней: «Поветрие, от которого весь род человеческий был близок к уничтожению». Во время первой из вспышек погибла значительная часть населения Византии и Европы – миллионы человек. Климат продолжал ухудшаться.

В последней четверти VI века зафиксировано самое большое количество осадков за тысячу лет. Разливались такие реки, как Тибр и Рона. Епископ Григорий Турский описал разрушительные наводнения, обрушившиеся на Центральную и Юго-Восточную Францию около 580 года до нашей эры. Люди покидали все более опасные речные долины, а леса возвращались, покрывая 40–80 % ландшафта, особенно к востоку от Рейна и по всей Северной Европе. Открытые поля стали редкостью.

Затем около VIII века температура по всей Европе повысилась. Климатические условия улучшились по непонятным причинам. Одна из гипотез заключается в том, что временное разрастание лесов после падения империи уменьшило количество солнечного света, отражаемого континентом, и увеличило количество поглощаемой энергии. Кроме того, такие перемены могут быть связаны с внутренней динамикой климатической системы. Как бы то ни было, смягчение климата снова увеличило спрос на пахотные земли, и зона земледелия расширилась как на север, так и по возвышенностям. Возобновилась вырубка лесов. Урожайность увеличилась. В VIII и IX веках население снова начало расти после длительного сокращения в предыдущие века. Настало время восстановления.

МОНАСТЫРИ КОНТРОЛИРУЮТ ВОДУ

Конфликты, которые в итоге привели к развитию общей правовой системы, стали результатом колоссального дробления территориальных владений после пепелища на месте Римской империи. Когда исчезли римские институты управления ландшафтом, их место заняли другие. На востоке наследницей Рима была Византия, на западе – Римско-католическая церковь. Христианская церковь была не просто духовной скрепой, объединявшей средневековую Европу: она оказалась самым развитым территориальным институтом. Однако церковь не осуществляла территориальный суверенитет как какое-то централизованное государство. Скорее, она управляла ландшафтом опосредованно, через обширную сеть монашеских общин.

С этого момента история воды обусловлена глубокой фрагментацией этих институтов. Тот факт, что монастыри вообще должны заниматься этим делом (не говоря уже о масштабах, достаточных для преобразования водного ландшафта), может показаться противоречащим их исходному стремлению к аскетическому отшельничеству, уединению и созерцанию. Когда Пахомий Великий создал в IV веке сообщества монахов в пустыне Египта, он вряд ли держал в уме гидротехнические сооружения. Однако уже в V веке трактат святого Августина «О монашеском труде» (De Opere Monachorum) предписывал монашеским общинам обрабатывать землю. После вторжения вандалов его монастырские правила перекочевали из Северной Африки в Италию и укоренились там. В конечном счете монастыри взяли на себя строительство мельниц, акведуков, запруд и водоотводных систем, необходимых для использования ландшафта.

В то время как монастыри взяли на себя развитие инфраструктуры, церковь в целом довольно отстраненно подходила к экономическим вопросам – в частности, тем, что касались ландшафта. Августин – один из Отцов Церкви – несмотря на то что упомянул обработку земли, полагал, что христианское общество не должно заниматься физическим миром. Он был глубоко потрясен падением Рима. Должно быть, он думал: если даже Рим пал, подобно Вавилону, то единственным средоточием внимания христиан должен быть Господь.

В главном труде богослова «О граде Божием» (De Civitate Dei) обыденным заботам вроде управления водными ресурсами отводилось крайне мало места. Единственным городом, о котором христианам положено заботиться, был Новый Иерусалим, Град Небесный. Этика и теология торжествовали над практической политикой. Это был важный переход. Под «городом» Августин имел в виду не физическое место, а совокупность граждан, civitas. Он сместил фокус добродетели граждан с res publica – общественной собственности, организованной вокруг стремления к общим материальным благам и подчиняющейся закону, – в сторону заботы о духовной жизни.

Из-за этого сдвига решения церкви, касающиеся материального мира, все чаще уходили от экономики и обращались к морали. По мере распространения монастырей и влияния церкви в Европе вода – тот фактор, который формировал среду обитания людей в течение предыдущих пяти тысяч лет, – стала политически невидимой. Это оставило серьезную пустоту в структуре правил, по которым жили сообщества, что сделало практически невозможной выработку коллективного ответа, выходящего за рамки собственности человека. Такое положение резко контрастировало с римским миром, в котором были развиты сложные правовые и коммерческие институты, уравновешивающие индивидуальную собственность и коллективное координирование.

Для такого перехода нет лучшей аллегории, нежели жизнь святого Бенедикта Нурсийского, родоначальника западной монастырской традиции. В своих «Диалогах», написанных в VI веке, Григорий Великий описал отшельническую жизнь Бенедикта в гроте над буколическим озером около Субиако – местечке к востоку от Рима. Озеро играло важную роль в рассказах о Бенедикте, главным образом потому, что в этом созерцательном месте произошло несколько его чудес.

Однако это озеро вовсе не было природным, как заставляют думать эти рассказы. Оно было полностью искусственным. И Плиний, и Тацит описывали его как один из трех огромных искусственных резервуаров – 700 метров в длину и 150 в ширину, – которые император Нерон построил для украшения своей виллы на берегу реки Аньене. Озера удерживала плотина высотой 40 метров – вероятно, самая высокая в мире до 1594 года, когда появилась плотина Аликанте в Испании.

Годится в качестве аллегории. Римское общество создало институты и инфраструктуру, чтобы менять ландшафт и поведение людей на нем в свою пользу. Ко времени Бенедикта единое государство исчезло, и даже оставшаяся инфраструктура была уже не выражением власти, а всего лишь частью ландшафта. Управление водой в молодые годы Бенедикта было связано не столько с инфраструктурой, сколько с водой.

ОПРЕДЕЛЕНИЕ ФРАГМЕНТИРОВАННОГО ЛАНДШАФТА

Территориальное дробление, охватившее ландшафт, особенно в Северной Италии, привело к множеству неразрешимых мелких конфликтов и споров между местными владетелями. В борьбу вовлекли и реки, которые вряд ли могли встать на чью-нибудь сторону. Политическое развитие последних столетий первого тысячелетия привело к систематическим конфликтам из-за воды.

Навигация по реке По возобновилась при короле лангобардов Лиутпранде, который в 715 году предоставил концессию прибрежному городу Комаккьо. Судовладельцы снова могли везти соль вверх по реке в обмен на уплату пошлин в портах на территории Лангобардского королевства. Речное судоходство превратило По во внутренний рынок, который простирался до Павии, столицы королевства в трехстах километрах от побережья.

Когда Карл Великий перешел через Альпы и завоевал Лангобардское королевство в 774 году, он присоединил его к Каролингской империи, объединив Европу в единое имперское целое[47]. Степень политической консолидации у Карла была огромной, однако его институты обладали слабой структурой, хотя он и стремился к римскому величию. Он не создал налоговую или административную систему, которые были бы сравнимы с римскими. При отсутствии сильного административного государства итальянский ландшафт оказался в руках сети местных институтов, владетелей и епископов, которые в той или иной степени управляли от имени суверена.

Для управления сообществами в Италии Каролинги больше опирались на епископов, чем на местную аристократию, и поэтому вместо структуры римского государства появилась светская власть епископов. За это время экономической силой стали монастыри, особенно бенедиктинские. К концу X века местная власть в Северной Италии опиралась на обширную собственность на землю вдоль водных путей, большая часть которой находилась под властью церкви, либо непосредственно – через ее иерархов, либо косвенно – через монастыри.

На всеобщность в средневековой Европе претендовали церковь и императоры Священной Римской империи, преемники Карла Великого. Однако эта всеобщность проявлялась не в прямом управлении территорией, а в сложной паутине личных и институциональных зависимостей. Эти сети часто перекрывались, особенно в раздробленном мире Северной Италии. Императоры давали монастырям и церковным иерархам концессии на взимание налогов с деятельности на реке – как средство осуществления определенного контроля. В результате церковь и империя конкурировали в сфере территориального покровительства, что приводило к ухудшению любого управления рекой.

Показателен случай аббатства в Полироне – самого важного бенедиктинского монастыря в Италии. Его история начинается с Адальберто Атто, основателя Каносской династии, которого император Оттон I произвел в графы. В качестве своей столицы граф выбрал Мантую: отчасти по той причине, что это позволяло контролировать владения семьи вокруг реки По. Однако династии нужно было также добавить христианской легитимности. Это получилось с помощью основания монастыря.

В конце X века Адальберто приобрел остров Сан-Бенедетто между двумя рукавами реки По – старым течением По и Лироне. Остров был необитаем, он зарос лесом и часто затоплялся. С экономической точки зрения поступок выглядел бесполезным, но со стратегической он оказался бесценным.

В 1007 году граф Тедальд, сын Адальберто, превратил небольшую церковь на острове в монастырь, назвав его Сан-Бенедетто-ин-Полироне в честь окружающих рек и отдав ему половину острова. Когда в 1077 году монастырь вошел в конгрегацию бенедиктинских монастырей, которую возглавлял монастырь Клюни, он стал самым важным институтом григорианских реформ в Северной Италии. В начале XII века графиня Матильда, внучка Тедальда, пожертвовала монастырю вторую половину острова, и аббатство стало крупнейшей бенедиктинской общиной в Италии, распространяя свое влияние на другие аббатства, приорства, больницы и несколько укрепленных поселений. Таким образом, Сан-Бенедетто-ин-Полироне стал узлом на пересечении имперской и церковной властей.

Хотя вполне хватало сложностей с имперской и церковной властями, в бой вступил еще и третий важный игрок. После периода доминирования сельской экономики в начале второго тысячелетия стало расти значение городов. Они были центрами как светской, так и церковной власти, особенно в Италии. Города также имели важнейшее значение для аграрной средневековой экономики, поскольку их рынки становились основным местом сбыта сельскохозяйственной продукции. Города стали структурой, выражающей крайнюю степень оседлости, и зависели от активного управления водой и инфраструктурой, которая могла доставлять воду в нужное время туда, где она требовалась.

Церкви и монастыри часто вовлекались в развитие водной инфраструктуры для обслуживания городов. В 1269 году Милан брал налог для преобразования системы каналов в полностью функционирующую навигационную систему. Помогло цистерцианское аббатство в Кьяравалле около Милана: оно доставило воду к югу города, расширив ранее существовавший ирригационный канал. Одни монастыри, как Кьяравалле, придерживались мягких отношений с городами; другие, как Полироне, активнее пытались распространить на них свою власть. Аббатство использовало свое благосостояние для инвестирования в собственные земли (в качестве коммерческих предприятий) и предъявляло права на судоходство по реке По, конфликтуя с другими центрами. Во второй половине XII века Полироне вступил в конфликт с городами и другими монастырями из-за контроля над водными путями ради прибыльной торговли солью в Кьодже на побережье.

В этом средневековом соперничестве за водные ресурсы и ландшафт была одна сложность: различие между личной и корпоративной собственностью. Для церкви такое различие было особенно важно: клирики обычно владели правами на использование рек не как личности, а как организация. Это различие позволяло христианской церкви и ее монастырям копить богатства, продолжая при этом быть нравственными и духовными лидерами. Такая система привела к тому, что церковь и монастыри в итоге подгребли под себя почти треть доступных земель Европы. Но это только укрепило измельчение политического ландшафта. Такое сильное раздробление сделало средневековый мир склонным к агрессивным судебным разбирательствам, что привело к следующему важному шагу в развитии современных водных институтов.

ФОНАРЬ ЗАКОНА

Разбираться с проблемами с водой можно было только на основании какого-то общего набора норм и правил. В конце концов, право собственности на ландшафт и доступ к водным ресурсам было связано с наличием жизнеспособной правовой системы, которая могла бы установить права на землю.

Самой важной системой норм в раннем европейском Средневековье было каноническое право. Усилия Карла Великого по созданию христианской империи вызвали повышенный интерес к каноническим источникам, и епископ Иво Шартрский провел масштабный синтез канонических трудов в своем сборнике 1096 года «Декрет» (Decretum). В этих текстах содержались фрагменты и отголоски римской правовой традиции, но проблема заключалась в том, что каноническое право (во многом в соответствии с указанием Августина) обычно не касалось «общественного», правовых обязательств государства по отношению к обществу. Оно относилось к церкви, предназначаясь для создания основы христианского богословия, а не для практического управления. Вода там практически отсутствовала, несмотря на все общественные проблемы, с нею связанные.

Однако в конце XI века снова вынырнул «Кодекс Юстиниана» (Corpus Iuris Civilis). В последний раз этот свод римского гражданского права упоминался в письме Григория Великого в 603 году. Затем он в основном исчез из источников. После повторного появления он вошел в стандартный курс в недавно появившемся университете в городе Болонья в Северной Италии. Болонский университет стал выдающимся учебным центром, а его основатель Ирнерий был настолько легендарной личностью, что заслужил титул lucerna juris, то есть «фонарь закона».

Работы Ирнерия восстановили целостность римского права в Европе, открыв давно забытую правовую систему, обладавшую ясностью и последовательностью. Поскольку вода играла в средневековой экономике фундаментальную роль, юриспруденции неизбежно приходилось на ней сосредотачиваться. Например, в декабре 1125 года Ирнерий был арбитром по делу болотистого участка недалеко от Мантуи, который лежал между двумя каналами, впадавшими в реку Минчо.

Население близлежащего укрепленного поселения Казале использовало эту территорию из-за рыбы, лесов и сельскохозяйственных угодий. Свою власть над Казале провозгласило аббатство Полироне, но то же самое сделал аббат монастыря Сан-Дзено около Вероны. Для решения вопроса пригласили четверых арбитров (Ирнерий был одним из них), которые решили вопрос в пользу Полироне.

Закон обеспечил надежный и приемлемый механизм урегулирования споров. Римское гражданское право вместе со своим церковным аналогом, каноническим правом, нормы которого систематизировал другой правовед из Болоньи Грациан в труде «Декрет Грациана» (Decretum Gratiani), стало известно под названием ius commune, буквально «общее право». Это была интеграция законов двух всеобщих институтов – Римской империи и церкви, и такая система получила широкое распространение. Элита со всей Европы приезжала учиться в Болонью, а, вернувшись домой, внедряла там методы и принципы ius commune. Именно благодаря такому общему происхождению распространились юридические подходы к воде.

В этой правовой традиции берет свои корни прославленная Великая хартия вольностей. Она дает самый известный пример тех лет, как светские и религиозные притязания могут быть переведены в систему норм, регулирующих все. Права, которые английские бароны впервые получили в 1215 году от короля Иоанна в долине Раннимед, отражали сочетание римской традиции частной собственности, морализаторского канонического права, норманнских правовых традиций и реалий средневековых отношений с властью в Англии. Документ был полон формулировок из ius commune и ссылок на него. Хотя сегодня Великую хартию вольностей помнят в основном за провозглашение прав, большая ее часть касалась административных вопросов, включая воду.

Управление водой вошло в хартию из-за беспокойства городов. В процессе сложных переговоров между баронами и королем Иоанном свои требования к королю выдвинули граждане Лондона. Первым в списке, самым важным, было следующее: «Что касается Темзы, то она должна полностью и целиком принадлежать городу». Если бы Лондон мог контролировать использование реки, то получил бы колоссальную экономическую выгоду. Это требование вошло в статью 33 Великой хартии – как часть небольшой группы статей, относящихся к Лондону.

Статья 33 требовала, чтобы из Темзы и всех рек Англии убрали запруды для рыбы. Запруда для рыбы представляла собой большое V-образное заграждение из воткнутых в дно вертикальных столбов, которые соединялись поперечными брусьями и переплетались ветвями. Расположенная между двумя рядами столбов сеть ловила лосося, идущего вверх по реке, или угрей и прочую рыбу, которая спускалась в море. Однако статья 33 на деле относилась не к рыболовству: это положение косвенным способом вводило свободу судоходства, устраняя наиболее частые преграды для него.

Свобода судоходства была известна составителям английского документа как из Дигест (Digesta), так и из Институций (Institutiones), которые входили в Кодекс Юстиниана. Действительно, глоссатор[48] Вакарий, первый преподаватель права в зарождающемся Оксфордском университете, учился в Болонье и ссылался на эти конкретные положения в своем труде «Книга для бедных» (Liber Pauperum).

Сложная сеть отношений, возникшая после уничтожения римского порядка, со временем была упорядочена с помощью «универсального» набора правил. Хотя современность в итоге смела европейские средневековые институты, претендовавшие на всеобщность – и Священную Римскую империю, и светскую власть церкви, – правовая система, выросшая из Средних веков, не только сохранилась, но и распространилась. Это был тот путь, по которому Рим вернулся в современный мир.

СУВЕРЕНИТЕТ НАД РЕКОЙ

Повторное появление римского гражданского права не просто предоставило свод юридических норм для разрешения споров по использованию рек. Оно имело глубокие последствия для управления водными ресурсами. В частности, послужило отправной точкой для определения территориального суверенитета, что изменило судьбу воды в Европе и в конечном счете во всем мире.

Источником этого институционального нововведения был конфликт по поводу того, кто может претендовать на владение землей. Столкновение XI века между папой и императором в отношении инвеституры касалось права назначать епископов и в значительной степени относилось к земле. Если учесть контроль территорий со стороны церковных институтов, то неудивительно, что это стало предметом разногласий.

Полная сила заново открытого Кодекса Юстиниана могла показаться императору как раз тем, что оправдает его контроль над ландшафтом. В конце концов римское право разрабатывали, когда источником всей власти был как раз исключительно император. Однако имелось одно затруднение.

Ситуация существенно усложнилась, когда итальянские города, формально все еще находившиеся под властью императора, начали отстаивать свою независимость. В течение XII века многие города Северной Италии превратились в коммуны – своеобразную форму республиканской организации, которая сделала их более или менее самоуправляемыми корпорациями. Когда император Фридрих I попытался восстановить контроль, итальянские города объединились в Ломбардскую лигу и победили императора в битве при Леньяно в 1176 году. Заключение мира в Констанце в 1183 году предоставило членам лиги еще больше автономии, ускорив их переход к республике.

Оказалось, что независимость городов положила начало одному из самых благотворных для речного транспорта периодов в бассейне реки По. Если города собирались снабжать все более связную Европу, им требовалось торговать друг с другом и формировать рынок полуфабрикатов и конечных товаров.

Речная система разрослась настолько, что стала создавать проблемы для финансирования гидротехнических сооружений. Изобилие воды и относительная легкость копания глинистых почв для людей означали, что о создании все новых каналов договаривались, как правило, частные лица. Однако после появления эти каналы неизбежно становились частью судоходной системы.

В римском праве судоходные пути были общественными и находились в юрисдикции государства (а следовательно, и императора). В таких условиях любой мог свободно забирать воду, если это не вредило другим. Это создавало серьезные неприятности для инвесторов: они вкладывали большие деньги, а выгоду кто угодно мог получать бесплатно. Проблема заключалась в том, что закрепленный римским правом имперский примат не позволял городам-государствам самостоятельно управлять ландшафтом. Возникали бесчисленные юридические конфликты, которые можно было разрешить исключительно путем обращения к имперской власти. Переход власти к городам требовал пересмотра практики Кодекса Юстиниана.

Наконец, юрист XIV века Бартоло да Сассоферато освободил города от имперских обязательств. В своем труде он впервые в постримском мире юридически определил идею территориального суверенитета. Это произошло в результате ряда логических шагов.

Прежде всего, среди его разнообразного вклада в традицию европейского гражданского права была идея, что сложившаяся (установившаяся) практика может стать в конечном счете основой для правовой практики. Это дало городам базис для обоснования претензий. Тот факт, что города осуществляли права суверенитета в течение длительного времени, означал, что даже если они не могли доказать разрешение со стороны императора, де-факто (на практике) оно у них было. Затем настала очередь природы их притязаний.

Доктрина Бартоло утверждала, что территория является не просто собственностью правителя, но и объектом правления, что само по себе подчиняется правовой практике. Фактически это был конец всеобщей светской юрисдикции императора и церкви.

Бартоло предложил это нововведение в 1355 году, когда – предположительно вдохновленный прогулкой по Тибру – составил трактат «Тибериадис» (Tyberiadis), также известный под названием «О реках» (De fluminibus). В Италии XIV века территориальные вопросы для рек отнюдь не были второстепенными. Реки двигались, извивались, преображали ландшафт. Разливы оставляли аллювиальные отложения, которые меняли границы крохотных раздробленных городов-государств. Реки создавали и уничтожали сушу. Между городами регулярно возникали конфликты, а несогласованность различных норм осложняла их разрешение. Крайне важным был вопрос, какой закон применять к таким наносам.

Чтобы ответить на этот вопрос, Бартоло перешел от аргументации, основанной исключительно на правах собственника, к аргументам, базирующимся на отношениях между людьми и вещами. Право собственности на новые аллювиальные отложения – например, сельскохозяйственные угодья, которых раньше не было, или новый остров – оказывалось не просто вопросом новой собственности, а вопросом отношений между этой новой землей и тем, что вокруг нее, а также вопросом отношений последнего с людьми.

Новая земля могла приобрести характеристики по расположению. Например, право собственности можно было передать по близости: невостребованная земля могла достаться ближайшему городу или селу. Этот вроде бы технический момент имел серьезные последствия. Сосредоточив внимание на отношениях между собственностью и собственником, Бартоло превратил проблему личных прав в геометрическую, территориальную проблему. Он начал создавать фундамент для территориального суверенитета – правовую основу, которая сохранилась в континентальной Европе до Кодекса Наполеона.

Пепелище на месте Рима оставило на земле множество неразрешенных конфликтов. Однако из обломков Западной Римской империи возникли не акведуки и каналы, а правовые институты, которые стали самым фундаментальным наследием Средневековья, связанным с водными ресурсами. Отсюда вышли правила, которые будут регулировать использование воды в Европе и в конечном счете в большей части мира. Однако юридические проблемы, которые реки создавали для зарождающейся городской экономики, сделали больше, чем это. Они спровоцировали развитие идеи территориального суверенитета, которая через несколько столетий станет основой другого фундаментального процесса, снова тесно связанного с рекой, – подъема современного национального государства.

Глава 8. Республика возвращается

ФИНАНСОВАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Восстановление республиканских форм правления стало важным шагом – возможно, самым важным – в переходе к современным взаимоотношениям с водой. Именно через республику общество смогло выразить свою коллективную силу в борьбе с силой воды в стремлении к общему благу.

Обратный путь к республике был сложным. В господствующей политической философии Средневековья республики не пользовались особой популярностью. Длительный имперский опыт Рима затмил первоначальные институциональные новации, питавшие его экспансию. Живучесть Византии на Востоке, наличие церкви и Священной Римской империи на Западе – все это укрепляло идею, что римским наследием является эпоха Августа. Когда Данте призывал к возрождению Италии, он призывал к возрождению императорского Рима, всеобщей монархии, а не ее республиканского предшественника.

И тем не менее римские республиканские идеалы вернулись в Европу, во многом так же, как вернулось римское право. Одним из побочных эффектов университетской системы, зародившейся в Болонье и быстро распространившейся по Европе, стал ренессанс в преподавании риторики с использованием текстов Саллюстия и речей Цицерона, которые подходили к формату лекций. Такие тексты снова всплыли во время Каролингского возрождения IX века и стали мощным средством распространения этих идеалов среди элиты, прославляя римскую гражданскую добродетель. Начиная с XII века республиканское правление первыми стали перенимать города, и не только в Италии.

В успехе республик не было ничего очевидного. Действительно, большинство таких первых экспериментов через относительно короткое время провалилось. Однако период между XII и началом XV века был отмечен рядом обстоятельств, которые оказались необходимыми для консолидации республиканских устремлений, – по крайней мере у части европейского населения.

Прежде всего, появление республиканского правительства в городах переориентировало общество с феодальных отношений на гражданские. Появилась возможность высказаться у предпринимателей и рабочих, которые были производственным сердцем городов. Развитие торгового сословия сместило акценты с натурального сельского хозяйства на инфраструктуру, необходимую всем, чтобы подключиться к более масштабным рынкам для своей продукции, а это подпитывало заинтересованность в водной и судоходной инфраструктуре. Но для ее строительства требовалось финансирование.

Растущая роль финансов в инфраструктуре водоснабжения стала еще одним важным шагом, который помог укрепить важность республиканского правления. В раннем Средневековье деньги практически никогда не вкладывались в производственную инфраструктуру, находящуюся вне рамок собственности. Средства в основном копили. У финансирования имелось одно фундаментальное моральное ограничение. Как указывал богослов Фома Аквинский, стоимость денег оставалась неизменной при переходе из рук в руки, а поэтому денежный заем нужно возвратить в той же сумме, чтобы не впасть в греховное ростовщичество. Это делало невозможным использование процентов.

Такие нравственные ограничения для инвестирования резко контрастировали с римской традицией. Хотя римское государство не могло занимать, оно могло ссужать. В реальности в раннем имперском Риме ссуды широко использовались для финансирования потребления, производства и торговли. В те времена крестьяне, как само собой разумеющееся, знали, что проценты нужно закладывать в расходы – до 12 %. Основным способом развития инфраструктуры были договоры концессии, поощрявшие капиталовложения. Однако в мире раннего Средневековья рыночным поведением управляла мораль. Для того чтобы обеспечивать инвестирование, требовалось преодолеть нравственные ограничения ростовщичества.

Первые успехи в преодолении таких ограничений произошли не в инфраструктуре, а в торговле. Чтобы покрыть риски, присущие этому занятию, торговцам требовался кредит, и они научились использовать «серую зону»: даже в моральных рамках средневековой практики вполне приемлемой считалась компенсация кредитору в случае какого-то ущерба. Если человек одолжил лошадь, но вернул ее хромой, можно было потребовать компенсацию. Чтобы разблокировать ситуацию с финансированием, нужно было решить центральный вопрос: не является ли потеря альтернативных прибылей в течение срока займа – альтернативная стоимость капитала – эквивалентом возвращения хромой лошади. Казалось бы, что ответ положителен, если отношения между кредитором и заемщиком можно сформулировать как совместное владение рисками.

Право собственности имело глубокие религиозные корни во всех авраамических традициях. Опиралось оно и на классические источники, например аристотелевскую «Экономику» (Οἰκονομικά). По этой причине большинство теологов-схоластов считало, что люди должны удовлетворять свои потребности путем обмена собственности и денег. К этому выводу пришли даже францисканцы, которые своим основным догматом сделали бедность. Наличие партнерства с разделением риска – компании – означало, что выплата процентов могла бы стать компенсацией за взятые риски. Первоначальные компании развивались вокруг семейств, объединявших свои богатства. Затем к ним присоединились дальние родственники. Наконец, появился инвестиционный капитал от посторонних, что привело к появлению вкладов. Родился современный банковский сектор.

Усиливались связи между инвестициями, водой и подъемом республики. По мере развития финансовой механики она давала доступ к сбережениям и инвестициям. Денежная масса, которая до сих пор в Европе оставалась относительно постоянной, увеличилась. В поисках возможностей компании переключились с торговли на производство, где риски оказывались ниже. Для ведения бизнеса в производственном секторе требовалась инфраструктура, и особенно водная, поскольку именно вода была единственным реальным источником энергии, если не считать силу человека и животных, а также по той причине, что для доступа к рынкам требовалось внутреннее судоходство.

Показателен пример Болоньи. Этот город на севере Италии находился в сотне километров от моря, однако стал одним из самых крупных портов в Европе. Болонья стояла на реке Апоза – небольшом ливневом притоке реки Рено, которая в то время впадала в По. Апоза была слишком мала, чтобы поддерживать экономическую деятельность в сколь-нибудь значимых масштабах. Затем в 1183 году группа частных предпринимателей создала компанию, чтобы спроектировать плотину и семикилометровый канал, отводящий воду из реки Рено, для использования в производстве – в основном для помола пшеницы и валяния шерсти. Эта каменная плотина в Казалеккьо – маленьком городке рядом с Болоньей – действует до сих пор и считается старейшим подобным гидротехническим сооружением в мире.

В 1208 году эти болонские предприниматели заключили договор с городской управой, которая могла брать воду из канала для своих целей. Город не смог бы финансировать первоначальные работы, но мог оплачивать текущее обслуживание плотины и канала после завершения строительства. По сути это был концессионный договор, по которому владельцы давали воду в обмен на оплату эксплуатационных расходов, сохраняя за собой право пользоваться водой. Этой водой город мог питать свой судоходный канал Навиле, по которому готовая продукция могла дальше идти по речной сети в Венецию и попадать на мировые рынки. К XV веку город стал одним из важнейших речных портов Италии, пятым по объему товарооборота торговым портом в мире.

Компании стали основным механизмом развития ландшафта, инструментом для обеспечения общественных благ. Однако появление финансирования дало гораздо больше, чем просто возможность осуществлять какие-то проекты. Республиканское правление предоставило политическую власть гораздо большему количеству людей, а это поменяло представление государств (даже таких маленьких, как итальянские города-государства) о решениях, которые касаются ландшафта. Когда в 1217 году в состав республиканского правительства Болоньи вошли представители мелких ремесленников, нотариусов и купцов, они провели значительные организационные реформы, включая принудительную покупку водной инфраструктуры, действовавшей на реке Рено. Такое отчуждение (которое повторится в нескольких городах Северной Италии) означало, что все доходы, полученные от использования водной инфраструктуры, теперь поступали в казну города и что город мог принимать решения по этой инфраструктуре в интересах всего населения.

Столкновение финансирования и республиканской формы правления привело к разработке государственных стратегий развития, которые формулировали решения не только в юридических, но и в экономических терминах. Это стало радикальным изменением. Применительно к воде новые термины меняют роль проектов в обществе, превращая их из объекта конфликтов, которые возникают из-за их использования, в политические инструменты, преследующие общественное благо.

КОНЕЦ ВСЕОБЩНОСТИ

Развития инвестирования и торгового сословия было недостаточно, чтобы обеспечить успех каких бы то ни было гражданских проектов. Возникновение республиканского правления невозможно, пока Священная Римская империя и церковь твердо претендуют на всеобщность. Однако их претензии исчезали по мере того, как на людей влияли более развитые общества Востока. В XIII веке это воздействие оказалось взрывным и ускорило конец узкого взгляда на мир, ограниченного только европейским опытом.

Невероятное богатство Китая захватывало воображение Запада даже тогда, когда Западная Римская империя распалась, а Персидской державой овладел ислам. Однако контакты между Западом и Китаем в раннем Средневековье ограничивались случайными обменами через арабских торговцев. В начале XIII века ситуация изменилась.

Суровые условия Северо-Восточной Азии вытеснили кочевые племена на юг, где они встретили более влажные и более теплые условия. Уровень грунтовых вод повысился, что улучшило продуктивность пастбищ. Травы – это топливо для лошадей, основы грозной монгольской армии. Подобно потоку гуннов тысячу лет назад монголы под руководством Чингисхана двинулись по степям на запад через Азию и Восточную Европу, вторгнувшись в 1241 году на равнины Венгрии. Они быстро расправились с местным населением, грабя и убивая, и в погоне за врагами добрались даже до Адриатики. Впечатление, которое они произвели на Европу, развеяло все иллюзии внутреннего превосходства.

Это воздействие оказалось столь же кратким, сколь и мощным. В итоге монголов победили не армии, а местный ландшафт: после таяния снегов весной 1242 года местность стала настолько заболоченной, что передвигаться на лошадях было сложно. Неурожаи давали мало возможностей для грабежа. К концу 1242 года монголы ушли из Венгрии в степи нижней Волги и уже никогда не вернулись. Однако дверь на восток оказалась открытой настежь.

По мере развития европейской торговли в сторону востока в течение этого века налаживались контакты и с Китаем. Многие европейцы узнали о великом китайском хане Хубилае от Марко Поло: этот венецианец в 1271 году уехал из Венеции в Китай в семнадцать лет и вернулся лишь двадцать четыре года спустя. Поло и его дяди прибыли ко двору великого хана в 1274 году, за пять лет до падения династии Сун. Монголы только что победили северное государство Цзинь и основали династию Юань, построив город на месте современного Пекина – тогда он именовался Даду, или Ханбалык. Столица привлекала массу людей, и местное сельское хозяйство не могло всех прокормить.

Династия Юань полагала, что долина реки Янцзы, кормившая китайские столицы с III века, снова сможет поставлять зерно. Проблема была в том, как доставить его на север страны. Хуанхэ уже не была удобной для судоходства, а других крупных водных путей в регионе не было: длившийся столетие конфликт между империями Цзинь и Сун разрушил все транспортные пути между севером и югом. Вроде бы очевидное решение – прибрежное судоходство – оказалось гораздо более рискованным занятием, нежели предполагалось. Например, в 1288 году от штормов погибла четверть всего переправляемого зерна. Идти в залив Бохайвань вокруг Шаньдунского полуострова с большим грузом могло быть опасным делом. Единственной реальной альтернативой оставалось внутреннее судоходство, но требовалось проложить какой-то путь.

Проект речного соединения Северного и Южного Китая начался не на пустом месте. Каналы, которые снабжали старые столицы Сиань, Лоян и Кайфын, еще более или менее функционировали, хотя и не доходили на север до Пекина. Существовал канал VII века от Янцзы до Ханчжоу. Империя Юань начала копать канал. Работы запустили примерно в то время, когда Марко Поло появился в Китае, а закончили в 1293 году, сразу после его отъезда. Как только соединили старый и новый каналы, получившийся Великий канал связал Ханчжоу с Пекином. Сегодня это самый длинный искусственный канал в мире: его длина – около 1800 километров.

Следует сказать, что поддерживать канал было далеко не просто. Когда династия Мин унаследовала его от династии Юань в XIV веке, ей пришлось решать экономические проблемы такого колоссального сооружения и его эффективного использования. Однако европейский мир городов-государств и феодальных владетелей был озадачен и ошеломлен тем, что он узнал о Китае и его канале. Многие столетия гости с Запада, например иезуит Маттео Риччи в XVI веке, писали о нем с восхищением, впечатленные десятками тысяч лодок, перевозящих рис и другие зерновые. Через два века после Риччи и через пять веков после постройки канала Адам Смит по-прежнему описывал его как ключевой источник сравнительного преимущества для китайской экономики, все еще опережающей западную, и приводил убедительные доводы в пользу того, что гидротехнические сооружения должны находиться в ведении государства.

Китай не только показал, что средневековые европейские институты не обладают всеобщностью. Он также продемонстрировал, как управление ландшафтом может определять использование водных ресурсов в национальных интересах.

КРИЗИС

Кроме сочетания финансирования и республиканского правления, дополнительным топливом для преобразования европейского водного ландшафта стал кризис. Летом 1315 года в Англии архиепископ Кентерберийский приказал духовенству ходить босиком, неся таинства и реликвии – в надежде убедить людей искупить свои грехи и умилостивить гнев Божий. Это не помогло.

Проливной дождь уничтожил урожай. Начало XIV века стало периодом климатической нестабильности и демографического коллапса в Европе. Эти перемены ознаменовали переход к «малому ледниковому периоду», который продлится несколько столетий. Между 1314 и 1322 годами череда необычно влажных летних и холодных зимних периодов чуть ли не вдвое ухудшила продуктивность сельского хозяйства. Перемены климата задели также стада овец, зимующих на открытом воздухе, в то время как болезни поразили крупный рогатый скот по всему Северному полушарию – от Монголии до Исландии.

Экономические последствия такого изменения климата оказались катастрофическими. Даже цены на соль взлетели до небес, потому что плохая погода повысила на нее спрос: требовался консервант. Весной и в начале лета 1316 года в Северной Европе разразился голод. К 1317 году крестьяне, выжатые своими хозяевами и исчерпавшие средства к существованию, переселились в города. Недоедание и скученность проживания приводили к вспышкам брюшного тифа и других заболеваний. В довершение всего в 1346 году появилась чума. Сначала в Крыму, затем болезнь двигалась по Европе по часовой стрелке, быстро распространяясь среди истощенного населения, и закончилась в Москве в 1352 году. К концу этой первой вспышки черной смерти население Европы сократилось на треть.

Все эти события привели к коренной трансформации европейского общества. Болезнь уменьшила число людей, но практически не тронула богатства – сбережения и технику. В результате богатство на душу населения увеличилось, а общая рабочая сила уменьшилась. Эти две тенденции склоняли чашу весов в сторону финансов, создавая мощный стимул для инвестиций, способных повысить производительность труда. Вода оказалась единственным источником механической энергии, поэтому концентрация денежных средств способствовала беспрецедентному инвестированию в водную инфраструктуру для поддержки производства.

Например, в Болонье бурно развивались фабрики на гидравлическом приводе для кручения шелковой нити. Небольшие водоводы, известные под названием кьявиче, позволили отказаться от огромных нижнебойных колес, что требовали открытые каналы, в пользу гораздо меньших верхнебойных колес, которые вполне помещались в подвале. По каналам система распределения доставляла воду в подвальные фабрики по всей Болонье. Колеса в подвале обеспечивали две-три лошадиные силы; они передавали крутящий момент к относительно легким механическим колесам на верхних этажах, которые могли наматывать по четыре тысячи нитей сразу. Еще больше снизила затраты стандартизация размеров нити, также произошедшая в это время.

К концу XIV века в Болонье было 52 гидравлических колеса, которые приводили в действие сложную промышленную экосистему: 15 мельниц для помола пшеницы, 16 шелковых фабрик и еще два десятка фабрик по производству металла, шерсти и других промышленных товаров. Инвестирование в инфраструктуру для судоходства создало производителям открытый рынок, подпитывая положительную обратную связь между спросом на текстиль в остальной части Европы и снижением стоимости поставок, зависящей от производственной базы города. Это была индустриализация – за несколько сотен лет до появления паровых машин, которые работали на английских шерстяных фабриках, – беспрецедентная в Европе и мире.

Италия не единственный пример преобразований, опирающихся на использование воды. Интенсификация в условиях изменения климата происходила по всей Европе. Еще один пример – Нижние земли[49], где люди жили всего в нескольких метрах над уровнем моря. Катастрофические наводнения здесь могли стереть поселения с лица земли, поэтому население зависело от системы плотин, каналов и насыпей, защищавших от наступающего моря. Малый ледниковый период усугубил ситуацию, поскольку повышение уровня моря и более влажные погодные условия требовали более надежной защиты. Сложная инфраструктура, необходимая для управления ухудшающейся ситуацией, стоила дорого. У большинства поселений не было средств, организации и знаний, чтобы построить и обслуживать ее, поэтому этим занимались специальные структуры – «водные советы». Эти структуры сочетали кооперирование между деревнями и доброжелательную поддержку со стороны владетелей и церковных иерархов, что вылилось в централизованное управление. Это была еще одна фаустовская сделка. Успешное осушение приводило к тому, что болота опускались глубже, увеличивая риски и требуя еще большей инфраструктуры.

По мере затопления новых земель люди переходили с земледелия на животноводство и производство молочных продуктов. Такая специализация была менее трудоемкой и более прибыльной. В результате многие люди перебрались в города, а купцы стали вкладывать капиталы в сельское хозяйство. Голландское общество эволюционировало в сторону рыночной экономики. В конце концов появилась первая ветряная мельница. В документе 1408 года граф Голландии Виллем VI велел водному совету общины Делфланд посетить Алкмар к северо-западу от Амстердама, где была построена ветряная мельница для откачивания воды. Идея оказалась популярной: в течение XV века появилось более двух сотен таких конструкций. Для их финансирования власти ввели ежегодные налоги, а землевладельцы выделяли средства в соответствии с размером своей собственности.

Поскольку расходы непропорционально ложились на некоторых людей, в то время как выгодами пользовались все, появление мельниц в итоге привело к созданию дамб и насыпей, которые разделяли участки различных хозяев, чтобы они защищали собственные выгоды. Осушенные участки называются польдерами, и управление всей системой откачивания воды поручалось польдерному совету, который мог нанимать специальный персонал, для чего пришлось повышать налоги. Дамбы и польдеры в значительной степени контролировали водные потоки, и по мере их роста взаимодействие между ними могло приводить к серьезным проблемам в региональном масштабе. Если один человек поднимал в каналы больше воды, чем можно по ним спустить, то кто-то другой, возможно, окажется затопленным. Все это неизбежно требовало дополнительного планирования. Появились региональные органы.

Эти рассказы о Северной Италии и Нидерландах показывают, что в течение XIV и XV веков вокруг использования воды возникли зачатки институтов капитализма. Для правильного распределения рисков и обеспечения экономики водных проектов требовалось создание современной компании, осуществление территориального суверенитета небольшими городами-государствами и наличие правовой базы для заключения договоров. К XVI веку в Нижних землях тонкий баланс между местным контролем и региональным координированием, который возник из опыта работы с водной системой, привел к рождению Республики Семи Объединенных Нижних Земель, обычно называемой Соединенными провинциями.

НОВЫЙ СВЕТ

По мере того как радикальные идеи о республиканском правлении набирали силу, на них влияло резкое расширение европейского мира не только на восток, но и на запад. Дата 12 октября 1492 года стала важной вехой в экспансии средневекового мира. Путешествие Христофора Колумба в поисках Индии закончилось на острове Гуанахани в группе Багамских островов. Он нашел новый континент.

В булле 1493 года Inter Caetera папа Александр VI «отдал» новые земли испанской короне в обмен на обещание принести местным жителям христианство. В течение XVI века испанцы и португальцы взялись за дело и завоевали большую часть Западного полушария; французы и англичане не отставали от них. Сельское хозяйство европейского феодального периода осталось в прошлом.

Чтобы эксплуатировать возможности этого расширившегося мира, торговые группы объединялись с государством, и распределение власти решительно сместилось в сторону тех, кто имел дело с деньгами. Ресурсы Нового Света полностью изменили соотношение сил в Старом не только потому, что еще сильнее разрушили притязания европейских институтов на всеобщность, но и потому, что приток драгоценных металлов и доступ к колоссальному сельскохозяйственному потенциалу подпитывал подъем крайне мощного купеческого сословия, политические претензии которого способствовали республиканским требованиям.

Открытие совершенно нового для европейцев материка стимулировало реорганизацию властных отношений в Европе. Описание идеального мира в «Утопии» Томаса Мора дает представление, насколько сильны были такие потрясения. Вымышленный главный герой книги Рафаил Гитлодей отправился с Америго Веспуччи в экваториальный Новый Свет, однако отстал и обнаружил республику утопийцев. Мор изображает государство, вдохновленное республиканскими идеалами Древнего Рима, но на самом деле основанное на общинных аграрных практиках без частной собственности. Утопия философа опиралась на весьма благотворную реку Анидр, явно напоминающую Темзу, однако ее название означает реку «без воды»[50].

Труд Мора отражал зарождающуюся идею, что идеальное общество должно быть по сути освобождено от капризов природы. Идиллическому острову не угрожали ни наводнения, ни засухи; жителям не усложняли жизнь ни непокорные берега, ни сильные бури. Хотя книга претендовала на описание принципиально аграрного общества, однако «Утопия» Мора, как и «Государство» Платона, больше связана с нравственной психологией государственного управления, чем с физическими условиями, в которых приходилось действовать обществу. Сочинение Мора показывало, куда направляется политика Европы. Урбанизация, развитие торговли и рост благосостояния перенесли фокус внимания на человека.

По правде говоря, если бы американские общества пережили европейское вторжение, история воды могла сложиться совершенно иначе. В этот момент в отношениях, которые европейские общества развили со своим водным ландшафтом, не было ничего предопределенного.

Жители американских тропиков развили сравнительно сложные способы управления водой. Некоторые сообщения первых исследователей дают отрывочные свидетельства, как выглядел этот мир. Например, монах Гаспар де Карвахаль, путешествовавший в 1541 году по Амазонке вместе с конкистадором Франсиско де Орельяной, описал густонаселенную Амазонию со своеобразными городами по берегам и множеством признаков торговли.

Сообщества тропических лесов смогли выработать сложные пищевые системы и формы урбанизации, поскольку приспособились к особой гидрологии тропического леса. Основным источником дождей здесь является сосудистая система растений, которая испаряет водяной пар через устьица листа во время фотосинтеза. В отличие от аридного или семиаридного климата[51] количество осадков, локально выпадающих в тропических лесах, больше зависит от транспирации (испарения воды растениями), а не от прямого испарения с поверхности земли. Деревья работают как огромный водяной насос: корни откачивают из почвы большое количество воды, а затем она испаряется в воздух. Затем вода возвращается в землю во время короткого, но интенсивного периода дождей.

Такое положение сделало практически невозможным развитие интенсивного богарного земледелия по типу европейского. Поэтому население Амазонии не просто одомашнивало растения и животных, как это было в Европе. У них была гораздо более сложная задача одомашнивания всего ландшафта. Реки отличались большой продуктивностью, давая до тонны рыбы с гектара. Люди использовали искусственные насыпи выше уровня разлива, чтобы создать пруды, где можно было сохранять излишки рыбы, а сами эти насыпи становились местом для выращивания плодовых растений, что дополняло водно-болотные угодья. Такая интенсивно управляемая экосистема обеспечивала большую численность населения. Например, в боливийской Амазонии остались следы гидравлической инфраструктуры размером в несколько сотен квадратных километров, созданной между концом XV и началом XVII века: прямые каналы и дамбы длиной до нескольких километров и постоянные запруды для ловли рыбы.

Некоторые исследования предполагают, что в начале XVI века доколумбово население континента составляло около 60 миллионов человек. Появление европейцев уничтожило почти все их следы. Сочетание невиданных ранее болезней (прежде всего оспы), рабства и принудительного труда катастрофически сократило население и разрушило общество. За столетие Амазония превратилась в редконаселенный лес, где несколько племен жили относительно простыми сообществами. Численность населения уменьшилась на 90 %, упав примерно до 6 миллионов человек.

Поскольку земледельцы возделывали участки по нескольку гектаров, исчезновение коренного населения означало, что за это столетие забросили более 50 миллионов гектаров. За несколько десятилетий леса и другая растительность восстановились. Повторный рост лесов был таким значительным, что это вызвало снижение содержания углекислого газа в атмосфере в XVI веке – примерно на 10 частей на миллион. Такое же количество углекислого газа добавила в атмосферу индустриализация в течение XIX века.

Итак, из Америки люди возвращались не с впечатлениями от сложных ландшафтов, а с сырьем. Благодаря притоку ресурсов золото к концу XVI века стало основой мировой экономики, и миф об Эльдорадо, мифической золотой стране где-то в лесах Амазонии, стал непреодолимым соблазном для многих конкистадоров, устремившихся к ее богатствам.

Реки Нового Света оказались природными дорогами, по которым можно было продолжать поиски золота внутри страны, а это способствовало расширению европейской торговли по всему миру.

РЕСПУБЛИКА МАКИАВЕЛЛИ

Первые республиканские эксперименты, возникшие после римского опыта, просуществовали недолго. Чтобы республика снова стала устойчивой господствующей формой общественной организации, потребовалось еще несколько столетий. Еще какое-то время управление ландшафтом продолжало оставаться прерогативой средневековых институтов. И все же идеи, а возможно, и институты, начали меняться. Первым испытательным полигоном стала Флоренция.

Первый республиканский опыт у Флоренции появился в XII веке – как и у многих других итальянских городов. По ходу XIV века эта структура рассеялась, и власть в конце концов сосредоточилась в руках Козимо Медичи, выдающегося деятеля итальянского Возрождения[52]. Однако власть семейства Медичи была на короткое время прервана в конце XV века. Произошла интеллектуальная революция. За этой революцией стоял Никколо Макиавелли, работавший с 1498 по 1512 год секретарем Второй канцелярии (вторым канцлером); Вторая канцелярия отвечала за подконтрольные республике территории[53].

Макиавелли предчувствовал глубокие перемены, которые начали происходить в большей части Европы. Государство становилось мощным экономическим действующим лицом. Рост наемных армий и революция в военных технологиях увеличивали расходы на оборону. Показателен пример английского короля Генриха VIII. Для войн с Францией, которые он вел в 1511–1512 годах, король вчетверо увеличил государственные расходы, которые при его отце составляли менее одного процента национального богатства. В следующем году он их еще утроил. Дополнительные военные и административные расходы появлялись из-за морской торговли и содержания военного флота. Шло преобразование государственных финансов.

Макиавелли отмечал, что финансовые ресурсы – какими бы централизованными они ни были – сами по себе не обеспечивают военной мощи. Он рассуждал, что бедные люди часто побеждали богатых. Сила государства заключалась в его республиканской направленности, в том, что оно было экономической сущностью, способной сделать выбор, куда направлять ресурсы ради общественного блага. Он полагал, что «в республике все общество должно быть богато, а отдельные граждане – бедны»; иными словами, государство должно быть готово перераспределять ресурсы в интересах общества. Это было основной проблемой в сердце Римской республики.

Интерес политического деятеля к республиканскому Риму был необычен. В его время восхищение римским миром сосредотачивалось на имперском периоде. Макиавелли понимал неизбежность войны, разногласий и экспансии, которые пришли вместе с республикой, и считал, что величие римского республиканского проекта заключалось именно в уравновешивании напряженности между плебсом и сенатом. Он говорил о «великолепных последствиях» этих склок, о великой силе ландшафта и о великой добродетели привлечения тех, кто на нем жил. Такова одна из причин, по которой Макиавелли трудился над созданием военных сил, состоящих не из наемников, а из мобилизованных крестьян. Цель республиканского устройства можно было увидеть именно в противоречии между богатством немногих и потребностями многих, а не в поддержании какого-либо конкретного порядка.

Знакомство Макиавелли с проблемами воды основывалось на практике и в основном было связано с военными вопросами. В его книге «Искусство войны» есть несколько мимолетных комментариев, вдохновленных древнеримскими методами использования воды в наступательных и оборонительных целях. Водные проекты встречались на войне нередко. Возможность применить эти методы представилась в войне с Пизой – расположенным неподалеку торговым соперником Флоренции в устье реки Арно. Основная идея заключалась в том, чтобы отвести реку в два канала и оставить Пизу без воды. Тысячи рабочих трудились день и ночь. Проблема оказалась в том, что Арно, стесненный дамбой, стал течь быстрее, зарываясь в землю и оказавшись ниже уровня водозабора самих этих каналов. В итоге Макиавелли отказался от проекта. Но несмотря на неудачу, такая попытка использовать ландшафт в военных целях помогла ему осознать, что безопасность государства зависит от многих, кто в нем живет.

Как и в республиканском Риме, если государство хочет преуспеть, то земледельцы должны вовлекаться в политический процесс и стать частью его военной защиты. Благодаря тому что государственный ландшафт активно задействовался, экономика заменила закон в качестве основы для принятия политических решений. Макиавелли переосмыслил роль государства как экономического действующего лица на службе стабильности республики. Целью была свобода.

Изменение ландшафта для управления водными ресурсами, повышения производительности сельского хозяйства или для защиты экономической деятельности от наводнений было политическим актом. Концепция государства по Макиавелли имела ключевое практическое следствие: предпочтение отдавалось богатым крупным государствам, а не бедным мелким. Феодальное государство с ограниченным контролем над небольшими ресурсами было фактически мертвым. Европе было суждено стать многогосударственной системой практически равных участников, и они все чаще сталкивались в неустойчивом равновесии из-за растущей конкуренции на мировой арене.

Глава 9. Суверенитет над водой

СПОР О РЕКЕ

Две политические новации Европы XVII века оказались долговечными и повлекшими крайне серьезные последствия: развитие современного территориального суверенного государства и рост либерализма. И то и другое было признаком мира, который быстро сворачивал в сторону торговли и все более глобальной конкуренции. Оба были тесно связаны с существенными изменениями в отношениях между обществом и водой.

Попросту говоря, либерализм – это система представлений, сосредоточенная на том, что основой политических действий являются свобода личности и частная собственность, а не общее благо. Концепция свободы, господствовавшая в XVII и XVIII веках, имела много общего с классической традицией, но отличалась тем, что мало касалась структуры государства – это не была в целом гражданская свобода. Свобода была свободой беспрепятственных действий, а не состоянием или гражданским статусом, как это было в Древнем Риме.

Развитие либеральной культуры в Европе надолго растянулось и сопровождалось глубокими политическими преобразованиями. Вплоть до XV века Европа в основном представляла собой раздробленный континент городов-государств, феодалов, поместий и церковных организаций. Несмотря на то что во многих регионах континента в течение Средних веков монархии консолидировали политическую и военную власть, локальные права на воду оспаривались в судах местных правителей на основании общераспространенной практики. Однако в воздухе висели перемены.

В течение XVI века торговые группы, вдохновленные только что полученной политической волей и способностью действовать, воспользовались расширением мира. Восточные равнины посылали зерно в западные города. Новый Свет отправлял сахар в Старый. Мировая торговля подпитывалась ресурсами. XVI век стал периодом коммерческого роста. Притязания на всеобщность со стороны церкви и императора, вызывавшие тени Рима, постепенно таяли в постоянных столкновениях с Дальним Востоком и Новым Светом. На новых торговых путях утверждались более крупные государства. Увеличившаяся миграция привела к обменам, в том числе обменам болезнями и знаниями.

Внешние товары появлялись в Европе сначала в морских портах, а для их распространения по континенту требовались внутренние водные пути. Поэтому все новые политические договоренности с неизбежностью проверялись на реках. Главным путем Северной Европы была река Шельда в Нидерландах. Первые сто километров она находилась на территории современной Франции. Затем попадала в Бельгию, соединялась у Гента со своим основным притоком, рекой Лис, поворачивала на восток к Антверпену, а затем на север, пересекая границу Нидерландов. Устье Шельды всегда было воротами к огромной территории: через каналы, ведущие к Маасу и Рейну, можно было попасть к обширным внутренним районам Германии.

В Высоком Средневековье[54] до моря доходили два рукава Шельды: Восточная Шельда и Западная Шельда. Дельта реки представляла собой сложную систему природных каналов, водоемов и заливов, защищенных внешними островами от приливов и отливов. В начале XV века морские корабли доходили только до берега: они не могли подниматься по реке. Главным торговым центром был Брюгге недалеко от морского края дельты. Однако со временем река изменилась.

Одним из побочных эффектов водоотводных систем, защитивших Нидерланды от наводнений малого ледникового периода, стало блокирование множества отдельных водотоков в дельте. Поэтому приливные воды вынуждены течь через меньшее количество узких мест в дельте с большей силой, размывая и расширяя при этом каналы дельты. Самое серьезное изменение произошло на Западной Шельде: отдельные узкие каналы слились в один большой, прокладывая и углубляя новые, непрерывный водный путь между Антверпеном и морем. Ко второй половине XV века им уже могли воспользоваться морские суда.

Благодаря таким переменам Антверпен стал самым важным портом в Европе. Это был один из крупнейших портов, когда-либо построенных обществом: ни одно из мест не брало на себя такую большую долю мировой торговли, как Антверпен. На его рынках купцы торговали английскими сукнами, итальянскими предметами роскоши, продуктами питания с севера, немецкими и французскими винами, португальскими пряностями. Такой глобальный поток товаров все больше определял индивидуальный успех, однако этот новый предпринимательский энтузиазм вызвал и политическую реакцию.

Когда перевозки перешли на судоходный западный рукав, предметом спора стали транзитные пошлины, собирать которые ранее не было причин. Конфликтовали Антверпен и Зеландия – провинция на побережье, где находилось устье Шельды. Первый желал, чтобы проход был свободным, вторая хотела брать деньги. Зеландия утверждала, что будет использовать эти средства, чтобы финансировать содержания дамб и насыпей, которые защитят реку. С точки зрения Антверпена углубленный канал предоставила сама природа, и у Зеландии нет никаких причин брать плату за проход там, где раньше ее не взимали.

В прошлом такие конфликты подпадали под юрисдикцию судов, погрязших в римском и церковном праве, которые объявили бы реку общественной собственностью (res publica) и собственностью государства. Естественно, проблема заключалась в том, что, для того чтобы такое решение работало, требовалось суверенное государство. В принципе папа и император оставались высшими властями западно-христианского мира. Однако на практике их способность реализовывать какие-либо нормы к этому времени давно сошла на нет.

Некоторое время владетелем Шельды и земель в ее устье было герцогство Бургундское, принадлежавшее Габсбургам. За это время Антверпену удалось без особых помех обеспечить выход к морю. Однако со временем это равновесие нарушилось. С 1560-х годов Католические короли превратили борьбу за территориальный контроль в религиозный конфликт с протестантскими Нидерландами. В 1566 году Филипп II отправил армию, чтобы подавить восстание северных провинций. Это в свою очередь спровоцировало революцию под предводительством Вильгельма Оранского, положившую начало Восьмидесятилетней войне в 1568 году. Политическое единство, обеспечившее Антверпену беспрепятственный доступ к Шельде, окончательно рухнуло весной 1572 года, когда голландские повстанцы взяли под контроль устье реки. К 1581 году северные провинции объявили о независимости, создав Республику Соединенных провинций Нидерландов.

Вместе с экономикой Европы менялась и политика. И Зеландия, и Голландия увидели возможность воспользоваться выгодами роста мировой торговли и установили режим импорта-экспорта, чтобы поддерживать движение по Шельде и получать выгоду от пошлин и перевалки товаров на мелкие речные суда. Антверпен, полагавшийся на морские корабли, прибывавшие в его порт, а не на вспомогательные суда, оказался отрезанным.

Этот вопрос с Шельдой сохраняется и по сей день: Антверпен, один из крупнейших портов в мире, отделен от устья реки государственной границей с конкурирующей морской державой, лежащей ниже по течению. Даже сегодня бельгийский порт Антверпен, расположенный в 80 километрах от побережья (ближе к сердцу Европы), по-прежнему второй по величине контейнерный порт Европы после голландского Роттердама.

КРИЗИС И КРАХ

Переход к территориальному национальному суверенитету стал, пожалуй, самым важным политическим событием в современной истории. Это, безусловно, имело решающее значение для взаимоотношений общества с водой. Европейское государство стало необычным гибридом, синтезом различных традиций, в основе которых лежало неразрешенное противоречие. Ранние государства древности были, конечно, территориальными, но в основном теократическими обществами. Вместе с тем, греческие и римские государства делали упор на частные блага и индивидуальную способность действовать в рамках гражданского договора, но полис, или civitas, оказался в первую очередь совокупностью людей, а не территорией. Римское право было правом чело-века.

Напротив, к XVII веку главным героем международного конфликта было политически единое территориальное государство. В то же время подъем торгового сословия и современного банковского сектора сделал отдельных лиц – одиночек или партнеров – двигателем зарождающегося капитализма. Чтобы приспособиться к такому социальному развитию, государство создало сложные институты, которые лучше подходят для управления экономикой, основанной на правах собственности и в конечном счете на верховенстве закона. Эти институты оказались особенно непригодными, когда дело дошло до управления водами, которые пересекали территориальные границы, хотя эти воды были необходимы для поддержания торговой экономики. Именно в этих обстоятельствах Голландская республика пыталась отстоять свою независимость.

При других обстоятельствах события на Шельде могли остаться локальным явлением. Однако переход к национальному государству происходил во время всеобщего кризиса. Создание богатства в XVI веке казалось бесконечным, но процесс закончился крахом. Если бы война была болезнью, то XVII столетие стало бы для нее периодом максимальной лихорадки. Томас Гоббс считал, что война и разрушение являются естественным состоянием человеческого общества, призывая Левиафана – государство – устанавливать порядок. Неудивительно: первая половина XVII века, должно быть, казалась концом света.

В это время люди много умирали, часто насильственной смертью. Растущее соперничество за территорию привело к войне. Церковь по-прежнему контролировала огромное количество земель и людских ресурсов и заключила сделку со Священной Римской империей, чтобы защитить свои интересы; это привело к тому, что главной мобилизующей силой этого столетия стала религия. Армии росли. В Священной Римской империи увеличили налоги, чтобы финансировать войны.

Когда Карл V развернул Испанию против протестантов, немецкие князья отреагировали мобилизацией. Из-за Тридцатилетней войны и сопутствующих эпидемий Священная Римская империя потеряла более четверти населения. На восстановление численности ушло не менее полувека. Сократилось население Италии и большей части Испании. Непосредственные причины этих и множества других конфликтов были разнообразными и обычно обнаруживались в политике того времени, а именно в конфликте между протестантами и католиками. Но происходило и еще кое-что.

Этот кризис не ограничивался Европой. В середине века Китай потерял около половины населения при переходе от династии Мин к династии Цин, а площадь обрабатываемых земель снизилась с восьми миллионов гектаров до менее чем трех миллионов. Некоторые считают эту ситуацию мировым кризисом.

Первой весьма существенной фазой малого ледникового периода был минимум Шпёрера, длившийся примерно с середины XV до начала XVI века. Но еще хуже был минимум Маундера с 1560 по 1720 год[55]. Температура во всем мире была примерно на полградуса ниже средней нормы XX века. Европейские температуры были существенно меньше – примерно на два градуса ниже среднего. В этот период сильные штормы затопляли прибрежные районы Дании, Германии и Нидерландов. Между 1620 и 1621 годами замерз Босфор. В 1630 году затопило Багдад. Арктические паковые льды настолько разрослись, что инуиты могли добраться на лодках-каяках из Северной Америки до Шотландии. На земле месяцами лежал снежный покров – более мощный, чем когда-либо зафиксированный в истории до или после этого. В 1658 году вода между Ютландией и островом Фюн замерзла так, что по ней могла пройти армия. Весна и лето были холодными и влажными.

Причины существования такого отрезка внутри малого ледникового периода сейчас горячо обсуждаются. Возможно, меньшее количество пятен, наблюдаемых на поверхности Солнца, коррелирует с меньшим излучением солнечной энергии. Свою роль могла играть и вулканическая активность: в 1595 году произошло извержение вулкана Невадо-дель-Руис, в 1600 – катастрофическое извержение вулкана Уайнапутина в Перу; в середине XVII века наблюдался еще десяток извержений.

Какой бы ни была причина похолодания, крестьянам по всей Европе пришлось приспосабливаться к более короткому и менее надежному вегетационному периоду. Производительность сельского хозяйства снизилась. Отношение количества собранных к количеству посаженных семян упало с семи в начале XVI века до трех на протяжении большей части XVII столетия. Цена на зерно поднялась вчетверо. Количество голодных лет в пересчете на десятилетие резко возросло на протяжении большей части столетия, в то время как средний рост людей снизился примерно на полтора сантиметра – признак недоедания. Налоговые поступления упали. Государства ослабли. Последовали нужда, голод, напряженность, социальные волнения. При отсутствии религии, справедливости, богатства неурожай мог вызвать бунты, и Фрэнсис Бэкон заметил: «Людям нужно было молиться о хорошей погоде».

Политический кризис XVII века неотделим от изменений условий окружающей среды. Судебные показания протестантов после восстаний 1641 года в Ирландии говорят о необычной погоде; то же самое можно найти в китайских документах, касающихся смены династии. Нужно уточнить, что изменения климата нельзя твердо отделить от человеческих ошибок. Например, в документах XVI и XVII веков сообщается о ряде катастрофических наводнений на Висле в Польше. Однако изменилось и землепользование вокруг реки. Рост населения привел к тому, что между XIV и XVI веками посевные площади в бассейне реки удвоились. Преднамеренное разрушение дамб во время войн XVII века тоже становилось причиной катастрофических наводнений, так что изменение климата не было единственной причиной этого кризиса. И тем не менее, если впадина малого ледникового периода длилась около пяти столетий, то первая половина XVII века оказалась самым суровым ее отрезком.

Напряженность, вызванная новыми агрессивными территориальными государствами, амбициями растущего класса торговцев и предпринимателей и быстро меняющейся окружающей средой, не могла не проявиться в общих европейских водах.

СЛАВНЫЕ ТОПИ

Реакция на меняющиеся условия означала, что голландский опыт осушения был в почете. Повсюду. Голландские и фламандские эмигранты разнесли опыт мелиорации по всей Европе: от Италии, где голландские специалисты давали советы по дренированию в Тоскане и Папской области, до Франции, где в 1628 году герцог д’Эпернон попросил инженера Яна Андрианзоона Леегватера[56], известного осушением озера Вормер в Нидерландах, осушить болота около Кадийяка южнее Бордо. Частные контракты на такие работы, типичные для Нидерландов, распространились также на несколько рек в Центральной и Восточной Европе. Эти первые опыты привели к мелиорации значительной части территории большинства германских государств в XVII и XVIII веках.

Однако, возможно, самые масштабные последствия из всех осушительных работ, вдохновленных Голландией, возникли после осушения территорий в восточной части Англии. В начале XVII века сменившие Тюдоров Стюарты унаследовали огромный дефицит от войн королевы Елизаветы. Чтобы расплатиться, короне пришлось продать большую часть своих земель. Когда не стало земли, пришлось вводить таможенные налоги и новые пошлины, чтобы компенсировать разницу. В итоге королевская власть обратила внимание на водный ландшафт: осушение казалось многообещающим инструментом для создания более продуктивных угодий. Когда стремление найти новые земли, движимое жаждой прибыли, столкнулось с иной моделью владения, основанной на общинной собственности, вопрос стал глубоко политическим.

В основе дела лежали Фенские болота (или Фенланд) – 250 тысяч гектаров низменных, сезонно затопляемых заболоченных земель на востоке Англии. Первоначальный план осушения этих топей разработал Корнелиус Вермюйден, голландский инженер из Толена, который в основном работал в Зеландии. В 1621 году его наняли для ремонта бреши в насыпи на Темзе восточнее Лондона, а затем он быстро перешел к руководству различными проектами. Хотя сам он участвовал в проекте осушения болот не на постоянной основе, идеи Вермюйдена оказали большое влияние на его разработку.

В рамках этого проекта самым крупным болотом, предназначенным для осушения, была Большая топь (или Бедфордский уровень) – около 120 тысяч гектаров. Работами занималась Bedford Level Corporation (компания Бедфордского уровня) – частная компания, основанная Фрэнсисом Расселом, 4-м графом Бедфордом, который в 1630 году начал этот проект. Вермюйден стал главным инженером компании. Предприятие было достаточно простым: за свои деньги инвесторы получали треть осушенных земель. Примечательно, что одним из инвесторов был король Карл. Он надеялся, что реализация проекта добавит королевству огромный участок земли, целую новую страну. Карл даже представлял строительство нового города на этом месте, названного в его честь.

Проект столкнулся со значительными техническими трудностями, однако все они были не такими серьезными, как бунты, вспыхнувшие среди местных жителей. Хотя обитателей Фенланда обычно рисовали неимущими варварами, они были если не богатыми, то достаточно зажиточными. Они могли вполне комфортно проживать на болотах. Экономика маршей обеспечивала летние пастбища, рыбу и птицу, топливо, тростник для крыш, корзин и покрытия полов, и все это рассматривалось как общее достояние.

Общее достояние, которое римляне называли res communis, не подлежит чьему-то владению. Совместное управление болотами прекрасно подходило для среды, продуктивность которой зависела от живой экосистемы. Однако для мелиорации требовались частные инвестиции, и поэтому она была невозможна без какой-нибудь формы собственности – особенно в стране, где государство оказалось банкротом. Последовавший конфликт был, как иногда утверждают, не столько борьбой между экономикой маршей и капиталистическим сельским хозяйством (в принципе жители Фенланда вполне могли согласиться на переход к коммерческому земледелию), сколько спором о том, кто получит выгоду.

Осушение сделало местных жителей гораздо более зависимыми от новой инфраструктуры, огораживания давали доступ к участкам нескольким владельцам, исключив других, которым теперь приходилось жить на гораздо меньших кусках земли. К тому же обещанные улучшения в системе мелиорации оказались кратковременными. Компания обязалась поддерживать всю дренажную структуру за свой счет, но это оказалось экономически невозможным. В итоге большая часть осушенных земель освобождалась от воды только летом; это давало возможность пасти скот, но не выращивать урожай.

Пытаясь спасти проект, в 1638 году король Карл отодвинул Бедфорда и забрал предприятие себе, вернув на работу Вермюйдена (которого отстранили во время первых протестов). Однако у Карла никогда не было достаточных ресурсов, чтобы осуществить свой грандиозный план. Последующая экспроприация собственности, проведенная короной ради получения денег, еще больше усилила напряженность. Вражда росла, временами переходя в насилие. Революция была на подходе.

Радикалы, вдохновленные общинной экономикой болот, яростно выступали против огораживаний и приватизаций, преобразивших английские болота. История болот и многочисленных огораживаний XVII века вдохновила радикальные утопические движения, например движение диггеров (или истинных левеллеров), которых позже впутали в гражданскую войну. Такие люди, как лидер истинных левеллеров Джерард Уинстенли, проводили аграрные уравнительные реформы, пытаясь вернуться к природе и общинной жизни. В конце концов Английская революция стоила Карлу головы, и монархия уступила место Английскому содружеству (или Английской республике) – единственному недолговечному республиканскому опыту в истории Англии. Первоначальный успех Содружества укрепил надежды на личную свободу. Его последующий крах частично передал наследие тому, что последовало за ним, – удивительно стабильному сочетанию республиканской традиции и либеральной мысли.

ВЕСТФАЛЬСКИЙ МИР И ПОДЪЕМ КОММЕРЧЕСКОГО ГОСУДАРСТВА

Вернемся на континент. Войны 1570-х и 1580-х годов разрушили потенциал Антверпена. Некогда выдающийся порт на Шельде теперь оказался в изоляции. Чтобы продолжать работу, торговцам пришлось переехать в недавно основанную Республику Соединенных провинций, которая готовилась стать доминирующей морской торговой державой.

Поскольку испанские эмбарго разрушали торговлю, а португальцы доминировали на путях в Азию, голландцы стали искать альтернативные пути. Выдающие картографы, такие как Виллем Баренц и Герард Меркатор (в честь которых названы море и картографическая проекция соответственно), считали, что ответом является северо-восточный проход в Тихий океан. Голландские исследования Арктики обеспечили стране китобойный промысел, но не этот проход. В конце концов голландцы создали в 1602 году Голландскую Ост-Индскую компанию, чтобы напрямую конкурировать с испанцами и португальцами за южноазиатские маршруты. Эта компания наряду со своим английским аналогом (Британской Ост-Индской компанией, созданной в 1600 году) стала основой для европейской торговой экспансии.

Несмотря на сложные политические условия и ситуацию с окружающей средой, первая половина XVII века стала временем экономического роста Голландской республики, и экономический рост снова отразился на водном ландшафте. В 1630-х годах в стране параллельно осушительным каналам создали систему каналов, предназначенных исключительно для перевозки пассажиров. Амстердам и Харлем профинансировали первый такой канал, который связал эти два города: лошади, идущие по берегу, тащили баржи. Такой вид транспорта оказался привлекательным и обеспечил хорошую окупаемость инвестиций. Схема стала распространяться по всей стране.

Сеть этих каналов, которые назывались трекварт[57], изменила экономику Нижних земель. Эта система подходила для страны, ориентированной на коммерческую деятельность, где нормой были личные контакты и частые поездки. Система перевозки водными путями стала массовой, перевозя огромное количество людей, – гораздо больше, чем каретами. Ею пользовалось подавляющее большинство населения, что расширило доступ к ландшафту для гораздо более широких кругов общества.

Между тем восьмидесятилетний конфликт между испанской монархией и Голландской республикой закончился Мюнстерским миром 1648 года. По сути, договор относился к суверенитету над обширной инфраструктурой каналов. Несколько статей упоминали ограничения, накладываемые в рамках этого урегулирования. В частности, в статье 14 говорилось, что «река Шельда вместе с каналами Сас, Звин и другими соединительными каналами должна быть закрыта с голландской стороны». Закрытие Шельды и ее каналов решило судьбу Антверпена. В знак уважения к наследию Бартоло да Сассоферато Испания была вынуждена признать суверенитет Голландской республики, и именно на основании этого суверенитета Генеральные штаты (парламент страны) обосновали свое право закрыть Шельду, что изолировало Антверпен и дало Голландской республике монопольный доступ к морю.

К концу 1660-х годов каналы связывали все основные нидерландские города, что обеспечивало беспрецедентную степень координирования. Города, объединенные сетью, специализировались: Амстердам – на торговле, Лейден – текстиле, Делфт – молочных продуктах, Роттердам – кораблестроении. Росла урбанизация: в начале XVI века в Амстердаме жили 10 000 человек, а в середине XVII века насчитывалось уже более 200 000. Морская и речная инфраструктуры стали единым целым.

Голландцам удалось улучшить способы передвижения, особенно по воде, и это значительно уменьшило мир для их торговли. Их топливом стал ветер, неожиданно обильный из-за перемен в климате. Данные судовых журналов показывают, что похолодание малого ледникового периода усилило ветра средних широт, сократив время перехода до Юго-Восточной Азии. Чтобы отплыть от острова Тессел у берега Нидерландов, обогнуть мыс Доброй Надежды, пересечь Индийский океан и попасть в Джакарту в нынешней Индонезии, в конце XVI века требовалось 350 дней, а к середине XVII века хватало около 200 дней. Время в пути сократилось примерно на 40 %. К концу столетия голландцы создали обширную единую систему морских судов и внутреннего судоходства. Перевозки по внутренней системе в сочетании с изменениями мировых условий подготовили почву для развития Нидерландов как мировой торговой державы.

ОБЩЕСТВЕННЫЙ ДОГОВОР

Преобразование экономики шло рука об руку с радикальным преобразованием политических институтов. При этом менялось отношение общества к воде. Территориальное национальное государство, став доминирующей единицей социальной организации, превратилось в исключительный человеческий институт для борьбы с силой воды.

Английский опыт, частично возникший из воды путем метаболизации основных республиканских идей и либеральной реакции на них, создал современную архитектуру общества, в значительной степени основанную на частной собственности и свободе (по крайней мере, для части населения). Британцы долгое время утверждали, что это современный отголосок римского государства. Однако его общественный договор не был основан на идее римского гражданства (cives). Это было либеральное государство Джона Локка. Система, возникшая в результате Английской революции и восстановления монархии, поместила в основу британского общественного договора частную собственность. Целью законного гражданского правительства было сохранение прав на жизнь, свободу, здоровье и собственность для его граждан, а также привлечение к ответственности тех граждан, кто нарушал права других.

Мюнстерский мир вместе с Мюнстерским договором и Оснабрюкским договором составляют так называемый Вестфальский мир, положивший конец десятилетиям военных действий в континентальной Европе и установивший фактически первую европейскую конституцию. Отделение международного права от какой-либо одной религии означало, что отныне республиканские и католические государства находились в равном положении. Это было также первым крупномасштабным применением принципа баланса сил – устройство Европы базировалось на территориальных государствах, которые уравновешивали бы друг друга, знаменуя тем самым конец всеобщей монархии. Признавая за другими право на исключительную власть на определенной территории, они несли ответственность за сохранение мира друг перед другом, а не перед верховным сувереном.

Делегаты, договаривавшиеся о мире, стремились к возрождению после всех беспорядков и подчеркивали необходимость в воссоздании торговли. Центральное место при этом занимало судоходство по рекам, которые протекали через Европу. Мюнстерский договор между Францией и Священной Римской империей, положивший конец Тридцатилетней войне, включал несколько положений, направленных на решение этого вопроса. Например, статья 89 устанавливала свободу торговли на Рейне и регулировала взимание пошлины и проверки.

Мир, закрепленный в трех договорах, стал фундаментальным моментом в построении современного государства. Еще продолжаются некоторые дискуссии по вопросу, возник ли современный суверенитет в этих конкретных договорах, однако нет никаких сомнений, что последующие соглашения – Венский конгресс 1815 года после Наполеоновских войн, Версальский мир 1919 года после Первой мировой войны, Лига Наций или устав Организации Объединенных Наций – основаны на принципах, впервые закрепленных в Вестфальском мире.

Голландский и английский опыт сошлись воедино, когда после краха Английского содружества и восстановления монархии Вильгельм Оранский в 1688 году прибыл в Англию, став сувереном и воплотив объединение англо-голландских интересов в новом торговом мире. Этот переворот, который окрестили затем Славной революцией, представлял собой полноценный переход к конституционной монархии и верховенству парламента, вобрав в себя либеральные ценности в средневековом институте.

Это стало результатом двухсотлетней политической эволюции: Макиавелли и Томас Гоббс разными способами заложили основы политики, которая определяла суверенитет; Вестфальский мир ознаменовал смещение акцентов с управления людьми на управление территориями; Славная революция ввела ограничения на полномочия государства в пользу владельцев богатств, представленных в парламенте, и открыла ворота к современному либеральному государству. Возникшие в результате этого институты представительного правления стали образцом для многих последующих политических систем, включая независимый парламент и судебную систему.

Эта политическая эволюция оказала глубокое влияние на отношение общества к воде. С одной стороны, оно оказалось способно создавать инфраструктуру на реках в бо́льших масштабах – благодаря экономическим силам, которые смогло мобилизовать. Действительно, после 1688 года в Англии предложения по регулированию рек, которые ранее шли через корону, пошли через парламент. Доходность вложенного капитала, составлявшая основу экономического успеха, была прямо пропорциональна защищенности прав собственности: чем больше люди верили, что могут сохранять какие-то активы, тем с большей вероятностью они шли на риск и увеличивали потенциальную прибыль. В результате улучшенной защиты прав собственности правительство могло делать займы гораздо большего объема. За десять лет после революции доступ к средствам для речной инфраструктуры увеличился в десять раз, что подготовило почву для последующего беспрецедентного роста. В то же время ограничивались формальные механизмы посредничества между общественным благом и правами отдельных лиц за рамками закона. В этом контексте государство могло быть мощным управляющим, но ему было трудно стать эффективным политическим посредником на ландшафте.

В любом случае отныне история воды стала историей национальных государств. Их генетический код был республиканским, даже когда формальное правление было монархическим, а политическая основа – либеральной. Государство, отождествляющее себя с территорией, должно столкнуться с проблемой воды, поскольку, когда она движется через ландшафт, управление ею становится проявлением суверенитета. Государство отождествлялось с территорией, но не было ее главным собственником. Коллективные цели осуществлялись с помощью экономической активности отдельных людей и компаний.

Противоречие между могучим территориальным государством, которое отождествляется с контролем над ландшафтом, и экономикой, которая делает упор на частные действия, а не на прямое вмешательство государства, должно было стать доминирующей проблемой управления водными ресурсами в современном мире и в значительной степени остается ею до сих пор.

Глава 10. Американская речная республика

НАЦИОНАЛЬНЫЙ ПРОЕКТ

Соединенные Штаты стали образцовой современной республикой. Молодой нации пришлось отыскать трудное равновесие: с одной стороны, необычайный водный ландшафт, сила которого намного превосходила возможности любого человека управлять им и не была похожа ни на что, виденное в Европе; с другой стороны, приверженность либеральному обществу, свободному от деспотии и государственного вмешательства, что требовало радикально нового общественного договора – по крайней мере, среди поселенцев.

Это противоречие было всеобъемлющим. В письме, адресованном заместителю губернатора Пенсильвании от имени Генеральной ассамблеи Пенсильвании 11 ноября 1755 года, Бенджамин Франклин предупреждал: «Те, кто откажется от главной свободы ради мелкой временной безопасности, не заслуживают ни свободы, ни безопасности». Эти слова относились к угрозе для территориальной безопасности, которую представляли вторжения индейских племен делаваров и шауни на местные территории. В равной степени их можно отнести к обеспечению безопасности перед лицом подавляющей силы воды.

С самого начала Соединенным Штатам приходилось сдерживать непредвиденные последствия развития государства, достаточно могущественного и располагающего ресурсами для обеспечения водной безопасности. Создание нации в ходе XIX столетия стало примечательным процессом приращения земель, который формировал институты и реки на этом пути.

Отправной точкой стали тринадцать колоний от Массачусетса до Джорджии, провозгласивших независимость в 1776 году. Их хвойные и лиственные леса покрывали относительно узкую территорию к востоку от Аппалачских гор. С гор стекали реки, впадающие в Атлантический океан: текущие с севера на юг крупные реки Новой Англии, например Пенобскот и Коннектикут; судоходные Саскуэханна, Делавэр и Гудзон, которые поддерживали сельскохозяйственную экономику в средних колониях; Потомак и Саванна в южных колониях. Их порты смотрели в Европу, а климат сильно смягчало течение Гольфстрим.

Такой ландшафт, пересеченный множеством рек, текущих с запада на восток, сыграл новую роль, когда в конце Семилетней войны началась экспансия на запад. По Парижскому договору 1763 года Британии передали большие участки территории – долину Огайо и Квебек. Появились новые штаты и территории, закрепленные за племенами индейцев. В рамках такого соглашения Испания получила территорию Луизианы к западу от Миссисипи и, что особенно важно, порт Новый Орлеан. После окончания Войны за независимость эти западные территории стали частью Соединенных Штатов.

