Ник Чизмен, Брайан Клаас

Как почти честно выигрывать выборы

How to Rig an Election

by Nick Cheeseman & Brian Klaas

© Ольга Кузнецова, перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Вступление. Как разобраться с проблемой выборов?

Великий парадокс нашего времени: сегодня проводится больше выборов, чем когда бы то ни было, однако мир становится все менее демократичным.

Куда ни посмотришь, почти везде – выборы. Подавляющее большинство правительств утруждает себя избирательными кампаниями и провозглашает, что руководство страны будет избрано электоратом. И тем не менее во многих случаях этот выбор – лишь иллюзия. Избирательная гонка с самого начала предопределена.

Посмотрим на выборы 2013 года в Азербайджане, где крайне репрессивное правительство президента Ильхама Алиева решило поднять свой демократический рейтинг, запустив специальное приложение для смартфонов. Оно позволяло гражданам следить за подсчетом голосов в реальном времени, по мере того как избиркомы обрабатывают бюллетени. Правительство очень гордилось таким прозрачным подходом к голосованию. Но избиратели, решившие протестировать новую технологию, с удивлением обнаружили, что результат подсчета отображался в приложении за день до открытия избирательных участков.

Другими словами, любой гражданин, установивший приложение, мог посмотреть, кто победил, кто проиграл и на сколько процентов, еще до того, как бюллетени опущены в урны. Когда журналисты обратили внимание на эту занятную машину времени, правительство дало задний ход и заявило, что эти данные относятся к прошлым выборам. Однако объяснение не выдержало критики: список кандидатов совпадал именно с нынешней кампанией. Режим невольно разоблачил собственную попытку фальсификации, а цифровые технологии лишь привлекли к махинациям дополнительное внимание[1].

Возникает соблазн отнести азербайджанские политтехнологии к курьезным перегибам. Нам хочется верить, что выборы – поистине прогрессивный политический институт, а случай Азербайджана – лишь исключение, подтверждающее правило. Однако в других авторитарных государствах, где лидеры проводят выборы, не стесняя себя прочими демократическими механизмами, фальсификации – не редкость, а норма жизни. После окончания холодной войны большинство голосований, проводимых в этих странах, включает те или иные формы электоральных манипуляций. Частично благодаря им авторитарные руководители выигрывают примерно в 90 % случаев[2]. Несмотря на видимость конкуренции и разнообразия, такие выборы приносят не перемены, а укрепление текущей власти[3].

Если вам кажется, что на сомнительные голосования приходится лишь небольшая часть всех выборов, проводимых в мире, то вот вам пища для размышлений. По шкале от 1 до 10, где 10 означает кристально чистые выборы, а 1 – самые возмутительные, средний общемировой балл – лишь 6. В Азии, Африке, посткоммунистической Европе и на Ближнем Востоке средний балл тяготеет к 5 (см. Приложение 7)[4]. Более того, даже если абстрагироваться от авторитарных стран и посмотреть на глобальный спектр выборов, лишь около 30 % голосований приводят к передаче власти[5]. Другими словами, текущий лидер побеждает в 7 из 10 случаев – и этот показатель почти не изменился с начала 1990-х годов.

Картина не особенно улучшается, даже если на минуту отвлечься от выборов и сконцентрироваться на широком контексте, в котором они происходят. Когда закончилась холодная война, некоторые ученые и политики ударились в рассуждения о якобы приближающемся «конце истории»[6]. Мол, все страны медленно, но верно движутся в сторону либеральной демократии. Сегодня такие идеи иначе как наивным оптимизмом не назовешь. В реальности последнее десятилетие ознаменовалось постепенным снижением уровня демократичности во всем мире. Более того, нет оснований считать, что эта тенденция замедляется. По данным американской организации Freedom House, исследующей вопросы демократии, в 2017 году семьдесят одна страна продемонстрировала деградацию политических прав и гражданских свобод, и лишь тридцать пять улучшили свой уровень[7].

Тот год был особенно неудачным для демократического развития мира, однако это общая тенденция. На протяжении последних 12 лет в большинстве стран демократия не укрепила, а сдала позиции. Примечательно, что этот процесс не сконцентрирован в одной части света и не является локальной тенденцией отдельных регионов. Напротив, эрозия демократических институтов наблюдается во всех регионах третьей волны демократизации – Латинской Америке, Восточной Европе и Африке, а также там, где демократизация еще впереди – например, на Ближнем Востоке. Характерно, что в пятерку стран, показавших наибольший демократический откат в 2017 году, вошли, в порядке выраженности, Турция, Центральноафриканская Республика, Мали, Бурунди и Бахрейн. Не особенно отстали от них Венесуэла и Венгрия[8].

Эти изменения особенно бросаются в глаза по контрасту с другим глобальным трендом последних лет: растущей популярностью многопартийных выборов. Как получилось, что расцвет голосований совпал с десятилетием демократической деградации? Разгадка проста: диктаторы, автократы и фальшивые демократы разобрались, как фальсифицировать выборы и выходить сухими из воды. Все больше авторитарных элит принимают участие в конкурентных многопартийных голосованиях, но не желают отдавать свою судьбу в руки электорату. Иными словами, выборов все больше, но и фальсификаций – тоже.

Эта часть истории – глобальный демократический регресс и неспособность выборов в одиночку обеспечить демократию – уже привлекла большое внимание ученых и журналистов[9]. Международные лидеры продолжают публично восхвалять преобразовательную мощь института выборов, включая те, что проходят в суровейших условиях, вроде Афганистана и Ирака. Однако свежий опыт показывает, что правительствам вполне по силам поставить многопартийность себе на службу[10]. Многих удивит тот факт, что в целом ряде стран широкое голосование не только не угрожает власти диктатора, но и порой активно укрепляет ее. Дело в том, что, проводя выборы, потрепанные правительства, как правило, получают второе дыхание и осваивают ценные экономические ресурсы, такие как международная помощь, а правящая партия в это время наполняется свежими силами и успешно сеет распри в стане оппозиции. Как следствие, ряд авторитарных режимов, которые почти выпустили власть из рук, при помощи избирательной урны не только сумели одержать победу на очередных выборах, но и восстановили свое политическое доминирование.

Другими словами, если авторитарные лидеры могут проводить выборы и при этом оставаться у власти, то они получают все козыри – аккумулируют еще больше ресурсов, придают себе легитимности и остаются у руля. Нельзя сказать, что автократы обожают выборы: большинство изо всех сил сопротивляется введению многопартийной системы – отчасти потому, что, с их точки зрения, оппонирование и несогласие не являются полноправной политической деятельностью. Но когда в стране появляются конкурентные выборы, многие автократические режимы демонстрируют удивительные способности к адаптации под новую реальность. В результате авторитарные системы, проводящие выборы, но не допускающие оппозиционные партии до настоящей конкуренции, оказываются долговечнее своих собратьев[11].

В данной книге мы изучаем, почему такое стало возможно и как это происходит. В то время как меньшинство авторитарных правительств одерживает победу на выборах легитимными методами, большинство применяет набор стратегий, чтобы исключить неприятные сюрпризы. Таким образом, во многих странах мира искусство политической борьбы превратилось в искусство электоральных манипуляций.

Нельзя сказать, что махинациям подвержены все выборы. Кроме того, авторитарные лидеры не полагаются только на фальсификации. В реальности предприимчивые автократы понимают, что «подкрутить» результат гораздо легче при условии широкой поддержки населения. Им также очевидно, что чем меньше масштаб фальсификаций, тем легче их скрыть. Таким образом, электоральные манипуляции являются лишь одним из инструментов в руках эффективного диктатора. Однако, учитывая все вышесказанное, этот инструмент поистине незаменим.

Многие годы оба автора этой книги путешествовали по миру, чтобы лучше понять парадокс распространения выборов и одновременного снижения их качества. Мы внимательно наблюдали за голосованиями в самых разных условиях, и наши выводы основаны на многомесячных полевых исследованиях в 11 странах Африки южнее Сахары, Ближнего Востока и Юго-Восточной Азии. В общей сложности мы опросили более 500 представителей элиты из этих стран – от премьер-министров и президентов, подтасовывавших результаты, до сотрудников низовых избирательных комиссий, от послов до местных гуманитарных работников, от оппозиционных кандидатов до мятежников и заговорщиков, разочаровавшихся в демократии.

В нашей книге мы подытожили эти интервью из гущи событий, полученные за сотни тысяч километров наших странствий, и наложили на мировую статистику по всем выборам, проведенным с 1960 года по сей день[12] (подробнее см. Приложение 1). Кроме того, мы использовали новейшие аналитические политологические исследования, чтобы собрать полный ассортимент фальсификаций и понять, почему их не удается предотвратить. В отличие от других важных работ последних лет, посвященных анализу количественных показателей[13], мы концентрируемся на уроках всех этих событий и закономерностях, которые нам довелось воочию наблюдать. Главным образом, мы опираемся на случаи стран, которые нам лучше всего известны – Беларуси, Кении, Мадагаскара, Нигерии, Таиланда, Туниса, Уганды, США и Зимбабве.

Что считается фальсификациями?

Поскольку термин «фальсификации» весьма дискуссионный, важно не путать их с электоральными стратегиями, которые лежат в основе любого демократического процесса. В данной книге мы осознанно проводим границу между нарушениями и стандартными предвыборными обещаниями ради завоевания поддержки. Популистские кампании могут упрочить позиции текущего лидера, который обычно располагает куда большими ресурсами по сравнению с оппозицией, но обращение к потребностям избирателей – все-таки неотъемлемая часть демократической политики. Кроме того, мы разделяем нарушения и обычные преимущества правящей власти, такие как способность запускать государственные программы во время предвыборных кампаний, а также тот факт, что президенты и премьер-министры, как правило, между выборами получают больше внимания СМИ, чем оппозиционные лидеры. Подводя итог вышесказанному, нужно отметить, что фальсификации представляют собой незаконные и недемократические инструменты влияния на политическое поле в пользу одной партии либо кандидата и в ущерб остальным.

Фальсификации можно разбить на шесть категорий нарушений. Первая – это перекройка избирательных округов (глава 1), благодаря которой руководители искажают размер и границы электоральных групп, чтобы получить преимущество в парламентских выборах [14]. Из-за этого оппозиционные партии могут в итоге обрести меньше мест, даже если получили больше голосов. Вторая категория – подкуп избирателей (глава 2), который предполагает прямую оплату поддержки граждан: денежные подарки или, как это часто называют в Африке, «приятные мелочи». Это может быть эффективным способом заручиться голосами, которые иначе вам не достались бы, однако это недешево. Вдобавок, когда голосование проходит тайно, трудно проконтролировать результат. Избиратели могут принимать подкуп от одного кандидата, а затем бросать бюллетень в пользу другого без каких-либо последствий для себя.

Автократы могут также задействовать третью категорию фальсификаций – развернуть репрессии, чтобы помешать остальным кандидатам вести предвыборную кампанию (глава 3). Отрезать их от доступа к СМИ, запугивать их сторонников, чтобы не дать им проголосовать. Если и эти стратегии не сработают, у фальшивой демократии остаются еще два туза в рукаве. Это электронный взлом голосования (глава 4), чтобы изменить ход гонки, а порой и переписать результат, а также вбросы в избирательные урны (глава 5) – накрутка голосов или организация многократного голосования, чтобы повысить итоговый процент нужного кандидата. А чтобы прикрыться от обвинений за подобные фокусы, текущая власть может привлекать международное сообщество (глава 6), легитимизируя низкокачественные голосования руками спонсоров. Впрочем, три последние категории фальсификаций могут вызвать шквал критики на голову автократов, поэтому самые эффективные из них не откладывают подтасовки на последний момент.

Эти стратегии приносят как выгоды, так и расходы, поэтому их применение зависит от того, насколько уязвима позиция авторитарного лидера в текущий момент. Очевидно, что наиболее заметные формы фальсификаций – вбросы пачек бюллетеней и гонения на оппозицию. Из-за этого их применение рискованно, а наблюдателям, иностранным правительствам и собственным гражданам легко распознать нечистую игру[15]. В связи с этим умудренные опытом режимы начинают манипулировать избирательным процессом задолго до дня голосования. Если их усилия окажутся плодотворны, вмешательство в голосование и политические преследования даже не понадобятся, поскольку результат будет предрешен.