Джордж Вашингтон с помощью спекулятивных операций накопил значительные земли за Аппалачами и прекрасно осознавал и их потенциал, и их ограничения. Долина Огайо была плодородной, но для колонистов это было бы бесполезно при отсутствии жизнеспособного транспортного маршрута для доставки товаров на Восток. Он понимал, что без экономически выгодного способа торговать с Востоком все товары будут утекать через испанские земли в Новый Орлеан.

После обретения независимости он решил возродить старую колониальную идею: превратить реку Потомак в крупный транспортный путь, который мог бы улучшить связи между новыми независимыми американскими штатами и рекой Огайо. Эта идея, порожденная коммерческими требованиями, сыграла в итоге непропорционально большую роль в конституционном пути федеративного государства.

В 1784 году Вашингтон учредил Потомакскую компанию, став ее президентом. Компания базировалась на давней к тому времени традиции прибегать к частному предпринимательству для разработки проектов общественного назначения. Капитал компании собрали с помощью выпуска акций в Мэриленде и Виргинии. Деньги вложили крупные землевладельцы и богатые торговцы, многие из которых были федералистами, заботившимися об интеграции Соединенных Штатов.

Примечательность этого проекта заключалась в том, что это был первый межштатный проект национальной значимости. Чтобы экономика получившейся акционерной компании работала, Потомакской компании приходилось вести суда через штаты, через Мэриленд и Виргинию и вверх по течению притоков в Пенсильванию, чтобы добраться до Огайо. Это была та же самая проблема свободы судоходства, которая мучила Шельду. Однако в данном случае этот вопрос оставался внутренним делом новообразованных Соединенных Штатов. Если бы все штаты самостоятельно применяли фискальные полномочия для этих операций, работа стала бы невозможной. Решающее значение для успеха проекта должно было иметь установление правил межштатной торговли. Статьи Конфедерации (конституционный документ первых тринадцати штатов) мало чем могли помочь. Их написали во время Войны за независимость для создания национального правительства, и они задумывались как противопоставление британскому правлению. В этом документе не предусматривалась ни исполнительная, ни судебная власть, а законодательная ограничивалась указанием на необходимость получить квалифицированное большинство – 9 из 13 штатов. Федеральное правительство имело власть только над штатами, а не над отдельными лицами, и защиты прав людей на федеральном уровне не существовало. Оно не могло поднять налоги или собрать армию. Его организационная архитектура не предназначалась для того, чтобы решать территориальные вопросы. В частности, национальное правительство не могло контролировать торговлю между штатами.

После Войны за независимость эта слабая форма ассоциации могла распасться на тринадцать самостоятельных обособленных государств, и в этом случае массовой экспансией на Запад занялись бы испанцы, которые предлагали гораздо более цельную и функциональную торговую инфраструктуру Нового Орлеана. Проблема судоходства превратилась в систему управления.

РОЖДЕНИЕ КОНСТИТУЦИИ

Эта история хорошо известна, хотя часто игнорируется ее связь с водой. Вашингтон созвал собрание в своем поместье Маунт-Вернон в округе Фэрфакс (штат Виргиния). Своих делегатов прислали и Мэриленд, и Виргиния. Была надежда обсудить нормативно-правовую базу, которую могла бы использовать Потомакская компания. Рамки переговоров изначально были неясными. Делегаты от Мэриленда имели полномочия обсуждать вопросы судоходства на Потомаке, Покомоке и в Чесапикском заливе, а вот делегатам от Виргинии поручили обсуждать только Потомак. Несмотря на первоначальные сложности, удалось прийти к нескольким договоренностям, которые можно было закрепить в законодательстве обоих штатов.

Маунт-Вернонский пакт был первой моделью координирования между штатами. Как только Мэриленд и Виргиния договорились о сотрудничестве, стало понятно, что к соглашению нужно привлекать и Пенсильванию, поскольку Потомак тянулся туда. Разбирательство с регулированием судоходства набирало силу. 21 января 1786 года законодательный орган Виргинии принял решение назначить пять уполномоченных лиц для обсуждения с представителями других штатов союза, «насколько единая система в их коммерческих актах может оказаться необходимой для их общей заинтересованности и постоянной гармонии».

За этими событиями с интересом следил Джеймс Мэдисон. Пересечение торговли, судоходства, сельского хозяйства и национального единства оказывалось важнейшим вопросом. Если Статьи Конфедерации 1776 года олицетворяли приверженность либертарианству против деспотии, то федералистская аргументация заключалась в республиканском правлении и устойчивости против «злоупотреблений свободой». Это вылилось в систему сдержек и противовесов, в основе которых лежит национальное правительство.

Отцы – основатели Америки черпали идеи в классических образах римского республиканства. Мэдисон, Джей и Гамильтон в своих статьях в «Федералисте» (сборнике статей в поддержку ратификации Конституции США) даже использовали псевдоним «Публий» в честь Публия Валерия Публиколы, одного из первых консулов Римской республики, который участвовал в свержении в 509 году до нашей эры последнего римского царя. Они представляли себе аграрную Америку и жестко привязанное к ландшафту общество, которое сопротивляется бремени зависимости от британской короны. Огромные ландшафты континента, казалось, вполне подходили для того, чтобы стать житницей Европы, и такое представление стало реальностью через несколько лет, когда во время Наполеоновских войн в Европе возрос спрос на зерно.

В первые дни независимости Мэдисон увидел возможность использовать внутреннее судоходство как практичный подход к более широкой проблеме координирования торговли и разрешения противоречий между централизацией и делегированием полномочий. Если четыре штата смогли прийти к соглашению в Маунт-Верноне, то почему бы не договориться тринадцати? В сентябре 1786 года он пригласил все штаты на конференцию в Аннаполис (штат Мэриленд), чтобы обсудить эти вопросы. Приехали не все, но отчет об этой встрече отражал убежденность в том, что проблемы торговли (и в первую очередь внутреннего судоходства) – это не просто технические вопросы. В отчете отмечалось, что «полномочия по регулированию торговли носят такой всеобъемлющий характер и настолько далеко проникают в общую систему федерального правительства, что для придания эффективности […] может понадобиться соответствующая корректировка других частей федеральной системы». Делегаты фактически заключили, что необходимо провести конституционное собрание.

Филадельфийский конвент проходил с мая по сентябрь 1787 года. Изначальная его цель – внесение поправок в Статьи Конфедерации. В конечном счете это привело к проекту конституции. Попытки регулировать судоходство создали важный прецедент. Судоходство в переговорах всплывало неоднократно. Джеймс Мэдисон приводил пример Маунт-Вернонского пакта, чтобы показать, что штаты могут действовать самостоятельно в рамках Статей Конфедерации. Лютер Мартин, генеральный прокурор Мэриленда, использовал его, чтобы показать, что два штата могут решать вопросы на двусторонней основе. Говернер Моррис из Пенсильвании поднял этот вопрос при обсуждении относительных полномочий президента и Конгресса при вводе законов в действие. Это было прообразом той сложной системы сдержек и противовесов, которая вошла в Конституцию США.

Права людей управлять собственной землей и преуспевать без вмешательства государства отразились в проблеме координирования действий на реке. В своем страстном выступлении за независимость несколькими годами ранее Томас Пейн – один из самых твердых защитников республиканского дела – отмечал, что размах независимого американского государства должен будет столкнуться с особым характером его ландшафта. Он был прав.

СТРОИТЕЛЬСТВО НА ВОДЕ

Новая организационная архитектура Соединенных Штатов все более сложными путями сталкивалась с водным ландшафтом. С конца XVIII века увеличивалась экономическая активность. Поселения, расползавшиеся по восточным Аппалачам, были одержимы каналами, подобно тому, как это происходило в Англии и Уэльсе во время индустриализации. Интуиция не подвела Вашингтона.

Повсюду появлялись компании, которые занимались реками и каналами. Как правило, это были публичные частные корпорации. В 1793 году в восьми штатах было зарегистрировано 30 таких компаний, а уже в 1823 году в одном только Нью-Гэмпшире их было 20. Чтобы приносить пользу, каналы должны были пересекать Аппалачи – частично, а иногда и полностью. У большинства этих компаний не было достаточных капиталов для строительства сотен шлюзов и туннелей, позволяющих судам преодолевать крутой уклон. Кроме того, внезапные разливы, изменения течения и постоянные ремонтные работы делали стоимость обслуживания больше реальных доходов. Тем не менее, поскольку речное судоходство имело важное значение для экономики штатов, эти компании были слишком важны, чтобы их терять. Если бы не поступало частного капитала, штатам пришлось бы вмешиваться, выпуская облигации.

Со временем провозные пошлины, выплачиваемые компаниям, стали доходом для соответствующих штатов, связывая частные и общественные финансы. К 1830-м годам более половины государственного долга приходилось на гидротехнические работы на каналах и реках. Во время паники 1837 года компании разорились, и в этот процесс была втянута казна штатов. Это не стало последним столкновением экономических циклов и водной инфраструктуры в истории Америки, создающим линию разлома между предпринимательским кредо, унаследованным Соединенными Штатами от европейского либерализма, и финансовым, юридическим и социальным надзором, которые федеральное правительство все чаще считало своей обязанностью.

Такое противоречие вылилось в проблему регулирования использования канала Эри. В то время как реки на восточной стороне Аппалачей были сформированы эрозией, которая создала множество труднопреодолимых склонов и порогов, река Гудзон была иной. Она образовалась как приливная протока во время отступления льдов после последнего ледникового периода. Крупнейший приток Гудзона река Мохок образовалась, когда лед проскреб коренные породы, прочертив долину и сделав ее глубже и шире, чем все, что расположено южнее. В результате эту реку было легче преобразовывать и проще по ней плавать.

Канал Эри проходил вдоль Гудзона и Мохока, соединяя их с рекой Буффало, которая впадает в озеро Эри. При длине 580 километров на нем построили десятки шлюзов, чтобы справиться с 200-метровым перепадом высот между Гудзоном и озером. Канал, строительство которого завершилось в 1825 году, имел колоссальный экономический успех. Маршрут от побережья океана до реки Миссисипи через озеро Эри снизил транспортные расходы в двадцать раз. Города на канале росли. Нью-Йорк стал главным входом во внутренние районы Америки, а Эри – артерией, по которой перекачивались товары растущей нации. После завершения строительства большая часть потока шла в западном направлении, но уже к 1847 году, спустя два десятка лет, на восток шло впятеро больше грузов, чем на запад. Пока в конце XIX века не появилась железная дорога, канал был пуповиной, связывавшей середину континента с мировыми рынками.

Если вопрос о развитии инфраструктуры каналов в штатах дал первый толчок федерализму, то использование каналов вскоре обеспечило следующий. Оказалось, что канал Эри стал первым выстрелом в битве за централизованный надзор и федеральную власть. Этот конфликт очевиднее всего наблюдался в регулировании интересов на водных путях, которые выиграли от увеличения движения.

Штат Нью-Йорк предоставил монополию на пароходные перевозки компании Фултона – Ливингстона, которая, в свою очередь, передавала права на деятельность на Гудзоне другим лицам. Среди них был Аарон Огден, который получил право управлять маршрутом перевозок через Гудзон в Нью-Джерси. Конкурирующую компанию для того же маршрута создал другой бизнесмен, Томас Гиббонс. Это породило судебную тяжбу, которая в итоге дошла до Верховного суда.

В 1824 году суд вынес следующее решение по делу Гиббонса против Огдена: Гудзон между Нью-Йорком и Нью-Джерси – это водный путь между штатами, поскольку он является частью системы Эри, и монополия, предоставленная Нью-Йорком, фактически противоречит конституции. В результате внутреннее судоходство стало полностью федеральным делом. Роль американского правительства в регулировании и в развитии масштабной водной инфраструктуры будет постепенно возрастать и в конце концов в XX веке достигнет беспрецедентного уровня.

Конфликт между централизованной коллективной ответственностью и предпринимательским исполнением разыгрывался на всех уровнях управления. В сфере снабжения питьевой водой в Соединенных Штатах действовали две конкурирующие модели. Первая, которую изначально отстаивала Филадельфия Бенджамина Франклина, была основана на общественной собственности, финансируемой самим городом. В ее пользу сделали выбор большинство крупных городов (например, Бостон, Чикаго и Балтимор) и много более мелких. Самым характерным примером использования второй модели был Нью-Йорк, который, как и Лондон, полагался на конкуренцию за поставку воды между частными компаниями.

Некоторые из споров по этому вопросу повлекли примечательные исторические последствия. Деловая конкуренция за Нью-Йорк привела к созданию Манхэттенской компании Аарона Бёрра – водохозяйственной компании, созданной для того, чтобы разрушить кредитную монополию Банка Нью-Йорка, основанного Александром Гамильтоном[58]. Организация дошла до наших дней. Сначала она слилась с Chase National Bank, образовав Chase Manhattan Bank, а в итоге после объединения с системой Дж. П. Моргана появился нынешний крупнейший банк Соединенных Штатов JPMorgan Chase.

Что касается воды, то модель общественного водоснабжения возобладала после кризисов 1870-х и 1890-х годов, когда частные инвестиции в этой сфере оказались несостоятельными, а муниципальные облигации превратились в превосходные привлекательные инвестиции.

ВОДНЫЙ ФРОНТИР[59]

Миссисипи – гигантский речной бассейн, покрывающий 40 % современной континентальной части Соединенных Штатов, от Монтаны до штата Нью-Йорк, от границы с Канадой до Мексиканского залива. Он собирает воды с площади в три миллиона квадратных километров, что сравнимо с территорией Индии. Больше только бассейны Амазонки и Конго[60]. Сложная система притоков от Миссури до Теннесси выглядит как широкое раскидистое дерево. Одним из следствий такой разветвленности является то, что река объединяет множество климатических условий в разных частях бассейна – от зимних дождей до таяния снегов и летних дождей. В результате сток в низовьях реки может сильно меняться. Пиковые паводки могут нести в тридцать раз больше воды, чем бывает при маловодье.

Экспансия на запад в Соединенных Штатах была медалью с двумя весьма разными сторонами, каждая из которых рассказывала собственную историю. Первая сторона – история радикального строительства нации. До конца XVIII века Миссисипи была западной границей Соединенных Штатов. Когда Испания отдала земли западнее Миссисипи наполеоновской Франции, правительство Соединенных Штатов забеспокоилось, что Франция заблокирует водопользование. Ситуация, казалось, ухудшилась в 1802 году, когда Испания лишила американцев доступа к Новому Орлеану. Без доступа к этому порту западная часть Соединенных Штатов оказывалась сильно изолированной и коммерчески ограниченной. Затем в 1803 году Наполеон сделал необычное предложение – продать всю территорию Луизианы. Томас Джефферсон воспользовался этой возможностью, и 30 декабря 1803 года Соединенные Штаты мгновенно удвоили свой размер и вдобавок получили полный контроль над всем бассейном Миссисипи. Эта покупка политически и экономически преобразовала молодую республику.

Другая сторона медали, на которую приходилось смотреть с точки зрения населения, существовавшего до прихода поселенцев, была историей империи. С покупкой Луизианы Соединенные Штаты также приобрели Великие равнины – американские прерии, пастбищные экосистемы, которые веками кормили крупные кочевые и полукочевые сообщества команчей, «повелителей равнин», сиу, апачей, шайеннов и других индейцев. Эта территория поддерживала экономику, основанную на бизонах, и была исторически неблагоприятной для оседлого земледелия. Обе эти истории были связаны с водами американского ландшафта. Обе снова и снова будут отражаться в последующей эволюции республиканского проекта, когда Соединенные Штаты начали проецировать свою силу за границу.

Однако пока экспансия на запад шла в пределах Северной Америки. В течение XIX века Соединенные Штаты прибавили себе земли на западе. В 1845 году был аннексирован Техас вплоть до Рио-Гранде. В 1846 году в состав полностью вошла Орегонская страна (регион на северо-западе), что включило бассейн реки Колумбия. В 1848 году к забранным у Мексики территориям добавилась река Колорадо. Покупка Гадсдена принесла Аризону и Нью-Мексико[61]. У Российской империи в 1867 году американцы приобрели Аляску.

Такая территориальная экспансия оказала колоссальное влияние на страну. К примеру, покупка Луизианы стала роковой, потому что дала новый импульс плантационному и рабовладельческому хозяйству, которое в итоге привело страну к катастрофической Гражданской войне 1860-х годов.

В течение XIX века страна быстро росла благодаря своему замечательному географическому положению. В экспорте неизменно доминировала сельскохозяйственная продукция: три четверти экспорта составляли продукты сельского хозяйства, а пятую часть давали лесное хозяйство и рыболовство. К концу столетия Соединенные Штаты начали экспортировать промышленную продукцию, однако на долю сельского хозяйства по-прежнему приходилось 60 % экспорта, включая хлопок, табак и продукты животноводства. Доля продуктов питания варьировалась от 25 до 40 %.

Но если западные территории не предназначались для того, чтобы быть просто колониальным сырьевым придатком, то туда надо было переселять граждан: ведь не могло быть и речи о предоставлении избирательных прав коренному населению. Чтобы придать новым штатам достаточный политический вес в сложной республиканской системе представительства Соединенных Штатов, там должна была накопиться некоторая критическая масса населения.

Для такого переселения Конгресс принял несколько постановлений. Гомстед-акт 1862 года, Закон о пустынных землях 1877 года и Закон Кэри 1894-го – попытки помочь людям заселить западную часть страны. В частности, в Гомстед-акте, подписанном президентом Линкольном в мае 1862 года, правительство предлагало поселенцам 160 акров (почти 65 гектаров) земли на западе для дома и хозяйства. Это была успешная и эффективная мера – по крайней мере для поселенцев. Естественно, для коренного населения это оказалось далеко не так.

Возможно, это была одна из самых последовательных политик XIX века – масштабная передача огромных территориальных богатств в частные руки. Цель заключалась в том, чтобы отдавать предпочтение отдельным мелким землевладельцам перед крупномасштабными скотоводческими или фермерскими хозяйствами. В целом это сработало. В фермерском землевладении в Америке XIX века слышались отголоски греческого демократического проекта.

Однако в данном случае природа ландшафта не позволяла опираться только на индивидуальные возможности. Проблема заключалась в том, что западные земли нельзя было освоить без освоения водных ресурсов в беспрецедентных масштабах. Без соответствующей федеральной политики в отношении водных ресурсов заселение земель быстро столкнется с неприятностями. Американские реки слишком мощны, слишком велики и слишком сложны, чтобы их могли укротить отдельные фермеры. В центре политики были люди на ландшафте, однако инженерия как выражение государственной мощи должна была преобразовать ее.

Во второй половине XIX века Соединенные Штаты пережили несколько засух. Первая, известная как засуха Гражданской войны, продолжалась с середины 1850-х до середины 1860-х. Двадцать лет спустя, в 1870-х, разразилась еще одна засуха, на этот раз связанная с катастрофическим нашествием саранчи. Наконец, третью, в 1890-х, по серьезности можно сравнить с Пыльным котлом XX века[62]. Эти засухи поставили под сомнение эффективность Гомстед-акта и других политик, касающихся ландшафта.

В 1879 году Джон Уэсли Пауэлл, в то время директор Федеральной геологической службы США, написал «Отчет о землях сухого региона Соединенных Штатов», в котором фактически излагалась программа развития, определяемая гидрологическими условиями. Он обратил внимание, что для сельского хозяйства пригодна лишь небольшая часть государственных земель Запада. Он разделил Соединенные Штаты на климатологические регионы и задавался вопросом, где правительству следует вмешаться, чтобы воспользоваться выгодами обширной территории. Во влажном регионе реки Колумбия было достаточно возможностей для ведения сельского хозяйства, но требовалось вырубать леса. Засушливый регион на юго-западе не мог обходиться без ирригационных и дренажных систем.

Пауэлл смотрел вперед. И он видел необходимость в активном вмешательстве государства, преобразующем водную географию фронтира. Именно к этому стремилась страна.

КОНСТРУИРОВАНИЕ НАЦИИ

В 1802 году Томас Джефферсон основал Корпус военных инженеров армии США, который был организован по образцу французских инженерных школ.

До революции во Франции существовало несколько инженерных корпусов. Два крупнейших – это Les Ingénieurs des Fortifications (буквально: инженеры укреплений), включавшийся в состав французской армии как корпус военных инженеров, и Les Ingénieurs des Ponts et Chaussées (буквально: инженеры мостов и дорог), который занимался гражданской инфраструктурой и зависел от министерства финансов.

Революцию пережил только второй, поскольку первый во многом был пережитком старого режима и из-за непомерного кумовства превратился в оплот аристократии. Гражданский корпус Les Ingénieurs des Ponts et Chaussées в целом пользовался большим уважением и имел прочные связи с местными властями.

Проект Les Ingénieurs des Ponts et Chaussées был вдохновлен физиократической доктриной Франсуа Кене – просветительской идеей, что богатство нации исходит от ее земли[63]. Прикрепленная к корпусу академия École des Ponts et Chaussées (буквально: школа мостов и дорог) продолжала работать и после 1789 года.

Учредительное собрание реформировало школу, введя прием на конкурсной основе, отменив плату и предоставив учащимся стипендии. Заведение имело отчетливо якобинский характер, применяло «революционный метод» обучения: ускоренный, централизованный, предназначенный для большого числа учащихся. Новая поросль инженеров, которую она произвела, состояла частично из механиков, частично из архитекторов, частично из военных специалистов.

Школа стала основой для последующих наполеоновских мечтаний о преобразовании мира природы на службе прогресса. Французы непреднамеренно положили начало эпохе меритократической[64] инженерии, которая после переноса в Соединенные Штаты изменила лицо планеты.

Корпус военных инженеров Соединенных Штатов был институтом, предназначенным для государственного строительства. По мере расширения страны она оказывалась зависимой от ландшафта и часто сталкивалась со сражениями за суверенитет между федеральными и местными властями – от продажи болот Луизианы в 1849 году для финансирования дамб, реакции на наводнения 1870-х годов и создания в 1879 году Комиссии реки Миссисипи до Калифорнийской Комиссии по отходам, созданной в 1893 году для рек Сакраменто и Сан-Хоакин.

На протяжении большей части XIX века главной проблемой на Миссисипи было судоходство. Для кораблей требовалась определенная глубина (отсюда, кстати, произошел псевдоним писателя Марка Твена: выражение mark twain – «отметка два» – около 3,6 метра; такой измеренной глубины было достаточно для безопасного движения парохода). После приобретения бассейна Миссисипи он стал самым важным стратегическим активом страны: крупнейшая в мире транспортная система, проходящая через самые продуктивные сельскохозяйственные угодья. Корпус военных инженеров стал главной силой судоходства и, следовательно, важнейшим ресурсом управления водными ресурсами в стране.

Даже в самый мрачный час мастерство инженеров растущей нации оставалось предметом немалой гордости. 19 ноября 1863 года на церемонии освящения Национального кладбища в Геттисберге (непосредственно перед тем, как Линкольн произнес свою знаменитую Геттисбергскую речь из 272 слов) с длинной речью выступил достопочтенный Эдвард Эверетт, где призвал к единству, несмотря на войну, расколовшую общество. Эверетт говорил об «узах, которые объединяют нас как единый народ». Он щедро использовал риторику Перикла, говоря о системе, именуемой «демократией, потому что мы управляем в интересах большинства, а не только немногих», и о законах, которые дали «равные права для всех». Однако выше всего его красноречие воспарило в вопросе ландшафта, обращаясь к «могучим рекам, которые пересекают границы климата и тем самым облегчают обмен дарами природы и промышленными товарами, в то время как чудодейственная рука инженера сровняла с землей горные стены, разделяющие Восток и Запад».

Когда в 1830-х годах Америку посетил французский политический деятель Алексис де Токвиль, он счел, что модель американской демократии охватит всю Европу. Алексис ошибался. В середине XIX века судьба республиканского проекта в значительной степени балансировала. Никколо Макиавелли предупреждал, что расширение территории и свобода редко идут рука об руку: «Расширение – это яд для республик», и он выглядел провидцем, если учесть, что к 1860-м годам единственная крупная республика современности застряла в разрушительной гражданской войне, которая могла предвещать ее гибель. Однако страна пережила эту катастрофу. Америка была уникальной не только из-за своего революционного происхождения или политической философии. Ее расширению способствовали исключительные размеры, география, демографическая сложность и решимость укротить окружающую среду, поставив ее на службу амбициозному республиканскому проекту.

К концу XIX века Соединенные Штаты зарекомендовали себя как самого радикального архитектора водной географии в человеческой истории. Сочетание институтов, права и обеспеченности природными ресурсами поменяло представления о том, чего можно добиться в сфере водной безопасности, продемонстрировав мечты, которые на протяжении большей части истории человечества казались научной фантастикой.

Закон о мелиорации 1902 года способствовал развитию инфраструктуры для использования водных ресурсов. С этого началось развитие Запада в XX веке. К тому моменту американскому федеративному республиканизму было уже больше ста лет; он пережил Гражданскую войну и вдохновил тысячи либералов и радикалов по всему миру бросить вызов политическими формам, которые считались неизменными. Сложные водные условия Соединенных Штатов просто стали вызовом фронтира и движущейся силой расширяющегося федерального вмешательства.

Крупные американские реки – Миссисипи, Миссури, Колумбия и многие другие, составляющие естественную архитектуру страны, – станут основой для возвышения американской республики как доминирующей экономики XX века.

Глава 11. Мировая водная империя

ВОЗВРАЩЕНИЕ ИМПЕРИИ

В то время как Американская и Французская революции закрепили в конституционном языке республиканские принципы, распространение либеральной мысли в политике XVIII и XIX веков, подпитываемое ростом капиталистической экономики, способствовало появлению на международной арене еще одного важного наследия древности. Это сформирует большую часть XIX и XX веков – империя. Хотя современные империи не приобрели черты древних гегемонов, они стали мощной силой в международных отношениях. Во многих отношениях они существуют до сих пор.

Мировую империю, на какой-то момент самую крупную в истории, создали британцы. Ко второй половине XIX века на ее долю приходилась четверть мирового производства. Через сеть своих территорий и колоний британцы распространили по планете свое представление о верховенстве прав личности, либеральной экономике с невмешательством государства и силе рынков. Конечно, в случае необходимости распространение идей обеспечивали британский военный флот и специально созданные компании, армии которых в основном выполняли распоряжения Британии.

Организационная архитектура Британии закрепляла защиту частного предпринимательства и прав собственности в локковском либеральном государстве. Однако самым важным вкладом в историю воды стало определение ландшафтного империализма для современной эпохи, основанного на стремлении к свободе для отдельных британских граждан при игнорировании проблемы определения гражданства для всего населения громадной империи. Британский опыт превратил современную империю в патерналистский институт, управляющее государство, которое стремится не просто извлекать ресурсы из подконтрольных мест, но и распространять идеи об окружающей среде. Британская инженерия создала первую универсальную теорию ландшафта. Но не последнюю.

Жемчужиной империи была Индия. В XVIII веке Британская Ост-Индская компания накопила богатства, эксплуатируя текстильную промышленность Бенгалии и став пионером в развитии частных и сторонних компаний для развития водной инфраструктуры. В 1858 году философ Джон Стюарт Милль, всю жизнь проработавший в Ост-Индской компании, написал обращение к парламенту, которое описывало ее достижения. Гордостью компании стало множество каналов, гидротехнических сооружений и судоходных путей, составлявших ирригационную систему Индии. Милль в основном игнорировал существовавшую ранее водную инфраструктуру, описывая вместо этого «образцовую» деятельность компании: Западный и Восточный каналы Джамны, каналы Ганга, Пенджаба и Синда.

Эти проекты поддерживали колонизацию, которая, по словам Милля, несла универсальные британские блага цивилизации, мира и процветания. Честно говоря, несмотря на похвалы Милля, проекты не всегда были настолько успешны. Например, Компания Мадрасского ирригационного канала должна была построить и обслуживать ирригационные каналы на площади около полумиллиона гектаров, но в основном не преуспела. Предполагалось, что доходы проекта начнут поступать от продажи воды по фиксированной государственной цене, а также будет взиматься плата за другие услуги, включая транспорт. Как оказалось, финансовая инженерия была лучше реальной. Планирование и исполнение подкачали, и расходы значительно превышали бюджет. Кроме того, бизнес базировался на переходе на влагоемкие культуры, например рис. Увы, этого не произошло, потому что подскочили цены на хлопок из-за прекращения поставок из Америки во время Гражданской войны. Стимул переключаться исчез. Проект в итоге пришлось передать государству.

В 1858 году после восстания сипаев[65] власть в Индии перешла от Ост-Индской компании к короне: появилась Британская Индия. Имперская политика в Индии сосредотачивалась на сельском хозяйстве. Большинство капиталовложений направлялось в масштабные общественные проекты, которые могли повысить продуктивность. Основной целью политики была река Инд. Самая серьезная переделка природной системы, которую когда-либо видел мир, создала и поныне крупнейшую в мире непрерывную ирригационную систему.

В преддверии Гражданской войны инвестиции в США потеряли привлекательность, и финансисты обратились к Индии. В 1859 году около Лахора построили Мадхопурскую плотину на реке Рави, и вода стала питать Верхний канал Бари-Доаб, ключевой элемент инфраструктуры бассейна Инда. Это стало началом беспрецедентного строительства. Одна дамба следовала за другой, воду вытесняли во все более крупные каналы, и она оживляла ландшафты Инда. В конце 1860-х сильный голод в Ориссе и Раджпутане дал основания (если не экономический стимул) создать в Британской Индии департамент ирригации и ускорить создание каналов в ландшафте. Инвестиции в водную инфраструктуру Индии взлетели.

Создание ирригационной системы реки Инд стало не просто инженерным достижением. Это стало стимулом и ответом на глубокие сдвиги в экономике империи. Нарушив свои протекционистские традиции XVIII века, с 1860-х годов Британия вела агрессивную политику свободной торговли, заключив ряд двусторонних договоров о снижении акцизов на импорт. Большинство британских договоров содержали оговорку о «стране с режимом наибольшего благоприятствования»; это означало, что для всех подписавших сторон должны были оказаться доступны наилучшие условия договора; это способствовало самым дешевым и эффективным условиям производства. Страна повсюду покупала товары, отвечая за треть мирового импорта.

Британцы догматично верили в силу свободного рынка. Эта вера настолько захватила правящие круги, что самоуверенная страна даже заключила односторонние соглашения о свободной торговле. Односторонняя свободная торговля разрушительно воздействовала на собственное сельское хозяйство Британии. Соединенные Штаты при президенте Улиссе Гранте закончили Гражданскую войну; они снова стали привлекательными для британского капитала и получили выгоду от инвестиций в транспортную инфраструктуру и Гомстед-акт. В отличие от Британии Америка без колебаний использовала протекционистскую политику для поддержки отечественного производства. В начале 1870-х годов американское зерно наводнило британский рынок. Цены рухнули вдвое. Британские фермеры оказались не готовы к конкуренции.

К этому кризису добавились катастрофические погодные условия для британского сельского хозяйства. Страна страдала от непрерывных дождей: 1872 год стал самым дождливым с момента начала регистрации в 1766 году. К декабрю в Англии и Уэльсе выпало более метра осадков. Ливни нанесли ущерб основным зернопроизводящим районам Великобритании. Урожайность снизилась на четверть, а местами вдвое. Пастбища заболотились, что привело к вспышкам болезней домашних животных.

В 1879 году правительство создало Королевскую комиссию по ухудшенному состоянию сельскохозяйственных условий. Она пришла к выводу – несколько фаталистически – что депрессию вызвала «последовательность неблагоприятных сезонов», однако в реальности британское сельское хозяйство было уничтожено не только плохой погодой, но и торговой политикой. В самом деле, сельское хозяйство в Британии не восстановилось до XX века, когда блокады мировых войн вынудили остров вернуться на свою территорию.

Но в тот момент все это не имело значения, поскольку к 1870-м годам внимание британских инвесторов окончательно сместилось на восток. Ускорилось развитие водных ресурсов Индии. Особенно привлекательными для инвестиций были каналы и другие гидротехнические проекты, поскольку они повышали продуктивность, снижая стоимость импорта для британского потребителя и обеспечивая прибыль лондонским финансистам.

В 1873 году в Британии приняли Закон о каналах и дренажных водах Северной Индии, который зафиксировал абсолютные права государства на все ирригационные воды. Инженеры могли распределять эту воду на «научных» принципах, а фермеры должны были платить по тарифу, основанному не на количестве взятой воды, а на количестве продукции, полученной с орошаемых земель – непреднамеренный отголосок налоговой реформы Диоклетиана. Если учесть ограниченность инноваций в сельском хозяйстве Индии того времени, то это было стимулом увеличивать площадь орошаемых земель.

В 1890-х годах строительство каналов в бассейне Инда достигло промышленных масштабов, поскольку постоянные каналы вытесняли прошлые мелкие сезонные. Поражали масштабы инвестиций. В 1800 году в Индии насчитывалось около 800 тысяч гектаров орошаемых земель. К 1900 году на Индийском полуострове вместе с Пакистаном и Бангладеш орошение охватывало 13 миллионов гектаров земли.

Вода занимала центральное место в экономическом представлении Индии в глазах британцев. Героем британской деятельности в Индии стал инженер-ирригатор. В Хайдарабаде и Андхре все еще стоят статуи Артура Коттона и других инженеров XIX века. Они олицетворяли то сочетание социальной философии и идей о ландшафте, инженерии и мощи, что лежало в основе британского имперского проекта. Говоря по правде, это был признак гегемона, который сделал центральной частью своей миссии преобразование физического ландшафта.

ОПИУМ И ВОЙНА

Влияние британской имперской гегемонии на воду не ограничивалось прямыми инвестициями. Британская торговая система была настолько велика, что ее влияние ощущалось за границами империи.

Во второй половине XIX века власть на мировой арене поменялась. В то время как Великобритания расширялась – выиграла битву с Наполеоном и полностью взяла под свой контроль Индию, – Китай оказался будто бы в неудержимом упадке, не в силах идти в ногу с промышленной революцией. Еще в 1830-х годах торговый баланс в отношениях с остальным миром был еще в пользу Китая, хотя финансовая ситуация в стране была напряженной уже в начале того столетия. Однако к 1840-м годам ситуация перевернулась. Опиум из Индии, который внес свой вклад в масштабную сельскохозяйственную экспансию Ост-Индской компании, наводнил Китай, из страны хлынуло серебро в оплату наркотика.

История опиума является ключевой в рассуждениях о связи воды и общества. Хотя он оставил не такой физический след, как зерно, его истинное значение проистекало из политики. Опиум стал первым современным примером глобального товара, который связал управление водными ресурсами с ведением войны – через международную торговлю. Одна из причин важности опиума – тот факт, что со времен Уоррена Гастингса, первого генерал-губернатора Индии в 1770-х годах, доходы от опиума рассматривались как акцизные или налоговые средства, а не как частная коммерческая прибыль Ост-Индской компании, и поэтому они оказывались важным источником доходов для британской казны.

Следует уточнить, что это не был какой-то новый бизнес. Ост-Индская компания забрала монополию на опиум и соль, которые впервые появились еще при Моголах[66]. Однако англичане превратили торговлю опиумом в массовый бизнес. Британское правительство предоставило капитал, технические консультации и семена, а затем приобретало опиум по фиксированной цене. «Бенгальский» опиум поступал из восточной долины Ганга, где свыше миллиона крестьян получили государственное разрешение на его выращивание. Только на этих плодородных долинах маком засеивалось 250 тысяч гектаров орошаемых земель.

Производство опиума росло. В 1830-х годах опиум составлял примерно 6 % годового дохода индийского правительства. К 1870-м годам, когда доходы Британской Индии составляли примерно 51 миллион фунтов стерлингов, опиум давал больше 8 миллионов, то есть 16 %.

Опиум стал критически важной культурой в экономике империи. Великобритания импортировала из Поднебесной огромное количество чая. Без какого-нибудь уравновешивающего экспорта она быстро бы потеряла свое серебро. Опиум стал подходящим товаром. Между Индией, Китаем и Соединенным Королевством развилась «треугольная торговля». Из Индии в Китай переправляли опиум и хлопок на 20 миллионов фунтов. Взамен Китай платил серебром, а также экспортировал в Индию сахар и шелк. Из Индии Англия ввозила сырье на 33 миллиона фунтов – хлопок, джут, индиго, при этом экспортируя туда ткани и машины. Конечно же вся эта торговля шла через британские фирмы – агентские конторы, банки и судоходные фирмы (особенно после отмены монополии Ост-Индской компании в 1816 году), и через Индию протекало огромное количество драгоценных металлов из Китая.

Такая торговля опиумом стала катастрофой для Китая. Культура наркотиков существовала в Индии и Китае задолго до того, как европейцы решили продавать их. Мак был не местным растением – вероятно, он появился в Западной Азии и был завезен в Индию и Китай арабскими торговцами. Однако британская торговля опиумом способствовала его массовому распространению, что привело к разрушительному опиумному кризису.

Когда китайский император попытался объявить его вне закона, англичане использовали это в качестве предлога для первой «опиумной войны». Последовавший Нанкинский договор вынудил китайцев открыть свои рынки для иностранного импорта на плохих условиях. Ситуация ухудшалась. Война, опиумный кризис, конкуренция иностранной промышленности и потеря серебра привели к резкому повышению внутренних налогов, что оказало дополнительное давление на население Китая. Карл Маркс, писавший об этом спустя несколько лет, считал, что «опиумная война» 1840 года «вынудила Поднебесную вступить в контакт с земным миром», положив конец изоляции, в которой находился Китай. Он был убежден, что это будет его разрушением «так же верно, как это бывает с мумией, тщательно хранимой в герметичном саркофаге, когда она контактирует с открытым воздухом».

Печальным заключительным эпизодом «опиумных войн» стало сожжение Юаньминъюаня, великого «Летнего дворца», или «Сада совершенной ясности», который вдохновил Кольриджа на создание поэмы «Кубла-хан» в конце XVIII века[67]. Китайское государство было вынуждено полностью «открыться» для международной, особенно британской, торговли.

На протяжении всего XIX века выращивание мака в Китае стояло вне закона, но цинское правительство, осознавая, что не может предотвратить попадание опиума в страну, решило разрешить его внутреннее производство в Западном Китае. Если китайское крестьянство и не перестанет употреблять наркотик, пусть хотя бы использует отечественный продукт. Это было чисто экономическое решение, чтобы предотвратить утечку серебра в Британскую Индию. Внутреннее производство в 2–4 раза превзошло импорт из Индии, однако это далось огромной ценой. Трудно оценить степень привязанности в Китае к наркотику, но существуют оценки, что опиум тогда курили от 4 до 10 % всего населения.

Серия неудачных климатических событий еще больше ослабила способность Китая сопротивляться. Весной 1876 года началась пара катастрофических лет. В прибрежных провинциях Хэбэй и Шаньдун в нижнем течении Хуанхэ южнее Пекина выпало вдвое меньше осадков, чем обычно. Летом того же года засуха распространилась на запад, на процветающие провинции Шаньси и Шэньси – зернопроизводящие регионы Северного Китая и житницу страны.

Весной 1877 года дела пошли еще хуже. На этот раз засуха поразила сначала Шэньси, затем распространилась на восток, в Шаньси и, наконец, к осени добралась до прибрежного Шаньдуна. Выпало меньше трети нормы осадков. Сухие условия продержались до весны 1878 года. Это была катастрофа. Из-за неурожая цены на рис подскочили в десять раз.

По различным оценкам, пострадало от 60 до 80 миллионов человек, а умерло порядка 10 миллионов. Население провинции Шаньси сократилось почти вдвое. Сотни тысяч людей в поисках пропитания двинулись на юг в сторону Сычуани. Империя, которая изо всех сил пыталась удержаться в условиях международного давления и финансовой задолженности, не смогла мобилизовать помощь, необходимую для противостояния кризису. Помощь стали оказывать частные лица как внутри страны, так и на международном уровне. Китайские филантропы начали кампанию по сбору средств, выпустив брошюру с гравюрами на дереве, которые «могли вытянуть слезы из железа», чтобы убедить людей жертвовать деньги. В 1878 году дожди наконец вернулись, однако сила Китая сильно уменьшилась.

Империя, которая могла обуздать свои водные ресурсы в течение большей части двух тысяч лет, потерпела поражение в стремлении открыть свои рынки для тех самых продуктов воды и ирригации, которые поступали из Британской Индии.

Это был новый подход к империи. Инвестиции в водную инфраструктуру стали инструментами имперской власти и геополитики. Империи древности, конечно, вторгались на завоеванные территории, но их цели были чисто грабительскими. Они не вкладывали средства в производственные мощности завоеванного государства в целях реорганизации собственной экономики. Зерно занимало центральное место в снабжении Рима, однако сначала республика, а потом империя по большей части ограничивали свое вмешательство приобретением богарных земель, оставляя все инвестиции частным лицам. Цин меняла ландшафт своих завоеваний для лучшего освоения ресурсов, однако Цинская империя была ограничена возможностями изолированной территориальной географии Китая.

Великобритания трансформировала водный ландшафт Индии, чтобы обеспечить экспорт опиума в Китай, что в итоге привело к конфликту, который пошел на пользу в основном финансовому сектору Лондона. В XX веке такая динамика будет проявляться в других масштабах с другим важным товаром – нефтью.

ВНИЗ ПО НИЛУ В АФРИКУ

Колониализм появился в Африке поздно. К тому моменту он уже успел прийти в Южную Америку и уйти из нее. Африку спасали несколько препятствий: болезни мешали попадать внутрь материка; военное сопротивление местного населения было слишком большим, чтобы пытаться преодолевать его ради выгоды, казавшейся недостаточной; управление колоссальными, но редконаселенными ландшафтами выглядело дорогостоящим делом. Европейские державы в основном «отгрызали» края огромного массива суши, полагаясь на местную сухопутную торговлю товарами и рабами, которых потом отправляли куда-нибудь на судах. Внутренняя Африка казалась недоступной и не особо привлекательной.

Однако во второй половине XIX века все изменилось. Британские изыскатели начали разведку полезных ископаемых по всему континенту, разжигая империалистическое безумие. Тон был задан в 1870-х годах государственным секретарем по делам колоний лордом Кимберли и Сесилом Родсом, создателем добывающей компании De Beers. Обнаруженные ими золото и алмазы вызвали шквал европейских и американских оценок по определению возможностей «коммерческой геологии».

Такие исследователи, как Давид Ливингстон, налаживали отношения с местными африканскими правителями, что способствовало проникновению Великобритании на континент. По той же причине Генри Стэнли, положивший конец вопросу об истоках Нила в 1876 году, стал в конце концов работать на короля Леопольда в Конго, а Сэмюэл Бейкер, первым из европейцев увидевший озеро Альберт, – на хедива[68] Египта. Эти исследования, часто выдаваемые за научную деятельность, были ничем иным, как выражениями заинтересованности и предвестниками хищнической добычи. Африка внезапно стала более чем привлекательной.

Значительная часть начальной колониальной деятельности в Африке проводилась на реках и вокруг них. Стэнли и Ливингстон доказали судоходность водных путей Центральной Африки. В 1873 году Королевское географическое общество отправило экспедицию под руководством Верни Ловетта Камерона. Экспедиция началась на восточном побережье напротив островов Занзибар. Изначальная цель была в том, чтобы добраться до Западной Танзании и найти Ливингстона[69].

Преодолев половину континента, Камерон решил продолжить путь и в конце 1875 года прибыл на побережье Анголы. Он стал первым европейцем, который пересек Африку, пройдя водораздел между Конго и Нилом, а также отыскав истоки и Конго, и Замбези. Он рассказал об огромных богатствах материка и предложил создать систему внутреннего судоходства, которая соединит Замбези и Конго и создаст тем самым беспрецедентный торговый путь.

Увидев такие торговые возможности, король Бельгии Леопольд II создал Африканскую международную ассоциацию под предлогом гуманных и филантропических целей. Эту частную ассоциацию Леопольд финансировал лично. В повести «Сердце тьмы» Джозеф Конрад с некоторой иронией назвал ее «Международным обществом по просвещению дикарей». Леопольд собирался претендовать на огромный кусок Центральной Африки между Сахелем на севере и воображаемой линией между серединой Анголы и Мозамбиком на юге. Сюда входил бассейн Конго, а также великие африканские озера Танганьика, Виктория и Ньяса.

Соперничество между европейскими державами обострилось. Французы быстро заключили сделку с Леопольдом по правам на Конго. Англичане и португальцы, которые вели переговоры об устье реки, оказались отрезанными от внутренних районов. Затем немцы признали притязания Леопольда на все сердце Африки. В условиях так называемой драки за Африку нужно было договариваться.

Для решения этого вопроса немецкий канцлер Отто фон Бисмарк созвал в ноябре 1884 года Берлинскую конференцию европейских держав. Несмотря на то что конференция сосредотачивалась на Конго и Западной Африке, ее итоговый документ – Генеральный акт 1885 года – установил международную схему европейского участия на всем континенте. Явным победителем оказался Леопольд. Король Бельгии закрепил за собой – не за своей страной – владение Свободным государством Конго, огромной территорией, входившей в зону свободной торговли, включавшей, в частности, водораздел Конго – Замбези. Суть вопроса заключалась в судоходстве по этим великим африканским рекам. Глава IV Генерального Акта была Актом о судоходстве по Конго.

В полной мере было применено современное представление о свободе судоходства, зародившееся на Венском конгрессе 1815 года. Когда Европа восстановилась после Наполеоновских войн, Венский конгресс определил режим, который установил, каким образом прибрежные страны могут использовать Дунай, Рейн, Эльбу и Одер. Берлинская конференция просто приняла те же принципы, что установили в Вене. Генеральный акт установил зону свободной торговли, которая охватывала бассейн Конго вплоть до Индийского океана между пятью градусами северной широты и устьем Замбези. Нет ни налога на транзит судов, ни транзитных пошлин на товары, а речной инфраструктурой могут пользоваться все страны. Прибрежные государства могут взимать плату за определенные услуги на реке – например, обслуживание причалов или складов.

Генеральный акт также учредил Международную речную комиссию – орган для надзора за соблюдением такого режима, охраны реки, упорядочивания лоцманских услуг и управления карантином. Она должна была также планировать работы, необходимые для обеспечения навигации на реке, задействовать при необходимости военные корабли соответствующих государств и заключать кредитные соглашения для финансирования своей деятельности. Глобализация XIX века готовилась двинуться по рекам огромного континента.

ВОДНОЕ НАСЛЕДИЕ

Наследие Британской империи было не только экономическим или политическим. Причина, по которой реки считаются ключевыми для исторического развития цивилизации, коренится в попытках Британии оправдать собственный имперский проект.

Государственная религия Британии давала определенное моральное оправдание идее империи. Англиканская церковь восприняла идеи Августина о христианском содружестве, которые прекрасно подходили к стремлению империи к всеобщности. Проблема заключалась в том, что труд Августина «О граде Божьем» (De Civitate Dei) и длинное поучительное повествование Эдварда Гиббона «История упадка и разрушения Римской империи» отразили тысячелетнее беспокойство о том, как может рассеяться имперское наследие. Религия тут имела значение, и давнее прошлое несло как оправдание, так и тревожные для Британии признаки.

Не на их стороне была и наука XIX века. «Происхождение видов» Дарвина ликвидировало необходимость прибегать для объяснения к более высокому интеллекту. В частности, естественный отбор, похоже, давал правдоподобное объяснение различных человеческих фенотипов, в то время как в обществе доминировала библейская полигенная теория, оправдывавшая рабство, – идея о том, что люди принадлежат к разным расам, происходящим от отдельных детей Ноя – Сима, Хама и Иафета. Если морали империи требовалось пережить натиск дарвинизма, то оказывались крайне необходимы вещественные доказательства библейских повествований. На протяжении большей части XIX века рос интерес к подтверждению Библии, активизировались попытки идентифицировать древние руины, чтобы проверить и подтвердить библейские тексты.

Военные и дипломаты вели работы на Ближнем Востоке, откуда должна исходить большая часть доказательств. Генерал-майор Генри Роулинсон был классическим порождением имперской геополитики. Вначале он стал офицером в Британской Ост-Индской империи, но у него появился интерес к персидскому языку. В итоге это привело к тому, что Роулинсон оказался в Персии, где обучал армию шаха.

В горах около города Керманшах Роулинсон впервые встретился с клинописными надписями. На скале Бехистун он нашел многоязычную надпись времен Дария Великого и занялся дешифровкой текста. Бехистунская надпись оказалась Розеттским камнем для клинописи: доступ к истории Ближнего Востока был открыт.

Роулинсон вернулся в этот регион в 1840-х и 1850-х годах на этот раз в качестве политического агента Британии в Багдаде. Из Ниневии он вывез тысячи артефактов, которые заполнили залы Британского музея. Начала активно развиваться ближневосточная археология. Значительный поток предметов подпитывал в викторианской Англии мощный общественный интерес ко всему древнему и приблизительно ассирийскому. Британский музей переполняли посетители, жаждущие увидеть знаменитых крылатых быков Ассура. Даже в Хрустальном дворце[70] в Сайднеме, который после Великой выставки 1851 года превратился в парк развлечений, размещалась выставка ассирийских древностей.

Именно благодаря этому интересу история великих «речных цивилизаций» приобрела популярность. Британцы стремились превратить реки Индии, а потом Месопотамии и Египта в житницы новой всемирной империи. Что может быть лучшей помощью, нежели подтверждение, что именно это происходило в библейские времена? За это ухватилась пресса, и ассириология получила дополнительную политическую поддержку.

Та же судьба ждала и Египет. Британцы соперничали с французами с момента дерзкого завоевания страны Наполеоном в 1798 году. В 1799-м наполеоновские войска нашли Розеттский камень – кусок гранодиорита с выбитым многоязычным текстом периода Птолемеев. С его помощью Жан-Франсуа Шампольон расшифровал иероглифическое письмо, дав ключ к Древнему Египту, который был утерян еще в раннем Средневековье. Затем в 1881 году недалеко от Фив обнаружилась гробница, получившая ничем не примечательное кодовое название DB320. В ней нашли пятьдесят сохранившихся мумий фараонов и их родственников, среди которых была мумия Рамсеса II. Связи с Библией было достаточно, чтобы разжечь гонку за египетскими древностями. Через год Египет стал британским протекторатом, войдя в структуру империи.

Британские поиски оправданий в глубинах археологических данных и попытки связать собственный подход к водному ландшафту с имперской традицией древних цивилизаций речных долин познакомили нас с той историей воды, что даст новым поколениям вдохновение увидеть в водном ландшафте основной путь развития.

ВОДНЫЙ ЛАНДШАФТ ВСТУПАЕТ В СОВРЕМЕННОСТЬ

Империи извлекают ресурсы и стягивают их в центр. Однако они также достаточно хрупкие и предлагают в лучшем случае половинчатое решение вопроса, какой общественный договор – набор представлений, норм и организаций, посредничающих между индивидуальными полномочиями и коллективными действиями, – должен управлять обществом. Эти проблемы проявляют себя на водном ландшафте, который является наиболее фундаментальной материальной стадией, на которой происходит такое посредничество.

В случае Британии вода была инструментом империи на международном уровне, но внутри страны на борьбу за ландшафт влияла современность. Летом 1854 года в Лондоне от вспышки холеры умерло пять сотен человек, живших неподалеку от площади Голден-сквер в Сохо. В доме 40 на Брод-стрит произошла трагедия: от диареи умер двухлетний ребенок. Мать постирала грязные пеленки и выплеснула воду в плохо устроенную канализацию. Выгребная яма с нечистотами располагалась недалеко от питьевого колодца, который, в свою очередь, соединялся с водоразборной колонкой, известной качеством воды. Все люди по соседству пользовались этой колонкой, и результат оказался катастрофическим.

Вирус быстро распространился на все ближайшие домохозяйства. Произошла вспышка заболевания. В то время люди считали, что холера передается по воздуху, распространяясь с помощью «вредных испарений», исходящих из бедных трущоб. Местный врач Джон Сноу понял, что пары тут ни при чем. Заподозрив, что болезнь передается водой, он нанес на карту местных улиц все точки заболеваний и продемонстрировал, что они расположены вокруг одной водоразборной колонки. С колонки сняли ручку, люди перестали брать воду, и эпидемия прекратилась. Проницательность Сноу породила современную эпидемиологию и убедила людей в том, что источником городских болезней является загрязненная вода[71].

Антисанитарные условия, указанные Сноу, убедили власти английских городов, что современная промышленная урбанизация не может существовать без безопасных источников воды. Какой бы богатой и могущественной ни была империя, импортировать их невозможно. В стране началась гонка по поиску новых природных источников вне городов.

В 1866 году Королевская комиссия по водоснабжению получила поручение провести инвентаризацию таких источников. Затем последовали большие водохранилища и водоводы, поскольку крупномасштабные гидротехнические работы изменили ландшафт королевства. Архетипом таких проектов было водоснабжение Манчестера – сердца британской индустриализации. Ухудшающиеся условия жизни в городе требовали чистых источников воды.

В 1870-х годах Манчестер приобрел озеро Тирлмер в полутораста километрах к северо-западу от города, чтобы превратить его в водохранилище для города. Это полностью соответствовало антропоцентрической философии британской либеральной элиты. В 1854 году Джон Стюарт Милль писал, что как бы ни определять природу, бессмысленно позволять ей просто двигаться своим курсом. Человек должен «постоянно стремиться изменить ход природы и привести ту ее часть, которую мы можем контролировать, в более близкое соответствие с высшими стандартами справедливости и блага».

Однако реконструкция ландшафта в системе возрастающей политической власти не могла происходить бесконфликтно. Озеро Тирлмер, сердце Озерного края, было одним из самых знаковых английских пейзажей. Викторианцы считали его высшей красотой природы. На его берегу встречались Уильям Вордсворт и Сэмюэл Тейлор Кольридж, что было увековечено в стихотворении Вордсворта «Возничий». Фактически человек менял ландшафт уже долгие века, однако для таких романтиков, как Вордсворт, исторические вмешательства были частью природы (как представлялось первозданным озеро у Субиако в случае Бенедикта Нурсийского).

Реконструкция Тирлмера привела к одной из первых в современной истории экологических баталий, поскольку местные сообщества боролись за отказ от проекта. Это привело к созданию Национального фонда (полное название – Национальный фонд объектов исторического интереса либо природной красоты) и развитию движения за охрану природы. В итоге природоохранители эти сражения проиграли и ландшафты Британии начали изменяться.

Достижение водной безопасности в Англии XIX века – не гонка за технологиями. Это стало сражением за самоопределение в погоне за идеальным сообществом и началом модернистского проекта, который найдет свое воплощение в XX веке: прогрессивное завоевание природы.

Глава 12. Великий синтез утопий

ВОДА И ИНДУСТРИАЛИЗАЦИЯ

После неудачной попытки восстания в Кантоне в 1895 году Сунь Ятсен покинул Китай и отправился в изгнание на шестнадцать лет. За эти годы доктор Сунь превратился в революционного лидера, которого преследовали, а будущие поколения стали прославлять. Из Японии он уехал на Гавайи, потом через Сан-Франциско оказался в Нью-Йорке и, наконец, в сентябре 1896 года попал в Лондон.

После неудачной попытки китайской миссии в Лондоне похитить его и депортировать обратно в Китай доктор Сунь пробыл восемь месяцев в гостях у Джеймса Кэнтли, его бывшего учителя в Гонконгской медицинской школе[72]. В это время он участвовал в дискуссиях о текущих событиях, типичных для поздневикторианской Англии, – от войн Родса и южноафриканской кампании до проблем ирландских националистов.

Он проводил дни в библиотеке Британского музея, где читал работы Карла Маркса, Генри Джорджа, Джона Стюарта Милля, Шарля Монтескьё и многих других философов, внесших свой вклад в посев интеллектуальных бурь XIX века. На сложную идеологическую ситуацию влияли также республиканские устремления, либеральные убеждения, конец старого порядка и развитие индустриальной эпохи. Влияние Лондона с его разнообразными политическими изгнанниками оказалось судьбоносным для становления революционера.

К концу XIX века цепляться исключительно за установки глубокого аграрного прошлого становилось все труднее. Те, кто жил деревенской жизнью, даже оставаясь в большинстве, отходили на второй план. Последние кризисы средств к существованию в западном мире – например, картофельный кризис и голод 1845–1847 годов – были признаками политически ослабленных, уязвимых сельскохозяйственных сообществ. Экономика менялась. Индустриализация вынуждала множество людей жить в городской нищете. Трудовые отношения оказывались напряженными, а бедность – повсеместной. Американская и Французская революции показали, что старые порядки можно свергнуть. Напряжение росло. В воздухе витал бунт.

Маркс умер в 1883 году, за тринадцать лет до появления Сунь Ятсена в Лондоне. Он стал выдающимся толкователем этого фундаментального социального сдвига. Его анализ утверждал, что материальные условия внутренне присущи обществу; они определялись сочетанием технических и производственных мощностей – средств производства – и общественных отношений, которые поддерживают производство, включая структуру прав собственности. Реагируя на эти материальные условия, общества развиваются с помощью различных способов производства и в конечном счете обращаются к коммунизму.

В этом процессе, который Маркс назвал диалектическим материализмом, водные ресурсы и природа играли в лучшем случае половинчатую роль. Маркс признавал, что мир природы являлся важным средством производства на ранних стадиях развития общества. На деле ученый зашел очень далеко и даже сказал, что человек стал видом, меняя природу. Но по мере того как для человечества все важнее становились технологии, природа, по мнению Маркса, уже фактически не будет находиться в диалектических отношениях с обществом. Она окажется просто резервуаром для вычерпывания ресурсов. Он выступал за постепенное отчуждение от природы по мере того как классовая структура и промышленное производство начинают доминировать в человеческом опыте: способ производства определяется исключительно отношениями между людьми – фактически между классами.

Возможно, не так уж удивительно, что этот философ-горожанин из среднего класса, сосредоточившийся на промышленном рабочем классе, предположил, что мир природы мало что может сделать для эволюции современного общества. Проблема в том, что он, похоже, упустил крупные регионы планеты.

Его теория была рассчитана на общество, подверженное воздействию мощных исторических сил, в котором условия для целых классов людей менялись в течение срока одной человеческой жизни. Напротив, деспотический режим Китая выглядел неизменным и застывшим во времени. Маркс знал, что Китай по-прежнему оставался выдающейся водной страной того времени. Философы и интеллектуалы, вдохновлявшие его работу, тоже это заметили.

В книге «О духе законов» французский мыслитель Шарль Монтескьё приводит Китай в качестве примера, утверждая, что его особый климат в сочетании с ограниченными сельскохозяйственными ресурсами привел к постоянному циклу династических режимов и революций. Адам Смит также замечал, что Китай, «похоже, долгое время находится в неподвижности. Марко Поло, посетивший его более пятисот лет назад, описывает возделывание земли, промышленность и многолюдность почти в тех же самых выражениях, что используют путешественники нынешнего времени». Смит сделал вывод, что свою роль в этом застое должны были сыграть уникальные экономические условия Китая – дешевая рабочая сила (благодаря многочисленному населению) и конкурентоспособное производство (благодаря обширной речной сети).

Борьба за включение водных и климатических условий в теорию современного общества отчасти отражала тот факт, что они действовали в масштабах времени и пространства, которые, казалось, имели мало общего с рабочим днем в промышленности или с масштабами спроса и предложения на рынке.

Чтобы объяснить исключительность Китая, Маркс ввел понятие «азиатского способа производства», который, казалось, не соответствовал его теории социальной эволюции – от рабства к феодализму, затем капитализму и, наконец, коммунизму. При таком способе в рамках небольших сообществ сельское хозяйство и производство не разделялись. Получалось аграрное общество, находящееся под контролем деспотического режима, который осуществлял подавляющий контроль над средствами производства – отчасти за счет управления водной инфраструктурой.

Маркс не стал тратить много времени на изучение этого способа производства. Аномалия Китая казалась достаточно малозначительной и не играющей роли. В конце концов, это общество было еще докапиталистическим. Взгляд Маркса приковывал британский промышленный пролетариат, поскольку они с Энгельсом полагали, что именно он станет источником революции. По той же причине Маркс в значительной степени игнорировал Россию, которую считал имперской державой, родственной Великобритании, но пока еще избежавшей индустриализации, а поэтому она выглядела маловероятной кандидатурой для революции.

Вот почему кажется ироничным, что реальное обоснование его взгляды нашли в Китае и России, а не в Британии, и одна из причин опирается на водную инфраструктуру.

ВЕРА ПАВЛОВНА

В библиотеке Британского музея доктор Сунь не просто читал. Он также общался с несколькими радикалами (в частности, из России), которые часто посещали это учреждение. Среди них был один из лидеров народнического движения Феликс Волховский, который подружился с китайским революционером.

Волховского преследовали за либеральные взгляды, он находился в тюрьме в Санкт-Петербурге и в Сибири, а потом бежал и добрался до Лондона. Волховский входил в группу российских деятелей, планировавших перевести работу Маркса на русский язык, а также способствовал известности еще одного важного для российских радикалов писателя – Николая Чернышевского.

Чернышевский был одним из основателей народничества и тоже сидел в тюрьме за свои либеральные взгляды. Волховский и другие многое сделали для его освобождения. Не исключено, что он познакомил Чернышевского со своими друзьями в Британии, в том числе и с Сунь Ятсеном. В начале 1860-х годов Чернышевский, находясь в тюрьме в ожидании суда за свой революционный радикализм, написал роман «Что делать?» Его работа пользовалась большим успехом, особенно среди радикалов и анархистов, включая молодых Сталина, Троцкого и Ленина.

Вера Павловна, главная героиня романа, – независимая молодая женщина из Санкт-Петербурга, оставившая семью ради революционной жизни. С ее помощью Чернышевский показал, какой может быть сельская утопия для России. Кроме запутанного любовного треугольника, стремления к расширению прав, сельской кооперации и индустриализации, роман описывает сны, в которых Вера представляет будущее России. Это будущее полнится современными конструкциями из стекла и алюминия, подозрительно похожими на лондонский Хрустальный дворец. Однако это было также то будущее, где водная инфраструктура позволила людям приручить природу и использовать ее у себя на службе. Пустыню трансформировали в прекрасный плодородный ландшафт. Машины, каналы, ирригация и управление погодой – все служит сельскохозяйственной революции. Вместе с ландшафтом поменялись и люди: их нужно было просвещать, обучать научным методам агрономии.

Мечта о научно спроектированном ландшафте была отражением суровой реальности: география России, богатая и водой, и сушей, мягко выражаясь, создавала неудобства. Соединенным Штатам повезло с замечательным соответствием между плодородной землей и распределением воды. Россия оказалась не такой удачливой. Ее природные ресурсы размещались так, что их было нелегко использовать.

Кроме того, Россия располагается намного севернее Соединенных Штатов, поэтому около трети ее территории покрывают льды и вечная мерзлота. По-настоящему сельское хозяйство могло развиваться только на юге, где инсоляция (количество солнечного света) была достаточной. Однако солнечный свет падал в основном на сухие ландшафты и степи юга России, Украины и Средней Азии, где воды не хватало. За исключением Волги, подавляющая часть российских вод – 80 % – попадала в гигантские реки, текущие в Северный Ледовитый океан. Поэтому Сибирь и север России изобилуют водой. В то же время 70 % населения и всей экономической деятельности находились южнее, не располагая даже 20 % водных ресурсов страны.

Чернышевский реагировал на безнадежную отсталость российской действительности. Россия была готова стать крупным экспортером зерна. В 1860-х годах в рамках глобализации и проталкивания свободного рынка Великобритания отменила собственные законы о зерне, убрав последние протекционистские барьеры. Россия стала одной из первых стран, экспортировавших пшеницу на объединившийся международный рынок. Проблема заключалась в том, что царская Россия обладала относительно ограниченным опытом развития инфраструктуры. Власть руководила строго контролируемой, централизованной и неэффективной аграрной экономикой. К концу XIX века усилия по модернизации сосредоточились на Волге, которая с XI века была важным торговым путем, ведущим с северо-запада на юго-восток. Однако индустриализация требовала беспрецедентных инвестиций, которые царский режим не мог или не хотел реализовывать.

Относительный застой режима, окруженный экономическим и социальным подъемом второй половины XIX века, создал пространство для радикальных мечтаний.

Надежды Чернышевского на модернизацию России при царе так и остались нереализованными. Электрификация, которая с конца XIX века стала распространяться в остальном мире благодаря развитию гидроэнергетики, шла медленно. История могла бы повернуться совершенно по-другому, если бы Россия смогла использовать для модернизации тот доступ к европейскому рынку, который имела, – подобно тому, как это сделали Соединенные Штаты, ориентировав собственное сельское хозяйство на экспорт.

Увы, из-за протекционистских барьеров в других странах в течение тридцати лет, предшествовавших Первой мировой войне, Россия изо всех сил пыталась присоединиться к мировой торговле. Когда разразилась Первая мировая война, немецкая блокада отрезала Россию от возможности поставок в Европу, и нишу заполнили Соединенные Штаты, оставив Россию в изоляции.

Маркс к тому времени давно умер, но его идеи жили. Когда в феврале 1917 года была распущена Государственная дума и к власти пришло Временное правительство, оно попыталось ускорить ряд проектов, застрявших в бюрократии. Однако вмешательства не успели возыметь действие, история взяла верх, и отголоски коммунизма XIX века достигли XX века.

Спустя десятилетия после того как Маркс и Энгельс написали «Манифест Коммунистической партии», сосредоточившись на пролетарских классах Запада, именно Россия первой восприняла их революционный призыв. Маркс и Энгельс расценивали капиталистическую трансформацию XIX века как «подчинение сил Природы человеку». Революция, в свою очередь, использует их в интересах пролетариата, а Ленин станет свидетелем того, как это реализуется.

МЕГАПРОЕКТЫ И УТОПИЯ

Водная утопия Чернышевского была в XIX веке далеко не единственной. Революционеры вроде доктора Суня представляли себе будущее, вдохновленное как политической философией давней западной традиции, так и эстетической реакцией на современный мир. Кажется, что писателям удалось гораздо лучше уловить, куда движется мир, чем философам и политэкономам.

Утопии в литературных кругах носили, разумеется, политический характер. Эдвард Беллами написал книгу «Через сто лет», в которой представил технологическую утопию, управляемую государством. В его мире природу укротили настолько, что, когда начинался дождь, над улицей раскатывались автоматические навесы, чтобы люди могли продолжать ходить по своим делам, не опасаясь промокнуть. В 1890 году другой социалист-утопист Уильям Моррис написал «Вести из ниоткуда» – научно-фантастический ответ Беллами, описывающий путешественника во времени, который посещает Темзу XXI века и обнаруживает либертарианскую социалистическую утопию, в которой люди владеют всеми средствами производства и организованы в основном вокруг реки.

Центральными элементами этого воображаемого будущего были вода и ее сила. Иногда люди даже пытались реализовать такое будущее. В 1902 году Теодор Герцль написал роман-утопию «Старая новая земля». Это было представление о новом еврейском государстве, которое он со всей энергией примется осуществлять весной следующего года. Главный герой романа, молодой отчаявшийся юрист Фридрих Левенберг, посещает вымышленную Палестину и находит развитое общество там, где была одна пустыня; все электрифицировано; новое общество научно спланировано, эффективно и полностью основано на кооперативах – модернистская мечта начала XX века.

Источником энергии для этого образцового государства является канал, соединяющий Средиземное море с Мертвым, а также гидроэлектростанции на реке Иордан и на самом канале. Герцль представлял, что страна не зависит от угля и способна развивать ирригационное земледелие за счет вод реки Иордан.

Технологические утопии появлялись не на пустом месте. На такие идеи влияли масштабные гидростроительные проекты конца XIX века. Суэцкий и Панамский каналы убедили пораженную общественность, что власть человека над природой может быть воистину полной. Сердцем обоих проектов был француз Фердинанд де Лессепс. История о том, как Лессепс отважился на создание Суэцкого канала, весьма примечательна. Будучи дипломатом в Египте, он познакомился с группой последователей графа де Сен-Симона, утопистов, веривших в соответствии с величайшими инженерными традициями Франции, что гражданское строительство и наука пересекут национальные границы и заложат основы нового мирового порядка.

Сам Сен-Симон предсказывал, что важнейшими шагами к этому новому мировому порядку станут каналы через Суэцкий и Панамский перешейки. Группа назвала себя Société d’Études du Canal de Suez – «Общество по исследованию Суэцкого канала». Ее руководитель Проспер Анфантен сосредоточился на идее Суэцкого канала, которая очаровала Лессепса.

Уйдя с дипломатической службы, Лессепс обратился к реализации канала. Он основал Compagnie Universelle du Canal Maritime de Suez – Компанию Суэцкого канала, зарегистрированную во Франции для работы в Египте, и продал ее акции тысячам французов. Ему удалось убедить нового пашу Египта Мухаммеда Саида разрешить строительство (отсюда и название города Порт-Саид). Вопреки всем ожиданиям, канал принес колоссальный экономический успех. К середине 1870-х годов стоимость акций компании выросла вчетверо, что принесло акционерам дивиденды в размере 17 %. Даже британцы, которые поначалу сочли проект нелепым, решили вложить деньги, со временем получив контрольный пакет и сделав канал жизненно важной артерией своей империи. Проект выглядел чудесным примером предприимчивости: международное предприятие, которое вопреки всему сделало ставку на способность одного человека соединить два моря. Это питало веру, что возможно все.

Когда дело дошло до работ в Панаме, Лессепс решил действовать по похожему плану. Французская компания заключила концессионный договор на постройку канала с правительством Колумбии, которой тогда принадлежала Панама. Лессепс привлек первоначальные средства от нескольких сотен богатых инвесторов в обмен на акции компании. Затем он отправился в путешествие с помощью французского финансового ведомства, чтобы собрать недостающие деньги. Националистическая пропаганда и изрядная доля коррупции во французской прессе привели к тому, что свои сбережения в компанию вложили тысячи французов. Работы начались в 1881 году.

Харизма Лессепса и его опыт работ в Суэце привели к выбору проекта канала, проходящего на уровне моря (такая же принципиальная схема, как на Суэцком перешейке), а не к шлюзовому каналу, который в итоге пришлось строить. Это решение оказалось катастрофическим. Лессепс сильно недооценил риски и издержки таких усилий. Скалы, через которые приходилось прорубаться, совершенно не напоминали африканские пески. Тропический лес оказался сложной и неприветливой средой. Эндемическая желтая лихорадка и малярия выкашивали рабочую силу.

К 1889 году ресурсы компании закончились, и она обанкротилась вместе с некоторыми инвесторами. Однако банкротство не стало концом этого современного сражения с природой.

АМЕРИКА СТАНОВИТСЯ ИМПЕРИЕЙ

После краха проекта Лессепса и международного унижения великих экспансионистских устремлений Франции мяч перешел на сторону Соединенных Штатов. К концу XIX века сельскохозяйственный дух и классический республиканизм отцов – основателей страны давно уже остались в прошлом. Коммерческая экспансия, последовавшая за Гражданской войной, выдвинула на первый план капитализм. Америка приняла утилитарные идеалы, охватившие XIX век.

Французская компания, строившая канал, рисковала не вернуть даже небольшую часть капитала. Ее инвесторы стремились продать Соединенным Штатам как колумбийскую концессию, так и старое оборудование. Со своей стороны, правительство Соединенных Штатов на протяжении большей части XIX века нуждалось в канале через континент, потому что экспансия на Запад открыла для торговли оба побережья. Экспансия в Тихом океане, на Гавайях и Филиппинах требовала демонстрации военной силы. Испано-американская война 1898 года показала все последствия вынужденной отправки кораблей с верфей Восточного побережья к Западному вокруг мыса Горн во время конфликта. Срочно требовался более быстрый маршрут. Проблема состояла в том, что американцы предпочитали проложить канал через Никарагуа, где уже имелась значительная часть инфраструктуры: железнодорожное движение и навигация по одноименному озеру.

Один из первоначальных инвесторов компании канала инженер Филипп Бюно-Варийя нанял нью-йоркского юриста Уильяма Нельсона Кромвелла подогреть в Америке энтузиазм к панамскому проекту. Кромвелл, обладавший опытом лоббирования и связями с общественностью, добился успеха. В итоге при ликвидации компании Лессепса правительство Соединенных Штатов заплатило за ее активы и концессионные договоры 40 миллионов долларов.

Кто именно получил эти средства, и в какой степени тут замешаны спекуляции и политическая коррупция, так полностью и не установлено, хотя существует не особо доброжелательная точка зрения, высказанная позднее в серии статей в октябре 1908 года в газете New York World Джозефа Пулитцера: Соединенные Штаты взялись за этот проект, чтобы удовлетворить спекулятивные интересы нескольких частных американских инвесторов.

Как бы то ни было, самое примечательное в этой саге было еще впереди. Суверенитетом над территорией перешейка обладала Колумбия, и она, похоже, намеревалась вести жесткие переговоры об условиях передачи этой концессии Соединенным Штатам. Трудности в достижении соглашения привели к беспорядкам и к революции в Панаме, которая провозгласила независимость в 1903 году.

Полномочным представителем новой независимой Панамы на переговорах с Соединенными Штатами стал не кто иной, как сам Филипп Бюно-Варийя. Появившийся договор (договор Хэя – Бюно-Варийи) был в основном выгодным для Америки, поскольку отдавал ей суверенитет над территорией концессии, которая стала Зоной Панамского канала, а поэтому и право собственности на канал. Это положение продержалось до 1977 года, когда заключили новый договор о передаче Зоны канала под контроль Панамы.19 февраля 1906 года президент Теодор Рузвельт написал письмо Сенату и Палате представителей. К этому посланию он приложил длинный отчет Совета инженеров-консультантов по Панамскому каналу.

Рузвельт отмечал, что этот Совет не может прийти к единому мнению, каким должен быть канал. Европейские консультанты, видевшие наиболее очевидный аналог в Суэцком проекте, отдавали предпочтение каналу, проходящему на уровне моря, как в Египте. Таково было мнение большинства в Совете.

Однако меньшинство, состоявшее в основном из американских инженеров, предпочитало канал со шлюзами, похожий на канал на реке Сент-Мэрис на границе с Онтарио, где через шлюзы Су-Локс соединялись озеро Верхнее и озеро Гурон. Наряду с каналом Эри эта система являлась одним из величайших инфраструктурных проектов Соединенных Штатов. В летние месяцы по этому пути проходило огромное количество транспорта, втрое больше, чем через Суэц. С одобрения Рузвельта военный министр Тафт и главный инженер самого проекта поддержали точку зрения меньшинства. После выбора варианта со шлюзами началась реализация крупнейшего инфраструктурного проекта, когда-либо предпринятого на планете.

Окончательный проект Панамского канала разработал инженер Джон Фрэнк Стивенс. Он использовал популярную структуру XIX века: система шлюзов и судоходное озеро, расположенное достаточно высоко, чтобы можно было поднимать корабли через холмы. Такой же проект Томас Телфорд использовал, чтобы соединить озера Шотландии Каледонским каналом.

Все зависело от реки Чагрес. Здесь не было озера Никарагуа, с которого можно было начать работы. Чтобы преодолеть непроходимый Американский континентальный водораздел[73], на реке построили Гатунскую дамбу, создав крупнейшее на тот момент в мире водохранилище Гатун. Самыми серьезными инновациями канала стали его шлюзы. В отличие от многих других проектов здесь не использовались насосы, чтобы подавать воду в шлюзовые камеры или откачивать ее. Гравитация перемещала воду из реки в озеро и к шлюзам через водопропускные галереи (около 5,5 метра), которые шли вдоль боковых стенок. Клапаны в туннелях открывались и закрывались, заполняя камеры и выпуская воду после прохождения судна. Все двигалось благодаря воде. Вороты и клапаны работали с помощью энергии гидроэлектростанций на реке. 10 октября 1913 года в 14 часов президент Соединенных Штатов Вудро Вильсон нажал кнопку в Овальном кабинете Белого дома. Телеграфный сигнал из Вашингтона отправился в Галвестон (штат Техас). Затем он достиг порта Коацакоалькос в Мексике и перебрался на Тихоокеанское побережье в Салина-Крус. Оттуда он отправился в Сан-Хуан-дель-Сур в Никарагуа и, наконец, добрался до Панамы. Это заняло всего несколько секунд. В нескольких тысячах километров от Вашингтона взорвались четыреста мощных зарядов. Взрыв разрушил перемычку у города Гамбоа – последнее остававшееся препятствие.

Этот довольно изощренный трюк позволил воде попасть из озера Гатун в выемку Кулебра – искусственную долину, прорезанную через континентальный водораздел, который идет вдоль Панамы. Река Чагрес, источник воды как для шлюзов, так и для Гатуна, когда-то впадала в Тихий океан. Теперь она могла нести воды еще и в Атлантический океан, став единственной рекой в мире с таким поведением. Панамский канал соединил океаны.

ПОДГОТОВКА К БУДУЩЕМУ

Панамский проект стал настоящей кульминацией эпохи беспрецедентного строительства. Он создавал ощущение безграничных возможностей. Когда в 1914 году нью-йоркский художник Уильям Ван Инген делал росписи стен ротонды здания администрации Зоны канала в Бальбоа, он представил строительство как «Чудо творения».

На одном из четырех муралов изображен шлюз Мирафлорес, который контролирует первые две ступени канала с тихоокеанской стороны. Изображение напоминает стройплощадку какого-нибудь нью-йоркского небоскреба – знакового образа начинающегося бурного века. В центре изображена часть водопропускной галереи шлюза, скрытой под ступенчатой боковой стеной, на которой Ван Инген для масштаба нарисовал рабочих. Стена другой стороны канала выглядела лишь фоном для подъемных кранов, а вся сцена была окутана дымом и пылью. Выходящая из правого нижнего угла огромная стальная стрела на переднем плане напоминала зрителям, насколько глубоким было это место.

По словам Ван Ингена, эти шлюзы вызывали «мысли о египетских пирамидах». Полным ходом шло египетское архитектурное возрождение, вдохновленное британским имперским энтузиазмом. Посетив шлюз Гатун, Ван Инген увидел подающую световые сигналы «башню с архитектурными деталями римского периода; в тот миг, когда я увидел ее, в моей голове мелькнула мысль: почему не стали использовать форму обелиска?» Это было новое время империи, и центральное место занимал контроль над водой. Знаменитая башня и мосты, построенные Гюставом Эйфелем, Париж барона Османа, Суэцкий канал и бесчисленное множество других инженерных деяний сформировали представление о том, что такое современный ландшафт в XIX веке. А теперь это был Панамский канал.

Историю всех этих достижений часто рассказывают как повествование об инженерии и проектировании, свидетельствующее о беспрецедентной индустриальной эпохе. Однако за техническими достижениями стояли более старые и более фундаментальные идеи. Европа и Америка рубежа XIX и XX веков представляли собой общества на пороге сложной второй промышленной революции. Панамский канал убедил многих в том, что человечество полностью покорило природу, и что единственная оставшаяся проблема – просто найти место человека в ней.

В своем окончательном варианте Панамский канал представлял собой необыкновенную интеграцию человеческой инфраструктуры и природы. Однако он не мог работать без надлежащего территориального контроля. Выбор шлюзов, а не прокладки канала на уровне моря означал, что вся система зависела от воды, поставляемой рекой Чагрес. Система вынуждена активно управлять землей далеко за пределами Зоны канала. В значительной степени это зависит от осуществления суверенитета. Создание озера Гатун – самого большого искусственного водоема того времени – потребовало конфисковать земли, которые затоплялись. Неотъемлемой частью инфраструктуры стали леса, окружающие озеро, которые превращали короткие интенсивные тропические дожди в медленный постепенный сток в резервуары.

В своем труде «Международное развитие Китая», написанном в 1920 году, Сунь Ятсен уделил много времени объяснению того, как, на его взгляд, нужно преобразовать реку Янцзы, поставив ее на службу новой Китайской республике. Он включил несколько подробных карт различных участков реки и указания, как их следует изменить. Основой этого сложного проекта, который включал трансформацию эстуария с масштабными мелиоративными работами и прокладывание колоссальных каналов для выравнивания реки, была идея водохранилища, которая в итоге стала плотиной «Три ущелья».