О спорных избирательных технологиях разных стран написано немало, но немногие авторы рассмотрели полный ассортимент инструментов, доступных руководству страны, и проследили, как различные комбинации стратегий открывают новые возможности. Иначе говоря, нынешний политологический анализ часто фокусируется на отдельных электоральных нарушениях, однако важен широкий взгляд на все рычаги в распоряжении текущего лидера, а также оценка их стоимости и взаимозаменяемости, если какой-то станет неоправданно затратным[16]. Глядя на весь инструментарий автократа, мы выявляем возможности текущей власти задействовать целый спектр различных стратегий, чтобы повернуть ход многопартийных выборов в свою пользу. Таким образом, демократическая декорация начинает работать на укрепление авторитарного режима.

Но чтобы понять, почему этот процесс в принципе происходит, сначала мы должны объяснить растущее распространение многопартийных выборов, причины, по которым автократы настолько жаждут сохранить власть, а также рассмотреть альтернативы, встающие перед ними в противном случае.

Расцвет многопартийных выборов

Многие полагают, что за последние 30 лет удержаться у власти авторитарному лидеру стало труднее[17]. Понятно, почему складывается такое впечатление. В 1970-х и 1980-х годах мировые лидеры, такие как США, во внешней политике делали акцент не на продвижении демократии, а на поддержке власти своих геополитических союзников, какой бы ни была их репутация. Под огромным давлением холодной войны, опасаясь уступить территорию Советскому Союзу, даже те страны, которые развивали демократию для своих граждан, были готовы пожертвовать ею за рубежом ради стратегии «сдерживания». В результате целый ряд западных стран участвовал в укреплении режимов в Африке, Азии и Латинской Америке, устремляя потоки денежных средств и оружия в руки лидеров, у которых зачастую не осталось ни моральных, ни экономических опор. В то же время Советский Союз содержал несколько «ручных режимов» и авторитарных правителей в Восточной Европе, что часто выливалось в жестко доминирующую однопартийную систему, в которой оппозиция подвергалась яростным репрессиям, а политическое поле было под тотальным контролем.

Страны Латинской Америки первыми из этих государств совершили рывок в сторону демократии в конце 1970-х и в течение 1980-х годов, подогреваемые аналогичными процессами в своих бывших метрополиях – Испании и Португалии. К 1990-м лед холодной войны начал таять, и к странам Восточной Европы подкатила третья волна демократизации, как ее назвал политолог Сэмюэл Хантингтон[18]. С одной стороны, внутренний распад Советского Союза привел к краткому моменту американской гегемонии, когда казалось, будто демократия и капиталистический рынок одержали верх над однопартийными государствами и социалистической экономикой. С другой стороны, западных людей начали беспокоить проблемы, не затрагивающие их лично (например, экология и права человека), и растущая популярность этих «постматериалистических» ценностей сделала избирателей более чувствительными к внешнеполитическому курсу их правительств [19]. В то же время Всемирный банк и Международный валютный фонд – крупные межнациональные финансовые институты, у которых в долгу были многие авторитарные лидеры, – начали использовать свои рычаги, чтобы способствовать реформам «ответственного управления». Они стремились перезапустить экономики данных стран, чтобы обеспечить себе выплату долгов.

Все вместе эти тенденции поменяли международную политическую арену, пусть и на краткий миг. Теперь как в Африке, так и в Восточной Европе авторитарные режимы, нуждавшиеся в международной поддержке, оказались гораздо восприимчивее к общественной критике. Она звучала и раньше, однако не находила большого резонанса. По мере того как росло внутреннее давление в сторону открытия политических систем, народное недовольство привело к формированию гражданских групп, выступающих за политические реформы, и массовых протестов. У многих авторитарных правительств не хватало силовых ресурсов, чтобы подавить эти движения. Не было и экономических инструментов, чтобы склонить их к сотрудничеству. В итоге им пришлось смириться с некоторой степенью демократизации в ее самой распространенной современной форме: многопартийных выборов. Со временем даже отъявленные диктаторы, такие как Зин аль-Абидин Бен Али[20] в Тунисе, начали организовывать выборы, внешне напоминающие демократические.

В результате на сегодняшний день проводится больше многопартийных выборов, чем когда-либо в истории[21]. Со среднего показателя 30 в год в начале 1950-х их количество постоянно растет; особенно этот рост ускорился в 1990-е, с политической либерализацией Африки южнее Сахары. Сегодня каждый год происходит около 70 общенациональных голосований – их количество выросло более чем в два раза за прошедшие 13 лет (см. Приложение 3)[22]. Важно отметить, что этот рост не ограничен рамками одного региона или одного типа государства. Общегосударственные голосования охватили практически весь мир. Единственным регионом, где количество выборов в 2012 году было ниже, чем в 1946 году, оказалась Латинская Америка.

Распространение многопартийных выборов существенно изменило политический контекст, в котором автократы борются за сохранение власти. Тридцать лет назад целью типичного диктатора было избежать выборов, сегодня его цель – избежать поражения на выборах. Людям кажется, будто сегодня жизнь автократов неслыханно тяжела, но это представление базируется на негласном допущении, будто выиграть выборы сложнее, чем запретить их.

Есть немало причин считать, что сохранение власти в условиях избирательного процесса должно трудно даваться авторитарному руководству. Начать с того, что автократов редко почитают в народе за объединение нации. За время правления они, как правило, успевают оттолкнуть своими политическими решениями существенную часть общества. Беглый взгляд на реформаторские движения, которые положили конец африканским однопартийным режимам в начале 1990-х, хорошо иллюстрирует этот вывод. Практически все протесты состояли из людей, побитых, разочарованных либо пораженных в правах правительством за предыдущие 30 лет[23]. То же самое можно сказать о других регионах, где оппозиция деспотизму опиралась не на единую идеологию или платформу, а на общий протест против лидера страны и того, что он натворил, пока был у власти.

В то же время разрушение старой системы авторитарного правления – военной, однопартийной или личной диктатуры – также предполагает некоторую слабость элит. А значит, когда внедряются многопартийные выборы, реформисты и оппозиционеры зачастую находятся на подъеме. Далее СМИ начинают освещать долгожданную избирательную кампанию в том ключе, что текущая власть обречена на проигрыш, поскольку не способна вписаться в современный демократический ландшафт. Было бы заманчиво считать, что удержать авторитарную власть стало сложнее, но, как показывает история, в основном это не так. Напротив, авторитарные правительства демонстрируют крайнюю живучесть. Они способны «побеждать» на выборах даже в условиях низкой популярности.

Во многих случаях выборы проводились без сопутствующих политических реформ, оставив автократам все рычаги в своих политических системах. В свою очередь, законные и не очень преимущества нахождения у власти, к которым привел подобный расклад, поставили перед оппозицией практически невозможные барьеры на пути к конкуренции. Фактически в тех странах, которые мы окрестили фальшивыми демократиями, голосования очень редко приводят к переходу власти[24]. Напротив, в подавляющем большинстве голосований побеждает текущий лидер государства[25]. Можно сказать, на наших глазах наступила эпоха, в которой лишь небольшой процент выборов заканчивается политическими переменами[26].

Можно посмотреть на ситуацию с другой стороны. Многие страны, фигурирующие в этой книге, не дошли до светлого момента качественной демократии, чтобы потом низвергнуться в пучину авторитаризма. Наоборот, в большинстве случаев это был банальный переход от одной формы автократии к другой. Следовательно, о части государств в этой книге правильнее говорить в терминах укрепления или построения демократии, а не ее защиты или спасения.

Это важный момент, поскольку он помогает объяснить, почему демократическая консолидация забуксовала в самых разных регионах мира. Большинство стран нельзя назвать ни полными диктатурами, ни укоренившимися демократиями – они находятся в спектре между этими полюсами. Тем не менее электоральные преимущества, которыми пользуется правящая партия, отражают лишь половину картины. Дело не только в том, что введение многопартийной системы часто неспособно поменять политическую иерархию. Еще бо́льшая проблема заключается в том, что новые правила позволяют текущей власти упрочить свои позиции. Придавая политической системе легитимности, выборы открывают текущему руководителю доступ к международной финансовой помощи. Формально удовлетворяется одно из главных требований оппозиции и гражданских движений, но вместе с тем авторитарный режим продлевает свою жизнь. Вот почему мы обнаруживаем, что диктатуры, проводящие жестко контролируемые голосования, оказываются прочнее, чем те, что не ответили на вызов времени[27].

Другими словами, пока политический процесс находится в стальной руке автократа, его режим имеет больше шансов на выживание при условии проведения выборов и их фальсификации, чем при полном отрицании выборов. На этой тревожной мысли и построена наша книга.

Что такое демократия

Дискуссия о различных типах политических систем требует, чтобы мы уделили немного времени ключевым терминам, используемым в нашем анализе. Типологии часто наводят тоску, а научные выкладки вызывают у читателя желание закрыть книгу. Но все же нам не обойтись без нескольких быстрых пояснений. Тип режима существенно влияет на исход электорального процесса, и мы хотим объяснить, что подразумеваем под этими ярлыками.

Мы выделяем на шкале демократичности четыре базовых типа политической системы. Первый тип – это чистые авторитарные режимы, в которых вообще не проводятся выборы, например Китай, Эритрея и Саудовская Аравия. Второй тип – доминантный авторитаризм, при котором выборы проводятся в условиях чрезвычайно задавленных политических прав и гражданских свобод, так что оппозиция едва способна конкурировать, – например в России, Руанде и Узбекистане. Третий тип на нашей шкале обозначает конкурентный авторитаризм – в этих странах разворачивается горячая борьба, однако оппозиционная партия вынуждена оглядываться и осторожничать[28]. Такой тип политической системы сложился, например, в Кении и Украине. И наконец есть страны электоральной демократии, такие как США и Великобритания, где выборы, за редкими исключениями, проходят достаточно свободно и честно[29]. Полный список стран, которые мы обсуждаем в книге, и их уровень демократии приведены в Приложении 15.

Главным предметом нашего интереса являются второй и третий типы, то есть доминантный и конкурентный авторитаризм, где выборы нельзя назвать ни свободными, ни справедливыми. Для простоты повествования, чтобы избежать громоздкой терминологии, в дальнейшем мы объединяем эти страны общей категорией – фальшивые демократии. Мы выбрали этот термин, поскольку он подчеркивает главную характеристику этих государств, а именно внешнюю имитацию демократической системы, хотя в реальности они устроены совершенно иначе. Однако важно помнить, что шансы на победу оппозиции и долгосрочное укрепление демократии внутри этой категории стран сильно различаются.

Для стран как второго, так и третьего типа ежегодная вероятность продолжения режима исключительно высока и составляет более 80 %[30]. Тем не менее жизнь предсказуемо показывает, что наиболее стабильные системы – доминантно-авторитарные, которые жестко подавляют конкуренцию для организации своих оглушительных электоральных побед. С другой стороны, страны конкурентного авторитаризма с гораздо большей вероятностью ожидают переход власти и дрейф в сторону демократии, поскольку они более открыты, а их результаты ближе к реальности[31]. К этой теме мы не раз вернемся по ходу книги, главным образом в заключении, когда поставим вопрос, как и где демократию можно укрепить.

Но прежде чем двигаться дальше, давайте разберемся, как эти разнообразные режимы появляются на свет. Почему матерым автократам так сложно расстаться с властью? Что мешает формированию демократии? Какие факторы определяют степень репрессивности режима? И по каким показателям можно судить, куда движется режим – к доминантному типу или конкурентному?

Остаться или уйти?

Когда над авторитарным лидером нависает угроза демократизации, он вынужден выбирать между оливковой ветвью и железным кулаком. Он может сдать часть территории и пойти на уступки оппонентам либо разгромить оппозицию и зацементировать существующую политическую систему силовыми методами. Его выбор будет зависеть от того, что, с его точки зрения, покажется выгоднее – реформы или репрессии[32]. Калькуляция несложная: нужно определить стоимость обеих альтернатив и их шансы на успех[33]. Однако не будем забывать, что эта стоимость весьма субъективна. Иначе говоря, лучшая стратегия – не всегда та, что дешевле. Важно и то, как данный руководитель страны относится к нарушению прав человека, какую память о себе хочет оставить в истории. Диктаторы не всегда ведут себя рационально, с точки зрения окружающих.