Вдохновленный великими проектами XIX и начала XX века, Сунь Ятсен писал о том, как пробивать скалы и взрывать препятствия. На протяжении всей работы он пытался доказать, что проект будет экономически выгодным, оценивая как расходы, так и потенциальную ценность, которую принесет обеспечиваемая им экономическая деятельность. Свой подробный план он закончил словами: «Такой проект будет прибыльнее, чем Суэцкий или Панамский канал». Появился ориентир для развития.

Для воплощения утопического представления таких масштабов требовался достаточно крупный мощный агент, который мог бы распоряжаться ресурсами и управлять территориями, необходимыми для претворения этого видения в реальность. Неслучайно попытки частного предпринимательства в XIX веке проваливались. Этим агентом стало государство XX века, государство, которое могло сотворить нечто столь же дерзкое, как то, что всего несколько десятилетий назад могли вообразить только мечтатели вроде Чернышевского и Герцля.

Однако привлечение такого государства имело неожиданный эффект. С каждым шагом, который люди предпринимали для контроля над природой и выражения все более великой власти над миром воды, они укрепляли свои связи с нею. Чем навязчивее было вмешательство и чем отчетливее оказывалось его воздействие, тем больше общество запиралось в создаваемой иллюзии контроля. В этом постепенном процессе диалектические отношения между силой человека и силами природы преобразили ландшафт. Панамский канал стал не единственным вкладом в такое преобразование, но одним из крупнейших. Он напоминал об Утопии из рассказа Мора – острове, который искусственно отделили от суши каналом шириной в пятнадцать миль – вымышленным достижением инженерного дела[74].

Девятнадцатое столетие стало вершиной частного предпринимательства, временем концессионных договоров и компаний, естественной эволюцией средневековых принципов и их классического наследия. Однако отныне обрабатывать ландшафт в основном должно было новое сильное государство. Слабые связи между человеческим обществом и водной средой, основанные на приспосабливании первого и изменчивости второй, длившиеся почти 8 000 лет, подошли к концу. Отныне человеческое общество ожидало предсказуемости, стабильности и контроля – как фундаментальных характеристик res publica. Иллюзия, что общество окончательно отделилось от сил природы, требовала, чтобы государство забрало эту силу. Великие проекты установили новый стандарт того, как должен выглядеть водный ландшафт великой страны.

III. Гидравлическое столетие

Глава 13. Подготовка почвы для революции

СТОЛЕТИЕ НАЧИНАЕТСЯ

XIX век привел к тому, что международное сообщество стало сходиться в либеральных подходах, которые проявляли себя в отношении к воде. Например, показательным примером является «конвенционный бассейн» Конго – огромный массив суши, включающий бассейн Конго и тянущийся до Индийского океана, – который определили на Берлинской конференции 1884–1885 годов. Всего за сто лет до того на большей части этой территории не ступала нога европейца. К 1900 году это была зона свободной торговли, на которую распространялись принципы речного судоходства, согласованные в Берлине. Колонизация подразумевает не только европейцев, но и их институты. Наследие Iuris Civilis (римского гражданского права), классического республиканизма и Вестфальского мира распространилось весьма далеко. Например, представление Сунь Ятсена о будущем экономическом развитии и процветании Китая предусматривало весьма специфические отношения между гражданами, государством и ландшафтом.

Когда начались первые десятилетия XX века, та конкретная модель национализма, демократии и социализма, которую предлагал Сунь Ятсен (как и попытки других людей управлять обществом), должна была столкнуться с важным переходным периодом. В начале века доктор Сунь мог лишь интуитивно догадываться об истинном масштабе грядущих изменений. Но, как и все убежденные революционеры, он улавливал ветер перемен, пронесшийся по миру. Он понимал, что такой густонаселенной (и такой бедной) стране, как Китай, либо придется самой определять свое будущее, либо его определит надвигающаяся буря. Пока он путешествовал по миру в первое десятилетие столетия, повсюду вокруг него виднелись признаки беспрецедентных перемен.

В этот момент возникли три тенденции, которые в итоге изменили отношение человечества к планете и воде. Первая – демографическая: стало ясно, что людей будет гораздо больше, чем когда-либо ранее. В течение почти двух тысяч лет население росло со скоростью менее одной пятой процента, постепенно увеличившись с менее 200 миллионов в начале Римской империи до чуть более 600 миллионов человек в начале XVIII века. Затем рост ускорился. Спустя двести лет, в начале XX века, на Земле насчитывалось более полутора миллиардов человек. Всего через несколько десятилетий эти цифры обернутся демографическим взрывом. К 2000 году на планете проживало больше 6 миллиардов человек: за одно столетие население увеличилось вчетверо.

Вторая важная тенденция – промышленная. Капитализм породил огромное неравенство. Полумерой при этом было потребление, повсеместная покупка дешевых продуктов массового производства, которые давали бы каждому доступ к частичке прогресса. Но чтобы удовлетворить потребности массового потребления при таком росте населения, потребление энергии (грубый показатель уровня производства) за столетие выросло в десять раз. Энергия имела значение. В центре энергетической революции (по крайней мере, на ранних стадиях) была вода. Одним из последних подарков XIX века стали технологии гидроэнергетики, позволившие людям использовать реки для производства электроэнергии. Рост гидроэнергетики будет доминировать в истории воды на протяжении большей части XX века.

Третья тенденция – возможно, самая важная в истории воды – политическая. Территориальное национальное государство стало доминирующей политической организацией общества с XVII века, но только в XX оно превратилось также в самое мощное экономическое действующее лицо. Инженерия дала людям беспрецедентную власть над миром природы, поддерживая необычную ультрасовременную идею: технологическое развитие водных ресурсов может стать инструментом создания нации в руках мощного территориального государства. Прокладка водоводов в масштабах, сравнимых с масштабами Панамского канала, требовала огромных финансовых средств, которые на десятилетия оказывались связанными в физической инфраструктуре. Ни один частный инвестор не мог тратить большие деньги на такое время без каких-то явных или неявных государственных гарантий. Эта реальность уже проявилась в обеспечении городов чистой водой: после финансового кризиса конца XIX века единственным способом финансирования систем водоснабжения стали муниципальные облигации.

Способность и стремление правительств финансировать и осуществлять гидравлическую трансформацию ландшафта должны были стать центральной темой XX века, коллективным вложением в будущее res publica, общественное достояние. Методы такого финансирования зависели от формы и цели государства. Когда инвестиции рассматривались как вопрос истинного общественного блага, они пересекались с ростом политических прав граждан. Два десятилетия перед Первой мировой войной характеризуются расширением избирательных прав, более формализованными трудовыми отношениями и нерегулярными намеками на социально ориентированное государство (государство общего благоденствия). Противоречия между суверенным государством, участием людей в коллективном проекте и мобилизацией беспрецедентных общественных ресурсов привели к многочисленным попыткам реализации современного государства – от либеральных и социальных демократий Запада до Советского Союза и фашистских режимов первой половины столетия. У них были различные нити досовременной ДНК. Все они внесли вклад в переосмысление отношений общества с водой.

СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННОЕ ПРЕОБРАЗОВАНИЕ МИРА

Первой серьезной тенденцией, менявшей мир, стало неумолимое увеличение числа людей. Демографический рост с самого начала оказывал огромное давление на большинство мировых сельскохозяйственных систем и водных ресурсов. Реагируя, богатые страны прибегли к потенциалу гидротехники для удовлетворения своих политических задач и требований растущего населения. Их энтузиазм усиливал стремление менять ландшафт в масштабах, сравнимых с проектами Суэца и Панамы.

Например, британские инженеры, уверенные в своих силах благодаря индийскому опыту, увлеченно занимались Нилом. Предпочтительной культурой для региона и важнейшим элементом экономики массового потребления был хлопок. Однако эта культура растет летом и нуждается в постоянном поливе, а поэтому разливов Нила уже не хватало. Для хлопка требовалось постоянное орошение. Количество орошаемой земли прямо пропорционально запасу воды. Поэтому в 1902 году британские инженеры решили построить Асуанскую нижнюю дамбу, самую большую каменную плотину в мире[75].

Затем в 1910 году Мёрдок Макдональд из египетского министерства общественных работ опубликовал первую полную оценку потенциала инфраструктуры, которую метко назвали «Контроль над Нилом». На короткое время у Британии имелись мандаты на территории, охватывавшие большую часть бассейна реки: Египет (британский протекторат); Судан, который в 1890-х годах лорд Китченер завоевал от имени Египта; Кения, Танганьика и Уганда. В таких условиях англичане могли принимать целостные всеобъемлющие решения. Самым известным был Проект экваториального Нила, позднее система Виктория – Альберт – Джонглей. Дамбы должны удерживать воду в озерах Альберт и Виктория в тысячах километров южнее Египта, где испарение оказывается достаточно низким, чтобы постоянно поддерживать объем воды. Затем вода обойдет болото Судд по колоссальному каналу Джонглей в Южном Судане и попадет в Белый Нил севернее. Амбициозность этого плана не соответствовала реальным возможностям. Проект так и не реализовали полностью; идея канала Джонглей просуществовала до 1970-х годов, когда суданское правительство начало его строить, но от строительства отказались в восьмидесятых, после нескольких лет политической нестабильности в Судане. Однако сама идея отражала желание осуществлять суверенитет над ландшафтом в масштабе, соразмерном зарождающимся демократическим силам XX века.

Пока британцы фантазировали о строительстве на Ниле, по другую сторону Атлантики с таким же энтузиазмом к освоению водных ресурсов относились Соединенные Штаты. Эра прогрессивизма началась с морализаторского правительства президента Мак-Кинли. Этот опыт возвестил наступление эпохи, когда федеральное правительство собралось играть гораздо более активную роль в жизни своих граждан. Несмотря на успех принятого в XIX веке Гомстед-акта, в 1900 году в восточной половине страны все еще проживало 90 % населения. Из-за депрессии 1890-х годов безработица достигла 20 %, а миллионы бедных иммигрантов из Европы с чемоданами, набитыми идеями радикального социализма и классовой борьбы, рисковали превратить индустриальное сердце Соединенных Штатов в пороховую бочку. Продвижение сельского хозяйства на запад становится предохранительным клапаном, снижающим плотность населения на востоке и разряжающим напряженность в отношениях с рабочим классом.

1 июня 1902 года президент Рузвельт подписал Закон о мелиорации – как способ поощрить продвижение западной границы. Средства, выделенные в соответствии с этим законом, Бюро мелиорации использовало для строительства ирригационных сооружений, плотин и каналов, уделив особое внимание шестнадцати засушливым (и все еще в основном пустым) западным штатам. Предполагалось, что поначалу ирригационные проекты будут финансироваться за счет продажи государственных земель, а затем станут самофинансируемыми, когда поселенцы начнут платить сборы на покрытие этих затрат. Однако без государственных субсидий такие проекты не могли оказаться успешными. Восточные методы сельского хозяйства не подходили для суровых условий запада, и поэтому министерству сельского хозяйства приходилось инвестировать средства в разработку новых агрономических подходов.

Со временем мелиорация стала основным политическим инструментом преобразования ландшафта, сместив фокус внимания федерального правительства с судоходства на сельское хозяйство. После внесения поправок в Гомстед-акт в 1909 году людям предлагалось вдвое больше территорий. Новый закон сопровождался пропагандистскими призывами вернуться к сельскому хозяйству, семейным фермам и мифической сельской Америке – как краеугольному камню здорового индивидуализма и процветания перед лицом взрывной индустриализации. За первые два десятилетия XX века поселенцы массово двигались на запад, в сторону Великих равнин, готовя тем самым почву для проблем тридцатых годов. Вода стала инструментом для управления растущим демографическим давлением.

Великобритания и Соединенные Штаты оказались не единственными странами, которые в начале века занимались систематическим развитием своего сельского ландшафта, определяемым водой. Италия, некогда сыгравшая такую важную роль в становлении институтов, оказавшихся сейчас в основе мирового порядка, также занималась модернизацией сельских районов, чтобы приспособиться к ожиданиям современного мира и к растущему молодому населению. Италия столкнулась с необычной ситуацией: после объединения в 1861 году она оказалась единственной крупной европейской страной, для которой малярия являлась не колониальной бедой, а внутренней. Относительно легкая разновидность малярии, которую вызывал возбудитель Plasmodium vivax (обнаруженная также и в Северной Америке), была эндемичной для затопляемых рисовых полей на севере страны. Юг давал пристанище Plasmodium falciparum – тому же паразиту, что до сих пор свирепствует в тропической Африке. Малярия оказывала огромное влияние на производительность труда. В 1878 году ею заразились три четверти всех железнодорожных работников Сицилии, что замедляло модернизацию острова.

В то время считалось, что малярия – в соответствии с итальянским названием заболевания mala aria («плохой воздух», «дурное поветрие») – исходит из болот. Представлялось, что мелиорация станет адекватной реакцией на проблему, однако работы начались только тогда, когда правительство поняло, что это вмешательство в общественное здравоохранение. После закона Беккарини 1882 года появилось финансирование, и к 1915 году в Италии мелиорировали 770 000 гектаров земель, а еще столько же находилось в процессе осушения.

Во всех этих примерах росла роль государства в преобразовании ландшафта на службе национальным целям, связанным с ростом населения и производительности. Но если главной заботой государства все еще оставался сельскохозяйственный ландшафт, то растущая роль промышленного производства в потребительской экономике быстро подтолкнула к другой важной проблеме, лежащей в основе водяных программ государства, – производству электроэнергии.

ГИДРАВЛИЧЕСКАЯ ЭНЕРГИЯ ДЛЯ ГОСУДАРСТВА

Если вмешательство государства в сельский ландшафт в XX веке ускорилось, то самым поразительным изменением, несомненно, оказался переход в энергетике. Оглядываясь назад, можно увидеть, насколько примечательным он был. В 1900 году треть всей энергии давали мускулы человека и животных. Большую часть остатка обеспечивали дрова – в основном для отопления. Спустя век человеческий труд составлял всего 5 %, а общее потребление энергии выросло в десять раз. Такой переход в энергетике был историей воды. С водой были связаны уже первые его этапы – от осушения шахт до транспортных каналов, обеспечивавших угольную экономику, а позднее освоение водных ресурсов сыграет также свою роль в добыче нефти. Однако в начале века история энергетики и индустриализации была историей гидроэлектроэнергии.

Производство гидроэлектроэнергии было технологией конца XIX века. Первая система на реке появилась в одном частном доме в Англии в 1878 году. Первая коммерческая конструкция – несколькими годами позже в Висконсине. Америка стала одной из первых стран, где начали использовать реки, чтобы получать промышленную электроэнергию. Все случилось довольно быстро. В 1880-х годах Эдисон изобрел электрическую лампочку и систему распределения. Переменный ток, впервые продемонстрированный во время Франкфуртской выставки 1891 года, принес электроэнергию в промышленность: он позволил передавать ее на определенное расстояние без существенных потерь. С этого момента гидроэнергетика стала жизнеспособной технологией для производства и повсеместно распространилась за первые десятилетия XX века.

Ярким примером того, как освоение водных ресурсов и новые технологии в гидроэнергетике могут подтолкнуть страну к модернизации, стала Япония, вдохновившая к тому же деятелей всего региона (например, Сунь Ятсен провел здесь первые годы своего изгнания: Япония стала базой нескольких китайских революционеров). В тот момент Япония обратилась к пути ускоренной модернизации, став ведущей азиатской экономикой и проявляя приверженность к паназиатизму.

Главным героем возрождения страны был ее сложный водный ландшафт. В XVII веке сёгунат Токугава поощрял торговлю, особенно с Вьетнамом, и превратил Осаку в стратегический порт поддержки этой торговли. Чтобы соединить Осаку с тогдашней столицей страны Киото, богатый торговец Суминокура Рёи вложил деньги в инфраструктуру судоходства, расчистку рек, отводы воды и создание каналов для движения плоскодонных речных судов между городами. За инвестиции он получил от правительства монопольную концессию на навигацию. Эта инфраструктура развивалась примерно так же, как это происходило в Европе, а спустя два века создала платформу для промышленного развития.

В 1868 году шестнадцатилетний император Муцухито забрал власть у сёгуна и стал готовить страну к модернизации. Всемирная выставка в Париже 1867 года вызвала большой коммерческий интерес ко всему японскому, и текстильная промышленность Киото была готова удовлетворять мировой спрос – при условии расширения транспортной инфраструктуры. Тектоническое озеро Бива возрастом 4 миллиона лет, расположенное недалеко от Киото, могло обеспечить прохождение судов по путям Суминокуры. Идея провести канал из Бивы обсуждалась с XII века, однако реализации проекта мешала невозможность собрать необходимые ресурсы и скоординировать такое строительство. Его время пришло в конце XIX века.

Проектом руководил местный инженер Танабэ Сакуро. В 1888 году он посетил новую гидроэлектростанцию в Аспене (штат Колорадо). В этой поездке он встретился с зарождающимся миром речной энергии. Вдохновленный увиденным, Сакуро предложил канал, который должен был соединять озеро Бива и Киото и при этом задействовать технологии гидроэнергетики[76]. Канал стал необыкновенным сооружением, включавшим три туннеля, один из которых (длиной в два километра) был самым длинным в мире на тот момент. Проект давал достаточно электроэнергии для питания фабрик в Киото для появления трамваев и уличного освещения. По каналу с озера спускались деревянные лодки с грузом риса и других товаров. На выходе из последнего туннеля лодки ставили на салазки со стальными колесами и менее чем за четверть часа опускали по 600-метровому склону. Затем лодки снова тянули вверх с помощью стального каната, наматываемого на барабаны в верхней и нижней части склона.

Система Танабэ была чудом инженерии того времени и прекрасно подходила для страны, готовой возглавить свой регион в сфере индустриализации. Она также свидетельствовала о новой роли государственных финансов в формировании современного ландшафта. Проект был дорогостоящим. Его финансирование требовало участия всех заинтересованных лиц и задействовало несколько источников: четверть средств дало центральное правительство, треть – император, а остальное обеспечили местные налоги. Новая экономика, питаемая реками и каналами, с ее потребностью в коллективных обязательствах, подготовила почву для новой водной политики.

СИЛА РЕК РАСПРОСТРАНЯЕТСЯ

По другую сторону Тихого океана американские лидеры эры прогрессивизма приняли гидроэнергетику со всей страстью. С каждым новым постановлением они поощряли преобразование американских рек ради производства электроэнергии. Закон о плотинах 1906 года установил строгий контроль над частными сооружениями. К 1907 году несколько штатов ввели регулирование коммунальных услуг. В составленном для Конгресса предварительном отчете Комиссии по внутренним водным путям 1908 года Теодор Рузвельт писал, что «наши речные системы лучше приспособлены к потребностям людей, нежели системы любой другой страны. <…> Но при этом нет ни одной другой цивилизованной страны, где реки так слабо развиты, так мало используются и играют такую малую роль в промышленной жизни нации, как реки Соединенных Штатов».

Рузвельт полагал, что развитие рек будет иметь важное значение для индустриализации экономической державы. «Использование гидроэнергетики в значительной степени замедлит истощение наших уменьшающихся запасов угля». В следующем десятилетии гидроэнергетика превратилась в основную технологию индустриализации, пока федеральный Закон об энергии 1920 года не установил общенациональный режим лицензирования. Основным клиентом водной инфраструктуры Соединенных Штатов стала промышленность. Гидроэнергетика распространилась повсюду. После появления первой крупной ГЭС на Ниагаре гидроэнергетика начала развиваться в аналогичных местах – от Канады и Скандинавии до Швейцарии.

Не все страны стали получать выгоду сразу. К примеру, Россия столкнулась с проблемами. Ее первое коммерческое предприятие, тепловая электростанция, появилось в 1896 году, однако страна предпочла постоянный ток, а не переменный, и поэтому электростанции оставались небольшими, а гидроэнергетика – в основном теоретической возможностью. Первую гидроэлектростанцию в России построила армия в 1895 году – для порохового завода. Затем на Кавказе, в Сибири и в Грузии стала развиваться промышленная гидроэнергетика для добычи полезных ископаемых. Но при этом процесс создания гидросистем для коммунальных потребностей городов шел с трудом. К моменту вступления России в Первую мировую войну многие ее города по-прежнему зависели от импортного угля: не то положение, которое хотелось бы иметь любой стране.

Управление водными ресурсами лежало также в основе начальной индустриализации Италии, которая, подобно Японии, быстро трансформировалась в результате индустриализации, ориентированной на воду. Сырьевые источники, которые соответствовали промышленным моделям конца XIX века, в стране были ограниченными или попросту отсутствовали. Уголь, ввозимый из Англии, стоил втрое больше исходной цены. Большое количество работоспособного населения и конкурентоспособное производство сделали Италию привлекательным рынком для промежуточных товаров и оборудования. Растущее железнодорожное сообщение через Альпы означало, что крупные европейские рынки приблизились. Однако для полной индустриализации стране требовалось решить энергетическую проблему.

Северная часть Италии располагала реками с огромным энергетическим потенциалом. Первым гидроузлом стала электростанция на реке Горзенте недалеко от Генуи на северо-западном побережье страны, построенная в 1880–1886 годах. Резервуары, используемые в основном для водоснабжения, находились на достаточно крутом склоне, чтобы акведуки-водоводы, ведущие в город, также можно было оборудовать установками примерно на 750 киловатт. Но с учетом раздробленности промышленного сектора страны наращивание гидроэнергетики в Италии не могло происходить исключительно за счет промышленности. Оно зависело от сотрудничества между промышленниками и местным обществом.

Компания, возглавившая развитие гидроэнергетики, называлась «Эдисон» (полное название – «Итальянское общество по использованию электрической системы Эдисона», и прямого отношения к Томасу Эдисону она не имела); в 1883 году компания поставила тепловую электростанцию для освещения театра Ла Скала[77]. Она заключила договор на электроэнергию для городских фонарей в Милане, получив первый стабильный источник дохода. Впрочем, электроснабжение для освещения не было особо выгодным, поскольку на тот момент не могло конкурировать с газом. Другие электроэнергетические компании Европы и Америки справлялись с этой проблемой, диверсифицировав свой бизнес за счет электромеханического оборудования. Но итальянские кредиторы «Эдисона» не привыкли к диверсифицированным инвестициям и не разрешали компании входить в новые сферы бизнеса. Приходилось зарабатывать деньги только на электроэнергии. Это, как оказалось, стало ключевым стимулом.

Не имея выбора, компания «Эдисон» сосредоточилась на огромном гидроэнергетическом потенциале реки Адда около Милана. Из-за спада 1890-х годов компании требовался солидный контракт, если она хотела найти инвесторов. Единственной реальной потребностью нужных масштабов оказалась система общественного транспорта Милана. Компания предложила ее электрифицировать. Местные промышленники поняли, что после строительства электростанция сможет обеспечить инфраструктуру для полной электрификации производства, и тоже поддержали идею.

Сочетание освещения и трамвая обеспечило рентабельность проекту на реке Адда (инвестиционный капитал был немецким), и электростанция стала крупнейшей в Европе. Введенная в эксплуатацию в 1898 году, она была снабжена самыми мощными на континенте генераторами в 10 мегаватт и уступала в то время только электростанции на Ниагаре. К 1900 году спрос вырос, поскольку сотни фирм, использовавшие паровые двигатели, решили их модернизировать. Так в Италии рос энергетический сектор. В 1898 году проектная мощность не превышала 100 миллионов ватт. Два десятилетия спустя эта величина выросла до миллиарда ватт.

Вода со своей мощью помогла Италии присоединиться к промышленному XX веку – как помогла это сделать Соединенным Штатам, Японии и многим другим странам.

НОВАЯ РОЛЬ ДЛЯ ГОСУДАРСТВА

Третьей важной тенденцией, заметной уже в начале века, стало получение политических прав. Но ее воздействие на историю воды лучше всего видно через призму роли государства в инвестировании. Энтузиазм в отношении сельскохозяйственной и энергетической инфраструктуры, основанной на освоении водных ресурсов, увеличил потребность в инвестициях. Однако кризисы конца XIX века большей частью истощили частный капитал. Кроме того, многие такие инвестиции имели существенные признаки общественного блага.

В XIX веке, когда у большинства людей не было политической власти, серьезные инвестиции в водные ресурсы просто не происходили без частных договоренностей. Но теперь, когда по Западу стало распространяться предоставление политических прав, а растущая экономика создала определенный запас сбережений, проблема финансирования водной инфраструктуры превратилась из финансового вопроса в вопрос экономический и политический. Это стало началом современного водного государства: могущественного общественного экономического субъекта, способного вкладывать серьезные государственные ресурсы в изменение окружающей среды на благо общества.

В течение XIX столетия роль государства в значительной степени сосредотачивалась на военных вопросах, охране порядка и церковном управлении. Несмотря на первые усилия по централизации, заметные в наполеоновской Франции и Пруссии, государство не играло большой прямой роли в обеспечении массовой экономической инфраструктуры. Одним из признаков этого был тот факт, что государственные расходы в промышленно развитых странах, вроде Великобритании и Нидерландов, никогда не превышали 10 % национального дохода. Это вчетверо меньше современных показателей. Даже Италия и Франция, которые уже тогда считались чрезмерно расточительными, тратили всего лишь 12–18 % национального дохода. Но в течение XX века сложность и амбиции государства повсеместно возрастали, становясь главным инструментом коллективной организации и доминирующим фактором национальной экономики. Это проявлялось в увеличивающемся участии государства в управлении водными ресурсами.

Вовлеченность государства в сочетании с расширением политических прав, в свою очередь, усилила давление на политиков и государственных чиновников, от которых требовалось распределять государственные ресурсы для оправданных целевых программ. Во всех таких вопросах – от мелиорации до договоров на предоставление электроэнергии – принимающие решения лица сталкивались с проблемой: как выбрать, какие именно инвестиции отвечают интересам общества? Правительство нуждалось в каком-то правиле, в каком-то алгоритме, который мог бы помочь решить и сделать выбор. Именно в этот момент основой для законного распределения государственных средств стал анализ эффективности затрат.

Практика сравнения финансовых затрат и пользы от них для какого-то конкретного объекта общественной инфраструктуры впервые возникла во Франции XIX века. Жюль Дюпюи – инженер, получивший образование в Политехнической школе, которого помнят в основном за проектирование системы канализации в Париже, – в 1844 году попытался ответить на, казалось бы, простой вопрос: какой должна быть плата за пользование мостом или каналом. Это был первый случай, когда экономист анализировал вопрос «общественной полезности». В то время доминировала трудовая теория стоимости Давида Рикардо, которая постулировала, что стоимость чего-либо пропорциональна количеству труда, затраченного на производство. В данном случае этот ответ явно не подходил, потому что польза от объектов общественной инфраструктуры, очевидно, не зависит от того, сколько стоило их строительство. Дюпюи перевернул экономическое мышление. Он понял, что ценность общественной инфраструктуры следует измерять с точки зрения ее полезности для бенефициаров.

Если ценность инфраструктуры каким-то образом должна выводиться из выгод, получаемых ее пользователями, то встает вопрос, какие именно выгоды следует учитывать. В случае транспортной инфраструктуры одной из таких выгод является снижение стоимости доставки товаров: более быстрая доставка означает большую прибыль и для производителей, и для потребителей. Дюпюи также рассмотрел вторичные воздействия. Наличие системы каналов может привести к появлению новых отраслей промышленности, которых не было бы при отсутствии канала. Такие отрасли добавляли бы богатства в экономику, и частично это можно приписать каналу.

Экономист Алан Маршалл популяризировал теории Дюпюи, и они в итоге проложили путь через Атлантику, где американские государственные чиновники искали ответ на тот же вопрос. В Соединенных Штатах инвестиции в обуздание таких крупных и мощных рек, как Миссисипи, Колумбия или Колорадо, находились за рамками возможностей любого отдельного сообщества, проживающего на их берегах. Им часто требовалась финансовая поддержка со стороны федерального правительства, которому затем приходилось выбирать из тысяч проектов.

Для инвестирования долларов налогоплательщиков в ландшафт требовался формальный механизм для обоснования такого выбора, позволявший государству в итоге остановиться на каком-то из составляющих его штатов. Государству требовался какой-то способ сравнить стоимость инфраструктуры с выгодой, которую общественность могла получить от ее наличия.

В 1888 году до Верховного суда добралось знаменитое дело Willamette Iron Bridge Company против Хэтча, которое стало спусковым крючком для разработки решения такой проблемы на основании работы Дюпюи. Как следует из названия компании, Willamette Iron Bridge Company построила мост, соединяющий Портленд и Восточный Портленд, через реку Уилламетт, приток реки Колумбия. Хэтч и Лонсдэйл были местными предпринимателями, которым принадлежали причал и склады примерно в двухстах метрах выше по течению. Раньше крупные морские суда буксировали к их причалу, а теперь этому мешал мост.

Хэтч и Лонсдэйл подали иск. Они утверждали, что, когда штат Орегон вошел в состав Соединенных Штатов в 1859 году, предполагалось, что его судоходные пути будут свободными и открытыми. Мост же ущемлял их доступ к морю. Иск дошел до Верховного суда, который постановил, что в соответствии с общим правом федеральное правительство не имеет полномочий защищать судоходные пути. Если оно желает получить такие полномочия, требуется принять какой-то новый нормативный акт.

И это произошло. Раздел 9 Закона о реках и гаванях 1899 года объявлял незаконным строительство любых сооружений на судоходных реках без разрешения Корпуса военных инженеров. Это стало мощным притязанием федерального правительства на власть: водные пути страны превратились в стратегические национальные активы. Но эта политическая власть стала действовать в сочетании с принятием экономических решений. Закон о реках и гаванях 1902 года учредил совет инженеров внутри Управления начальника Корпуса инженеров, которому вменялось в задачу рассмотрение проектов, требующих государственного финансирования. Он должен был выносить рекомендации, будут ли коммерческие и прочие выгоды проекта оправдывать необходимые инвестиции. Основой для таких рекомендаций могла послужить оценка Дюпюи.

В последующие два десятилетия правительство в качестве основы для принятия решений взяло то, что экономисты называют сейчас формальным анализом эффективности затрат: сначала это был Закон о реках и гаванях 1920 года, а потом Закон о борьбе с наводнениями 1936 года. Через контроль Корпуса военных инженеров федеральное правительство централизованно принимало решения по большей части водных ресурсов страны, устанавливая ключевые финансовые связи между местными интересами и национальной государственной политикой. Благодаря тому, что Соединенные Штаты играли все более важную роль в вопросах водной инфраструктуры, расширился подход к оценке стоимости государственных инвестиций. Когда доктор Сунь в мельчайших подробностях описывал свои планы по реконструкции реки Янцзы, он изо всех сил старался оценить, сколько будет стоить каждое вмешательство и какую соответствующую коммерческую ценность оно создаст. В двадцатые годы столетия он понимал, что Китаю придется разместить ценные бумаги – либо у себя, либо (что более вероятно) в богатых западных странах.

Изменение экономической и финансовой аргументации в пользу водной инфраструктуры стало непосредственным ответом на изменившийся политический ландшафт. Двадцатое столетие началось с агонии глубоких социально-экономических преобразований. Демографическое давление, переход к электрификации и возрастающая роль государственного сектора – все это ознаменовало появление пути национального развития, определяемого водой. Если бы эти тенденции продолжали появляться в контексте мирового порядка XIX века, результат мог бы быть совсем другим. Увы, этому было не суждено случиться. Всего за несколько лет мировая структура держав и государств стала жертвой первого в истории человечества конфликта промышленных масштабов.

Глава 14. Кризис и недовольство

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА

Война смела осторожный оптимизм первого десятилетия XX века вместе с его прогрессивной политикой. Многие считали, что она продлится недолго. В печально известной редакторской статье 1914 года Герберт Уэллс подчеркивал, что «поражение Германии может открыть путь к разоружению и миру на всей Земле». По его словам, это была «война, которая положит конец войне» (спустя три года эту фразу прославит Вудро Вильсон). Они ошибались. Мир, возникший после войны, был не просто экономически преобразован. Он перевернулся политически. Освоение водных ресурсов, которое отныне относилось к главным инструментам государственной политики, последовало за миром по этому новому пути.

Первая мировая была кровавой. Разрушение Европы велось вдоль рек и за их счет. Когда немецкое наступление против французских и британских сил неожиданно усилило напряжение на Западном фронте, разрушив всякую надежду на быстрое разрешение, на реках происходили жесточайшие сражения войны. Река Марна – восточный приток Сены – остановила немецкое наступление на Париж с 6 по 10 сентября 1914 года. 19 октября 1914 года наступавшим немцам, стремившимся отрезать британцам доступ к портам Ла-Манша, удалось прорвать бельгийские оборонительные рубежи. Бельгийцы отступили к Изеру. Когда к 25 октября напор германских войск стал слишком силен, было принято решение устроить затопление. Ту же тактику применял на Маасе более двух столетий назад Вильгельм Оранский, отстаивая независимость Нидерландов. Бельгийцы открыли шлюзы на побережье в Ньивпорте, и вода затопила полосу в полтора километра в ширину и в пятнадцать километров в длину. Немцы отошли, и фронт по Изеру продержался до 1918 года.

Бои на реках продолжались всю войну. С июля по декабрь 1916 года поля Соммы – относительно небольшой реки на северо-востоке Франции – стали ареной одного из самых кровопролитных сражений в истории человечества: убили или ранили более миллиона солдат. Короткая альпийская речка Изонцо, протекающая через Словению в Юлийских Альпах, стала свидетельницей двенадцати сражений в 1915–1917 годах. Река Тальяменто между Венецией и Триестом играла роль ограничителя, когда в 1917 году итальянские войска отступали после катастрофической битвы при Капоретто (она же двенадцатая битва при Изонцо). В ноябре 1918 года река Пьяве стала последним местом сражений на итальянском фронте. Этот список можно продолжать.

Конфликт, словно эхо римской истории, выявил уязвимость общества перед хрупкой системой мировой торговли. В начале войны Германия импортировала треть продовольствия и большую часть удобрений. Немцы планировали использовать другие регионы, поставляющие необходимое, однако торговлю разрушила британская блокада. Немцы не рассчитывали ни на срыв поставок, ни на долгую войну. Ко второму году войны цены на продовольствие взлетели: нехватку ощущали и армия, и гражданское население. Появились жесткие ограничения, поскольку местная сельскохозяйственная система не могла восполнить разрыв, вызванный сворачиванием торговли.

Такой же хрупкой была зависимость Британии от товаров из ее владений. В 1914 году страна импортировала около 60 % всех продуктов питания и 80 % пшеницы. На первых стадиях войны, когда прекратились поставки из Европы, британское правительство стремилось найти товары в других местах, полагаясь на грузоподъемность торгового флота и способность Королевского военно-морского флота защитить торговые суда. Но когда германские подводные лодки начали нападать на коммерческие суда, линиям снабжения был нанесен серьезный вред – в 1917 году немцы топили каждое четвертое судно. Британия поняла, какой авантюрой был ее подход к обеспечению безопасности.

Такими же катастрофическими были и последствия войны. Победители чувствовали себя не особо хорошо. Чтобы финансировать свою армию, британскому правительству пришлось брать большие займы – и внутри страны, и за рубежом, особенно в Америке. К двадцатым годам выплата процентов составляла половину государственного бюджета, чего не было со времен Наполеоновских войн. Огромные займы, всплеск налогов, миллионы ветеранов, которым предстояло встроиться в общество, и заметное падение мировой торговли искалечили экономику. Рецессия 1920-х была самой глубокой из когда-либо пережитых Великобританией: безработица достигла двухзначных чисел и оставалась на этом уровне в течение десятилетия.

От всего этого выиграли Соединенные Штаты, но тоже не без потерь. Крах сельского хозяйства в Европе и немецкая блокада, изолировавшая российскую пшеницу, заставили Соединенные Штаты взять на себя производство продуктов питания для своих союзников. Это привело к расширению американского сельскохозяйственного сектора. Но для того чтобы обеспечить раздираемую войной Европу достаточным количеством зерна, Соединенным Штатам пришлось стимулировать производство, ограничивая внутреннее потребление. Для достижения этой цели власти поддерживали высокие цены для фермеров. Еда текла в Европу, деньги текли в Америку. Происходил масштабный перевод твердой валюты в американскую экономику. Бум неизбежно привлек новых фермеров, которые заселяли больше земель на западе, вспахивали их, выращивали пшеницу и брали для полива больше воды из-под земли. После войны и на протяжении большей части двадцатых годов в Соединенных Штатах была высокая занятость. Однако такой переход экономической мощи через Атлантику оказался прелюдией к катастрофе.

Многие фермеры, отправившиеся на запад, брали кредиты для своих хозяйств. Большинство новых поселенцев прибыли с востока страны или из Европы и понятия не имели, с какими условиями столкнутся – особенно на Великих равнинах. Многих соблазнили обещания изобилия воды – они верили, что «дождь идет за плугом»[78]. На самом деле любой, кто хотя бы немного разбирался в климате региона, знал бы, что количество осадков на Великих равнинах в лучшем случае ненадежно. Местный ландшафт слишком плоский, ирригационные каналы не могут доставлять воду из далеких рек, и поэтому единственный реальный вариант – выкачивать воду из-под земли. Однако при отсутствии рек и слабом развитии промышленности трудно найти источники энергии для того, чтобы поднимать воду на поверхность. Сначала люди прибегли к ветряным мельницам, которые в начале века можно было заказать по почте и относительно легко собрать прямо на месте. Мельницы распространились со скоростью лесного пожара, подпитывая иллюзию устойчивого снабжения водой и толкая сельское хозяйство в еще более рискованные места.

Первая мировая война стала экономической катастрофой. Она значительно сократила возможности большинства стран по мобилизации финансовых средств для инфраструктурных проектов как внутри страны, так и на ее территориях по всему миру. Кроме того, если во время войны реки являются местами сражений, то при урегулировании они становятся местами дипломатических конфликтов. В книге «Экономические последствия мира» Джон Мейнард Кейнс утверждал, что Версальский договор был слишком карательным по отношению к Германии, и указывал, что использование рек, от которого он зависел, находилось под контролем других стран. По прошествии времени видно, что он был прав: окончание Первой мировой войны создало условия для Второй.

Однако Первая мировая война оказалась не только экономическим водоразделом. Она стала еще и политическим расколом, в результате которого появилось несколько действующих лиц, которые пытались найти альтернативу либеральному имперскому государству, принесшему такой успех Великобритании в XIX веке, и которые, возможно, помогли определить, как осваивались водные ресурсы на протяжении оставшейся части столетия. Многие также выступили против республиканского опыта Соединенных Штатов. И в первую очередь, разумеется, Ленин.

ТОВАРИЩ ЛЕНИН

В разгар Первой мировой войны в октябре 1917 года большевики организовали переворот, и Россия погрузилась в долгую кровавую Гражданскую войну. Владимир Ильич Ульянов (Ленин) и Лев Троцкий начали централизованно спланированный проект переустройства общества невиданных масштабов. Большая часть его базировалась на воде. Ленин был радикалом, чьи мечты больше напоминали сны Веры Павловны, нежели идеи Маркса. Они с Троцким не следовали какому-то ортодоксальному марксистскому плану. Скорее черпали вдохновение в тоталитарных течениях, все более распространявшихся в Европе.

В частности, Ленин восхищался немецкой военной экономикой. Она показала, как капитализм свободного рынка может превратиться в капиталистическую государственную монополию и преодолеть буржуазное управление. Германия военного времени была архетипом социализированной экономики, которую он задумывал – командной экономикой в сочетании с крайним тейлоризмом, теорией научного управления, ориентированной на экономическую эффективность. Ленин полагал, что прорыва в истории можно добиться только с помощью централизованного научно-технического планирования. Тех, кто не понял или не мог понять это, следует научить это принять. Это стало рождением революционного авангарда и однопартийного государства.

Ленин надеялся, что за революцией в России вскоре последует революционное движение по всей Европе, однако к концу Первой мировой стало ясно, что другие страны за Россией не пойдут. Поэтому он сосредоточился на внутренней индустриализации и укреплении власти Коммунистической партии. В ноябре 1920 года Ленин изложил свое видение индустриализации. Во время Гражданской войны, последовавшей за Октябрьской революцией, города вроде Москвы и Петрограда, являвшиеся базой коммунистического движения, оказались отрезанными от зерновых районов Сибири, Кавказа и Украины. Чтобы революция преуспела в преобразовании экономики, необходимо было воссоединить сельские и городские районы. Ленин считал, что разрыв между сельским и городским населением может сократить электричество – особенно электричество в сельской местности. А электричество в России было связано с водой.

Ленин был энтузиастом техники и давно верил в важность электрификации. Он хотел доказать, что диктатура пролетариата может перевести огромное количество крестьян на рабочие места в промышленности, обеспечивающие более высокую создаваемую стоимость, а для этого ему требовалось электричество. Он сказал: «Коммунизм – это Советская власть плюс электрификация всей страны». Трудно представить масштабы того, за что взялся Советский Союз: переделка природы на шестой части освоенных земель планеты. В декабре 1921 года был принят первый план электрификации, ГОЭЛРО. Его основой была гидроэнергетика. Ленин сразу взялся за создание региональных электростанций: первые появились на реках Волхов и Свирь, впадавших в Ладожское озеро, расположенное недалеко от Финляндии. Россия, наконец, собралась догнать остальной мир.

План Ленина предусматривал развивать гидроэнергетику рядом с сырьем, чтобы поддержать тяжелую промышленность и избежать ее зависимости от импорта топлива. Производство алюминия требовало освоения огромных речных ресурсов Севера и Сибири. Новым отраслям требовалось судоходство и ирригация, поскольку с помощью экспорта сельскохозяйственной продукции страна получала иностранную валюту для оплаты запчастей и квалифицированной рабочей силы, необходимой для строительства инфраструктуры. В реальности экспорт был настолько приоритетным, что население держали на грани голода, чтобы сохранить достаточно пшеницы для вывоза за границу.

План ГОЭЛРО требовал инвестиций и масштабных вливаний умений и навыков. И то и другое с энтузиазмом предоставили немецкие и американские фирмы. Лев Троцкий, бывший главнокомандующий Красной армией, пригласил иностранных специалистов участвовать в проектировании Днепровской плотины на Украине; этот проект утвердили в ноябре 1926 года. В то время Америка рассматривала Россию как потенциального партнера в противостоянии британскому империализму и с удовольствием инвестировала в отношения между странами. Главным даром стала гидротехника.

Строительством Днепровской ГЭС руководил полковник Хью Купер, главный инженер американского Корпуса военных инженеров, который только что закончил создание плотины МаслШолс на реке Теннесси. Технологии и специалистов предоставляли американские компании: Warner & Swasey (производитель токарных станков) и Foote-Burt (создававшая сверлильную и бурильную технику) перенесли производство из Кливленда в Сталинград; строительные компании McKee и Austin внесли свой вклад в развитие сталелитейных и нефтеперерабатывающих заводов; Альберт Кан, «архитектор Форда», помогал строить различные объекты, а Newport News Shipbuilding Company предоставила для Днепростроя самые большие турбины в мире.

После смерти Ленина в 1924 году его канонизировали как героя новой советской республики. Ему удалось сделать электрификацию и индустриализацию главными целями советского государства. И то и другое будет организовано вокруг развития рек.

РОЖДЕНИЕ ФАШИЗМА

С помощью электрификации рек Россия создавала настоящий коммунизм. Однако ее превращение в Советский Союз – не единственное последствие Первой мировой войны.

Нарушение международной торговли из-за войны стало экономической катастрофой для Италии – аграрной страны, ориентированной на экспорт. Ее традиционным партнером были Соединенные Штаты, но Америка обратилась к протекционизму. Итало-американские общины в Соединенных Штатах, ранее покупавшие итальянскую продукцию, теперь развили собственное производство. Например, экспорт макаронных изделий между 1913 и 1924 годами упал в тридцать раз. Во время войны торговый дефицит Италии увеличился. К началу 1920-х годов страна импортировала вдвое больше продуктов, чем экспортировала.

Торговля была не единственной проблемой страны. До войны США являлись демографическим клапаном для Южной Европы. После войны рост американского национализма породил иммиграционные квоты. Южно-Восточной Европе полагалось всего 10 %, и в результате сельские перенаселенные районы Италии в значительной степени потеряли возможность выезда. В дополнение к этой демографической часовой бомбе появилась проблема трудоустройства. Военная экономика помогла подъему зарождающегося производственного сектора страны на беспрецедентный уровень, но одновременно изменила его структуру, переориентировав на более высокую производительность – с массовым снижением занятости.

Население страны становилось политически более радикальным по мере того, как угасал энтузиазм в отношении интернационализма Лиги Наций Вудро Вильсона. Либерализация пыталась обеспечить обещанную выгоду, и среди крестьян сельской Италии быстро распространялся фашизм. Получалась взрывоопасная смесь: международные финансы оказывали давление, чтобы увеличить прибыли от высокопроизводительного промышленного сектора с небольшой занятостью, в то время как общество, где распространялось напряжение из-за хронической безработицы и растущих требований, стремилось к перераспределению и государственному вмешательству. Неудачным разрешением этого противоречия стал фашизм.

В октябре 1922 года, в момент особенных трудностей для итальянского правительства, Бенито Муссолини организовал печально известный «Поход на Рим». К тому времени он был лидером движения, называвшего себя Национальной фашистской партией. Он пригрозил осадить Рим, если не получит мандат на формирование нового правительства. Король, не желая испытывать решимость армии защищать столицу и, откровенно говоря, больше опасаясь социалистической революции, нежели фашистской угрозы, пригласил Муссолини приехать для этого в Рим.

Муссолини, названный в честь Бенито Хуареса, мексиканского президента середины XIX века, сформировался как радикал. На его политическое образование повлияли тред-юнионизм, национализм и футуризм. В юности Муссолини стал голосом радикального социализма, однако его исключили из социалистической партии в 1914 году за призыв отказаться от нейтралитета и вступить в войну против Германии. К тому времени его идеи уже начали эволюционировать в сторону определенной формы «национал-социализма». Он собрал вокруг себя бесправных и тех, кто получил кровавый опыт Первой мировой войны. Его кредо стало насилие.

По словам Муссолини, фашизм родился без реальной доктрины. Его идеологические корни залегали неглубоко, сосредотачиваясь на полусырых идеях, например прославлении молодости, нации и имперской власти. Муссолини был тактиком, склонным приспосабливаться к любой политике, необходимой для восхождения к власти. Его сдвиг от социализма и антиклерикализма вправо превратил его агрессивных последователей-чернорубашечников в потенциально полезный инструмент правящего класса, мучимого страхами, что в Италии может победить большевистская революция. 3 января 1925 года Муссолини провозгласил себя дуче[79], диктатором. Парламентской демократии в Италии пришел конец.

Фашизм – тоталитарный режим: он низводил личность до полного подчинения государству, которое осуществляло свою власть не через собственность и средства производства, как в коммунистической России, а как насильственный культурный гегемон. Водные ресурсы страны стали инструментом мощной пропаганды, а также фундаментальной платформой для экономического развития и социального контроля. Гидроэнергетика открыла перед Италией колоссальные возможности, однако для расширения и дальнейшей индустриализации требовалось привлечь инвестиции из-за рубежа. По этой причине Муссолини привязал Италию к золотому стандарту по завышенной ставке. Он решил, что Италия могла бы восстановить экспорт при том же преимуществе в стоимости рабочей силы, что был у нее в преддверии мировой войны, увеличив прибыль итальянских промышленников и одновременно уменьшив зависимость от внешнего долга, поскольку и доллар, и фунт стерлингов были относительно дешевыми.

Некоторое время это работало. Американские инвесторы, которых напугал подъем социализма и коммунизма, вернулись в страну, поскольку Муссолини, казалось, был противоядием от радикализма. Мощная пропагандистская машина изображала его мягким автократом, который руководил общественным порядком, пока Америка сталкивалась с трудностями. Выросли инвестиции в гидроэнергетические компании. В период с 1925 по 1928 год в стране выпустили облигации на сумму в 300 миллионов долларов: половина были государственными, а половина – облигациями промышленных компаний, из которых две трети предназначались для развития гидроэнергетики. Как ни иронично выглядит, Муссолини стал любимцем либерального мира, который он собирался уничтожить: в других странах восхищались его способностью использовать централизованное государство для управления экономикой, не угрожая частной собственности.

Однако в конце концов его методы аукнулись. Переоцененная валюта привела к дефляции экономики, сделав заработную плату слишком высокой по сравнению со стоимостью товаров. Безработица увеличилась. Внутренний спрос рухнул. Любому демократическому правительству справиться с ситуацией было бы невозможно. Чтобы сдержать последствия, фашистский режим прибегнул к насилию и ужесточил контроль над всеми элементами национальной экономики, создав огромные монополии, предназначенные для конкуренции на международном рынке. Такую практику назвали «корпоративизмом».

Хрупкая простота и слабая идеологическая база фашизма не помешали его массовой привлекательности. Несмотря на интеллектуальную непоследовательность, тоталитарная смесь государственного вмешательства, милитаризма и обещаний процветания овладела целым поколением, распространив опасную заразу по всей Европе. Разработка водных ресурсов способствовала подъему фашизма.

МЕЖДУНАРОДНОЕ РАЗВИТИЕ КИТАЯ

Политическая ситуация после Первой мировой войны была нестабильной. Влияние этого неожиданно затянувшегося и непостижимо разрушительного конфликта ощущалось во всем мире. В Китае Сунь Ятсен был глубоко разочарован провалом первого республиканского правительства Китая. Его видение республиканского Китая, изложенное в доктрине «Три народных принципа», представляло собой восторженное сочетание конфуцианской традиции и западной политической и экономической философии. Однако он писал это уже в сложных обстоятельствах.

Реализовать на практике те идеалы, с помощью которых он организовал восстание, опрокинувшее династию Цинь в 1911 году, оказалось гораздо труднее. Политическая ситуация в Китае ухудшалась с 1916 года. Пока мир погружался в хаос войны и ее последствий, региональные лидеры управляли различными частями бывшей империи, а центр пытался удержать поводья. Эти неурядицы ослабили Китай на международной арене. По условиям Версальского мира Япония получила права на немецкие территории в Китае, что отнюдь не помогало спокойствию китайцев, особенно в свете провозглашенных Вудро Вильсоном идей самоопределения. В 1919 году недовольство этим решением вылилось в студенческую демонстрацию на площади Тяньаньмэнь; это завоевало симпатии значительной части общества. Доктор Сунь опасался, что Китай погрузится в балканские беспорядки. Мир рисковал поджечь Китай, как гигантскую пороховую бочку.

В частности, Сунь Ятсен боялся, что после войны Китай станет «свалкой» для излишков производства Европы и Америки. Чтобы избежать этой участи, страна отчаянно нуждалась в иностранных инвестициях для повышения собственной производительности и проведения индустриализации. Стране требовалось укротить свои огромные реки. Именно тогда доктор Сунь уехал во французскую концессию в Шанхае, чтобы написать «Международное развитие Китая» – программу, которая впоследствии будет определять подход страны к своим ресурсам. Он специально написал ее на английском языке – в надежде, что труд дойдет до западных лидеров.

Сунь Ятсен выдвигал радикальные идеи. Он предлагал, чтобы четверть денег, ранее потраченных Британией и Америкой на военные действия, была вложена в индустриализацию Китая. Доктор Сунь вообразил создание единого международного института, который будет представлять страны-доноры, и ожидал, что повышение производительности окупит и проценты, и основную сумму. Во многом эти идеи предвосхитили создание мирового банка – Международного банка реконструкции и развития – на Бреттон-Вудской конференции 1944 года. Единственной сравнимой программой послевоенного восстановления была программа, изложенная Кейнсом в книге «Экономические последствия мира». Ни то ни другое не было принято.

Доктор Сунь был прогрессистом-утопистом в традициях XIX века. Моделями для его индустриализации были Америка и Европа. Он считал, что инфраструктура на Янцзы, включая плотину, которая впоследствии реализуется как плотина «Три ущелья», продвинет торговлю с Китаем так же, как Суэцкий и Панамский каналы продвинули весь мир. Обновленный промышленно развитый Китай станет «Новым Светом», гигантским рынком для мировых продуктов, и последствия этого окажутся такими же эпохальными, как открытие Америки.

Однако он был также визионером XX века. Сунь верил в международное сотрудничество и стремление к развитию – в то время, когда ни то ни другое в дипломатических кругах большей частью не понимали. Среди множества течений антиимпериализма, социализма, либерализма и китайского национализма он сосредоточился на конституционной демократии, сделав ее столпом своего политического проекта. Стоит помнить, что акцент на демократии в 1920-е годы резко контрастировал с трудностями, с которыми в то время столкнулись западные демократии. Его собственная Китайская республика терпела крах, в то время как советский режим, казалось, возвещал новую коммунистическую эру.

Во времена национализма, шовинизма и «экстрактивных» отношений «с нулевой суммой»[80] между странами Сунь Ятсен считал, что развитие Китая станет происходить при сотрудничестве с Западом. Американский посол в Пекине Чарльз Крейн называл идеи Сунь Ятсена «непрактичными и грандиозными», но на самом деле доктор Сунь оказался прозорлив: многие его планы стали не такими уж далекими от тех, что намного позже выдвинул Дэн Сяопин, архитектор открытости Китая для Запада. Когда китайский политик умер в 1925 году, ни одна из его идей еще не осуществилась. Однако справедливо будет сказать, что в смеси республиканизма, социализма и плановой экономики, которые проявились в его произведениях, он уловил что-то от пронесшегося по миру господствующего ветра.

НОВАЯ ЭРА

Перемены, последовавшие за окончанием Первой мировой войны, оказали большое вляние на взаимодействие водных ресурсов и политических процессов. В четверг 6 ноября 1924 года Джон Мейнард Кейнс прочитал лекцию памяти Сиднея Болла в здании Экзаменационных школ Оксфордского университета. Лекция называлась «Конец Laissez-faire»[81]. Кейнс кратко сформулировал суть в начале выступления: «Тенденции в отношении общественных дел, которые мы с удобством именовали индивидуализмом и laissez-faire, питались из множества ручейков мыслей и источников ощущений. <…> Но в воздухе витают перемены».

За первые два десятилетия века политический ландшафт мира революционизировался, в некоторых случаях буквально. Это стало концом старых имперских проектов. Китай потерял империю, существовавшую более или менее непрерывно в течение двух тысяч лет. Россия перешла от царского режима к коммунистическому. Лежавшая в руинах Европа стала пленницей популистской пропаганды, а охваченная беспрецедентным финансовым кризисом Великобритания быстро теряла контроль над своей империей. Сложная торговая система, на которую опиралась Британия, основывалась на сильной в финансовом отношении глобальной экономике и на способности страны поддерживать систему торговых отношений, которая связывала разрозненные водные ресурсы по всему миру. Война ослабила первое и загнала в угол второе, освободив для Соединенных Штатов место нового гегемона.

Кейнс видел грядущие перемены и понимал, что роль государства в экономике должна меняться. В раннем возрасте он усвоил классическое экономическое кредо Альфреда Маршалла: общественная стоимость отражается в рыночном обмене. К моменту выступления в Оксфорде он признал, что самоуправляемая экономика – система, которую давно приняла Великобритания и ради которой она отказалась от давней приверженности протекционизму XVIII века, – на самом деле являлась иллюзией.

Система торговли XIX века шла рука об руку с валютной системой, основанной на золотом стандарте, что облегчало торговлю в мире неконвертируемых валют. В этой системе стандартной международной валютой стал британский фунт стерлингов, с 1820-х годов привязанный к золоту. Одно из ограничений, налагаемых золотым стандартом, заключалось в том, что денежная масса была привязана к запасу золота, а это ограничивало сумму долговых обязательств, которые могла разумно выпустить страна, и снижало возможности правительства в отношении дефицита бюджета. Действительно, XX век начинался с относительно низкого уровня задолженностей и государственных расходов по сравнению с национальным производством.

Однако государственные расходы требовалось увеличивать. Люди рассчитывали на социальное государство и гораздо более управляемый водный ландшафт, и отмахнуться от этого было нельзя. После того как большую часть поколения отправили на войну, никто не собирался мириться с убожеством викторианских городов. Никто не собирался мириться с крайней нищетой сельских общин. Там, где государство могло действовать от имени коллектива, ему следовало это делать, и естественным кандидатом для деятельности государства становилось развитие водных ресурсов.

Пропаганда вокруг ленинской России и фашистского режима Муссолини оказывала давление на либеральные государства: им нужно было демонстрировать свою способность активно вмешиваться в жизнь общества.

Подъем марксистского социализма (который Кейнс описывал так: «Немногим лучше, чем пыльный пережиток плана по решению проблем пятидесятилетней давности, основанный на непонимании того, что кто-то сказал сто лет назад») дал язык для выражения решительного противодействия огромному неравенству и несправедливости общества. Англосаксонский либерализм, рассматривавший государство как нематериальное экономическое действующее лицо, больше не мог противостоять этому социальному давлению. Новыми, все более распространявшимися политическими целями становились перераспределение богатства и социальное обеспечение, а не бывшие цели Викторианской эпохи – индивидуализм, частное предпринимательство и ограниченное государственное вмешательство. Испытав на себе достижения предвоенного «экономического Эльдорадо», Кейнс опасался, что эти достижения окажутся под угрозой из-за неспособности политиков осознать масштабы и глубину противодействия наиболее экстремальным их последствиям.

Единственная надежда на выживание перед лицом популистских, фашистских и коммунистических призывов заключалась в том, чтобы принять какую-либо форму смешанной государственной системы, которая могла бы перераспределять ресурсы с помощью системы социального обеспечения, основанной на государственных предприятиях, промышленных методах, использующих субсидии и тарифы, и денежной политике, направленной на смягчение циклов деловой активности.

Все это должно было подкрепляться смешанным режимом, при котором основанные на рынке инструменты сопровождаются вмешательством государства, перераспределением и высоким уровнем подоходного налога. Правительства мира должны были готовиться тратить гораздо больше государственных ресурсов, нежели когда-либо, и значительная доля этих ресурсов должна была направляться на преобразование ландшафта ради водной безопасности. К 1930-м годам от золотого стандарта отказались. Это открыло дверь для некоторых экспансионистских экономических политик. К тому времени средние государственные расходы во всех более богатых странах уже превысили 20 %. В Соединенном Королевстве этот показатель приблизился к 30 %.

Начал сворачиваться колониальный проект XIX века, основанный на принципах XIX века. Одним из самых знаменитых строительных блоков колониальной системы была свобода судоходства по реке Конго, установленная Берлинским конгрессом. В XIX веке – в эпоху государств с принципом невмешательства laissez-faire – эта договоренность казалась разумной, однако теперь, когда планирование и государственные инвестиции превратились в обычный инструмент экономической политики, она стала крайне проблематичной.

В 1934 году британский подданный Оскар Чинн подал иск в Постоянную палату международного правосудия Лиги Наций на правительство Бельгии. У Чинна имелся флот грузовых судов на Конго. Бельгийское правительство владело контрольным пакетом торговой компании UNATRA (Union Nationale des Transports Fluviaux), конкурента Чинна. Во время экономического кризиса 1930-х годов бельгийское правительство для поддержки бельгийско-конголезского экспорта ввело транспортировку на реке по искусственно заниженным ценам, тем самым субсидируя соперника Чинна. В суде Чинн утверждал, что вмешательство государства представляет собой недобросовестную конкуренцию.

Постоянная палата международного правосудия Лиги Наций большинством голосов вынесла решение против Соединенного Королевства в лице Чинна. Большинство судей решило, что принципы свободы судоходства не нарушены, поскольку договор не определяет экономическое поведение прибрежных стран.

Однако пять из одиннадцати судей были против, полагая, что бельгийское правительство нарушило дух свободного судоходства, основанного на коммерческом равенстве между субъектами и государствами, пользующимися рекой. Дело было в том, что договор базировался на принципах другой эпохи. Совместное использование рек, когда суверенные государства не выступают в роли экономических действующих лиц, и оно же, когда судьба самого государства связана с экономическим успехом его методов – совершенно разные ситуации.

Реки в XX веке не поменялись. Но поменялось общество.

Глава 15. Индустриализированная современность

ПОЯВЛЯЕТСЯ АМЕРИКА

В период между мировыми войнами в мире укоренилось развитие водной инфраструктуры. Это было время соперничества между экономическими и политическими системами, определившими столетие – американской либеральной республикой, советским государством, фашистским режимом Италии. Трансформация современного ландшафта становилась материальным проявлением архитектуры государства – самым наглядным осязаемым свидетельством прогресса страны и одной из его главных движущих сил.

В Америке гидроэнергетика стала основой промышленного развития страны – ровно так же, как ирригация способствовала завоеванию западных границ. Производство отличалось чувствительностью к стоимости электроэнергии, а в первой половине столетия у крупных традиционных гидроэлектростанций было серьезное преимущество по этому параметру. После завершения строительства ГЭС требовала лишь ограниченных расходов на техобслуживание, ей было не нужно топливо, а график амортизации оказывался сильно растянутым. Из-за прогресса в турбинных технологиях и гражданском строительстве пределом размера сооружений быстро стала сама река, а вместе с размером уменьшалась удельная стоимость энергии. Америка располагала несколькими мощными реками, потенциал которых мог снабжать страну электроэнергией. Например, Колумбия, круто скатывающаяся с тихоокеанской стороны Скалистых гор, в конечном счете стала снабжать энергией весь северо-запад страны. Поскольку в первые десятилетия XX века еще не существовало технологий передачи электроэнергии на большие расстояния (высоковольтные линии электропередачи появились только в 1950-х), то промышленное производство прижималось к рекам. Генеральный план промышленного развития определяли реки и их географическое положение.

Америка также смогла быстро извлечь выгоду из своего опыта, создав своеобразный водный империализм. В «Мировом атласе коммерческой геологии», изданном в 1921 году, Геологическая служба США оценивала, в каких районах планеты реки можно использовать, чтобы получать дешевую электроэнергию, необходимую для добычи полезных ископаемых. Одна только река Конго составляла четверть предполагаемого гидроэнергетического потенциала мира, и через несколько лет появилось предложение создать самую большую плотину в истории – Гранд Инга.

Американский опыт гидротехники выделялся сложностью условий засушливого Запада. Протекающие тут реки следовало обустраивать сразу для нескольких целей: борьбы с наводнениями, поддержки мелиорации и ирригации, гидроэнергетики. Пожалуй, самым показательным случаем стала река Колорадо.

При всей своей знаменитости Колорадо несет не так уж много воды – вдесятеро меньше, чем река Колумбия. Первым фактором, инициировавшим освоение реки, стало сельское хозяйство. В начале века частные лица начали развивать Империал-Вэлли в Калифорнии. Заманчивое название («Имперская долина») выбрали, чтобы привлечь поселенцев в большую засушливую долину на юге штата. Долину покрывал сухой слой почвы, которая обещала чрезвычайную плодородность после полива.

Работы продолжила California Development Company. Однако быстро стало ясно, что для успеха необходимы воды Колорадо. Начали появляться частные отводные каналы. Они немедленно превратились в смертельную угрозу. До их появления Колорадо несла гигантское количество ила и взвесей – в семь раз больше, чем Нил или Миссисипи. Без дорогостоящего и постоянного обслуживания наводнение может превратить любой отводящий сельскохозяйственный канал в разрушительный поток грязи. Такие частные каналы превратились в дороги для сильных неконтролируемых разливов. Решение проблемы ирригации создало проблему затоплений.

Подобные сложности выдвинули американских инженеров в мировые лидеры в борьбе с водными проблемами. Показателен случай с Гарри Томасом Кори. Кори работал главным инженером California Development Company, отвечавшей за ирригационную систему Империал-Вэлли. Правительство Соединенных Штатов ввело его в состав комиссии, призванной решать вопрос о распределении воды между Египтом и англо-египетским Суданом. Египет стал независимым в 1922 году.

В тот момент вероятность инженерной интеграции Нила в соответствии с представлениями британских инженеров была практически нулевой. Но британцы не хотели отказываться от контроля, поскольку Египет оказался важен для безопасности империи – Суэцкий канал был воротами в Индию. После обретения независимости оставался нерешенным вопрос, кому принадлежит власть в Судане, и поэтому британцы использовали свое положение в верховьях реки для ее контроля – создавая тем самым мощный рычаг воздействия на новую независимую страну, расположенную ниже по течению.

Для того чтобы решить вопрос, как делить воду, назначили комитет из трех экспертов. Его состав был перекошен в пользу Великобритании: председателя назначило индийское правительство, а второй участник был из Кембриджского университета. Однако назначение Соединенными Штатами Кори стало признаком, что британская гегемония в таких вопросах идет на убыль. Неудивительно, что комитет не смог прийти к решению, поскольку Кори не согласился со своими коллегами. Он считал, что ситуация похожа на ту, что сложилась на реке Колорадо, а у двух остальных членов не было такого опыта: они действовали в рамках британской колониальной системы.

Штаты, примыкающие к реке Колорадо, прошли через болезненный процесс переговоров о распределении вод реки в соответствии с Конвенцией 1922 года. Этим легендарным затянувшимся процессом руководил Герберт Гувер. В документе предусматривалось, как четыре штата верхнего бассейна и три штата нижнего бассейна будут делить воду (примечательно, что Мексика в сделке не участвовала). Сложность заключалась в том, что, как и в случае с Нилом, вода шла со стороны верхних штатов, но большая часть имевшихся сельскохозяйственных угодий находилась внизу. Самую ценную продукцию давала Калифорния, которая вообще не производила воду. Стороны вели переговоры, чтобы поддержать производство ниже по течению, но не ограничивая при этом развитие верхних штатов. (Никто из сторон не знал, что они делят воду, которой потом не будет: десятилетие Конвенции стало самым влажным периодом в бассейне Колорадо за пятьсот лет.)

Кори понимал, что выбор, который сделают Судан и Египет, ограничит степень свободы в их последующих действиях, и решительно выступал за то, чтобы учитывать разницу в потребностях и средствах двух стран в разные моменты времени и применять к системе анализ эффективности затрат. Комитет не смог достичь согласия. В конце концов Египет и англо-египетский Судан в 1929 году пришли к соглашению совершенно независимо от этого комитета. Однако идеи Кори станут базой для последующего соглашения после Второй мировой войны.

Вернемся в Америку. Решение проблемы Империал-Вэлли привело к созданию, вероятно, самого знакового проекта XX века. Больше всего для инженерных работ и защиты Империал-Вэлли от наводнений подходили участки на границе Невады и Аризоны. Это значило, что требовалось вмешательство на федеральном уровне. Подключилось Управление мелиорации. Требовалась исполинская плотина, которая могла бы справляться с опасными наводнениями и регулировать поток воды. Стоял выбор между Черным каньоном и каньоном Боулдер.

Громадная плотина создавала колоссальные финансовые обязательства. Высоким было и политическое противодействие проекту: в частности, из-за того, что потом предполагалось продавать электроэнергию для оплаты строительства. В то время частные энергетические компании все еще были монополистами и видели в этом титаническом проекте угрозу своему бизнесу. Они тратили огромные средства, пытаясь настроить против него общественное мнение. Выход из политического тупика обеспечила внезапно вмешавшаяся природа.

Далеко от Колорадо в декабре 1926 года разлилась река Теннесси, а в январе 1927 – река Камберленд. С января по апрель дожди заливали весь бассейн Миссисипи. Вздулись Миссури, Огайо, Арканзас и верховья Миссисипи. 19 апреля 1927 года прорыв шириной в полтора километра затопил полмиллиона гектаров земли недалеко от Нью-Мадрида (штат Миссури). Наконец, 21 апреля река вырвалась за дамбы в районе поселения Маунд-Лэндинг. Самый большой прорыв в истории Миссисипи обрушил стену воды на низменности дельты. Вода покрыла больше миллиона гектаров слоем до семи метров. Великое наводнение 1927 года стало крупнейшим в американской истории. Оно затопило семь миллионов гектаров территории, убило около 500 человек и оставило без крова 700 000. Ущерб составлял примерно треть всего федерального бюджета страны того года.

Катастрофа на Миссисипи позволила федеральному правительству вмешаться в борьбу с наводнениями, подавив всякое оставшееся политическое сопротивление. Закон о борьбе с наводнениями 1928 года дал Управлению мелиорации зеленый свет для проекта на реке Колорадо на том основании, что инфраструктура поможет также и в борьбе с наводнениями. Однако для начала строительства по-прежнему требовался договор на электроэнергию, под который можно было выделять финансирование. На сцене появился Уильям Малхолланд, руководитель службы водоснабжения Лос-Анджелеса. Он постоянно искал воду для своего города и был готов платить за нее, заключив долгосрочный договор на покупку электроэнергии. Электроэнергия, купленная Малхолландом, покрыла бы расходы на сохранение воды для Лос-Анджелеса, что, в свою очередь, обеспечивало бы защиту от наводнений для сельского хозяйства в Империал-Вэлли.

Проект представлял новую парадигму в управлении водными ресурсами, которую американские специалисты, такие как Кори, распространяли по всему миру, меняя лицо планеты: многоцелевая плотина должна была стать инструментом развития, управляемого водой. В декабре 1928 года закон о проекте, получившем название Boulder Canyon Project[82], санкционировал строительство. На церемонии начала строительства министр внутренних дел Рэй Уилбур заявил, к удивлению большинства, что плотину назовут в честь президента Соединенных Штатов. Она получила название плотина Гувера.

ЧЕЛОВЕК ИЗ СТАЛИ

Америка преуспела в мобилизации национальных ресурсов на благо развития ландшафта. Сложность ее республиканской структуры была заметна при принятии решений на нескольких уровнях, необходимых для создания проектов вроде плотины Гувера: от уровня города и штата до федерального уровня, она привлекала сложное сочетание частного предпринимательства, законодательных действий и выпуска ценных бумаг.

Америка не единственная страна, агрессивно осваивавшая водные ресурсы в период между двумя войнами, однако другие политические системы занимались этим с помощью иных организационных механизмов. Примером может служить Советский Союз. В 1924 году умер Ленин. Иосиф Сталин – тогдашний генеральный секретарь Центрального комитета Коммунистической партии – вырвал власть из рук Льва Троцкого и продолжал править в течение трех десятилетий. «Человек из стали» (отсюда его псевдоним «Сталин») стал архетипом диктатора XX века. Его орудиями разрушения стали индустриализация и коллективизация сельского хозяйства. И для того и для другого требовалось осваивать водные ресурсы.

Благодаря захватывающему дух ускорению, обеспеченному сталинскими пятилетними планами, СССР построил в стране масштабную систему водоснабжения. Во время правления Сталина самая длинная река Европы Волга фактически превратилась в канал благодаря 34 электростанциям (часть схемы «Большая Волга») и различным каналам, соединявшим ее с бассейнами других рек. Такие сооружения часто оказывались колоссами. Куйбышевская плотина породила одно из крупнейших водохранилищ в мире: было затоплено 300 населенных пунктов и переселено 150 000 человек.

Однако настоящее водное наследие Сталина заключается в сельском хозяйстве. Сельскохозяйственные условия в СССР сильно отличаются от американских. 65 % сельскохозяйственных угодий страны расположены в сухом или полусухом климате, особенно в обширной среднеазиатской житнице. Для советского сельского хозяйства требовалась ирригация.

Главные реки Центральной Азии Амударья и Сырдарья спускаются с крутых гор Памира и протекают через засушливые и пустынные территории. Во время Гражданской войны в России старую ирригационную инфраструктуру на этих реках разрушили, поэтому важно было дать толчок к восстановлению и модернизации. Ленин распорядился отвести под орошение 300 000 гектаров. Идея таких крупномасштабных проектов заключалась в том, чтобы объединить индустриализацию и сельское хозяйство в так называемый агропромышленный комплекс, что должно было обеспечить ускорение роста обеих составляющих. Эти обширные комплексы должны были охватывать площадь в 20 000 гектаров, координируя в едином блоке промышленную переработку и сельскохозяйственную деятельность.

На бумаге план выглядел прогрессивным, однако сталинское правительство вскоре исказило его. В трудах Маркса и Энгельса коллективизация была восходящим процессом, вовлекающим крестьян. Однако в сталинском исполнении она превратилась в инструмент контроля и шла сверху вниз. Политическая цель контроля над сельскими жителями вытеснила экономическую цель создания современного сельскохозяйственного предприятия. Последствия оказались ужасающими.

Во время первой пятилетки в 1929 году большая часть сельского хозяйства все еще основывалась на мелком земледелии. Стремление к коллективизации привело Советский Союз к малопроизводительному и трудоемкому сельскому хозяйству, уничтожив большую часть стимулов для повышения производительности, необходимых для развития современного сельскохозяйственного сектора. По мере усиления государственного давления и насилия в 1930-е годы экспроприация сельскохозяйственной продукции в сочетании с пониженной урожайностью и накоплением зерна привели к голоду.

Масштабы последствий разнятся. Некоторые историки оценивают число умерших примерно в 10 миллионов человек. Даже Дума признала смерть минимум 7 миллионов человек. При этом до 3 миллионов из них жили на Украине, житнице страны.

Все тяготы сталинской политики испытала на себе Центральная Азия. На рубеже 1920—1930-х годов несколько американских специалистов посетили Среднюю Азию, пытаясь помочь с ирригацией. Калифорния считалась единственным местом, которое могло дать советскому государству современный коммерческий опыт орошения засушливых районов. Однако сталинский Советский Союз был закрыт для помощи. Специалисты надеялись решать технические проблемы, однако водная инфраструктура при Сталине была в первую очередь инструментом репрессий.

Большинство каналов строили с помощью тяжелого принудительного труда с минимумом инструментов в феодальной системе порабощения. Известно, что в 1934 году на XVII съезде партии большевистский деятель Вячеслав Молотов (известный пактом Молотова – Риббентропа) выступил против «гигантомании» в советской инфраструктуре, которая, по его мнению, была причиной существенных задержек.

Особенно интенсивный строительный бум зафиксирован в конце 1930-х годов. Только в 1939-м в стране открыли 52 канала общей протяженностью более 1300 километров.

Коллективизация практически разрушила ирригационную систему, каналами пренебрегали или использовали их неправильно, а эффективность ирригации сильно снизилась, поскольку людям приходилось постоянно находиться между нелегальным производством для собственного выживания и выполнением централизованно запланированных задач. Сталинский толчок к развитию водных ресурсов советского государства оказался катастрофическим догматическим экспериментом. Однако извне люди видели государство с явно успешной плановой экономикой, которое идет по пути ускоренной индустриализации, способно использовать богатые водные ресурсы страны тем же методом, что и Соединенные Штаты.

Усилия Сталина прервала Вторая мировая война. Вскоре после начала войны с Германией плотину Днепровской ГЭС подорвали, чтобы она не досталась наступавшим немцам. К тому моменту, когда после войны установился современный торговый режим, Советский Союз занялся экономической изоляцией и самодостаточностью. Изоляция приведет советский эксперимент к краху. Вода станет полем битвы за демократию во всем мире.

СРАЖЕНИЕ МУССОЛИНИ ЗА ВОДУ

Сталин определенно не обладал монополией на водноориентированную деспотию в промежутке между двумя войнами. Термин «тоталитарное государство» изобрел Муссолини. Он с большим пропагандистским эффектом использовал водные проекты, чтобы сохранить свою власть. Когда в 1929 году финансовый мир рухнул, Италия оказалась не готова к удару. Кредитная система развалилась, и правительству пришлось создавать крупные государственные предприятия, чтобы национализировать потери рухнувших частных предприятий. Неизбежная потеря кредита привела к нормированию капитала и более дорогому кредитованию, что, в свою очередь, дало сокращение потребительских расходов и производства. Исчезла та банковская и промышленная модель, которая поддерживала подъем Италии в начале века и сыграла важную роль в первоначальном развитии гидроэнергетики в стране.

Крупномасштабные водные проекты часто считают деспотичными по своей природе. Однако реальные деспоты, столкнувшись с крупномасштабными вмешательствами, часто терпят неудачу. История Муссолини – показательный пример. В ответ на экономический кризис и в попытке стимулировать импортозамещение и национальное производство Муссолини ввел тарифы и торговые ограничения. Как и ожидалось, важный для экономики Италии импорт упал более чем на треть из-за неизбежной реакции его торговых партнеров. Затем режим попытался выйти из кризиса. Чтобы не отставать от темпов индустриализации и удержать на своей стороне богатую элиту и международных финансистов, режим принял «прокартельное» законодательство, разделяющее экономику на корпорации, поощряя сговор между компаниями и подавляя конкуренцию. Ввели коллективные трудовые переговоры через обязательный единый профсоюз. Заработную плату устанавливали в соответствии с дефляцией экономики, чтобы промышленники могли сохранить свою прибыль.

Муссолини ожидал, что принудительное снижение заработной платы сохранит занятость; однако стоимость рабочей силы фактически выросла по сравнению со стоимостью производства, поскольку оптовые цены упали сильнее розничных, по которым индексировалась заработная плата, а большая часть производства в Италии давала промежуточные товары. Уровень безработицы взлетел. В середине 1930-х годов Муссолини окончательно объявил о переходе страны к автаркии[83].

Именно тогда водный ландшафт оказался в центре внимания фашистской пропаганды. Муссолини приходилось искать работу для крайне обедневшего населения. Если бы люди переехали в города в поисках работы раньше, чем промышленность смогла их поглотить, он столкнулся бы с серьезными гражданскими беспорядками. Потребность в жилье, больницах, школах и транспорте истощила бы ограниченные национальные ресурсы, а без них было бы трудно поддерживать социальный порядок в густонаселенных районах. Кроме того, концентрация промышленного труда в городах делала профсоюзы более мощными, даже если бы существовал единственный спонсируемый государством фашистский союз.

Режим пытался помешать волне миграции в города, активно поощряя исход в деревню. Рекламировался антигородской возврат к идеалу простой сельской жизни. Но для этого требовалось больше земли для малопроизводительного сельского хозяйства с высокой занятостью. Одним из решений было появление колониальных территорий; вот почему Италия предприняла вторую попытку завоевать Эфиопию императора Хайле Селассие в 1935 году. Другим решением являлось внутреннее сельское хозяйство.

Проблема заключалась в том, что большая часть итальянского сельского хозяйства была ориентирована на высокую производительность, чтобы обеспечивать сырьем текстильную и пищевую промышленность. Режим установил высокие цены на зерно, и богатые хозяйства севера страны ответили монокультурами с использованием механизации и удобрений. Трактора заменили животных, что повысило производительность и убрало необходимость в выращивании кормов для них, освободив ресурсы для производства пищи. Но все это сильно уменьшило потребность в рабочей силе. Поэтому Муссолини обратился к обедневшему Югу, где не было организованной рабочей силы, и он мог положиться на землевладельцев в контроле сельского населения. Эксплуатация сельскохозяйственных рабочих достигла такой бесчеловечности, которая редко наблюдалась в Европе XX века. И тем не менее земля все еще требовалась, и Муссолини обратился к мелиорации.

За десятилетие, предшествовавшее Второй мировой войне, расходы на инфраструктуру и мелиорацию земель удвоились. На бумаге понятие bonifica integrale, означавшее тотальное улучшение земель, выходило далеко за рамки осушительных работ первого десятилетия века. Оно включало все освоение водных ресурсов, от прокладки каналов до восстановления лесов и преобразования земель. План потерпел неудачу.

Предполагалось, что мелиорация создаст внутренний спрос на промышленное оборудование и товары, которые сталкивались с трудностями на международных рынках. Однако у правительства не было финансовых средств, необходимых для фактического осуществления разработанных им планов. Уполномоченный по внутренней колонизации получил задание переместить излишнюю рабочую силу с севера в новые районы на юге. Однако этому переселению мешал собственный рост населения на юге. Кроме того, там просто не осталось земли, пригодной для рекультивации.

Несмотря на всю пропаганду, самые удобные земли Италии были мелиорированы еще задолго до прихода фашистов к власти. Грандиозный замысел фашистского режима в итоге полностью сосредоточился на флагманской программе работ на знаменитых малярийных Понтинских болотах – 70 000 гектаров заболоченных земель и лесов южнее Рима. Эти болота стали одним из символов фашистской модернизации. Однако их осушение обходилось чрезвычайно дорого. Территория была равнинной, и поэтому гравитация не помогала перемещать воду. Пришлось построить 16 000 километров каналов и постоянно применять крупные насосные станции.