Более того, стоимость репрессий может оказаться немаленькой. Кроме затрат на вооружение и зарплату силовикам, а также на склонение оппозиции к сотрудничеству, сюда входят репутационные потери лидера и ухудшение международного статуса в случае применения силы против собственных граждан. К примеру, это частично объясняет, почему египетский президент Хосни Мубарак оставил яростные протесты на площади Тахрир во время «арабской весны »[34] без серьезного вмешательства и не пытался раздавить протест. Применение государственного репрессивного аппарата обошлось бы очень дорого, особенно учитывая нежелание военных выступать против демонстрантов. Пришлось свой железный кулак придержать. Таким образом, по выражению экономиста Пола Коллиера, в большинстве случаев лидер применяет политическое насилие в зависимости от реакции окружающих стран – готовы ли они поддержать его финансово, поставить оружие и смотреть на происходящее сквозь пальцы[35].

Однако реформы тоже могут дорого обойтись: полноценная политическая либерализация повышает вероятность того, что оппозиция нанесет текущему лидеру электоральное поражение. Насколько эта перспектива страшит автократа, зависит от типа его личности, от выгод, которые приносит нахождение во власти, и от того, чем он рискует, упустив эту власть из рук. Другими словами, решение, фальсифицировать или нет, скорее является уравнением с несколькими переменными, а не банальным побочным эффектом диктатуры.

Народные и журналистские обсуждения обычно вращаются вокруг шкурных и коррупционных аспектов этой формулы. Возникает соблазн решить, что лидер отказывается покидать пост лишь потому, что жить не может без власти и исключительных привилегий, проистекающих из нее. В конце концов, одна из черт, объединяющих многие авторитарные режимы, – попытка построить культ личности вокруг руководителя. Так, печально известного угандийского диктатора Иди Амина не удовлетворял простой статус президента. Он поменял свой титул на «Его Высокопревосходительство, Пожизненный Президент, Фельдмаршал Аль-Хаджи Доктор Иди Амин Дада, кавалер орденов “Крест Виктории”, “За выдающиеся заслуги”, “Военный крест”, Повелитель всех земных зверей и морских рыб, Завоеватель Британской империи во всей Африке и в Уганде в частности» – не считая, разумеется, титула Последнего Короля Шотландии. Президент Того Гнассингбе Эйадема пошел еще дальше и нанял труппу юных танцовщиц, которые следовали за ним по пятам и пели дифирамбы. Кроме того, вышла книга комиксов, которая рассказывала о его многочисленных «суперспособностях»[36].

Попробуйте сходить в кино в Бангкоке – перед показом вы увидите помпезную многомиллионную короткометражку, где восхваляется правящая тайская династия и ее военный лидер. Не отставал от вышеупомянутых и покойный диктатор Туркменистана Сапармурат Ниязов, заменивший в национальном языке слово «хлеб» на «гурбансолтан» (имя своей матери). Кроме того, он запретил всей стране курить, чтобы бросить привычку самому, и поставил в роскошной мраморной столице – Ашхабаде – золотой монумент стоимостью $12 млн, который вращается, чтобы всегда смотреть на солнце[37].

В общем, не остается никаких сомнений, что многие мировые авторитарные лидеры раздувают свой статус и купаются в привилегиях как сыр в масле. Как утверждает, говоря о Кении, шесть лет освещавшая события в Африке журналистка Мишела Ронг, в коррумпированной системе больше всех выигрывают люди на самом верху пирамиды[38]. Пожалуй, один из самых скандальных примеров – это цепочка нигерийских президентов, укравших в общей сложности более $20 млрд из государственного бюджета за последние 30 лет. Эта сумма превышает помощь от ОЭСР (Организации экономического сотрудничества и развития) всем странам Африки за тот же период[39]. Что характерно, удерживая власть, авторитарная система получает больше личной выгоды, чем демократическая. Следовательно, выше и потенциальные убытки от реформ либо поражения. Согласно Индексу восприятия коррупции, фальшивые демократии, которые проводят выборы, не связывая себе руки демократическими механизмами, демонстрируют высокие уровни коррумпированности. По шкале от 0 до 100, где низкие баллы обозначают больший уровень коррупции, типичная фальшивая демократия получает лишь 29 баллов. Это означает, что в стране сложилось широкое поле для персонального обогащения элит. Иными словами, возможности для коррупции хорошо коррелируют со слабостью демократии.

Учитывая вышесказанное, важно отметить, что эта тенденция прослеживается не во всех авторитарных режимах. Оба автора этой книги беседовали с бывшим президентом Замбии Кеннетом Каундой, который правил однопартийной страной в 1972–1991 годах. Нас поразила относительная скромность его манер и обстановки. Каунду можно обвинять в репрессиях и плохом управлении, и, разумеется, он пользовался привилегиями главы государства, но почти нет свидетельств о несметных богатствах, которые мог бы накопить авторитарный лидер за годы президентства. Есть и другой пример – первый премьер-министр Сингапура Ли Куан Ю[40]. Однако такие авторитарные лидеры – скорее исключение, чем правило.

Тем не менее, кроме того, чтобы набить собственный кошелек деньгами, у правителей есть и другие важные причины держаться за пост. Самые важные из них – защита своего политического наследия и самосохранение. Первый пункт может показаться эгоистичным, и зачастую это правда, но не стоит забывать, что многие президенты и премьер-министры считают делом своей жизни масштабную национальную трансформацию. И, хотя их курс часто не выдерживает никакой критики и ложится тяжким бременем на население[41], нельзя игнорировать, что многие руководители пришли к власти на фоне политического кризиса и потратили львиную долю времени правления, чтобы с ним справиться.

В некоторых случаях лидеры начинали во главе повстанческого движения, которое свергло предыдущую власть в ходе освободительной борьбы или гражданской войны, как в Уганде, Руанде или Зимбабве. В других случаях они захватили власть через государственный переворот, сместив предыдущего вождя в период экономической или политической нестабильности: военный переворот 2014 года в Таиланде, ситуация в Тунисе с 1987 года вплоть до «арабской весны». А бывает, что лидер вступает в должность после легитимных выборов, проведенных по итогам конфликта, и начинает сворачивать демократические права и свободы, когда теряет былую популярность. Эта тенденция наблюдалась в Анголе и Бурунди, а из недавних примеров – во многих странах Северной Африки. И наконец, есть немногочисленная, но заметная группа стран, таких как Беларусь, где люди доверили власть, казалось бы, прогрессивному лидеру в условиях постсоветского вакуума власти. Однако он быстро превратился в самовлюбленного деспота, не гнушающегося типичных методов советского режима, от которых собирался избавить страну[42].

Что общего у этих случаев? Перечисленные президенты и премьер-министры не унаследовали власть, а пришли к ней самостоятельно, зачастую на фоне глубоких социальных потрясений. Лишь в редких случаях авторитарный режим длится так долго, что на данный момент представляет собой третье или четвертое поколение лидеров, которые уже не помнят, каково это – жить без властных привилегий, и поэтому не боятся потенциальных политических волнений[43]. В результате многие автократические правительства, стоящие у власти сегодня, считают одной из своих главных задач сохранить политическую стабильность, поэтому они запускают масштабные программы во имя этой миссии. Разумеется, многие диктаторы проявили себя с худшей стороны, и разрушения, которые они нанесли, не объяснить подобной целью. А в ряде случаев стремление сохранить порядок послужило предлогом для репрессий против меньшинств и диссидентов. Но для таких лидеров, как Поль Кагаме в Руанде или Йовери Мусевени в Уганде, чьи страны еще помнят кровавые гражданские войны, объединение и стабильность – искренние стремления[44], пусть они и не оправдывают применяемых стратегий борьбы с противниками.

Это важный момент, поскольку стабильность является приоритетом не только для старых авторитарных лидеров. Опросы показывают, что во многих новых демократиях ее жаждут и сами граждане[45]. Таким образом, когда руководители объясняют долгое правление тем, что нужно завершить возложенную обществом миссию и сберечь спокойствие страны, это часто задевает людей за живое. На выходе мы получаем потрясающие парадоксы. К примеру, в африканском исследовании политических предпочтений «Afrobarometer» подавляющее большинство респондентов (67 %) высказалось за демократию и многопартийные выборы[46]. В то же время они отметили, что доверяют президенту больше, чем какому-либо другому политическому институту (62,3 %), и в целом скептически относятся к роли, которую играет в обществе оппозиция (скажем, в южной части Африки лишь 38 % полагаются на оппозиционные партии)[47]. По большому счету, это означает, что противники нынешней власти кажутся разрушительной силой, угрожающей хрупкому общественному равновесию.

Следующий мотив закрепить власть за собой на максимально долгий срок – это самосохранение. Во многих странах мира, застрявших в череде кризисов, уходить с поста руководителя весьма небезопасно. За последние 60 лет многие из тех, кто отошел от дел, оказались в тюрьме, изгнании или преждевременно отправились на тот свет. Как мы можем убедиться, в 1960–1970-х годах это был наиболее вероятный исход для отставных правителей в Африке, а в Латинской Америке печальная судьба постигла каждого третьего лидера, ушедшего на пенсию. С тех пор такие риски в Африке существенно снизились, но, несмотря на два десятилетия многопартийной политики[48], по-прежнему остались достаточно высокими. И эта мрачная перспектива демонстрирует, как дорого может обойтись автократу реформаторство.

На этом фоне выделяются три фактора, которые особенно мешают авторитарному правителю покинуть пост. Во-первых, физическое насилие против оппонентов существенно повышает вероятность того, что в случае падения режима соперники отомстят за страдания. Во-вторых, активы, накопленные во время авторитарного правления, зачастую имеют нелегальное либо как минимум сомнительное происхождение. В-третьих, авторитарные режимы успевают нарушить немало законов, что чревато судебными преследованиями за преступления прошлых лет – как в судах своей страны, так и в международных инстанциях вроде Международного уголовного суда (МУС). Суданский президент Омар аль-Башир, к примеру, осознает, что в случае отставки ему грозят судебные процессы в МУС за преступления против человечества. Отчасти поэтому он полон решимости остаться у власти[49]. Эти три фактора объясняют, почему авторитарные управленцы редко покидают пост по собственной воле и идут на фальсификации выборов, чтобы продлить свои полномочия.

Немаловажно, что риски, связанные с потерей руководящей должности, весьма разнятся между регионами. Потенциальные потери от ухода гораздо выше, если между кланами элит и социальными группами низок уровень взаимного доверия, а институциональная система сдержек и противовесов недоразвита. У текущего лидера нет особых оснований считать, что политическая система защитит его интересы в случае, если к власти придет конкурент. Посмотрим на ситуацию Африки южнее Сахары, где целый ряд стран пострадал от ожесточенных политических конфликтов, насильственных авторитарных правительств и крайне слабых политических институтов. В результате этой опасной комбинации у нового лидера зачастую есть и мотивация, и все возможности, чтобы подвергнуть предшественников преследованиям. Это объясняет, почему у отставных африканских лидеров начиная с 1960-х годов риск быть убитыми, посаженными в тюрьму или изгнанными превышает данный показатель для остальных регионов мира более чем в два раза[50]. Глядя с этого ракурса, мы понимаем, что, с точки зрения африканских президентов, пожизненное правление – не просто мания величия, а еще и вполне закономерная реакция на политическую обстановку. Если бы их коллеги в других частях света сталкивались с аналогичными рисками, вероятно, они поступали бы так же.

То, как лидер воспринимает грозящие ему опасности, различается даже в соседних странах. Могут играть роль как особенности характера, так и судьба его предшественника. Например, на Гаити кровавые расправы над бывшими правителями – не редкость, а практически норма. С 1908 по 1915 год лидеров страны постигли, в порядке очередности, «изгнание, изгнание, подрыв бомбой, тюрьма, изгнание, казнь, изгнание» – и уж совсем шокирующая судьба: «протащен разъяренной толпой от французского посольства до железного забора, насажен на прутья и разорван на куски»[51]. При таком раскладе правители едва ли захотят уступить оппоненту, какова бы ни была цена сохранения власти. Электоральные фальсификации становятся понятным выбором, когда в противном случае тебе светит перспектива закончить жизнь насаженным на забор.

Неудивительно, что правители, над которыми нависает больше угроз в случае отставки, реже склонны к реформаторской деятельности. Это одна из причин, почему лидеры, долго стоящие у руля, с большей вероятностью пойдут на фальсификации. Пробыв на посту много лет, они успели многократно поучаствовать в коррупции и нарушениях прав человека. Кроме того, чем дальше, тем чаще они сталкиваются с народным запросом на перемены. Фальсификации выборов становятся не только желанием, но и насущной необходимостью. Поэтому не стоит удивляться, что с возрастом бывалые автократы не смягчают хватку, а напротив, готовятся преодолевать все новые преграды на пути к продлению полномочий.

Конечно, лидеры, которые проводят более прозрачные выборы, больше рискуют. Отсюда следует, что со временем концентрация жестких авторитарных режимов лишь растет. Но даже с этой оговоркой длительность правления очень влияет на ход выборов. Когда авторитарные лидеры находятся у власти приблизительно один электоральный цикл (около 5 лет), фальсифицируется 45 % голосований. Для тех, кто пробыл на посту семь циклов (35 лет), этот показатель возрастает до 65 % – на целых 20 процентных пунктов (см. Приложение 8).

Тем не менее, если лидеры хотят остаться у власти любой ценой, это им удастся, только если хватит ресурсов на оплату репрессивного силового аппарата. Как правило, правительству легче решить этот вопрос, когда существует стабильный денежный поток от продажи природных ресурсов. Он защищает от внутреннего и международного давления в сторону демократизации. По этой причине наблюдается высокая корреляция между нефтяными запасами и качеством демократии: очевидно, что, за исключением Норвегии и США, большинство нефтедобывающих стран авторитарны.

Чтобы получить более четкое представление о том, как нефть влияет на демократию, давайте сравним политические системы разных стран. Расставим государства по запасам нефти и по степени демократизации. На 20-балльной шкале, где –10 представляет чистую диктатуру, а +10 – чистую демократию, средняя страна со скудными или отсутствующими нефтяными доходами получит +4,2 балла. В то же время средняя страна, чьи нефтяные доходы составляют минимум 3 % ВВП, будет на отметке –2,4[52].

Мы обнаружим аналогичный тренд, если сконцентрируемся непосредственно на проведении голосований. По шкале от 0 до 100, где 100 соответствует идеальным выборам, а 0 – безобразным, средняя нефтедобывающая держава заработает лишь 24 балла, что почти вдвое меньше результата стран, не торгующих нефтью. И действительно, за скупой статистикой мы можем найти многочисленные примеры авторитарных лидеров, которые смогли воспользоваться нефтью и прочими природными ресурсами, чтобы сопротивляться реформам и отгородиться от недовольства собственных граждан и международной критики[53]. Нетрудно сделать выводы: от Анголы до Саудовской Аравии нефть и демократия взаимно отталкиваются, подобно нефти и воде.

Лидеры могут осилить оплату репрессий и другими способами. Если страна имеет геостратегическое значение для внешней политики крупных держав, ее правительство может успешно конвертировать свое удачное расположение в благоприятные международные связи. Такие разные по режиму страны, как Узбекистан, Пакистан и Таиланд, после атак 11 сентября 2001 года сотрудничали с США в рамках борьбы с терроризмом и благодаря этому избегали критики своей недемократической внутренней политики. Временами это лицемерие поражало воображение: пока западные страны сближались с Узбекистаном для сотрудничества в сфере безопасности, активисты-правозащитники фиксировали огромные нарушения. В одном из случаев оппоненты режима были сварены заживо[54].

Аналогичный процесс разворачивался в Восточной Африке. Страны-союзники Америки в этом регионе поддерживали антитеррористические мероприятия на своей территории и на полуострове Сомали, а взамен избавляли себя от западной критики за скатывание в авторитаризм[55]. В свою очередь, это открыло им доступ к международной финансовой помощи и позволило осилить стоимость репрессий. Наконец, нужно отметить, что лидеры, которые пользуются непререкаемым авторитетом, безусловно, лучше справляются с народным недовольством в долгосрочной перспективе, чем те, что фокусируются на силовом аппарате.

Для сравнения, период экономического упадка способен нанести фатальный удар по авторитарному режиму и помешать ему финансировать ключевые направления деятельности[56]. Это особенно справедливо для стран, которые не настолько важны с геополитической точки зрения и вынуждены опираться на помощь Запада, например США или Всемирного банка, которые (временами) готовы поддерживать эффективное государственное управление. В таких условиях автократам приходится ограничивать себя, чтобы получить поток денег из-за рубежа. Нельзя гарантировать, что средства используются по прямому назначению, но все же международное давление может оказать влияние, и лидер решится на реформы, например на введение новой конституции, которая сужает его полномочия.

Учитывая общий вклад этих различных структурных и индивидуальных факторов, можно выделить ряд ситуаций, во время которых авторитарные руководители будут наиболее мотивированы держаться за власть: когда они считают, что их присутствие играет ключевую роль в сохранении политической стабильности; когда они менее склонны к многопартийной политике; когда успели поучаствовать в масштабной коррупции и/или нарушили права человека; когда не верят в возможность сотрудничества с соперниками и не доверяют политическим институтам; когда находятся у власти продолжительное время; и, наконец, когда контролируют стратегически важную территорию с природными ресурсами, мощными силовыми структурами, слабыми политическими институтами и высоким уровнем недоверия в обществе.

В дополнение подчеркнем, что часть затрат на репрессии либо реформы остаются неизменными, но определенная доля таких затрат зависит от целого ряда внутренних и внешних игроков, а значит, может возрастать или уменьшаться за сравнительно короткий срок. Например, более сплоченная оппозиционная коалиция может вынудить лидера предпринять больший объем репрессий и фальсификаций ради сохранения власти. Следовательно, эти стратегии обойдутся главе государства дороже. Аналогично этому, если международное сообщество организует более эффективное наблюдение на выборах и более четко заявит о негативных последствиях возможных фальсификаций, текущему руководителю окажутся не по карману такие варианты. На этом фоне реформы станут выглядеть более выгодной альтернативой.

Таким образом, стратегии ключевых внутренних и международных движущих сил могут склонять чашу весов в одну либо другую сторону и менять уравнение, стоящее перед авторитарным президентом или премьер-министром. Исходя из этого, можно планировать более эффективные политические стратегии и международные вмешательства, которые повысят уровень проводимых выборов. Однако, как мы убедимся в дальнейших главах, это непростая задача. Авторитарные лидеры не только располагают целым рядом инструментов для разобщения оппозиции, но и умело используют международных партнеров, даже в отсутствие природных ресурсов и геостратегического влияния.

Арсенал авторитарного лидера

В данной книге мы демонстрируем, как правительства, настроенные на репрессии вместо реформ, фальсифицируют выборы и как диктаторам удается не только выходить сухими из воды, но и укреплять свою власть. Великая ирония нашего времени заключается в том, что во многих странах распространение выборов не привело к смещению деспотической власти, а упрочило ее позиции. Как мы уже отмечали и снова вернемся к этому в заключении книги, так происходит, потому что выборы создают иллюзию легитимности, тем самым открывая доступ к международной финансовой помощи, и помогают правительству в широкой мере воспользоваться механизмами, разобщающими оппозицию.

Если у вас за плечами нет богатого опыта наблюдения на выборах, часть историй о фальсификациях в следующих главах, скорее всего, удивит и возмутит вас. Одни тактики поражают оригинальностью, другие – дерзостью. В Мадагаскаре оппозиционному лидеру не дали посадить самолет. В Либерии объявили результат подсчета голосов, в котором было в 17 раз больше бюллетеней, чем зарегистрированных в стране избирателей. В Пакистане убили крупнейшего лидера оппозиции. В Беларуси госслужащие получали прямые указания о количестве голосов, которые диктатор ожидает увидеть в итоговом отчете. А в Экваториальной Гвинее чиновника избирательного комитета заставили подписать протокол с официальным результатом под дулом пистолета.

Но, как покажет последующий анализ, зачастую самыми эффективными являются тонкие электоральные манипуляции. Поэтому важно изучить механизмы фальсификаций во всей их полноте и разнообразии – как по различным регионам, так и по историческим периодам. Скажем, оппозиция до сих пор прискорбно часто подвергается физическому насилию, запугиванию и преследованиям, однако доля таких случаев сократилась с 30 % в 1992–1996 годах до 23 % в 2012–2016. В то же время распространенность подкупа избирателей остается стабильно высокой, едва изменившись – с 40,3 % в 1991–1995 годах до 39,9 % в 2011–2015. (см. Приложение 14). Частично это объясняется тем, что, с точки зрения лидера, откровенное насилие влечет особенно высокие репутационные потери как внутри страны, так и в международном сообществе, а также снижает доверие к результатам выборов. В то же время подкуп избирателей – зачастую настолько обыденное явление, что редко вызывает осуждение со стороны журналистов и наблюдательских организаций. В таком контексте у авторитарного лидера появляется сильная мотивация заменить силовые формы влияния более мягкими выборами, насколько это возможно.

Если посмотреть на наши данные в другом разрезе, мы обнаружим аналогичные тенденции в плане географических особенностей. Скупка голосов все еще часто встречается в большинстве стран мира, но доля существенно разнится. Например, в странах Африки южнее Сахары более двух третей выборов в 2012–2016 годах прошли со значительным электоральным подкупом, а в других регионах показатель оказался гораздо ниже – например, 29 % на Ближнем Востоке и 36 % в Латинской Америке (см. Приложение 14). Эти различия отчасти относятся к разному уровню социально-экономического развития и к ожиданиям избирателей по оплате их поддержки. К примеру, в большинстве африканских стран голос в среднем обходится дешевле ($1–5), чем в Латинской Америке ($5–15), поэтому для кандидатов, баллотирующихся в Африке, такая стратегия менее разорительна[57]. Однако эти схемы также берут начало в исторической эволюции политического процесса. Если в местных нормах закреплена раздача «приятных мелочей», то они могут даже не восприниматься в качестве подкупа. Применяя скупку голосов в таком контексте, кандидат получит больше пользы и меньше риска.

По ходу нашего повествования мы обсудим различные стратегии в распоряжении фальшивых демократов, объясним баланс издержек и выгод, а также предположим, когда они вероятнее всего будут использоваться. Другими словами, наша цель – не стричь все авторитарные правительства под одну гребенку, а выяснить, какой ассортимент стратегий у них есть и почему они выбирают тот или иной инструмент.

В последующих шести главах мы демонстрируем основные методы, которые используют авторитарные лидеры, чтобы склонить весы в свою пользу, в том порядке, в котором их обычно применяют в реальном мире. Таким образом, мы начнем с заблаговременных мер, предпринимаемых задолго до дня голосования, а закончим экстренными тактиками, с помощью которых можно украсть голоса в последний момент, когда бюллетени уже брошены в урны.

Мы расскажем о старинных стратегиях, таких как перекройка границ избирательных округов, существующая несколько веков, а также о переднем крае фальсификаций – онлайн-дезинформации (фейк-ньюз), которая разрушает репутацию оппонента и заставляет избирателей отдать предпочтение текущей власти. В некоторых случаях мы также обращаем внимание на то, что новшества на поверку оказываются вполне традиционным явлением. К примеру, часто считается, что распространение сфабрикованной информации через социальные сети всерьез началось с американских выборов 2016 года, в которых победил Дональд Трамп[58]. Но такой взгляд неполон без учета давней истории фабрикации документов и новостей – как на Западе, так и за его пределами[59].

Зачастую меняются не сами методы, а их воплощение. Если в двух словах, то оно стало более продуманным и пугающим. В ходе кенийских выборов в 2007 году развернулась кампания по дискредитации оппозиционного кандидата Раилы Одинги. Был тщательно сфабрикован объемистый «Меморандум согласия», который он якобы подписал с мусульманскими лидерами, чтобы превратить Кению в шариатское государство. Документ выглядел правдоподобно и содержал личную подпись оппозиционного лидера. Однако оказалось, что это изощренная клевета: Одинга лишь заключил соглашение о том, чтобы инвестировать больше правительственных доходов в прибрежные районы страны (где проживает большинство мусульман), которые были давно заброшены в экономическом и политическом отношении[60].

Очевидно, что старые стратегии обновляются в соответствии с нынешними реалиями. Но также верно и то, что информационная война начинает занимать центральное место в электоральных фальсификациях, и цифровые битвы закипят на долгие годы. Начиная от хакерских атак и заканчивая фейковыми новостями, виртуальная среда все больше угрожает демократическим принципам: сегодня у автократов как никогда много способов манипулировать общественным мнением, чтобы повлиять на решение избирателей.

Большинство случаев, описанных в книге, относятся к категории фальшивых демократий, где лидеры очевидно полагаются на подтасовку выборов, чтобы остаться у власти. Тем не менее мы также вспоминаем исторические примеры стран, которые некогда кишели фальсификациями, но сегодня проводят высококачественные выборы. А порой весьма продвинутые методы фальсификаций бывают замечены в странах, которые по прочим показателям относятся к развитым демократиям. Мы раскидываем сети так широко по трем причинам. Во-первых, историческая перспектива часто необходима, чтобы объяснить появление и эволюцию того или иного метода фальсификаций, – это позволяет полностью понять его работу. Во-вторых, глядя на контекст, мы еще раз вспоминаем, что электоральные манипуляции не знают национальности. Они свойственны не только африканским, азиатским или латиноамериканским странам – в тот или иной период они применялись во всех частях света.