Какого бы прогресса ни удалось достигнуть на Понтинских болотах, все было потеряно после вступления Италии во Вторую мировую войну. Ближе к концу конфликта немецкие войска снова затопили эти марши с намерением вызвать эпидемию малярии среди гражданского населения – единственный известный пример биологической войны в Италии. Грандиозные мелиоративные планы Муссолини закончились катастрофой.

АМЕРИКАНСКИЙ ОПЫТ НАЧИНАЕТ РАСПРОСТРАНЯТЬСЯ

По мере роста мощи тоталитарных государств, который привел к разрушению мира во время Второй мировой войны, Америка начала укреплять собственный международный вес, применяя тот опыт, что она накопила на ландшафтах своей республики. В промежутке между войнами всюду стали появляться американские специалисты. Существует значительная разница между применением их опыта в контексте республиканских институтов Америки и тем, как он использовался на службе гораздо более авторитарных государств. За границей американский водный опыт – оторванный от политических процессов – стал инструментом консолидации власти местных правителей, а иногда и инструментом новой разновидности американского империализма. Самым показательным примером заграничного использования американского опыта в сфере водных ресурсов стал Аравийский полуостров.

После Первой мировой войны Ибн Сауд из династии Саудитов победил Али, сына короля Хусейна из рода Хашимитов, и захватил Хиджаз, где расположены Мекка и Медина, святые места ислама. В конце концов он укрепил свою власть на территории примерно в две трети от площади Индии. В это время в регионе шли беспорядки, поскольку распадалась Османская империя. Под эгидой Лиги Наций большую часть османской территории поделили на британские и французские мандаты в Сирии, Ливане, Палестине, Трансиордании и Ираке – официально для того чтобы вести их к независимости. В 1923 году Мустафа Кемаль Ататюрк превратил Турцию в светскую республику. Реформы Ататюрка, в свою очередь, вдохновили Реза-хана, который в 1925 году стал шахом Ирана под именем Реза-шах Пехлеви, а спустя десять лет потребовал, чтобы иностранцы называли Персию Ираном. Регион разворачивался в сторону независимости и модернизации.

Когда Ибн Сауд устанавливал в Аравии свою власть, он столкнулся с серьезной проблемой. Страна оказалась отчаянно бедной: из доходов были разве что выплаты от британцев и деньги от паломников за посещение Мекки. Завоевать территорию было гораздо сложнее, чем сохранить государство. Для обеспечения хоть какого-нибудь уровня безопасности требовалось сделать оседлыми бедуинские племена. Одним из инструментов стала вера: Ибн Сауд привлек их к ваххабизму, религиозному движению, которое с самого начала было тесно связано с Саудитами (и остается до сих пор). Другим жизнеспособным долгосрочным вариантом поддержки оседлости являлась организация населения в сельскохозяйственные кооперативы. Однако для сельского хозяйства Саудовской Аравии требовалась вода.

Как это часто бывало в те времена, помощь пришла в лице предприимчивого американца. Вудро Вильсон в 1919 году сделал Чарльза Крейна (будущего посла США в Китае) членом комиссии Кинга – Крейна, созданной для определения того, чего арабский народ желает для своего будущего. Энтузиазм Вильсона в отношении национального самоопределения не смог преодолеть своекорыстные интересы европейских держав, которые были готовы схватиться до смерти с германским империализмом, чтобы защитить собственную его версию. Комиссия не преуспела. Однако этот опыт стимулировал интерес Крейна к арабскому миру.

Через несколько лет Крейн посетил Сану, столицу Йемена, и встретился с имамом Яхьей, правителем страны. После войны региональное производство увеличилось, но страны Аравии оставались безнадежно слаборазвитыми. Крейн выяснял у имама, может ли добыча полезных ископаемых помочь стране на пути к развитию. Так появился второй предприимчивый американец – горный инженер из Вермонта Карл Твитчелл. Крейн нанял Твитчелла для работ в Йемене с 1927 по 1932 год для контроля проектов, которые он собирался финансировать: разведка полезных ископаемых, установка ветряных мельниц и насосов, создание экспериментальных садов и ферм и даже развитие инфраструктуры. Это была не просто геологоразведочная экспедиция, а целая миссия экономического развития.

Новости о такой экстраординарной программе быстро распространились, и в 1931 году Ибн Сауд пригласил Крейна в Эр-Рияд: если Йемен мог получить такую помощь, то, возможно, и его страна тоже сможет. Ибн Сауд искал воду. Крейн отправил Твитчелла на исследования, но пройденные две с половиной тысячи километров по Саудовской Аравии не дали никаких ранее неизвестных источников. Однако у Твитчелла была другая идея: доходы может принести разведка полезных ископаемых. Направляясь к Персидскому заливу, он продолжал искать воду, но теперь уже заодно и полезные ископаемые.

Как раз в то время разведку нефти проводил Бахрейн – островное государство в Персидском заливе. По другую сторону залива нефть активно искали британцы. Когда Черчилль стал первым лордом Адмиралтейства, он перевел весь флот с угля на нефть, привязав интересы Британской империи к Ближнему Востоку и, в частности, к судьбе иранской нефти. Первой и самой производительной компанией стала Англо-персидская нефтяная компания – сегодня это BP (British Petroleum). Твитчелл решил, что если нефть найдена в Бахрейне, то из-за сходных геологических условий она почти наверняка должна быть и в Саудовской Аравии. Открытые месторождения подготовили почву для энергетической революции.

Саудовская Аравия не имела финансовых ресурсов, чтобы провести разведку. В 1933 году к Твитчеллу обратилась компания Standard Oil Company of California, уже работавшая в Бахрейне. Эта компания предоставила кредит Саудовской Аравии, а потом привлекла для освоения месторождения Texas Oil. Совместное предприятие сначала называлось California-Arabian Standard Oil Company, а затем Arabian-American Oil Company, или ARAMCO. Так, став побочным продуктом разведки водных ресурсов, на горизонте показалась эпоха нефти.

ЛЕТО 1931 ГОДА

Столь же важным получателем американского опыта в сфере освоения водных ресурсов в начале столетия оказался Китай. После смерти Сунь Ятсена страна стала гораздо более неоднозначно относиться к республиканским традициям Америки. На партию Гоминьдан большое влияние оказывал Советский Союз. Ставший ее лидером Чан Кайши обучался в СССР, а благодаря Коминтерну националисты и коммунисты научились создавать милитаризованное однопартийное государство. Однако в силу того, что реки Северной Америки превратили Соединенные Штаты в житницу мира, а война открыла для них мировые рынки, в трудные времена Китай с неизбежностью снова повернулся к другой стороне Тихого океана. И эти трудные времена начались с необычайно холодной зимы 1930 года.

Обильный снег, скопившийся в Западном Китае, весной 1931 года растаял, попадая в Янцзы, а необычайно сильные весенние дожди добавили воды в реку. К июлю на речную долину обрушилось семь последовательных циклонов, а в целом за месяц спускалось столько воды, сколько обычно бывает за полгода. 19 августа 1931 года разлив достиг Ханькоу, части современного Уханя. Высота подъема воды составляла 16 метров – почти на два метра выше ограждающих насыпей.

Дамбы, контролирующие разливы, давали людям ложное ощущение безопасности. Слишком много людей расселилось рядом с ними. Когда река перехлестнула заграждения, одно- и двухэтажные дома ушли под воду. Вода поднималась, и тридцать тысяч человек, которые не могли покинуть город, начали искать места повыше – поначалу найдя убежище на 10-километровой железнодорожной насыпи, пересекавшей город. Когда она ушла под воду, кто-то сумел спастись на лодке, кто-то забирался на крыши более высоких зданий и даже на деревья.

Когда разлилась река Хуайхэ, приток Янцзы, вода разливалась без препятствий, потому что река текла по плоской аллювиальной равнине. В отсутствие возвышенностей люди забирались на все, что могло плавать. Ночью 25 августа водяной поток, протекающий через Великий канал, достиг критического давления и прорвал дамбы около озера Гаою. Утонуло двести тысяч человек, которых беда застигла во сне. К 16 сентября до максимума поднялась вода в Нанкине.

Всего наводнения 1931 года затопили 80 000 квадратных километров земли – площадь Нью-Йорка, Нью-Джерси и Коннектикута, вместе взятых. Наводнение распространилось на юг до провинции Гуандун восточнее Гонконга и до Маньчжурии на северо-востоке страны. Огромный пресноводный океан поглотил весь ландшафт. Пострадало от 25 до 35 миллионов человек, утонули предположительно сотни тысяч. А то, что не сделала вода, сделала болезнь. В Ухане немедленно перестала работать система водоснабжения. Смесь воды, грязи, промышленных отходов и нечистот, затопившая город, превратила его в зловонную открытую канализацию, закрыв доступ к питьевой воде. Никто точно не знает, сколько людей погибло в ходе этой катастрофы, одной из самых страшных в истории человечества, но оценки колеблются от 400 000 до миллиона человек. Китай еще раз обнаружил, что ужасающе уязвим перед лицом своих вод.

Правительству в Нанкине масштабы бедствия стали ясны уже к началу августа. Правительство было слабым, но стремилось продемонстрировать лидерские качества. Чан Кайши, тогдашний лидер Националистической партии, решил, что здесь требуются централизованные усилия. 14 августа он создал Национальную комиссию по ликвидации последствий. Ее возглавил Сун Цзывэнь, заместитель председателя Исполнительного юаня (исполнительной ветви власти) и шурин Чан Кайши (его сестра Сун Мэйлин была замужем за партийным лидером). Комиссия действовала в сложных условиях, пытаясь сбалансировать свою работу в условиях политического конфликта между коммунистами и националистами.

Одной из неотложных проблем, с которой столкнулся Сун Цзывэнь, была закупка зерна для пострадавшего населения. Наводнение разрушило большую часть сельскохозяйственной системы, и с приближением зимы возникла реальная опасность голода. У Сун Цзывэня были тесные связи с Америкой: он поддерживал несколько коммерческих проектов в стране, когда молодая республика постоянно приглашала советников с Запада. Сун Цзывэнь тут же начал переговоры о поставках пшеницы с компанией American Grain Stabilization Corporation. Время было идеальным.

Соединенные Штаты, мучавшиеся к тому моменту в тисках Великой депрессии, искали любую возможность дать людям работать и продавать свою продукцию. К 25 сентября Китай и США заключили договор на поставку 450 000 тонн западной белозерной пшеницы. Половина этого количества поставлялась в виде муки – чтобы в рамках этой сделки предоставить работу американским мельникам. За американской продовольственной помощью быстро последовала и техническая. Хотя до этого китайцы черпали в основном экономический опыт, теперь настало время для воды. Китайские специалисты ездили в Америку, чтобы посмотреть на ее выдающиеся достижения в сфере гидротехники, часто финансируемые американскими фондами вроде фонда Рокфеллера. В течение последующего десятилетия – вплоть до Второй мировой войны – Китай открылся для американской технической помощи. Появился еще один строительный блок в мостике между развитием водных ресурсов и геополитикой в XX веке.

Водные ресурсы стали основой для электрификации и индустриализации американской республики. Они также гарантировали, что Соединенные Штаты могут утверждать свое доминирование на мировых рынках сельскохозяйственных товаров. Будучи техническим лидером в области гидротехники и одновременно мировой житницей, Америка оказалась в доминирующем положении, в то время как другие страны стремились преобразовать собственные ландшафты, пытаясь не отстать от роста населения и его требований. К середине 1930-х годов такое положение вылилось в современный проект, синтез всего американского опыта, который на какое-то время стал господствующей моделью развития во всем мире.

Глава 16. Проект модернизации Рузвельта

ДЕПРЕССИЯ

В 1930-х годах Соединенные Штаты осуществили редкий технический синтез и политическую абстракцию, которые в течение нескольких десятилетий продвигали развитие водных ресурсов на переднем крае государственного инструментария. Этот синтез начался в разгар кризиса.

Когда в 1929 году рухнул фондовый рынок, в Соединенных Штатах начался глубокий спад экономики. Затем он охватил весь мир. Печально известный закон Смута – Хоули о тарифе, принятый в 1930 году, который изначально касался сельскохозяйственных тарифов, быстро распространился на остальные товары[84]. Когда другие страны приняли ответные меры, это оказало катастрофическое воздействие на тех, кого закон был призван защищать. Началась Великая депрессия. Если учесть, в каком положении находилась страна в 1920-е годы, трудно осознать масштабы влияния депрессии на США: за четыре года валовой внутренний продукт сократился примерно на треть, а пятая часть работающего населения осталась без работы. На карту была поставлена сама стабильность общества.

Президент Гувер попробовал справиться с этой проблемой, удвоив государственные расходы за период с 1929 по 1932 год. Однако это не был дефицит бюджета в кейнсианском смысле: ситуация уравновешивалась столь же резким повышением акцизных сборов, основного источника федеральных доходов того времени. Дополнительное давление на экономику накладывала финансовая смирительная рубашка: между 1929 и 1933 годами Федеральная резервная система не вмешивалась, чтобы уменьшить количество банкротств банков, и ограничивала количество денег в обращении, чтобы поддержать золотой стандарт. Депрессия усиливалась.

Здесь жестокую шутку сыграла водная среда. В начале 1930-х, как раз в тот момент, когда цены на зерно рухнули, Великие равнины поразила сильная засуха. Началось время Пыльного котла. Перегруженные долгами фермеры обанкротились. Землю стали бросать с той же скоростью, что и осваивали: описанные Стейнбеком «оки»[85] пошли на запад. Когда фермеры бросили свои владения, открытый верхний слой почвы засох и превратился в пыль. Затем ветра Великих равнин подняли эту пыль, порождая колоссальные черные метели, закрывающие солнце и еще более ухудшающие дело. Когда холодный воздух из Канады и теплый воздух из Дакоты кружили над равнинами, вызывая ураганы, атмосфера превращалась в исполинский планетарный пылесос, всасывающий в небо сотни тысяч тонн грязи в виде шквалов шириной в сотни километров и высотой в сотни метров.

В 1933 году, когда Франклин Делано Рузвельт начал самое продолжительное президентское правление в американской истории, страна заглядывала в бездну экономического разрушения. Рузвельт с поразительной скоростью вмешался в разворачивающийся кредитный кризис, остановив бегство банков. В первые сто дней он создал несколько программ – от Управления промышленно-строительными работами общественного назначения до программы социального обеспечения, – чтобы влить в экономику деньги (сохранив при этом, по общему признанию, бюджетную дисциплину Гувера). Многие эти программы в процессе реализации изменяли ландшафт.

Главной проблемой, особенно в сельских общинах, была электрификация. В 1930 году электричество имелось практически по всех городах Соединенных Штатов, однако всего лишь на 10 % ферм. Когда Рузвельт вступил на свой пост, энергетическая отрасль устанавливала тарифы практически монопольно. Дешевая электроэнергия была просто необходима и для безработного населения, стиснутого неприемлемой стоимостью жизни, и для производственного сектора, готового к модернизации, но нуждающегося в кредитах. Решением стали реки. В рамках своего «Нового курса» Рузвельт предложил американскому народу грандиозный синтез демократии и технократического планирования на американских реках. Американский ландшафт определяли грандиозная Миссисипи, трудолюбивая Колумбия и могучая Колорадо. И всех их предстояло запрячь в работу ради амбициозной программы возрождения экономики.

Чтобы изобразить суть этого «Нового курса», издатель Генри Люс привел в журнал Life фотографа Маргарет Бурк-Уайт, работавшую в реалистических традициях других социально активных художников того времени. Начинала она с промышленной фотографии, и поэтому особенно хорошо подходила для запечатления развития техники, а ее эстетика была идеальной для первого номера журнала. При фиксации масштабов рузвельтовского «Нового курса» выбор не мог не пасть на освоение рек. Сначала предполагалось взять на обложку плотину Бонневиль – огромный проект на реке Колумбия. Однако массивная плотина на Миссури, казалось, лучше ухватывала суть этого времени.

Планировалось, что Форт-Пек станет крупнейшей в мире грунтовой плотиной, которая создаст водохранилище, уступающее только водохранилищу Мид, образованному плотиной Гувера. Строительство привело к появлению в Монтане процветающего города Нью-Дил[86], который возник для проживания рабочих, занятых в проекте. Там Маргарет Бурк-Уайт столкнулась с разношерстной толпой рабочих, проституток, шарлатанов: «Все – от женщин легкого поведения до младенцев в баре».

На обложке самого первого номера журнала Life напечатали ее поразительную фотографию водосброса Форт-Пек до появления воды. Это было похоже на массивную оборонительную стену с башнями и зубчатыми стенами, отражающую промышленные масштабы завоевания природы Америкой.

Это была Америка Рузвельта, или, как писал Генри Люс, «нация, зародившаяся в приключениях и посвятившая себя прогрессу человека». Наступало «первое великое Американское Столетие». Столетие, фундамент которого Рузвельт прочно заложил в богатых животворных водах страны.

МЕЧТА ЛИЛИЕНТАЛЯ

Во время президентской кампании Рузвельт предложил резко снизить цены на электроэнергию, чтобы разрушить монополию энергетических компаний. Для этого правительство создало четыре крупные государственные энергетические компании в каждой из четвертей страны: использовались река Святого Лаврентия на северо-востоке, Колумбия на северо-западе, Колорадо на юго-западе и Теннесси на юго-востоке. Рузвельт надеялся, что наличие разработанных государством проектов станет «мерилом», определяющим правильные тарифы на электроэнергию. Однако эти проекты представлялись не просто электроснабжением. Они были инвестициями в экономическое развитие.

Долина реки Теннесси, где, как и в Колорадо, расположено семь штатов, относилась к числу самых бедных и слаборазвитых регионов Соединенных Штатов. Река Теннесси впадает в Огайо и в итоге течет в Миссисипи, однако долина была куда более изолированной, нежели могло показаться при взгляде на географическую карту. Из-за большой изменчивости, опасных отмелей и крутых уклонов река была несудоходной и часто разливалась, уничтожая сельскохозяйственные угодья. Здесь проживало больше двух миллионов человек, три четверти которых были селянами – гораздо большая доля, чем в других регионах страны. Трагически низкий доход на душу населения – менее 700 долларов в год – составлял меньше половины среднего показателя по стране. Пятая часть населения жила меньше чем на 250 долларов в год.

В долине Теннесси практически не было электрификации. Электричество имели всего лишь 4 % сельских домохозяйств; водопровод – всего 3 %. Без надлежащей санитарии повсеместно наблюдались брюшной тиф, туберкулез и детская смертность. Намного ниже среднего по стране был доступ к образованию; соответственно, высокий уровень неграмотности. Приходилось обрабатывать земли на склонах и в неудобных местах, что приводило к дальнейшей эрозии почвы. Леса истощались, многие были вырублены. От сильной эрозии и деградации пострадало более 80 % из пяти миллионов гектаров обрабатываемых земель. Вторая промышленная революция до долины Теннесси практически не дошла.10 апреля 1933 года, через 37 дней после инаугурации, Рузвельт представил Конгрессу Закон об Администрации долины Теннесси. Администрация долины Теннесси (TVA) – это федеральная корпорация, которая обладала огромными амбициями и возможностями. Предполагалось, что в проектах будет использовано в 2,5 раза больше бетона, чем в Панамском канале. Однако это был не просто проект. Это была идеология, основанная на организованном использовании природных и человеческих ресурсов в рамках, включающих и развитие, и сохранение. По словам Рузвельта, использование реки «выходит за границы простого развития: оно включается в широкие области борьбы с наводнениями и эрозией почвы, лесонасаждений, вывода из сельскохозяйственного использования малоплодородных земель, а также распределения и диверсификации промышленности. Короче говоря, такое развитие энергетики логически ведет к национальному планированию целого речного бассейна с участием многих штатов, затрагивающему будущие жизни и благосостояние миллионов людей».

Создание TVA стало вехой, которая имела глобальное значение. Оно способствовало изменению роли государства в обществе. Предполагалось, что это будет «корпорация, наделенная властью правительства, но обладающая гибкостью и инициативой частного предприятия». Закон Рузвельта дал новому учреждению исключительные полномочия – действовать и как частное предприятие, и как агентство по развитию. Без соответствующих политических гарантий велик был риск вырождения в авторитаризм, присущий модернистскому идеалу науки и технического порядка.

TVA получила полномочия нескольких правительственных ведомств. В результате правление корпорации должно было иметь возможность реализовывать свой политический мандат, выступая посредником между соперничающими политическими целями в принятии решений: например, сельскохозяйственное производство или восстановление ресурсов, выработка энергии или общественное здравоохранение. Для технического учреждения такие условия были необычными. TVA индустриализировала государственное управление. В отличие от других общественных работ, администрация не передавала строительство частным компаниям, а развивала возможности и умения для собственных проектов. За счет найма местной рабочей силы TVA также фактически занималась профессиональным обучением. Она предоставляла жилье для рабочих и выступала в качестве агентства по переселению фермеров, которым пришлось переезжать из-за строительства. Во вмешательствах TVA наблюдалось патерналистское качество, что предполагало веру в неподкупность и неиспорченность ее институтов.

Дэвид Лилиенталь знал, что успех TVA зависит от политической основы. В 1933 году его назначили одним из трех директоров-учредителей, а в 1941 году он стал председателем корпорации. Его книга «TVA: демократия на марше» стала выдающимся политическим рассуждением, почти научным трудом; Лилиенталь утверждал, что «в проверенных принципах демократии у нас под рукой есть философия и набор рабочих инструментов, которые, будучи адаптированными к машинной эпохе, могут направлять и поддерживать нас в расширении возможностей для индивидуальной свободы и благополучия». Он полагал, что меры представительской демократии можно использовать через региональные органы, чтобы контролировать чрезвычайную исполнительную власть.

Представление Лилиенталя было утопическим, с отголосками и риторики Перикла, и патернализма Цицерона. Он называл это «низовой демократией», «демократией на местах». Если TVA была ответом на дилемму экономики, которая индустриализировалась, чтобы принести пользу многим, но при этом лишала прав отдельных людей, то частью такого ответа должно было стать предоставление прав населению долины Теннесси. Лилиенталь считал, что предоставление прав бенефициарам проекта с помощью участия «снизу вверх» может обеспечить реальную эффективность.

У реки нет политики, но развитие реки – вопрос в высшей степени политический. Это Лилиенталь признавал. Он верил в баланс между политическими целями развития и технократическим опытом, который его направлял, и видел в образовании и знаниях заинтересованной общественности единственную реальную защиту от искажения властями интересов людей. Информированная общественность становилась основной движущей силой надзора.

Администрация управляла рекой и ее ландшафтом как единой функциональной системой. Это подталкивало отношения между различными производственными компонентами речного бассейна – фермой, фабрикой, даже домохозяйством – в сторону оптимизации ради коллективного благосостояния. Эти блага можно было получить только в том случае, если существовал бы способ обеспечить эту оптимизацию. Благодаря региональной ориентации и упору на низовое участие TVA представляла централизацию полномочий и децентрализацию исполнения. В этом Лилиенталь ориентировался на Токвиля.

Он считал TVA современным инструментом демократии, преисполненным нравственных целей. Это была не просто региональная организация, а учреждение, действовавшее в соответствии с определенными принципами – как в отношении систематического обращения с ресурсами, так и в отношении вовлеченности населения и других институтов.

МОДЕЛЬ, ГОТОВАЯ ДЛЯ МИРА

Администрация долины Теннесси экономически преуспела. К моменту окончания работ компания эксплуатировала 54 плотины на Теннесси и прилегающей реке Камберленд, что сделало их полностью судоходными. TVA управляла также еще 14 плотинами, принадлежащими другим владельцам, – от производителя алюминия Alcoa до Корпуса военных инженеров. Во время сезона наводнений система могла перехватывать примерно 10 % осадков бассейна, а установленная мощность гидроэлектростанций составляла почти 4 гигаватта. Во время войны энергия шла на алюминиевые заводы, чтобы обеспечить электричество для Манхэттенского проекта, а система линий электропередач, протянутых между зданиями и вдоль дорог, приводила в действие электрические насосы, холодильники и фабрики там, где некогда располагались только хлопковые фермы и лачуги арендаторов. Туберкулез и малярия остались в прошлом. Современное управление водными ресурсами способствовало экономическому развитию.

Идея, что инвестиции могут стимулировать экономический рост и развитие, возникла относительно недавно. В первые десятилетия XX века экономисты обычно не интересовались экономическим ростом как явлением. Отчасти это было наследием XIX века: никто не ожидал массовой социальной мобильности и предоставления прав, и земельную аристократию в целом не заботило увеличение размера пирога на всех. После Первой мировой войны острее всего стоял вопрос, как использовать экономические инструменты для сохранения занятости во время рецессий и подъемов. Кейнс убедительно доказывал, что невидимая рука рынков не всегда была стабилизирующей силой на рынках труда, что открывало дверь для гораздо более сильного вмешательства государства.

Затем два экономиста, англичанин Рой Харрод и американец польского происхождения Евсей Домар, независимо друг от друга предложили теорию, объясняющую, почему в первую очередь происходит рост доходов. Их основная идея заключалась в том, чтобы использовать инструменты краткосрочной экономики, рассмотренные Кейнсом – инвестиции, совокупные сбережения и спрос, – для решения долгосрочной проблемы роста. Харрод и Домар утверждали, что темпы роста страны будут зависеть только от двух факторов: уровня сбережений и коэффициента капиталоемкости, то есть количества капитала, необходимого для увеличения выпуска продукта на единицу. Следствием было существование у стран так называемого гарантированного темпа роста, при котором инвестиции могут поглотить все сбережения.

Модель Харрода – Домара имела преимущество, заключающееся в том, что она отражала недавний опыт, например TVA. Честно говоря, если смотреть в ретроспективе, то влияние TVA на экономику страны в целом было более тонким, нежели можно предположить по таким описаниям. Ее влияние на эффективность местных производств было достаточно велико, чтобы внести ощутимый вклад на национальном уровне. Но способно ли это стимулировать дополнительную экономическую активность, было не так ясно. Это привлекало промышленность, но за счет ее снижения в других местах, и поэтому чистый итоговый результат был более или менее нейтральным. Однако несистематические свидетельства о местном экономическом развитии оказывались настолько убедительными, что TVA стала символом координированной реакции правительства на управление экономикой через ее циклы.

С точки зрения этой ранней теории экономического роста американский опыт мог показаться не таким уж отличным от советского. В конце концов, несмотря на то что ожидания от возврата инвестиций были совершенно разными – Соединенные Штаты полагались на «жизнелюбие» частного сектора для возмещения инвестиций с помощью налогообложения, в то время как Советский Союз в значительной степен опирался на государственные средства производства, – и Америка, и СССР действительно активно вкладывались в ландшафт, и их экономика росла.

Но в отличие от советского государственного подхода исключительные исполнительные полномочия TVA делали ее уязвимой при напряжении, как и любой политический институт в демократической республике. Со временем расстояние между растущими ожиданиями и пределами реальности разъедало ее легитимность. Политическое сопротивление дополнительным организациям для речных бассейнов в США увеличивалось по мере того как люди жаловались на превышение полномочий федерального правительства, и в конечном счете стало слишком сильным. TVA была как пиком государственного освоения водных ресурсов, так и его неизбежным пределом, подтверждением, что в американской республиканской системе сдержек для централизации власти управленческая эффективность сама по себе не могла обрести политическую легитимность.

Но будучи ограниченной политической культурой американской республики, TVA в качестве управленческого вмешательства показала огромные перспективы на международной арене. Как раз тогда, когда внутри страны ее успехи шли на убыль, полученный опыт приобрел необычайное значение для всей планеты. В 1944 году Лилиенталь сообщал, что здесь побывали 11 миллионов человек практически со всего мира. Учиться приезжали, в частности, китайские, индийские, британские, австралийские, бразильские и чешские политики и специалисты. Эта модель была готова шагнуть за границы республики.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В «ТРИ УЩЕЛЬЯ»

Китай стал одним из первых примеров экспорта опыта TVA в виде технической помощи. Когда Сун Цзывэнь после наводнения 1931 года вступил в сделку с American Grain Stabilization Corporation, сделка оказалась несимметричной. Китайцы совершили ошибку, согласившись на рыночные цены: это привело к росту цен на товарных биржах Америки, и в результате следующие покупки китайцев обошлись им дороже. Несмотря на это, помощь при наводнении укрепила тесные партнерские отношения между Гоминьданом и Америкой.

Как раз в это время развивалась Администрация долины Теннесси, и китайские специалисты (благодаря помощи фонда Рокфеллера) отправились туда для изучения опыта TVA. Впечатление оказалось глубоким. Действительно, Китай относился к тем странам, которые, по мнению Лилиенталя, могли выиграть от системы TVA. Изменение ситуации вокруг китайского правительства подтолкнуло страну к копированию TVA.

Когда Китай еще не оправился от стихийных бедствий, 18 сентября 1931 года Япония атаковала Мукден на северо-востоке страны. К началу Второй мировой войны японцы контролировали большую часть Восточного Китая, где находилась основная экономическая инфраструктура страны. Великобритания не могла защитить Гонконг, Сингапур или Бирму, поэтому японцы контролировали юг, в то время как Советы сократили свою поддержку на севере, заботясь о своем западном фронте. Китайское националистическое правительство оказалось в изоляции и без выхода к морю. Сун Цзывэнь снова обратился за помощью к Соединенным Штатам. Чан Кайши надеялся на военную и финансовую помощь, однако вместо этого американцы прислали Джона Люциана Сэвиджа.

Сэвидж работал главным инженером-проектировщиком в американском Управлении мелиорации. Он работал на плотине Гувера, плотине Гранд-Кули, Олл-Американ-канале и на первых плотинах Администрации долины Теннесси. О масштабах его проектов говорит то, что современники называли его первым «миллиардодолларовым» американским инженером. Репутация Сэвиджа была мощным инструментом американского влияния.

Джон Сэвидж добрался до Китая во второй половине 1944 года при поддержке Программы культурного сотрудничества Государственного департамента. В воздухе еще витали идеи Сунь Ятсена двадцатилетней давности, и Сун Цзывэнь был главным сторонником строительства гидростанции около «Трех ущелий» на Янцзы. Сэвидж нашел пять потенциальных мест для основного сооружения около Ичана в провинции Хубэй. Он обладал замечательным предвидением и задумал огромную бетонную гравитационную плотину высотой более 220 метров. По замыслу Сэвиджа, такая плотина могла давать более 10 миллиардов ватт электроэнергии и орошать около 10 миллионов гектаров территории. Сэвидж считал, что у сооружения должен быть всего один шлюз, который станет поднимать суда на всю высоту плотины.

Инженер рассчитывал, что такой проект сможет стимулировать промышленное развитие: дешевая энергия способствует индустриализации. Американское Управление мелиорации согласилось с Сэвиджем. Проект принес бы очевидные выгоды Китаю и дал бы техническому персоналу из США огромные возможности, чтобы повысить свое мастерство и улучшить послужной список. К 1945 году Бюро военной информации распространило в Китае 50 000 экземпляров книги Дэвида Лилиенталя «TVA: демократия на марше». Это сработало. Китайские специалисты националистического режима, похоже, цитировали «принципы» «Демократии на марше» приезжавшим американским официальным лицам. Это шло рука об руку с надеждами Чан Кайши на «Администрацию долины Янцзы». Ходили даже разговоры о том, чтобы отправить в Китай с выступлениями самого Лилиенталя.

В то время Янцзы была не единственной рекой региона, для которой рассматривался вопрос проектов, подобных TVA. Пока японцы с англичанами сражались за Бирму, индийские чиновники размышляли о воспроизведении модели TVA на реке Дамо́дар на северо-востоке Индии, где река пересекала пути снабжения британских войск из Калькутты. Между 14 и 16 июля 1943 года ранний сезон дождей усилил течение Дамодара в Западной Бенгалии. 17 июля река разлилась на север, и катастрофические наводнения разрушили деревни и перерезали железнодорожные пути, ведущие в Северную Индию. Это была военная катастрофа: разлив отрезал британскую и индийскую армии, которые сражались с японцами. Бедствие привело к созданию комиссии для изучения контроля наводнений и последствий для инфраструктуры Бенгалии и здоровья ее населения. Администрацию долины Теннесси рассматривали как единое «пакетное решение», которое можно использовать в других частях планеты. С помощью одного из инженеров, помогавших Лилиенталю, разработали идею Damodar Valley Corporation – корпорацию, которая занималась бы долиной Дамодара.

Но вернемся к Китаю. Не все поверили в проект Сэвиджа. Государственный департамент не понимал, как Китай может поглотить то количество энергии, которое, по прогнозам, должен был произвести проект. Это казалось невозможным и экономически нецелесообразным. Кроме того, политическая ситуация в стране не отличалась стабильностью. Как только закончилась война и Япония капитулировала в 1945 году, в Китае в полную силу вспыхнул конфликт между коммунистами и националистами, которого Соединенные Штаты отчаянно пытались избежать. В сложившихся условиях эксперты по внешней политике не видели особого смысла в участии США в таком масштабном проекте. Сэвидж ушел из управления мелиорации и сразу же получил приглашение консультировать разработку плотины на Янцзы, однако к 1947 году Чан Кайши потерпел поражение и отступил на Тайвань. В Китае началась коммунистическая эра, и Соединенные Штаты потеряли возможность ввести страну в сферу своего влияния.

Участие Сэвиджа подошло к концу, однако продолжало жить его наследие и наследие TVA – в сочетании с хорошей дозой советских гидротехнических методов. Спустя шестьдесят лет Китаю все-таки удалось построить плотину «Три ущелья», более или менее следуя замыслу Сэвиджа. Она стала частью замечательного каскада гидротехнических сооружений в среднем русле Янцзы, превратившего реку в промышленное сердце страны, как он и предсказывал.

АМЕРИКАНСКАЯ СДЕЛКА

Рузвельт считал, что американский опыт TVA нужен миру. Если не смог Китай, то, может быть, подойдет Саудовская Аравия. На обратном пути из Ялты в феврале 1945 года он попросил пролететь на небольшой высоте над Аравийским полуостровом. Президент обратил внимание на сухой ландшафт, задумался о проблемах сельского хозяйства и завел разговор с летевшим вместе с ним военным инженером. Может ли ирригация решить проблемы? Казалось бы, да, если воду можно будет качать из-под земли и использовать в соответствии с засушливой природой ландшафта. Рузвельт видел универсальный ответ в американском опыте и считал, что он принесет богатство и развитие тем, кто станет его применять – точно так, как это произошло в долине Теннесси. В чем-то он был прав. Погоня за водой действительно внесла свой вклад в развитие этого региона. Начался переход, трансформировавший мировую экономику и в итоге сдвинувший гидроэнергетику с места звезды мировой энергетики.

В 1938 году компания ARAMCO нашла место рентабельной добычи нефти в Джебель-Дахране, обнаружив в итоге крупнейшее месторождение в мире. Нефть имела решающее значение для создания богатства. Однако богатство не то же самое, что власть. Ибн Сауду пришлось трансформировать богатство в социальный заказ. Нефтяные деньги нужно было вкладывать в проекты, улучшавшие жизнь населения. Поскольку большая часть людей зависела от сельского хозяйства, вода все равно оставалась основным ограничивающим фактором, и Ибн Сауду по-прежнему приходилось обеспечивать их водой. Королевская семья представляла себе, как это должно выглядеть. В 1937 году король начал проект в Эль-Хардже в восточной части Неджда – региона в центральной части полуострова. Бо́льшая часть земли в проекте принадлежала самому королю, его брату и министру финансов. Это была первая попытка агромеханизации в Саудовской Аравии, предвестник перехода к масштабному сельскому хозяйству. Сельское хозяйство представлялось современным механизированным коммерческим предприятием. Однако стране нужна была помощь.

Когда Соединенные Штаты включились в войну, интерес Рузвельта к этому региону возрос. Его администрация стала предоставлять дополнительные ресурсы и американский опыт, чтобы внедрять современные агротехнические приемы и технологии. Основная тема этих разработок всегда была одинаковой: добыть из-под земли воду для орошения и улучшения производства. Министерство сельского хозяйства отправило группу сельскохозяйственных консультантов (снова под руководством Твитчелла), чтобы получить всестороннее представление, где и в каких количествах имеется вода, и сколько ее можно пустить в дело. Рекомендации были такими: откачивать грунтовые воды и заниматься «мелиоративными» проектами – иными словами, рецепт запада Соединенных Штатов, примененный к Саудовской Аравии. К тому моменту выплаты, которые государство получало за нефть, стали достаточно большими, чтобы финансировать развитие сельского хозяйства. Технический опыт персонала ARAMCO добавил недостающую инфраструктуру; были решены вопросы с финансовыми и техническими аспектами модернизации. Однако политика – другое дело.

В феврале 1945 года, сразу после Ялтинской конференции, Франклин Делано Рузвельт принял трех лидеров региона на крейсере USS Quincy на Большом Горьком озере в Египте у Суэцкого канала. Первым на борту появился египетский король Фарук. Затем в тот же день – Хайле Селассие из Эфиопии. Потом президент принял короля Абдул-Азиза Ибн Сауда. Примечательно, что вместе с Фаруком и Селассие был и правитель Саудовской Аравии. Эта территория традиционно находилась в сфере влияния Британии, однако найденная Твитчеллом нефть поменяла все расчеты, и стало ясно, что король оказался в приоритетном положении. Британцы пытались убедить Ибн Сауда, что следует держаться их, потому что американцы после войны вернутся в Западное полушарие; Саудовская Аравия должна оставаться в зоне фунта стерлингов с Королевским военно-морским флотом и армией в качестве партнеров и защитников. Со своей стороны, Рузвельт верил в раздел Ближнего Востока: иранская нефть должна оставаться интересом британцев, Кувейт и Ирак следует поделить, а вот Саудовская Аравия – это американское дело.

В свою очередь, Ибн Сауд хотел, чтобы Америка продолжала играть важную роль в стране, чтобы уравновесить существенное влияние Великобритании в этом регионе. И было понятно, что громадные запасы нефти в Саудовской Аравии в любом случае делают ее стратегически важной страной. Итак, король Абдул-Азиз Ибн Саид плыл по Большому Горькому озеру, сидя на позолоченном троне на палубе американского эсминца USS Murphy в окружении своей охраны и стада овец, взятых по такому случаю на борт[87].

Рузвельт и Ибн Саид общались пять часов. После продолжительного и безрезультатного обсуждения палестинского вопроса президент обратился к проблеме сельского хозяйства. Он понимал, что в новом государстве, пытающемся установить свой суверенитет, лидер обязательно будет думать о поддержке аграрной отрасли. Саудовская Аравия могла по-настоящему развивать свое сельское хозяйство только в том случае, если бы придерживалась какой-то модели развития, а не просто обладала техническими методами для добычи воды. К этому времени Рузвельт считал, что опыт Администрации долины Теннесси оказался выдающейся моделью развития, ориентированного на воду, и что Саудовской Аравии следует извлечь пользу из этого.

Никто никогда не узнает, могла ли «Демократия на марше» Лилиенталя напрямую повлиять на развитие Саудовской Аравии. Как-то Рузвельт сказал тогдашнему министру труда Фрэнсису Перкинсу, что, покинув свой пост, посвятит себя тому, чтобы распространить модель TVA на Ближний Восток и в другие страны, поскольку такая ориентированная на воду модель развития может привести к прогрессу. В Ялте он предложил Сталину, чтобы TVA стала моделью для послевоенного восстановления экономики Европы. Даже план Маршалла некоторые описывали как «европейскую TVA». Система TVA стала настолько популярной, что превратилась в инструмент международных отношений, приведя, например, к освоению Меконга как регионального проекта. Как говорил Лилиенталь, существуют «тысячи рек», подобных Теннесси, которые могут извлечь из нее уроки.

Рузвельт умер на своем посту через два месяца после встречи с Абдул-Азизом ибн Саудом и не дожил до момента, когда идея TVA закрепилась в остальном мире. Ибн Сауд скончался в 1953 году, ему наследовал его сын Сауд. Однако влияние этого разговора было весьма длительным, поскольку мировая экономика перестраивалась вокруг отношений между едой и нефтью.

Вера Рузвельта в силу примера TVA в конечном счете оправдалась. Во время второй инаугурационной речи Гарри Трумэн объявил о своей стратегии «четвертого пункта», где Соединенные Штаты обязались использовать свои научные и промышленные достижения для помощи развивающимся странам. TVA – главное наследие «Нового курса» Рузвельта – оказалась американской теорией модернизации. Она станет доминировать во второй половине XX века.

Глава 17. Холодная война

РОСТ В УСЛОВИЯХ КОНКУРЕНЦИИ

После Второй мировой войны Соединенные Штаты стали доминирующей экономической и военной державой. Бреттон-Вудское соглашение 1944 года зафиксировало курсы обмена, превратив США в мирового банкира. Капитал страны можно было использовать по всему миру в качестве инструмента развития, и его часто вкладывали в водную инфраструктуру. С помощью таких программ, как план Маршалла, Соединенные Штаты надеялись оказывать финансовую поддержку во время восстановления не только для обеспечения лояльности, но и для стимулирования расширения рынков сбыта для своих товаров и повышения производительности своих поставщиков.

Однако в 1946 году Черчилль заметил, что «через континент от Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике опустился железный занавес». Подъем Советского Союза создал серьезный политический раскол, и Европа поделилась пополам. В своей речи 9 февраля 1946 года Сталин прославлял победу Советского Союза во Второй мировой войне как свидетельство жизнеспособности советского государства, заявляя, что она подтвердила систему пятилетнего планирования. Холодная война стала битвой между двумя экономическими и политическими системами, возникшими в результате Второй мировой войны. Битва должна была затронуть и воды планеты, что в итоге ускорило беспрецедентную трансформацию ландшафта.

В соперничество вовлекались уже индустриализированные страны, которые часто извлекали выгоду из инвестиций, предоставляемых в обмен на лояльность. Например, Италия была важным союзником Америки, однако с учетом самой крупной коммунистической партии за пределами Восточного блока она также представляла существенный риск для американской стратегии сдерживания по отношению к Советам. В результате американцы щедро предоставляли деньги. Италия пользовалась такой поддержкой, но вместо того чтобы стимулировать спрос на американскую продукцию, сделала ставку на экспорт товаров собственной обрабатывающей промышленности, что, в свою очередь, ускорило освоение водных ресурсов.

Бо́льшая часть промышленной инфраструктуры Италии, особенно гидроэнергетика, практически не пострадала от войны. Промышленные объекты находились в основном на севере, вдали от Готской линии, отделявшей оккупированную немцами Италию от вторжения союзников с юга. С другой стороны, многие ближайшие рынки Италии – Франция, Германия – оказались полностью уничтожены ковровыми бомбардировками и вторгнувшимися армиями. Италия была готова производить, а остальная Западная Европа – покупать. Поскольку европейский рынок угля оставался разрушенным, а его поставкам из Великобритании мешала деятельность профсоюзов, Италия воспользовалась предоставленными возможностями, инвестировав в развитие гидроэнергетики. За время после окончания войны до 1960 года мощности гидроэнергетики удвоились, а это привело к тому, что промышленное производство и экономические показатели стали одними из лучших в западном мире. На протяжении большей части 50-х и 60-х годов экономика росла более чем на 5 % в год, что является одним из высочайших показателей в мире. Многие описывали это как «итальянское экономическое чудо». Успех, казалось, двигался по рекам страны.

Италия частично была уже индустриализирована – холодная война принесла ускоренное финансирование. Однако главной историей того периода были события в Азии и Африке: многие страны обрели независимость в результате краха старого империалистического порядка. В течение трех десятилетий новые независимые государства стояли перед проблемой, как встать на путь индустриализации. Экономическая ортодоксальная доктрина Харрода – Домара, подкрепленная примером таких стран, как Италия, казалось, поддерживала подход к водно-ориентированным инвестициям как способу стимулирования промышленного производства; однако бедным странам это мало что давало, поскольку они могли предложить маленький возврат капитала. Но все же решение этой проблемы, похоже, снова вело к воде. Экономист Артур Льюис предположил, что в бедных странах можно перенаправить огромное количество рабочей силы из сельского хозяйства в капиталоемкий промышленный сектор, чтобы увеличить норму прибыли. Повышение прибыли увеличивает норму сбережений, что приведет к замкнутому положительному циклу дальнейшего инвестирования. В конечном счете эта теория не оправдалась на практике, но тем не менее она десятилетиями определяла подход к экономическому развитию. Льюис писал, что «ни одна страна не сможет не развиваться, если у нее есть хорошее правительство, достаточное количество осадков и разумная система среднего образования». Многие страны, пытавшиеся вырваться из бедности после Второй мировой войны, находились в тропиках, где «достаточное количество осадков» на самом деле означало огромную массу воды, распределенную неравномерно и поступающую хаотически. Если сельскохозяйственный сектор собирался внести свой вклад в рост экономики и высвободить рабочую силу для промышленности, то необходима была инфраструктура для сбора, транспортировки и регулирования воды. Это станет рассказом об Индийском субконтиненте и Африке.

На карте стояло больше, чем экономический рост и форма ландшафта. В 1957 году Карл Виттфогель, один из виднейших социологов-марксистов своего поколения, основатель Франкфуртской школы и специалист по Китаю, написал книгу «Восточный деспотизм. Сравнительное изучение тотальной власти». Соревнование между тоталитарными коммунистическими режимами Востока и капиталистическими обществами Запада он истолковал как сражение, движимое ландшафтом. Виттфогель считал, что некоторые общества были водными, поскольку их экономика зависела от управленческого подхода к «крупномасштабному контролю воды, осуществляемому правительством». Он обновил и расширил представления Маркса об азиатском способе производства[88].

Виттфогель находился под сильным влиянием социолога Макса Вебера, который также писал о Китае, хотя никогда там не был, и сосредоточил внимание на переходе страны от феодализма к централизованной власти. Виттфогель принял веберовский анализ китайского чиновничества как инструмента власти и утверждал, что слабость тоталитарных коммунистических режимов заключалась в удушающей природе их мощной бюрократии, необходимой для управления крупномасштабной водной инфраструктурой. Он полагал, что общественное развитие определяется условиями окружающей среды: это «диалектика географического положения».

Если рассматривать «Восточный деспотизм» как труд по социологии, то он не выдержал испытания временем. Однако книга была неожиданно успешной, спровоцировав споры, породившие ручейки полемики. Важно отметить, что несмотря на расхождения по поводу базового детерминистского тезиса, в труде автор уловил важный момент: в ландшафте можно увидеть архитектуру государства, его структуру и лежащую в основе политическую философию. Физически это проявлялось в том, как государство предпочитает обращаться со своими водными ресурсами. И советская коммунистическая система, и американская капиталистическая система сделали столпами своего успеха мелиорацию, ирригацию и гидроэнергетику. Таким образом, в гонке за освоением мирового ландшафта на кону стояло превосходство политической системы.

Послевоенный мир стал сценой, на которой разыгрывались многие преобразования – от создания крупнейшей демократии в мире до погружения в хаос советского режима, от разработки первого послевоенного совместного использования водных ресурсов до падения старой империи. Во всех случаях демонстрировалась не только экономическая ценность водной инфраструктуры, но и ее политическая ценность.

БОЛЕЗНЕННЫЙ РАСКОЛ

Холодная война разделила мир. Одна из самых уязвимых линий разлома находилась в самом сердце Азии, будучи привязанной к первым и наиболее весомым актам независимости послевоенного периода, которые ознаменовали конец старого мира и начало нового.

Это разделение стало неожиданностью. Решение Пакистана и Индии идти разными путями появилось в последний момент, при самом издыхании Британской Индии. Более изоляционистская Мусульманская лига, во главе которой стоял Мухаммад Али Джинна, и индийская сторона во главе с Джавахарлалом Неру не смогли преодолеть растущие разногласия. Когда 18 июля 1947 года Закон о независимости Индии разделил две страны, все случилось слишком быстро. Нерешенным оставался раздел Инда, самой важной реки в стране. В частности, на кону стоял вложенный капитал, который британцы оставили в крупнейшей ирригационной системе на планете.

Империя поручила поиск решения сэру Сирилу Рэдклиффу. Сэр Сирил никогда не бывал в Индии, однако этот юрист исполнял различные доверенные задания, а во время войны работал генеральным директором министерства информации. Британцы полагали, что он будет беспристрастен по отношению к обеим сторонам, и назначили его председателем комиссии по определению границ Пенджаба.

Прокладывая границы между двумя странами, сэр Сирил прекрасно осознавал, какое влияние окажет этот раздел на ирригационную систему. Он пытался убедить Неру и Джинну управлять ею совместно. Ничего не получилось: такое объединение противоречило их представлениям о национальной идентичности. Время поджимало, и Рэдклифф провел границу с помощью неточных карт, которые слабо передавали реалии. Она проходила через бассейн Инда, разделяя большую часть его притоков. Индия получила истоки и верховья реки, Пакистан – большую часть поймы. Это произошло 15 августа 1947 года.

Инд отличается от других рек, стекающих с Тибетского плато. Во время зимы западное высотное струйное течение смещается к югу с равнин России и врезается в плато на пересечении горной системы Гиндукуш (между Пакистаном и Афганистаном) и собственно Гималаями. Его погодные системы приносят примерно треть годового количества осадков в Северной Индии и Пакистане – в основном в виде снега. Ледники и таяние снегов дают Инду примерно в полтора раза больше воды, нежели дожди. На деле большая часть бассейна реки засушливая, поскольку получает менее 500 миллиметров осадков в год.

Любое экстенсивное сельское хозяйство в районе Инда требует той или иной формы ирригации. Самой распространенной формой в течение нескольких тысяч лет – с начала Хараппской цивилизации до появления британцев – было орошение с помощью разливов. К 1947 году Индия располагала крупнейшей ирригационной системой в мире: отдельные каналы достигали размеров Потомака или Темзы. Система была чудом гидротехники, но кошмаром для политики. При разделе Индия могла претендовать только на 2 из 10,5 миллиона гектаров орошаемых земель в системе каналов Инда. Большинство районов бассейна, которые требовали освоения, находились в Индии. Таким же перекошенным выглядело распределение водных ресурсов: 78 кубических километров воды отошло Пакистану и всего 10 – Индии. В пересчете на гектар в Пакистане оказалось на 50 % больше воды, чем в Индии, которой приходилось распределять воду Инда гораздо экономнее.

Система каналов оказалась не такой неделимой, как можно было ожидать. Продолжать работу в обычном режиме могли 133 канала в Пакистане и 12 – в Индии. Поэтому раздел, казалось, не затронул примерно 95 % орошаемой площади. Однако те несколько каналов, что требовалось поделить, стали огромной проблемой. Индия унаследовала Мадхопурскую плотину и верхнюю часть Проекта долины реки Сатледж – в частности, Фирозпурскую плотину. Вода от Мадхопурской плотины шла через Верхний канал Бари-Доаб в реку Биас и в итоге – в Сатледж. От Фирозпурской плотины в сторону Пакистана тянулся канал Дипалпур. В результате сложилась такая ситуация, что перекрытие этих двух каналов привело бы к закрытию Проекта долины реки Сатледж, который большей частью располагался в Пакистане.

Про использование воды в пограничном соглашении Рэдклиффа ничего не говорилось. Он считал, что какое-то соглашение потребуется (хотя бы для управления гидроузлом в Фирозпуре), однако это не входило в его полномочия. Когда появилось решение пограничной комиссии, стало ясно, что соглашения о воде не хватает. Главные инженеры Западного и Восточного Пенджаба договорились об однолетнем «договоре о сохранении статус-кво» на канале Бари-Доаб и в Фирозпуре. Распределение воды в этих двух точках было заморожено до 31 марта 1948 года. Но 1 апреля 1948 года Индия остановила поток воды. Каналы, пересекающие линию раздела, высохли.

В ретроспективе это кажется односторонним решением нового правительства Восточного Пенджаба. Возможно, этот акт был больше направлен в сторону Дели, чем Пакистана: в Восточном Пенджабе доминировали сикхи при индуистском большинстве в Конгрессе. Как бы то ни было, это закрытие стало национальным актом, который Неру впоследствии защищал, понимая, что он будет иметь большое международное значение.

На пакистанской стороне водный кризис 1948 года подпитывал националистическую риторику. Из-за остановки воды прекратилось орошение; опасность приняла национальный масштаб. Страна быстро предприняла попытки возобновить подачу, проложив каналы в обход индийских плотин, которые забирают воду выше. Однако было ясно, что Индия может нанести ответный удар, также переместив управление водой вверх по течению. Требовалось решать вопрос с помощью переговоров. Пакистан пытался утверждать, что у него есть исторические права на существующие потоки, однако Индия их не признавала.

Проблемы 1948 года разрушили доверие между двумя странами. Справиться с ситуацией можно было только посредством скоординированной замены инфраструктуры: Восточный Пенджаб медленно сокращает поток воды в Пакистан, пока тот строит новые каналы.

Первым большим шагом Индии в установлении контроля над Индом стало создание комплекса Бхакра-Нангал, включавшего первое водохранилище на Инде. Неру называл плотины, подобные Бхакре, «храмами новой Индии», прямо связывая национальную идентичность с Восточным Пенджабом и его водной инфраструктурой. Эта плотина стала не только заявлением государственной власти, но и заявкой на Инд. Проект подразумевал полный контроль Сатледжа и оказывал серьезное влияние на лежащую ниже по течению пакистанскую провинцию Синд.

Если до разделения были какие-то надежды на совместное управление, то события 1948 года сделали его невозможным. В момент раздела никто не ожидал такого отсутствия ясности на границе. Поспешность проведения границы и отсутствие контроля привели к массовым паническим миграциям. Всего за несколько месяцев переселились примерно 15 миллионов человек – крупнейшая миграция XX века. И без того распространенное межобщинное насилие, преследовавшее конец Британской Индии, добавило к миграции длинный хвост жертв. Оценки разнятся, но вполне возможно, что в результате массовых убийств и этнических чисток погибло от одного до двух миллионов человек. Идея совместного соглашения об управлении рекой не смогла пережить такую катастрофу.

Деление системы потребовало от инженеров обеих сторон создать отдельные национальные концепции и отдельные механизмы водной безопасности, основанные на масштабных инвестициях в водную инфраструктуру в бассейне Инда. Напряжение между доминированием границы и единством водной системы будет впоследствии терзать обе страны. Оно создало трещину в Гималаях. При этом место для трещины было едва ли не самым опасным: Пакистану и Индии приходилось вести свои хрупкие переговоры в окружении Афганистана, который больше века располагался на передовой линии конфликта между русским и британским империализмом, Советского Союза, Китая и Соединенных Штатов, которые все сильнее тревожились за регион, находящийся в растущей тени сталинского экономического роста.

ВОДНАЯ МЕГАЛОМАНИЯ[89]

Со стороны советский блок действительно вызывал беспокойство. Экономическая политика Сталина, контрастировавшая с гигантскими амбициями, казалось, поддерживает идею, что водная инфраструктура является полем битвы за доминирование, как указывал Виттфогель несколько лет спустя. Если смотреть назад, водная инфраструктура всегда была мощным инструментом пропаганды, и Сталин считал обязательным использовать ее для этой цели. Но в те времена это, должно быть, казалось неизбежным планом для планирования роста.

Новая гидроэнергетика, безусловно, входила составной частью в сталинские планы. Часть его наследия – строительство Красноярской ГЭС на Енисее с установленной мощностью в 6 гигаватт или создание не менее колоссальной Братской ГЭС на Ангаре. В сталинское время появились также одни из самых бессмысленных сооружений в человеческой истории. В «Архипелаге ГУЛАГ» Солженицына ярко описан 227-километровый канал между Балтийским и Белым морями, прорытый узниками ГУЛАГа сквозь гранит. Он был бесполезен, недоработан и пронизан ошибками проектирования. Прежде всего, глубины канала не хватало для тех морских судов, для которых он был предназначен. Однако цель заключалась не столько в пользе, сколько в пропаганде режима.

Особо беспокоил Сталина хлопок. Эта культура производилась в Средней Азии со времен царского режима. Хотя Вторая мировая война практически не затронула Среднюю Азию, производство хлопка пострадало. Ирригационную инфраструктуру не обслуживали, а производительность снизилась из-за потерь рабочей силы и нехватки техники. Но, в отличие от продуктов питания, хлопок был промышленным товаром. Для Советского Союза это оказался важный элемент индустриализации: хлопок требовался везде – от масел до одежды, от лаков и пластмасс до бумаги, от шин до взрывчатых веществ. Он являлся также самой очевидной культурой для государственных инвестиций, поскольку процесс выращивания можно механизировать и подключить к военно-промышленному комплексу.

Сталин также рассчитывал, что коллективное сельское хозяйство будет самообеспечиваться хлопком. Он был фактически одержим получением хлопка из Средней Азии. Между 1946 и 1954 годами производство хлопка на орошаемых землях увеличилось на 170 %. Огромные средства вкладывались и в расширение ирригации, и в улучшение производительности. Возделывание и уборка хлопка были механизированы, выращивание этой культуры расширялось за счет продовольственных товаров и зерновых. В то время как к 1952 году сельскохозяйственное производство в целом упало, хлопок продолжал свой рост. К 1954 году его объемы удвоились по сравнению с 1940 годом. Это было масштабное мероприятие по переселению на принудительные работы в суровых условиях. Для координирования и вывода производства на новый уровень появилось даже министерство хлопка, однако, несмотря на все эти усилия, СССР так и не достиг производственных мощностей Соединенных Штатов.

Одна из самых необычных попыток ландшафтной инженерии произошла, когда Сталин издал указ о борьбе с засухой и повышении плодородия и продуктивности путем восстановления лесов на 6 миллионах гектаров земли[90]. Деревья высаживали в основном в виде лесополос вдоль рек и по периметру хозяйств. Так предполагалось защитить землю от ветра, удерживая влагу и смягчая климат.

Лесонасаждение было любимым делом у автократов первой половины XX века. Герман Геринг, назначенный в 1934 году имперским лесничим (рейхс-форстмейстером), начал национальную программу лесонасаждений. То же самое делал Муссолини со своими чернорубашечниками в Национальной лесной милиции. Сталин распорядился о посадках лесов для преобразования степных ландшафтов юга Украины и юга европейской части России. Эта программа известна как «Сталинский план преобразования природы». Крупные вложения были сделаны также в водную инфраструктуру, включая колоссальные гидроузлы в Куйбышеве и Сталинграде на Волге[91], а также три крупных канала: Главный Туркменский, Южно-Украинский и Северо-Крымский. Работы охватили примерно 25 миллионов гектаров земли. Вместе их именовали «Великими стройками коммунизма». Сталин показал миру новые устремления в преобразовании ландшафта. Новообразованные независимые государства, особенно те, где руководили воспитанные Коминтерном революционеры, смотрели на советскую модель как на рецепт безудержного промышленного роста.

После смерти Сталина от плана в значительной степени отошли. Пришедший к власти Хрущев стал критически относиться к опыту коллективизации. В 1953 году он отметил, что результаты оказались неудовлетворительными, и эффективность хозяйств повысилась незначительно. Однако наследие Сталина задало направление движения, несмотря на такое понимание. При Хрущеве, а потом при Брежневе была распахана практически вся доступная земля, а сельское хозяйство перешло от коллективизации к современному государственному аграрно-промышленному комплексу.

За следующие тридцать лет мелиорация и ирригация затронет около 30 миллионов гектаров территорий. Хозяйства были настолько неэффективными, что, несмотря на увеличение подаваемой воды, производство не увеличивалось. Поддавшись непоколебимой вере в силу современного планирования, советские лидеры медленно вели страну к краху.

ЛИЛИЕНТАЛЬ ПУТЕШЕСТВУЕТ

Подъем географически интенсивной советской модели в самом центре Азии вызывал серьезное беспокойство у американских политиков. В 1951 году Дэвид Лилиенталь отправился в путешествие по Индии и Пакистану от имени журнала Collier’s. Он действовал в частном порядке, но не был обычным туристом. После ухода из Администрации долины Теннесси он возглавил Комиссию по атомной энергии и несмотря на то что занимался теперь консультациями, по-прежнему сохранил хорошие политические связи. Во время своей поездки в 1951 году Лилиенталь особенно беспокоился по поводу Джамму и Кашмира.

На момент раздела Британской Индии княжество находилось под властью махараджи Хари Сингха. Он был индусом, но его премьер-министр Шейх Абдулла и большинство населения исповедовали ислам. При разделе мелкие княжества могли сами решать, к какой из сторон присоединиться или остаться независимыми. Сингх предпочел независимость, вообразив, что управляет гималайской Швейцарией. Однако в конце концов он присоединился к Индии, опасаясь восстания в преимущественно мусульманском округе Пунч к западу от Сринагара. В ответ мусульманские приграничные племена пуштунов вошли в Кашмир, и Сингх попросил помощи у премьер-министра Индии Джавахарлала Неру, который перебросил войска в штат. Регулярная пакистанская армия ответила собственным вторжением. Начались боевые действия. В конце концов благодаря вмешательству Совета Безопасности ООН заключили перемирие и провели линию прекращения огня.

В 1951 году фронтир региональной водной политики переместился на созданную линию контроля между Пакистаном и Индией. Лилиенталь понял, что в споре участвуют не только две страны: он затрагивал также Китай, Тибет и, самое главное, Советский Союз. Лилиенталь описывал Кашмир как «северные ворота коммунизма к огромным стратегическим материалам и людским ресурсам индо-пакистанского субконтинента и к Индийскому океану». Это был фронтир холодной войны.

Для Соединенных Штатов Индия стала новой возможностью влиять на этот регион, которую они упустили в Китае во времена Сэвиджа. Только что начался конфликт в Корее, который стал достаточно популярным на международной арене. Как и в Китае, в Индии проживала масса бедного населения. Риск индо-пакистанского конфликта был велик: если бы он перешел в религиозную войну, на помощь Пакистану пришел бы мусульманский мир, поэтому Индии требовалось найти союзников. Этим могли воспользоваться Советский Союз и Китай – предложить помощь в надежде на распространение коммунизма на субконтиненте. Возможность втянуть Индию в сферу влияния США, выведя ее за пределы влияния Советского Союза и коммунизма, выглядела слишком важной, чтобы ее упустить.

Лилиенталь понял, что основным источником напряженности между двумя странами было совместное использование воды для орошения. Он писал: «Никакая армия с бомбами и снарядами не сможет уничтожить территорию так, как можно уничтожить Пакистан, просто закрыв в Индии источники воды, которые поддерживают поля и жизнь населения Пакистана». Кашмир был актуальным вопросом в ООН, но, похоже, дискуссии о нем не учитывали тот факт, что здесь берут начало две трети всей воды, стекающей в Инд. На встрече с Лилиенталем пакистанский премьер-министр Лиакат Али Хан сказал ему, что Кашмир «похож на шапку на голове Пакистана. Если я позволю Индии держать эту шапку на нашей голове, то я всегда буду беспомощен перед Индией». Именно такие настроения составляли контекст конфликта.

Лилиенталь предложил решение. Он полагал, что на ирригацию уходит всего пятая часть воды Инда, остальное без толку стекает в Аравийское море. Если бы эту воду можно было пустить в дело, то удалось бы удовлетворить большую часть потребностей обеих стран. Можно признать нынешнее использование воды Пакистаном в обмен на то, что страна станет работать с Индией над совместным пользованием международной рекой. Проблема заключалась в том, как хранить ту воду, которая сейчас терялась в море. Лилиенталь предложил создать компанию по использованию вод Инда – Indus Engineering Corporation – «с совместным финансированием (и возможным участием Всемирного банка)», которая будет строить плотины в оптимальных местах на службе обеих стран. Такой план, «не политический, а функциональный», вполне можно было финансировать, потому что после строительства инфраструктуры территория становилась продуктивной, что позволяло выплатить все займы. И это снова была модель Администрации долины Теннесси.

ПАДЕНИЕ ИМПЕРИИ

В то время как проблемы водного ландшафта Индии и Пакистана втянули их в конфликт, который будет разгораться и остывать в течение десятилетий, по всему миру усиливалось стремление инвестировать в водную инфраструктуру. Участвовала даже Британия, пытавшаяся спасти свою рушащуюся империю. Ее последней надеждой была Африка.

Африка – огромный древний континент. На тысячи километров здесь простираются плато и высокие равнины, которые резко обрываются у побережья. Если сравнивать с другими материками, то гор тут меньше: Атласские горы на крайнем северо-западе, Эфиопское нагорье, Кенийское нагорье, горы рифта Альбертин и Ангольское плато. Это «водонапорные башни» Африки. Многие крупные реки начинаются там, где эти горы перехватывают снег и дожди, но затем они текут по обширным сухим или полусухим районам.

Колониализм поделил этот континент на отдельные доминионы, протектораты и колонии, совершенно не обращая внимания на географию. Государства постколониальной эпохи унаследовали эти границы. Это означало, что реки протекают через необычно большое количество стран, не имеющих выхода к морю, многие из которых обладают сухим климатом. Эта проблема стала еще более очевидной, когда континент охватило стремление к индустриализации.

После Второй мировой войны британцы поняли, что их время, возможно, истекает. Империю разрывал на части африканский национализм в лице Африканского национального конгресса, с одной стороны, и сегрегационистских белых африканеров Южной Африки – с другой. Под растущим давлением со стороны Соединенных Штатов и Советского Союза, которые стремились расширить сферу своего влияния на континенте, британцы предприняли последнюю отчаянную попытку возродить свою империю. В центре оказались инвестиции в водную инфраструктуру.

В 1953 году британцы объединили в Центрально-Африканскую Федерацию три колонии: Северную Родезию (современная Замбия), Южную Родезию (Зимбабве) и Ньясаленд (Малави). Эта федерация официально выступала за «мультирасовость» и партнерство, но в реальности представляла собой отчаянный и в итоге провальный эксперимент, направленный на то, чтобы не потерять ценные территории и минеральные ресурсы. По плану предполагалось дать власть и автономию белому меньшинству, что, как утверждалось, со временем расширит возможности для африканцев. Какое-то время у федерации наблюдались экономические успехи: инвестиции увеличились. Их центром была река Замбези.

Она меньше Конго и является самой крупной рекой в южной части Африки. Поскольку Замбези текла прямо через страны федерации, то неизбежно становилась главной целью развития. От истока до водопада Виктория на границе современных Замбии и Зимбабве река протекает по плоской вязкой местности, постепенно расширяясь. В этой части бассейна преобладают дамбо – болотистые бескислородные почвы, где не могут расти деревья. Это круглогодичный источник воды, покрытый высокими травами. Водопад Виктория, или Моси-оа-Тунья (что на местном языке значит «Гремящий дым»), сбрасывает воду реки в сторону ущелья Кахора-Баса, откуда Замбези, наконец, выходит на прибрежную равнину Мозамбика и направляется к морю.

Великобритания поняла, что этот колоссальный энергетический потенциал может дать электроэнергию, необходимую для медного пояса на севере Замбии; единственной альтернативой было использование тепловой энергии угля, доставляемого по железной дороге. Ставшая широкодоступной передача электроэнергии на большие расстояния по 330-киловольтным линиям открыла новые возможности: крупная гидроэлектростанция на Замбези могла бы передавать энергию на две тысячи километров с лишним – как до медного пояса на севере, так и до Хараре на юге. Так между водопадом Виктория и Кахора-Баса появилась гидроэлектростанция Кариба.

Построенная в 1955–1959 годах Кариба – арочная плотина с двойной кривизной; ее установленная мощность чуть менее 1,5 миллиарда ватт. Ожидалось, что выработка электроэнергии в федерации утроится; проект стал самой крупной разработкой 1950-х годов во всем мире. Это была смелая ставка на государственное развитие: проект должен был стать двигателем, который обеспечит электроэнергией промышленность Севера и Юга. Финансировали его частные инвесторы и Всемирный банк, а строили итальянские и французские специалисты.

Плотину открыли 17 мая 1960 года – досрочно и в рамках бюджета. Это представлялось большим успехом, вершиной послевоенных современных разработок. Возможно, архитекторы федерации обманывали себя, думая, что им удалось спасти империю. Однако проблемы, с которыми столкнулась плотина, оказались такими же огромными, как и она сама. Образовалось гигантское водохранилище, которое до сих пор является самым большим в мире по объему накапливаемой воды – 180 миллиардов кубических метров. Оно находится прямо на южной оконечности Африканского разлома – тектонически активной области, – а это означало, что колоссальный вес воды мог вызвать поверхностные землетрясения.

По первоначальному плану проектировщиков плотине было положено справляться с наводнениями такой высоты, что происходят раз в 10 000 лет. Однако информация о реке была скудной и недостоверной. В 1957 году во время строительства произошло самое крупное из зафиксированных наводнений, с максимальным расходом в 8000 кубометров в секунду, и это разбило в прах прогнозы и ожидания. Пришлось спешно повышать водосбросы. Еще одно внезапное наводнение следующего года привело к новому увеличению.

Водохранилище Кариба превратило засушливый ландшафт в водный. Эти перемены соответствовали эстетике белых переселенцев, но привели к принудительному переселению 57 000 представителей местного народа тонга и полностью разрушили все экологические процессы на площади в 5500 квадратных километров. На тот момент это оказалось самым быстрым и окончательным уничтожением экологии за одно действие в истории человечества. Плотина Кариба являлась попыткой объединить обширный ландшафт с помощью взаимосвязанной энергетической системы в надежде, что это автоматически обеспечит экономический рост и стабильность. Этого не произошло. По всей федерации раздавались призывы к независимости.

История воды в послевоенном мире – это история инвестиций. На строительство масштабной инфраструктуры повлияла холодная война. Несмотря на всю принципиальную конкуренцию между экономическими системами, их общие корни, лежавшие в XIX веке, гарантировали, что обе они были привержены водной модели развития. Обе стремились поставить водную среду на службу нации. Однако скрытая конкуренция между политическими системами означала, что развитие водных ресурсов не являлось нейтральным инструментом в руках государства. Через водную инфраструктуру государство раскрывало собственную базовую архитектуру. Власть находилась там, где принимались решения о ландшафте.

Глава 18. Великое ускорение

ПОИСК РЕШЕНИЙ

В разгар холодной войны роль «главного гидролога» взяли на себя Соединенные Штаты. Американское Управление мелиорации профессионализировало и расширило свои международные обязательства. Уже к 1953 году в его состав входило более ста сотрудников, консультировавших более двадцати разных стран.

Основным инструментом Соединенных Штатов становились их технические агентства, опыт которых базировался на сложной гидрологии Американского континента. Самым крупным получателем этой помощи был Индийский субконтинент.

После возвращения из Пакистана и Индии Лилиенталь опубликовал статью в журнале Collier’s. Если у кого-то когда-нибудь возникали сомнения в том, что идеи могут изменить ход истории, то эта может служить примером. Глава Всемирного банка Юджин Блэк прочитал статью и решил принять предложение.

Всемирный банк оказался в тупике из-за разделения стран. В совете директоров были представители и Индии, и Пакистана. Когда банк пытался предоставить ссуды Индии для строительства плотины Бхакра на Сатледже, возражал Пакистан. Против ссуды Пакистану на строительство плотины Котри на Инде возражала уже Индия. Приветствовалось все, что можно было сделать для разрешения конфликта. Блэк отправил премьер-министрам обеих стран письмо, предлагая содействие Всемирного банка, его технические советы и финансирование, обращаясь непосредственно к предложению Лилиенталя: проблему можно решить на «инженерной основе».

Предложение поступило вовремя: требовалось выбираться из тупика. На таких условиях Индия и Пакистан согласились начать переговоры. Консультантом банка был бывший руководитель инженерных войск США генерал-лейтенант Рэймонд Уилер, и, действительно, моделью для решения стали Соединенные Штаты и их география. Описывая Инд, член индийской делегации Ниранджан Гулхати сравнивал его с Колумбией. Сначала Уилер пытался создать интегрированный план, соответствующий тому, что имел в виду Лилиенталь. Не получилось. Чтобы достичь компромисса, в переговорах пришлось отклониться от унитарного видения, предложенного Лилиенталем.

В 1954 году появилась идея рассматривать реки по отдельным притокам[92]. Во время переходного периода следует построить каналы, которые будут подавать в Пакистан воду из западных рек, восполнив тем самым потерю рек восточных. Таким образом, делили реки, а не воду, то есть природу приводили в соответствие с политическими границами, а не наоборот. В целом идею приняли, а потом последовали долгие переговоры для поиска компромисса в деталях.

Было три существенных проблемы. Во-первых, Пакистан не верил, что систему доставки воды можно заменить простой переделкой водоводов – требовались еще какие-то водохранилища. Из-за этого система значительно трансформировалась. У Индии были опасения, в частности, потому, что пришлось бы взять на себя часть финансирования. Во-вторых, Индия хотела бы иметь возможность для ирригации в Джамму и Кашмире, для чего требовалось отвести часть западных рек. В принципе это тоже было согласовано, хотя и без указания конкретного количества отводимой воды. В-третьих, Индия желала иметь возможность развивать гидроэнергетику на всех реках, протекающих по ее территории. Однако Пакистан не хотел, чтобы Индия забирала себе то, что он считал своими реками. Стороны пришли к компромиссу: на западных реках можно ставить только русловые ГЭС – гидроузлы, не создающие больших водохранилищ. Запрещается создавать крупные хранилища воды в верховьях пакистанских рек.

В итоге Джелам и Чинаб и сам Инд отошли к Пакистану, в то время как Рави, Биас и Сатледж достались Индии. В 1960 году выделили средства для работ на Инде и Джеламе в сумме одного миллиарда долларов; примерно пятую часть внесла Индия. Всемирный банк организовал Консорциум помощи Пакистану, объединяя вкладчиков и учреждения, вносившие средства в этот фонд. Сложным оставался вопрос дополнительной ирригации и гидроэнергетики на индийской стороне пакистанских рек.

По этой причине в соглашении также указывался механизм разрешения споров. Сначала проблему пытается решить группа специалистов из Индии и Пакистана. Если это не удастся, страны могут обратиться к нейтральному эксперту, назначенному Всемирным банком или Международным арбитражным судом – в зависимости от характера разногласий.

В 1960 году после длительных переговоров фельдмаршал Айюб Хан и премьер-министр Джавахарлал Неру подписали Договор о водах Инда. При всех его несовершенствах он во многих смыслах стал настоящим памятником сотрудничеству. Примечательно, что договор прошел испытания временем, пережив конфликт 1965 года[93], предоставление независимости Бангладеш в 1971 году[94] и Каргильский конфликт 1999 года[95].

Договор о водах Инда доказал, что международные договоры – не просто слова на бумаге. Он привел к колоссальным физическим последствиям. На момент начала процесса вся система каналов, вплоть до строительства плотины Бхакра, могла полагаться лишь на резервы, которые обеспечивались снегом и ледниками Гималаев. После договора появились две дамбы, Мангла и Тарбела, девять каналов между реками и три дополнительных плотины; в результате река обслуживала две независимые страны.

Ирригационная система Инда была и остается поразительным человеческим достижением: она и сегодня является крупнейшей непрерывной ирригационной системой планеты. Она занимает площадь свыше 14 миллионов гектаров и включает водохранилища объемом примерно 22 миллиарда кубометров, 16 плотин, 12 каналов, соединяющих реки, два сифона[96] и 43 основных канала. Общая протяженность каналов – около 57 000 километров, что превышает длину окружности Земли по экватору. Воистину инфраструктура.

ЗАВОЕВАНИЕ ЛЬВА[97]

Быстрыми темпами продолжалось развитие инфраструктуры в Африке, и оно снова оказалось в первую очередь политическим инструментом на службе американской внешней политики. Первым пользователем стала одна из немногих стран материка, постоянно остававшихся независимыми, – Эфиопия. Впервые Рузвельт установил отношения с Хайле Селассие, когда того изгнали из страны во время войны. Он предложил американскую помощь в развитии – отчасти потому, что добивался использования Аддис-Абебы в качестве авиабазы в Африке для расширения американского транспортного бизнеса.

При Трумэне отношения между Эфиопией и США расширились, что свидетельствует о предполагаемой стратегической важности Африканского Рога – Сомалийского полуострова. В соответствии со стратегией «четвертого пункта» Трумэн предложил суверенной Эфиопии техническую помощь для развития сельского хозяйства страны. В 1954 году Хайле Селассие приехал в Соединенные Штаты; при этом он посетил некоторые инфраструктурные проекты, являвшиеся визитной карточкой развития США. Воображение Хайле Селассие захватили река Колумбия с плотиной Гранд-Кули и вечнозеленая Администрация долины Теннесси.

Поездка состоялась после исследования водных ресурсов Эфиопии, проведенного в 1953 году специалистами Управления мелиорации. Исследование, в частности, сосредоточилось на Голубом Ниле и реке Аваш. Аваш, одна из крупных рек Эфиопии, порождает большой водосборный бассейн, включающий части штатов Амхара, Оромия и Сомали. Она начинается на высоком плато неподалеку от Аддис-Абебы и течет в сторону региона Афар, впадая в соленое озеро Аббе у границы с Джибути. По реке располагались самые плодородные земли в стране, и в сочетании с относительно простым доступом к рынку через Аддис-Абебу это делало ее самым очевидным местом для вмешательства в экономическое развитие региона. Во время своей оккупации Эфиопии итальянцы уже начали строить гидроэлектростанцию на реке Акаки, притоке Аваша. После войны они были вынуждены выплачивать репарации в рамках Парижского мирного договора 1947 года и сделали это с помощью вклада в строительство гидроэлектростанции Кока на Аваше.

Цели итальянцев заметно отличались от американских. Итальянцы, а с ними и эфиопы, рассматривали освоение реки как ряд отдельных гидроэнергетических проектов. Напротив, персонал американского Управления мелиорации учел в работе макроэкономический аспект: их внимание сосредоточилось на развитии всего бассейна. Они не могли не заметить значительный ирригационный потенциал, который шел рука об руку с гидроэнергетическим. Цель освоения Аваша заключалась не просто в производстве электроэнергии, но и в распределении водных ресурсов для наиболее экономически продуктивного их использования.

В 1962 году по образцу TVA была создана Администрация долины Аваш (AVA). Идея проекта заключалась в полноценном развитии региона, построенном вокруг водных ресурсов долины, включая развитие гидроэнергетики, коммерческих моделей ирригации и прочих вспомогательных отраслей. Особенно привлекательным выбор Аваша делала железнодорожная линия до Джибути, по которой товары можно было доставлять на мировой рынок. Однако полное копирование американской модели без учета контекста стало причиной неприятностей.

Освоение реки подразумевало переселение народа афар – скотоводов, которые жили у Красного моря между Эритреей, Эфиопией и Джибути. Правительству потребовались земли, на которых те веками пасли скот. Полукочевой образ жизни афар был принципиально несовместим с той формой развития, в сторону которой двинулся район реки Аваш. Кочевничество афар противоречило идее сдачи определенной части своей территории под сельскохозяйственное производство. Их пастбища сократились, повысив уязвимость к засухе. Распределение выгод от договоров концессии также было весьма неравномерным, и неудивительно, что афар не были выгодоприобретателями. Как только наступила первая засуха, вспыхнул голод.

Проблема заключалась в том, что правительство навязывало модель модернизации существующему сложному историческому фону напряженности и структур власти, которые активно работали против согласованности и координирования. Эксперимент в долине Аваш оказался вопиющим примером, как можно неправильно понять опыт Соединенных Штатов. Несмотря на все свои недостатки, TVA являлась организацией, целью которой были жители долины Теннесси. Напротив, AVA была создана, чтобы обеспечить инфраструктуру и коммерческое сельское хозяйство, увеличивающее экспорт страны, и ее клиентом было центральное правительство, а не жители долины Аваш. То, что началось в виде моделирования американского опыта, превратилось в символ тоталитарного правления.

ВОДНАЯ НЕЗАВИСИМОСТЬ

Америка достигла пика своих знаний и опыта в области водной инфраструктуры в разгар холодной войны в Африке. Именно тогда новые независимые государства континента, освободившиеся, наконец, от оков колониализма, пытались разработать модели развития, которые вывели бы их на путь процветания. Националистические движения развивались в Африке с начала столетия. Писатели (например, Уильям Дюбуа) и политические деятели (например, Кваме Нкрума, Джомо Кенията и Джулиус Ньерере) готовились к переменам. Они собирались определять судьбу континента после Второй мировой войны.

Когда строилась плотина Кариба, британцы уже теряли контроль над своими отдаленными территориями. С независимостью Индии размер империи уменьшился вдвое. После войны костяшки домино стали падать одна за другой: первой стала Гана в 1957 году, потом Нигерия в 1960, Сьерра-Леоне и Танганьика в 1961, Уганда в 1962, Кения в 1963 году. Наконец, в 1963 году была распущена Центрально-Африканская Федерация. К 1964 году независимыми стали и Замбия, и Малави. 11 ноября 1965 года белые националисты захватили власть в Южной Родезии, провозгласив независимость. Британская империя в Африке исчезла. Группа новых стран должна была ответить на вопрос, как лучше всего обеспечить будущее своим народам.

Теперь вокруг гидроузла Кариба появились границы, и плотина стала источником как напряженности, так и сотрудничества – сначала между Замбией и Родезией, а потом и Зимбабве. Британцы планировали построить первую электростанцию проекта на южном берегу реки ради индустриализации Южной Родезии. Когда Родезия в одностороннем порядке объявила о провозглашении независимости, Замбия очутилась в сложной ситуации. Ее медная промышленность полностью зависела от электроэнергии, поступающей от плотины. Во время послевоенного бума спрос на электроэнергию рос, так что Замбия решила построить гидростанцию на реке Кафуэ – крупнейшем притоке Замбези, а не продолжать строительство того сооружения, которое по первоначальному плану должно было стать северным узлом (его достроили значительно позже – только в 1977 году).

В основе отношений между двумя странами оказалась борьба за дележку огромных ресурсов Замбези. Во второй половине 1970-х годов потребление электроэнергии снизилось и в Замбии (упали мировые цены на медь), и в Родезии (там велись боевые действия, которые в итоге привели к созданию независимой Зимбабве в 1980). К тому времени уже Замбия поставляла энергию своему южному соседу, а не наоборот – причем в таких количествах, что электроэнергия стала вторым по величине экспортным товаром после полезных ископаемых. Дело в следующем: сложность высокотехнологичного проекта, основанного на водной инфраструктуре, заключается в том, что его успех полностью зависит от определенного организационного контекста. Одна и та же технология при разном контексте может легко превратить успех в провал.

Однако в то время когда доминирующим подходом в планировании водных ресурсов был американский, большинство ориентированных на независимость антиимпериалистических движений в Африке вдохновлялись социализмом. Поворотной точкой был пятый Панафриканский конгресс в Манчестере в 1945 году, когда панафриканское движение, которое до Второй мировой войны было в основном движением элиты и интеллектуалов, полностью приняло социализм. Слияние национализма и марксистской социалистической идеологии распространило марксизм-ленинизм по всей Африке. Многие революционеры, например Кваме Нкрума в Гане, с удовольствием восприняли модель плановой экономики. Плотина Кариба – технология, а не организационная схема – спровоцировала переход всего континента на гидроэнергетику. Движение за независимость обратилось к этой технологии, базируясь на опыте Соединенных Штатов и Советского Союза.

В своей книге 1961 года «Я говорю о свободе» Нкрума, первый премьер-министр и президент Ганы, писал: «Хотя большинство африканцев бедны, наш континент потенциально очень богат. <…> Что касается энергии, которая является важным фактором любого экономического развития, то Африка располагает более чем 40 % потенциальной гидроэнергии мира – по сравнению с 10 % в Европе и 13 % в Северной Америке. Но пока используется менее одного процента. Это одна из причин, почему в Африке наблюдается парадокс бедности посреди богатства и скудости посреди изобилия». И снова путем к процветанию должна была стать сила рек.

В качестве опытного экономического советника Нкрума пригласил Артура Льюиса. Как и у других лидеров континента, центральным элементом в планах развития страны у Нкрумы была плотина – гидроэлектростанция Акосомбо на реке Вольта. С самого начала Нкрума и Льюис спорили об этом проекте. Оба считали, что у него есть потенциал, однако Нкрума смотрел на политическую ценность передового проекта. Льюис же, в соответствии с той моделью экономического развития, которую отстаивал, считал, что дешевая электроэнергия без инвестиций в импортозамещающие отрасли, которые могли бы дать работу множеству людей, приведет только лишь к капиталоемкой индустриализации, благоприятствующей иностранному капиталу. В конце концов, как это часто случается, победил политический расчет, и Льюис покинул страну.

Аналогичным образом, обсуждавшееся тогда же строительство плотины Инга на реке Конго могло бы стать наследием Патриса Лумумбы, первого премьер-министра независимого Конго, если бы он пережил переворот Мобуту Сесе Секо. В начале XX века в ходе американского исследования возможностей коммерческой гидроэнергетики оказалось, что водопад Инга обладает громадным потенциалом. Инга – это серия порогов и стремнин на 30-километровой спускающейся кривой, где русло идет по двум сторонам треугольника. Река сужается, падает примерно на 270 метров на протяжении 350 километров и делает резкий поворот вправо на последних 90 метрах или около того. Уникальность места в том, что две стороны этого изгиба можно соединить и использовать для производства огромного количества гидроэлектроэнергии без необходимости прибегать к созданию крупного водохранилища, поскольку выше течение Конго стабильно. Потенциал этого места колоссален: примерно в 20 раз больше, чем у плотины Гувера, самой большой на планете. При этом место расположено недалеко от устья реки, в удобной близости от производства и порта.

Американскому предпринимателю Эдгару Детвилеру удалось убедить Патриса Лумумбу подписать договор на проект «Гранд-Инга». Однако под давлением других африканских стран Лумумба отступил, а затем погиб в результате переворота Мобуту. Позже появилась плотина Кахора-Баса в Мозамбике. Середина шестидесятых и начало семидесятых ознаменовались пробуждением гидроэнергетики на континенте. Но это случилось уже на исходе игры. Богатые страны уже разочаровались в этой технологии, и энергетический сектор стал переходить на нефть.

ВОДНАЯ ПУСТЫНЯ

Бесспорное международное лидерство Соединенных Штатов в сфере планирования водных ресурсов нашло наивысшее воплощение в пакистанском Инде. В 1961 году президент Айюб Хан приехал в Вашингтон к президенту Джону Кеннеди. Белый дом предполагал, что пакистанскому лидеру хотелось бы, чтобы Кеннеди продолжал эйзенхауэровскую политику военной помощи, основанную на идее, что Пакистан является линией обороны от Советского Союза. Однако Кеннеди назначил американским послом в Индии Джона Кеннета Гэлбрайта, и близкий к Неру Гэлбрайт знал, что военная поддержка Пакистана неизбежно приведет к тому, что Индия захочет того же. Это спровоцирует гонку вооружений и эскалацию конфликта в Кашмире. Получалась бомба замедленного действия в сердце коммунистической Азии. Этого требовалось избежать. Но если нельзя дать оружие, то что можно?

Кеннеди обратился за консультацией к Джерри Визнеру, председателю его научно-консультативного комитета, который работал в Массачусетском технологическом институте. Так случилось, что в 1961 году Массачусетскому технологическому институту исполнилось сто лет, и на юбилее должен был выступить пакистанский физик Абдус Салам, который одновременно был советником по науке правительства Пакистана. Визнер председательствовал на встрече, где обсуждалась наука развивающихся стран, там же присутствовал и Салам.

Во время одной из презентаций Салам оживленно дискутировал с Патриком Блэкеттом, английским физиком, который был руководителем Салама в Имперском колледже Лондона и советником Джавахарлала Неру. Блэкетт утверждал, что все технологии, необходимые развивающимся странам, можно найти в «мировом супермаркете науки». Нужно просто найти и получить. Салам решительно возражал. Он считал, что нужно уметь читать этикетки на таких «продуктах в супермаркете науки». В качестве подтверждения своей точки зрения он привел пример Инда в Пакистане. Из-за засоления и заболачивания бассейн потерял примерно полмиллиона гектаров земли. Проблема была не только в технологии. Требовались умения, понимание и – самое главное – внимательное изучение.

Визнер увидел здесь свой шанс. После заседания он поговорил с Саламом. Возможно, был смысл предложить помощь Айюб Хану и правительству Пакистана именно в этом вопросе. Салам согласился. В тот же вечер Визнер позвонил Кеннеди и предложил сформировать группу под руководством Роджера Ревелла, ученого, который участвовал в различных правительственных проектах. На следующий день Ревелл, Визнер и Салам встретились в Вашингтоне, чтобы сформулировать план.

Ревелл собрал группу примерно из двадцати человек, включая Гарольда Томаса-младшего из отделения прикладных наук Гарварда. Томас был директором водной программы Гарварда, которая недавно применила к проблемам водных ресурсов системный анализ и методы линейного программирования. Вычислительные методы оказались важными для решения задачи. Рабочая группа несколько раз ездила в Пакистан, посетив Пенджаб и Синд.

Ревелл рассказывал о полете над этим ландшафтом и увиденном опустошении: «Соль на поверхности, лежащая как снег, и поселения на сетке каналов, тут и там заброшенные, как отверстия в перфокарте». Территория в Западном Пенджабе, подверженная сильному заболачиванию и засолению, составляла, вероятно, два с половиной миллиона гектаров, при этом ежегодно увеличиваясь на 20–40 тысяч гектаров. В Верхнем Синде было сильно засолено минимум 400 000 гектаров из полутора миллионов гектаров орошаемых земель. Еще 400 000 гектаров земель, слишком соленых для возделывания, имелось в Нижнем Синде.

Проблема была достаточно ясной. До внедрения ирригации уровень грунтовых вод достигал поверхности только вблизи рек. Постройка британцами крупномасштабной ирригационной системы на равнинах Инда вызвала просачивание из земляных каналов. При распределении воды по каналам примерно 40 % возвращалось в землю. Поскольку уклон Инда невелик, горизонтальный сток идет медленно, и вода скапливается под землей. Ирригация стала новым источником подземных вод. За сто лет водоносный горизонт заполнился. Вода добралась до поверхности снизу. Пакистан превращался в водную пустыню.

Относительно простым было и решение проблемы. Требовался вертикальный дренаж: если вода не может перемещаться в сторону, ее необходимо откачивать и возвращать в поверхностную систему. Для этой цели в Пенджабе уже использовали трубчатые колодцы, но вычисления Томаса показали, что такие конструкции осушают слишком малые площади. Скорость, с которой вода возвращалась со всех сторон, зависит от периметра области, где производится откачка.

С другой стороны, скорость испарения (скорость ухода поверхностной воды в атмосферу) зависит от размеров территории. Поскольку при увеличении участка отношение его площади к периметру увеличивается, то испарение начинает преобладать над возвращением воды, и уровень грунтовых вод опускается. Рабочая группа предложила поделить всю территорию на участки по 400 000 гектаров и проводить масштабную откачку. Это сработало.

В 1960-е годы программа расширилась: для понижения уровня грунтовых вод и решения проблемы заболачивания и засоления вырыли тысячи глубоких трубчатых колодцев. В конечном счете появилось примерно 15 000 трубчатых колодцев, уходивших на глубины от 40 до 120 метров. На деле программа работала слишком хорошо. В результате по всем этим территориям (особенно в Пенджабе) вслед за распространением государственных колодцев последовал рост числа частных. К концу 1960-х годов количество частных трубчатых колодцев превзошло число государственных. Это с неизбежностью усиливало роль подземных вод в орошении. К 1996 году в Пакистане имелось 300 000 трубчатых колодцев (большинство – в Пенджабе), которые давали примерно 40 % поливной воды. К 2006 году это число увеличилось на 60 %.

Рабочая группа внесла и еще один фундаментальный вклад. Томас и Ревелл поняли, что заболачивание и засоление – признак гораздо более широкой проблемы: низкой продуктивности сельского хозяйства. Остановившись на одной из ферм, Чарли Боуэр, член группы, работавшей на Лабораторию солености министерства сельского хозяйства США (наследия экспансии США на засушливый Запад), поднял лист со стебля кукурузы. Осмотрев его в течение нескольких минут, Боуэр объявил, что заметны признаки нехватки азота.

Проблема заключалась не только в соли. Дело было не только в эффективности. Фермеры неэффективно использовали воду. Она плохо подавалась. Не было современных методов удобрения и ирригации. Вопрос был не техническим, а социально-экономическим: Пакистану требовалось повысить продуктивность бассейна. Иными словами, проблема была не в избытке воды. Воды было недостаточно – точнее, недостаточным было сельскохозяйственное производство. Для выращивания пищевых культур в Пакистане требовалось гораздо больше воды. Последовавшая Зеленая революция[98] преобразила Пенджаб.

ИНЖЕНЕРЫ ДЛЯ НОВОЙ ИМПЕРИИ

Эти примеры показывают, в какой степени американский опыт сформировал послевоенный ландшафт всего мира. В частности, международным техническим агентством Государственного департамента США выступало Управление мелиорации, помогавшее странам, стремящимся осваивать свои водные ресурсы. Оно помогло сотне с лишним стран. Некоторые из его проектов снискали добрую или дурную славу – в зависимости от определенной точки зрения. Кроме Голубого Нила, в 1960-е годы Управление создало планы для долины реки Гильменд в Афганистане; бассейна реки Хан в Корее во второй половине десятилетия; бассейна Сан-Франциско в Бразилии в 1964–1973; бассейна Меконга и проекта Па Монг в Таиланде и Лаосе в 1964–1974 годах. Весьма примечательный размах.

Когда Соединенные Штаты перешли от противодействия британскому империализму к сдерживанию сферы влияния Советского Союза, они стали использовать свою техническую помощь в качестве инструмента дипломатии. В отсутствие единого органа, который мог бы вести арбитраж, или международной правовой базы, в рамках которой можно было улаживать споры, конкуренция на реках была связана с техническими спорами и соотношениями сил. На начальном этапе своего участия специалисты Управления мелиорации убеждали своих контрагентов, что реки – это не просто пространство для предпринимательства, как это представляли империалисты-британцы, а национальное экономическое достояние.

Плотина Гувера и Администрация долины Теннесси стали образцом пакетной разработки: первая определяла многоцелевой проект, вторая являлась образцом системы развития речного бассейна. Вместе они составляли определенную платформу для развития. Получился прогрессивный технократический подход, мечта любого утописта XIX века. Он распространялся. Точнее, его распространяли. Американский опыт стал инструментом влияния, стратегией технической помощи, которую сначала проводил Рузвельт, затем формализовал Трумэн, и, наконец, продвигали Кеннеди и Джонсон.

Технический характер знаний, которые Управление привлекало дома и за границей, затушевывал принципиальное различие этих ситуаций. Федеральное правительство предприняло первый рывок в развитии водных ресурсов на западе Соединенных Штатов в контексте республиканского проекта или политической системы, которые – пусть несовершенно – пытались быть полезными обществу. Напротив, международное участие американских специалистов больше направлялось на создание возможностей для американских подрядчиков. Специалисты управления могли создать сценарии и программы для бассейнов крупных рек, однако предполагалось, что вслед за этим подробные проекты разработают какие-то частные компании.

При администрации Эйзенхауэра философия развития стала меняться. Массовой тенденцией в США стал отход от государственных инвестиций и вмешательств в духе «Нового курса» в сторону более свободного предпринимательства. По мере развития этого неоимпериализма рассеялся тот моральный авторитет, которым некогда обладал американский опыт. К середине 1960-х годов проблема освоения международных вод перешла в ведение международных институтов. Это отражало растущую сложность – и растущие ставки – решения проблемы совместного использования водных ресурсов во все более поляризованном мире. Это уже происходило на Инде при участии Всемирного банка. Однако влияние Соединенных Штатов как главного спонсора мирового порядка и его институтов никогда особо не отставало.

В бассейне Меконга Соединенные Штаты сначала пытались ввести в сферу своего влияния государства нижнего течения реки – Таиланд и новые независимые страны Лаос, Вьетнам и Камбоджу. Управление активно участвовало в проектах на Меконге. В частности, его специалисты разработали планы для плотины Па Монг – огромного многоцелевого сооружения на главном русле реки в нескольких километрах к северу от столицы Лаоса. Затем подключилась ООН – посредством Экономической комиссии для Азии и Дальнего Востока, и в итоге в 1957 году появилась Комиссия по реке Меконг – межправительственная организация стран бассейна.

Долгий след американского влияния оставался и в эту новую эру. Комиссия появилась по рекомендации генерала в отставке Уилера – бывшего руководителя инженерных войск США и консультанта Всемирного банка. В 1961 году во время миссии, финансируемой фондом Форда, дополнительный набор рекомендаций разработали американские специалисты во главе с географом Гилбертом Уайтом. Президент США Линдон Джонсон надеялся, что этот план принесет мир в регион, и даже направил туда для консультаций Давида Лилиенталя. К 1965 году Корпус военных инженеров и TVA обеспечили важные технические консультации и нанесли на карту экономические и социальные ресурсы бассейна в рамках подготовки к реализации регионального плана. Однако программу участия остановило противодействие внутри США.

Не успело развитие водной инфраструктуры принять черты имперского проекта, как его пик уже миновал.

Глава 19. Конец эпохи

ЗАВОЕВАНИЕ БЕСКОНЕЧНОГО ЧАНЦЗЯНА

История воды в XX веке была политической: напряжение, вызываемое растущим, все более свободолюбивым, потребляющим населением, привело к изменению ландшафта. Эта трансформация отражала попытки развивать политические системы, которые удовлетворяли бы современные потребности посредством инструментов территориального суверенитета. То, как будет осуществляться такой суверенитет, определяли различия в организационной архитектуре.

Ориентированное на воду развитие стало отличительным признаком возвышения Соединенных Штатов и превращения в образцовую республику и глобального гегемона. Сложная система развития ландшафта, сопровождавшегося непрекращающимся взаимодействием между индивидуальными политическими правами и коллективными действиями, была далека от совершенства. Увы, республики редко выполняли свои обещания. Ограничивающим фактором является предоставление полных прав своим гражданам. В случае американского проекта республика не добралась до идеала в отношениях с группами населения – от индейских племен, которых она вытеснила в период своей географической экспансии, до городской и сельской бедноты, которую она систематически исключала при распределении широких благ такого развития. Но несмотря на свои серьезные ограничения, он обеспечил безопасность для множества людей и мощную платформу для индустриализации и создания богатства. Сравнение с показателями коммунистических стран в итоге подтвердило предположения Виттфогеля: в конечном счете водная инфраструктура является осязаемой реализацией политической архитектуры. Среди самых важных подтверждений здесь пример Китая.

В мае 1956 года руководитель коммунистической партии Мао Цзэдун прославился тем, что переплыл реку Янцзы примерно в 400 километрах ниже по течению от того места, где сегодня находится плотина «Три ущелья». Он пересек реку от Учана до Ханькоу. В июне, наоборот, проплыл от Ханькоу до Учана. Это стало традицией, несущей глубокий символизм для коммунистического Китая. Тогда в июне Мао обратил свой взор вверх по реке. В стихотворении под названием «Плавание» он писал: «Скалистая плотина будет стоять поперек западной реки, разрезая туманы и дожди Ушаня, пока крутые ущелья не превратятся в озеро спокойствия»[99].

Вода и инфраструктура, необходимая для управления ею, должны были стать главными действующими лицами эволюции Китая во второй половине XX века. Плавание Мао через реку стало частью мифологии об успешном создании крупнейшего сооружения речной инфраструктуры на планете – плотины «Три ущелья»; однако при этом легко забыть, что вода сначала трагически выходила на передний план в один из самых темных периодов недавнего прошлого Китая.

В 1958 году Мао начал кампанию Большого скачка. Истоки этой политики лежат в сложных взаимоотношениях с западным соседом. В 1956 году Хрущев начал процесс ревизионизма и критики сталинского режима. Мао категорически не соглашался с действиями Хрущева и видел в Китае истинного наследника марксизма-ленинизма и сталинского проекта. Он собрался доказать это.

На праздновании сороковой годовщины Октябрьской революции Никита Хрущев объявил, что через пятнадцать лет Советский Союз обойдет Америку по таким показателям, как производство стали и чугуна. Мао прекрасно знал, что Китай отстает от СССР, не говоря уже о западных экономиках, но при этом увидел возможности для борьбы за лидерство. Он хотел показать, что Китай тоже участвует в гонке с Западом и, следовательно, с Советским Союзом. В конце концов, Америка была безусловным врагом: война в Корее столкнула Китай с США, а поддержка Америкой Тайваня и торговое эмбарго против Китая – все свидетельствовало об антагонизме. Мао не мог выступать против Соединенных Штатов и предпочел зафиксировать конкуренцию со второй капиталистической экономикой мира – Великобританией, заявив, что Китай через пятнадцать лет превзойдет Британию.

Большой скачок должен был восстановить величие Китая на мировой арене, сильно пошатнувшееся после «опиумных войн», развязанных британцами в XIX столетии, и последующих неудач республиканской революции и националистических правительств. И точно так же, как в СССР важнейшим экономическим показателем в глазах коммунистов был объем производства, Китай должен был превзойти Великобританию в выплавке стали. План Мао по индустриализации страны следовал советскому рецепту: начать с тяжелой промышленности. Индустриализация в Китае к тому моменту уже шла: первый пятилетний план 1953–1957 годов уже способствовал развитию тяжелой промышленности, чему помогли советские инвестиции. Однако до принятия решения о Большом скачке планы по производству стали оставались относительно скромными. В 1957 году Китай выплавил немногим более миллиона тонн. Мао призвал к новой цели – производить к 1962 году тридцать миллионов тонн.

Китайский лидер столкнулся с проблемой. Откуда взять деньги для инвестиций в оборудование, рабочую силу, промышленность и энергию, необходимые для производства этой стали? СССР немного помог с финансами, но он не мог обеспечить индустриализацию всего Китая. После 1956 года в стране не осталось частного сектора, который мог бы получить доступ к рынкам капитала. Внешняя торговля также была весьма ограниченной. Единственный оставшийся вариант – тот, к которому Китай прибегал всегда: сельское хозяйство.

Если расширить сельскохозяйственное производство, то налогообложение могло бы дать необходимый источник дохода. Разумеется, здесь имелась проблема: на тот момент сельское хозяйство в Китае было в основном натуральным. Этот сектор едва ли мог производить излишки, необходимые для поддержки индустриализации. Размеры реквизиций зерна, которые и без того были высокими и, как правило, определяемыми без учета того, что требовалось крестьянам для выживания, достигали абсурдных величин. Лозунгом Большого скачка было «Больше, лучше, дешевле». Поставленная задача – собрать примерно 400 миллионов тонн зерна в год. Следствием такого абсурдного ожидания стали трагические провалы всей кампании.

Американский опыт (наряду с опытом Индии и многих других стран) вроде бы показывал, что самым важным способом быстрого и решительного повышения продуктивности сельского хозяйства являются инвестиции в ирригационную инфраструктуру. Водная инфраструктура во многом была решением. Стремление к водным проектам оказалось таким серьезным, что стало основной причиной утечки рабочей силы с ферм. Оценивается, что в период с 1957 по 1959 год в рытье каналов и на других ирригационных проектах задействовали сто миллионов крестьян. Утечка рабочей силы с ферм означала, что некому стало собирать выросший урожай, и он остался гнить. К началу 1958 года каждый шестой человек копал землю в целях изменения ландшафта. За этот год переместили 600 миллионов кубометров горных пород и почвы.

Такие усилия оборачивались колоссальными человеческими потерями. По одной из оценок, на каждые 50 000 гектаров орошаемых земель приходится сто человеческих жизней. Несмотря на все свидетельства, что политика Большого скачка не сработала, Мао не сдавал позиции; критика лишь укрепляла его. Методы реализации через провинциальные власти варьировались, однако рвение множества людей, желавших угодить Мао или опасавшихся наказания, гарантировало, что все негативные последствия, вызванные проектами, достанутся на долю местного населения, а количество плохих новостей для центра будет невелико. Производство скорее сократилось, а не увеличилось: на 15 % в 1959 году и на столько же в последующие два года. Это стало катастрофой для и без того уязвимой системы. Последовал голод.

Большой скачок оказался настоящим бедствием, приведшим к гибели примерно 25–30 миллионов человек. Не все это было делом рук Мао. Из-за плохого состояния сельскохозяйственной инфраструктуры и плохих методов несоразмерно сильное влияние на стабильность экономики могли оказать также и природные явления – наводнения и засухи. В 1960 и 1961 годах как минимум часть спада можно было приписать погоде, но это вовсе не означало, что человеческий фактор не имел значения. Маловероятно, что Мао в полной мере осознавал масштабы происходящего, и действительно, как только размер катастрофы стал ясен, кампания Большого скачка, наконец, подошла к концу. И все же наследие вождя имело большой вес.

Неудачная попытка Мао стала всего лишь очередным свидетельством, что основанный на инфраструктуре рост не может в действительности оправдать возложенные на него надежды – по крайней мере без соизмеримых усилий в сфере базовой политической архитектуры: водная архитектура – это не технология, это выражение власти. Непонимание этого привело к серьезным последствиям.

Неспособность Китая успеть на поезд развития привела к тому, что его исключили из участия в региональных процессах сотрудничества, организованных на последнем издыхании современных представлений о воде. К концу 1960-х годов условия для американского персонала в Камбодже, Лаосе и Вьетнаме стали невозможными. Когда президентом избрали Ричарда Никсона, он настаивал на уходе из региона. Идея комплексного освоения бассейна отступила к Меконгу, и руководство окончательно перешло к Всемирному банку и агентствам ООН. Комиссия по реке Меконг существует и по сей день, но, хотя она и занимается вопросами технического сотрудничества между государствами в нижнем течении реки, она больше не предоставляет основанных на инфраструктуре комплексных планов, которые некогда лежали в основе первых попыток. Сейчас, конечно, условия резко изменились. Ведь в то время никто не мог предсказать, что геополитика региона может измениться так резко, как это произошло, когда Китай наконец добился своего.

ЭФИОПСКИЙ ГОЛОД

Первоначальный энтузиазм в отношении водно-ориентированного пути развития стал таять и среди недавних адептов. Эфиопия была первой африканской страной, которая модернизировала водоснабжение. При освоении водных ресурсов страны американцы больше интересовались не Авашем, а Голубым Нилом – отчасти потому, что это давало рычаги воздействия на расположенный ниже по течению Египет, который являлся центром противоречий во время холодной войны. Египет начал обдумывать строительство Асуанской плотины в 1950-х годах, не консультируясь с Эфиопией, что крайне раздражало правительство Селассие. После египетской революции полковник Насер лавировал между американскими и советскими интересами в надежде получить финансирование для проекта. В свою очередь, Советский Союз считал Африканский Рог и Египет важными объектами своего влияния – в частности, из-за близости к Суэцкому каналу. Изучение потенциальных возможностей Голубого Нила было завуалированной американской угрозой Египту, что кран можно перекрыть.

Специалисты Управления мелиорации увидели еще один прекрасный шанс для водно-ориентированных индустриализации и развития. В 1964 году они представили экстраординарный план: в общей сложности 33 проекта, более или менее равномерно разделенные гидроэнергетическими, ирригационными и многоцелевыми программами, должны были собирать 120 миллиардов кубометров воды, выдавая 7 гигаватт электроэнергии и орошая полмиллиона гектаров земли. Однако к тому времени поменялась геополитическая ситуация.

Эфиопских чиновников больше интересовали отдельные проекты, усиливавшие их влияние на определенные группы населения, нежели какой-то комплексный план; они помнили, что Советы, казалось, успешно финансировали и строили плотины по всему миру, не заботясь об экономике в целом. Техническая помощь как долговременная стратегия потеряла популярность. В итоге Всемирный банк благодаря заступничеству американцев профинансировал всего одну плотину этой программы: гидроэлектростанцию Финча, завершенную в 1974 году.

К 1970-м годам режим Хайле Селассие уже выдыхался. По мере того как менялась политика региона с появлением в 1974 году у власти Временного военно-административного совета под руководством Менгисту Хайле Мариама, американское влияние на Африканском Роге ослабевало. К тому же интересы США стремительно смещались на Ближний Восток. По словам польского писателя Рышарда Капущинского, к концу своего правления Хайле Селассие хотел «оставить после себя впечатляющий и вызывающий всеобщее восхищение памятник». Император воображал, что планируемые им большие плотины оставят наследие. Он ошибался.

В 1973 году Джонатан Димблби, 29-летний журналист, работавший в новостной программе This Week на британском канале ITV, сообщил о «неизвестном голоде» на севере Эфиопии. Его кадры потрясли мир. Таких сцен голода никогда еще не показывали по телевизору и не транслировали по всему миру. Голод оказался долгим и сильным; страна была к этому не готова. Сочетание засухи и наплевательского отношения к нуждам людей создало горючую смесь. Волнения усиливались.

В 1974 году режим Хайле Селассие окончательно и драматически свергли, однако следующая глава для Эфиопии оказалась еще хуже. К моменту падения Селассие США и СССР боролись за контроль над континентом. Большинство настроенных на независимость антиимпериалистических движений вдохновлялись социалистическими идеями. Многие революционеры, например Нкрума в Гане, с удовольствием восприняли модель плановой экономики.

Место Селассие занял Временный военно-административный совет, или Дерг (слово «дерг» означает «совет» на амхарском языке) – военная диктатура, вдохновленная Советским Союзом. Дерг использовал фильм Димблби в пропагандистских целях, показывая его в Эфиопии. Честно говоря, Дерг имел мало общего с панафриканскими движениями. Режим родился из недовольства военных имперской элитой во время голода. Однако его приверженность идее однопартийности была признаком растущего влияния Советского Союза на континенте.

Режим Дерг провел земельные реформы. Поначалу их приветствовали как исправление несправедливости, но все, что сделала новая власть, – это коллективизация земель в соответствии с марксистско-ленинским учением; она почти не боролась против протекции и связей. После сложной борьбы за власть к 1977 году Менгисту Хайле Мариам остался единственным автократическим диктатором самопровозглашенного марксистко-ленинского режима.

Этот режим использовал планирование пятилетними циклами. В основе планов лежали попытки улучшить производительность сельского хозяйства и, соответственно, использование водных ресурсов страны. В качестве основных столпов сельскохозяйственных преобразований приняли крупное механизированное государственное хозяйство и кооперативы. Кооперативы получили преимущественный доступ к земле, субсидиям и рабочей силе. Проблема заключалась в том, что продуктивность все сильнее деградировавшей почвы сильно отставала от роста населения.

Все больше распространялись бунты. Режим использовал переселение и «одеревнивание», заставляя людей жить в легко контролируемых деревнях. Эти программы проводились настолько плохо, что лишь усиливали деградацию почв и ухудшали положение крестьянства. Если Селассие брал свою модель из американского опыта, то Дерг – из советского. И тот и другой оказались одинаково некомпетентными в преобразовании планов индустриализации начала XX века в программы для эфиопских реалий.

Засуха 1983–1985 годов, вызванная явлением Эль-Ниньо, преобразовалась в голод, унесший жизни миллиона человек. Эта засуха сочеталась с нестабильной политической ситуацией и межэтнической напряженностью. В конце концов на борьбу с Дергом поднялся Народный фронт освобождения Тыграй – повстанческое движение в регионе Тыграй. К середине 1980-х годов покровительство советской власти ослабло, и режим рухнул. В 1987 году была провозглашена Народно-Демократическая республика Эфиопия с президентом Менгисту Хайле Мариамом, а в 1991 году его изгнали из страны.

ОДНА НОЧЬ В ОКТЯБРЕ 1963 ГОДА

Угасание мирового энтузиазма в отношении водной инфраструктуры – длительный процесс, который в конечном счете продлился до 1970-х годов, когда старый догмат роста за счет инвестиций, способствовавший развитию инфраструктуры, заменили другие экономические теории. Однако случались и отдельные события, которые помогли ускорить упадок водной инфраструктуры – любимицы такой теории развития. Более конкретно, похоронный звон по развитию современной гидроэнергетики прозвучал в итальянских Альпах в коммуне Лонгароне 9 октября 1963 года примерно в половине одиннадцатого вечера, когда небо внезапно озарила яркая вспышка.

Лонгароне – небольшой городок с населением в 4500 человек, расположенный на пересечении долин рек Пьяве и Вайонт на северо-востоке Италии. Гидроэнергетики присматривались к Вайонту, притоку Пьяве, с 1900 года. В первой половине XX века вся долина стала активно развиваться. Жемчужиной системы была плотина Вайонт, построенная в узком ущелье трехсотметровой глубины, которое река прорезала после максимума последнего оледенения.

Строительство начали в 1957 году, и плотина вознеслась до высоты 261,6 метра, став высочайшей в мире. Чудо современного гражданского строительства появилось примерно за два года. В начале 1960-х годов началось тестирование, которое почти сразу сообщило о проблемах. Гора на левом берегу реки оказалась подвижной. После первого пробного подъема воды рельеф со стороны водохранилища начал перемещаться.

Жители Лонгароне жаловались, что от горы доносятся неестественные звуки. Геологи поняли, что к хранилищу примыкает несколько глубоких древних разломов, которые могут привести к катастрофическому оползню и попаданию горных пород в водохранилище. Но было слишком поздно. Компания SADE не собиралась останавливать процесс ввода плотины в эксплуатацию: на кону стояли слишком большие деньги. Во время первичного наполнения хранилища возникли проблемы с оползнем.

1 октября 1963 года ситуация ухудшилась. Начала двигаться северная сторона горы Монте-Ток. К 6 октября по дороге, пролегавшей по левому берегу реки, было уже не проехать из-за ям и подъемов. Деревья вдоль дороги покосились, некоторые упали. Из глубин доносились тревожные звуки. В этот момент инженеры проекта забили тревогу в компании. Однако было принято решение не оповещать население.

К 8 октября стало ясно, что вот-вот что-то случится. Склон горы был готов обрушиться. Компания наконец решилась эвакуировать людей, живущих вокруг водохранилища. Однако предполагалось, что бы ни произошло, это не может повлиять на тех, кто живет ниже по течению, потому что их защитит плотина.

А потом это случилось. В тот вечер 9 октября около половины одиннадцатого некоторые жители коммуны Лонгароне готовились ко сну, некоторые были в городе. В тот вечер в Кубке европейских чемпионов играли мадридский «Реал» и «Глазго Рейнджерс». Матч обещал быть интересным, у большинства семей своих телевизоров не было, и поэтому многие смотрели трансляцию в городе. Матч закончился крупной победой испанцев 6:0. Когда люди собрались расходиться по домам, небо внезапно озарила яркая вспышка. Раздался незнакомый ревущий громыхающий шум. Поднялся странный ветер. Большинство наручных часов, найденных после катастрофы, показывали одно и то же время 22:39.

С горы сорвался оползень двухкилометровой ширины. Более 260 миллионов кубических метров камней и земли со скоростью в сто километров в час соскользнули в водохранилище. Специалисты полагали, что события таких масштабов будут происходить крайне медленно. Однако импульс оползня был так велик, что материал заполнил часть резервуара и даже вылетел на сотню метров вверх на противоположном краю ущелья. Земля вытеснила 50 миллионов кубометров воды. Огромная волна поднялась на двести метров с лишним по правому берегу водохранилища, уничтожив трансформаторы и вызвав вспышку, обесточившую весь район.

Потом вода рухнула обратно. Волна устремилась к плотине, перехлестнув ее гребень слоем высотой в 200 метров. Подобно пуле, мчащейся по стволу ружья, она протиснулась по ущелью, мчась к Лонгароне. Когда волна прошла 1600 метров, отделявших плотину от жертв, ее высота достигала 70 метров. Она унесла 1910 жизней – это треть города, в основном молодые семьи с детьми.

Катастрофа на плотине Вайонт стала поворотным моментом в отношениях современной Италии (с ее водными ресурсами) и мировой гидроэнергетикой. Это был не только конец технологической стратегии, но и эпилог целых десятилетий водно-ориентированного развития, которые преобразовали страну, узаконили ее институты и питали энергией экономику. Последствия этого фатального события усугубились энергетической геополитикой, которая смещалась в сторону нефти. Катастрофа оказалась не только итальянской трагедией. Она стала международным бедствием, внесшим свой вклад в судьбу агрессивного развития крупных плотин, которое раскручивал Запад.

КРИЗИС 1970-х

Семидесятые годы оказались переломным моментом в истории гидравлического века. К тому времени большинство богатых стран освоили бо́льшую часть своих водных ресурсов. Соединенные Штаты построили гидроэлектростанции, дающие 70 % своего реального гидроэнергетического потенциала; то же самое сделала Европа. Освоение оставшейся части было зачастую нерентабельным. К тому же новейшие теплоэнергетические технологии вытесняли гидроэнергетику с места основы для индустриализации. В богатых странах «пик» потребления воды уже прошел, равно как и тяга к соответствующей дорогой инфраструктуре.

Этот переход происходил во время глубокого экономического кризиса – хорошо известной главы в истории XX века. После Второй мировой войны главным мировым потребителем стала Америка. Переходу способствовала Бреттон-Вудская система, где доллар оказался привязан к золоту. Соединенные Штаты превратились в импортера промышленных товаров, что в результате привело к деиндустриализации страны и последующему росту безработицы.

Согласно ортодоксальному взгляду на экономику, все еще основанному на политических рецептах Кейнса, безработица требовала денежного стимулирования, чтобы поддерживать спрос. Соответственно, Федеральная резервная система закачивала деньги в экономику, пытаясь остановить рост безработицы.

Однако на этот раз проблема заключалась не в совокупном спросе. Американское производство просто оказалось недостаточно прибыльным, его производительность – слишком низкой, а продукция – дорогой, чтобы можно было увеличивать предложение. Пытаясь встряхнуть экономику, в 1971 году президент Никсон отделил доллар от золота, положив конец Бреттон-Вудской системе и введя нынешнюю систему с плавающей валютой. Вместо сокращения безработицы возросла инфляция.

Тем временем по другую сторону железного занавеса стремительно разваливалась советская экономическая система. На протяжении большей части 1960-х Советский Союз придерживался политики продовольственного самообеспечения. К началу 1970-х годов контроль над внутренними ценами привел к тому, что внутренний спрос превысил способность СССР к поставкам. Советский Союз появился на мировых рынках, чтобы покупать зерно как раз в тот момент, когда Соединенные Штаты и Канада в сложной экономической ситуации решили отменить субсидии, которые поддерживали экспорт со времен Второй мировой войны, истощая свои запасы зерна.

Из-за многолетней изоляции Советский Союз был для трейдеров черным ящиком. Страх, что новый покупатель загонит цены вверх, стал самоисполняющимся пророчеством. Спекулятивный пузырь и панические покупки утроили цены на пшеницу. При таких ценах коммерческая торговля перевешивала и вытесняла продовольственную помощь, что привело к голоду и глобальному продовольственному кризису 1972–1975 годов. Этот кризис в сочетании с резким скачком цен на нефть и последующими финансовыми корректировками эпохи Никсона сделал советское государство изолированным, бедным и экономически уязвимым перед рыночной силой Соединенных Штатов.

ОДНО ПОСЛЕДНЕЕ БЕЗРАССУДСТВО

Советы предприняли последнюю крупную попытку преобразовать свой ландшафт, чтобы производить больше еды. Реки Амударья и Сырдарья впадали в Аральское море – огромное соленое озеро восточнее Каспийского моря. Начиная с 1950—1960-х годов воды этих рек настолько сильно разбирали для орошения, что к 1960-м озеро стало сокращаться в размерах. Ветра разносили соль с обнаженного дна на сотни километров: миллионы тонн соли разрушали экологию озера и окрестностей.

Политбюро решило, что единственный способ принести больше воды в плодородные, но засушливые районы Центральной Азии – отвести на юг северные реки России, текущие в Северный Ледовитый океан. Эта идея не отличалась новизной. Вариант такого плана предложила организация «Гидропроект» еще в 1954 году: предусматривалось отвести воды Печоры в Каму, откуда они впали бы в Волгу. К идее вернулись во время десятой пятилетки 1976–1980. Рассматривалось две ветви: вода из бассейнов Северного Ледовитого океана и Балтийского моря должна отводиться в Волгу и Днепр, а сибирские реки Обь с Иртышом заставят течь в Среднюю Азию. Потом к этой программе можно добавить Енисей. Это была чистая научная фантастика. Чтобы освободить место для такой перепрокладки, требовалось затопить 270 000 гектаров пахотных земель, и под водой оказался бы миллиард кубометров торфяных залежей. В конце концов вопрос решился сам собой, когда через несколько лет Советский Союз исчез в результате экономического краха.

Последняя четверть XX века, по-видимому, означала конец водно-ориентированного развития. Экономическая стагнация, высокая инфляция и растущая безработица 1970-х годов разрушили веру в политику, направленную на благо общества. Америка, оставшаяся единственным гегемоном после распада СССР, изменила свое экономическое мышление в сторону потребления и приватизации. Водно-ориентированное развитие и соответствующая инфраструктура решительно вышли из моды.

В реальности возникла иная идея государства. На подъеме был неолиберализм. Набирало силу представление, что государство – не правительство или аппарат, а та организационная архитектура, что управляет жизнями граждан, – больше не является организующим принципом общества. Клеем для общества, действующего как единое целое, становились рынки, а не политика. В 1980-е годы так называемый Вашингтонский консенсус[100] привел к тому, что большинство развивающихся стран тоже обратились к свободным рынкам как к основному средству размещения капитала, приватизировав национальные активы в обмен на финансовую помощь со стороны международных организаций. Экономисты, занимающиеся вопросами развития, переключили свое внимание на исправления структуры и рыночные реформы. Водная инфраструктура, которая в начале XX века была фундаментом индустриализации, больше не являлась любимицей мира экономистов-неоклассиков.

К концу XX века водно-ориентированное развитие, похоже, потеряло большую часть своей привлекательности – равно как централизованное планирование и промышленная политика. Оно было пережитком эпохи, которая, слишком сильно полагалась на вмешательство государственного сектора и по идее лишала человека прав. Крах Советского Союза, казалось, еще больше способствовал либерализации 1980-х и 1990-х. Значение имела только оценка рыночной стоимости, а инфраструктура, государственное развитие, торговый протекционизм казались слишком дорогостоящими и неудачными идеями, поскольку мир открывался для новой волны глобализации. Предполагалось, что это станет «концом истории».

Это была скорее политическая трансформация, чем технический переход. Индивидуальные возможности (скорее потребителей, нежели граждан) сосредоточили внимание на жизни отдельных личностей. Современное движение в защиту окружающей среды в развитых странах способствовало повышению осведомленности о сложности экологических систем и их ценности для человечества, однако не считало, что для управления общественным достоянием необходимо республиканское устройство, предпочитая нравственное воспитание отдельного человека, а не политическое управление. Слишком часто государство представлялось частью проблемы, а не ее решением. Если когда-то инженеров великих проектов превозносили как героев современного мира, то теперь считали, что они оставляют за собой разрушенную среду. Крупные водные проекты и масштабные государственные инвестиции определенно вышли из моды.

Однако на этом история воды не закончилась. Все еще был активен базовый вековечный процесс действия и противодействия, приспосабливания институтов. Роль территориального государства как средства коллективной власти по-прежнему оставалась основной. Просто взаимодействие между обществом и водой переместилось в другое пространство, большей частью скрытое из вида.

IV. Финал

Глава 20. Мир дефицита

НАСЕР И ПРОЕКТ АЛЬФА

К 1970-м годам развитие водной инфраструктуры, казалось, достигло своего пика. Богатые страны освоили большую часть того, что могли. Бедные народы по-прежнему не могли себе этого позволить. Упадок гидроэнергетики как основной энергетической технологии мог создать впечатление, что эпоха водного государства, наконец, подошла к концу. Гидроэнергетика сопровождала подъем современного индустриального государства и способствовала успеху западной республики. Однако проект высоких технологий, успешный для богатых, оказался слишком дорогим для всех остальных.

В действительности фокус борьбы общества с водой сместился. Если в первой половине XX века основным связующим звеном между водой и обществом были гидроэнергетика и многоцелевые плотины, то во второй половине столетия внимание перешло на другую область, связанную с энергетикой, – нефть. И если до сих пор основной политической сферой воды было строительство нации, то теперь она твердо перешла на территорию геополитики; двигателем стала конкуренция за региональные и мировые рынки. Со временем центр этой конкуренции также переместился на восток. Чтобы реконструировать этот сдвиг и его последствия, необходимо вернуться на Ближний Восток и, в частности, к Нилу.

После Второй мировой войны недовольство сельского населения Египта превратилось в источник политической энергии. Революцию подпитывали постоянная бедность феллахов (египетских крестьян) и абсурдная концентрация богатства в руках класса пашей, бывшей военной и гражданской элиты Османской империи. Катастрофический арабо-израильский конфликт 1948 года ускорил радикальные изменения. Король Фарук потерял контроль над страной, и в июле 1952 года Движение свободных офицеров устроило переворот. Король отрекся от престола, и к власти пришел новый военный режим во главе с генералом Нагибом. Но было ясно, что настоящим лидером является Гамаль Абдер Насер, 34-летний полковник, который вскоре покажет миру, насколько харизма может изменить регион.

Египет был необычной страной, находящейся на пересечении мусульманского, арабского и африканского регионов. Насер стал выдающимся панарабским лидером. Он полагал, что поражение от Израиля в 1948 году произошло из-за разделенности арабов. Прежде всего Насер стремился противостоять британскому империализму. Он предпочел лавировать между США и СССР, втянутыми в холодную войну, чтобы добиваться концессий и помощи.

Однако перед Насером стояла принципиальная проблема. С учетом роста населения Египта требовалось резко повысить продуктивность сельского хозяйства. Во время Второй мировой войны, когда блокады мешали импорту удобрений, была подорвана самая важная статья экспорта страны – хлопковая промышленность. Если страна собиралась модернизировать свое сельское хозяйство, ее нужно было индустриализировать, развивать собственное производство удобрений. Для этого, разумеется, требовалась электрификация. Для Египта это означало воду.

Проблема была не совсем новой. С 1930-х годов предприниматели предлагали использовать для химической промышленности потенциал Асуанской нижней дамбы. Эту идею даже включили в первый пятилетний план в 1943 году. Однако масштабы амбиций Насера намного превышали то, что мог бы дать принцип невмешательства laissez-faire. Ататюрк в Турции показал Ближнему Востоку, как может выглядеть индустриализация под руководством государства. Насер взял пример и ухватился за идею, которая уже столько времени циркулировала в стране.

В 1947 году Адриен Данинос, инженер греко-египетского происхождения, работавший в министерстве общественных работ, предложил смелый проект: почему бы вместо того, чтобы возводить вдоль Нила множество небольших водохранилищ и дамб, не построить одну огромную новую плотину примерно в четырех километрах к югу от старой? Идея возникла не из воздуха.

Данинос был одним из тех иностранных специалистов, что посещали Администрацию долины Теннесси Лилиенталя и уходили преображенными. Высотная Асуанская плотина представляла собой шаг сразу в двух направлениях. Во-первых, это был решительный поворот в сторону речного национализма: в отличие от предыдущего проекта экваториального Нила эта плотина давала стране полностью внутреннее хранилище воды на несколько лет. Во-вторых, это был шаг в сторону экономического освоения водных ресурсов. Классические идеалы TVA.

Насер понял, что этот проект станет основой его плана развития. Чтобы обеспечить мир в регионе, британские и американские дипломаты хотели предложить новому лидеру то, что может отвлечь его от СССР. Это не могла быть военная помощь (пришлось бы решать арабо-израильскую проблему), однако Насер знал, что просить, он хотел финансирование для Асуана. В стране это именовалось Проектом Альфа.

ФИНАНСИРОВАНИЕ ПЛОТИНЫ

История с западным финансированием Асуанской плотины, безусловно, является одним из самых вопиющих примеров просчета в современной дипломатии. Она полна недоразумений и оплошностей.

Правительство Насера прежде всего беспокоили вечные имперские устремления британцев получить власть над Нилом – через контроль над Суэцким каналом и над государствами выше по течению реки. Чтобы противостоять британцам, Насер гораздо больше хотел американской поддержки, нежели помощи от СССР.

США вполне легко могли вовлечь страну в сферу своего влияния, однако Эйзенхауэр отказался общаться с британцами от имени Египта. Кроме того, проект вызвал существенное противодействие в самих Соединенных Штатах. Американцы опасались, что такая плотина испортит отношения с другими арабскими странами, особенно теми, что входят в поддерживаемую Соединенными Штатами Организацию центрального договора (Багдадский пакт) – региональный оборонный союз для сдерживания СССР, подобный НАТО или СЕАТО. Ощущение отсутствия серьезной вовлеченности американцев подтолкнуло Насера к более радикальным действиям. Недоверие дошло до апогея в 1955 году, когда он закупил оружие в Чехословакии и признал Китай.

Возмущенный поведением Насера, Джон Фостер Даллес, государственный секретарь в правительстве Эйзенхауэра, продлил переговоры по кредитному договору для Асуана, чтобы получить от Египта как можно больше. В этот момент СССР объявил, что готов помочь Египту. Появление на сцене Советского Союза стало последней каплей. Поддержка Конгресса испарилась, и финансирование рухнуло. Поскольку Соединенные Штаты отказались поддержать проект, в миг необъяснимой покровительственной говорливости Даллес сказал своим египетским коллегам: «Египту пока следует довольствоваться менее монументальными проектами, нежели Асуанская плотина». Насер немедленно заключил сделку с Советским Союзом.

Советская поддержка все равно не покрывала всех расходов, и Насер нуждался в дополнительных поступлениях. Кроме того, Насер не желал становиться советской пешкой в шахматной партии холодной войны между СССР и США. Отчасти под влиянием советского вторжения в Венгрию 19 июля 1956 года Насер, президент Югославии Иосип Броз Тито и Джавахарлал Неру из Индии встретились на острове Бриони в Югославии и подписали Брионскую декларацию. Так появилось «Движение неприсоединения», основанное на принципах неучастия в противостоянии СССР и США. Всего через несколько дней Насер продемонстрировал, что он подразумевал.

Ко всеобщему удивлению, в своей речи 26 июля 1956 года египетский лидер объявил о национализации Суэцкого канала, воспользовавшись окончательным выводом британских войск. Великий проект XIX века, возвестивший эру инфраструктуры на Западе и вдохновивший целые поколения визионеров на завоевание природы в масштабах планеты, должен был принадлежать некогда оккупированной стране. Кроме того, владение каналом давало Египту средства для строительства плотины.

Последовал Суэцкий кризис: Великобритания, Франция и Израиль вторглись в страну. Эти военные действия не были согласованы с американцами, которые тогда занимались президентскими выборами и не располагали временем на авантюры такого рода. Соединенные Штаты давили на вторгшиеся страны, чтобы те согласились на прекращение огня. Постыдный уход из Египта уменьшил бывшие колониальные державы и укрепил репутацию Насера.

Естественно, решение о строительстве создало проблемы в отношениях с Суданом. К тому времени суданцы исчерпали тот фиксированный объем воды, что был доступен в соответствии с Соглашением 1929 года. Когда к власти в стране пришел новый режим, он быстро решил, что желает построить собственную гидроэлектростанцию – плотину Розейрес на Голубом Ниле. Однако получить финансирование Всемирного банка, в котором отчаянно нуждалось правительство Судана, можно было только в случае урегулирования нильской проблемы с египтянами.

Эта ситуация подтолкнула страны к Соглашению 1959 года: 55 миллиардов кубометров шли в Египет, 18,5 миллиарда – в Судан. Если не считать некоторых деталей, то это соглашение отражало предложение Гарри Томаса Кори, сделанное несколькими десятилетиями раньше, когда он был членом комиссии по Нилу. Колоссальная Высотная Асуанская плотина наконец была построена. Строительство заняло десять лет.

Возникшее водохранилище длиной в 500 километров могло вместить двухлетний сток Нила и генерировать большую часть электричества страны. Египет также завершил свой переход к круглогодичному орошению. Во время ввода в эксплуатацию водоем называли Нубийским озером. Сейчас это озеро Насер.

Строительство Асуанской плотины совпало с перемещением американского внимания в этом регионе с инвестиций в инфраструктуру на товарные рынки – зерно и энергию. Этот сдвиг вызвала внутриполитическая проблема, с которой Америка и Канада столкнулись в 1960-е и 1970-е годы. Предоставляемые ими субсидии для внутреннего производства пищевых продуктов привели к появлению огромных излишков. Когда сельское хозяйство Европы вернулось на рынок после Второй мировой войны, перепроизводство могло обвалить внутренние цены. В результате канадским и американским производителям пришлось обратиться к рынкам развивающихся стран, которые до сих пор были более или менее самодостаточными.

Неприятность заключалась в том, что, хотя развивающиеся страны не могли выдержать конкуренции с урожаем, произведенным с помощью субсидий, большинство из них оплачивали этот импорт в неконвертируемой валюте, что вызывало проблемы для министерства финансов США. Требовалась оплата в долларах. Откуда их брать? Наиболее важной тут была продажа нефти с Ближнего Востока – превосходный источник валюты для оплаты продуктов питания. К 1960-м годам американская экономика стала полностью зависимой от дешевой нефти с Ближнего Востока, открытие которой, по иронии судьбы, оказалось результатом поисков воды, поощряемых самими американцами. Наступила эра нефти.

ЭРА НЕФТИ

Река Иордан на протяжении большей части является границей между Иорданским Хашимитским Королевством, Израилем и Палестинскими территориями. Она относительно короткая, протекает через Тивериадское озеро (оно же озеро Кине́рет и Галилейское море), проходит между Израилем и Иорданией и впадает в Мертвое море – внутреннее соленое озеро, расположенное значительно ниже уровня океана (на 430 метров). Мертвое море находится на дне разлома, образовавшегося более двадцати миллионов лет назад, когда Аравийский полуостров отделился от Африканского континента.

После окончания британского мандата в 1948 году, образования Государства Израиль и последовавшей первой арабо-израильской войны люди стали чаще вмешиваться в систему реки. В 1951 году Иордания объявила о планах отвести приток Иордана реку Ярмук по каналу Восточный Гхор. Спустя два года Израиль отреагировал, начав строительство национального Всеизраильского водопровода. Это система инженерных сооружений (трубопроводов и каналов), по которым вода из озера Кинерет шла на засушливый юг, обеспечивая водную безопасность страны.

Деление Иордана было серьезной проблемой. Во времена администрации Эйзенхауэра в начале 1950-х годов специальный посланник Эрик Джонсон пытался убедить прилегающие страны придерживаться подхода, используемого Администрацией долины Теннесси. Наследием этих усилий является Администрация долины Иордана – организация, существующая до сих пор. План требовал осваивать реку так, чтобы получаемые блага можно было разделить: чуть более половины воды должно идти в Иорданию, треть – в Израиль и менее чем по 10 % доставалось Ливану и Сирии. Важнейшим вкладом в этот план становился отвод части вод Нила в Северный Синай для переселения двух миллионов палестинских беженцев. Несмотря на усилия Соединенных Штатов по заключению этой договоренности, внутренний конфликт накалился до кипения, и в 1960-х годах произошел взрыв.

В 1964 году Всеизраильский водопровод начал работать, забирая воду из системы реки Иордан. Поскольку ресурсы был скудными, окружающие арабские государства увидели в этом игру с нулевой суммой. Насер собрал саммит (на котором была образована Организация Освобождения Палестины Ясира Арафата[101]), где арабские государства согласились отвести верхнее течение Иордана от Израиля, направляя воду в Ливан, Сирию и Иорданию через систему водохранилищ. Работы по отводу начались в 1965 году. Израиль объявил эту программу нарушением своих суверенных прав. Напряжение росло.

В мае 1967 года Насер мобилизовал войска Египта, Сирии, Ливана и Иордании для окружения Израиля. В течение шести дней после 5 июня 1967 года Израиль принял меры быстрого реагирования, уничтожив сирийские проекты, захватив Голанские высоты, Западный берег реки Иордан, сектор Газа и Синай. Страна обеспечила себе контроль над Иорданом, включая большую часть истоков, получила доступ к побережью и возможность использовать реку в низовьях. Израиль уничтожил две тепловые электростанции Египта, что вынудило египтян запустить первые две турбины Асуанской плотины раньше, чтобы компенсировать потери энергии.

Пока в регионе шли эти конфликты из-за воды, становились все более жесткими связи между едой и нефтью. Саудовская Аравия начала агрессивно расширять собственное сельскохозяйственное производство. К этому моменту технологии компании ARAMCO позволили обнаружить глубоко залегающие подземные воды. Сельское хозяйство страны попало в зависимость от них. Правительство разработало программу щедрых субсидий производителям пшеницы, поощряя их забирать сколь угодно воды; субсидии выдавали на механизацию, семена, удобрения и все прочие атрибуты современного сельского хозяйства – лишь бы увеличить производство. К 1965 году в Саудовской Аравии обрабатывали триста тысяч гектаров; предполагалось создать целую региональную систему: инвестиции в Судан дополнили бы программу выращивания отечественной пшеницы, создав житницу для всего арабского мира. Нефтяные деньги могли бы обеспечить продовольственную безопасность региона. Этого не произошло.

Гордиев узел между нефтью, водой и едой затянулся, когда Никсон отказался от золотого стандарта. В этот момент большинство экспортеров нефти с доходами в долларах сильно пострадали от обесценивания американской валюты. Появился стимул для картельного поведения: производителям нефти захотелось искусственно сократить предложение, чтобы цена на нефть поднялась, а прибыли восстановились. Именно это произошло во время второго акта арабо-израильского конфликта.

После смерти Насера в 1970 году к власти пришел Анвар Садат. Вместе с арабскими союзниками в 1973 году он вел против Израиля Войну Судного дня. Чтобы попробовать изолировать своего противника, Организация арабских стран – экспортеров нефти (OAPEC) решила ввести нефтяное эмбарго в отношении стран, поддерживающих Израиль. Такое скоординированное эмбарго продлилось всего несколько месяцев, однако цена на нефть в пересчете на доллары взлетела чуть не вчетверо.

Эмбарго потрясло мировые цепи поставок, направив потоки долларов на Ближний Восток и подстегнув инфляцию на Западе. В попытке остановить боевые действия Соединенные Штаты предложили Египту продовольственную помощь при условии, что Садат начнет мирные переговоры с Израилем.

Конфликт в итоге завершился Кэмп-Дэвидскими мирными соглашениями в 1978 году. Эти переговоры могли преобразовать водную географию Ближнего Востока. Садат предложил использовать воды Нила для заселения Северного Синая (в соответствии с предложением Джонстона тридцатилетней давности) в рамках совместного египетско-израильского плана освоения пустыни Негев. Однако в 1981 году Садата убили (предположительно за попытки прийти к миру и сотрудничеству), и из плана ничего не вышло.

Второй нефтяной кризис грянул в 1979 году, когда после иранской революции и начала ирано-иракского конфликта появились проблемы с добычей нефти в Иране и Ираке. Цена на нефть удвоилась. В ответ США пригрозили ввести продовольственное эмбарго. Это произошло сразу после того, как на продовольственных рынках после многих лет изоляции появился Советский Союз, что вызвало продовольственный кризис. Влияние этого потрясения на цены на продукты решило судьбу сельскохозяйственной системы Саудовской Аравии и ее запасов воды.

Руководство страны, напуганное изменчивостью мировых продовольственных рынков, отказалось от мечтаний о региональной интеграции и развернулось к политике полного продовольственного самообеспечения. Принятые методы субсидирования в сочетании с фиксированной закупочной ценой на зерно привели к серьезным перекосам в производстве пшеницы. Фермеры произвели ее так много, что не могли даже хранить, и зерно сгнивало на полях. Субсидии заставляли бурить все более глубокие скважины.

Уровень грунтовых вод стал падать. По мере сокращения запасов стала расти социальная напряженность. Восточные провинции Саудовской Аравии, которые некогда вдохновили Ибн Сауда на освоение водных ресурсов, были в основном шиитскими. Когда иранская революция в конце 1979 года дала шиитам международный голос, в Катифе вспыхнули бунты, за которыми последовали репрессии правительства страны. Водно-ориентированное развитие стало проблемой безопасности.

Нефтяные кризисы 1970-х годов изменили не только ситуацию с водой на Ближнем Востоке. Поменялось все. Высокие цены на нефть, возникшие в результате ближневосточных конфликтов, обладали двойным эффектом. Страны-экспортеры увидели рост доходов, что подтолкнуло их к поиску инвестиционных возможностей. Странам-импортерам приходилось компенсировать торговый дефицит из-за высоких цен на нефть, а это означало, что из-за займов у них рос национальный долг. Затем Америка скорректировала курс.

Федеральная резервная система ограничила денежную массу, и процентные ставки выросли. Причина этого шага заключалась в том, чтобы попытаться остановить инфляцию в стране, однако последствия оказались глобальными. Более высокие процентные ставки в США повысили стоимость обслуживания долговых обязательств для тех стран, что брали займы в долларах. В то же время последовавшая неизбежная рецессия привела к сокращению американского рынка товаров, которые те же самые страны пытались экспортировать. Многие рисковали закончить дефолтом.

Вторая половина XX века создала запутанные взаимосвязи между экономикой нефти, продовольственной безопасностью и инвестициями в водную инфраструктуру. В результате кризиса 1970-х годов иссякли инвестиции в общественную инфраструктуру развивающихся стран. Закрылся путь к индустриализации, которым следовали Америка, Европа и Советский Союз – капиталоемкий, ориентированный на вложение больших финансовых средств в водную инфраструктуру.

ДРАКОН ПРОСЫПАЕТСЯ

На какое-то время развитие речной инфраструктуры приостановилось. Хотя взгляды большинства наблюдателей были прикованы к плюсам или минусам участия Запада в переделке водной структуры мира, действие в реальности уже начало перемещаться на восток, где неолиберальная революция лишь частично изменила роль государства. Путь Китая изменился, когда в конце 1970-х к власти пришел Дэн Сяопин. Он признал необходимость смешанного подхода, при котором – вопреки убеждениям Мао – рынки могли помочь распределить ресурсы, в то время как правительство сохраняло бы полный контроль над инвестициями в инфраструктуру и стратегические сектора, чтобы осуществить структурный переход от сельского хозяйства к промышленности и услугам. Воспользовавшись потеплением отношений во времена Никсона, китайский лидер также принял радикальное решение отделить экономику Китая от Советского Союза, сделав вместо этого ставку на неутолимую жажду продуктов американского потребительского рынка. В последней четверти XX века самыми обычными тремя словами стали Made in China – «Сделано в Китае».

Эта агрессивная, экспортно ориентированная модель роста стала прекрасно наверстывать отставание. В 1979 году китайское правительство провело деколлективизацию сельского ландшафта, и продуктивность сельского хозяйства повысилась на 60 %. Китай по-прежнему был бедной страной. В 1960-е годы 60 % населения жили менее чем на доллар в день, то есть находились за чертой бедности. Рост, обусловленный экспортом и огромными государственными инвестициями в инфраструктуру, в полной мере использовал обилие дешевой рабочей силы и необычайную скорость накопления китайцами денег. Экономика Китая росла и росла.

В период с 1970 по 2010 год Китай развивался быстрее любой другой страны мира. К 2001 году страна вступила в ВТО – Всемирную торговую организацию. К 2010 году доля людей, живущих в бедности, стала меньше 8 %. Между концом XX века и первым десятилетием XXI Китай стал второй по величине экономикой мира, уступая только Соединенным Штатам, – выдающийся результат.

Не менее значительными были последствия для китайского ландшафта. Инфраструктура по-прежнему оставалась важнейшим рычагом государственной политики, а в стране наводнений и рек ее сердцем не могла не быть вода. За сорок лет гидроэнергетические мощности увеличились в 20 раз, достигнув 350 гигаватт установленной мощности – больше, чем в любой иной стране мира. Сегодня на Китай приходится более четверти всей установленной мощности на планете. Ежегодные инвестиции в водную безопасность в Китае в первое десятилетие XXI века взлетели с 5 миллиардов долларов в 2000 году до 35 миллиардов в 2010-м.

Внушающим трепет символом этой эпохи роста стал флагманский проект, более всего остального продемонстрировавший миру преуспевание Китая, – плотина «Три ущелья», которую Сунь Ятсен предвидел сто лет назад. На момент сдачи в эксплуатацию это был крупнейший объект инфраструктуры в мире, удерживавший колоссальное 600-километровое водохранилище. «Три ущелья» – это регулирующая плотина: она позволяет сглаживать пики паводков, сочетая хранение воды и регулярные ее сбросы. Другие плотины – например, Высотная Асуанская плотина на Ниле – могут удержать сток реки за несколько лет. Однако Янцзы слишком велика для этого. Кроме того, плотина предназначалась не только для хранения воды и управления разливами, но и для экономического развития. К задаче борьбы с наводнениями добавлялась установленная мощность в 22 миллиарда ватт (вдесятеро больше, чем у плотины Гувера) и транспортные шлюзы, обеспечивающие постоянный поток грузов к водохранилищу. Сооружение стало таким же поразительным проектом – одновременно средством для защиты людей, для преобразования ландшафта и для создания экономической ценности, – как те, что создавались на западе США или в долине Теннесси столетием раньше. Политические последствия этой реализованной мечты Сунь Ятсена еще предстоит полностью понять. Хотя техническое вмешательство в природу оказалось успешным, оно стало возможным благодаря политической архитектуре, находившейся в неустойчивом равновесии между республиканскими принципами и авторитарными привычками. В конце концов, плотина «Три ущелья» добилась успеха, потому что компания, ответственная за ее создание, получила полномочия министерства центрального правительства.

И точно так же, как Соединенные Штаты экспортировали свой подход к водной безопасности по всему миру с помощью трумэновской стратегии «четвертого пункта», Китай был готов делиться с миром своим опытом, технологиями и финансами. Плотина «Три ущелья» вселила в китайское правительство огромную уверенность в способностях реализовать самый трудный проект, и пришло время реализовать эту уверенность. Пережив азиатский финансовый кризис 1990-х годов, Китай накапливал сбережения. Какое-то время эти сбережения в основном инвестировались в казначейские облигации США, но, поскольку в начале нового тысячелетия показатели западной экономики отставали, Китай начал искать другие способы вложения своих денег. Он был готов действовать на реках мира.

ПОРОХОВАЯ БОЧКА НА КРЫШЕ МИРА

Китай инвестировал повсюду. Отчасти причины этого были геополитическими. В отличие от Соединенных Штатов, у Китая есть общая сухопутная граница с серьезными соседями, что значительно осложняет проблему территориальной безопасности. История водного развития Китая в XXI веке – не просто возможность проецировать силу за границу. Она также неразрывно связана с собственной внутренней безопасностью.

Большая часть поставок нефти и газа поступает в Китай с Ближнего Востока через порты Тихого океана; при этом судам нужно проходить Малаккский пролив. Этот пролив – узкий проход между Малайзией и индонезийским островом Суматра, и он – как минимум в принципе – уязвим. Если нарушить этот морской путь, торговые связи между Тихим и Индийским океанами разорвутся, и Китай будет отрезан от Ближнего Востока и не сможет удовлетворять свои потребности в топливе.

Альтернатива – транспортировка по суше через Пакистан: этот маршрут должен связать порт Гвадар на западном побережье Пакистана с городом Кашгар в Синьцзян-Уйгурском автономном районе в северо-западной части Китая. Этот важнейший коридор безопасности стал частью сделки, заключенной двумя странами.

Китай предоставляет финансирование и техническую помощь для развития инфраструктуры под эгидой Китайско-пакистанского экономического коридора: он уже вложил средства в порт Гвадар. Неотъемлемым компонентом инвестиций должна стать гидроэнергетика, поскольку занимавшаяся плотиной «Три ущелья» компания Three Gorges Dam Company активно работает на притоках Инда, например Джеламе.

Пакистан рассматривал этот проект как программу развития. Однако за пределами страны (в частности, в Индии и США) его считают геополитической игрой, где Китай стремится расширить сферу своего влияния. И опасной угрозой. Единственный возможный путь этого коридора лежит через Джамму и Кашмир. Дэвид Лилиенталь несколько десятилетий назад обращал внимание на опасность этой территории, притулившейся в Гималаях. Бывшее княжество стало не только краеугольным камнем в отношениях Индии и Пакистана, но очутилось в центре интересов Китая. Неудивительно, что президент США Билл Клинтон однажды назвал его «самым опасным местом в мире».

Напряженность в отношении экономического развития отразилась на гидроэнергетике. Река Нилум, протекающая в Джамму и Кашмире, впадает в Джелам – приток Инда. Нилум течет значительно выше Джелама, и поэтому плотина на Нилуме могла бы отводить воду в Джелам через туннель, генерируя при этом значительное количество электроэнергии. Так называемая Линия контроля между Индией и Пакистаном – линия прекращения огня, проведенная в конце первой индо-пакистанской войны в 1949 году – пересекала обе реки: Нилум и Джелам начинаются внутри индийской части штата Джамму и Кашмир, пересекают линию контроля и соединяются на пакистанской части территории. Любая из стран могла воспользоваться этой своеобразной гидрологической ситуацией, но не обе одновременно. Природа устроила идеальную игру с нулевой суммой, бросив вызов Договору о водах Инда.

Первым оказался Пакистан: он начал рассматривать схему Нилум – Джелам в конце 1980-х. Строительство огромной плотины на миллиард ватт предполагалось начать в 2002 году, а закончить в 2008-м. Однако проект сопровождался проблемами и задержками, в частности кашмирским землетрясением 2005 года, из-за чего пришлось разрабатывать все заново. Около 2008 года в дело вступил Китай, оказавший финансовую и техническую помощь. К 2011 году страна создала инвестиционную холдинговую компанию CSAIL с филиалом в Исламабаде, чтобы приобретать, разрабатывать, владеть, строить и эксплуатировать системы электроснабжения, в частности гидроэнергетические.

Тем временем Индия планировала построить еще больше плотин выше по течению. Одной из них была Кишанганга – электростанция мощностью 330 мегаватт, работающая по тому же принципу, что и схема Нилум – Джелам, но выше по течению по сравнению с пакистанской. Индийцы были быстрее.

После ввода Кишанганги в строй министерство иностранных дел Пакистана заявило: «Запуск проекта без разрешения споров равносилен нарушению Договора о водах Инда». Правительство Пакистана инициировало судебные рассмотрения, пытаясь привлечь Индию к арбитражному суду – на основании одного из положений договора, предусматривавшего, что Индия не станет создавать схемы, которые будут мешать «существующему использованию» в Пакистане. В конце концов в Кишанганге появились изменения, но запущены оба проекта, и взаимодействие между ними пока неясно. Благодаря своим государственным предприятиям Китай оказался в центре спора между воюющими соседями, и это имело жизненно важные последствия для обеих стран.

Водная география Китая затрудняет разделение водных инвестиций между безопасностью и экономическим развитием. Примером тому является Меконг, некогда находившийся в центре американских интересов. Эта река начинается в Китае, где носит название Ланьцан. Китай не включили в состав Комиссии по реке Меконг: тогда еще никто не предполагал, что он станет сильнейшей региональной державой. Теперь же Китай запланировал соорудить на реке двадцать три крупные плотины, начиная с верховьев в Тибете и в провинции Юньнань – прежде чем она уйдет в Мьянму и Лаос. Каскад ГЭС превращал Ланьцан в одну из величайших гидроэнергетических систем мира с установленной мощностью в 30 гигаватт от крупных гидроэлектростанций и еще больше от 800 мелких плотин, предусмотренных для притоков.

Некоторые из этих гидроэлектростанций обладают исполинскими водохранилищами. Водоемы плотин Сяовань и Ночжаду вместе превышают по объему водохранилище Мид у плотины Гувера. Этих типов гидроузлов достаточно, чтобы регулировать поток реки между сезонами и (по крайней мере, в принципе) вмешиваться в сезонный поток ниже по течению, который питает самый крупный рыболовный водоем в мире. После создания такой инфраструктуры Китай теоретически владеет водопроводным краном Меконга.

Китайцы заявляют, что такое освоение реки – исключительно внутренняя стратегия развития, что речь идет об индустриализации экономики провинции Юньнань. Они указывают, что производимая энергия является возобновляемой, и поэтому такие инвестиции не что иное, как символ мирного развития в сторону энергии и стабильного процветания. С точки зрения Китая любое международное беспокойство по поводу развития Ланьцана – лицемерная позиция тех сообществ, что поступали так же в прошлые десятилетия, а сейчас пытаются помешать Китаю заниматься тем же самым.

С точки зрения людей, живущих ниже по течению, такое освоение реки Китаем рискованно тем, что гегемон выше по течению получит абсолютную власть над жизненно важной артерией четырех стран. Это было справедливо для британцев и Египта на Ниле, для Соединенных Штатов и Мексики на Колорадо. Почему на Меконге должно быть иначе?

Если смотреть из начала XXI века, то кажется ошибочным представление, что XX век стал необычным, что освоение ландшафта, которое сопровождало возвышение Америки, было неповторимым исключением. Подъем Китая перезапустил процесс развития ландшафта в XXI веке, который вполне может затмить то, что происходило до сих пор. Если XX век был веком Америки, то вполне может оказаться, что следующее столетие станет веком Китая.

Глава 21. Всемирный эксперимент

МОДЕЛЬ РЕАЛЬНОГО МИРА

Без ретроспективного взгляда можно увидеть лишь смутные очертания политических подводных течений, формирующих отношение современного мира к воде; однако то, что видно, раскрывает как новые пути, так и старые механизмы.

В XX веке самые богатые общества, вдохновленные успехом образцовой республики современной эпохи, перестроили водный мир планеты, чтобы оградить своих граждан от воздействия климата и дать своим экономикам конкурентное преимущество. Для этого они обуздали силу воды, позволив тем самым всем людям жить в едином ритме индустриализации. Климатическая система во всех смыслах исчезла из жизни людей – по крайней мере в богатых странах. Никогда еще вода не была так доступна – там, где она нужна, и тогда, когда нужна. Никогда еще люди не могли беспрепятственно передвигаться по ландшафту, занимаясь своими технологиями – проводя каналы, останавливая реки и препятствуя наводнениям. Но в то время, как технологии изменили отношение людей к климату, доминирующую роль продолжают играть тысячи лет многоуровневых институтов, которые определяли отношения между обществом и водой.

Климатическая система меняется. С большой вероятностью она может выйти за рамки нашего недавнего опыта из-за современного влияния на химический состав атмосферы. Выбросы углекислого газа в результате сжигания ископаемого топлива и трансформация ландшафта в беспрецедентных масштабах оказали ощутимое влияние на энергетическое равновесие планеты. Изменение может оказаться самым большим со времен максимума последнего оледенения. Поскольку климатическая система реагирует на это возмущение, гидрология планеты реагирует вместе с нею, заставляя страны разрабатывать новые решения старых проблем.

Первостепенное значение имеет вопрос, будут ли нынешние организационные механизмы устойчивыми к таким переменам. XX век не дал всем один и тот же ответ. После него остались страны с совершенно различными возможностями инфраструктуры и институтов. История воды снова и снова показывает, что общество разрушается в самой слабой точке.

Пока еще слишком рано в полной мере осознавать масштабы проблемы, связанной с изменением климата. Однако время от времени климатическая система предлагает естественный эксперимент, который позволяет взглянуть на то, что может произойти в будущем. 2010 год – время первой проверки плотины «Три ущелья», того эпизода, что открывал эту книгу, год особенно сильной Южной осцилляции.

Южная осцилляция – это квазипериодическое явление, когда теплые воды экваториальной части Тихого океана слоем в несколько сотен метров за три-пять лет смещаются с запада на восток и обратно между Австралией и Перу, подобно гигантским качелям. Ярче всего этот феномен проявляется на поверхности моря: во время холодной фазы, которая называется Ла-Нинья, в восточной части Тихого океана оказываются более холодные воды, а на западе – теплые; в противоположной теплой фазе – Эль-Ниньо – теплые воды возвращаются на восток[102]. Южная осцилляция – один из наиболее значительных поддающихся измерению естественных сигналов в климатической системе. Она представляет собой также природный эксперимент: что происходит, когда климатическая система меняется в течение нескольких лет.

Во время холодной фазы Ла-Нинья порождает сильный перепад температур на поверхности моря между Перу и Австралией. Неудивительно, что аномальное пятно низкой температуры на экваторе в самом большом океане планеты заставляет атмосферу реагировать. Большое влияние сказывается также на распределении воды по всей планете. Во время типичного состояния Ла-Нинья увеличивается количество осадков в Южной Азии и некоторых частях Соединенных Штатов. Эти перемены, в свою очередь, взаимодействуют с другими краткосрочными погодными явлениями, вызывая мириады аномальных локальных событий, которые повсюду проверяют устойчивость местных сообществ. Некоторые из явлений несли ответственность за проливные дожди, питавшие Янцзы в июле 2010 года. В первые месяцы 2010 года Ла-Нинья проявлялась особенно сильно. Это стало идеальным экспериментом, чтобы проверить, как станет реагировать общество.

ИСТОРИЯ О ДВУХ СТРАНАХ

27 апреля 2010 года Национальная метеорологическая служба США предсказала, что над бассейном Миссисипи что-то должно произойти. Влага перемещается из тропиков в средние широты неравномерно. Спутниковые снимки в микроволновом диапазоне показывают, что она часто распространяется длинными воздушными течениями шириной в несколько сотен километров; они обходят локальные погодные системы и простираются на тысячи километров. Эти атмосферные реки очень велики. Если сложить их по всей высоте атмосферы, то такой небесный поток может нести столько же воды, сколько Амазонка, или вдесятеро больше Миссисипи.

В конце весны 2010 года метеорологи увидели, как одна из этих атмосферных рек движется к бассейну реки Камберленд (притока Огайо) в Теннесси. Это был хорошо выделенный шлейф, тянувшийся из Южной Америки и принимавший воду как из восточной части Тихого океана, как и из Мексиканского залива, словно природа решила проложить шланг в тропических морях, чтобы высасывать воду и использовать ее, чтобы намочить долину Миссисипи. Он принес много влаги. Вместе с влагой пришла неустойчивость. Вместе с неустойчивостью – непогода.

За два дня 1 и 2 мая 2010 года дожди обрушились на центральную и западную часть штата Теннесси и некоторые районы Кентукки, сбросив на ландшафт беспрецедентное количество воды. Река Камберленд представляла собой высокотехнологичную систему, которой через десять плотин в различных точках управлял Корпус военных инженеров. Четыре из них составляли систему контроля наводнений. Крупнейшая из них – Вулф-Крик – находилась на самом Камберленде, а три другие – на притоках.

Под управлением этой структуры оказывалось чуть более половины бассейна Камберленда, в то время как 44 % находились вне контроля, а это означало, что между рекой и населением стояли только судоходные и гидроэнергетические сооружения без серьезных накопительных возможностей. К несчастью, большая часть дождей выпала в неконтролируемой части бассейна; в результате выше по течению объемы противопаводковых водохранилищ оставались неиспользованными, а нижнюю часть бассейна затопило.

Первая волна непогоды 1 мая переполнила ручьи и реки, насытив почву водой. Около 19 часов вода перехлестнула и затопила шлюз и плотину Читэм чуть ниже Нэшвилла. Довершила дело вторая волна дождя 2 мая. К 3 мая поднялась вода на плотине имени Дж. Перси Приста на реке Стоунз, притоке Камберленда – единственной из четырех плотин контроля наводнений, положение которой приносило пользу. Вода дошла доверху, и ее пришлось спускать, чтобы избежать катастрофического прорыва. В тот момент мало что можно было сделать. Уровень воды в реках Камберленд и Теннесси побил все рекорды. Погибло 26 человек – в основном в результате резкого повышения уровня воды на реках в нижней части бассейнов. Поскольку река не смогла вместить всю лишнюю воду, сброшенную с небес, концертные залы, спортивные сооружения, предприятия и дома Нэшвилла скрылись под водой и грязью.

Ущерб от этих событий составил более двух миллиардов долларов. Даже векового опыта, встроенного в цемент и ткань институтов, предназначенных для защиты людей, не хватило жителям бассейна Камберленда, чтобы игнорировать реку размером с Амазонку, протекавшую над их головами. Вода движется. Ни одно стационарное решение не будет работать при любых условиях. И тем не менее какими бы трагичными ни были события Камберленда, они были незначительными по сравнению с тем, что произошло всего несколько месяцев спустя в Южной Азии.

Из-за Ла-Ниньи к концу весны поверхностные температуры в Индийском океане оказались выше средних. То же самое касалось и количества влаги в атмосфере. Над западной и центральной частью России зависли блокирующие циклоны – стационарные атмосферные волны, которые поддерживают высокое или низкое давление в течение нескольких дней. Эти циклоны становились препятствием для распространения погодных систем, которые врезались в их края, вызывая ураганы. Один такой край располагался над Северным Пакистаном.