В-третьих, некоторые из этих порочных практик и сегодня дают о себе знать в Европе и Северной Америке. Самый наглядный пример – строгие требования по предоставлению информации для того, чтобы зарегистрировать избирателя. Такое условие заметно отпугивает сторонников оппозиции и существенно влияет на выборы в США, причем за последние годы эта практика лишь усугубилась.

Разумеется, главной темой нашей книги является борьба авторитарных лидеров за сохранение власти, но все же не будем забывать, что нынешний демократический спад коснулся многих стран, включая развитые демократии. В частности, в 2016 году аналитический отдел журнала «The Economist» понизил оценку США с «полноценной демократии» до «демократии с изъянами». Основанием послужило падение доверия к ключевым демократическим институтам и выборным должностям[61]. Примечательно, что (специалисты особо подчеркивали это) падение произошло не из-за Дональда Трампа, пришедшего к власти уже после периода, который они анализировали[62]. Эрозия американской демократии шла еще до того, как он стал президентом. Поэтому уроки, изложенные на страницах этой книги, относятся не только к развивающимся странам или к странам третьей волны демократизации. Увы, демократически настроенные участники выборов в США и Европе тоже извлекут из этих уроков пользу в ближайшие годы.

И наконец, последний аргумент за изучение исторического опыта и широкие сравнения – это возможность понять, как целому ряду стран удалось серьезно перестроить политическую систему в демократическом направлении и обуздать разгул фальсификаций. Таким образом, мы выведем условия, при которых воспроизводить авторитарный режим станет труднее.

Укрепление демократии

Выводы, сделанные в этой книге, подчеркивают, насколько хрупка избирательная система и как важно не путать декоративные выборы с подлинно демократическими. Наши итоги также демонстрируют роль, которую играет международное сообщество в легитимизации и поддержке авторитарных правительств, несмотря на бесконечные заявления о защите прав человека.

Уязвимости и слабости выборного процесса в самых разных частях света поднимают один из важнейших вопросов нашего времени: что мы можем сделать для укрепления демократии? Если мы хотим предотвратить электоральные манипуляции, нам нужно гораздо лучше разбираться в арсенале средств, доступном автократам. Кроме того, мы должны стать внимательнее к новым тактикам, позволяющим прятать диктатуру за ширмой демократии.

Хотя наша книга посвящена тому, как имитация демократии укрепляет авторитарные режимы, мы отнюдь не настроены пессимистично. Не все фальшивые демократии преуспевают. Авторитарные лидеры проиграли выборы в целом ряде стран – во многом благодаря тому, что шесть стратегий, описанных в нашей книге, им не удались, либо кто-то помешал их воплотить. Как мы уже отмечали, более конкурентные авторитарные режимы чаще приходят к трансферу власти и меняются в сторону более демократичных практик.

Опираясь на разбор конкретных случаев, мы объясняем, как можно повысить качество выборов и бросить вызов устоявшейся власти автократов. Часть выводов нам уже знакома. Самый очевидный: автократу труднее заручаться поддержкой окружения во время экономического спада, следовательно, финансовые проблемы подрывают основу его власти. Международное сообщество может занять более последовательную и целенаправленную позицию в плане необходимости реформ, что помешает авторитарным лидерам заранее обеспечить себе победу путем фальсификаций. А формирование сплоченных оппозиционных коалиций позволит объединить сторонников и ресурсы, чтобы выстроить более прочную политическую структуру, на которую не подействует стратегия «разделяй и властвуй».

Есть и менее очевидный вывод: даже серьезные фальсификации при определенных условиях не гарантируют, что все пройдет гладко. Например, выборы вероятнее принесут реальные перемены, если правящая партия будет вынуждена баллотироваться с новым лидером[63]. Так происходит, потому что авторитарные партии с трудом справляются с передачей руководства – например, когда прежний лидер умирает, серьезно заболевает, вынужден уйти с поста после окончания срока полномочий или подать в отставку из-за скандала. В результате временно образовавшегося вакуума у оппозиции появляется окно возможностей.

И наконец, уходящие президенты порой задумываются о своем наследии, а с преемниками отношения складываются не всегда позитивно. Это значит, что они с меньшей вероятностью станут применять весь набор рычагов ради победы своей партии – ведь плоды трудов пожнут уже не они. Если сложить эти процессы воедино, получится, что оппозиционная партия имеет гораздо больше шансов, когда текущий лидер отступает в сторону. С этим связан следующий вывод: поражение автократа зависит не только от неэффективного управления внутри правящей партии, но и от силы и сплоченности оппозиции. Оппоненты режима порой одерживают электоральную победу, но преимущества нахождения у власти таковы, что чаще оппозиция проигрывает.

Конечно, нет гарантии, что в случае победы конкурирующая партия окажется демократичнее, чем текущее правительство. Но в некоторых случаях смена правительства влечет за собой период политического реформаторства, а оно, в свою очередь, в долгосрочной перспективе повышает уровень выборов и демократии в целом.

В эту битву стоит вложиться даже тем, кто сомневается в ценности демократии самой по себе или в важности выборов. Как мы еще обсудим в заключении, растущий объем исследований демонстрирует, что конкурентные выборы способны запустить в стране целый ряд позитивных изменений, таких как государственное финансирование образования и поддержка других общественных институтов, причем в таких разных регионах, как Латинская Америка и Африка южнее Сахары[64]. Продвижение более открытых и качественных выборов идет на пользу всему, начиная от прав человека и заканчивая развитием городов.

Но прежде чем перейти к этой теме, нам нужно ответить на обманчиво простой и чрезвычайно важный вопрос: как фальсифицируются выборы?

Глава 1. Невидимая подтасовка

Как украсть выборы и не попасться

Самый умный способ сфальсифицировать выборы – сделать это еще до того, как напечатают избирательные бюллетени. Если вам приходится нанимать подручных и устраивать танцы вокруг избирательных урн, считайте, что задача провалена. Сегодня передовые автократы обеспечивают себе победу задолго до дня голосования.

Российские политики уже давно взяли на вооружение этот принцип. В 1998 году проходили новые выборы в Законодательное собрание Санкт-Петербурга. Действующий депутат Олег Сергеев начал угрожать политическому доминированию губернатора Владимира Яковлева. Яковлев, будучи популистом в полуавторитарной политической системе, со всей серьезностью отнесся к оппоненту. Зная о неразвитости гражданского общества и непоследовательности применения законов, он, судя по всему, решил нейтрализовать тех, кто посмел бросить ему вызов. И когда Сергеев заявил о выдвижении на новый депутатский срок, к его удивлению, в списке кандидатов оказалось еще двое Олегов Сергеевых – пенсионер и безработный. Ни у одного из них не было навыков для работы в парламенте. Они были выбраны исключительно из-за своего имени. Когда избиратели получали в руки бюллетень, они не знали, который из Сергеевых – их кандидат. Многие отметили не того, как и было запланировано[65], [66].

Хотя эта остроумная форма фальсификации заставляет улыбнуться, обычно в предвыборных манипуляциях мало веселого. Как мы убедимся в следующих главах, фальшивые демократии используют целый ряд стратегий удержания власти, которые негативно сказываются на социальной и политической жизни страны, включая покупку голосов (глава 2) и прямое насилие (глава 3). Действительно, еще до появления двух подставных тезок против Сергеева были задействованы более устрашающие тактики. Неизвестные лица напали на него с резиновыми дубинками и избили до полусмерти, сломав ребра и проломив череп. Он еле выжил и два месяца восстанавливался в больнице. Когда режиму не удалось убить или запугать Сергеева, в ход пошел отвлекающий маневр[67].

Во время той же избирательной кампании с противодействием столкнулись и другие кандидаты. По правилам выдвижения каждый из них должен предоставить необходимое количество подписей, чтобы продемонстрировать народную поддержку. Это означает, что, если не дать кандидату собрать достаточно имен на подписных листах, это может помешать его регистрации. С этой целью бандиты, связанные с правящей партией, напали в лифте на женщину, собиравшую подписи за выдвижение одного поэта. Она очнулась с переломанными ребрами, однако кошелек был при ней. Единственное, что пропало, – папка с собранными подписями[68].

Такие вопиющие попытки фальсификации применяются и по сей день в ряде стран, где руководители сталкиваются с особенно сильной оппозицией либо чувствуют, что могут отмахнуться от внутренней и международной критики. Однако настолько откровенные приемы слишком рискованны и обходятся чересчур дорого, поскольку они у всех на виду. Каждому было известно, что Олега Сергеева избили. Его травмы стали наглядной иллюстрацией того, на что готов пойти режим ради победы. Все избиратели, пришедшие голосовать, видели в бюллетене трех Олегов Сергеевых и понимали, что власти затеяли грязную игру. А международным наблюдателям не составило труда зафиксировать грубые нарушения, когда простых волонтеров начали избивать в лифтах[69].

Но фальшивые демократы располагают и более хитроумными стратегиями, чтобы сдержать напор оппонентов. Для понимания их логики важно представлять себе шесть стратегий, описанных во вступлении, как взаимозаменяемые инструменты. Их можно применять в разных комбинациях и смотреть, что сработает. Когда руководителю надо подогнать результат выборов, он не ограничивается единственным тузом в рукаве. Его подход двухмерный: на одной оси он располагает риск разоблачения, а на другой – шанс на успех.

В предвыборных фальсификациях существует окно возможностей – золотой период, когда грамотно выбранные стратегии можно реализовать тонко, легально и при этом безотказно. С другой стороны, самые топорные нарушения видны невооруженным глазом, явно выходят за рамки закона и почти не приносят плодов. Соответственно, умудренные опытом режимы держатся подальше от криминальных методов и все силы бросают на изобретение изящных и заблаговременных ключиков к новому сроку полномочий. Иными словами, электоральные манипуляции можно считать эффективными, если вам удалось победить и при этом не потерять легитимность. Такие тактики включают подделку списков избирателей, исключение определенных кандидатов из предвыборной гонки, а также игры с границами избирательных округов ради аккумулирования партийной поддержки. У всех этих тактик есть общее: их можно начинать за несколько месяцев до даты голосования. Наблюдателей в этот период еще мало, а сами тактики можно выдать за технические новшества или юридические формальности. Когда эти механизмы запущены грамотно, правительства могут получить несправедливое преимущество, но избежать негативного внимания – осуждения, санкций, международных судов, которые неизбежно грозят, если диктатор остановит выбор на примитивных инструментах своего арсенала.

Важно отметить, что, как и многие другие виды нарушений, описанные в этой книге, данные типы фальсификаций уходят корнями глубоко в историю. Во многих случаях черновой вариант подобных злоупотреблений был разработан правящими партиями западных стран, которые сегодня считаются оплотом демократии.

В Великобритании начала XIX века часто встречались так называемые гнилые местечки – безлюдные округа, где проживала горстка избирателей, зависящих от единственного землевладельца. Самой дурной славой пользовался Старый Сарум, в котором избирателей не было вовсе. Хозяин земли пользовался своим правом выбирать арендаторов для помещений, известных как «дома городского держания», и они наделялись правом голоса. В 1831 году во всем избирательном округе было лишь 11 голосующих жителей.

Крохотный электорат, а также зависимость жильцов от лендлорда гарантировали, что тот всегда будет избран в парламент. В XVIII веке Старый Сарум многие годы принадлежал семейству Питт и исправно избирал Уильяма Питта – старшего, который в 1760-х годах стал премьер-министром[70]. Когда же Питты решили продать земельный участок, они получили за него целых 60 тыс. фунтов. Разумеется, он не стоил таких денег. Покупатель платил не за территорию, а за парламентское место впридачу.

Как мы обозначили во вступлении, исторические зарисовки нужны не для разоблачения сегодняшней демократии в западных странах, а для того, чтобы понять, как те или иные типы фальсификаций зародились и трансформировались в нынешние формы. Глядя в прошлое, можно узнать, как бороться с электоральными манипуляциями в будущем.