С 13 июля в Пакистане было сухо. Из-за сияния солнца с безоблачного неба земля прогрелась до такой степени, что атмосфера стала неустойчивой: из нижних слоев вверх стали подниматься воздушные шлейфы (словно вода в кипящей кастрюле). 18 июля слабые ветра принесли влагу с Аравийского моря, доставляя ее прямо над горячей землей. Топливо для ливней прибывало. Спутниковые фотографии тех дней показывают, что первая буря сформировалась у подножия Гималаев. 19 июля начался дождь. Температуры падали. Дождь увеличивал влажность, усиливая конвекцию.

Первые предупреждения от метеорологического департамента Пакистана поступили еще 20 июля. Погодная система подступила к блокирующему антициклону над Россией, достигнув 21 июля Северного Пакистана. Клокочущая атмосфера превратилась в настоящий полномасштабный ливень. Лахор затопило. Во всех провинциях, кроме Синда, погибло несколько людей. 22 июля подключилась армия. К тому моменту требовалось эвакуировать десятки тысяч человек.

Тем временем индийский муссон сформировал область низкого давления над Бенгальским заливом и сместился вглубь суши. 24 июля он добрался до Северного Пакистана, принеся дополнительную влагу. Получилась идеальная ситуация для ливня. Постоянное высокое давление над центральной частью России отражало мощные волны в сторону Пакистана, а муссон тянул туда же воду как с запада, так и с востока. 27 июля вся эта энергия обрушилась на головы пакистанского населения. Появилось еще одно предупреждение о наводнении.

Оно стало катастрофическим. Противопаводковые водохранилища на основных притоках Инда создают всего две плотины – Тарбела и Мангла. Все остальное не контролировалось. Наводнения смыли бассейн Инда, унеся тысячи жизней. Из берегов вышли реки Кабул и Сват. При разливах погибли сотни людей. На северо-западе страны усилились оползни, забрав жизни еще сотен. Под водой оказалась пятая часть Пакистана. К 29 июля ситуация оказалась беспрецедентной. 31 июля ООН объявила эти наводнения самыми худшими на памяти живущих. Масштаб бедствия выяснился, когда в первой половине августа вода стала уходить. Погибло почти две тысячи человек, в крове нуждались двадцать миллионов – больше, чем во время цунами в Индии, землетрясений в Кашмире и на Гаити и циклона Наргис в Мьянме, вместе взятых.

События 2010 года стали испытанием стойкости США и Пакистана. Степень их успеха и неудачи измерялась ожиданиями водной безопасности, которые появились в XX веке. До этого уязвимость большинства людей в мире была гораздо ближе к уровню современного Пакистана, чем к современной Америке. И в бассейне Камберленда, и в бассейне Инда события стали катастрофой. Бесспорно, Соединенные Штаты справились лучше благодаря богатству страны. Однако разница в опыте определялась не только богатством.

Жители Теннесси могли действовать не только посредством местной инфраструктуры, но и через государство, которое реагирует на их потребности и имеет ресурсы, чтобы их удовлетворять. Это стало возможно из-за использования тех же самых водных ресурсов в течение сотни лет. На той же самой неделе, когда потопы охватили Пакистан, по другую сторону Гималаев плотина «Три ущелья» в Китае выдержала свое первое испытание, сдерживая такое же наводнение на Янцзы.

В конце концов, таково фундаментальное наследие распространения индустриализации на реки планеты: более богатые страны могут лучше управлять водой; однако часто случается так, что страны богаты, потому что сумели лучше управлять водой, найдя способ, при котором вода в ландшафте отражает гражданский договор, согласующийся с растущим экономически производительным населением, которое наделено правами.

ГЛУБОКИЕ КОРНИ ИНСТИТУТОВ

Однако подводные течения в давних отношениях воды с человеческим обществом текут еще глубже. Основы современной торговли были заложены с появлением прав собственности, верховенства закона и подъема национального государства. К 2010 году эти институты сформировали планетарную сеть, по которой могли распространяться климатические сигналы.

Летом 2010 года необычно низкое давление, которое гнало воду над Пакистаном во время индийских муссонов, было частью планетарной волны, которая поддерживала высокое давление в Западной Азии. Под летним солнцем ландшафт прогревался. В период с 25 июля по 8 августа в Западной России стояла самая сильная жара как минимум с 1880 года: температура в Москве была на 18 градусов выше средней. За первые две недели жара сожгла 400 000 гектаров сельскохозяйственных угодий. Пожары в России не редкость, но в том году они были особенно сильными и сильно повлияли на загрязнение городов. Жара и грязный воздух унесли жизни примерно 25 000 человек.

Однако сильнее всего засуха сказалась на продуктах питания. К 2010 году Россия вернула себе лидирующие позиции на мировых рынках пшеницы. Давно прошли 1980-е годы – время отчаянной отсталости советского хозяйства, когда СССР постоянно импортировал пшеницу. К 2010 году Россия завершила долгий путь обратно к верхушке иерархии в торговле продовольствием и зарабатывала на продаже зерна столько же, сколько на продаже оружия.

Аномальные температуры 2010 года привели к засухе, в значительной степени накрывшей зернопроизводящие районы России. Всего погибло 17 % посевных площадей. В Поволжье, крупнейшем производителе зерна России, урожай снизился на 70 %; в целом же он уменьшился на треть. Когда стало понятно, что производство зерновых серьезно пострадает, цены на них выросли. На самом деле цены начали расти еще до падения производства, поскольку участники спекуляций на рынке сдерживали предложение, в то время как рынок наводнили паникующие покупатели, которые стремились скупить доступные запасы, поскольку ожидали повышения цен. Получилось самоисполняющееся пророчество.

Российское правительство вмешалось в середине августа: в попытке сдержать изменения выделили некоторые резервы. Одновременно государство запретило экспорт зерна. Цель заключалась в том, чтобы обеспечить предложение на внутреннем рынке, хотя теперь цены выросли еще больше, поскольку эти продавцы могли свободно продавать свой товар по любой цене. Ожидания продавцов и покупателей, а также меры правительства, пытающегося вмешиваться во внутренний рынок, являются мощными усилителями – настолько сильными, что сокращение на треть российского производства зерна (которое составляет примерно пятую часть мирового экспорта) привело к тому, что цены удвоились.

Осенью 2010 года картину дополнил Китай. С лета 2009 по весну 2010 года в Северном Китае было настолько мало дождей, что без питьевой воды остались 16 миллионов человек и 11 миллионов голов скота. Во время сильнейшей засухи пострадало четыре миллиона гектаров посевных площадей; как минимум четверть вообще не дали урожая. Одни реки потеряли от 30 до 80 % воды; другие совершенно высохли. Несмотря на некоторые локальные разливы, озера опустели, погубив рыбу, а ландшафт превратился в пустыню. Начало лета 2010 года облегчения не принесло. Ударила засуха, бывающая раз в столетие, и к октябрю бедствие, поразившее Россию, достигло северо-востока Китая.

Опасаясь неминуемой катастрофы, которая поставит под угрозу продовольственные запасы страны, китайское правительство начало в больших количествах закупать пшеницу на мировых рынках. Последствия этих закупок усугубили влияние запрета импорта из России. В июле цена на пшеницу составляла 180 долларов за тонну, а в августе – уже 250 долларов. В итоге к февралю 2011 года она поднялась до 350.

Зерновые (в частности, пшеница) – по-прежнему наиболее важная часть питания людей. От сбора урожая пшеницы зависит 20 % продовольствия в мире. Наследие послевоенных экономик и западных субсидий сельскому хозяйству привело к тому, что большинство развивающихся стран пшеницу импортируют. Они потребляют более трех четвертей всего экспорта этого злака. Большинству правительств в этих странах приходится предоставлять дотации, ограничивая цены для потребителей, обеспечивая продовольственную безопасность за счет государственного финансирования. Эти страны оказываются крайне уязвимыми к изменениям цен на мировых рынках.

Все это сделало долю России на рынке пшеницы и влияние волны жары 2010 года важным политическим вопросом для большей части мира и, в частности, для Ближнего Востока.

ОТГОЛОСКИ ДРЕВНОСТИ

К осени удвоение цен на урожай из-за аномальной жары в России и засухи в Китае охватило полмира. Особенно пострадали Ближний Восток и Африка, где потребительские цены часто оказывались весьма чувствительными к оптовым ценам на зерно. Усилилось давление на государственные финансы, которые пытались защитить потребителей с помощью субсидий и доходов семей. Затем 19 декабря 2010 года загорелся фитиль, который поджег весь регион.

Это произошло в тунисском городе Сид-Бу-Зид. Двадцатишестилетний уличный продавец Мохаммед Буазизи отказался платить взятку. В отместку полиция конфисковала электронные весы и не разрешила ему продавать овощи с тележки, что было единственным способом прокормить семью.

Буазизи совершил самосожжение перед мэрией. После этого отчаянного поступка Тунис быстро охватили протесты. 14 января 2011 года, через десять дней после того, как Буазизи умер от полученных ожогов, президент Зин аль-Абидин Бен Али бежал в Саудовскую Аравию после 23 лет автократического правления. Жасминовая революция в Тунисе положила начало «арабской весне».

Вопрос, были ли непосредственной причиной восстания цены на продовольствие, не так важен; важнее то, что уязвимой оказалась продовольственная система – один из важных инструментов социального контроля в руках государства. После падения Бен Али революция быстро перекинулась на Алжир на западе, а затем на восток – в Ливан. Затем в Йемен. К 25 января 2011 года из-под контроля вышла ситуация в Египте.

Египет был крупнейшим импортером пшеницы в мире и примерно 10 % от своих доходов от экспорта тратил на импорт продовольствия: более трети дохода на душу населения шли на еду. Сочетание цен на продовольствие и стремления к демократии воспламенило страну. Улицы заполнили протестующие. Президент Хосни Мубарак попытался успокоить толпу. Когда это не удалось, он попытался решить вопрос насилием. Разгон демонстрантов на площади Тахрир стал роковым. 11 февраля, после тридцати лет абсолютного правления, египетский диктатор ушел в отставку.

После Египта настал черед Ливии. В Бенгази ливийские силы безопасности жестко отреагировали на протесты. Вспыхнуло вооруженное восстание против полковника Муаммара Каддафи, которого вскоре убили[103]. Падение режима Каддафи привело к неожиданным последствиям.

За Ливией располагаются великая пустыня Сахара и Сахель. Этот регион, расположенный между Сахарой и южным побережьем, включает Нигер, часть Мали, Южный Алжир, Буркина-Фасо, Чад и Северную Нигерию. Эта бедная часть континента с ограниченной инфраструктурой и слабыми институтами оказывалась крайне уязвимой к изменениям количества осадков. Многие люди, жившие за счет сельского хозяйства, часто отправлялись в города в поисках работы или в другие страны за лучшей жизнью.

В 1980-е и 1990-е Каддафи хотел, чтобы Ливия стала центром панафриканской миграции и местом сбора рабочей силы. Он поощрял развитие серьезной миграционной инфраструктуры – маршрутов в пустыне, заправочных пунктов, – чтобы помочь жителям Сахеля пересечь Сахару и оказаться в Ливии. Когда его режим пал, эта инфраструктура стала трамплином для мигрантов, пытающихся попасть в Европу через Средиземноморье. Африканцы, спасающиеся от засухи, голода и войны, двигались через эти шлюзы к берегам Европы. Вместе с сирийскими беженцами, спасающимися от войны, вырос поток этих мигрантов, который подпитывал популистский гнев по всей Европе.

Воздействие водных событий часто проявляется через самые уязвимые места. Это не означает, что каждая миграция носит насильственный характер или что ее конечные точки не могут приветствовать перемещенных лиц. Однако именно самое слабое место в конечном счете раскрывает уязвимость любого человека.

ЧТО ДАЛЬШЕ?

Водные условия, с которыми сталкивается общество, носят не только физический характер. Это результат взаимодействия между климатической системой и институтами, постепенно созданными обществом для борьбы с нею. Засухи сами по себе не вызывают всплески цен на еду, и нехватка продуктов – не единственный фактор социальных волнений. В обоих случаях необходимы неудачи политики. Экономическая интеграция нового тысячелетия создала сложную мировую сцену, на которой в беспрецедентном масштабе разыгрывалась диалектика с водой.

События 2010 года вызвали возмущения (небольшие по сравнению с теми, что вполне могли произойти), которые выявили некоторые проблемы современного мира. Эти события имели общие черты с тем, что происходило на протяжении столетий и тысячелетий.

Есть определенные признаки, что страны уже приспосабливаются к изменениям климата, готовясь к грядущему. По мере того как центр экономической тяжести смещался на Восток, сдвинулся и акцент на водной безопасности, отражая проблемы развивающихся экономик, прежде всего китайской. Нынешнее первенство Китая в водной инфраструктуре и гидроэнергетике оказалось стратегическим выбором, позиционирующим страну как доминирующую модель развития в начале нового тысячелетия. Как и США ранее, Китай, вероятно, собирается использовать это положение в качестве инструмента международных отношений. Но, в отличие от Соединенных Штатов, Китай пока сосредоточился на технологиях, оставив в стороне явную политическую пропаганду. Такая ситуация вполне может измениться по мере увеличения его веса в мире. Уже проявляются первые признаки этого перехода.

Африка – фронтир водной безопасности в XXI веке и тревожный звонок для грядущей геополитики. Огромные финансовые ресурсы и государственные предприятия Китая стремятся экспортировать в Африку свой внутренний опыт инфраструктурно ориентированного развития. За 2000–2017 годы Китай предоставил этому континенту кредиты на 143 миллиарда долларов, причем их годовые объемы стократно увеличились: со 130 миллионов в 2000 году до 15 миллиардов ежегодно за 2010–2017 годы. В основном это финансирование добычи ископаемых, ее энергоснабжения и транспортировки товаров в порты, откуда они отправляются в быстро развивающийся Китай, который жаждет получать сырье. Неслучайно основными получателями стали две самые крупные водонапорные башни Африки – Ангола и Эфиопия.

11 февраля 2011 года после «арабской весны» и тридцати лет правления свергли Хосни Мубарака, и Египет охватил хаос. На той же неделе в главной англоязычной газете Аддис-Абебы Addis Fortune появилась ошеломительная новость: рабочие заложили фундамент огромного гидроэнергетического сооружения на Голубом Ниле. Нельзя было выбрать более символичное время для такого объявления. Египет всегда угрожал ответными военными мерами, если какая-нибудь из стран выше по течению – особенно Эфиопия, где расположен исток Голубого Нила, – решит построить на реке инфраструктуру для хранения воды. Однако с уходом Мубарака новой напористой Эфиопии не терпелось осуществить свой план развития.

ГЭС Хыдасе (что значит «Возрождение») мощностью в 6 миллиардов ватт должна стать самой крупной плотиной на континенте. Инвестиции превысили 5 миллиардов долларов, четверть ВВП Эфиопии на момент объявления о начале строительства. На сцену снова вышел Китай. Он стал образцом развития для Эфиопии – таким же, каким были США для самого Китая столетием ранее. Но в то время, как в начале XXI века Китай переживал политические процессы, основанные на республиканизме XIX столетия, Эфиопия на заре XXI века была социалистической республикой, где применялся режим плановой экономики.

Влияние китайского опыта на Эфиопию часто изображают помощью одной развивающейся страны другой. Действительно, Китай Дэн Сяопина с его сочетанием государственной инфраструктуры и экспортно ориентированного предпринимательства стал самым успешным примером борьбы с бедностью в истории человечества. Для многих африканских лидеров китайский опыт казался намного более актуальным, нежели опыт стран, проводивших индустриализацию в XIX веке. Поэтому неудивительно, что тогдашний премьер-министр Эфиопии Мелес Зенауи очень хотел получить китайское финансирование для своего масштабного проекта на Ниле. Эфиопия была одной из великих водонапорных башен Африки, и, если судить по китайскому опыту, развитие ее рек должно было иметь решающее значение для экономического развития страны.

Эта история может оказаться первым шагом в серии перемен в традиционных сферах влияния. Изменения климата вполне могут ускорить такие перемены. Если это приведет еще к одному важнейшему сдвигу в водной геополитике, то ясно одно: природа политических институтов, которые стремятся решать, как следует использовать воду, будет гораздо важнее, чем выбранная технология управления ею.

Заключение

История воды на этом не заканчивается. Она будет разворачиваться дальше, движимая глубочайшим противоречием между оседлым обществом, пытающимся жить совместно, и движущейся водой. С тех пор как первые сообщества боролись с водой, стекающей с отступающих ледников, с тех пор как люди стали рассказывать о ней, вода стала доминирующим фактором в отношениях человечества и окружающей среды. До наших дней дошли истории о великих потопах, о ландшафтах, преобразованных водой, о реках, мощь которых была выражением силы живущих в них божеств. Они отразили сильнейшее ощущение уязвимости, которое с тех пор стало общей чертой человеческих культур.

Человечество ответило на эту уязвимость: подавляющая часть управления водными ресурсами (даже сегодня) включает изменения ландшафта, которые были технически доступны на протяжении столетий, а в некоторых случаях и тысячелетий. Великий канал в Китае – до сих пор самый длинный на планете – прорыли между VII и XIII веками нашей эры[104]. Большая Клоака – часть современной канализационной системы Рима – датируется VI веком до нашей эры. Канал Лагаша между Тигром и Евфратом все еще наполнен водой спустя четыре с лишним тысячи лет. История воды – это не просто история технического прогресса. И так не потому, что технологии отсутствуют или недоступны. Дело в том, что история воды – это в первую очередь история политических институтов.

Зарождение государства, развитие торговли, культурная адаптация к сложным условиям, политические институты, возникшие в далеком прошлом или доставшиеся оттуда, накопление экономических ресурсов, умноживших мощь общества, – все это происходило по мере того, как общество училось противостоять наводнениям, ураганам и засухам, решало, где селиться и как жить, и как в ходе этого процесса приспосабливать собственную организацию. Все это сформировало институты и поведение общества. Никакие другие физические условия, воздействующие сегодня на общество, не связаны так неразрывно с природой и развитием политических институтов, никакое иное вмешательство не подходит лучше для использования и усиления власти государства.

Эта книга началась с истории доктора Сунь Ятсена. Он был революционером, мечтавшим о лучшем будущем своей страны. Программа, которую китайский лидер оставил после себя, помогала следующим правительствам, давая историческое оправдание собственным современным мечтаниям Китая. Однако Сунь Ятсен не просто описывал ландшафт. Он представлял грядущие республиканские институты. Мечтал о конституционной демократии, в которой баланс сил защищал бы своих граждан от тирании, с которой он столкнулся в последние годы цинского Китая. Воображал государство, основанное на res publica, приверженное повышать благополучие своих граждан, и нацию, обретшую суверенитет.

Та образцовая республика, которую представлял Сунь Ятсен, стала продуктом столетий преодоления затруднений – временами насильственного – между индивидуальной и коллективной волей. В его время самой выдающейся реализацией республики были Соединенные Штаты, которые разработали сложную систему местных органов власти, властей штатов и федерального правительства, создававшую сложный баланс сил. Эволюция этой системы стала ответом на необычный водный ландшафт страны. Он родился из отношений между отдельным фермером и подавляющим характером фронтира, между индустриализацией и реками страны, между поливным земледелием и положительным сальдо торгового баланса. Именно на ландшафте и на странной водной географии Америка сформировала свой общественный договор. В этом конкретном смысле образцовая республика Сунь Ятсена, в точности как Соединенные Штаты, была водным государством. Настоящим водным государством.

Через труды Платона и Аристотеля, Тита Ливия и Цицерона, Макиавелли и Монтескьё проходит непрерывная нить, определяющая сложную организационную архитектуру, главной целью которой является общественное благосостояние, res publica. Это сочетание институциональной власти и предоставления прав гражданам, прав личности и коллективной ответственности проверяется в той сложной передаче возможности действовать от отдельных людей к государству, которая требуется при современном управлении водными ресурсами. Современная республика вступила в сделку: обеспечить исчезновение климатической системы в обмен на право осуществлять абсолютный суверенитет над ландшафтом и на финансовые ресурсы для поддержки развития инфраструктуры. Государство, основной инструмент политической организации общества, стало единственным действующим лицом при управлении водой. Его внутреннее и международное поведение определило реакцию общества на силу воды на планете.

Когда через сто лет часть мечтаний Сунь Ятсена реализовалась с появлением плотины «Три ущелья», случайный наблюдатель мог бы прийти к выводу, что это великое строительство стало необходимым техническим ответом на современные проблемы управления разливами и производством гидроэнергии. С этой точки зрения доктор Сунь, возможно, оказался провидцем, считая это необходимым, однако он всего лишь вдохновил будущих лидеров на мысли о техническом вмешательстве, которое произошло только тогда, когда соблюли экономические и технические условия. Однако это еще не вся история.

Отношения между водой и обществом на протяжении тысячелетий показали, что реакция общества на мощь воды состоит из неразделимой смеси технических и организационных мер. Воля общества выражается главным образом не в инженерных методах, применяемых к ландшафту, а в адаптации общественного договора. Вот в чем заключалась мечта Сунь Ятсена, выраженная в ответ на ландшафт Китая. Стремление к водной безопасности неотделимо от судьбы институтов, которые ею управляют.

Это переносит историю в современный Китай. За первые два десятилетия XXI века страна вылила в свои реки бетона больше, чем любое другое государство в истории. В своем желании развиваться экономически Китай неустанно стремился к искусственному водному ландшафту. На первый взгляд, такая модернизация – это просто отражение желания государства инвестировать в благополучие своих граждан. Но одна из величайших иллюзий современности (по крайней мере, с тех пор как рынки стали главным организующим принципом социальной деятельности) та, что современная жизнь возможна по той причине, что наконец разорваны глубокие отношения, связывающие общество и воду. Это иллюзия, что дар искусственных ландшафтов освобождает общество от воздействия изменчивого климата. И эта иллюзия служит цели – оправдать передачу экологической деятельности государственной бюрократии, подальше от общественных дебатов. Снова встает вопрос, что случится, когда – а не если – эта иллюзия развеется.

Никогда еще сообщества по всему миру не ценили так высоко идеалы прав у граждан и потребителей, одновременно отдаляя их от власти в вопросах такой жизненной важности. Они живут на службе производительной экономики – без вмешательства изменчивой природы. Постоянная сделка между индивидуальной безопасностью и делегированием коллективной власти государству чрезвычайно хрупка. Она уязвима для порчи, несоответствия ожиданиям, искажений и захвата.

Яснее всего это становится тогда, когда республики выходят за рамки своего суверенитета и становятся империями. Соединенные Штаты использовали в отношениях с остальным миром ту же технологию, что применяли дома, но эти инженерные решения столкнулись с другими институтами стран-получателей. Управление водой больше не было средством заключения справедливой сделки с обществом, частью коллективного договора, в котором управление ландшафтом делегировалось в обмен на повседневную жизнь, в которую не вмешивается вода. Скорее оно становилось экономическим обменом между государствами, актом покровительства за добычу ископаемых или лояльность.

Сегодня аналогичного подхода придерживается Китай. Во многом таким же образом его государственные предприятия предлагают китайские технологии, созданные китайскими рабочими и специалистами и финансируемые за счет китайских сбережений. Менее ясно, какой международный порядок преследуют эти вмешательства. Менее ясно, какие политические принципы собирается распространять Китай.

Этот важнейший вопрос вскоре станет актуальным. Поскольку климатическая система эволюционирует в ответ на изменения в химическом составе атмосферы, она бросает беспрецедентный вызов инженерным и институциональным решениям. Возможные трещины станут проверкой устойчивости в приспосабливаемости общества. Катастрофы – это мощный источник политической энергии, которую можно легко использовать как для следующего шага в создании государства, так и для угнетения. Идеальное республиканское государство служило обществу, направляя коллективные ресурсы на службу, если не вдаваться в детали, общественному благу. Однако ситуация всегда может стать неустойчивой. Авторитарное государство, которое может занять его место (или империалистическое государство), использовало борьбу общества с природой как орудие контроля.

Когда борьба с водой выходит на поверхность там, где стенки институтов и инфраструктуры тоньше всего – разрушение сообществ, вынужденная миграция пострадавших от засухи, переселение людей, чтобы освободить места для строительства, – все это может разрушить ту тщательно сконструированную иллюзию, что поддерживает власть государства над ландшафтом. Влияние изменений климата на воду будет распространяться не через реки или поймы мира, а через институты человеческого общества. Сегодня общество больше, чем когда-либо, связано своими ожиданиями в отношении водной безопасности. То, что произойдет, когда общество в какой-нибудь точке планеты не сможет или не будет соответствовать этим ожиданиям, определит будущее каждого человека на планете.

Благодарности

Мой интерес к воде и институтам менялся благодаря бесчисленным беседам с Джоном Бриско, которые мы вели несколько лет. Широта и глубина его познаний в водных проблемах не имела себе равных. Я надеялся, что таких дискуссий будет еще много, однако было не суждено. Эта книга, как минимум частично, – продолжение наших разговоров. Мою работу подпитывали воспоминания о его юморе, бойкости и интеллектуальной честности.

Есть несколько человек, которые были попутчиками на моей дороге, что привела меня к воде: среди них Ли Аддамс, Дэйв Аллен, Тони Балланс, Питер Брабек-Летмат, Ник Браун, Марк Бёргет, Жан-Мишель Девернэ, Андреа Эриксон, Адам Фрид, Карл Гантер, Кристофер Гассон, Билл Джинн, Дэвид Харрисон, Джон Хиггинс, Мак Керлин, Рэчел Кайт, Брайан Лейт, Брайан Макпик, Уша Рао Монари, Алекс Мунг, Джефф Опперман, Стюарт Орр, Уильям Рекс, Брайан Рихтер, Дэн Шеми, Мартин Стачти, Алекс Тейт, Ричард Тейлор, Марк Терсек, Стивен ван Хелден, Кари Вигерстол, Энди Уэйлс, Кэтрин Уотлинг и Доминик Ворей. Я учился у всех них. Всемирный экономический форум, организация Молодые глобальные лидеры и Совет по глобальной повестке дня позволяли провести множество интересных разговоров.

Мой агент Макс Брокман помог воплотить идею в реальность. Благодаря редактору Эрроллу Макдональду из издательства Pantheon я смог преобразовать расплывчатую тему в разумную структуру. Мои коллеги из TNC проявляли невероятное терпение, пока я заканчивал рукопись. Стелла Ча, Андреа Эриксон, Джо Кироз, Линн Скарлетт и Бьянка Шед щедро делились своим временем и отзывами. Аманда Дикинс привнесла во все это предприятие свою обычную поразительную мудрость, как делала уже больше двадцати лет. Много лет назад Антонио Наварра и Джордж Филандер научили меня использовать самый важный навык, которым может обладать ученый, – любопытство. Джереми Оппенгейм и Мартин Стачти превратили такое обучение в реальную цель.

Все стало возможным благодаря моим родителям, Сьюзан Уильямс и Паоло Боккалетти, которые всегда были рядом, даже тогда, когда нас разделяли океаны и континенты. Андреа Маттьелло бессчетные часы слушала мои монологи о воде, помогала мне сориентироваться в исторической литературе и стала таким «сомыслителем», о котором можно только мечтать. Что бы мы ни делали вместе – пытались обнаружить акведук в Риме, искали резервуар в Матере или изучали фрески в Ареццо, – совместная жизнь – это удивительный поиск знаний и смысла, который делает все стоящим того.

Примечания

Пролог

Современная водная инфраструктура: Wisser et al., “Beyond peak reservoir storage?”,

точкой отсчета для которого была Америка: Sun, The International Development of China, v.

Его политическая философия: Wells, The Political Thought of Sun Yat-sen, 93.

Он видел плотину: Sun, The International Development of China, 46.

1. Остановка в мире движущейся воды

Поэтому любая вода на поверхности Земли: Hallis et al., “Evidence for Primordial Water.”

Количество водяных паров в атмосфере: Schneider et al., “Water Vapor.”

Ice accreted enough water: Clark et al., “The Last Glacial Maximum.”

Во время позднего дриаса: Wanner et al., “Holocene Climate Variability.”

в пиковый момент около 12 000 лет до нашей эры: Lambeck et al., “Sea Level and Global Ice Volumes.”

Как бы то ни было, охотникам-собирателям: V. Smith, “The Primitive Hunter Culture.”

натуфийские сообщества в Леванте: Valla et al., “What Happened in the Final Natufian?”

Первым шагом в этом переходе: Snir et al., “The Origin of Cultivation.”

Например, в Северном Китае просо: Jia et al., “The Development of Agriculture.”

Так началось путешествие современного человека: Lev-Yadun et al., “The Cradle of Agriculture.”

Оседлое население росло: Bocquet-Appel, “The Agricultural Demographic Transition.”

Более крупные центры, обнесенные стеной: Wilkinson et al., “Settlement Archaeology in Mesopotamia.”

Перевозка зерновых была ограничена: Widell et al., “Land Use of the Model Communities.”

не могут появиться продуктивные водно-болотные участки или эстуарии: Kennett and Kennett, “Early State Formation in Southern Mesopotamia.”

Одно только рыболовство в эстуарии могло дать: Day et al., “Emergence of Complex Societies.”

Они обеспечивают массу источников пищи: Pournelle, “Marshland of Cities,” 133.

Если принять за единицу всю энергию, используемую в мировой экономике: Мировое потребление первичной энергии в 2019 году составляло примерно 600 эксаджоулей[105]. Ураган ежедневно высвобождает примерно 50 эксаджоулей скрытой теплоты при конденсации. Энергию, выделяемую азиатским муссоном и мировыми осадками, легко посчитать, умножив оценку высвобождаемых объемов воды на скрытую теплоту конденсации воды. Emanuel, “The Power of a Hurricane.”

Цикл повторяется: Lau et al., “Seasonal and Intraseasonal Climatology.”

Неолитические сообщества стали появляться в среднем течении реки: Zhang et al., “The Historical Evolution and Anthropogenic Influences on the Yellow River.”

Плато покрыто несколькими сотнями метров лёсса: Sun, “Provenance of Loess Material.”

В течение большей части четвертого тысячелетия до нашей эры: Dong et al., “Mid-Holocene Climate Change.”

Возникшая засуха: An et al., “Climate Change and Cultural Response.”

Это затрагивало скорость прорыва: Chen et al., “Socio-economic Impacts on Flooding.”

в результате подтолкнуло население: Dong et al., “Mid-Holocene Climate Change.”

После того как драконы не послушались, он запер их в горах: Birrell, “The Four Flood Myth Traditions.”

Ленапе (делавары), коренные обитатели Манхэттена, считали: Bierhorst, Mythology of the Lenape, 43.

Навахо полагали, что происходят: Capinera, “Insects in Art and Religion,” 227.

Когда в XVI веке Кристобаль де Молина и Педро Сармьенто де Гамбоа: Bauer, “Introduction,” xxv.

Народ майя рассказывает аналогичные мифы о потопе: García, “The Maya Flood Myth.”

В скандинавских мифах один из инеистых великанов Бергельмир: Anzelark, Water and Fire, 11.

Даже племена австралийских аборигенов: Nunn and Reid, “Aboriginal Memories of Inundation.”

одна табличка с эпизодом из аккадского эпоса: George, The Epic of Gilgamesh, 1.

В лирическом энтузиазме: Cregan-Reid. Discovering Gilgamesh, 37.

2. Возвышение водного государства

Однако узкий взгляд, приписывающий происхождение государства: Goldstone and Haldon, “Ancient States, Empires, and Exploitation.”

Однако объяснять, почему что-то происходит: Carneiro, “A Theory of the Origin of the State.”

Впервые это название появилось в книге об Александре Македонском: J. Finkelstein, “Mesopotamia.”

В вавилонском мифе «Энума Элиш»: Foster, Before the Muses, 379.

и поэтому зимние осадки распределяются: Hoskins and Hodges, “New Perspectives on the Northern Hemisphere Winter Storm Tracks.”

Местные погодные условия становятся сухими, поскольку индийский муссон: Rodwell and Hoskins, “Monsoons and the Dynamics of Deserts.”

В результате распределение их потоков не соответствовало: Wilkinson, “Hydraulic Landscapes and Irrigation Systems of Sumer,” 33.

Ниже бездождного севера Тигр и Евфрат: Adams, Heartland of Cities, 7.

Они становились неустойчивыми, извивались: Adams, Heartland of Cities, 130.

Со временем реки создали природные дамбы и начали течь: Cole and Gasche, “Second- and First-Millennium BC Rivers in Northern Babylonia.”

Люди – особенно в нижней разветвленной части Евфрата – воспользовались этой ситуацией: Rothman, “Studying the Development of Complex Society.”

Со временем наносы от разливов: Wilkinson, “Hydraulic Landscapes and Irrigation Systems of Sumer,” 36.

Пространство между каналами: Widell et al., “Land Use of the Model Communities.”

Влияние на продуктивность было колоссальным: Liverani, Uruk, the First City, 15.

За почвами требовался уход: Wilkinson, “Hydraulic Landscapes and Irrigation Systems of Sumer,” 42.

С самого возникновения шумерских городов-государств: Eisenstadt, The Political Systems of Empires, 33.

Когда муссон смещался к северу или к югу: Chen et al., “Socio-economic Impacts on Flooding.”

Юй Великий, легендарный основатель Ся: Birrell, “The Four Flood Myth Traditions of Classical China.”

К четвертому тысячелетию он стал: Rothman, “Studying the Development of Complex Society.”

Однако в раннем Уруке это богатство: Liverani, Uruk, the First City, 19.

И это заступничество тоже было связано с водой: Jacobsen, “The Historian and the Sumerian Gods.”

В одном из старейших аккадских эпосов «Атрахасисе»: Dalley, Myths from Mesopotamia, 9.

Иными словами, авторы «Атрахасиса» считали: Kilmer, “The Mesopotamian Concept of Overpopulation.”

При системе дамб обрабатываемая земля шла узкой полосой: Wilkinson, “Hydraulic Landscapes and Irrigation Systems of Sumer,” 42.

Система каналов стала транспортной сетью: Yoffee, “Political Economy in Early Mesopotamian States.”

что при обмене товаров они вели себя: Liverani, Uruk, the First City, 40.

Здесь произошел старейший известный конфликт: Rey, For the Gods of Girsu, 76.

Лагаш располагался между: Cooper, “The Lagash-Umma Border Conflict,” 8.

Это было «любимое поле» бога Нингирсу: Adams, Heartland of Cities, 134.

Вероятно, подразумевается Шатт эль-Гарраф в Ираке: Cooper, Reconstructing History from Ancient Inscriptions, 19.

К XVIII веку – менее девятисот килограммов с гектара: Altaweel, “Simulating the Effects of Salinization on Irrigation Agriculture.”

Шумерский контроль над Южной Месопотамией рухнул: Jacobsen and Adams, “Salt and Silt in Ancient Mesopotamian Agriculture.” 26Эти перемены оставили многочисленные следы: H. Weiss, “Megadrought, Collapse, and Causality,” 1.

Когда на севере возникало государство: Liverani, The Ancient Near East, 115.

И тем не менее между XXVII и XXVI веками до нашей эры: H. Weiss, “Megadrought and the Akkadian Collapse,” 93.

Это не начало истории Моисея из библейской Книги Исход: Westenholz, Legends of the Kings of Akkade, 38.

Затем он объединил Южную Месопотамию: A. Westenholz, “The Old Akkadian Period.”

Торговля зерном была централизованной: Brumfield, “Imperial Methods,” 3.

примерно через сто лет после создания Саргоном Аккадской империи: Cullen et al., “Climate Change and the Collapse of the Akkadian Empire.”

Рассерженный бог наслал на землю голод и засуху: Black et al., “The Electronic Text Corpus of Sumerian Literature.”

Они спустились с гор на равнины: Weiss et al., “The Genesis and Collapse of Third Millennium North Mesopotamian Civilization.”

3. Глобализация бронзового века

Месопотамия могла получать олово: Radivojević et al., “The Provenance, Use, and Circulation of Metals in the European Bronze Age.”

Он перевозил не только медь и олово: Kristiansen and Suchowska-Ducke, “Connected Histories: The Dynamics of Bronze Age Interaction and Trade.”

В результате Ближний Восток стал частью обширной сети: Kristiansen and Larsson, The Rise of Bronze Age Society, 32.

Озеро Виктория, исток Белого Нила: Yin and Nicholson, “The Water Balance of Lake Victoria.”

С приближением июня полоса дождя перемещается: Conway, “The Climate and Hydrology of the Upper Blue Nile River.”

К моменту, когда эти воды из Эфиопии затопляли в конце лета долину Нила: Hassan, “The Dynamics of a Riverine Civilization.”

Однако используемое египтянами так называемое бассейновое орошение: Butzer, Early Hydraulic Civilization in Egypt, 18.

Пять миллионов человек в третьем тысячелетии до нашей эры: Kremer, “Population Growth and Technological Change.”

Двузернянка устойчива, способна переносить сильную засуху и влажность: Chernoff and Paley, “Dynamics of Cereal Production at Tell el Ifshar.”

При низкой воде на преодоление семисот километров между Фивами и Каиром могло уйти два месяца: Hassan, “The Dynamics of a Riverine Civilization.”

Водный транспорт оказывался гораздо более эффективным: Hughes, “Sustainable Agriculture in Ancient Egypt.”

Города производили различные изделия: Hassan, “The Dynamics of a Riverine Civilization.”

В Леванте или Месопотамии основным признаком урбанизации: Hughes, “Sustainable Agriculture in Ancient Egypt.”

Интеграция ландшафта была такой сильной: Kemp, Ancient Egypt: Anatomy of a Civilization, 19.

Он тоскует по Египту: Parkinson, The Tale of Sinuhe, 21.

«И был голод в той земле»: Genesis 12:10, Hebrew Bible.

Со временем эти племена двинулись к дельте Нила: Booth, The Hyksos Period in Egypt, 9.

Изгнание гиксосов: Finkelstein and Silberman, The Bible Unearthed, 52.

была предложена идея, что ответственность за эти события несут какие-то климатические перемены: Weiss, “The Decline of Late Bronze Age Civilization.”

Состояние оказалось не кратковременным: Kaniewski et al., “Drought and Societal Collapse 3200 Years Ago in the Eastern Mediterranean.”

Во время правления Мернептаха в конце XIII века: Kaniewski et al., “Late Second – Early First Millennium BC Abrupt Climate Changes in Coastal Syria.”

тот факт, что в конце XIII века фараон Мернептах совершил замечательный поступок: Singer, “New Evidence on the End of the Hittite Empire.”

Вопрос, кем они были, продолжает оставаться спорным: Kaniewski et al., “Environmental Roots of the Late Bronze Age Crisis.”

Начались темные века Греции: Finné et al., “Late Bronze Age Climate Change.”

Оттуда часть захватчиков повернула в сторону моря: Kaniewski et al., “The Sea Peoples.”

«Враг приближается к нам»: Astour, “New Evidence on the Last Days of Ugarit.”

«Отец мой, вот, пришли вражеские корабли»: Astour, “New Evidence on the Last Days of Ugarit.”

Этот кризис означал конец мира бронзового века: Liverani, Israel’s History and the History of Israel, 33.

4. Символ веры

В ответ философ заявил: Needham, Science and Civilization in China, 223.

Разрушительные наводнения, происходившие в бассейне Хуанхэ: Dodgen, Controlling the Dragon, 1.

Он предложил создать в провинциях аппарат: Needham, Science and Civilization in China, 232.

Там в 256 году до нашей эры чиновник Ли Бин построил: Dodgen, Controlling the Dragon, 35.

Аналогично действовал канал Чжэнго: Sima Qian, The First Emperor, 102.

Продуктивность этих земель повысила: Zhuang, “State and Irrigation.”

Левантийские земледельцы встраивались: Brody, “From the Hills of Adonis Through the Pillars of Hercules.”

Затем полный крах хеттской державы: Liverani, Israel’s History and the History of Israel, 41.

Царства Северного Израиля и Иудеи достигли своего пика между IX и VII веками до нашей эры: Joffe, “The Rise of Secondary States in the Iron Age Levant.”

Это было немного по сравнению с тем: Broshi and Finkelstein, “The Population of Palestine in Iron Age II.”

Царство было достаточно богато, чтобы поддерживать монументальную скульптуру: I. Finkelstein, The Forgotten Kingdom, 87.

Город оказался в тисках жестокого голода: 2 Kings 6:24, Hebrew Bible.

Если численность населения превышает допустимую нагрузку на землю: Finkelstein, The Forgotten Kingdom, 109.

В конце концов Северное Израильское царство оказалось неизбежной мишенью: Finkelstein and Silberman, The Bible Unearthed, 200.

Западную границу определить труднее: Kletter, “Pots and Polities.”

В VIII веке до нашей эры население Иудеи составляло: Finkelstein and Silberman, The Bible Unearthed, 208.

В Амарнском архиве он упоминается: Dever, “Histories and Non-Histories of Ancient Israel.”

Когда Северное Израильское царство рухнуло: Finkelstein and Silberman, The Bible Unearthed, 2.

Зерно было более предпочтительным вариантом: Faust and Weiss, “Judah, Philistia, and the Mediterranean World.”

Царь Иудеи Иосия попытался объединить: Jeremiah 44:1 and 46:14, Hebrew Bible.

Но когда ассирийское правление сменилось нововавилонским: Luckenbill, The Annals of Sennacherib, 17.

Ему пришлось перебраться в долину реки Иордан: Genesis 13:5—10, Hebrew Bible.

Названия, данные Исааком этим колодцам: Genesis 26:19, Hebrew Bible.

Колодец закрывался большим камнем: Genesis 29, Hebrew Bible.

Далее в Книге Числа Моисей попросил в земле Моав: Laster et al., “Water in the Jewish Legal Tradition.”

«Ибо земля, в которую ты идешь, чтоб овладеть ею»: Deuteronomy 11:10–12, Hebrew Bible. «Берегитесь, чтобы не обольстилось сердце ваше»: Deuteronomy 11:13–21, Hebrew Bible.

Уильям Джеймс считал, что религия выполняет морализирующую функцию: Snarey, “The Natural Environment’s Impact upon Religious Ethics.”

суровые условия окружающей среды обычно способствуют: Mathew and Perreault, “Behavioural Variation in 172 Small-Scale Societies.”

религиозные верования – это проявление такой адаптации в культуре: Richerson and Boyd, “Cultural Inheritance and Evolutionary Ecology.”

морализирующие боги: Purzycki et al., “Moralistic Gods, Supernatural Punishment and the Expansion of Human Sociality.”

Как заметил философ Йехезкель Кауфман, левантийский монотеизм: Kaufmann, “The Bible and Mythological Polytheism.”

Когда возникла еврейская диаспора: Botero et al., “The Ecology of Religious Beliefs.”

5. Политика воды

На смену ахейским племенам пришли дорийские: Drake, “The Influence of Climatic Change on the Late Bronze Age Collapse.”

К XII веку до нашей эры рухнула микенская цивилизация: Chadwick, The Mycenaean World, 188. Agriculture reverted to subsistence: Morris, “Economic Growth in Ancient Greece.”

В своей поэме «Труды и дни»: Hansen, The Other Greeks, 27.

Это были признаки того: Gallant, “Agricultural Systems, Land Tenure, and the Reforms of Solon.”

В гомеровской «Одиссее»: Homer, Odyssey, 543.

Это была эпоха полисов: Crouch, Geology and Settlement: Greco-Roman Patterns, 380.

В VII веке до нашей эры люди бежали на Запад: Herodotus, The Histories, 291.

Фактически комбинация: J. D. Hughes, Environmental Problems of the Greeks and the Romans, 111.

Карст тоже не был редкостью: Horden and Purcell, The Corrupting Sea, 11.

За относительно короткое время греки распространили: Crouch, Geology and Settlement: Greco-Roman Patterns, 9.

Из-за рассредоточенности колоний: Krasilnikoff, “Irrigation as Innovation in Ancient Greek Agriculture.”

Греческий мир оказался успешным: Morris, “Economic Growth in Ancient Greece.”

Его моральные границы были важны так же, как территориальные: Manville, The Origins of Citizenship in Ancient Athens, 45.

пехотинцев, вооруженных копьями и большими круглыми щитами: Forrest, The Emergence of the Greek Democracy, 88.

В конце концов, эффективность фаланги заключалась в том: Aristotle, The Politics, 267.

Аграрии-гоплиты: Hansen, The Other Greeks, 566.

Поэтому для сохранения мира и стабильности: Koutsoyiannis et al., “Urban Water Management in Ancient Greece.”

Давление на большинство земледельцев: Foxhall, Olive Cultivation in Ancient Greece: Seeking the Ancient Economy.

Большая часть реальной власти принадлежала герусии: Forrest, The Emergence of the Greek Democracy, 131.

Девять тысяч спартиатов считались равными: Herodotus, The Histories, 497.

Но если учесть, что значительная часть сохраненного: Bresson, The Making of the Ancient Greek Economy, 158.

Солон определил права собственности на землю: French, “The Economic Background to Solon’s Reforms.”

При его реформах в центре правосудия оказался афинский гражданин: Manville, The Origins of Citizenship in Ancient Athens, 133.

Однако его принципиальным нововведением: Hansen, The Other Greeks, 109.

Сельскохозяйственное производство, в свою очередь: Pnevmatikos and Katsoulis, “The Changing Rainfall Regime in Greece and Its Impact on Climatological Means.”

Он создал систему из десяти территориальных единиц: Manville, The Origins of Citizenship in Ancient Athens, 187.

Лаврионские рудники в Аттике: J. D. Hughes, Environmental Problems of the Greeks and the Romans, 136.

К IV веку до нашей эры дома в полисе: Morris, “Economic Growth in Ancient Greece.”

на водоснабжение в доме Кефисия: Morison, “An Honorary Deme Decree.”

Примерно в 320 году до нашей эры богач Хереферн: Krasilnikoff, “Irrigation as Innovation in Ancient Greek Agriculture.”

Хереферн фактически стал партнером: Bresson, The Making of the Ancient Greek Economy, 164.

Крупномасштабная вырубка лесов повлияла: Hughes, Environmental Problems of the Greeks and the Romans, 69.

В своем диалоге «Критий»: Hughes, Environmental Problems of the Greeks and the Romans, 136.

Хотя Платон в пятой книге «Государства»: Plato, The Republic, 176.

В диалоге между безымянным афинянином и Клинием из Кносса: Plato, The Laws, 299.

При таком правовом режиме: Demosthenes, Orations, 55.1.

В глубинах его политической философии было погребено: Aristotle, The Politics, 114.

Полис был одновременно: Manville, The Origins of Citizenship in Ancient Athens, 45.

6. Республика

Между III веком до нашей эры и II веком нашей эры: Büntgen et al., “2500 Years of European Climate Variability.”

Одни регионы получали больше: Lionello et al., “Introduction: Mediterranean Climate – Background Information.”

Во многих случаях урожай: van Bath, Agrarian History of Western Europe, 238.

В хороший год этот показатель достигал: Potter, The Roman Empire at Bay, 16.

Один только Рим насчитывал миллион человек: Kessler and Temin, “The Organization of the Grain Trade in the Early Roman Empire.”

Столице требовалось около: Erdkamp, The Grain Market in the Roman Empire, 2.

Регион Лаций вокруг города мог обеспечить: Kessler and Temin, “The Organization of the Grain Trade in the Early Roman Empire.”

Там, где допускала геология: Thomas and Wilson, “Water Supply for Roman Farms.”

В некоторых случаях они делились водой: S. P. Scott, The Civil Law, 8.3.2.

Полевые дрены, будь то открытые канавы: Quilici Gigli, “Su alcuni segni dell’antico paesaggio agrario presso Roma.”

Несмотря на частые разливы Тибра: Thomas and Wilson, “Water Supply for Roman Farms.”

Чтобы справиться с таким противоречием: Scott, The Civil Law, 39.3.

Общественным – принадлежащим государству – могло считаться: Cicero, On Obligations, 19.

Судоходство имело особое значение: MacGrady, “The Navigability Concept in the Civil and Common Law.”

Однако крайне важно, что государственное регулирование: Scott, The Civil Law, 43.12.1.7.

Однако такой вариант оказывался неприемлем: Cicero, On Obligations, 9.

Для историка Саллюстия Римская республика возникла: Sallust, Catiline’s War, The Jugurthine War, Histories, 6.

Решающее значение для римской свободы: Wirszubski, Libertas as a Political Idea at Rome, 1.

Цицерон определил это фразой: Cicero, The Republic and the Laws, 19.

Он использовал слово populi: Polybius, The Histories, 371.

Например, центуриатные комиции: Lintott, The Constitution of the Roman Republic, 55.

Двухклассовая политическая система Рима состояла: Lintott, The Constitution of the Roman Republic, 34.

Распределение осадков средиземноморского бассейна: Ulbrich et al., “Climate of the Mediterranean: Synoptic Patterns.”

Даже сегодня, хотя количество воды может измениться: Dünkeloh and Jacobeit, “Circulation Dynamics of Mediterranean Precipitation Variability.”

Чтобы удовлетворить потребности Рима: Temin, “The Economy of the Early Roman Empire.”

Есть даже свидетельства: Kessler and Temin, “The Organization of the Grain Trade in the Early Roman Empire.”

В вопросах связи сельского хозяйства и общественности: Keay, “The Port System of Imperial Rome,” 34.

Средиземноморский рынок зерна зависел: Duncan-Jones, “Giant Cargo-Ships in Antiquity.”

Один канал связывал эту систему с морем: Keay, “The Port System of Imperial Rome,” 35.

Если Август был «архитектором Римской империи»: Reinhold, Marcus Agrippa, vii.

Инфраструктура Рима времен Августа: Temin, “The Economy of the Early Roman Empire.”

В начале имперской эры: Evans, “Agrippa’s Water Plan.”

Сельские сообщества применяли их: Wilson, “Machines, Power and the Ancient Economy.”

Комплекс мог производить: Hodge, “A Roman Factory.”

Плиний описал, как воду доставляли: Wilson, “Machines, Power and the Ancient Economy.”

Платить армии жалованье порченой монетой: Kay, Rome’s Economic Revolution, 87.

Расширившаяся империя в сочетании с более ограниченными ресурсами: S. Williams, Diocletian and the Roman Recovery, 264.

Наносы забивали канавы, места забрасывали: Cheyette, “The Disappearance of the Ancient Landscape.”

Распад Западной Римской империи: Alexander, Der Fall Roms.

Когда римляне построили укрепления на этом участке: P. S. Wells, “Creating an Imperial Frontier.”

Во второй половине III века: Pitts, “Relations Between Rome and the German ‘Kings’ on the Middle Danube.”

Его реформы включали тетрархию: Williams, Diocletian and the Roman Recovery, 264.

Если у Августа было 25 легионов: Stanković, “Diocletian’s Military Reforms.”

зависела от производства и типа культур: A. H. M. Jones, “Capitatio and Iugatio.”

Контроль над казной: Wickham, Framing the Early Middle Ages, 58.

Это ограничивало возможности государства: Wickham, The Inheritance of Rome, 100.

Перемены в климате заметили еще в I веке нашей эры: Columella, De Re Rustica, 29.

Развитие ландшафта повернулось вспять: Cheyette, “The Disappearance of the Ancient Landscape.”

Гунны были опасными воинами: Heather, The Fall of the Roman Empire, 592.

К I веку до нашей эры: Chen et al., “Socio-economic Impacts on Flooding.”

Когда кочевые племена двинулись по степям: Lattimore, “Origins of the Great Wall of China.”

Под давлением растущего оседлого населения: Di Cosimo, “China-Steppe Relations in Historical Perspective.”

Богослов Пелагий, живший тогда в Риме, сказал: Salzman, “Jerome and the Fall of Rome in 410.”

Святой Иероним говорил: Jerome, “Letter 127, to Principia.”

7. Фрагменты прошлого

Хотя потеря источников зерна: A. H. M. Jones, The Later Roman Empire, 824.

Груз должен был пройти: Hodgkin, The Letters of Cassiodorus, 515.

Движение по крупной реке: Hallenbeck, Pavia and Rome.

Трава вернулась, земля превратилась в пастбище: Cheyette, “The Disappearance of the Ancient Landscape.”

Реки стали чище, а их течение – более регулярным: Hoffmann, “Economic Development and Aquatic Ecosystems in Medieval Europe.”

Дома стали меньше: Lewit, “Vanishing Villas.”

Общество обратилось к рекам, болотам и маршам: Squatriti, Water and Society in Early Medieval Italy, 66.

В VI веке Центральная и Северная Европа: Lamb, Climate, History, and the Modern World, 149.

В 538 году Кассиодор писал: Hodgkin, The Letters of Cassiodorus, 518.

Последствия таких извержений: Newfield, “The Climate Downturn of 536—50,” 447.

По этой или иной причине: Haldon, “Some Thoughts on Climate Change, Local Environment, and Grain Production in Byzantine Northern Anatolia.”

вспыхнувшая в 541 году Юстинианова чума: Procopius, History of the Wars, 451.

Во время первой из вспышек погибла: Newfield, “Mysterious and Mortiferous Clouds,” 89.

В последней четверти VI века: McCormick et al., “Climate Change During and After the Roman Empire.”

Епископ Григорий Турский описал: Gregory of Tours, The History of the Franks, 295.

Открытые поля стали редкостью: Verhulst, The Carolingian Economy, 11.

Климатические условия улучшились: McCormick et al., “Volcanoes and the Climate Forcing of Carolingian Europe.”

Одна из гипотез состоит в том, что временное разрастание лесов: Goosse et al., “The Origin of the European ‘Medieval Warm Period.’ ”

Как бы то ни было, смягчение климата: Büntgen et al., “2500 Years of European Climate Variability.” Rather, it administered the landscape indirectly: Mann, The Sources of Social Power, 376.

Когда Пахомий Великий создал в IV веке: Brooks Hedstrom, The Monastic Landscape of Late Antique Egypt, 114.

Единственным городом, о котором христианам положено заботиться: Brown, Augustine of Hippo: A Biography, 285.

Этика и теология торжествовали над практической политикой: Weithman, “Augustine’s Political Philosophy.”

И Плиний, и Тацит описывали его: Di Matteo, Villa di Nerone a Subiaco, 125.

Озера удерживала плотина: Ashby, The Aqueducts of Ancient Rome, 252.

Управление водой в молодые годы Бенедикта: Wickham, Framing the Early Middle Ages, 558.

В борьбу вовлекли и реки: Gardoni, “Uomini e acque nel territorio Mantovano.”

Судовладельцы снова могли везти: Lambertenghi, “Codex Diplomaticus Longobardiae,” 17.

Степень политической консолидации у Карла была огромной: Verhulst, The Carolingian Economy, 58.

При отсутствии сильного административного государства: Mann, The Sources of Social Power, 390.

За это время экономической силой стали монастыри: Arnold, “Engineering Miracles.”

Императоры давали монастырям и церковным иерархам: Dameron, “The Church as Lord,” 457.

В результате церковь и империя: Rinaldi, “Il Fiume Mobile.”

В качестве своей столицы граф выбрал Мантую: Wickham, The Inheritance of Rome, 513.

Церкви и монастыри часто вовлекались: Malara and Coscarella, Milano & navigli, 11.

Помогло цистерцианское аббатство в Кьяравалле: Boucheron, “Water and Power in Milan.”

Одни монастыри, как Кьяравалле: Grillo, “Cistercensi e società cittadina in età comunale.”

Самой важной системой норм в раннем европейском Средневековье: Christensen, “Introduction,” xii.

Оно относилось к церкви: Rodes, “The Canon Law as a Legal System.”

Работы Ирнерия восстановили: Muller, “The Recovery of Justinian’s Digest in the Middle Ages.”

Например, в декабре 1125 года: Torelli, Regesta Chartarum Italiae, 138.

Для решения вопроса пригласили четверых арбитров: Gardoni, “Élites cittadine fra XI e XII secolo.”

В этой правовой традиции берет свои корни: Helmholz, “Continental Law and Common Law.”

Документ был полон формулировок из ius commune и ссылок на него: McSweeney, “Magna Carta, Civil Law, and Canon Law.”

Расположенная между двумя рядами столбов сеть: “The 1215 Magna Carta: Clause 33, Academic commentary,” the Magna Carta Project, trans. H. Summerson et al. http://magnacarta.cmp.uea.ac.uk/read/ magna_carta_1215/Clause_33; проверено 17 июня 2019.

Однако статья 33 на деле относилась не к рыболовству: Helmholz, “Magna Carta and the Law of Nature.”

Действительно, глоссатор Вакарий: Helmholz, “Magna Carta and the Ius Commune.”

В течение XII века: Wickham, Sleepwalking into a New World, 1.

Заключение мира в Констанце в 1183 году: Skinner, The Foundations of Modern Political Thought, 3.

Возникали бесчисленные юридические конфликты: Boucheron, “Water and Power in Milan.”

Тот факт, что города: Skinner, The Foundations of Modern Political Thought, 9.

предположительно вдохновленный прогулкой по Тибру: Cavallar, “River of Law.”

8. Республика возвращается

Такие тексты снова всплыли: Skinner, “Machiavelli’s Discorsi and the Pre-humanist Origins of Republican Ideas.”

Крестьяне, как само собой разумеющееся, знали: Temin, “The Economy of the Early Roman Empire.”

По этой причине большинство теологов-схоластов: Epstein, An Economic and Social History of Later Medieval Europe, 138.

Родился современный банковский сектор: Cipolla, Storia Economica dell’Europa Pre-Industriale, 227.

Апоза была слишком мала: Bartolomei and Ippolito, “The Silk Mill ‘alla Bolognese,’ ” 31.

К XV веку город стал: Racine, “Poteri medievali e percorsi fluviali nell’Italia padana.”

Такое отчуждение (действие, которое повторится в ряде городов по Северной Италии): Pini, “Classe Politica e Progettualità Urbana a Bologna nel XII e XIII secolo.”

Травы – это топливо для лошадей: Putnam et al., “Little Ice Age Wetting of Interior Asian Deserts and the Rise of the Mongol Empire.”

Подобно потоку гуннов: Pederson et al., “Pluvials, Droughts, the Mongol Empire, and Modern Mongolia.”

К концу 1242 года монголы ушли из Венгрии: Büntgen and Cosmo, “Climatic and Environmental Aspects of the Mongol Withdrawal from Hungary in 1242 CE.”

Работы начались примерно в то время: Haw, Marco Polo’s China, 68.

Когда династия Мин унаследовала его: Huang, Taxation and Governmental Finance in Sixteenth-Century Ming China, 316.

Многие столетия гости с Запада: Hanyan, “China and the Erie Canal.”

Летом 1315 года в Англии архиепископ Кентерберийский: Kershaw, “The Great Famine and Agrarian Crisis in England, 1315–1322.”

Эти перемены ознаменовали переход: Nesje and Dahl, “The ‘Little Ice Age’– Only Temperature?”

Перемены климата задели также: Newfield, “A Cattle Panzootic in Early Fourteenth-Century Europe.”

Недоедание и скученность проживания: Jordan, “The Great Famine: 1315–1322 Revisited.”

К концу этой первой вспышки черной смерти: Epstein, An Economic and Social History of Later Medieval Europe, 171.стандартизация размеров нити: Blanshai, Politics and Justice in Late Medieval Bologna, 500.

Успешное осушение приводило к тому, что болота опускались: De Vries, The Dutch Rural Economy in the Golden Age, 28.

В конце концов появилась первая ветряная мельница: Kaijser, “System Building from Below.”

В булле 1493 года Inter Caetera: W. H. Scott, “Demythologizing the Papal Bull ‘Inter Caetera.’ ”

Утопия Мора опиралась на весьма благотворную реку Анидр: More, Utopia, 57.

Сочинение Мора показывало: Davies, “The First Discovery and Exploration of the Amazon in 1498—99.”

Например, монах Гаспар де Карвахаль: Medina, Relación que escribió Fr. Gaspar de Carvajal, 1.

В отличие от аридного или семиаридного климата: Wang and Dickinson, “A Review of Global Terrestrial Evapotranspiration.”

У них была гораздо более сложная задача: Erickson, “The Domesticated Landscape of the Bolivian Amazon.”

Люди использовали искусственные насыпи: Erickson, “An Artificial Landscape-Scale Fishery in the Bolivian Amazon.”

Некоторые исследования предполагают, что в начале XVI века доколумбово население: Meggers, “Environmental Limitation on the Development of Culture.”

Поскольку земледельцы возделывали участки: Willis et al., “How ‘Virgin’ Is the Virgin Rainforest?”

Повторный рост лесов был таким значительным: Koch et al., “Earth System Impacts of the European Arrival.”

По ходу XIV века эта структура рассеялась: Skinner, “Machiavelli’s Discorsi and the Pre-humanist Origins of Republican Ideas.”

За этой революцией стоял Никколо Макиавелли: Masters, Machiavelli, Leonardo, and the Science of Power, 260.

В следующем году он их еще утроил: Mann, The Sources of Social Power, 451.

Макиавелли отмечал, что финансовые ресурсы: Barthas, “Machiavelli, Public Debt, and the Origins of Political Economy.”

Он полагал, что «в республике все общество должно быть богато, а отдельные граждане – бедны»: Machiavelli, Discorsi sopra la prima Deca di Tito Livio, 94.

Это было основной проблемой: Nelson, “Republican Visions,” 193.

В его время восхищение римским миром: Warner and Scott, “Sin City.”

В его книге «Искусство войны» есть несколько мимолетных комментариев: Colish, “Machiavelli’s Art of War.”

В итоге Макиавелли отказался от проекта: Masters, Machiavelli, Leonardo, and the Science of Power, 240.

9. Суверенитет над водой

Увеличившаяся миграция привела к обменам: Parker, Global Interactions in the Early Modern Age, 3.

В Высоком Средневековье: David, “The Scheldt Trade and the ‘Ghent War’ of 1379–1385.”

Ко второй половине XV века: Bindoff, The Scheldt Question to 1839, 32.

Первый желал, чтобы проход был свободным: Cornelisse, “The Economy of Peat and Its Environmental Consequences,” 95.

Однако на практике их способность: Wijffels, “Flanders and the Scheldt Question.”

К 1581 году северные провинции объявили: Bindoff, The Scheldt Question to 1839, 82.

Неудивительно: первая половина XVII века: De Vries, “The Economic Crisis of the Seventeenth Century After Fifty Years.”

Когда Карл V развернул Испанию: Ogilvie, “Germany and the Seventeenth-Century Crisis.”

Сократилось население Италии и большей части Испании: Parker, “The Global Crisis of the Seventeenth Century Reconsidered.”

В середине века Китай потерял: De Vries, The Dutch Rural Economy in the Golden Age, 1.

Возможно, меньшее количество пятен: Gray et al., “Solar Influences on Climate.”

Свою роль могла играть и вулканическая активность: MacDonald and McCallum, “The Evidence for Early Seventeenth-Century Climate from Scottish Ecclesiastical Records.”

Количество голодных лет в пересчете на десятилетие: Zhang et al., “The Causality Analysis of Climate Change and Large-Scale Human Crisis.”

«Людям нужно было молиться о хорошей погоде»: Bacon, The Essayes or Counsels Civill and Morall, 45.

Судебные показания протестантов: Zhang et al., “The Causality Analysis of Climate Change and Large-Scale Human Crisis.”

Преднамеренное разрушение дамб во время войн XVII века: Cyberski et al., “History of Floods on the River Vistula.”

Голландские и фламандские эмигранты разнесли: Ciriacono, Building on Water, 194.

Хотя сам он участвовал в проекте осушения болот: Israel, The Dutch Republic: Its Rise, Greatness, and Fall, 272.

Работами занималась Bedford Level Corporation: Roberts, “The Earl of Bedford and the Coming of the English Revolution.”

Проект столкнулся со значительными техническими трудностями: Knittl, “The Design for the Initial Drainage of the Great Level of the Fens.”

Последующая экспроприация собственности: Bowring, “Between the Corporation and Captain Flood,” 235.

Выдающие картографы: Degroot, The Frigid Golden Age, 57.

Такой вид транспорта оказался привлекательным: De Vries, Barges and Capitalism, 26.

По сути, договор относился к суверенитету: Baena, “Negotiating Sovereignty.”

В частности, в статье 14 говорилось: Rowen, The Low Countries in Early Modern Times, 179.

Закрытие Шельды и ее каналов: Wijffels, “Flanders and the Scheldt Question.”

Испания была вынуждена признать суверенитет: Bindoff, The Scheldt Question to 1839, 102.

К концу 1660-х годов: De Vries, Barges and Capitalism, 34.

Данные судовых журналов показывают: Degroot, The Frigid Golden Age, 97.

Мюнстерский мир вместе с Мюнстерским договором: Gross, “The Peace of Westphalia, 1648–1948.”

Действительно, после 1688 года в Англии предложения по регулированию рек: Bogart, “Did the Glorious Revolution Contribute to the Transport Revolution?”

Доходность вложенного капитала: North and Weingast, “Constitutions and Commitments.”

10. Американская речная республика

«Те, кто откажется от главной свободы»: Franklin, “Pennsylvania Assembly: Reply to the Governor, 11 November 1755,” Founders Online, National Archives, проверено 29 сентября 2019, https://founders.archives.gov/.

С гор стекали реки, впадающие в Атлантический океан: Bailey, Description of the Ecoregions of the United States, 126.

Он понимал, что без экономически выгодного способа: Doyle, The Source, 17.

После обретения независимости он решил: Littlefield, “The Potomac Company.”

Деньги вложили крупные землевладельцы и богатые торговцы: Littlefield, “The Potomac Company,” n12.

Маунт-Вернонский пакт стал: Rowland, “The Mount Vernon Convention.”21 января 1786 года законодательный орган Виргинии: Madison, The Papers of James Madison, 470.

Если Статьи Конфедерации 1776 года олицетворяли: Kramnick, “Editor’s Introduction,” 16.

Отцы – основатели Америки: Richard, The Founders and the Classics, 1.

В сентябре 1786 года он пригласил все штаты: Fiske, The Critical Period of American History, 212. «полномочия по регулированию торговли»: Hamilton, The Papers of Alexander Hamilton, 686.

В конечном счете это привело к проекту конституции: Littlefield, “The Potomac Company.”

Джеймс Мэдисон приводил пример: Farrand, Records of the Federal Convention of 1787, vol. 1, 330.

Лютер Мартин, генеральный прокурор Мэриленда: Farrand, Records of the Federal Convention of 1787, vol. 1, 439.

Говернер Моррис из Пенсильвании: Farrand, Records of the Federal Convention of 1787, vol. 2, 586.

В своем страстном выступлении за независимость: Paine, Common Sense, 27.

Как правило, это были публичные частные корпорации.: Trew, Infrastructure Finance and Industrial Takeoff in England.

Во время паники 1837 года: Doyle, The Source, 28.

В ее пользу сделали выбор большинство крупных городов: C. Smith, City Water, City Life, 57.

Деловая конкуренция за Нью-Йорк привела: Murphy, “ ‘A Very Convenient Instrument’: The Manhattan Company.”

Сначала она слилась с Chase National Bank: J. Salzman, Drinking Water: A History, 61.

Что касается воды: Cutler and Miller, “Water Everywhere.”

Пиковые паводки могут нести: Niebling et al., “Challenge and Response in the Mississippi River Basin.”

К примеру, покупка Луизианы стала роковой: Hobsbawm, The Age of Revolution, 299.

В течение XIX века: Portmann et al., “Spatial and Seasonal Patterns in Climate Change, Temperature, and Precipitation Across the United States.”

К концу столетия Соединенные Штаты: Lipsey, “U.S. Foreign Trade and the Balance of Payments.”

В фермерском землевладении в Америке XIX века слышались отголоски: Forrest, The Emergence of the Greek Democracy, 35.

Без соответствующей федеральной политики: Rogers, America’s Water, 48.

Засушливый регион на юго-западе: Powell, Report on the Lands of the Arid Region of the United States, vii.

Ingénieurs des Ponts et Chaussées: Belhoste, “Les Origines de L’École Polytechnique.”

По мере расширения страны: Doyle, The Source, 36.

Для кораблей требовалась определенная глубина: Twain, Life on the Mississippi, 400—3.

об «узах, которые объединяют нас как единый народ»: Everett, Address of Hon. Edward Everett, 82.

Он щедро использовал риторику: Thucydides, The Peloponnesian Wars, 91.

Никколо Макиавелли предупреждал: Machiavelli, Discorsi sopra la prima Deca di Tito Livio, 25.

Ее расширению способствовали исключительные размеры, география, демографическая сложность: De Tocqueville, Democracy in America, 655.

11. Мировая водная империя

В 1858 году философ Джон Стюарт Милль: Harris, “John Stuart Mill: Servant of the East India Company.”

Милль в основном игнорировал существовавшую ранее водную инфраструктуру: Mill, Memorandum of the Improvements in the Administration of India, 52.

Эти проекты поддерживали колонизацию: Bell, “John Stuart Mill on Colonies.”

Проект в итоге пришлось передать государству: Atchi Reddy, “Travails of an Irrigation Canal Company in South India.”

Это стало началом беспрецедентного строительства: Gilmartin, Blood and Water, 27.

Британские фермеры оказались не готовы к конкуренции: J. Brown, Agriculture in England, 1.

Ускорилось развитие водных ресурсов Индии: Brezis, “Foreign Capital Flows in the Century of Britain’s Industrial Revolution.”

Особенно привлекательными для инвестиций были каналы: Cain, “British Free Trade, 1850–1914: Economics and Policy.”

В 1890-х годах строительство каналов в бассейне Инда: Gilmartin, Blood and Water, 147.

Они олицетворяли то сочетание социальной философии: Gilmour, “The Ends of Empire.”

Китай привозил опиум из Индии: Richards, “The Indian Empire and Peasant Production of Opium.”

К 1870-м годам, когда доходы Британской Индии: J. B. Brown, “Politics of the Poppy.”

Конечно же, вся эта торговля шла: Richards, “The Indian Empire and Peasant Production of Opium.”

Мак был не местным растением: Asthana, The Cultivation of the Opium Poppy in India.

Он был убежден, что это будет его разрушением: Karl Marx, “Revolution in China and in Europe.” New York Daily Tribune, June 14, 1853.

Трудно оценить степень привязанности в Китае к наркотику: Brown, “Politics of the Poppy.”

Весной 1876 года началась: Hao et al., “1876–1878 Severe Drought in North China.”

Летом того же года засуха: Cook et al., “Asian Monsoon Failure and Megadrought During the Last Millennium.”

Империя, которая изо всех сил пыталась: Janku, “Drought and Famine in Northwest China: A Late Victorian Tragedy?”

Китайские филантропы начали кампанию по сбору средств: Edgerton-Tarpley, Tears from Iron.

Британские изыскатели начали разведку полезных ископаемых: Reader, Africa, 16.

Тон был задан в 1870-х годах: Kenyon, Dictatorland, xiii.

Обнаруженные ими золото и алмазы: Mavhunga, “Energy, Industry, and Transport in South-Central Africa’s History.”

По той же причине Генри Стэнли: Jeal, Explorers of the Nile, 1.

Эти исследования, часто выдаваемые за научную деятельность: Westermann, “Geology and World Politics: Mineral Resource Appraisals as Tools of Geopolitical Calculation, 1919–1939.”

Африка внезапно стала более чем привлекательной: Mavhunga, “Energy, Industry, and Transport in South- Central Africa’s History.”

Увидев такие торговые возможности, король Бельгии Леопольд II: Reader, Africa, 528—32.

В повести «Сердце тьмы» Джозеф Конрад с некоторой иронией: Conrad, Heart of Darkness, 124.

Несмотря на то что конференция сосредотачивалась: Craven, “Between Law and History: The Berlin Conference of 1884–1885 and the Logic of Free Trade.”

Король Бельгии закрепил за собой: Reader, Africa, 534—42.

Берлинская конференция просто приняла: Salman, “The Helsinki Rules, the UN Watercourses Convention and the Berlin Rules: Perspectives on International Water Law.”

Она должна была также планировать работы: “General Act of the Conference of Berlin Concerning the Congo.”

Не на их стороне была и наука XIX века: Schwartz, “Illuminating Charles Darwin’s Morality.”

В частности, естественный отбор, похоже, давал: Haller, “The Species Problem: Nineteenth-Century Concepts of Racial Inferiority in the Origin of Man Controversy.”

Военные и дипломаты вели работы на Ближнем Востоке: Thornton, “British Policy in Persia, 1858–1890, I.”

В итоге это привело к тому, что он оказался в Персии: G. Rawlinson, A Memoir of Major-General Sir Henry Creswicke Rawlinson, 21.

На скале Бехистун он нашел: H. C. Rawlinson, “Memoir on the Babylonian and Assyrian Inscriptions.”

Даже в Хрустальном дворце в Сайднеме: Holloway, “Biblical Assyria and Other Anxieties in the British Empire.”

Британцы соперничали с французами: Malley, “Layard Enterprise: Victorian Archaeology and Informal Imperialism in Mesopotamia.”

С его помощью Жан-Франсуа Шампольон расшифровал: Champollion, Lettre à M. Dacier, 52.

В ней нашли пятьдесят сохранившихся мумий: Edwards, “Was Ramases II the Pharaoh of the Exodus?”

Произошла вспышка заболевания: Winterton, “The Soho Cholera Epidemic 1854.”

Местный врач Джон Сноу понял: Snow, On the Mode of Communication of Cholera, 31.

Антисанитарные условия, указанные Сноу: Broich, “Engineering the Empire: British Water Supply Systems and Colonial Societies.”

В 1866 году Королевская комиссия по водоснабжению: Ritvo, The Dawn of Green, 65.

«постоянно стремиться изменить ход природы»: Mill, Nature, the Utility of Religion, and Theism, 32.

Фактически человек менял ландшафт уже долгие века: Ritvo, The Dawn of Green, 26.

12. Великий синтез утопий

За эти годы доктор Сунь превратился: Bergère, Sun Yat-sen, 59.

Он проводил дни в библиотеке: Schiffrin, Sun Yat-sen and the Origins of the Chinese Revolution, 135.

Последние кризисы средств к существованию в западном мире: Berger and Spoerer, “Economic Crises and the European Revolutions of 1848.”

На деле Маркс зашел очень далеко и даже сказал: Marx, Capital, 284.

французский мыслитель Шарль Монтескьё использовал Китай: Montesquieu, The Spirit of the Laws, 126.

Марко Поло, посетивший его более пятисот лет назад: Smith, The Wealth of Nations, 174.

По той же причине Маркс в значительной степени игнорировал Россию: Karl Marx, “The British and Chinese Treaty.” New York Daily Tribune, October 15, 1858.

Волховского преследовали за либеральные взгляды: Bergère, Sun Yat-sen, 65.

Через нее Чернышевский показал: Fokkema, Perfect Worlds, 211.

Вместе с ландшафтом поменялись и люди: Chernyshevsky, A Vital Question; or, What Is to Be Done, 384.

В то же время 70 % населения и всей экономической деятельности: Kelly et al., “Large-Scale Water Transfers in the USSR.”

Россия стала одной из первых стран: Popescu, “Casting Bread upon the Waters,” 17.

Электрификация, которая с конца XIX века стала распространяться: Coopersmith, The Electrification of Russia, 78.

Когда разразилась Первая мировая война: Josling et al., “Understanding International Trade in Agricultural Products.”

Маркс и Энгельс расценивали капиталистическую трансформацию: Marx and Engels, “Manifesto of the Communist Party.”

В его мире природу укротили настолько: Bellamy, Looking Backwards, 79.

Это было представление о новом еврейском государстве: Penslar, “Between Honor and Authenticity: Zionism as Theodor’s Life Project.”

Герцль представлял, что страна не зависит от угля: Herzl, Altneuland.

Ее руководитель Проспер Анфантен: Taboulet, “Aux origines du canal de Suez.”

Французская компания заключила концессионный договор: McCullough, The Path Between the Seas, 61.

Националистическая пропаганда и изрядная доля коррупции: Arendt, The Origins of Totalitarianism, 123.

Кто именно получил эти средства: Harding, The Untold Story of Panama, 47.

Появившийся договор: Major, “Who Wrote the Hay – Bunau-Varilla Convention?”

Такой же проект Томас Телфорд использовал: McCullough, The Path Between the Seas, 28.

Взрыв разрушил перемычку у города Гамбоа: “Wilson Opens Panama Canal,” Aurora Democrat, October 17, 1913.

Панамский канал соединил океаны: Palka, “A Geographic Overview of Panama.”

Посетив шлюз Гатун, Ван Инген увидел: Van Ingen, “The Making of a Series of Murals at Panama.”

А теперь это был Панамский канал: Belhoste, “Les Origines de L’École Polytechnique.”

Неотъемлемой частью инфраструктуры стали леса, окружающие озеро: Carse, “Nature as Infrastructure: Making and Managing the Panama Canal Watershed.”

«Такой проект будет прибыльнее»: Sun, The International Development of China, 33.

13. Подготовка почвы для революции

К 1900 году это была зона свободной торговли: “General Act of the Conference of Berlin Concerning the Congo.”

население росло со скоростью: Kremer, “Population Growth and Technological Change.”

К 2000 году на планете проживало больше 6 миллиардов человек: Bongaarts, “Human Population Growth and the Demographic Transition.”

Но чтобы удовлетворить массовые потребности потребления: Smil, Energy and Civilization.

Два десятилетия перед Первой мировой войной: Wimmer and Min, “From Empire to Nation- State.”

Поэтому в 1902 году британские инженеры: Robinson et al., “The High Dam at Aswan,” 237.

Затем в 1910 году Мёрдок Макдональд: Hurst, “Progress in the Study of the Hydrology of the Nile in the Last Twenty Years.”

Дамбы должны удерживать воду в озерах Альберт и Виктория: Glennie, “The Equatorial Nile Project.”

Затем вода обойдет болото Судд: Jonglei Investigation Team, “The Equatorial Nile Project and Its Effects in the Sudan.”

Несмотря на успех принятого в XIX веке Гомстед-акта: Pisani, Water and American Government, xi.

президент Рузвельт подписал: McGerr, A Fierce Discontent, xiii.

Предполагалось, что поначалу ирригационные проекты: Vincent et al., Federal Land Ownership.

Со временем мелиорация стала: Pisani, “State vs. Nation: Federal Reclamation and Water Rights in the Progressive Era.”

Новый закон сопровождался: Gates, “Homesteading in the High Plains.”

За первые два десятилетия XX века: Samson et al., “Great Plains Ecosystems: Past, Present, and Future.”

В 1878 году ею заразились три четверти всех железнодорожных работников: Snowden, The Conquest of Malaria, 8.

к 1915 году в Италии мелиорировали 770 000 гектаров: Porisini, “Le bonifiche nella politica economica dei governi Cairoli e Depretis.”

Спустя век человеческий труд составлял: Smil, “Energy in the Twentieth Century.”

повсеместно распространилась за первые десятилетия XX века: Cintrón, Historical Statistics of the Electric Utility Industry.

В XVII веке сёгунат Токугава поощрял торговлю: Totman, Early Modern Japan, 11.

«Наши речные системы лучше приспособлены»: Roosevelt, “Message from the President of the United States.”

В следующем десятилетии гидроэнергетика превратилась: Severnini, The Power of Hydroelectric Dams, 65.

К моменту вступления России в Первую мировую войну: Coopersmith, The Electrification of Russia, 78.

Однако для полной индустриализации: Mori, “Le guerre parallele. L’industria elettrica in Italia nel periodo della grande guerra.”

Северная часть Италии располагала реками: Nitti, L’Italia all’alba del secolo XX, 169.

Резервуары, используемые в основном для водоснабжения: Temporelli and Cassinelli, Gli acquedotti genovesi, 82.

Это, как оказалось, стало ключевым стимулом.: Pavese, Cento Anni di Energia: Centrale Bertini, 18.

Компания предложила ее электрифицировать: Conti, “Alle origini del sistema elettrico toscano.”

инвестиционный капитал был немецким: Bruno, “Capitale straniero e industria elettrica nell’Italia meridionale.”

К 1900 году спрос вырос: Pavese, Cento Anni di Energia: Centrale Bertini, 41.

Два десятилетия спустя эта величина выросла: Ministero per la Costituente, Rapporto della Commissione Tecnica, Industria, 86.

в 1844 году попытался ответить: Dupuit, “On the Measurement of the Utility of Public Works.”

Мост же ущемлял их доступ к морю: U. S. Supreme Court, Willamette Iron Bridge Co. v. Hatch, 125 U.S. 1 (1888).

Раздел 9 Закона о реках и гаванях 1899 года объявлял: Barker, “Sections 9 and 10 of the Rivers and Harbors Act of 1899.”

Он должен был выносить рекомендации: Rivers and Harbor Act of 1902, 32 Stat. 372—73 (1903).

В последующие два десятилетия: River and Harbor Act, 41 Stat. 1009—10 (1920).

14. Кризис и недовольство

В печально известной редакторской статье 1914 года Герберт Уэллс: Wells, The War That Will End War.

Разрушение Европы велось вдоль рек: Johnson, Topography and Strategy in the War, 1.

Такой же хрупкой была зависимость Британии: Offer, The First World War: An Agrarian Interpretation, 468.

Рецессия 1920-х была самой глубокой: Denman and McDonald, Unemployment Statistics from 1881 to the Present Day, 5.

После войны и на протяжении большей части двадцатых годов: Lebergott, “Annual Estimates of Unemployment in the United States.”

Большинство новых поселенцев прибыли: Libecap and Hansen, “ ‘Rain Follows the Plow’ and Dryfarming Doctrine.”

Мельницы распространились со скоростью лесного пожара: Baker, “Turbine-Type Windmills of the Great Plains and Midwest.”

По прошествии времени видно, что он был прав: Keynes, The Economic Consequences of the Peace, 52.

Скорее, они черпали вдохновение: Lenin, “The State and Revolution,” 381.

Германия военного времени была архетипом: Scott, Seeing like a State, 100.

Тех, кто не понял или не мог понять это: Lenin, “What Is to Be Done?” 347.

Чтобы революция преуспела в преобразовании экономики: Lenin, “Our Foreign and Domestic Position,” 408.

Трудно представить масштабы того, за что взялся Советский Союз: Richter, “Nature Mastered by Man: Ideology and Water in the Soviet Union.”

Его основой была гидроэнергетика: Coopersmith, The Electrification of Russia, 148.

Технологии и специалистов предоставляли американские компании: Melnikova-Raich, “The Soviet Problem with Two ‘Unknowns.’ ”

Нарушение международной торговли из-за войны: Preti, “La politica agraria del fascismo: Note introduttive.”

Население страны становилось: Einaudi, “Il dogma della sovra-nità,” 2.

Либерализация пыталась обеспечить: D’Antone, “Politica e cultura agraria: Arrigo Serpieri.”

Король, не желая испытывать решимость армии: Guerriero, “La Generazione di Mussolini.”

На его политическое образование повлияли: Delzell, “Remembering Mussolini.”

Водные ресурсы страны стали: Salvemini, Le origini del fascismo in Italia: Lezioni di Harvard, 452.

Мощная пропагандистская машина изображала: Diggins, Mussolini and Fascism: The View from America, 37.

В период с 1925 по 1928 год: Migone, The United States and Fascist Italy.

Несмотря на интеллектуальную непоследовательность: De Felice, Mussolini e Hitler: I rapport segreti, 1922–1933, 17.

Именно тогда доктор Сунь уехал: Sun, The International Development of China, v.

Американский посол в Пекине: Bergère, Sun Yat-sen, 280.

«Тенденции в отношении общественных дел»: Keynes, The End of Laissez-Faire.

Там, где государство могло действовать: Keynes, The General Theory of Employment, Interest and Money, 383.

Испытав на себе достижения: Keynes, The Economic Consequences of the Peace, 3.

Это открыло дверь: Berend, An Economic History of Twentieth-Century Europe, 1.

В Соединенном Королевстве: Tanzi and Schuknecht, Public Spending in the 20th Century, 3.

эта договоренность казалась разумной: Johnson, “Freedom of Navigation for International Rivers: What Does It Mean?”

полагая, что бельгийское правительство нарушило: Permanent Court of International Justice, December 12th, 1934. The Oscar Chinn Case. Series A./B., Fascicule 63: 65–90.

15. Индустриализированная современность

Производство отличалось чувствительностью к стоимости электроэнергии: Schramm, “The Effects of Low-Cost Hydro Power on Industrial Location.”

Из-за прогресса в турбинных технологиях: Billington et al., The History of Large Federal Dams, 62.

Например, Колумбия: Severnini, The Power of Hydroelectric Dams, 77.

Поскольку в первые десятилетия XX века: Severnini, The Power of Hydroelectric Dams, 77.

Генеральный план промышленного развития определяли: Billington and Jackson, Big Dams of the New Deal Era, 3.

Одна только река Конго составляла четверть: G. O. Smith, World Atlas of Commercial Geology, 3.

При всей своей знаменитости Колорадо: Woodhouse et al., “Updated Streamflow Reconstructions for the Upper Colorado River Basin.”

Без дорогостоящего и постоянного обслуживания: Hiltzik, Colossus, 19.

После обретения независимости оставался нерешенным вопрос: Crabitès, “The Nile Waters Agreement.”

назначили комитет из трех экспертов: Gebbie et al., Report of the Nile Projects Commission, 53–58.

Стороны вели переговоры, чтобы поддержать: Woodhouse et al., “The Twentieth-Century Pluvial in the Western United States.”

Кори понимал, что выбор: Gebbie et al., Report of the Nile Projects Commission, 59–77.

В конце концов Египет и англо-египетский Судан: Crabitès, “The Nile Waters Agreement.”

Это значило, что требовалось вмешательство на федеральном уровне: Hiltzik, Colossus, 61.

Вздулись Миссури, Огайо, Арканзас и верховья Миссисипи: Henry, “Frankenfield on the 1927 Floods in the Mississippi Valley.”

Вода покрыла больше миллиона гектаров: Barry, Rising Tide, 528.

Ущерб составлял примерно треть: Lohof, “Herbert Hoover, Spokesman of Humane Efficiency: The Mississippi Flood of 1927.”

Он постоянно искал воду для своего города: Hiltzik, Colossus, 99.

Его орудиями разрушения стали: Joseph Stalin, Speech Delivered at a Meeting of Voters of the Stalin Electoral District, Moscow. February 9, 1946.

самая длинная река Европы Волга: Hooson, “The Middle Volga: An Emerging Focal Region in the Soviet Union.”

Куйбышевская плотина породила одно из крупнейших водохранилищ: Richter, “Nature Mastered by Man: Ideology and Water in the Soviet Union.”

65 % сельскохозяйственных угодий страны: Tolmazin, “Recent Changes in Soviet Water Management.”

Ленин распорядился отвести под орошение 300 тысяч гектаров: Teichmann, “Canals, Cotton, and the Limits of De-colonization in Soviet Uzbekistan.”

Политическая цель контроля над сельскими жителями: Merl and Templer, “Why Did the Attempt Under Stalin to Increase Agricultural Productivity Prove to Be Such a Fundamental Failure?”

По мере усиления государственного давления: Davies et al., “Stalin, Grain Stocks and the Famine of 1932—33.”

Калифорния считалась единственным местом: Peterson, “US to USSR: American Experts, Irrigation, and Cotton in Soviet Central Asia, 1929—32.”

Известно, что в 1934 году на XVII съезде партии: Smolinski, “The Scale of Soviet Industrial Establishments.”

Вскоре после начала войны с Германией: Bourke-White, Portrait of Myself, 141.

Когда в 1929 году финансовый мир рухнул: Giordano et al., “Italy’s Industrial Great Depression: Fascist Price and Wage Policies.”

Кредитная система развалилась: Bel, “The First Privatization: Selling SOEs and Privatizing Public Monopolies in Fascist Italy.”

Исчезла та банковская и промышленная модель: Preti, “La politica agraria del fascismo: Note introduttive.”

Режим установил высокие цены на зерно: Corner, “Considerazioni sull’agricoltura capitalistica durante il fascismo.”

Оно включало всё освоение водных ресурсов: Isenburg, Acque e Stato: Energia, Bonigiche, Irrigazione in Italia fra 1930 e 1950.

Грандиозный замысел фашистского режима: Salvemini, “Can Italy Live at Home?”

Пришлось построить 16 000 километров каналов: Caprotti, “Malaria and Technological Networks.”

Ближе к концу конфликта: Snowden, The Conquest of Malaria, 6.

В конце концов он укрепил свою власть: Dawn, “The Origins of Arab Nationalism.”

Другим жизнеспособным долгосрочным вариантом: T. C. Jones, “State of Nature: The Politics of Water in the Making of Saudi Arabia.”

Комиссия не преуспела: Reimer, “The King-Crane Commission at the Juncture of Politics and Historiography.”

После войны региональное производство увеличилось: Woertz, Oil for Food, 35.

целая миссия экономического развития: Twitchell, Saudi Arabia, 139.

Англо-персидская нефтяная компания: Luciani, “Oil and Political Economy in the International Relations of the Middle East,” 111.

В 1933 году к Твитчеллу обратилась компания Standard Oil Company of California: Fitzgerald, “The Iraq Petroleum Company, Standard Oil of California, and the Contest for Eastern Arabia.”

Эта компания предоставила кредит Саудовской Аравии: Twitchell, Saudi Arabia, 148.

К июлю на речную долину обрушилось: Courtney, The Nature of Disaster in China, 5.

16. Проект модернизации Рузвельта

Когда другие страны приняли ответные меры: Josling et al., “Understanding International Trade in Agricultural Products.”

Однако это не был дефицит бюджета в кейнсианском смысле: Fishback and Kachanovskaya, “The Multiplier for Federal Spending in the States During the Great Depression.”

Депрессия усиливалась: Fishback, “US Monetary and Fiscal Policy in the 1930s.”

В начале 1930-х: Woodhouse and Overpeck, “2000 Years of Drought Variability in the Central United States.”

Когда холодный воздух из Канады: B. I. Cook et al., “Dust and Sea Surface Temperature Forcing of the 1930s ‘Dust Bowl’ Drought.”

Решением являлись реки: Kitchens and Fishback, “Flip the Switch: The Impact of the Rural Electrification Administration, 1935–1940.”

И всех их предстояло запрячь в работу: Gordon, The Rise and Fall of American Growth, 52.

Начинала она с промышленной фотографии: Vials, “The Popular Front in the American Century.”

Это было похоже на массивную оборонительную стену: Billington et al., The History of Large Federal Dams, 235. «Нация, зародившаяся в приключениях»: Luce, “The American Century.”

Рузвельт надеялся, что наличие разработанных: Franklin D. Roosevelt, October 22, 1932. Extemporaneous Remarks, Knoxville, Tennessee.

Они были инвестициями в экономическое развитие: Franklin D. Roosevelt, January 15, 1940. Tennessee Valley Authority Message to Congress.

Из-за большой изменчивости: Miller and Reidinger, Comprehensive River Development, 9.

Предполагалось, что в проектах: Lilienthal, TVA: Democracy on the March, 11.

Это была идеология: Neuse, “TVA at Age Fifty – Reflections and Retrospect.”

«Выходит за границы простого развития»: Franklin D. Roosevelt, April 10, 1933. Tennessee Valley Authority Message to Congress.

«Корпорация, наделенная властью правительства»: Franklin D. Roosevelt, April 10, 1933. Tennessee Valley Authority Message to Congress.

Без соответствующих политических гарантий: Scott, Seeing like a State, 93.

В результате правление корпорации: Lilienthal, TVA: Democracy on the March, 67.

А в 1941 году он стал председателем корпорации: Neuse, David E. Lilienthal, xv.

Его книга: «TVA: демократия на марше»: Lilienthal, TVA: Democracy on the March, xi.

Лилиенталь считал, что предоставление прав бенефициарам проекта: Lilienthal, TVA: Democracy on the March, 80.

Это была не просто региональная организация: Lilienthal, TVA: Democracy on the March, 149.

TVA управляла также еще 14 плотинами: Kitchens, “The Role of Publicly Provided Electricity in Economic Development.”

Во время сезона наводнений: Miller and Reidinger, Comprehensive River Development, 35.

Современное управление водными ресурсами способствовало: Kline and Moretti, “Local Economic Development, Agglomeration Economies, and the Big Push.”

Затем два экономиста: Domar, “Capital Expansion, Rate of Growth, and Employment.”

Модель Харрода – Домара имела преимущество: Alacevich, The Political Economy of the World Bank, 26.

Честно говоря, если смотреть в ретроспективе: Bhatia and Scatasta, “Methodological Issues.”

Со временем расстояние: Molle, “River-Basin Planning and Management.”

Действительно, Китай относился к тем странам: Lilienthal, TVA: Democracy on the March, 203.

Когда Китай еще не оправился: Courtney, The Nature of Disaster in China, 181.

Китайское националистическое правительство: Sneddon, Concrete Revolution, 36.

современники называли его первым: Wolman and Lyles, “John Lucian Savage, 1879–1967.”

Ходили даже разговоры о том: Ekbladh, “ ‘Mr. TVA’: Grass-Roots Development, David Lilienthal, and the Rise and Fall of the Tennessee Valley Authority.”

Была разработана идея Damodar Valley Corporation: D’Souza, Drowned and Dammed, 194.

Она стала частью замечательного каскада: Sneddon, Concrete Revolution, 38.

считал, что он принесет богатство и развитие: Perkins, The Roosevelt I Knew, 88.

В 1938 году компания ARAMCO нашла место рентабельной добычи: T. C. Jones, “State of Nature: The Politics of Water in the Making of Saudi Arabia,” 235.

Нефть имела решающее значение для создания богатства: Luciani, “Oil and Political Economy in the International Relations of the Middle East.”

Это была первая попытка агромеханизации: Woertz, Oil for Food, 64.

Основная тема этих разработок: Hart, Saudi Arabia and the United States, 29.

Рекомендации были такими: T. C. Jones, “State of Nature: The Politics of Water in the Making of Saudi Arabia,” 242.

Технический опыт персонала ARAMCO: Crary, “Recent Agricultural Developments in Saudi Arabia.”

Однако политика – другое дело: Woertz, Oil for Food, 64.

Затем в тот же день – Хайле Селассие: Gardner, Three Kings, 27.

Затем президент принял короля: T. C. Jones, “America, Oil, and War in the Middle East,” 208.

Со своей стороны, Рузвельт верил: Gardner, Three Kings, 33.

И было понятно, что громадные запасы нефти в Саудовской Аравии: Yergin, The Prize, 385.

К этому времени Рузвельт считал: Lippman, “The Day FDR Met Saudi Arabia’s Ibn Saud.”

Как-то Рузвельт сказал тогдашнему министру труда: Perkins, The Roosevelt I Knew, 88.

Даже план Маршалла некоторые люди описывали: Macekura, “The Point Four Program and U. S. International Development Policy.”

Система TVA стала настолько популярной: Ekbladh, “ ‘Mr. TVA’: Grass-Roots Development, David Lilienthal, and the Rise and Fall of the Tennessee Valley Authority.”

В своей второй инаугурационной речи: Harry S. Truman, January 20, 1949. Inaugural Address.

Она станет доминировать во второй половине: Gilman, Mandarins of the Future, 1.

17. Холодная война

В своей речи 9 февраля 1946 года: Joseph Stalin, Speech Delivered at a Meeting of Voters of the Stalin Electoral District, Moscow. February 9, 1946.

Италия пользовалась такой поддержкой: Sapelli, Storia Economica Contemporanea, 1.

С другой стороны, многие ближайшие рынки Италии: Isenburg, Acque e Stato: Energia, Bonigiche, Irrigazione in Italia fra 1930 e 1950, 26.

Экономист Артур Льюис предположил: Gollin, “The Lewis Model: A 60-Year Retrospective.”

«Ни одна страна не сможет не развиваться»: Lewis, “Economic Development with Unlimited Supply of Labour.”

В 1957 году Карл Виттфогель: Wittfogel, Oriental Despotism.

Виттфогель принял веберовский анализ: Wallimann et al., “Misreading Weber: The Concept of ‘Macht.’ ”

Он полагал, что общественное развитие: Walder, review of The Science of Society: Toward an Understanding of the Life and Work of Karl August Wittfogel, by G. L. Ulmen.

Если рассматривать «Восточный деспотизм» как труд по социологии: Alfonso A. Narvaez, “Karl A. Wittfogel, Social Scientist Who Turned On Communists, 91.” New York Times, May 26, 1988.

Ничего не получилось: Gilmartin, Blood and Water, 204.

Инд отличается от других рек: Bookhagen and Burbank, “Toward a Complete Himalayan Hydrological Budget.”

Ледники и таяние снегов дают: Immerzeel et al., “Climate Change Will Affect the Asian Water Towers.”

Любое экстенсивное сельское хозяйство: Lambrick, “The Indus Flood-Plain and the ‘Indus’ Civilization.”

Самой распространенной формой в течение нескольких тысяч лет: Giosan et al., “Fluvial Landscapes of the Harappan Civilization.”

Однако те несколько каналов: Gulhati, Indus Waters Treaty, 55.

В ретроспективе это кажется: Gulhati, Indus Waters Treaty, 64f.

Как бы то ни было, это закрытие стало: Gilmartin, Blood and Water, 207.

Пакистан пытался утверждать: Gilmartin, Blood and Water, 211.

Справиться с ситуацией можно было: Gulhati, Indus Waters Treaty, 60.

Прежде всего, глубины канала: Draskoczy, “The Put’ of Perekovka: Transforming Lives at Stalin’s White Sea – Baltic Canal.”

Эта культура производилась в Средней Азии: Kandiyoti, The Cotton Sector in Central Asia Economic Policy and Development Challenges, 1.

Хотя Вторая мировая война практически не затронула: Jasny, “Soviet Agriculture and the Fourth Five-Year Plan.”

Он был фактически одержим: Teichmann, “Canals, Cotton, and the Limits of De-colonization in Soviet Uzbekistan.”

Это было масштабное мероприятие по переселению на принудительные работы: Pohl, “A Caste of Helot Labourers: Special Settlers and the Cultivation of Cotton in Soviet Central Asia.”

То же самое делал Муссолини: Brain, “The Great Stalin Plan for the Transformation of Nature.”

Вместе их именовали: Shaw, “Mastering Nature Through Science.”

В 1953 году он отметил, что результаты: Nikita Khrushchev, “On Measures for the Further Development of Soviet Agriculture,” September 3, 1953.

При Хрущеве, а потом при Брежневе: Chida, “Science, Development and Modernization in the Brezhnev Time.”

Хозяйства были настолько неэффективными: Kelly et al., “Large-Scale Water Transfers in the USSR.”

После ухода из Администрации долины Теннесси: Gulhati, Indus Waters Treaty, 91.

В конце концов благодаря вмешательству: Guha, India after Gandhi, 74.

Лилиенталь описывал Кашмир: Lilienthal, “Another Korea in the Making?”

Это «водонапорные башни» Африки: Viviroli et al., “Assessing the Hydrological Significance of the World’s Mountains.”

Государства постколониальной эпохи унаследовали: Herbst, “The Creation and Maintenance of National Boundaries in Africa.”

Это означало, что реки протекают: Collier, “Africa: Geography and Growth,” 235.

Эта проблема стала еще более очевидной: Mavhunga, “Energy, Industry, and Transport in South- Central Africa’s History.”

Эта федерация официально выступала: Hyam, “The Geopolitical Origins of the Central African Federation.”

Это круглогодичный источник воды: Moore et al., “The Zambezi River.”

Ставшая широкодоступной передача электроэнергии: G. J. Williams, “The Changing Electrical Power Industry of the Middle Zambezi Valley.”

Так между водопадом Виктория и Кахора-Баса: Burdette, “Industrial Development in Zambia, Zimbabwe and Malawi: The Primacy of Politics,” 96.

Это была смелая ставка на государственное развитие: Tischler, Light and Power for a Multiracial Nation, 1.

На тот момент это оказалось самым быстрым и окончательным уничтожением: Hughes, “Whites and Water: How Euro-Africans Made Nature at Kariba Dam.”

18. Великое ускорение

Если у кого-то когда-нибудь возникали сомнения в том: Lilienthal, “Another Korea in the Making?”

Глава Всемирного банка Юджин Блэк: Alacevich, The Political Economy of the World Bank, 2.

Блэк отправил премьер-министрам обеих стран письмо: Gulhati, Indus Waters Treaty, 95.

Консультантом банка был: The World Bank/IFC Archives, Oral History Program. Transcript of interview with General Raymond Wheeler. Oral History Research Office, Columbia University, July 14, 1961.

Описывая Инд: Gulhati, Indus Waters Treaty, 18.

Таким образом, делили реки, а не воду: Gilmartin, Blood and Water, 216.

По этой причине в соглашении также указывался: Salman, “The Baglihar Difference and Its Resolution Process – a Triumph for the Indus Waters Treaty?”

Если это не удается, страны могут: Briscoe, “Troubled Waters: Can a Bridge Be Built over the Indus?”

На момент начала процесса: Gulhati, Indus Waters Treaty, 39.

Она занимает площадь: Badruddin, An Overview of Irrigation in Pakistan.

Она начинается на высоком плато: Taddese et al., The Water of the Awash River Basin a Future Challenge to Ethiopia.

Особенно привлекательным выбор Аваша делала: Wood, “Regional Development in Ethiopia.”

Их пастбища сократились: Harbeson, “Territorial and Development Politics in the Horn of Africa.”

Писатели (например, Уильям Дюбуа): Adi, Pan-Africanism, vii.

11 ноября 1965 года белые националисты: Tischler, Light and Power for a Multiracial Nation, 3.

Британцы планировали построить: Scarritt and Nkiwane, “Friends, Neighbors, and Former Enemies: The Evolution of Zambia-Zimbabwe Relations in a Changing Regional Context.”

Ее медная промышленность полностью зависела: Anglin, “Zambian Crisis Behavior: Rhodesia’s Unilateral Declaration of Independence.”

К тому времени уже Замбия поставляла энергию: Williams, “The Changing Electrical Power Industry of the Middle Zambezi Valley.”

Слияние национализма и марксистской социалистической идеологии: Tsomondo, “From Pan-Africanism to Socialism: The Modernization of an African Liberation Ideology.”

Плотина Кариба – технология, а не организационная схема: Mavhunga, “Energy, Industry, and Transport in South-Central Africa’s History.”

Движение за независимость обратилось: Showers, “Beyond Mega on a Mega Continent: Grand Inga on Central Africa’s Congo River.”

В своей книге 1961 года «Я говорю о свободе»: Nkrumah, I Speak of Freedom, xi.

Как и у других лидеров континента: Miescher and Tsikata, “Hydro-power and the Promise of Modernity and Development in Ghana.”

В конце концов, как это часто случается: Tignor, W. Arthur Lewis and the Birth of Development Economics, 193.

Уникальность места в том: Showers, “Beyond Mega on a Mega Continent: Grand Inga on Central Africa’s Congo River.”

Однако под давлением других африканских стран: Kaplan, “The United States, Belgium, and the Congo Crisis of 1960.”

Так случилось, что в 1961 году: Rosenblith, Jerry Wiesner: Scientist, Statesman, Humanist, 286.

Требовались умения, понимание: Hassan and Lai, Ideas and Realities: Selected Essays of Abdus Salam, 161.

На следующий день Ревелл, Визнер и Салам: Rosenblith, Jerry Wiesner: Scientist, Statesman, Humanist, 288.

Томас был директором водной программы: Revelle, “Oceanography, Population Resources and the World,” 45.

Рабочая группа несколько раз ездила: Interview of Roger Revelle by Earl Droessler on February 3, 1989, Niels Bohr Library & Archives, American Institute of Physics, College Park, MD USA. Проверено 31 июля 2020. www.aip.org/history-programs/niels-bohr-library/oral- histories/5051.

Рабочая группа предложила поделить всю территорию: Revelle, “Mission to the Indus.”

В 1960-е годы программа расширилась: Gilmartin, Blood and Water, 235.

В конечном счете появилось примерно 15 000 трубчатых колодцев: van Steenbergen and Oliemans, “A Review of Policies in Groundwater Management in Pakistan.”

К 2006 году это число увеличилось на 60 %: Gilmartin, Blood and Water, 239.

Проблема заключалась не только в соли: Revelle, “Oceanography, Population Resources and the World,” 53.

Вопрос был не техническим, а социально-экономическим: Revelle, “Mission to the Indus.”

Для выращивания пищевых культур в Пакистане требовалось: H. A. Thomas, “Roger Revelle: President-Elect, 1973.”

Массовой тенденцией в США стал отход: Sneddon, Concrete Revolution, 79.

Комиссия появилась по рекомендации: The World Bank/IFC Archives, Oral History Program, July 14, 1961. Transcript of interview with General Raymond Wheeler. Oral History Research Office, Columbia University, 27.

разработали американские специалисты во главе с географом Гилбертом Уайтом: White, “The Mekong River Plan.”

Линдон Джонсон надеялся, что этот план: Lilienthal, The Journals of David E. Lilienthal, 508.

19. Конец эпохи

«Скалистая плотина будет стоять»: Mao, The Writings of Mao Zedong, 82.

заявив, что Китай через пятнадцать лет превзойдет Британию: Chen, “Cold War Competition and Food Production in China, 1957–1962.”

Этот сектор едва ли мог производить излишки: Meng et al., “The Institutional Causes of China’s Great Famine, 1959—61.”

Следствием такого абсурдного ожидания: Chen, “Cold War Competition and Food Production in China, 1957–1962.”

По одной из оценок: Dikötter, Mao’s Great Famine, 25.

Методы реализации через провинциальные власти: Chen, “Cold War Competition and Food Production in China, 1957–1962.”

Это стало катастрофой для и без того уязвимой системы: Li and Yang, “The Great Leap Forward: Anatomy of a Central Planning Disaster.”

Последовал голод: Ó Gráda, “Great Leap into Famine: A Review Essay.”

Из-за плохого состояния сельскохозяйственной инфраструктуры: Kueh, Agricultural Instability in China, 1931–1990, 1.

В 1960 и 1961 годах как минимум часть спада можно было: Ó Gráda, “Great Leap into Famine: A Review Essay.”

К тому же интересы США стремительно смещались: Sneddon, Concrete Revolution, 87.

По словам польского писателя Рышарда Капущинского: Kapuscinski, The Emperor, 130.

Таких сцен голода никогда еще не показывали: Bewket and Conway, “A Note on the Temporal and Spatial Variability of Rainfall in the Drought-Prone Amhara Region of Ethiopia.”

Большинство настроенных на независимость антиимпериалистических движений: Tsomondo, “From Pan-Africanism to Socialism: The Modernization of an African Liberation Ideology.”

плотина вознеслась до высоты 261,6 метра, став высочайшей в мире: Reberschak, “Una storia del ‘genio italiano’: il Grande Vajont,” 23.

Однако предполагалось: что бы ни произошло: Reberschak, “Una storia del ‘genio italiano’: il Grande Vajont,” 39.

Однако импульс оползня был так велик: Hendron and Patton, The Vajont Slide, A Geotechnical Analysis Based on New Geologic Observations of the Failure Surface, 8.

это треть города: Reberschak, “Una storia del ‘genio italiano’: il Grande Vajont,” 316.

Последствия этого фатального события: Sapelli, Storia Economica Contemporanea, 1.

При таких ценах коммерческая торговля перевешивала: Sekhar, “Surge in World Wheat Prices: Learning from the Past.”

Этот кризис в сочетании с резким скачком: Kelly et al., “Large-Scale Water Transfers in the USSR.”

Ветра разносили соль с обнаженного дна: Micklin, “Desiccation of the Aral Sea.”

Вариант такого плана предложила организация «Гидропроект»: Tolmazin, “Recent Changes in Soviet Water Management.”

В конце концов вопрос решился сам собой: Prishchepov et al., “Effects of Institutional Changes on Land Use.”

20. Мир дефицита

Он предпочел лавировать между США и СССР: Gerges, Making of the Arab World, 18.

Для этого, разумеется, требовалась электрификация: Waterbury, The Egypt of Nasser and Sadat, 57.

Проблема была не совсем новой: Vitalis, “The ‘New Deal’ in Egypt.”

Эту идею даже включили: Feiner, “The Aswan Dam Development Project.”

Однако масштабы амбиций Насера: Vitalis, “The ‘New Deal’ in Egypt.”

В 1947 году Адриен Данинос, инженер греко-египетского происхождения: El Mallakh, “Some Economic Aspects of the Aswan High Dam Project in Egypt.”

Данинос был одним из тех иностранных специалистов: Shokr, “Hydropolitics, Economy, and the Aswan High Dam in Mid-Century Egypt.”

Чтобы обеспечить мир в регионе: Gardner, Three Kings, 227.

В стране это именовалось «Проект Альфа»: Alterman, “American Aid to Egypt in the 1950s.”

США вполне легко могли вовлечь страну: Borzutzky and Berger, “Dammed If You Do, Dammed If You Don’t: The Eisenhower Administration and the Aswan Dam.”

Ощущение отсутствия серьезной вовлеченности: Gardner, Three Kings, 229.

Недоверие дошло до апогея в 1955 году: Gardner, Three Kings, 233.

Поскольку Соединенные Штаты отказались поддержать проект: Borzutzky and Berger, “Dammed If You Do, Dammed If You Don’t: The Eisenhower Administration and the Aswan Dam.”

Насер немедленно заключил сделку с Советским Союзом: Goldman, “A Balance Sheet of Soviet Foreign Aid.”

Ко всеобщему удивлению, в своей речи: “Discours de Gamal Abdel Nasser sur la nationalisation de la Compagnie du canal de Suez (Alexandrie, 26 juillet 1956),” in Notes et études documentaires: Écrits et Discours du colonel Nasser (Paris: La Documentation française, 1956), 16–21.

Естественно, решение о строительстве: Mansfield, A History of the Middle East, 277.

Если не считать некоторых деталей: Abdalla, “The 1959 Nile Waters Agreement in Sudanese-Egyptian Relations.”

Требовалась оплата в долларах: Woertz, Oil for Food, 19.

Наиболее важной тут была продажа нефти: Woertz, Oil for Food, 9.

Наступила эра нефти: Sapelli, Storia Economica Contemporanea, 1.

Израиль объявил эту программу нарушением: Wolf and Ross, “The Impact of Scarce Water Resources on the Arab-Israeli Conflict.”

Сельское хозяйство страны попало в зависимость от них: Beaumont, “Water and Development in Saudi Arabia.”

Фермеры произвели ее так много: Woertz, Oil for Food, 81.

Когда иранская революция в конце 1979 года: T. C. Jones, “Rebellion on the Saudi Periphery: Modernity, Marginalization, and the Shi‘a Uprising of 1979.”

В 1979 году китайское правительство: Zhang and Carter, “Reforms, the Weather, and Productivity Growth in China’s Grain Sector.”

Рост, обусловленный экспортом: Straub et al., Infrastructure and Economic Growth in East Asia.

В период с 1970 по 2010 год Китай развивался быстрее: Lin, New Structural Economics, 13.

Сегодня на Китай приходится более четверти: International Hydropower Association (IHA), 2019 Hydropower Status Report, 98.

Ежегодные инвестиции в водную безопасность: Liu and Yang, “Water Sustainability for China and Beyond.”

Внушающим трепет символом этой эпохи: Edmonds, “The Sanxia (Three Gorges) Project: The Environmental Argument Surrounding China’s Super Dam.”

Альтернатива – транспортировка по суше через Пакистан: Beckley, “China and Pakistan: Fair-Weather Friends.”

Пакистан рассматривал этот проект: Sial, “The China-Pakistan Economic Corridor.”

Тем временем Индия планировала построить: Briscoe, “Troubled Waters: Can a Bridge Be Built over the Indus?”

После ввода Кишанганги в строй: Naveed Siddiqui, “Pakistan Expresses Concerns over Inauguration of Kishanganga Dam Project by India.” Dawn, May 18, 2018.

на основании одного из положений договора: “Kishanganga Dam Issue: World Bank Asks Pakistan to Accept India’s Demand of ‘Neutral Expert,’ ” The Times of India, June 5, 2018.

Каскад ГЭС превращал Ланьцан: Magee, “The Dragon Upstream: China’s Role in Lancang-Mekong Development.”

Они указывают, что производимая энергия является возобновляемой: Liebman, “Trickle-down Hegemony? China’s ‘Peaceful Rise’ and Dam Building on the Mekong.”

С точки зрения Китая: Fan et al., “Environmental Consequences of Damming the Mainstream Lancang-Mekong River: A Review.”

21. Всемирный эксперимент

В первые месяцы 2010 года Ла-Нинья: Trenberth and Fasullo, “Climate Extremes and Climate Change: The Russian Heat Wave and Other Climate Extremes of 2010.”

Спутниковые снимки в микроволновом диапазоне: Ralph and Dettinger, “Storms, Floods, and the Science of Atmospheric Rivers.”

Если сложить их по всей высоте атмосферы: Gimeno et al., “Atmospheric Rivers: A Mini-Review.”

Вместе с неустойчивостью пришла непогода: B. Moore et al., “Physical Processes Associated with Heavy Flooding Rainfall in Nashville, Tennessee, and Vicinity During 1–2 May 2010.”

Вода дошла доверху, и ее пришлось спускать: Subcommittee of the Committee on Appropriations, Special Hearing, July 22, 2010, 14–17.

В тот момент мало что можно было сделать: U. S. Army Corps of Engineers, Cumberland and Duck River Basins: May 2010 Post Flood Technical Report, 36.

То же самое касалось и количества влаги: Martius et al., “The Role of Upper-Level Dynamics and Surface Processes for the Pakistan Flood of July 2010.”

Эти циклоны становились препятствием: Altenhoff et al., “Linkage of Atmospheric Blocks and Synoptic-Scale Rossby Waves.”

Оно стало катастрофическим: Martius et al., “The Role of Upper-Level Dynamics and Surface Processes for the Pakistan Flood of July 2010.”

Наводнения смыли бассейн Инда: Webster et al., “Were the 2010 Pakistan Floods Predictable?”

Масштаб бедствия выяснился, когда в первой половине августа: Polastro et al., Inter-Agency Real Time Evaluation of the Humanitarian Response to Pakistan’s 2010 Flood Crisis, 89.

Погибло почти две тысячи человек: United Nations Secretary-General’s Remarks to General Assembly meeting on “Strengthening of the Coordination of Humanitarian and Disaster Relief Assistance of the United Nations, including Special Economic Assistance,” August 19, 2010.

Летом 2010 года необычно низкое давление: Lau and Kim, “The 2010 Pakistan Flood and Russian Heat Wave.”

В период с 25 июля по 8 августа: Dole et al., “Was There a Basis for Anticipating the 2010 Russian Heat Wave?”

Жара и грязный воздух унесли: Barriopedro et al., “The 2009/10 Drought in China: Possible Causes and Impacts on Vegetation.”

К 2010 году Россия завершила долгий путь: Josling et al., “Understanding International Trade in Agricultural Products.”

Всего погибло 17 % посевных площадей: Welton, The Impact of Russia’s 2010 Grain Export Ban.

Ожидания продавцов и покупателей: Robert Paalberg, “How Grain Markets Sow the Spikes of Fear,” The Financial Times, August 19, 2010.

Несмотря на некоторые локальные разливы: Barriopedro et al., “The 2009/10 Drought in China: Possible Causes and Impacts on Vegetation.”

Последствия этих закупок усугубили влияние: Sternberg, “Chinese Drought, Wheat, and the Egyptian Uprising: How a Localized Hazard Became Globalized.”

Эти страны оказываются крайне уязвимыми: Enghiad et al., “An Overview of Global Wheat Market Fundamentals in an Era of Climate Concerns.”

Усилилось давление на государственные финансы: Abderrahim and Castel, Inflation in Tunisia, 11.

Египет был крупнейшим импортером пшеницы: Breisinger et al., Beyond the Arab Awakening, 12.

В 1980-е и 1990-е Каддафи хотел: Adi, Pan-Africanism, 213.

Эти события имели общие черты с тем: Matthiesen, Sectarian Gulf.

За 2000–2017 годы Китай предоставил этому континенту: Atkins et al., Challenges of and Opportunities from the Commodity Price Slump.

Действительно, Китай Дэн Сяопина: Brautigam, The Dragon’s Gift, 1.

Библиография

Abdalla, Ismail H. “The 1959 Nile Waters Agreement in Sudanese-Egyptian Relations.” Middle Eastern Studies 7 (October 1971): 329—41.

Abderrahim, Kaouther, and V. Castel. Inflation in Tunisia: Perception and Reality in a Context of Transition. African Development Bank Report, 2012.

Adams, Robert McC. Heartland of Cities. Chicago: University of Chicago Press, 1981.

Adi, Hakim. Pan-Africanism: A History. London: Bloomsbury Academic, 2018.

Alacevich, Michele. The Political Economy of the World Bank. Stanford Economics and Finance/World Bank, 2009.

Alexander, Demandt. Der Fall Roms: Die Auflösung des römischen Reiches im Urteil der Nachwelt. Munich: C. H. Beck, 1984.

Altaweel, Mark. “Simulating the Effects of Salinization on Irrigation Agriculture in Southern Mesopotamia.” In Models of Mesopotamian Landscapes: How Small-Scale Processes Contributed to the Growth of Early Civilizations, edited by T. K. Wilkinson, M. Gibson, and M. Widell. BAR International Series 2552, 2013: 219—38.

Altenhoff, Adrian M., O. Martius, M. Croci-Maspoli, C. Schwierz, and H. C. Davies. “Linkage of Atmospheric Blocks and Synoptic-Scale Rossby Waves: A Climatological Analysis.” Tellus A: Dynamic Meteorology and Oceanography 60 (2008): 1053—63.

Alterman, Jon B. “American Aid to Egypt in the 1950s: From Hope to Hostility.” Middle East Journal 52 (Winter 1998): 51–69.

An, Cheng-Bang, L. Tang, L. Barton, and F. – H. Chen. “Climate Change and Cultural Response Around 400 °Cal Yr B. P. in the Western Part of Chinese Loess Plateau.” Quaternary Research 63 (May 2005): 347—52.

Anglin, Douglas G. “Zambian Crisis Behavior: Rhodesia’s Unilateral Declaration of Independence.” International Studies Quarterly 24 (December 1980): 581–616.

Anzelark, Daniel. Water and Fire: The Myth of the Flood in Anglo-Saxon England. Manchester, UK: Manchester University Press, 2006.

Arendt, Hannah. The Origins of Totalitarianism. London: Penguin Classics, 2017.Aristotle. The Politics. Trans. T. A. Sinclair. London: Penguin Classics, 1981.

Arnold, Ellen F. “Engineering Miracles: Water Control, Conversion and the Creation of a Religious Landscape in the Medieval Ardennes.” Environment and History 13 (November 2007): 477–502.

Ashby, Thomas. The Aqueducts of Ancient Rome. Oxford: Oxford University Press, 1935.

Asthana, S. N. The Cultivation of the Opium Poppy in India. United Nations Office on Drugs and Crime, 1954.

Astour, Michael C. “New Evidence on the Last Days of Ugarit.” American Journal of Archaeology 69 (July 1965): 253—58.

Atchi Reddy, M. “Travails of an Irrigation Canal Company in South India, 1857–1882.” Economic and Political Weekly 25 (March 24, 1990): 619—21, 623—28.

Atkins, Lucas, D. Brautigam, Y. Chen, and J. Hwang. Challenges of and Opportunities from the Commodity Price Slump. Washington, DC: Johns Hopkins University SAIS – China Africa Research Initiative, 2017.

Bacon, Francis. The Essayes or Counsels Civill and Morall. Edited by M. Kiernan. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1985.

Badruddin, M. An Overview of Irrigation in Pakistan. International Water Management Institute, 1993.Baena, Laura M. “Negotiating Sovereignty: The Peace Treaty of Münster, 1648.” History of Political Thought 28 (Winter 2007): 617—41.

Bailey, Robert G. Description of the Ecoregions of the United States. Washington, DC: U. S. Department of Agriculture, Forest Service, 1996.

Baker, T. Lindsay. “Turbine-Type Windmills of the Great Plains and Midwest.” Agricultural History 54 (January 1980): 38–51.

Barker, Neil J. “Sections 9 and 10 of the Rivers and Harbors Act of 1899: Potent Tools for Environmental Protection.” Ecology Law Quarterly 6 (1976): 109—59.

Barriopedro, David, E. M. Fischer, J. Luterbacher, R. M. Trigo, and R. García-Herrera. “The Hot Summer of 2010: Redrawing the Temperature Record Map of Europe.” Science 332 (April 2011): 220—24.

Barriopedro, David, C. M. Gouveia, R. M. Trigo, and L. Wang. “The 2009/10 Drought in China: Possible Causes and Impacts on Vegetation.” Journal of Hydrometeorology 13 (August 2012): 1251—67.

Barry, John M. Rising Tide: The Great Mississippi Flood of 1927 and How It Changed America. New York: Simon & Schuster, 1997.

Barthas, Jérémie. “Machiavelli, Public Debt, and the Origins of Political Economy: An Introduction.” In The Radical Machiavelli: Politics, Philosophy and Language, edited by F. Del Lucchese, F. Frosini, and V. Morfino, 273–305. Leiden: Brill, 2015.

Bartolomei, Cristiana, and A. Ippolito. “The Silk Mill ‘alla Bolognese.’ ” In Explorations in the History of Machines and Mechanisms, edited by C. Lopez-Cajun and M. Ceccarelli, 31–38. Switzerland: Springer, 2016.

Bauer, Brian S. “Introduction.” In Accounts of the Fables and Rites of the Incas by Cristóbal de Molina, translated and edited by Brian S. Bauer, Vania Smith-Oka, and Gabriel E. Cantarutti, xiv – xxxv. Austin: University of Texas Press, 2011.

Beaumont, Peter. “Water and Development in Saudi Arabia.” Geographical Journal 143 (March 1977): 42–60.

Beckley, Michael. “China and Pakistan: Fair-Weather Friends.” Yale Journal of International Affairs 7 (March 2012): 9—22.

Bel, Germà. “The First Privatization: Selling SOEs and Privatizing Public Monopolies in Fascist Italy (1922–1925).” Cambridge Economic Journal 35 (February 2011): 937—56.

Belhoste, Bruno. “Les Origines de L’École Polytechnique: Des anciennes écoles d’ingénieurs à l’École centrale des Travaux publics.” Histoire de l’éducation 42 (1989): 13–53.

Bell, Duncan. “John Stuart Mill on Colonies.” Political Theory 38 (February 2010): 34–64.Bellamy, Edward. Looking Backward, 2000–1887. Toronto: William Bryce Publisher, 1888.

Berend, Ivan T. An Economic History of Twentieth-Century Europe: Economic Regimes from Laissez- Faire to Globalization. Cambridge: Cambridge University Press, 2006.

Berger, Helge, and M. Spoerer. “Economic Crises and the European Revolutions of 1848.” Journal of Economic History 61 (June 2001): 293–326.

Bergère, Marie-Claire. Sun Yat-sen. Translated by J. Lloyd. Stanford, CA: Stanford University Press, 1998.

Bewket, Woldeamlak, and D. Conway. “A Note on the Temporal and Spatial Variability of Rainfall in the Drought-Prone Amhara Region of Ethiopia.” International Journal of Climatology 27 (September 2007): 1467—77.

Bhatia, Ramesh, and M. Scatasta. “Methodological Issues.” In Indirect Economic Impacts of Dams: Case Studies from India, Egypt and Brazil, edited by R. Bhatia, R. Cestti, M. Scatasta, and R. P. S. Malik, 35–86. New Delhi: Academic Foundation, 2008.

Bierhorst, John. Mythology of the Lenape: Guide and Text. Tucson: University of Arizona Press, 1995.

Billington, David P., and D. C. Jackson. Big Dams of the New Deal Era: A Confluence of Engineering and Politics. Norman: University of Oklahoma Press, 2006.

Billington, David P., D. C. Jackson, and M. V. Melosi. The History of Large Federal Dams: Planning, Design, and Construction in the Era of Big Dams. Denver: U. S. Department of the Interior, Bureau of Reclamation, 2005.

Bindoff, Stanley T. The Scheldt Question to 1839. London: Routledge, 1945.

Birrell, Anne. “The Four Flood Myth Traditions of Classical China.” T’oung Pao 83 (October 1997): 213—59.

Black, Jeremy A., G. Cunningham, E. Fluckiger-Hawker, E. Robson, and G. Zólyomi. “The Electronic Text Corpus of Sumerian Literature.” http://etcsl.orinst.ox.ac.uk/, проверено 1 августа 2020.

Blanshai, Sarah R. Politics and Justice in Late Medieval Bologna. Leiden: Brill, 2010.

Bocquet-Appel, Jean-Pierre. “The Agricultural Demographic Transition During and After the Agriculture Inventions.” Current Anthropology 52 (October 2011): S497—S510.

Bogart, Dan. “Did the Glorious Revolution Contribute to the Transport Revolution? Evidence from Investment in Roads and Rivers.” Economic History Review 64 (July 2011): 1073–1112.

Bongaarts, John. “Human Population Growth and the Demographic Transition.” Philosophical Transactions of the Royal Society B Biological Sciences 364 (October 2009): 2985—90.

Bookhagen, Bodo, and D. W. Burbank. “Toward a Complete Himalayan Hydrological Budget: Spatiotemporal Distribution of Snowmelt and Rainfall and Their Impact on River Discharge.” Journal of Geophysical Research 115 (August 2010): F03019.

Booth, Charlotte. The Hyksos Period in Egypt. London: Shire Egyptology, 2005.

Borzutzky, Silvia, and D. Berger. “Dammed If You Do, Dammed If You Don’t: The Eisenhower Administration and the Aswan Dam.” Middle East Journal 64 (2010): 84—102.

Botero, Carlos A., B. Gardner, K. R. Kirby, J. Bulbulia, M. C. Gavin, and R. D. Gray. “The Ecology of Religious Beliefs.” Proceedings of the National Academy of Sciences 111 (November 2014): 16784—89.

Boucheron, Patrick. “Water and Power in Milan, c. 1200–1500.” Urban History 28 (August 2001): 180—93.

Bourke-White, Margaret. Portrait of Myself. New York: Simon & Schuster, 1963.

Bowring, Julie. “Between the Corporation and Captain Flood: The Fens and Drainage After 1663.” In Custom, Improvement and the Landscape in Early Modern Britain, edited by R. W. Hoyle, 235—61. Farnham, UK: Ashgate, 2011.

Brain, Stephen. “The Great Stalin Plan for the Transformation of Nature.” Environmental History 15 (October 2010): 670–700.

Brautigam, Deborah. The Dragon’s Gift: The Real Story of China in Africa. Oxford: Oxford University Press, 2009.

Breisinger, Clemens, O. Ecker, A. Perrihan, and B. Yu. Beyond the Arab Awakening: Policies and Investments for Poverty Reduction and Food Security. International Food Policy Research Institute, 2012.

Bresson, Alain. The Making of the Ancient Greek Economy: Institutions, Markets, and Growth in the City-States. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2015.

Brezis, Elise S. “Foreign Capital Flows in the Century of Britain’s Industrial Revolution: New Estimates, Controlled Conjectures.” Economic History Review 48 (February 1995): 46–67.

Briscoe, John. “Troubled Waters: Can a Bridge Be Built over the Indus?” Economic and Political Weekly 45 (December 11–17, 2010): 28–32, 5.

Brody, Aaron. “From the Hills of Adonis Through the Pillars of Hercules: Recent Advances in the Archaeology of Canaan and Phoenicia.” Near Eastern Archaeology 65 (March 2002): 69–80.

Broich, John. “Engineering the Empire: British Water Supply Systems and Colonial Societies, 1850–1900.” Journal of British Studies 46 (April 2007): 346—65.

Brooks Hedstrom, Darlene L. The Monastic Landscape of Late Antique Egypt: An Archaeological Reconstruction. Cambridge: Cambridge University Press, 2017.

Broshi, Magen, and I. Finkelstein. “The Population of Palestine in Iron Age II.” Bulletin of the American Schools of Oriental Research 287 (August 1992): 47–60.

Brown, J. B. “Politics of the Poppy: The Society for the Suppression of the Opium Trade, 1874–1916.” Journal of Contemporary History 8 (July 1973): 97—111.

Brown, Jonathan. Agriculture in England: A Survey of Farming, 1870–1947. Manchester, UK: Manchester University Press, 1987.

Brown, Peter. Augustine of Hippo: A Biography. Berkeley: University of California Press, 2000.Brumfield, Sara. “Imperial Methods: Using Text Mining and Social Network Analysis to Detect Regional Strategies in the Akkadian Empire.” PhD diss., UCLA, 2013.

Bruno, Giovanni. “Capitale straniero e industria elettrica nell’Italia meridionale (1895–1935).” Studi Storici 28 (October – December 1987): 943—84.

Büntgen, Ulf, and N. Di Cosmo. “Climatic and Environmental Aspects of the Mongol Withdrawal from Hungary in 1242 CE.” Nature Scientific Reports 6 (May 2016): 25606.

Büntgen, Ulf, W. Tegel, K. Nicolussi, M. McCormick, D. Frank, V. Trouet, J. O. Kaplan, F. Herzig, K. – U. Heussner, H. Wanner, J. Luterbacher, and J. Esper. “2500 Years of European Climate Variability and Human Susceptibility.” Science 331 (February 2011): 578—82.

Burdette, Marcia M. “Industrial Development in Zambia, Zimbabwe and Malawi: The Primacy of Politics.” In Studies in the Economic History of Southern Africa, vol. 1, The Front-Line States, edited by Z. A. Konczacki, J. L. Parpart, and T. M. Shaw, 75—126. London: Frank Cass & Co, 1990.

Butzer, Karl W. Early Hydraulic Civilization in Egypt. A Study in Cultural Ecology. Chicago: University of Chicago Press, 1976.

Cain, Peter. “British Free Trade, 1850–1914: Economics and Policy.” Recent Findings of Research in Economic & Social History 29 (Autumn 1999): 1–4.

Capinera, John L. “Insects in Art and Religion: The American South West.” American Entomologist 39 (Winter 1993): 221—30.

Caprotti, Federico. “Malaria and Technological Networks: Medical Geography in the Pontine Marshes, Italy, in the 1930s.” Geographical Journal 172 (June 2006): 145—55.

Carneiro, Robert L. “A Theory of the Origin of the State.” Science 169 (August 1970): 733—38.

Carse, Ashley. “Nature as Infrastructure: Making and Managing the Panama Canal Watershed.” Social Studies of Science 42 (April 2012): 539—63.

Cavallar, Osvaldo. “River of Law: Bartolus’s Tiberiadis (De Alluvione).” In A Renaissance of Conflicts: Visions and Revisions of Law and Society in Italy and Spain, edited by J. A. Marino and T. Kuehn, 31—116. Toronto: Center for Reformation and Renaissance Studies, 2004.

Chadwick, John. The Mycenaean World. Cambridge: Cambridge University Press, 1976.Champollion, Jean-François. Lettre à M. Dacier. Paris: Firmin Didot, 1822.

Chen, Yixin. “Cold War Competition and Food Production in China, 1957–1962.” Agricultural History 83 (Winter 2009): 51–78.

Chen, Yunzhen, J. P. M. Syvitski, S. Gao, I. Overeem, and A. J. Kettner. “Socio-economic Impacts on Flooding: A 4000-Year History of the Yellow River, China.” AMBIO 41 (November 2012): 682—98.

Chernoff, Miriam C., and S. M. Paley. “Dynamics of Cereal Production at Tell el Ifshar, Israel During the Middle Bronze Age.” Journal of Field Archaeology 25 (July 1998) 397–416.

Chernyshevsky, Nikolay G. A Vital Question; or, What Is to Be Done. Translated by N. H. Dole and S. S. Skydelsky. New York: T. Y. Crowell, 1886.

Cheyette, Fredric L. “The Disappearance of the Ancient Landscape and the Climatic Anomaly of the Early Middle Ages: A Question to Be Pursued.” Early Medieval Europe 16 (March 2008): 127—65.

Chida, Tetsuro. “Science, Development and Modernization in the Brezhnev Time: The Water Development in the Lake Balkhash Basin.” Cahiers du Monde Russe 54 (2013): 239—64.

Christensen, Katherine. “Introduction.” In Gratian: The Treatise on Laws, translated by A. Thompson. Washington, DC: Catholic University of America Press, 1993.

Cicero. On Obligations. Translated by P. G. Walsh. Oxford: Oxford World’s Classics, 2000.

Cicero. The Republic and the Laws. Translated by N. Rudd. Oxford: Oxford World’s Classics, 2008.Cintrón, Lizette. Historical Statistics of the Electric Utility Industry Through 1992. Washington, DC: Edison Electric Institute, 1995.

Cipolla, Carlo. Storia Economica dell’Europa Pre-Industriale. Bologna: Il Mulino, 1974.

Ciriacono, Salvatore. Building on Water: Venice, Holland, and the Construction of the European Landscape in Early Modern Times. Translated by J. Scott. New York: Berghahn Books, 2006.

Clark, Peter U., A. S. Dyke, J. D. Shakun, A. E. Carlson, J. Clark, B. Wohlfarth, J. X. Mitrovica, S. W. Hostetler, and A. M. McCabe. “The Last Glacial Maximum.” Science 325 (August 2009): 710—14.

Cole, Steven W., and H. Gasche. “Second- and First-Millennium BC Rivers in Northern Babylonia.” In Changing Watercourse in Babylonia: Towards a Reconstruction of the Ancient Environment in Lower Mesopotamia, vol. 1, edited by H. Gasche and M. Tanret, 4–7. University of Ghent and Oriental Institute of the University of Chicago, 1998.

Colish, Marcia L. “Machiavelli’s Art of War: A Reconsideration.” Renaissance Quarterly 51 (1998): 1151—68.

Collier, Paul. “Africa: Geography and Growth.” In Proceedings – Economic Policy Symposium— Jackson Hole, 235—52. Federal Reserve Bank of Kansas City, 2006.

Columella. De Re Rustica, vol. 1. Translated by H. B. Ash. Loeb Classical Library edition, 1941.Conrad, Joseph. Heart of Darkness. Peterborough, ON: Broadview Press, 1999.

Conti, Fulvio. “Alle origini del sistema elettrico toscano: Strategie d’impresa e concentrazioni industriali (1890–1920).” Studi Storici 32 (January – March 1991): 137—60.

Conway, Declan. “The Climate and Hydrology of the Upper Blue Nile River.” Geographical Journal 166 (March 2000): 49–62.

Cook, Benjamin I., R. L. Miller, and R. Seager. “Dust and Sea Surface Temperature Forcing of the 1930s ‘Dust Bowl’ Drought.” Geophysical Research Letters 35 (April 2008): L08710.

Cook, Edward R., K. J. Anchukaitis, B. M. Buckley, R. D. D’Arrigo, G. C. Jacoby, and W. E. Wright. “Asian Monsoon Failure and Megadrought During the Last Millennium.” Science 328 (April 2010); 486—89.

Cooper, Jerrold S. Reconstructing History from Ancient Inscriptions: The Lagash-Umma Border Conflict. Malibu, CA: Undena Publications, 1983.

Coopersmith, Jonathan. The Electrification of Russia, 1880–1926. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1992.

Cornelisse, Charles L. E. “The Economy of Peat and Its Environmental Consequences in Holland During the Late Middle Ages.” In Water Management, Communities, and Environment: The Low Countries in Comparative Perspective, c.1000—c.1800, edited by H. Greefs and M. ’t Hart, 95—122. Ghent: Academia Press, 2006.

Corner, Paul. “Considerazioni sull’agricoltura capitalistica durante il fascismo.” Quaderni storici 10 (May – December 1975): 519—29.

Courtney, Chris. The Nature of Disaster in China: The 1931 Yangzi River Flood. Cambridge: Cambridge University Press, 2018.

Crabitès, Pierre. “The Nile Waters Agreement.” Foreign Affairs 8 (October 1929): 145—49.

Crary, Douglas D. “Recent Agricultural Developments in Saudi Arabia.” Geographical Review 41 (July 1951): 366—83.

Craven, Matthew. “Between Law and History: The Berlin Conference of 1884–1885 and the Logic of Free Trade.” London Review of International Law 3 (March 2015): 31–59.

Cregan-Reid, Vybarr. Discovering Gilgamesh: Geology, Narrative and the Historical Sublime in Victorian Culture. Manchester: Manchester University Press, 2013.

Crouch, Dora P. Geology and Settlement: Greco-Roman Patterns. Oxford: Oxford University Press, 2003.

Crouch, Dora P. Water Management in Ancient Greek Cities. Oxford: Oxford University Press, 1993.Cullen, Heidi M., P. B. DeMenocal, S. Hemming, G. Hemming, F. H. Brown, T. Guilderson, F. Sirocko. “Climate Change and the Collapse of the Akkadian Empire: Evidence from the Deep Sea.” Geology 28 (2000): 379—82.

Cutler, David, and G. Miller. “Water, Water Everywhere: Municipal Finance and Water Supply in American Cities.” NBER Working Paper 11096, 2005.

Cyberski, Jerzy, M. Grześ, M. Gutry-Korycka, E. Nachlik, and Z. W. Kundzewicz. “History of Floods on the River Vistula.” Hydrological Sciences Journal 51 (June 2006) 799–817.

Dalley, Stephanie, trans. Myths from Mesopotamia: Creation, the Flood, Gilgamesh, and Others. Oxford: Oxford University Press, 1989.

Dameron, George. “The Church as Lord.” In The Oxford Handbook of Medieval Christianity, edited by J. H. Arnold, 457—67. Oxford: Oxford Univeristy Press, 2014.

D’Antone, Lea. “Politica e cultura agraria: Arrigo Serpieri.” Studi Storici 20 (July – September 1979): 609—42.

David, Nicholas. “The Scheldt Trade and the ‘Ghent War’ of 1379–1385.” Bulletin de la Commission royale d’Histoire 144 (1978): 189–359.

Davies, Arthur. “The First Discovery and Exploration of the Amazon in 1498—99.” Transactions and Papers (Institute of British Geographers) 22 (1956): 87–96.

Davies, Robert W., M. B. Tauger, and S. G. Wheatcroft. “Stalin, Grain Stocks and the Famine of 1932—33.” Slavic Review 54 (1995): 642—57.

Dawn, C. Ernest. “The Origins of Arab Nationalism.” In The Origins of Arab Nationalism, edited by R. Khalidi, L. Anderson, M. Muslih, and R. S. Simon, 3—30. New York: Columbia University Press, 1991.

Day, John W., Jr., J. D. Gunn, W. J. Folan, A. Yáñez-Arancibia, and B. P. Horton. “Emergence of Complex Societies After Sea Level Stabilized.” EOS 88 (June 2007): 169—76.

De Felice, Renzo. Mussolini e Hitler: I rapport segreti, 1922–1933. Firenze: Le Monnier, 1975.

De Tocqueville, Alexis. Democracy in America, vol. 1. Edited by E. Nolla. Translated by J. T. Schleifer. Carmel, IN: Liberty Fund, 2010.

De Vries, Jan. Barges and Capitalism, Passenger Transportation in the Dutch Economy, 1632–1839. Utrecht: HES Publishers, 1981.

De Vries, Jan. The Dutch Rural Economy in the Golden Age, 1500–1700. New Haven, CT: Yale University Press, 1974.

De Vries, Jan. “The Economic Crisis of the Seventeenth Century After Fifty Years.” Journal of Interdisciplinary History 40 (Autumn 2009): 151—94.

De Vries, Jan. The Economy of Europe in an Age of Crisis, 1600–1750. Cambridge: Cambridge University Press, 1976.

Degroot, Dagomar. The Frigid Golden Age. Climate Change, the Little Ice Age, and the Dutch Republic, 1560–1720. Cambridge: Cambridge University Press, 2018.

Delzell, Charles F. “Remembering Mussolini.” Wilson Quarterly 12 (Spring 1988): 118—35.Demosthenes. Orations. Translated by N. W. DeWitt and N. J. DeWitt. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1949.

Denman, James, and P. McDonald. Unemployment Statistics from 1881 to the Present Day. Labour Market Trends, 1996.

Dever, William G. “Histories and Non-Histories of Ancient Israel: The Question of the United Monarchy.” In In Search of Pre-Exilic Israel, edited by J. Day, 65–94. London: Bloomsbury, 2005.

Di Cosimo, Nicola. “China-Steppe Relations in Historical Perspective.” In Complexity and Interaction Along the Eurasian Steppe Zone in the First Millennium CE, edited by J. Bemmann and M. Schmauder, 49–72. Bonn: Universität Bonn, 2015.

Di Matteo, Federico. Villa di Nerone a Subiaco: il complesso dei Simbruina stagna. Rome: L’Erma di Bretschneider, 2005.

Diggins, John P. Mussolini and Fascism: The View from America. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2015.

Dikötter, Frank. Mao’s Great Famine: The History of China’s Most Devastating Catastrophe, 1958–1962. London: Bloomsbury, 2010.

Dodgen, Randall A. Controlling the Dragon: Confucian Engineers and the Yellow River in Late Imperial China. Honolulu: University of Hawaii Press, 2001.

Dole, Randall, M. Hoerling, J. Perlwitz, J. Eischeid, P. Pegion, T. Zhang, X-W Quan, T. Xu, and D. Murray. “Was There a Basis for Anticipating the 2010 Russian Heat Wave?” Geophysical Research Letters 38 (March 2011): L06702.

Domar, Evsey D. “Capital Expansion, Rate of Growth, and Employment.” Econometrica 14 (April 1946): 137—47.

Dong, Guanghui, X. Jia, C. An, F. Chen, Y. Zhao, S. Tao, and M. Ma. “Mid-Holocene Climate Change and Its Effect on Prehistoric Cultural Evolution in Eastern Qinghai Province, China.” Quaternary Research 77 (2012): 23–30.

Doyle, Martin. The Source: How Rivers Made America and America Remade Its Rivers. New York: W. W. Norton, 2018.

Drake, Brandon L. “The Influence of Climatic Change on the Late Bronze Age Collapse and the Greek Dark Ages.” Journal of Archaeological Science 39 (June 2012): 1862—70.

Draskoczy, Julie. “The Put’ of Perekovka: Transforming Lives at Stalin’s White Sea – Baltic Canal.” Russian Review 71 (January 2012): 30–48.

D’Souza, Rohan. Drowned and Dammed: Colonial Capitalism and Flood Control in Eastern India. Oxford: Oxford University Press, 2006.

Duncan-Jones, Richard P. “Giant Cargo-Ships in Antiquity.” Classical Quarterly 27 (December 1977): 331—32.

Dünkeloh, Armin, and J. Jacobeit. “Circulation Dynamics of Mediterranean Precipitation Variability.” International Journal of Climatology 23 (December 2003): 1843—66.

Dupuit, Jules. “On the Measurement of the Utility of Public Works.” International Economic Papers 2 (1952): 83—110.

Edgerton-Tarpley, Kathryn. Tears from Iron: Cultural Responses to Famine in Nineteenth-Century China. Berkeley: University of California Press, 2008.

Edmonds, Richard L. “The Sanxia (Three Gorges) Project: The Environmental Argument Surrounding China’s Super Dam.” Global Ecology and Biogeography Letters 2 (July 1992) 105—25.

Edwards, Amelia. “Was Rameses II the Pharaoh of the Exodus?” Knowledge 2 (1882): 1.

Einaudi, Luigi. “Il dogma della sovranità e l’idea della società delle nazioni.” Corriere della Sera, 28 December 1918.

Eisenstadt, Shmuel N. The Political Systems of Empires. Piscataway, NJ: Transaction Publishers, 1963.Ekbladh, David. “ ‘Mr. TVA’: Grass-Roots Development, David Lilienthal, and the Rise and Fall of the Tennessee Valley Authority as a Symbol for U. S. Overseas Development, 1933–1973.” Diplomatic History 26 (July 2002): 335—74.

El Mallakh, Ragaei. “Some Economic Aspects of the Aswan High Dam Project in Egypt.” Land Economics 35 (February 1959): 15–23.

Elden, Stuart. “Bartolus of Sassoferrato and the Emergence of Territorial Sovereignty.” In Proceedings of 14th International Congress of Historical Geographers, edited by Akihiro Kinda, T. Komeie, S. Minamide, T. Mizoguchi, and K. Uesugi, 48–49. Kyoto: Kyoto University Press, 2010.

Emanuel, Kerry A. “The Power of a Hurricane: An Example of Reckless Driving on the Information Superhighway” Weather 54 (April 1999): 107–108.

Enghiad, Aliakbar, D. Ufer, A. M. Countryman, and D. D. Thilmany. “An Overview of Global Wheat Market Fundamentals in an Era of Climate Concerns.” International Journal of Agronomy 2017 (July 2017): 1—15.

Epstein, Steven A. An Economic and Social History of Later Medieval Europe, 1000–1500. Cambridge: Cambridge University Press, 2009.

Erdkamp, Paul. The Grain Market in the Roman Empire: A Social, Political and Economic Study. Cambridge: Cambridge University Press, 2009.

Erickson, Clark L. “An Artificial Landscape-Scale Fishery in the Bolivian Amazon.” Nature 408 (December 2000): 190—93.

Erickson, Clark L. “The Domesticated Landscapes of the Bolivian Amazon.” In Time and Complexity in Historical Ecology, edited by W. Balée and C. L. Erickson, 235—78. New York: Columbia University Press, 2006.

Evans, Harry B. “Agrippa’s Water Plan.” American Journal of Archaeology 86 (July 1982): 401—11.

Everett, Edward. Address of Hon. Edward Everett, at the Consecration of the National Cemetery at Gettysburg, 19th November, 1863, with the dedicatory speech of President Lincoln, and the other exercises of the occasion. Boston: Little Brown and Company, 1864.

Fan, Hui, D. He, and H. Wang. “Environmental Consequences of Damming the Mainstream Lancang-Mekong River: A Review.” Earth-Science Reviews 146 (July 2015): 77–91.

Farrand, Max, ed. Records of the Federal Convention of 1787, vol. 1. New Haven, CT: Yale University Press, 1911.

Farrand, Max, ed. Records of the Federal Convention of 1787, vol. 2. New Haven, CT: Yale University Press, 1911.

Faust, Avraham, and E. Weiss. “Judah, Philistia, and the Mediterranean World: Reconstructing the Economic System of the Seventh Century B. C.E.” Bulletin of the American Schools of Oriental Research 338 (May 2005): 71–92.

Feiner, Leon. “The Aswan Dam Development Project.” Middle East Journal 6 (Autumn 1952): 464—67.

Finkelstein, Israel. The Forgotten Kingdom: The Archaeology and History of Northern Israel. Atlanta, GA: Society of Biblical Literature, 2013.

Finkelstein, Israel, and N. A. Silberman. The Bible Unearthed: Archaeology’s New Vision of Ancient Israel and the Origin of Its Sacred Texts. New York: The Free Press, 2001.

Finkelstein, Jacob J. “Mesopotamia.” Journal of Near Eastern Studies 21 (April 1962): 73–92.

Finné, Martin, K. Holmgren, C. – C. Shen, H. – M. Hu, M. Boyd, and S. Stocker. “Late Bronze Age Climate Change and the Destruction of the Mycenaean Palace of Nestor at Pylos.” PLOS One 12 (2017): e0189447.

Fishback, P. V. “US Monetary and Fiscal Policy in the 1930s.” Oxford Review of Economic Policy 26 (Autumn 2010): 385–413.

Fishback, Price V., and V. Kachanovskaya. “The Multiplier for Federal Spending in the States During the Great Depression.” Journal of Economic History 75 (November 2015): 125—62.

Fiske, John. The Critical Period of American History: 1783–1789. 3rd ed. Boston: Houghton Mifflin, 1899.

Fitzgerald, Edward P. “The Iraq Petroleum Company, Standard Oil of California, and the Contest for Eastern Arabia, 1930–1933.” International History Review 13 (August 1991): 441—65.

Fokkema, Douwe. Perfect Worlds: Utopian Fiction in China and the West. Amsterdam: Amsterdam University Press, 2011.

Forrest, William G. The Emergence of the Greek Democracy, 800–400 BC. London: World University Library, 1976.

Foster, Benjamin R. Before the Muses: An Anthology of Akkadian Literature. Vol. 1, Archaic, Classical, Mature. Bethesda, MD: CDL Press, 1996.

Foxhall, Lin. Olive Cultivation in Ancient Greece: Seeking the Ancient Economy. Oxford: Oxford University Press, 2007.

French, Alf. “The Economic Background to Solon’s Reforms.” Classical Quarterly 1956 (May 1956): 11–25.

Gallant, Thomas W. “Agricultural Systems, Land Tenure, and the Reforms of Solon.” Annual of the British School at Athens 77 (November 1982): 111—24.

García, Erik V. “The Maya Flood Myth and the Decapitation of the Cosmic Caiman.” PARI Journal 7 (Summer 2006): 1—10.

Gardner, Lloyd C. Three Kings: The Rise of an American Empire in the Middle East After World War II. New York: New Press, 2009.

Gardoni, Giuseppe. “Élites cittadine fra XI e XII secolo: il caso mantovano.” In Medioevo: Studi e documenti, II, edited by A. Castagnetti, A. Ciaralli, and G. M. Varanini, 281–350. Libreria universitaria editrice, 2007.

Gardoni, Giuseppe. “Uomini e acque nel territorio Mantovano (secoli X–XIII).” In La Civiltà delle Acque: Tra Medioevo e Rinascimento, edited by A. Calzona and D. Lamberini, 143—76. Firenze: Leo S. Olschki, 2010.

Gates, Paul W. “Homesteading in the High Plains.” Agricultural History 5 (January 1977): 109—33.Gebbie, F. S. J., H. F. Cory, and G. C. Simpson. Report of the Nile Projects Commission. Egyptian Government, 1920.

“General Act of the Conference of Berlin Concerning the Congo.” American Journal of International Law 3 (1909): 7—25.

George, Andrew, trans. The Epic of Gilgamesh: A New Translation. London: Penguin, 1999.

Gerges, Fawaz A. Making of the Arab World: Nasser, Qutb, and the Clash That Shaped the Middle East. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2018.

Gilman, Nils. Mandarins of the Future: Modernization Theory in Cold War America. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2003.

Gilmartin, David. Blood and Water: The Indus River Basin in Modern History. Berkeley: University of California Press, 2015.

Gilmour, David. “The Ends of Empire.” Wilson Quarterly 21 (Spring 1997): 32–39.

Gimeno, Luis, L. R. Nieto, M. Vázquez, and D. A. Lavers. “Atmospheric Rivers: A Mini-Review.” Frontiers in Earth Science 2 (March 2014): 1–6.

Giordano, Claire, G. Piga, and G. Trovato. “Italy’s Industrial Great Depression: Fascist Price and Wage Policies.” Macroeconomic Dynamics 18 (May 2013): 689–720.

Giosan, Liviu, P. D. Clift, M. G. Macklin, D. Q. Fuller, S. Constantinescu, J. A. Durcan, T. Stevens, G. A. T. Duller, A. R. Tabrez, K. Gangal, R. Adhikari, A. Alizai, F. Filip, S. VanLaningham, and J. P. M. Syvitski. “Fluvial Landscapes of the Harappan Civilization.” Proceedings of the National Academy of Sciences 109 (June 2012): E1688—E1694.

Glennie, J. F. “The Equatorial Nile Project.” Sudan Notes and Records 38 (1957): 67–73.

Goldman, Marshall I. “A Balance Sheet of Soviet Foreign Aid.” Foreign Affairs 43 (January 1965): 349—60.

Goldstone, Jack A., and J. F. Haldon, 2009. “Ancient States, Empires, and Exploitation: Problems and Perspectives.” In The Dynamics of Ancient Empires, State Power from Assyria to Byzantium, edited by I. Morris and W. Scheidel, 3—29. Oxford: Oxford University Press, 2009.

Gollin, Douglas. “The Lewis Model: A 60-Year Retrospective.” Journal of Economic Perspectives 28 (Summer 2014): 71–88.

Goosse, Hugues, O. Arzel, J. Luterbacher, M. E. Mann, H. Renssen, N. Riedwyl, A. Timmermann, E. Xoplaki, and H. Wanner. “The Origin of the European ‘Medieval Warm Period.’ ” Climate of the Past 2 (September 2006): 99—113.

Gordon, Robert J. The Rise and Fall of American Growth. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016.

Gray, Lesley J., J. Beer, M. Geller, J. D. Haigh, M. Lockwood, K. Matthes, U. Cubasch, D. Fleitmann, G. Harrison, L. Hood, J. Luterbacher, G. A. Meehl, D. Shindell, B. van Geel, and W. White. “Solar Influences on Climate.” Reviews of Geophysics 48 (October 2010): 1—53.

Gregory of Tours. The History of the Franks. Translated by L. Thorpe. London: Penguin Books, 1974.

Grillo, Paolo “Cistercensi e società cittadina in età comunale: Il monastero di Chiaravalle Milanese (1180–1276).” Studi Storici 40 (June 1999): 357—94.

Gross, Leo. “The Peace of Westphalia, 1648–1948.” American Journal of International Law 42 (January 1948): 20–41.

Guerriero, Stefano. “La Generazione di Mussolini” Belfagor 67 (May 2012): 277—87.

Guha, Ramachandra. India after Gandhi: The History of the World’s Largest Democracy. New York: HarperPerennial, 2003.

Gulhati, Niranjan D. Indus Waters Treaty: An Exercise in International Mediation. Bombay: Allied Publishers, 1973.

Haldon, John. “Some Thoughts on Climate Change, Local Environment, and Grain Production in Byzantine Northern Anatolia.” In Environment and Society in the Long Late Antiquity, edited by A. Izdebski and M. Mulryan, 200–206. Leiden: Brill, 2019.

Hallenbeck, Jan T. Pavia and Rome: The Lombard Monarchy and the Papacy in the Eighth Century. Transactions of the American Philosophical Society, 1982.

Haller, John S. “The Species Problem: Nineteenth-Century Concepts of Racial Inferiority in the Origin of Man Controversy.” American Anthropologist 72 (1970): 1319—29.

Hallis, Lydia J., G. R. Huss, K. Nagashima, G. J. Taylor, S. A. Halldórsson, D. R. Hilton, M. J. Mottl, and K. J. Meech. “Evidence for Primordial Water in Earth’s Deep Mantle.” Science 350 (November 2015): 795—97.

Hamilton, Alexander. The Papers of Alexander Hamilton. Vol. 3, 1782–1786. Edited by H. C. Syrett. New York: Columbia University Press, 1962.

Hansen, Victor D. The Other Greeks. Berkeley: University of California Press, 1999.

Hanyan, Craig R. “China and the Erie Canal.” Business History Review 35 (Winter 1961): 558—66.Hao, Zhixin, J. Zheng, G. Wu, X. Zhang, and Q. Ge. “1876–1878 Severe Drought in North China: Facts, Impacts and Climatic Background.” Chinese Science Bulletin 55 (September 2010): 3001—7.

Harbeson, John W. “Territorial and Development Politics in the Horn of Africa: The Afar of the Awash Valley.” African Affairs 77 (October 1978): 479—98.

Harding, Earl. The Untold Story of Panama. New York: Athene Press, 1959.

Harris, Abram L. “John Stuart Mill: Servant of the East India Company.” Canadian Journal of Economics and Political Science 30 (May 1964): 185–202.

Hart, Parker T. Saudi Arabia and the United States: Birth of a Security Partnership. Bloomington: Indiana University Press, 1998.

Hassan, Fekri A. “The Dynamics of a Riverine Civilization: A Geoarchaeological Perspective on the Nile Valley, Egypt.” World Archaeology 29 (June 1997): 51–57.

Hassan, Z., and C. H. Lai, eds. Ideas and Realities: Selected Essays of Abdus Salam. World Scientific Publishing, 1984.

Haw, Stephen G. Marco Polo’s China: A Venetian in the Realm of Khubilai Khan. New York: Routledge, 2006.

Heather, Peter. The Fall of the Roman Empire: A New History. London: Pan Books, 2006.

Helmholz, Richard H. “Continental Law and Common Law: Historical Strangers or Companions?” Duke Law Journal 1990 (December 1990): 1207—28.

Helmholz, Richard H. “Magna Carta and the Ius Commune.” University of Chicago Law Review 66 (Spring 1999): 297–371.

Helmholz, Richard H. “Magna Carta and the Law of Nature.” Loyola Law Review 62 (Fall 2016): 869—86.

Hendron, Alfred J., Jr., and F. D. Patton. The Vajont Slide, A Geotechnical Analysis Based on New Geologic Observations of the Failure Surface. Vicksburg, MS: U. S. Army Corps of Engineers Waterways Experiment Station, 1985.

Henry, Alfred J. “Frankenfield on the 1927 Floods in the Mississippi Valley.” Monthly Weather Review 55 (October 1927): 437—52.

Herbst, Jeffrey. “The Creation and Maintenance of National Boundaries in Africa.” International Organization 43 (Autumn 1989): 673—92.

Herodotus. The Histories. Translated by A. de Sélincourt. London: Penguin Classics, 1972.

Herzl, Theodor. Altneuland. Translated by D. S. Blondheim. Federation of American Zionists, 1916.Hiltzik, Michael. Colossus. New York: Simon & Schuster, 2010.

Hobsbawm, Eric. Age of Revolution, 1789–1848. London: Abacus, 1996.

Hodge, A. Trevor. “A Roman Factory.” Scientific American 263 (November 1990): 106—13.

Hodgkin, Thomas. The Letters of Cassiodorus: Book XII, “Containing twenty eight letters written by Cassiodorus in his own name as praetorian praefect.” London: Henry Frowde, 1886.

Hoffmann, Richard C. “Economic Development and Aquatic Ecosystems in Medieval Europe.” American Historical Review 101 (June 1996): 631—69.

Holloway, Steven W. “Biblical Assyria and Other Anxieties in the British Empire.” Journal of Religion & Society 3 (2001): 1—19.

Homer. Odyssey. Translated by R. Fagles. London: Penguin, 1996.

Hooson, David J. M. “The Middle Volga. An Emerging Focal Region in the Soviet Union.” Geographical Journal 126 (December 1960): 180—90.

Horden, Peregrine, and N. Purcell. The Corrupting Sea: A Study of Mediterranean History. Oxford, UK: Blackwell Publishing, 2000.

Hoskins, Brian J., and K. I. Hodges. “New Perspectives on the Northern Hemisphere Winter Storm Tracks.” Journal of Atmospheric Science 59 (March 2002): 1041—61.

Huang, Ray. Taxation and Governmental Finance in Sixteenth-Century Ming China. Cambridge: Cambridge University Press, 1974.

Hughes, David M. “Whites and Water: How Euro-Africans Made Nature at Kariba Dam.” Journal of Southern African Studies 32 (March 2006): 823—38.

Hughes, J. Donald. Environmental Problems of the Greeks and the Romans. 2nd ed. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2014.

Hughes, J. Donald. “Sustainable Agriculture in Ancient Egypt.” Agricultural History 66 (Spring 1992): 12–22.

Hurst, Harold E. “Progress in the Study of the Hydrology of the Nile in the Last Twenty Years.” Geographical Journal 70 (November 1927): 440—58.

Hyam, Ronald. “The Geopolitical Origins of the Central African Federation: Britain, Rhodesia and South Africa, 1948–1953.” Historical Journal 30 (March 1987): 145—72.

Immerzeel, Walter W., L. P. H. van Beek, and M. F. P. Bierkens. “Climate Change Will Affect the Asian Water Towers.” Science 328 (June 2010): 1382—85.

International Hydropower Association (IHA). 2019 Hydropower Status Report: Sector Trends and Insights. London: International Hydropower Association, 2019.

Isenburg, Teresa. Acque e Stato: Energia, Bonigiche, Irrigazione in Italia fra 1930 e 1950. Milan: Franco Angeli Editore, 1981.

Israel, Jonathan L. The Dutch Republic: Its Rise, Greatness, and Fall, 1477–1806. Oxford, UK: Clarendon Press, 1995.

Jacobsen, Thorkild. “The Historian and the Sumerian Gods.” Journal of the American Oriental Society 114 (April – June 1994): 145—53.

Jacobsen, Thorkild, and R. M. Adams. “Salt and Silt in Ancient Mesopotamian Agriculture.” Science 128 (November 1958): 1251—58.

Janku, Andrea. “Drought and Famine in Northwest China: A Late Victorian Tragedy?” Journal of Chinese History 2 (July 2018): 373—91.

Jasny, Naum. “Soviet Agriculture and the Fourth Five-Year Plan.” Russian Review 8 (April 1949): 135—41.

Jeal, Tim. Explorers of the Nile: The Triumph and Tragedy of a Great Victorian Adventure. New Haven, CT: Yale University Press, 2011.

Jerome, Saint. “Letter 127, to Principia.” In Nicene and Post-Nicene Fathers, 2nd series, vol. 6, edited by P. Schaff and H. Wace, translated by W. H. Fremantle, 253—58. Buffalo, NY: Christian Literature Publishing Co., 1893.