Как фальсифицировать и не попасться

Если вы ждете мастер-класс по изощренным и вполне законным предвыборным фальсификациям, добро пожаловать в США. Хотя эту страну считают мировым образцом демократии, именно в Америке были обкатаны многие схемы, пользующиеся сегодня популярностью. В особенности это относится к двум наиболее проверенным методам получения предвыборного преимущества: перекройка избирательных округов и подавление избирателей.

Первый из методов восходит к Элбриджу Герри, в честь которого и получил свое название на английском (gerrymandering, джерримендеринг). Герри родился в Массачусетсе в 1744 году, когда США еще не отделились от Великобритании. К 18 годам он начал торговать рыбой на местном рынке, а через десять лет, вдохновившись революционным идеями, прошел в Законодательное собрание Массачусетса[71]. В 1776 году, в разгар Войны за независимость США, Герри участвовал в Континентальном конгрессе в Филадельфии (с этого конгресса началась самостоятельная история Соединенных Штатов).

В течение следующих десяти лет он играл важную роль в политическом развитии страны, а в 1787 году на Конституционном собрании внес ключевой вклад в систему сдержек и противовесов, которая используется в Америке и поныне. Герри отказывался подписывать изначальный вариант конституции без Билля о правах[72]. Он проиграл ту битву – в 1789 году конституцию приняли без Билля – но выиграл войну: два года спустя документ все же был принят. Отчасти именно благодаря Герри американцы пользуются официально закрепленными правами и свободами, такими как свобода слова и свобода прессы.

Более того, будущий президент Джон Адамс был под таким впечатлением от его законотворческих успехов, что написал: «Если бы все присутствующие равнялись на Герри, правам и свободам Америки был бы не страшен сам дьявол»[73]. Может быть, и так, но впоследствии многие и впрямь стали равняться на Герри в избирательных вопросах, и это нанесло правам граждан большой урон. К несчастью для себя, он вошел в историю не как отец-основатель Билля о правах, а как отец-основатель американских фальсификаций. В 1810 году его избрали губернатором Массачусетса. Америка на тот момент была еще молодой и хрупкой демократией, и, подобно многим другим странам, упомянутым в этой книге, избирательное законодательство было еще слабым, процветала скупка голосов. Герри состоял в Демократическо-республиканской партии Томаса Джефферсона. На выборах 1812 года она столкнулась с жесткой конкуренцией со стороны Федералистской партии Александра Гамильтона. В преддверии выборов отделение партии в штате Массачусетс решило сформировать избирательную карту таким образом, чтобы сторонники федералистов оказались компактно расположены в немногочисленных округах, а Демократическо-республиканская партия получила бы максимальное преимущество в парламенте штата.

В итоге они настолько исказили границы избирательных округов, что люди начали замечать неладное. В выпуске «Boston Gazette» от 26 марта 1812 года вышла карикатура на один из новых округов причудливой формы. Художнику осталось дорисовать крылья и раздвоенный язык, и получилась саламандра. Подпись гласила: «ГЕРРИМАНДРА: новый вид чудища…»[74] Словечко прижилось и затмило все прочие достижения Герри. Это несколько обидно, ведь сам он, как сообщали, не только не имел отношения к замыслу, но и высказался резко против. Впрочем, в итоге он неохотно подписал закон с изменениями[75].

Как бы то ни было, тактика сработала превосходно – по крайней мере, в краткосрочной перспективе. По всему штату федералистам досталось на 1602 голоса больше, ситуация явно складывалась не в пользу партии Герри. Однако, благодаря искаженным границам, федералисты одержали победу лишь в 11 из 40 избирательных округов. Что касается долгосрочных последствий, эта стратегия принесла Герри большие проблемы. Неприкрытая манипуляция волеизъявлением избирателей вызвала шквал критики. Репутация Герри была запятнана, и ему не удалось переизбраться на следующий срок. Впрочем, он восстановил свое положение и продвинулся до поста вице-президента при президенте Джеймсе Мэдисоне. В этой должности и умер – в 1814 году, в возрасте 70 лет[76].

Перекройка избирательных округов впоследствии вошла в целый ряд политических систем по всему миру, особенно там, где низкий уровень распространенности СМИ и общественного наблюдения позволял проворачивать дела незаметно. И даже в сегодняшних США эта форма фальсификаций продолжает существовать в более тонком и хитром виде, искажая результаты голосований с серьезными последствиями для качества американской демократии[77].

Проблемы, вызванные искривлением границ, хорошо иллюстрирует парадокс, который бросает тень на каждые выборы в Конгресс. Социологические опросы последовательно демонстрируют, что лишь 10–20 % американского населения положительно относятся к этому законодательному органу. Аналогичный уровень расположения американцы испытывают к тараканам (да, такие соцопросы тоже проводились)[78]. Но, несмотря на общественное презрение, лишь 8 из 435 народных избранников не смогли переизбраться в 2016 году[79]. Это один из самых низких показателей в мире – гораздо ниже, чем такие же показатели в законодательных органах стран Африки южнее Сахары, а ведь этот регион по остальным параметрам считается куда менее демократическим.

Разумеется, одна из причин подобного положения дел – границы округов, заранее продуманные заинтересованными парламентами штатов. Текущим руководителям разрешили рисовать избирательную карту, определяющую места, за которые они конкурируют. С таким же успехом можно поставить лис сторожить курятники. В результате многие карты округов напоминают чернильные кляксы, а не нормальные географические районы. К примеру, в Иллинойсе четвертый избирательный округ прозвали «латинскими наушниками», потому что он объединяет два отдельных района, населенных преимущественно латиноамериканцами, а между ними тянется тонкая полоска, местами шириной в одну дорогу[80]. Из-за такого причудливого территориального деления сторонники Демократической партии оказываются максимально сконцентрированы на единственном искривленном участке, а республиканцы могут одерживать победы в прилегающих районах, хотя с географической точки зрения они в подавляющем меньшинстве. В сухом остатке получается ослабление представительства латиноамериканцев и несоразмерно большое количество округов, голосующих за республиканцев, которое не подтверждается избирательной статистикой.

Общий вклад этих исторических практик весьма сомнителен. Некоторые современные политологи утверждают, что перекройка округов не оказывает губительного влияния на партийный состав американской Палаты представителей[81]. Она, конечно, искажает волеизъявление избирателей, но это происходит с обеих сторон, а значит, ситуация симметрична и в масштабах страны справедливость в целом сохраняется[82]. Более того, некоторые полагают, что махинации с географическим распределением голосов основаны на предубеждениях: считается, что люди, занятые в одной сфере и проводящие время вместе, проживают по соседству и имеют похожие взгляды. Это объясняет, например, различия между Нью-Йорком и сельскими районами этого штата[83].

Экономические факторы, народные предпочтения и паттерны миграции, разумеется, частично объясняют современные избирательные результаты в США. Правда и то, что взаимные махинации выравнивают счет между партиями. Но ограничиться этим было бы большой ошибкой. Есть другие свежие эмпирические исследования, например, анализ, проведенный в мае 2016 года Центром правосудия Бреннана, где показано, что в сухом остатке перекройка округов приносит преимущество лишь одной из партий. А именно, электоральное мошенничество оставляет республиканцев с 16–17 дополнительными местами, которые они бы не получили без специально нарисованных окружных границ[84]. Для сравнения, чтобы текущее большинство принадлежало не республиканцам, а демократам, нужно поменять лишь 24 места. Разница такого масштаба может оказаться критически важной.

Вдобавок эта общенациональная диспропорция складывается из-за горстки штатов, в которых одна партия имеет несоразмерное преимущество над другой. Согласно количественному анализу Центра Бреннана, самые жульнические результаты приходятся лишь на три штата: Северную Каролину, Мичиган и Пенсильванию. Остальное преимущество при распределении мест республиканцы получают во Флориде, Огайо, Техасе и Вирджинии. Со стороны демократов самые злостные фальсификаторы – Массачусетс, Мэриленд и отчасти Иллинойс. Однако общий вклад этих трех штатов гораздо меньше, чем отклонения из республиканских штатов. По сути, в таком случае меньше четверти американских штатов искажает партийное распределение мест в национальном законодательном органе.

Эти десять штатов имеют еще одну общую черту: процесс формирования избирательной карты находится целиком в руках одной партии. Другими словами, чиновники, избранные от демократов либо республиканцев, получают возможность выбирать своих избирателей. Это важно, поскольку подчеркивает факт, что какая бы из партий не получила итоговое несправедливое преимущество, вся эта практика наносит большой ущерб демократической системе. Из-за произвольно нарисованных границ округов избиратели теряют влияние на принятие законов в стране, а политики перестают чувствовать ответственность перед людьми, интересы которых должны представлять.

Независимо от того, какая партия получает таким образом перевес, страдает все общество. Чтобы работала демократическая подотчетность, у избирателей должна быть возможность отозвать негодного представителя. В свою очередь, для этого нужно, чтобы большинство голосований проходили в конкурентной обстановке – а если нет, то политики могут почивать на лаврах, не считаться с мнением людей, прекрасно зная, что теплое местечко они не потеряют. Однако на выборах в Палату представителей в 2016 году средний разрыв между победителем и проигравшим составлял 37,1 %[85]. Иными словами, типичное голосование было существенно перекошено: один кандидат получал почти 70 % голосов, а другой едва переваливал за 30 %. Такого рода картина уместна на декоративных выборах в Северной Корее или России, но не в крупнейшей демократии мира.

Нехватка конкуренции на выборах 2016 года становится понятнее, если посмотреть на количество избирательных гонок, где оба кандидата шли примерно вровень. Из 435 мест в Палате представителей лишь 17 таковых были избраны с перевесом до 5 %, а еще 18 – с перевесом до 10 %[86]. Это означает, что за оставшиеся 400 мест практически не было борьбы. Большинство результатов были понятны еще до того, как были напечатаны бюллетени. В некоторых случаях фактически не было никакой конкуренции: например, в 2016 году выборы в Палату представителей прошли без нее в 42 из 50 американских штатов. Разумеется, виновата не только перекройка округов. Серьезно влияет на политику существующий разрыв между городской и сельской местностью, а кроме того, несколько штатов невозможно перекроить – там избирается лишь один представитель, и, следовательно, границы избирательного округа совпадают с границами штата. Но, несмотря на эти оговорки, бросается в глаза, как много американских политиков беспрепятственно попадает в заветные кабинеты – главное выиграть праймериз [87], и дело в шляпе.

Неудивительно, что явка избирателей на парламентских выборах весьма низка. В 2014 году на промежуточных выборах в Конгресс пришли на участки лишь 36 % зарегистрированных избирателей (см. мировые тенденции по явке в Приложении 10). Это значит, что почти две трети американцев не принимали участие в формировании Палаты представителей и Сената. Что ж, в контексте бесконкурентных выборов людей можно понять. К чему утруждать себя, если уже понятно, кто выиграет?

Даже в такой политически открытой и прозрачной системе, как США, политики могут спокойно перекраивать округа в свою пользу. Неудивительно, что более авторитарные страны тоже приняли эту стратегию на вооружение. Один из самых ярких примеров можно наблюдать в Зимбабве, где президент Роберт Мугабе провел львиную долю последних 20 лет президентства (до свержения в ходе военного переворота)[88] в поисках новых способов обыграть оппозицию и контролировать все политическое поле.

Его правление начиналось совсем иначе. В 1980-х годах Мугабе пользовался репутацией стабильного и прогрессивного лидера, который старательно выстраивал эффективное государственное управление. Он пришел к власти в результате освободительной борьбы против Яна Смита, установившего режим белого меньшинства, и обрел славу национального героя и вождя, который учтет интересы военных ветеранов в перераспределении земли таким образом, чтобы не повредить производительности и экономическому росту. В результате Мугабе был награжден целым рядом почетных званий от уважаемых университетов, получил почетное рыцарство от Великобритании и даже завоевал награду от проекта «Голод» – нью-йоркской филантропической организации – за то, что при нем Зимбабве стала «примером сельскохозяйственного успеха» в Африке[89].

Однако к началу 2000-х годов правительство Мугабе ощутило давление как изнутри, так и снаружи страны. Новое поколение членов партии обвиняло старых лидеров в том, что те отстали от жизни. Одновременно ухудшались экономические условия, а ветеранам освободительной войны не нравились задержки в перераспределении земель. Не дремало и оппозиционное «Движение за демократические перемены» (ДДП)[90]. Мугабе пришлось действовать, и он достал из своего арсенала авторитарные инструменты – политическое насилие (см. главу 3), исключение конкурентов и перекройку округов.

В преддверии выборов 2008 года ДДП переживало настоящий подъем. Хотя движение расширялось в пригородных и сельских районах, самая сильная поддержка оппозиции была в городской местности, где у людей было больше доступа к информации и образованию и где правящая партия не могла положиться на традиционных лидеров, чтобы контролировать избирателей[91]. Вооружившись этими фактами, правительство постаралось качнуть весы парламентских выборов в свою сторону. В январе 2008 года избирательный комитет представил в парламенте доклад о разграничении, чтобы изменить границы парламентских округов. В нем предлагалось перекроить карту, чтобы увеличить количество мест в Законодательном собрании со 120 до 210. Подавляющее большинство представителей избиралось в сельских районах. Так, 62 из 90 новых округов были расположены за пределами основных городов. При том что Булавайо, второй по величине город, выставлял лишь 12 представителей, провинциальные районы вроде Восточного Машоналенда, Западного Машоналенда, Масвинго и Маникаленда получили более 20[92].

Оппозиция отлично поняла, что означает эта реформа. Ян Маконе, который помогал ДДП вести избирательную кампанию, отметил: «Наш избирательный комитет постановил, что из 210 округов, избирающих Законодательное собрание, 143 приходятся на сельскую местность и лишь 67 – на города и пригороды. Еще ни один избиратель не бросил бюллетень в урну, а у правящей партии “Зимбабвийский африканский национальный союз – Патриотический фронт” (ZANU-PF) фактически уже есть две трети в Нижней палате»[93].

Этот прогноз не подтвердился. Оппозиции удалось собрать огромную поддержку, партия ДДП получила небольшой перевес в парламенте и лидировала в президентской гонке. Но в конце концов правящая партия вытеснила ДДП, применив политическое насилие и воспользовавшись рычагами власти над Законодательным собранием. В свободном и честном голосовании лидер ДДП Морган Цвангираи одержал бы убедительную победу в первом туре, и его партия стала бы доминирующим большинством в парламенте. Но в реальности жестокие репрессии вынудили Цвангираи выйти из второго тура президентских выборов, а перекройка округов обеспечила правительству достаточно мест, чтобы оппозиция никак не влияла на политическую систему.

Этот эпизод стал ключевым в укреплении верховенства партии ZANU-PF. Разумеется, она столкнулась с широким осуждением – как внутри страны, так и извне. Ей даже пришлось согласиться на переговоры с оппозицией, в результате чего Цвангираи занял пост премьер-министра, а члены ДДП получили половину министерских портфелей. Но президентский пост и несоразмерное большинство в парламенте позволили ZANU-PF прекратить расследования вопиющих избирательных нарушений и отклонить реформу силовых ведомств. Даже сегодня, после свержения и смерти Мугабе, партия остается у власти.

Зимбабве – лишь один из многочисленных примеров того, как перекройка избирательных округов позволила получить преимущество еще до выборов. Эта стратегия пользуется большой популярностью среди стран конкурентного авторитаризма. Достаточно вспомнить такие яркие примеры, как Кения, Малави, Замбия, а также во многом Латинская Америка, где в 1990-е годы наблюдалась «редкая по мировым меркам парламентская диспропорция» – в Аргентине, Чили, Эквадоре и Венесуэле[94]. В Азии особенно выделяется Малайзия, в которой перекройка избирательных округов в пользу правящей партии применяется на постоянной основе[95].

Подбор «правильного» электората

Хотя манипуляции с границами округов используются повсеместно, они спасают не всякое правительство, поскольку возможности такого инструмента ограничены выборами в законодательные органы. Если президент избирается всей страной, тут перекройка не поможет, ведь, по сути, вся страна – один большой округ. Следовательно, имеет смысл изменять границы округов там, где парламентское большинство обладает полномочиями формировать правительство. Если же основная власть сосредоточена в руках президента, эффект от перекройки округов гораздо слабее. Это важный нюанс, поскольку со временем президентская модель становится все популярнее: в 1970-х годах подобных стран было 25 %, а сегодня более половины. Частично так сложилось, потому что по такому пути шло большинство новых демократий[96].

В этих странах перекройка округов помогает руководителю обеспечить себе более сговорчивый парламент, как в Зимбабве. Но если не используется какая-либо форма коллегии выборщиков, то президентское кресло эта форма фальсификаций не принесет. Это значит, что лидеры должны искать альтернативные стратегии, которые дадут им преимущество и не вызовут большого сопротивления. Так, перекройку округов можно дополнить подавлением избирателей. Этот инструмент также был отточен в США, где политики давно поняли: если не получается выбрать себе избирателей, можно попробовать заглушить часть голосов. Особый талант в подавлении голосов проявили республиканцы – они научились уменьшать явку малообеспеченных меньшинств, которые, как правило, голосуют за демократов.

У этого аспекта американской демократии весьма неприглядная предыстория. После отмены рабства в южных штатах США долго действовали законы Джима Кроу, исключавшие возможность чернокожих граждан участвовать в голосованиях. Еще в 1964 году афроамериканские избиратели в Луизиане были обязаны проходить абсурдную «проверку на грамотность» из 23 вопросов, которые вызывали трудности даже у очень образованных людей[97]. Эта проверочная работа пестрела головоломками и подковырками: «Напишите данное слово печатными буквами вверх ногами, но в правильном порядке»; «Нарисуйте фигуру квадратной формы. Разделите ее пополам прямой линией из северо-восточного угла в юго-западный угол, а потом разделите ее еще раз ломаной линией из середины западной стороны до середины восточной стороны». Единственная ошибка, даже формальная, – и афроамериканца выгоняли с избирательного участка. В 2014 году такую же проверочную работу дали группе студентов Гарварда. И что бы вы думали? Никто не справился[98].

Законы Джима Кроу остались в прошлом благодаря Закону об избирательных правах 1965 года, но их современное воплощение – законы об идентификации избирателей, которые также непропорционально лишают меньшинства возможности голосовать. В США избирательные предпочтения заметно коррелируют с этнической принадлежностью. Это проявляется не только в явке, но и в поддержке партий. Например, латиноамериканские граждане США голосуют гораздо реже, чем белые. В 2012 году на избирательные участки пришли 48 % зарегистрированных латиноамериканских избирателей, а среди белых явка была 64,1 %[99]. В 2016 году соотношение осталось таким же.

Что касается партийных предпочтений, здесь тоже существуют характерные закономерности. Прежде всего, афроамериканские избиратели стабильно поддерживают Демократическую партию. Так, в 2012 году 95 % чернокожего населения США проголосовало за Барака Обаму. В 2016 году этот показатель чуть снизился: за Хиллари Клинтон проголосовали 88 % представителей этой группы. Но, как бы то ни было, Дональд Трамп получил лишь 8 % ее голосов. Та же тенденция наблюдается у латиноамериканских избирателей, пусть и в меньшем масштабе. В 2012 году 68 % поддержали Обаму на перевыборах, а в 2016 году 66 % проголосовали за Хиллари Клинтон[100]. Когда предпочтения избирателей так предсказуемы, республиканцам легко рассчитать свое преимущество – нужно лишь сделать так, чтобы в день голосования меньшинства остались дома. Демократам же будет выгодно обратное.

И тут появляются законы об идентификации избирателей. В США подобный закон в той или иной форме действует в 34 штатах, причем в 11 из них – в весьма жесткой форме[101]. Их формальной целью является борьба с подставным голосованием. Но многочисленные расследования избирательного процесса в США не выявляют никаких свидетельств систематического либо широкого подлога. Во время президентских выборов 2016 года Дональд Трамп сделал заявление, что миллионы людей проголосовали незаконно. Это не соответствует действительности. К примеру, проверка, проведенная после выборов в Северной Каролине, обнаружила единственный мошеннический голос среди миллионов брошенных в урны бюллетеней[102]. Тем не менее республиканцы продолжают настаивать на ужесточении законодательства, которое призвано бороться с несуществующей проблемой, а на деле отгоняет от избирательных участков социальные группы, традиционно голосующие за демократов.

В тех штатах, где закон об идентификации избирателя действует в жесткой форме, человек просто не получит бюллетень, если не принесет действующее удостоверение личности с фотографией. На первый взгляд, ничего сложного тут нет, но дело в том, что для большинства американцев удостоверением личности служат водительские права либо паспорт для международных поездок. Среди малообеспеченных людей несоразмерно высока доля тех, у кого нет ни того ни другого: они гораздо реже покупают машины и ездят за границу. В результате часть этих избирателей не хочет тратить время и уплачивать пошлины за документ, который нужен лишь для голосования. Таким образом, строгий закон об идентификации избирателей вместе с системой, не обеспечивающей граждан автоматическими и бесплатными удостоверениями, по сути, оборачивается имущественным цензом.

Недавние исследования наглядно показывают, что данные стратегии действительно успешно подавляют голосование меньшинств. Если в штате действует строгий закон об идентификации избирателей, то на всеобщих выборах латиноамериканцы приходят на избирательные участки на 10 % реже, чем в штатах без такого закона. Аналогичные снижения наблюдаются на праймериз, где явка и без того обычно мизерная. Эти законы «не только ослабляют участие меньшинств, но и усугубляют разрыв между избирательной активностью белого и цветного населения»[103]. Иначе говоря, подобные ограничения систематически завышают влияние белых социальных групп за счет остальных. Независимо от этнической принадлежности те, кто относит себя к республиканцам, значительно реже страдают от законов об идентификации избирателей по сравнению со сторонниками демократов. В итоге данная система мер работает на победу республиканцев.

Мы не можем точно сказать, как эти законы повлияли на исход голосований, потому что чрезвычайно сложно оценить количество избирателей, которые пришли бы на участки при более благоприятных условиях. Однако кое-что увидеть можно. Возьмем штат Висконсин, где закон об идентификации избирателей ввели сравнительно недавно. В 2016 году Дональд Трамп победил здесь с незначительным перевесом – лишь в 30 тыс. голосов. Однако в день голосования у 300 тыс. жителей штата отсутствовали документы, необходимые для идентификации избирателя: даже если бы они пришли, их бы не пустили на участок[104]. Кроме того, было зафиксировано снижение проголосовавших в районе Милуоки, где сконцентрировано черное население штата. На предыдущих выборах 2012 года, когда жесткого ограничения не было, там проголосовало на 60 тыс. человек больше. Нельзя гарантировать, что все эти избиратели проголосовали бы против Трампа, но похоже, что без идентификации избирателей он проиграл бы в этом штате.

Как и перекройка округов, подавление избирателей – стратегия международная. В странах конкурентного авторитаризма по всей Африке, Азии, Латинской Америке и Ближнему Востоку правительства намеренно затрудняют доступ к голосованию, создавая бюрократические препоны избирателям, склонным голосовать за оппозицию[105]. Классический способ – не регистрировать граждан и не допускать их до голосования без предъявления государственного удостоверения. Как только принято подобное ограничение, правительство начинает ужесточать условия его выдачи либо, напротив, облегчать тем или иным группам населения, фактически становясь охранником на пропускном пункте.

Как и в случае США, эта стратегия особенно эффективна, если в электорате хорошо выражены демографические группы и географические регионы, поддерживающие оппозицию. Например, в ряде африканских стран, таких как Кения, Малави и Танзания, оппозиционные лидеры заявляют, что правительство осознанно затруднило их сторонникам доступ к получению удостоверений: регистрационные центры расположены далеко от протестно настроенных областей, а документ выдают только лично в руки[106]. В ходе избирательной кампании этот прием можно скомбинировать со второй преградой – потребовать личного присутствия во время занесения в списки избирателей. Таким образом, даже те сторонники оппозиции, которые раздобыли удостоверения, могут быть отстранены от участия в голосовании.

Как партия власти может заблокировать нежелательным социальным группам дорогу к избирательному участку, снова наглядно иллюстрирует Зимбабве. Вдобавок к перекройке округов правящая партия ZANU-PF внедрила целый ряд мер, чтобы подавить и наказать тех, кто голосует против нее. В оппозиционных регионах ограничили выпуск удостоверений и одновременно постановили, что без таковых недоступен ряд государственных услуг. Это подорвало электоральную мобилизацию оппозиционной партии ДДП, а ее сторонники лишились шанса на соразмерное представительство во власти. Хотя точные цифры установить трудно, сообщества гражданских активистов считают, что власти прилагают сознательные усилия, чтобы повысить в «своих» регионах долю граждан с удостоверениями, и поэтому в оплотах оппозиции гораздо меньший процент избирателей обеспечены ими – при том что они чаще живут в городах и лучше образованы[107].