Jia, Xin, G. Dong, H. Li, K. Brunson, F. Chen, M. Ma, H. Wang, C. An, and K. Zhang. “The Development of Agriculture and Its Impact on Cultural Expansion During the Late Neolithic in the Western Loess Plateau, China.” Holocene 23 (January 2013): 85–92.

Joffe, Alexander H. “The Rise of Secondary States in the Iron Age Levant.” Journal of the Economic and Social History of the Orient 45 (December 2002): 425—67.

Johnson, Douglas W. Topography and Strategy in the War. New York: Henry Holt, 1917.

Johnson, Ralph W. “Freedom of Navigation for International Rivers: What Does It Mean?” Michigan Law Review 62 (January 1964): 465—84.

Jones, A. H. M. “Capitatio and Iugatio.” Journal of Roman Studies 47 (November 1957) 88–94.

Jones, A. H. M. The Later Roman Empire, 284–602: A Social Economic and Administrative Survey. Vol. 2. Oxford: Oxford University Press, 1964.

Jones, Toby C. “America, Oil, and War in the Middle East.” Journal of American History 99 (June 2012): 208—18.

Jones, Toby C. “Rebellion on the Saudi Periphery: Modernity, Marginalization, and the Shi‘a Uprising of 1979.” International Journal of Middle East Studies 38 (May 2006): 213—33.

Jones, Toby C. “State of Nature: The Politics of Water in the Making of Saudi Arabia.” In Water on Sand: Environmental Histories of the Middle East and North Africa, edited by A. Mikhail, 231—50. Oxford: Oxford University Press, 2012.

Jonglei Investigation Team. “The Equatorial Nile Project and Its Effects in the Sudan.” Geographical Journal 119 (March 1953) 33–48.

Jordan, William C. “The Great Famine: 1315–1322 Revisited.” In Ecologies and Economies in Medieval and Early Modern Europe, edited by S. G. Bruce, 45–62. Leiden: Brill, 2010.

Josling, Tim, K. Anderson, A. Schmitz, and S. Tangermann. “Understanding International Trade in Agricultural Products: One Hundred Years of Contributions by Agricultural Economists.” American Journal of Agricultural Economics 92 (April 2010): 424—46.

Kaijser, Arne. “System Building from Below: Institutional Change in Dutch Water Control Systems.” Technology and Culture 43 (July 2002): 521—48.

Kandiyoti, Deniz, ed. The Cotton Sector in Central Asia Economic Policy and Development Challenges. London: School of Oriental and African Studies, 2005.

Kaniewski, David, E. Paulissen, E. Van Campo, H. Weiss, T. Otto, J. Bretschneider, and K. Van Lerbergher. “Late Second – Early First Millennium BC Abrupt Climate Changes in Coastal Syria and Their Possible Significance for the History of the Eastern Mediterranean.” Quaternary Research 74 (September 2010): 207—215

Kaniewski, David, E. Van Campo, K. Van Lerberghe, T. Boiy, K. Vansteenhuyse, G. Jans, K. Nys, H. Weiss, C. Morhange, T. Otto, and J. Bretschneider. “The Sea Peoples, from Cuneiform Tablets to Carbon Dating.” PLOS One 6 (June 2011): e20232.

Kaniewski, David, E. Van Campo, J. Guiot, S. Le Burel, T. Otto, and C. Baeteman. “Environmental Roots of the Late Bronze Age Crisis.” PLOS One 8 (August 2013): e71004.

Kaniewski, David, J. Guiot, and E. Van Campo. “Drought and Societal Collapse 3200 Years Ago in the Eastern Mediterranean: A Review.” WIREs Climate Change 6 (June/August 2015): 369—82.

Kaplan, Lawrence S. “The United States, Belgium, and the Congo Crisis of 1960.” Review of Politics 29 (April 1967): 239—56.

Kapuscinski, Ryszard. The Emperor. Translated by W. R. Brand and K. Mroczkowska-Brand. London: Penguin Books, 1983.

Kaufmann, Yehezkel. “The Bible and Mythological Polytheism.” Translated by Moshe Greenberg. Journal of Biblical Literature 70 (September 1951): 179—97.

Kay, Philip. Rome’s Economic Revolution. Oxford: Oxford University Press, 2014.

Keay, Simon. “The Port System of Imperial Rome” In Rome, Portus and the Mediterranean, edited by S. Keay, 33–67. London: Archaeological Monographs of the British School at Rome, 2012.

Kelly, P. M., D. A. Campbell, P. P. Micklin, and J. R. Tarrant. “Large-Scale Water Transfers in the USSR.” GeoJournal 7 (June 1983): 201—14.

Kemp, Barry J. Ancient Egypt: Anatomy of a Civilization. London: Routledge, 2006.

Kennett, Douglas J., and P. J. Kennett. “Early State Formation in Southern Mesopotamia: Sea Levels, Shorelines, and Climate Change.” Journal of Island & Coastal Archaeology 1 (2006): 67–99.

Kenyon, Paul. Dictatorland: The Men Who Stole Africa. London: Head of Zeus, 2018.

Kershaw, Ian. “The Great Famine and Agrarian Crisis in England, 1315–1322.” Past & Present 59 (May 1973): 3—50.

Kessler, David, and P. Temin. “The Organization of the Grain Trade in the Early Roman Empire.” Economic History Review 60 (May 2007): 313—32.

Keynes, John M. The Economic Consequences of the Peace. London: Harcourt, Brace and Howe, 1920.Keynes, John M. The End of Laissez-Faire. London: Hogarth Press, 1926.

Keynes, John M. The General Theory of Employment, Interest and Money. London: Macmillan, 1936.Kilmer, Anne D. “The Mesopotamian Concept of Overpopulation and Its Solution as Reflected in the Mythology.” Orientalia 41 (January 1972): 160—77.

Kitchens, Carl. “The Role of Publicly Provided Electricity in Economic Development: The Experience of the Tennessee Valley Authority, 1929–1955.” Journal of Economic History 74 (June 2014): 389–419.

Kitchens, Carl, and P. Fishback. “Flip the Switch: The Impact of the Rural Electrification Administration, 1935–1940.” Journal of Economic History 75 (December 2015): 1161—95.

Kletter, Raz. “Pots and Polities: Material Remains of Late Iron Age Judah in Relation to Its Political Borders.” Bulletin of the American Schools of Oriental Research 314 (May 1999): 19–54.

Kline, Patrick M., and E. Moretti. “Local Economic Development, Agglomeration Economies, and the Big Push: 100 Years of Evidence from the Tennessee Valley Authority.” NBER Working Paper 19293, National Bureau of Economic Research, 2013.

Knittl, Margaret A. “The Design for the Initial Drainage of the Great Level of the Fens: An Historical Whodunit in Three Parts.” Agriculture History Review 55 (June 2007): 23–50.

Koch, Alexander, C. Brierley, M. M. Maslin, and S. L. Lewis. “Earth System Impacts of the European Arrival and Great Dying in the Americas After 1492.” Quaternary Science Reviews 207 (March 2019): 13–36.

Koutsoyiannis, Demetris, N. Zarkadoulas, A. N. Angelakis, and G. Tchobanoglous. “Urban Water Management in Ancient Greece: Legacies and Lessons.” Journal of Water Resources Planning and Management 134 (January/February 2008): 45–54.

Kramnick, Isaac. “Editor’s Introduction.” In James Madison, Alexander Hamilton, and John Jay: The Federalist Papers, edited by Isaac Kramnick, 11–81. London: Penguin Classics, 1987.

Krasilnikoff, Jens A. “Irrigation as Innovation in Ancient Greek Agriculture.” World Archaeology 42 (January 2010): 108—21.

Kremer, Michael. “Population Growth and Technological Change: One Million B. C. to 1990.” Quarterly Journal of Economics 108 (August 1993): 681–716.

Kristiansen, Kristian, and T. B. Larsson. The Rise of Bronze Age Society: Travels, Transmissions and Transformations. Cambridge: Cambridge University Press, 2005.

Kristiansen, Kristian, and P. Suchowska-Ducke. “Connected Histories: The Dynamics of Bronze Age Interaction and Trade, 1500–1100 BC.” Proceedings of the Prehistoric Society 81 (December 2015): 361—92.

Kueh, Y. Y. Agricultural Instability in China, 1931–1990: Weather, Technology, and Institutions. Oxford: Clarendon Press, 1995.

Kummu, Matti, H. de Moel, P. J. Ward, and O. Varis. “How Close Do We Live to Water? A Global Analysis of Population Distance to Freshwater Bodies.” PLOS One 6 (June 2011): 1—13.

Lamb, Hubert H. Climate, History, and the Modern World. New York: Routledge, 1995.

Lambeck, Kurt, H. Rouby, A. Purcell, Y. Sun, and M. Sambridge. “Sea Level and Global Ice Volumes from the Last Glacial Maximum to the Holocene.” Proceedings of the National Academy of Sciences 111 (October 2014): 296–303.

Lambertenghi, Giulio P. “Codex Diplomaticus Longobardiae.” In Monumenta Historiae Patriae, Tome XIII. Torino: Regio Typographeo, 1873: 17–18.

Lambrick, Hugh T. “The Indus Flood-Plain and the ‘Indus’ Civilization.” Geographical Journal 133 (December 1967): 483—95.

Laster, Richard, D. Aronowski, and D. Livney. “Water in the Jewish Legal Tradition.” In The Evolution of the Law and Politics of Water, edited by J. W. Dellapenna and J. Gupta, 53–66. Dordrecht, Netherlands: Springer, 2009.

Lattimore, Owen. “Origins of the Great Wall of China: A Frontier Concept in Theory and Practice.” Geographical Review 27 (October 1937): 529—49.

Lau, K. – M., G. J. Yang, and S. H. Shen. “Seasonal and Intraseasonal Climatology of Summer Monsoon Rainfall over East Asia.” Monthly Weather Review 116 (1988): 18–37.

Lau, William K. M. and K. – M. Kim. “The 2010 Pakistan Flood and Russian Heat Wave: Teleconnection of Hydrometeorological Extremes.” Journal of Hydrometeorology 13 (February 2012): 392–403.

Lebergott, Stanley. “Annual Estimates of Unemployment in the United States, 1900–1954.” In The Measurement and Behavior of Unemployment, 211—42. Universities-National Bureau, 1957.

Lenin, Vladimir I. “Our Foreign and Domestic Position and Party Tasks.” In Lenin’s Collected Works, vol. 31, edited by J. Katzer, 408—26. Moscow: Progress Publishers, 1965.

Lenin, Vladimir I. “The State and Revolution: The Marxist Theory of the State and the Tasks of the Proletariat in the Revolution.” In Lenin’s Collected Works, vol. 25, edited by S. Apresyan and J. Riordan, 381–492. Moscow: Progress Publishers, 1965.

Lenin, Vladimir I. “What Is to Be Done?” In Lenin’s Collected Works, vol. 5, edited by V. Jerome, 347–530. Moscow: Progress Publishers, 1961.

Lev-Yadun, Simcha, A. Gopher, S. Abbo. “The Cradle of Agriculture.” Science 288 (June 2000): 1602—3.

Lewis, W. Arthur. “Economic Development with Unlimited Supply of Labour.” Manchester School 22 (May 1954): 139—91.

Lewit, Tamara. “ ‘Vanishing Villas’: What Happened to Élite Rural Habitation in the West in the 5th— 6th C?” Journal of Roman Archeology 16 (2003): 260—74.

Li, Wei, and D. T. Yang. “The Great Leap Forward: Anatomy of a Central Planning Disaster.” Journal of Political Economy 113 (August 2005): 840—77.

Libecap, Gary D., and Z. K. Hansen. “ ‘Rain Follows the Plow’ and Dryfarming Doctrine: The Climate Information Problem and Homestead Failure in the Upper Great Plains, 1890–1925.” NBER Historical Working Paper No. 127, 2000.

Liebman, Alex. “Trickle-down Hegemony? China’s ‘Peaceful Rise’ and Dam Building on the Mekong.” Contemporary Southeast Asia 27 (August 2005): 281–304.

Lilienthal, David E. “Another Korea in the Making?” Collier’s, August 4, 1951.

Lilienthal, David E. The Journals of David E. Lilienthal, vol. 6. New York: Harper & Row, 1976.Lilienthal, David E. TVA: Democracy on the March. New York: Harper & Brothers, 1944.

Lin, Justin Y. New Structural Economics: A Framework for Rethinking Development Policy. Washington, DC: World Bank Press, 2012.

Lintott, Andrew. The Constitution of the Roman Republic. Oxford: Oxford University Press, 1999.

Lionello, Piero, F. Abrantes, L. Congedi, F. Dulac, M. Gacic, D. Gomis, C. Goodess, H. Hoff, H. Kutiel, J. Luterbacher, S. Planton, M. Reale, K. Schröder, M. V. Struglia, A. Toretino, M. Tsimplis, U. Ulbrich, and E. Xoplaki. “Introduction: Mediterranean Climate – Background Information.” In The Climate of the Mediterranean Region: From the Past to the Future, edited by P. Lionello. London: Springer, 2012: xxxv – xc.

Lippman, Thomas W. “The Day FDR Met Saudi Arabia’s Ibn Saud.” The Link 38 (April – May 2005): 1—12.

Lipsey, Robert E. “U.S. Foreign Trade and the Balance of Payments, 1800–1913.” NBER Working Paper No. 4710, 1994.

Littlefield, Douglas R. “The Potomac Company: A Misadventure in Financing an Early American Internal Improvement Project.” Business History Review 58 (Winter 1984): 562—85.

Liu, Jianguo, and W. Yang. “Water Sustainability for China and Beyond.” Science 337 (August 2012): 649—50.

Liverani, Mario. The Ancient Near East: History, Society and Economy. London: Routledge, 2014.Liverani, Mario. Israel’s History and the History of Israel. Sheffield, UK: Equinox, 2005.

Liverani, Mario. Uruk, the First City. Sheffield, UK: Equinox, 2006.

Lohof, Bruce A. “Herbert Hoover, Spokesman of Humane Efficiency: The Mississippi Flood of 1927.” American Quarterly 22 (1970): 690–700.

Luce, Henry R. “The American Century.” Life, February 17, 1941.

Luciani, Giacomo. “Oil and Political Economy in the International Relations of the Middle East.” In International Relations of the Middle East, edited by L. Fawcett, 108—29. Oxford: Oxford University Press, 2016.

Luckenbill, Daniel D. The Annals of Sennacherib. Chicago: University of Chicago Press, 1924.MacDonald, Alan R., and J. McCallum. “The Evidence for Early Seventeenth-Century Climate from Scottish Ecclesiastical Records.” Environment and History 19 (November 2013): 487–509.

Macekura, Stephen. “The Point Four Program and U. S. International Development Policy.” Political Science Quarterly 128 (April 2013): 127—60.

MacGrady, Glenn J. “The Navigability Concept in the Civil and Common Law: Historical Development, Current Importance, and Some Doctrines That Don’t Hold Water.” Florida State University Law Review 3 (Fall 1975): 511–615.

Machiavelli, Niccolò. Discorsi sopra la prima Deca di Tito Livio. Edited by M. Martelli. Letteratura Italiana Einaudi, 1971.

Madison, James. The Papers of James Madison. Vol. 8, 10 March 1784—28 March 1786, edited by R. A. Rutland and W. M. E. Rachal. Chicago: University of Chicago Press, 1973.

Magee, Darrin L. “The Dragon Upstream: China’s Role in Lancang-Mekong Development.” In Politics and Development in a Transboundary Watershed, edited by J. Öjendal, S. Hansson, and S. Hellberg, 171—93. Dordrecht, Netherlands: Springer, 2011.

Major, John. “Who Wrote the Hay-Bunau-Varilla Convention?” Diplomatic History 8 (April 1984): 115—23.

Malara, Empio, and C. Coscarella. Milano & navigli: un parco lineare tra il Ticino e l’Adda. Milan: Di Baio Editore, 1990.

Malley, Shawn. “Layard Enterprise: Victorian Archaeology and Informal Imperialism in Mesopotamia.” International Journal of Middle East Studies 40 (November 2008): 623—46.

Mann, Michael. The Sources of Social Power. Vol. 1, A History of Power from the Beginning to AD 1760. Cambridge: Cambridge University Press, 2012.

Mansfield, Peter. A History of the Middle East. 4th ed. New York: Penguin Books, 2013.

Manville, Philip B. The Origins of Citizenship in Ancient Athens. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1990.

Mao Zedong. The Writings of Mao Zedong, 1949–1976. Vol. 2, January 1956–December 1957, edited by J. K. Leung and M. Y. M. Kau. New York: M. E. Sharpe, 1992.

Martius, Olivia, H. Sodemann, H. Joos, S. Pfahl, A. Winschall, M. Croci-Maspoli, M. Graf, E. Madonna, B. Mueller, S. Schemm, J. Sedláček, M. Sprenger, and H. Wernli. “The Role of Upper- Level Dynamics and Surface Processes for the Pakistan Flood of July 2010.” Quarterly Journal of the Royal Meteorological Society 139 (January 2013): 1780—97.

Marx, Karl. Capital. Vol. 1, translated by B. Fowkes. London: Penguin Classics, 1990.

Marx, Karl, and F. Engels. “Manifesto of the Communist Party.” In Marx/Engels Selected Works, Vol. 1, 98—137. Moscow: Progress Publishers, 1969.

Masters, Roger D. Machiavelli, Leonardo, and the Science of Power. Notre Dame, IN: University of Notre Dame Press, 1996.

Mathew, Sarah, and C. Perreault. “Behavioural Variation in 172 Small-Scale Societies Indicates That Social Learning Is the Main Mode of Human Adaptation.” Proceedings of the Royal Society B 282 (July 2015): 20150061.

Matthiesen, Toby. Sectarian Gulf: Bahrain, Saudi Arabia, and the Arab Spring That Wasn’t. Stanford, CA: Stanford Briefs, 2013.

Mavhunga, Clapperton C. “Energy, Industry, and Transport in South-Central Africa’s History.” Rachel Carson Center Perspectives 5 (2014): 9—18.

McCormick, Michael, U. Büntgen, M. A. Cane, E. R. Cook, K. Harper, P. Huybers, T. Litt, S. W. Manning, P. A. Mayewski, A. F. M. More, K. Nicolussi, and W. Tegel. “Climate Change During and After the Roman Empire: Reconstructing the Past from Scientific and Historical Evidence.” Journal of Interdisciplinary History 43 (Autumn 2012): 169–220.

McCormick, Michael, P. E. Dutton, and P. A. Mayewski. “Volcanoes and the Climate Forcing of Carolingian Europe, A.D. 750–950.” Speculum 82 (October 2007): 865—95.

McCullough, David. The Path Between the Seas: The Creation of the Panama Canal, 1870–1914. New York: Simon & Schuster, 1977.

McGerr, Michael. A Fierce Discontent: The Rise and Fall of the Progressive Movement in America, 1870–1920. Oxford: Oxford University Press, 2003.

McSweeney, Thomas J. “Magna Carta, Civil Law, and Canon Law.” In Magna Carta and the Rule of Law, edited by A. Martinez, D. B. Magraw Jr., and R. E. Brownell II, 281–309. American Bar Association, 2014.

Medina, Jose T. Relación que escribió Fr. Gaspar de Carvajal in Descubrimiento del Rio de Las Amazonas. Seville: E. Rasco, 1894.

Meggers, Betty J. “Environmental Limitation on the Development of Culture.” American Anthropologist 56 (October 1954): 801—24.

Melnikova-Raich, Sonia. “The Soviet Problem with Two ‘Unknowns’: How an American Architect and a Soviet Negotiator Jump-Started the Industrialization of Russia, Part I: Albert Kahn.” Journal of the Society for Industrial Archeology 36 (January 2010): 57–80.

Melnikova-Raich, Sonia. “The Soviet Problem with Two ‘Unknowns’: How an American Architect and a Soviet Negotiator Jump-Started the Industrialization of Russia, Part II: Saul Bron.” Journal of the Society for Industrial Archeology 37 (January 2011): 5—28.

Meng, Xin, N. Qian, and P. Yared. “The Institutional Causes of China’s Great Famine, 1959—61.” Review of Economic Studies 82 (April 2015): 1568–1611.

Merl, Stephan, and B. Templer. “Why Did the Attempt Under Stalin to Increase Agricultural Productivity Prove to Be Such a Fundamental Failure? On Blocking the Implementation of Progress in Agrarian Technology (1929–1941).” Cahiers du Monde Russe 57 (January 2016): 191–220.

Micklin, Philip P. “Desiccation of the Aral Sea: A Water Management Disaster in the Soviet Union.” Science 241 (September 1988): 1170—76.

Miescher, Stephan F., and D. Tsikata. “Hydro-power and the Promise of Modernity and Development in Ghana: Comparing the Akosombo and Bui Dam Projects.” Ghana Studies 12/13 (2009–2010): 15–53.

Migone, Gian Giacomo. The United States and Fascist Italy: The Rise of American Finance in Europe. Cambridge: Cambridge University Press, 2015.

Mill, John S. Memorandum of the Improvements in the Administration of India During the Last Thirty Years, and the Petition of the East-India Company to Parliament. London: W. H. Allen & Co., 1858.Mill, John S. Nature, the Utility of Religion, and Theism. London: Watts & Co., Rationalist Press, 1904.Miller, Barbara A., and R. B. Reidinger. Comprehensive River Development: The Tennessee River Valley Authority. Washington, DC: World Bank Technical Paper 416, 1998.

Ministero per la Costituente. Rapporto della Commissione Tecnica, Industria. Vol. 1. Rome: Istituto Poligrafico dello Stato, 1947.

Molle, Francois. “River-Basin Planning and Management: The Social Life of a Concept.” Geoforum 40 (May 2009): 484—94.

Montesquieu, Charles-Louis de Secondat. The Spirit of the Laws. Edited by A. M. Cohler, B. C. Miller, and H. S. Stone. Cambridge: Cambridge University Press, 1989.

Moore, Andy E., F. P. D. Cotterill, M. P. L. Main, and H. B. Williams. “The Zambezi River.” In Large Rivers: Geomorphology and Management, edited by A. Gupta, 311—32. Chichester, UK: John Wiley & Sons, 2007.

Moore, Benjamin J., P. J. Neiman, F. M. Ralph, and F. E. Barthold. “Physical Processes Associated with Heavy Flooding Rainfall in Nashville, Tennessee, and Vicinity During 1–2 May 2010: The Role of an Atmospheric River and Mesoscale Convective Systems.” Monthly Weather Review 140 (February 2012): 358—78.

More, Thomas. Utopia. Translated by D. Baker-Smith. London: Penguin Classics, 2012.

Mori, Giorgio. “Le guerre parallele. L’industria elettrica in Italia nel periodo della grande guerra (1914–1919).” Studi Storici 14 (April – June 1973): 292–372.

Morison, William S. “An Honorary Deme Decree and the Administration of a Palaistra in Kephissia.” Zeitschrift für Papyrologie und Epigraphik 131 (2000): 93–98.

Morris, Ian. “Economic Growth in Ancient Greece.” Journal of Institutional and Theoretical Economics 160 (December 2004): 709—42.

Muller, Wolfgang P. “The Recovery of Justinian’s Digest in the Middle Ages.” Bulletin of Medieval Canon Law 20 (1990): 1—29.

Murphy, Brian P. “ ‘A Very Convenient Instrument’: The Manhattan Company, Aaron Burr, and the Election of 1800.” William and Mary Quarterly 65 (April 2008): 233—66.

Needham, Joseph. Science and Civilization in China. Vol. 4, Physics and Physical Technology. Part III: Civil Engineering and Nautics. Cambridge: Cambridge University Press, 1971.

Nelson, Eric. “Republican Visions.” In The Oxford Handbook of Political Philosophy, edited by J. S. Dryzek, B. Honig, and A. Phillips, 193–210. Oxford: Oxford University Press, 2008.

Nesje, Atle, and S. O. Dahl. “The ‘Little Ice Age’—Only Temperature?” The Holocene 13 (January 2003): 139—45.

Neuse, Steven M. David E. Lilienthal: The Journey of an American Liberal. Knoxville: University of Tennessee Press, 1996.

Neuse, Steven M. “TVA at Age Fifty – Reflections and Retrospect.” Public Administration Review 43 (November/December 1983): 491—99.

Newfield, Timothy P. “A Cattle Panzootic in Early Fourteenth-Century Europe.” Agricultural History Review 57 (December 2009): 155—90.

Newfield, Timothy P. “The Climate Downturn of 536—50.” In The Palgrave Handbook of Climate History, edited by S. White, C. Pfister, and F. Mauelshagen, 447—93. London: Palgrave Macmillan, 2018.

Newfield, Timothy P. “Mysterious and Mortiferous Clouds: The Climate Cooling and Disease Burden of Late Antiquity.” In Environment and Society in the Long Late Antiquity, edited by A. Izdebski and M. Mulryan, 89—115. Leiden: Brill, 2019.

Niebling, William, J. Baker, L. Kasuri, S. Katz, and K. Smet. “Challenge and Response in the Mississippi River Basin.” Water Policy 16 (March 2014): 87—116.

Nitti, Francesco S. L’Italia all’alba del secolo XX: Discorsi ai giovani d’Italia. Torino: Casa Editrice Nazionale Roux e Varengo, 1901.

Nkrumah, Kwame. I Speak of Freedom: A Statement of African Ideology. London: William Heinemann Ltd., 1961.

North, Douglass C., and B. R. Weingast. “Constitutions and Commitments: The Evolution of Institutions, Governing Public Choice in Seventeenth Century England.” Journal of Economic History 49 (December 1989): 803–832.

Nunn, Patrick D., and N. J. Reid. “Aboriginal Memories of Inundation of the Australian Coast Dating from More Than 7,000 Years Ago.” Australian Geographer 47 (January 2016): 11–47.

Ó Gráda, Cormac. “Great Leap into Famine: A Review Essay.” Population and Development Review 37 (March 2011): 191–202.

Offer, Avner. The First World War: An Agrarian Interpretation. Oxford: Oxford University Press, 1991.Ogilvie, Sheilagh C. “Germany and the Seventeenth-Century Crisis.” Historical Journal 35 (June 1992): 417—41.

Paine, Thomas. Common Sense. London: Penguin Classics, 2012.

Palka, Eugene J. “A Geographic Overview of Panama.” In The Río Chagres, Panama: A Multidisciplinary Profile of a Tropical Watershed, edited by R. S. Harmon, 3—18. Amsterdam: Springer, 2005.

Parker, Charles H. Global Interactions in the Early Modern Age, 1400–1800. New York: Cambridge University Press, 2010.

Parker, Geoffrey. “Crisis and Catastrophe: The Global Crisis of the Seventeenth Century Reconsidered.” American Historical Review 113 (October 2008): 1053—79.

Parkinson, Richard B., trans. The Tale of Sinuhe and Other Ancient Egyptian Poems, 1940–1640 BC. Oxford: Oxford University Press, 1997.

Pavese, Claudio. Cento Anni di Energia: Centrale Bertini, 1898–1998. Milan: Edison, 1998.

Pederson, Neil, A. E. Hessl, N. Baatarbileg, K. J. Anchukaitis, and N. Di Cosmo. “Pluvials, Droughts, the Mongol Empire, and Modern Mongolia.” Proceedings of the National Academy of Sciences 111 (March 2014): 4375—79.

Penslar, Derek J. “Between Honor and Authenticity: Zionism as Theodor’s Life Project.” In On the Word of a Jew: Religion, Reliability, and the Dynamics of Trust, edited by N. Caputo and M. B. Hart, 276—96. Bloomington: Indiana University Press, 2019.

Perkins, Frances. The Roosevelt I Knew. New York: Viking Press, 1946.

Peterson, Maya. “US to USSR: American Experts, Irrigation, and Cotton in Soviet Central Asia, 1929—32.” Environmental History 21 (July 2016): 442—46.

Pini, Antonio I. “Classe Politica e Progettualità Urbana a Bologna nel XII e XIII secolo.” In Villes et sociétés urbaines au Moyen âge, edited by M. T. Caron, 25–27. Paris: Presses de l’Université de Paris Sorbonee, 1994.

Pisani, Donald J. “State vs. Nation: Federal Reclamation and Water Rights in the Progressive Era.” Pacific Historical Review 51 (August 1982): 265—82.

Pisani, Donald J. Water and American Government: The Reclamation Bureau, National Water Policy and the West, 1902–1935. Berkeley: University of California Press, 2002.

Pitts, Lynn F. “Relations Between Rome and the German ‘Kings’ on the Middle Danube in the First to Fourth Centuries A. D.” Journal of Roman Studies 79 (November 1989): 45–58.

Plato. The Laws. Translated by T. J. Saunders. London: Penguin Classics, 1975.Plato. The Republic. Translated by D. Lee. London: Penguin Classics, 1987.

Pnevmatikos, John D., and B. D. Katsoulis, 2006. “The Changing Rainfall Regime in Greece and Its Impact on Climatological Means.” Meteorological Applications 13 (December 2006): 331—45.

Pohl, J. Otto. “A Caste of Helot Labourers: Special Settlers and the Cultivation of Cotton in Soviet Central Asia: 1944–1956.” In The Cotton Sector in Central Asia Economic Policy and Development Challenges: Proceedings of a Conference held at SOAS University of London, 3–4 November 2005, edited by Deniz Kandiyoti, 12–28. London: School of Oriental and African Studies (SOAS), 2007.

Polastro, Riccardo, A. Nagrah, N. Steen, and F. Zafar. Inter-Agency Real Time Evaluation of the Humanitarian Response to Pakistan’s 2010 Flood Crisis. Dara Report, 2011.

Polybius. The Histories. Translated by R. Waterfield. Oxford: Oxford University Press, 2010.

Popescu, Adina. “Casting Bread upon the Waters: American Farming and the International Wheat Market, 1880–1920.” PhD diss., Columbia University, New York, 2014.

Porisini, Giorgio. “Le bonifiche nella politica economica dei governi Cairoli e Depretis.” Studi Storici 15 (July – September 1974): 589–623.

Portmann, Robert W., S. Solomon, and G. C. Hegerl. “Spatial and Seasonal Patterns in Climate Change, Temperatures, and Precipitation Across the United States.” Proceedings of the National Academy of Sciences 106 (April 2009): 7324—29.

Potter, David S. The Roman Empire at Bay, AD 180–395. London: Routledge, 2014.

Pournelle, Jennifer. “Marshland of Cities: Deltaic Landscapes and the Evolution of Early Mesopotamian Civilization.” PhD diss., University of California, San Diego, 2003.

Powell, John W. Report on the Lands of the Arid Region of the United States with a More Detailed Account of the Lands of Utah. 2nd ed. Washington, DC: Government Printing Office, 1879.

Preti, Domenico. “La politica agraria del fascismo: Note introduttive.” Studi Storici 14 (October— December 1973): 802—69.

Prishchepov, Alexander V., V. C. Radeloff, M. Baumann, T. Kuemmerle, and D. Müller. “Effects of Institutional Changes on Land Use: Agricultural Land Abandonment During the Transition from State-Command to Market-Driven Economies in Post-Soviet Eastern Europe.” Environmental Research Letters 7 (June 2012): 024021.

Procopius. History of the Wars, Books I and II. Translated by H. B. Dewing. London: William Heinemann, 1914.

Purzycki, Benjamin G., C. Apicella, Q. D. Atkinson, E. Cohen, R. A. McNamara, A. Willard, D. Xygalatas, A. Norenzayan, and J. Henrich. “Moralistic Gods, Supernatural Punishment and the Expansion of Human Sociality.” Nature 530 (February 2016): 327—30.

Putnam, Aaron E., D. E. Putnam, L. Andreu-Hayles, E. R. Cook, J. G. Palmer, E. H. Clark, C. Wang, F. Chen, G. H. Denton, D. P. Boyle, S. D. Bassett, S. D. Birkel, J. Martin-Fernandez, I. Hajdas, J. Southon, C. B. Garner, H. Cheng, and W. S. Broecker. “Little Ice Age Wetting of Interior Asian Deserts and the Rise of the Mongol Empire.” Quaternary Science Reviews 131 (January 2016): 33–50.

Quilici Gigli, Stefania. “Su alcuni segni dell’antico paesaggio agrario presso Roma.” Quaderni del Centro di studio per l’archeologia Etrusco-Italica 14 (1987): 152—66.

Racine, Pierre. “Poteri medievali e percorsi fluviali nell’Italia padana.” Quaderni storici 21 (April 1986): 9—32.

Radivojević, Miljana, B. W. Roberts, E. Pernicka, Z. Stos-Gale, M. Martinón-Torres, T. Rehren, P. Bray, D. Brandherm, J. Ling, J. Mei, H. Vandkilde, K. Kristiansen, S. J. Shennan, and C. Broodbank. “The Provenance, Use, and Circulation of Metals in the European Bronze Age: The State of Debate.” Journal of Archaeological Research 27 (June 2019): 131—85.

Ralph, F. Martin, and M. D. Dettinger. “Storms, Floods, and the Science of Atmospheric Rivers.” EOS 92 (August 2011): 265—72.

Rawlinson, George. A Memoir of Major-General Sir Henry Creswicke Rawlinson. London: Longmans Green and Co., 1898.

Rawlinson, Henry C. “Memoir on the Babylonian and Assyrian Inscriptions.” Journal of the Royal Asiatic Society of Great Britain and Ireland 14 (1851): i – civ, 1—16.

Reader, John. Africa: A Biography of a Continent. New York: Vintage Books, 1999.

Reberschak, Maurizio. “Una storia del ‘genio italiano’: il Grande Vajont.” In Il Grande Vajont, edited by M. Reberschak. Verona: Cierre Edizioni, 2003.

Reimer, Michael. “The King-Crane Commission at the Juncture of Politics and Historiography.” Critique: Critical Middle Eastern Studies 15 (Summer 2006): 129—50.

Reinhold, Meyer. Marcus Agrippa: A Biography. New York: W. F. Humphrey Press, Geneva, 1933.Reuss, Martin. “Is It Time to Resurrect the Harvard Water Program?” Journal of Water Resources Planning and Management 129 (September 2003): 357—60.

Revelle, Roger. “Mission to the Indus.” New Scientist 17 (February 1963): 340—42.

Revelle, Roger. “Oceanography, Population Resources and the World; Roger Randall Dougan Revelle, Director of Scripps Institution of Oceanography, 1951–1964,” an oral history conducted in 1984 by Sarah Sharp, University of California, Regional Oral History Office, Bancroft Library. Berkeley: University of California Press, 1988.

Rey, Sébastien. For the Gods of Girsu: City-State Formation in Ancient Sumer. Oxford, UK: Archaeopress, 2016.

Richard, Carl J. The Founders and the Classics: Greece, Rome, and the American Enlightenment. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1994.

Richards, John F. “The Indian Empire and Peasant Production of Opium in the Nineteenth Century.” Modern Asian Studies 15 (February 1981): 59–82.

Richerson, Peter J., and R. Boyd. “Cultural Inheritance and Evolutionary Ecology.” In Evolutionary Ecology and Human Behavior, edited by E. A. Smith and B. Winterhalder, 61–92. New York: Aldine de Gruyter, 1992.

Richter, Bernd S. “Nature Mastered by Man: Ideology and Water in the Soviet Union.” Environment and History 3 (February 1997): 69–96.

Rinaldi, Rossella. “Il Fiume Mobile. Il Po Mantovano tra monaci-signori, vescovi cittadini e comunità (secoli XI–XII).” In Il Paesaggio Mantovano nelle trace materiali, nelle lettere e nelle arti, edited by E. Camerlenghi, V. Rebonato, and S. Tammaccaro, 113—31. Florence: Leo S. Olschki Editore, 2005.

Ritvo, Harriet. The Dawn of Green: Manchester, Thirlmere, and Modern Environmentalism. Chicago: University of Chicago Press, 2009.

Roberts, Clayton. “The Earl of Bedford and the Coming of the English Revolution.” Journal of Modern History 49 (1977): 600—16.

Robinson, Sherman, K. Strzepek, M. El-Said, and H. Lofgren. “The High Dam at Aswan.” In Indirect Economic Impacts of Dams: Case Studies from India, Egypt and Brazil, edited by R. Bhatia, Rita Cestti, M. Scatasta, and R. P. S. Malik. New Delhi: Academic Foundation, 2008.

Rodes, Robert E., Jr. “The Canon Law as a Legal System – Function, Obligation, and Sanction.” Natural Law Forum, Paper 82, 1964.

Rodwell, Mark J., and B. J. Hoskins. “Monsoons and the Dynamics of Deserts.” Journal of the Royal Meteorological Society 122 (July 1996): 1385–1404.

Rogers, Peter. America’s Water: Federal Roles and Responsibilities. Cambridge, MA: MIT Press, 1993.Roosevelt, Theodore. “Message from the President of the United States, Transmitting a Preliminary Report of the Inland Waterways Commission.” In Preliminary Report of the Inland Waterways Commission, iii – v. Washington, DC: Government Printing Office, 1908.

Rosenblith, Judy, ed. Jerry Wiesner: Scientist, Statesman, Humanist – Memories and Memoirs. Cambridge, MA: MIT Press, 2003.

Rothman, Mitchell S. “Studying the Development of Complex Society: Mesopotamia in the Late Fifth and Fourth Millennia BC.” Journal of Archaeological Research 12 (January 2004): 75—119.

Rowen, Herbert H., ed. The Low Countries in Early Modern Times. New York: Palgrave Macmillan, 1972.

Rowland, Kate M. “The Mount Vernon Convention.” Pennsylvania Magazine of History and Biography 11 (January 1888): 410—25.

Sallust, 2007. Catiline’s War, The Jugurthine War, Histories. Translated by A. J. Woodman. London: Penguin Classics, 2007.

Salman, Salman M. A. “The Baglihar Difference and Its Resolution Process – a Triumph for the Indus Waters Treaty?” Water Policy 10 (2008): 105—17.

Salman, Salman M. A. “The Helsinki Rules, the UN Watercourses Convention and the Berlin Rules: Perspectives on International Water Law.” Water Resources Development 23 (2007): 625—40.

Salvemini, Gaetano. “Can Italy Live at Home?” Foreign Affairs 14 (1936): 243—58.

Salvemini, Gaetano. Le origini del fascismo in Italia: Lezioni di Harvard. Universale Economica Feltrinelli, 2015.

Salzman, James. Drinking Water: A History. New York: Harry N. Abrams, 2017.

Salzman, Michele R. “Apocalypse Then? Jerome and the Fall of Rome in 410.” In Maxima Debetur Magistro Reverentia. Essays on Rome and the Roman Tradition in Honor of Russell T. Scott. Edited by P. B. Harvey, Jr., and C. Conybeare, 175—92. Biblioteca di Athenaeum, 54 (2009).

Samson, Fred B., F. L. Knopf, and W. R. Ostlie. “Great Plains Ecosystems: Past, Present, and Future.” Wildlife Society Bulletin 32 (March 2004): 6—15.

Sapelli, Giulio. Storia Economica Contemporanea. Milan: Bruno Mondadori Editore, 2008.

Scarritt, James R., and S. M. Nkiwane. “Friends, Neighbors, and Former Enemies: The Evolution of Zambia-Zimbabwe Relations in a Changing Regional Context.” Africa Today 43 (January – March 1996): 7—31.

Schiffrin, Harold Z. Sun Yat-sen and the Origins of the Chinese Revolution. Berkeley: University of California Press, 1968.

Schneider, Tapio, P. A. O’Gorman, and X. J. Levine. “Water Vapor and the Dynamics of Climate Changes.” Reviews of Geophysics 48 (July 2010): RG3001.

Schramm, Gunter. “The Effects of Low-Cost Hydro Power on Industrial Location.” Canadian Journal of Economics 2 (May 1969): 210—29.

Schwartz, Joel. “Illuminating Charles Darwin’s Morality: Slavery, Humanity’s Origin and Unity, and Darwin’s Evolutionary Theory.” Evolution: Education and Outreach 2 (April 2009): 334—37.

Scott, James C. Seeing like a State: How Certain Schemes to Improve the Human Condition Have Failed. New Haven, CT: Yale University Press, 1999.

Scott, Samuel P. The Civil Law. Cincinnati: Central Trust Co., 1932.

Scott, William H. “Demythologizing the Papal Bull ‘Inter Caetera.’ ” Philippine Studies 35 (1987): 348—56.

Sekhar, C. S. C. “Surge in World Wheat Prices: Learning from the Past.” Economic and Political Weekly 43 (May 2008): 12–14.

Severnini, Edson R. The Power of Hydroelectric Dams: Agglomeration Spillovers. Germany: IZA Discussion Paper No. 8082, 2014.

Shaw, Denis J. B. “Mastering Nature Through Science: Soviet Geographers and the Great Stalin Plan for the Transformation of Nature, 1948—53.” Slavonic and East European Review 93 (January 2015): 120—46.

Shokr, Ahmad. “Hydropolitics, Economy, and the Aswan High Dam in Mid-Century Egypt.” Arab Studies Journal 17 (Spring 2009): 9—31.

Showers, Kate B. “Beyond Mega on a Mega Continent: Grand Inga on Central Africa’s Congo River.” In Engineering Earth, edited by S. D. Brunn, 1651—79. Springer Science and Business Media, 2011.Sial, Safdar, 2014. “The China-Pakistan Economic Corridor: An Assessment of Potential Threats and Constraints.” Conflict and Peace Studies, Pak Institute for Peace Studies 6 (December 2014): 11–40.

Sima Qian. The First Emperor. Translated by R. Dawson. Oxford: Oxford World’s Classics, 1994.Singer, Itamar, 2000. “New Evidence on the End of the Hittite Empire.” In The Sea Peoples and Their Worlds: A Reassessment. Edited by E. D. Oren, 21–33. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2000.

Skinner, Quentin. The Foundations of Modern Political Thought. Cambridge: Cambridge University Press, 1978.

Skinner, Quentin. “Machiavelli’s Discorsi and the Pre-humanist Origins of Republican Ideas.” In Machiavelli and Republicanism, edited by G. Bock, Q. Skinner, and M. Viroli, 121—43. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.

Smil, Vaclav. Energy and Civilization: A History. Cambridge, MA: MIT Press, 2017.

Smil, Vaclav. “Energy in the Twentieth Century: Resources, Conversions, Costs, Uses, and Consequences.” Annual Review of Energy and the Environment 25 (November 2000): 21–51.

Smith, Adam. The Wealth of Nations, Books I–III. London: Penguin Classics, 1999.

Smith, Carl. City Water, City Life: Water and the Infrastructure of Ideas in Urbanizing Philadelphia, Boston, and Chicago. Chicago: Chicago University Press, 2013.

Smith, George O. World Atlas of Commercial Geology. Part II: Water Power of the World. Washington, DC: Department of the Interior, U. S. Geological Survey, 1921.

Smith, Vernon L. “The Primitive Hunter Culture, Pleistocene Extinction, and the Rise of Agriculture.” Journal of Political Economy 83 (August 1975): 727—55.

Smolinski, Leon. “The Scale of Soviet Industrial Establishments.” American Economic Review 52 (May 1962): 138—48.

Snarey, John. “The Natural Environment’s Impact upon Religious Ethics: A Cross-Cultural Study.” Journal for the Scientific Study of Religion 35 (June 1996): 85–96.

Sneddon, Christopher. Concrete Revolution: Large Dams, Cold War Geopolitics, and the US Bureau of Reclamation. Chicago: University of Chicago Press, 2015.

Snir, Ainit, D. Nadel, I. Groman-Yaroslavski, Y. Melamed, M. Sternberg, O. Bar-Yosef, and E. Weiss. “The Origin of Cultivation and Proto-Weeds, Long Before Neolithic Farming.” PLOS One 10 (July 2015): e0131422.

Snow, John. On the Mode of Communication of Cholera. London: John Churchill, Princes Street, 1849.Snowden, Frank M. The Conquest of Malaria: Italy, 1900–1962. New Haven, CT: Yale University Press, 2006.

Squatriti, Paolo. Water and Society in Early Medieval Italy, AD 400—1000. Cambridge: Cambridge University Press, 1998.

Stanković, Emilija. “Diocletian’s Military Reforms.” Acta Univ. Sapientiae, Legal Studies 1 (2012): 129—41.

Sternberg, Troy. “Chinese Drought, Wheat, and the Egyptian Uprising: How a Localized Hazard Became Globalized.” In The Arab Spring and Climate Change: A Climate and Security Correlations Series, edited by C. E. Werrell and F. Femia, 7—14. Washington, DC: Stimson Center for American Progress, 2013.

Straub, Stéphane, C. Vellutini, and M. Warlters. Infrastructure and Economic Growth in East Asia. World Bank, Policy Research Paper No. 4589, 2008.

Subcommittee of the Committee on Appropriations. Special Hearing, July 22, 2010—Washington, DC. Testimony Concerning Lessons from the 2010 Tennessee Flood. Washington, DC: U. S. Senate, 111th Congress, 2nd Session, 2011.

Sun, Jimin. “Provenance of Loess Material and Formation of Loess Deposits on the Chinese Loess Plateau.” Earth and Planetary Science Letters 203 (2002): 845—59.

Sun Yat-sen. The International Development of China. Shanghai: Commercial Press, 1920.

Taboulet, Georges. “Aux origines du canal de Suez. Le conflit entre F. de Lesseps et les Saint-Simoniens (1 re-partie).” Revue Historique 240 (1968): 89—114.

Taddese, Girma, K. Sonder, and D. Peden. “The Water of the Awash River Basin a Future Challenge to Ethiopia.” International Livestock Research Institute/International Water Management Institute Working Paper, 2004.

Tanzi, Vito, and L. Schuknecht. Public Spending in the 20th Century: A Global Perspective. Cambridge: Cambridge University Press, 2000.

Teichmann, Christian. “Canals, Cotton, and the Limits of De-colonization in Soviet Uzbekistan, 1924–1941.” Central Asian Survey 26 (May 2008): 499–519.

Temin, Peter. “The Economy of the Early Roman Empire.” Journal of Economic Perspectives 20 (Winter 2006): 133—51.

Temporelli, Giorgio, and N. Cassinelli. Gli acquedotti genovesi. Milan: Franco Angeli/Fondazione Famga, 2007.

Thomas, Harold A., Jr. “Roger Revelle: President-Elect, 1973.” Science 179 (February 1973): 818—20.

Thomas, Robert, and A. Wilson. “Water Supply for Roman Farms in Latium and South Etruria.” Papers of the British School at Rome 62 (November 1994): 139—96.

Thornton, Archibald P. “British Policy in Persia, 1858–1890. I.” English Historical Review 69 (October 1954): 554—79.

Thucydides. The Peloponnesian Wars. Translated by M. Hammonds. Oxford, UK: Oxford World’s Classics, 2009.

Tignor, Robert L. W. Arthur Lewis and the Birth of Development Economics. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2006.

Tischler, Julia. Light and Power for a Multiracial Nation: The Kariba Dam Scheme in the Central African Federation. London: Palgrave Macmillan, 2013.

Tolmazin, David. “Recent Changes in Soviet Water Management: Turnabout of the ‘Project of the Century.’ ” GeoJournal 15 (October 1987): 243—58.

Torelli, Pietro. Regesta Chartarum Italiae. Vol. 1, Regesto Mantovano. Rome: Loescher & Co., 1914.Totman, Conrad. Early Modern Japan. Berkeley: University of California Press, 1993.

Trenberth, Kevin E., and J. T. Fasullo. “Climate Extremes and Climate Change: The Russian Heat Wave and Other Climate Extremes of 2010.” Journal of Geophysical Research 117 (September 2012): D17103.

Trew, Alex. Infrastructure Finance and Industrial Takeoff in England. SIRE Discussion Papers 2010—25, Scottish Institute for Research in Economics (SIRE), 2010.

Tsomondo, Micah S. “From Pan-Africanism to Socialism: The Modernization of an African Liberation Ideology.” Ufahamu: A Journal of African Studies 6 (1975): 39–46.

Twain, Mark. Life on the Mississippi. New York: Harper and Brothers Publishers, 1917.

Twitchell, Karl S. Saudi Arabia with an Account of the Development of Its Natural Resources. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1974.

Ulbrich, Uwe, P. Lionello, D. Belušić, J. Jacobeit, P. Knippertz, G. Kuglitsch, G. C. Leckebusch, J. Luterbacher, M. Maugeri, P. Maheras, K. M. Nissen, V. Pavan, J. G. Pinto, H. Saaroni, S. Seubert, A. Toreti, E. Xoplaki, and B. Ziv. “Climate of the Mediterranean: Synoptic Patterns, Temperature, Precipitation, Winds and Their Extremes.” In The Climate of the Mediterranean Region: From the Past to the Future, edited by P. Lionello, 301—46. London: Springer, 2012.

U. S. Army Corps of Engineers. Cumberland and Duck River Basins: May 2010 Post Flood Technical Report. Nashville, TN: USACE Nashville District, February 15, 2012.

Valla, François R., H. Khalaily, N. Samuelian, and F. Bocquentin. “What Happened in the Final Natufian?” Journal of the Israel Prehistoric Society 40 (2010): 131—48.

van Bath, B. H. Slicher. Agrarian History of Western Europe, A.D. 500—1850. London: Arnold, 1963.Van Ingen, William B. “The Making of a Series of Murals at Panama.” Art World 3 (October 1917): 17–19.

van Steenbergen, Frank, and W. Oliemans. “A Review of Policies in Groundwater Management in Pakistan, 1950–2000.” Water Policy 4 (January 2002): 323—44.

Verhulst, Adriaan. The Carolingian Economy. Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

Vials, Chris. “The Popular Front in the American Century: ‘Life’ Magazine, Margaret Bourke-White, and Consumer Realism, 1936–1941.” American Periodicals 16 (March 2006): 74—102.

Vincent, Carol H., L. A. Hanson, and L. F. Bermejo. Federal Land Ownership: Overview and Data. Washington, DC: Congressional Research Service, 2020.

Vitalis, Robert. “The ‘New Deal’ in Egypt: The Rise of Anglo-American Commercial Competition in World War II and the Fall of Neocolonialism.” Diplomatic History 20 (April 1996): 211—39.

Viviroli, Daniel, R. Weingartner, and B. Messerli. “Assessing the Hydrological Significance of the World’s Mountains.” Mountain Research and Development 23 (February 2003): 32–40.

Walder, Andrew G. Review of The Science of Society: Toward an Understanding of the Life and Work of Karl August Wittfogel, by G. L. Ulmen. Journal of Asian Studies 39 (May 1980): 535—38.

Wallimann, Isidor, H. Rosenbaum, N. Tatsis, and G. Zito. “Misreading Weber: The Concept of ‘Macht.’ ” Sociology 14 (May 1980): 261—75.

Wang, Kaicun, and R. E. Dickinson. “A Review of Global Terrestrial Evapotranspiration: Observation, Modeling, Climatology, and Climatic Variability.” Reviews of Geophysics 50 (May 2012): 1—54.

Wanner, Heinz, L. Mercolli, M. Grosjean, and S. P. Ritz. “Holocene Climate Variability and Change: A Data-Based Review.” Journal of the Geological Society 172 (March 2015): 254—63.

Warner, John M., and J. T. Scott. “Sin City: Augustine and Machiavelli’s Reordering of Rome.” Journal of Politics 73 (July 2011): 857—71.

Waterbury, John. The Egypt of Nasser and Sadat: The Political Economy of Two Regimes. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1983.

Webster, Peter J., V. E. Toma, and H. – M. Kim, 2011. “Were the 2010 Pakistan Floods Predictable?” Geophysical Research Letters 38 (February 2011): L04806.

Weiss, Barry. “The Decline of Late Bronze Age Civilization as a Possible Response to Climatic Change.” Climatic Change 4 (June 1982): 173—98.

Weiss, Harvey. “4.2 ka BP Megadrought and the Akkadian Collapse.” In Megadrought and Collapse. From Early Agriculture to Angkor, edited by H. Weiss, 93—159. Oxford: Oxford University Press, 2017.

Weiss, Harvey, M. – A. Courty, W. Wetterstrom, F. Guichard, L. Senior, R. Meadow, and A. Curnow. “The Genesis and Collapse of Third Millennium North Mesopotamian Civilization.” Science 261 (August 1993): 995—1004.

Weiss, Harvey. “Megadrought, Collapse, and Causality.” In Megadroughts and Collapse: From Early Agriculture to Angkor, edited by H. Weiss, 1—31. Oxford: Oxford University Press, 2017.

Weithman, Paul. “Augustine’s Political Philosophy.” In The Cambridge Companion to Augustine, edited by E. Stump and N. Kretzmann, 234—52. Cambridge: Cambridge University Press, 2006.

Wells, Audrey. The Political Thought of Sun Yat-sen: Development and Impact. New York: Palgrave Macmillan, 2001.

Wells, Herbert G. The War That Will End War. New York: Duffield & Company, 1914.

Wells, Peter S. “Creating an Imperial Frontier: Archaeology of the Formation of Rome’s Danube Borderland.” Journal of Archaeological Research 13 (March 2005): 49–88.

Welton, George. The Impact of Russia’s 2010 Grain Export Ban. Oxfam Research Report, 2011.

Westenholz, Aage. “The Old Akkadian Period: History and Culture.” In Mesopotamien: Akkade-Zeit und Ur III-Zeit, edited by W. Sallaberger and A. Westenholz, 17—117. Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 1999.

Westenholz, Joan G. Legends of the Kings of Akkade: The Texts. Winona Lake, IN: Eisenbrauns, 1997.Westermann, Andrea, 2015. “Geology and World Politics: Mineral Resource Appraisals as Tools of Geopolitical Calculation, 1919–1939.” Historical Social Research 40 (2015): 151—73.White, Gilbert F. “The Mekong River Plan.” Scientific American 208 (April 1963): 49–59.

Wickham, Chris. Framing the Early Middle Ages: Europe and the Mediterranean, 400–800. Oxford: Oxford University Press, 2005.

Wickham, Chris. The Inheritance of Rome. Illuminating the Dark Ages, 400—1000. New York: Viking, 2009.

Wickham, Chris. Sleepwalking into a New World. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2015.Widell, Magnus, C. Hritz, J. A. Ur, and T. J. Wilkinson. “Land Use of the Model Communities.” In Models of Mesopotamian Landscapes, edited by T. J. Wilkinson, M. Gibson, and M. Widell, 66–73. Oxford, UK: BAR International Series 2442, 2013.

Wijffels, Alain. “Flanders and the Scheldt Question: A Mirror of the Law of International Relations and Its Actors.” Sartoniana 15 (2002): 213—80.

Wilkinson, T. J. “Hydraulic Landscapes and Irrigation Systems of Sumer.” In The Sumerian World, edited by H. Crawford, 33–54. New York: Routledge, 2013.

Wilkinson, T. J., J. A. Ur, and C. Hritz. “Settlement Archaeology of Mesopotamia.” In Models of Mesopotamian Landscapes, edited by T. J. Wilkinson, M. Gibson, and M. Widell, 34–55. Oxford, UK: BAR International Series 2442, 2013.

Williams, Geoffrey J. “The Changing Electrical Power Industry of the Middle Zambezi Valley.” Geography 69 (June 1984): 257—61.

Williams, Stephen. Diocletian and the Roman Recovery. New York: Routledge, 1997.

Willis, Katherine J., L. Gillson, and T. M. Brncic. “How ‘Virgin’ is the Virgin Rainforest?” Science 304 (April 2004): 402—3.

Wilson, Andrew. “Machines, Power and the Ancient Economy.” Journal of Roman Studies 92 (November 2002): 1—32.

Wimmer, Andreas, and B. Min. “From Empire to Nation-State: Explaining Wars in the Modern World, 1816–2001.” American Sociological Review 71 (December 2006): 867—97.

Winterton, W. R. “The Soho Cholera Epidemic 1854.” History of Medicine 8 (March/April 1980): 11–20.

Wirszubski, Chaim. Libertas as a Political Idea at Rome During the Late Republic and Early Principate. Cambridge: Cambridge University Press, 1968.

Wisser, Dominik, S. Frolking, S. Hagen, and M. F. P. Bierkens. “Beyond Peak Reservoir Storage? A Global Estimate of Declining Water Storage Capacity in Large Reservoirs.” Water Resources Research 49 (August 2013): 5732—39.

Wittfogel, Karl A. Oriental Despotism. New York: Vintage, 1981.

Woertz, Eckart. Oil for Food: The Global Food Crisis & the Middle East. Oxford: Oxford University Press, 2013.

Wolf, Aaron, and J. Ross. “The Impact of Scarce Water Resources on the Arab-Israeli Conflict.” Natural Resources Journal 32 (Winter 1992): 919—58.

Wolman, Abel, and W. H. Lyles. “John Lucian Savage, 1879–1967.” National Academy of Sciences Biographical Memoirs 49 (1978): 225—38.

Wood, Adrian P. “Regional Development in Ethiopia.” East African Geographical Review 15 (June 1977): 89—106.

Woodhouse, Connie A., S. T. Gray, and D. M. Meko. “Updated Streamflow Reconstructions for the Upper Colorado River Basin.” Water Resources Research 42 (May 2006): W05415.

Woodhouse, Connie A., K. E. Kunkel, D. R. Easterling, and E. R. Cook. “The Twentieth-Century Pluvial in the Western United States.” Geophysical Research Letters 32 (April 2005): L07701.

Woodhouse, Connie A., and J. T. Overpeck. “2000 Years of Drought Variability in the Central United States.” Bulletin of the American Meteorological Society 79 (December 1998): 2693–2714.

Yergin, Daniel. The Prize: The Epic Quest for Oil, Money & Power. New York: Free Press, 2008.

Yin, Xungang, and S. E. Nicholson. “The Water Balance of Lake Victoria.” Hydrological Sciences Journal 43 (March 1998): 789–811.

Yoffee, Norman. “Political Economy in Early Mesopotamian States.” Annual Review of Anthropology 24 (1995): 281–311.

Zhang, Bin, and C. A. Carter. “Reforms, the Weather, and Productivity Growth in China’s Grain Sector.” American Journal of Agricultural Economics 79 (November 1997): 1266—77.

Zhang, David D., H. F. Lee, C. Wang, B. Li, Q. Pei, J. Zhang, and Y. An. “The Causality Analysis of Climate Change and Large-Scale Human Crisis.” Proceedings of the National Academy of Sciences 108 (October 2011): 17296—301.

Zhang, David D., J. Zhang, H. F. Lee, and Y. – q. He. “Climate Change and War Frequency in Eastern China over the Last Millennium.” Human Ecology 35 (April 2007): 403—14.

Zhang, Q., C. – Y Xu, T. Yang, and Z. – C. Hao. “The Historical Evolution and Anthropogenic Influences on the Yellow River from Ancient to Modern Times.” In Rivers and Society: From Early Civilizations to Modern Times, edited by T. Tvedt and R. Coopey, 145—64. London: I. B. Tauris, 2010.

Zhuang, Yijie. “State and Irrigation: Archeological and Textual Evidence of Water Management in Late Bronze Age China.” Wiley Interdisciplinary Reviews: Water 4 (April 2017): e1217.

Об авторе

Джулио Боккалетти, Ph.D., – всемирно признанный эксперт в области безопасности природных ресурсов и экологической устойчивости; почетный научный сотрудник Школы предпринимательства и окружающей среды Смита в Оксфордском университете; живет в Лондоне. Изучал физику и климатологию, а затем получил докторскую степень в Принстонском университете, где был научным сотрудником НАСА. Работал ученым-исследователем в Массачусетском технологическом институте, партнере консалтинговой компании McKinsey & Company, где был одним из лидеров в создании методов стабильного развития и продуктивности ресурсов, а также главным директором по стратегии и мировым послом воды в The Nature Conservancy – одной из крупнейших экологических организаций в мире. Джулио Боккалетти часто высказывается по экологическим вопросам в средствах массовой информации и является экспертом Всемирного экономического форума. Его деятельность отражена в документальном сериале «H_2O: молекула, которая нас сделала».

Примечания

1

Три ущелья – природный регион на реке Янцзы (ущелья Цюйтянся́, Уся́, Силинся́). – Прим. пер.

2

Территория Шанхая, находившаяся под управлением Франции. – Прим. пер.

3

Точнее, видимый свет – это полоса от 0,38 до 0,78 микрометра (380–780 нанометров). – Прим. пер.

4

От 0,78 до 1000 мкм. – Прим. пер.

5

Левант (фр. levant «восходящий») – территория к востоку от Средиземного моря, где сейчас расположены Сирия, Израиль, Ливан, Палестина, Иордания. – Прим. пер.

6

Ма́рши (нем. Marsch) – заросшие травой низменные полосы, которые затопляются морской водой во время высоких приливов. – Прим. пер.

7

Скрытая теплота – теплота, которую поглощает или выделяет термодинамическая система при изменении своего состояния, не меняя при этом свою температуру. Например, если начать плавить лед при 0 °C, то его температура не будет повышаться, пока он весь не превратится в воду, также имеющую температуру 0 °C. – Прим. пер.

8

Хуанхэ (кит.) – Желтая река. – Прим. пер.

9

Янцзы – Длинная река, Чжуцзян – Жемчужная река, Хэйлунцзян (китайское название Амура) – река Черного дракона. – Прим. пер.

10

Быт. 7:11. – Прим. пер.

11

Ану – верховный бог неба, который возглавлял множество других богов; входил в число старейших и самых могущественных богов месопотамского пантеона. Инанна – центральное женское божество; изначально считалась покровительницей продовольствия, была символом обильных урожаев, богиней плодородия и любви. – Прим. ред.

12

Нингирсу – бог войны и земледелия. – Прим. ред.

13

«Сказание о Саргоне». Перевод И. Дьяконова. – Прим. пер.

14

Так называемый улубурунский корабль, названный по месту находки – мысу Улубурун у берега Турции. – Прим. пер.

15

При бассейновом орошении создавались сети земляных валов на территории предполагаемого посева. В бассейнах между этими валами вода задерживалась дольше, сильнее увлажняя почву. Остаток воды египтяне перенаправляли на территории, куда Нил не доставал при разливе. – Прим. пер.

16

Синухе путешествовал с Сенусертом, сыном Аменемхета, когда пришло известие о смерти фараона. Сенусерт бросился в столицу, чтобы опередить претендентов на трон, а Синухе испугался смуты и бежал из Египта в современную Сирию. В конце жизни Синухе вернулся в Египет по приглашению Сенусерта и после смерти был погребен в родной земле, как и желал. – Прим. пер.

17

Быт. 12:10. – Прим. пер.

18

Не следует считать, что египтяне одаривали всех чужеземцев. Согласно Библии, Авраам разбогател только потому, что фараон взял себе в жены Сару, жену Авраама (Авраам из страха назвал ее своей сестрой). – Прим. пер.

19

Гипотеза древнееврейского историка Иосифа Флавия, отождествляющая гиксосов и прародителей евреев, сталкивается с противоречиями в хронологии. Исход евреев из Египта принято датировать концом XIII – началом XII века до нашей эры, а гиксосов изгнали из Египта еще в XVI веке до нашей эры. – Прим. пер.

20

В Библии он именуется «Венадад, царь Сирийский». – Прим. пер.

21

«И сказал Елисей: выслушайте слово Господне: так говорит Господь: завтра в это время мера муки лучшей будет по сиклю и две меры ячменя по сиклю у ворот Самарии. И отвечал сановник, на руку которого царь опирался, человеку Божию, и сказал: если бы Господь и открыл окна на небе, и тогда может ли это быть?» 4 Цар. 7:1–2. – Прим. пер.

22

4 Цар. 7:2. – Прим. пер.

23

Точнее, народ разграбил стан отступивших врагов: «И вышел народ, и разграбил стан Сирийский, и была мера муки лучшей по сиклю, и две меры ячменя по сиклю, по слову Господню». 4 Цар. 7:16. – Прим. пер.

24

Шефела – холмистая территория между Иудейскими горами и прибрежной равниной. – Прим. пер.

25

Быт. 13:10. – Прим. пер.

26

Соответственно, Есек и Ситна. «И спорили пастухи Герарские с пастухами Исаака, говоря: наша вода. И он нарек колодезю имя: Есек, потому что спорили с ним. Выкопали другой колодезь; спорили также и о нем; и он нарек ему имя: Ситна». Быт. 26:20–21. – Прим. пер.

27

«И увидел: вот, на поле колодезь, и там три стада мелкого скота, лежавшие около него, потому что из колодезя того поили стада. Над устьем колодезя был большой камень. Когда собирались туда все стада, отваливали камень от устья колодезя и поили овец; потом опять клали камень на свое место, на устье колодезя». Быт. 29:2–3. – Прим. пер.

28

«И послал Израиль послов к Сигону, царю Аморрейскому, чтобы сказать: позволь мне пройти землею твоею; не будем заходить в поля и виноградники, не будем пить воды из колодезей, а пойдем путем царским, доколе не перейдем пределов твоих». Быт. 21:21–22. Следует добавить, что ровно с такой же просьбой Моисей обращался ранее и к царю Едомскому: «Позволь нам пройти землею твоею: мы не пойдем по полям и по виноградникам и не будем пить воды из колодезей; но пойдем дорогою царскою, не своротим ни направо ни налево, доколе не перейдем пределов твоих». Быт. 20:17. – Прим. пер.

29

Втор. 11:10–11. – Прим. пер.

30

Втор. 11:16–17. – Прим. пер.

31

В переводе В. А. Жуковского: «Поля достигли, которое сам обрабатывал добрый // Старец Лаэрт с попеченьем великим, давно им владея. // Сад там и дом он имел; отовсюду широким навесом // Дом окружен был; и днем под навесом рабы собирались // Вместе работать и вместе обедать». – Прим. пер.

32

В переводе В. А. Жуковского: «Он там подчищал деревцо». – Прим. пер.

33

В переводе В. А. Жуковского: «Не было также // Там ни рабов, ни детей Долионовых; посланы были // Все они в поле терновник сбирать для заграды садовой; // С ними пошел и старик Долион указать им дорогу». – Прим. пер.

34

Агора – рыночная площадь в древнегреческих полисах; место общегражданских собраний. – Прим. ред.

35

В герусию входило 30 человек: указанные 28 старейшин и оба царя. – Прим. пер.

36

Называть илотов рабами – упрощение; древнегреческие авторы эти категории разделяют. Можно считать, что положение илотов было промежуточным между крепостными и рабами. – Прим. пер.

37

Медимн – мера объема для сыпучих тел, 52,53 литра. Метрет – мера объема для жидких тел, 39,46 литра. – Прим. пер.

38

Отсюда, в частности, название разряда гиппеев (др. – греч. ἱππεύς «конный»). – Прим. пер.

39

Писистрат при поддержке народа впервые захватил власть в 560 году до нашей эры. Солон безуспешно противостоял ему, а в 559 году до нашей эры умер. – Прим. пер.

40

Акведук – водовод для подачи воды к населенным пунктам. – Прим. ред.

41

Тит Ливий. «История Рима от основания города», книга I. Перевод В. М. Смирина. – Прим. пер.

42

Буквально: «забота Анноны», от имени богини жатвы Анноны. – Прим. пер.

43

Плиний Старший – древнеримский писатель-эрудит; наиболее известен как автор крупнейшего энциклопедического сочинения Античности «Естественная история» (примерно 77 год до н. э.). – Прим. ред.

44

Отсылка к названию болезни heart-water (гидроперикардит, или сердечная водянка). Эта болезнь животных характеризуется скоплением жидкости в перикарде. – Прим. пер.

45

Порча монеты – уменьшение государством веса или содержания драгоценных металлов в составе при сохранении номинала монеты. – Прим. пер.

46

Традиционное название болезни; ее возбудитель неизвестен, возможно, это была корь или оспа. В некоторых римских провинциях погибло до трети населения. – Прим. пер.

47

Формально Каролингская империя появилась только в 800 году, когда Карла Великого короновали императорской короной. – Прим. пер.

48

Глоссаторы – юристы, которые систематизировали римское право в XI–XIII веках и познакомили с ним Европу. – Прим. пер.

49

Нижние земли (Нижние страны) – средневековое наименование территорий в нижнем течении рек Рейн, Шельда и Маас. Включали территории современных Нидерландов, Бельгии, Люксембурга, Северо-Восточной Франции. – Прим. пер.

50

От греческих слов ἄν– «не, без» и ὕδωρ «вода». Иными словами, название реки говорит о ее несуществовании. Это повторяет название самой страны: слово Утопия образовано от греческих слов οὐ «не, нет» и τόπος «место», то есть Утопия – место, которого нет. – Прим. пер.

51

Аридный климат (лат. aridus «сухой, иссохший») – сухой климат. Семиаридный климат (лат. semi «полу-, наполовину») – полусухой климат. – Прим. пер.

52

Козимо захватил власть уже в XV веке – в 1434 году. – Прим. пер.

53

Флоренция изгнала Медичи и вернула республиканскую конституцию в 1494 году. Во главе республики встал Джироламо Савонарола. Макиавелли выдвинулся в 1498 году, после казни Савонаролы. – Прим. пер.

54

Высокое Средневековье в Европе – период европейской истории, который охватывает примерно XI–XIV века. – Прим. пер.

55

Так называются периоды низкой солнечной активности (уменьшение числа солнечных пятен), и пока неизвестно, существует ли причинная связь между ними и похолоданием. Автор несколько ошибается с датировкой минимума Маундера – сейчас его датируют 1645–1715 годами. – Прим. пер.

56

Следует добавить, что Леегватер (Leeghwater) – это почетное прозвище Яна Андрианзоона, означающее «Осушитель вод». – Прим. пер.

57

Слово trekvaart образовано от нидерландских слов trekken «тянуть» и vaart «канал». – Прим. пер.

58

Банковская монополия в Нью-Йорке принадлежала образованной Гамильтоном Федералистской партии через Первый банк Соединенных Штатов и Банк Нью-Йорка, и Гамильтон не позволял появляться конкурирующим банкам. При создании своей компании Аарон Бёрр обратился за поддержкой к Гамильтону и другим федералистам, заявив, что компания будет заниматься водоснабжением Манхэттена. Однако в последний момент он тайком добавил в устав положение, позволявшее направлять свободные средства для любой цели, которая не нарушает законов штата. В итоге Бёрр вместо водоснабжения занялся банковским делом, создав Банк Манхэттенской компании, а Гамильтон счел действия Бёрра бесчестными. – Прим. пер.

59

Фронтир (англ. frontier «рубеж, граница») – зона освоения Дикого Запада, постепенно перемещавшаяся на запад. – Прим. пер.

60

А также бассейн Нила. – Прим. пер.

61

Аризону и Нью-Мексико в основном забрали у Мексики еще в 1848 году (вместе с другими территориями). Покупка Гадсдена в 1853 году добавила к территории этих двух штатов только незначительную площадь. – Прим. пер.

62

Пыльный котел – несколько пыльных бурь в США и Канаде в 1930–1936 годах, которые разорили сотни тысяч семей. – Прим. пер.

63

От др. – греч. φύσις «природа» и κράτος «власть». – Прим. пер.

64

Меритократия (от лат. meritus «достойный» и др. – греч. κράτος «власть») – представление, согласно которому управлять должны наиболее способные люди. – Прим. пер.

65

Сипаи – наемные солдаты колониальной Индии. – Прим. ред.

66

Империя Великих Моголов – тимуридское государство, которое существовало на территории современных Индии и Пакистана, Бангладеш и Юго-Восточного Афганистана. – Прим. ред.

67

Автор ошибается. По словам Кольриджа, он вдохновлялся цитатой из книги Сэмюэла Пёрчаса, восходящей к текстам Марко Поло. Описанная Кольриджем «страна Ксанад», в которой стоял дворец Кубла-хана, – это древний город Шанду, в XIII веке – летняя столица Хубилай-хана. Шанду располагался в 350 километрах от нынешнего Пекина, и Марко Поло побывал там примерно в 1275 году. Садово-дворцовый комплекс Юаньминъюань, о котором идет речь у автора, начали строить в начале XVII века недалеко от Запретного города Пекина. – Прим. пер.

68

Хедив – дворянский титул вице-султана в Египте в 1867—1914-х годах. – Прим. ред.

69

Вскоре после отправления из Занзибара они встретили темнокожих товарищей Ливингстона по экспедиции, которые везли тело умершего путешественника к побережью. Часть людей Камерона вернулась, чтобы сопроводить тело до побережья, часть отправилась дальше. По дороге Камерон нашел бумаги экспедиции Ливингстона и отправил их в Англию. – Прим. пер.

70

Хрустальный дворец был построен в лондонском Гайд-парке в 1850–1851 годах к Всемирной выставке 1851 года, и являлся ее главным павильоном. Несмотря на название отделан был листовым стеклом, что, тем не менее, считалось заметным достижением тогдашних технологий. – Прим. пер.

71

Это произошло далеко не сразу. После окончания эпидемии власти снова поставили ручку колонки на место. Проведя расследование, лондонское управление здравоохранения отвергло теорию Сноу, приписав вспышку холеры миазмам в соответствии с господствовавшей тогда теорией. Людям было слишком неприятно соглашаться с орально-фекальным способом передачи вместо воздушного. – Прим. пер.

72

На самом деле Сунь Ятсен сам явился в китайскую дипмиссию в надежде привлечь к себе внимание и устроить какой-нибудь скандал – если его вышвырнут на улицу. Он рассчитывал, что при отсутствии соглашения о выдаче преступников его не могут ни задержать, ни отправить в Китай. Однако оппозиционера просто посадили под замок и стали договариваться с Пекином о вывозе. Пекин фактически умыл руки, а под свою ответственность китайский посланник не мог ни нанять судно, ни освободить Сунь Ятсена. В итоге заключенному через неделю удалось передать через швейцара записку Джеймсу Кэнтли, и тот добился освобождения через министерство иностранных дел. Сунь Ятсен тут же опубликовал книгу «Похищенный в Лондоне» и добился своей цели стать известным в западном мире. – Прим. пер.

73

Американский континентальный водораздел – линия, разделяющая бассейны Тихого и Атлантического океанов. Проходит по Северной и Южной Америке от Аляски до Патагонии. – Прим. пер.

74

На самом деле пятнадцать миль (около 25 километров) – не ширина, а длина канала. «Но Утоп, чье победоносное имя носит остров <…> распорядился прорыть пятнадцать миль, на протяжении которых страна прилегала к материку, и провел море вокруг земли…» Томас Мор. «Утопия», Книга II. Перевод А. И. Малеина. – Прим. пер.

75

Построенная позже с участием СССР вторая плотина получила название Высотная Асуанская плотина, или Асуанская верхняя дамба. Вместе они составляют Асуанский гидроузел. – Прим. пер.

76

Танабэ Сакуро побывал в США уже после начала строительства канала в 1885 году. Там он утвердился в мысли построить гидроэлектростанцию на канале. – Прим. пер.

77

Компания «Эдисон» (Società generale italiana di elettricità sistema Edison) была основана только в 1884 году. Электростанцию для освещения театра Ла Скала, миланской торговой галереи и близлежащих улиц построил ранее в 1883 году Джузеппе Коломбо, ставший потом президентом компании. – Прим. пер.

78

Популярная во второй половине XIX века теория, что возделывание земель увеличивает влажность климата. – Прим. пер.

79

Дуче – от лат. dux «лидер, вождь». – Прим. ред.

80

В играх с нулевой суммой (антагонистических играх) то, что выигрывает один игрок, проигрывает второй. – Прим. пер.

81

Laissez-faire (фр. «позвольте делать»), принцип невмешательства – доктрина о сведении к минимуму государственного регулирования экономики. – Прим. пер.

82

Несмотря на название, плотину строили в Черном каньоне. Но, поскольку изначально ее планировали ставить в каньоне Боулдер, название проекта осталось старым. – Прим. пер.

83

Автаркия – экономический режим самообеспечения страны, в котором минимизируется внешний товарный оборот. – Прим. ред.

84

Закон поднимал ставки пошлин на множество импортируемых товаров. Многие экономисты выступили против, но Гувер все же подписал закон (поскольку на выборах 1928 года он обещал поддержать фермеров тарифами). Естественно, другие государства в ответ подняли пошлины на американские товары, и товарооборот США с Европой упал в несколько раз, что способствовало Великой депрессии. – Прим. пер.

85

«О` к и» (от названия штата Оклахома) – бедные фермеры-переселенцы, двигавшиеся в середине 1930-х на запад (обычно в Калифорнию) после бурь Пыльного котла. Джон Стейнбек описал их в романе «Гроздья гнева». – Прим. пер.

86

Название города отражает программу Рузвельта: New Deal – «Новый курс». – Прим. пер.

87

Овцы находились отдельно в загоне, сооруженном на корме эсминца между держателями для глубинных бомб. Кроме того, на время путешествия короля из Джидды на эсминце пришлось поставить палатку для свиты и уложить ковры по всей верхней палубе для прогулок монарха. – Прим. пер.

88

Книга была написана в 1957 году, а Виттфогель порвал с марксизмом еще в конце 1930-х годов, перейдя на антикоммунистические позиции. – Прим. пер.

89

Мегаломания – мания величия. – Прим. ред.

90

Постановление Совета министров СССР и ЦК ВКП(б) от 20.10.1948 № 3960 «О плане полезащитных лесонасаждений, внедрения травопольных севооборотов, строительства прудов и водоемов для обеспечения высоких и устойчивых урожаев в степных и лесостепных районах европейской части СССР». – Прим. пер.

91

Куйбышевская ГЭС (сейчас Жигулевская) и Волжская ГЭС. – Прим. пер.

92

Водная система Инда включает три западные реки (Инд, Чинаб, Джелам) и три восточные (Сатледж, Биас и Рави). – Прим. пер.

93

Вторая индо-пакистанская война. – Прим. пер.

94

Третья индо-пакистанская война. – Прим. пер.

95

В отличие от предыдущих трех войн, Каргильская война носила ограниченный характер. Во всех войнах Индия не нарушала договор и не отключала подачу воды в Пакистан. – Прим. пер.

96

Сифон в гидротехнике – вид водосброса, через который из водохранилища или канала удаляют лишнюю воду. – Прим. пер.

97

Традиционная символика Эфиопии. – Прим. пер.

98

Зеленая революция – изменения в сельском хозяйстве развивающихся стран в XX веке: появление удобрений, техники, новых сортов растений и так далее. – Прим. пер.

99

В рифмованном переводе А. Суркова: «Ток Янцзы остановим плотиной могучей, // Не пропустим ушаньские с ливнями тучи. // Меж горами раскинется озеро вширь». – Прим. пер.

100

Вашингтонский консенсус – в узком смысле – рекомендации, созданные в 1989 году экономистом Джоном Уильямсоном для Латинской Америки; в более широком смысле – тип политики, который Всемирный банк и Международный валютный фонд рекомендовали для государств, находящихся в экономическом и финансовом кризисе. – Прим. пер.

101

На самом деле Ясир Арафат стал руководить ООП только через пять лет, в 1969 году. – Прим. пер.

102

В широком смысле термином Эль-Ниньо называют всю Южную осцилляцию, а не только ее фазу смещения теплых вод на восток. – Прим. пер.

103

Режим Каддафи был свергнут при активной вооруженной поддержки иностранных государств, а не только силами самих восставших. – Прим. ред.

104

Старейшие фрагменты канала относятся еще к V веку до нашей эры. – Прим. пер.

105

Один эксаджоуль равен 1 000 000 000 000 000 000 джоулей. – Прим. ред.

Content

Джулио Боккалетти
Вода. Биография, рассказанная человечеством

Карты

Пролог

I. Истоки

Глава 1. Остановка в мире движущейся воды

Глава 2. Возвышение водного государства

Глава 3. Глобализация бронзового века

Глава 4. Символ веры

Глава 5. Политика воды

Глава 6. Республика

II. Тысяча лет сближения

Глава 7. Фрагменты прошлого

Глава 8. Республика возвращается

Глава 9. Суверенитет над водой

Глава 10. Американская речная республика

Глава 11. Мировая водная империя

Глава 12. Великий синтез утопий

III. Гидравлическое столетие

Глава 13. Подготовка почвы для революции

Глава 14. Кризис и недовольство

Глава 15. Индустриализированная современность

Глава 16. Проект модернизации Рузвельта

Глава 17. Холодная война

Глава 18. Великое ускорение

Глава 19. Конец эпохи

IV. Финал

Глава 20. Мир дефицита

Глава 21. Всемирный эксперимент

Заключение

Благодарности

Примечания

Библиография

Примечания