Кроме того, последние несколько лет ходят слухи, что стремление к политическому доминированию толкает правящую партию к более радикальным мерам. Согласно недавним докладам, у каждого третьего ребенка в Зимбабве нет свидетельства о рождении. А в некоторых школах, расположенных в районах поддержки ДДП, свидетельства отсутствуют почти у всех[108]. Учитывая, что без этого документа не выдается удостоверение личности, в сложившейся ситуации целое поколение сторонников ДДП останется без доступа к голосованию. Рост количества детей без документов отчасти обусловлен тем, что в некоторых больницах перестали выдавать свидетельства о рождении, если мать не может заплатить пошлину[109]. Интересно, почему это правило действует не по всей стране, а лишь в конкретных регионах.

В июле 2017 года руководитель Генерального регистрационного управления Тобайва Мудеде, ответственный за регистрацию рождений и смертей в стране, был вынужден опровергнуть обвинения в том, что правительство не выдавало свидетельства о рождении в областях, традиционно голосующих против ZANU-PF[110]. Один из авторов этой книги, Ник, не мог поверить, что правящая партия способна на такую циничную и долгосрочную фальсификацию выборов – аж на 18 лет вперед (именно с этого возраста можно голосовать). Во время одной из поездок в Зимбабве Ник договорился о встрече с бывшим чиновником ZANU-PF, чтобы выяснить правду[111]. Когда его собеседник услышал о таком предположении, то откинулся в кресле и усмехнулся: «Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть эти данные… но, чтобы вы знали, ZANU-PF – ранние пташки, и их конкурентам лучше не зевать»[112].

Помимо проверок личности, политические партии и лоббирующие группы, которых они зачастую нанимают, подавляют избирателей, дезинформируя их. Во время кенийских выборов в 2017 году сообщалось, что кандидаты различных уровней неверно инструктировали сторонников оппозиции. Людей убеждали, что для правильного заполнения бюллетеня нужно поставить галочку напротив нужного кандидата, а остальные клетки перечеркнуть крестом[113]. Сложно сказать, сколько людей попалось в эту ловушку, но те, кто поступил таким образом, невольно испортили свой бюллетень. Само собой, для выбора кандидата можно ставить хоть крестик, хоть галочку, однако пометки и в других клетках делают бюллетень недействительным.

Опять же, не только автократии применяют эти хитрости. Аналогичные кампании проводятся и в США – руками неофициальных заинтересованных групп, которые действуют по поручению конкретных партий. Эти тактики фальсификаций особенно привлекательны тем, что кандидат либо партия всегда могут откреститься от организации такого мошенничества. Возьмем, к примеру, эпизод 2008 года на выборах в Вирджинии. Неизвестные лица распространили листовку, похожую на официальный документ Избирательной комиссии штата. В ней жителям объясняли, что «в связи с повышенной нагрузкой на избирательные участки из-за ожидаемой высокой явки» республиканцы должны голосовать 4 ноября, а демократы «проголосуют 5 ноября, согласно внештатной инструкции, утвержденной Законодательным собранием штата Вирджиния»[114]. Сами выборы, разумеется, были назначены на 4 ноября. Неизвестно, сколько людей поверили этой листовке и пропустили день голосования. Может быть, их было и немного, но теоретически подобная кампания по дезинформации может иметь большие последствия. Другой случай произошел в Мэриленде на губернаторских выборах в 2010 году, где глава избирательного штаба республиканцев решил уменьшить явку за соперника. Он обзванивал афроамериканские районы и убеждал избирателей, что голосовать за их предпочитаемого кандидата, демократа, нет необходимости, поскольку он и так выиграет: «Все отлично! Просто включите вечером телевизор и посмотрите, как объявят его победу»[115].

Такие кампании по дезинформации сложно отслеживать. Возможно, они лишают права голоса лишь небольшую долю избирателей. Тем не менее грамотные предвыборные манипуляции опасны тем, что из-за их незаметности трудно оценить, насколько они влияют на исход голосования.

Недопуск кандидата

Избиратели гораздо вероятнее могут пострадать от исключения из голосования, но почему бы правящей партии не попытаться исключить самого кандидата? Можно подумать, что такой тип фальсификаций не сойдет ей с рук, однако в реальности это достаточно частая стратегия в государствах, где живо авторитарное наследие и где власти не доверяют тонким способам мошенничества. Текущее правительство часто пытается подвести под недопуск кандидата какой-нибудь закон. И действительно, наблюдатели не всегда критикуют такой ход, ведь формальные основания соблюдены.

Возьмем пример Мадагаскара, страны с куда более скромной демократической традицией, чем в США. Будучи одной из беднейших стран мира, Мадагаскар отличается чрезвычайно слабым правительством[116]. Затейливые электоральные манипуляции ему не по плечу – справиться бы с базовыми государственными функциями. У такого правительства явно отсутствуют сложные математические модели избирательных округов, но их перекройка, в принципе, и не нужна.

Заботящиеся о своих теплых местечках мадагаскарские политики наловчились принимать законы, которые без лишних хлопот позволяют обойти демократические принципы. В последние годы оппозиционные лидеры все чаще сталкиваются с недопуском. Это практика мошеннического исключения оппонента из предвыборной гонки. Весьма затруднительно выиграть, если твое имя не значится в бюллетене[117]. В этом плане недопуск кандидата на основании какого-нибудь решения суда – самый действенный вид предвыборных фальсификаций, а также и самый дешевый[118].

Это может подтвердить бывший президент Марк Равалуманана, правивший Мадагаскаром с 2002 по 2009 год. Многих восхищал его путь из грязи в князи: он построил очень успешную молочную корпорацию практически с нуля, развозя вначале йогурт в корзине единственного велосипеда. Но в 2006 году надежды Равалумананы на второй срок омрачились появлением сильного конкурента – Пьеро Раджаонаривело, который раньше занимал пост заместителя премьер-министра. В свое время ему пришлось бежать из страны под давлением Равалумананы. Живя за рубежом, Раджаонаривело создал ядро политической оппозиции и, когда настало время выборов, объявил о намерении баллотироваться против молочного короля. Однако сначала ему предстояло вернуться на родной остров.

Согласно мадагаскарскому законодательству, для выдвижения кандидату нужно оформить необходимые документы лично. Поэтому Раджаонаривело предстояло сделать логичный шаг: купить билет на самолет, прервать свое изгнание и стать официальным соперником действующего президента. Последний день подачи документов был назначен на 14 октября 2006 года. 6 октября Раджаонаривело сел на рейс из Парижа в Мадагаскар с пересадкой на соседнем острове Реюньон – оттуда он собирался вылететь в аэропорт Туамасина на восточном побережье Мадагаскара. Этот район был известен мощными оппозиционными настроениями, и его сторонники собрались в аэропорту, ожидая возвращения предводителя на родину. Однако их разогнали слезоточивым газом, а сам аэропорт по распоряжению президента был срочно закрыт в одностороннем порядке для всех рейсов. Самолет Раджаонаривело был развернут под предлогом «проблем с безопасностью» на борту[119].

Спустя пять дней Раджаонаривело попытался прилететь снова – на этот раз через остров Маврикий. Однако по запросу мадагаскарского правительства авиакомпания Air Mauritius отказала ему в посадке на борт. В результате прямого вмешательства со стороны действующего президента Раджаонаривело не смог вовремя вернуться в страну и подать документы на регистрацию кандидатом. 18 октября его кандидатуру официально отклонил суд, ссылаясь на соответствующий закон: никто не может выдвигаться на выборы, если лично и в указанный срок не подал документы в избирательную комиссию[120].

Когда главный соперник был снят с предвыборной гонки и снова отправился в изгнание, выборы прошли как по маслу. Действующий глава страны Равалуманана обошел ближайшего конкурента более чем на 40 %. Что особенно важно, международное сообщество признало результаты[121]. В конце концов, суд отклонил кандидатуру Раджаонаривело на основании закона. Равалуманана убил сразу двух зайцев: сфальсифицировал выборы, не допустив до участия самого популярного оппозиционера, и сохранил лицо на международной арене, избежав репутации мошенника.

Подобные примеры исчисляются десятками и в разных вариациях встречаются по всему миру. В Иране существуют особые списки «одобренных» кандидатов[122], в Кот-д’Ивуаре кандидатов снимают с предвыборной гонки из-за якобы подозрительных свидетельств о рождении их родителей[123]. Логика везде одинаковая: меняем результат выборов в свою пользу, попросту удалив соперника из бюллетеня. После этого можно не беспокоиться о протестно настроенных избирателях. В подавляющем большинстве случаев, где эту практику вывели на чистую воду, лидеры старались легитимизировать свои действия, опираясь на букву закона, как на Мадагаскаре. Однако важно иметь в виду, что исключение кандидата из гонки порой принимает радикальные формы, вплоть до применения физического насилия и убийств (см. главу 3).

Как недопуск кандидатов отражается на обществе

Исключение оппозиционных политиков крайне негативно влияет на жизнь страны. Во-первых, сторонники оппозиционных партий лишаются представительства во власти, а во-вторых, такая практика отбивает у политиков желание идти на компромиссы и учитывать интересы широкого населения. Чтобы понять этот механизм, проведем мысленный эксперимент. Как поступят современные американские политики, если снизить уровень политической конкуренции, с которым им приходится иметь дело?

Когда политику не нужно конкурировать за пост, у него нет мотивации вступать в диалог с противоборствующей партией. Даже, напротив, появляется мотивация стоять на своем до победного конца. Например, если в вашем районе преобладают сторонники республиканцев, компромисс с демократами приведет к тому, что на следующих праймериз вам будет противостоять более жесткий однопартиец. Иными словами, с точки зрения умеренного республиканца, в предсказуемом, бесконкурентном округе самую большую угрозу представляет не оппонент-демократ (у него нет реальных шансов), а более радикальный коллега из собственной партии. Разумеется, верно и обратное – для округов, где преобладают голосующие за демократов.

В таких условиях рациональной предвыборной стратегией становятся суровые крайности – иначе тебя победит тот, кто оказался жестче. Неудивительно, что вскоре эта очевидная логика начинает усложнять жизнь политикам, тяготеющим к центризму: им становится труднее завоевать избирателя и сохранить пост. Это важная, пусть и не единственная, причина широко обсуждаемой поляризации политической жизни в США[124]. Например, исследование 2014 года выявило, что «чем более конкурентна предвыборная гонка, тем менее радикальный кандидат побеждает на следующих выборах в Конгресс»[125]. Аналогичные выводы звучат в работе 2009 года, опубликованной в «American Journal of Political Science»: в округах, которые были перекроены, степень поляризации кандидатов, по всей вероятности, выше, чем в тех, границы которых сформировались в ходе «нейтральных процедур по районированию»[126], хотя разница не очень существенна. Таким образом, мы можем заключить, что шансы прийти к компромиссу и согласию между общественными группами повышаются, если границы избирательного округа не искажены ради стабильного преимущества текущей партии власти.

Что еще хуже, перекройка округов гасит политическую активность населения, что приводит к низкой явке и ощущению беспомощности. Если вы живете в районе, где даже ребенку понятно, что снова выиграет текущий лидер, зачем вообще ходить голосовать? Многие и не ходят. Например, явка на промежуточных выборах в Конгресс США в 2014 году была чрезвычайно низкой[127]. Никакая демократия не будет нормально работать, если избирательные участки посещает немногим больше трети населения. США здесь не исключение, и отчуждение от собственной страны овладело избирателями еще до восхождения Трампа. Люди разочаровались в демократической системе частично именно из-за вышеописанной тупиковой динамики.

Если перекройка округов имеет такое большое влияние на качество политического процесса в США, то можно представить, какие последствия ждут страну, исторически раздираемую внутренними конфликтами и политическим насилием, где на карту поставлено все. Одна из проблем в таких странах, как Индия, Кения и Таиланд, заключается в том, что лидеры на каждом шагу громогласно обещают распределять государственные ресурсы в пользу своей этнической, религиозной или географической электоральной базы[128]. Однако, чтобы построить более инклюзивное и стабильное общество, нужно идти на компромиссы и прислушиваться к нуждам и тревогам граждан из лагеря соперника.

Именно по этой причине политолог Дональд Горовиц предлагал, чтобы страны с высоким градусом враждебности между социальными группами внедрили особую форму электоральной системы – альтернативное голосование. Такая форма мотивирует лидеров обращаться к потребностям широких слоев населения, а не только к ядру своего электората[129]. При альтернативном голосовании избиратели не отдают кому-то единственный голос, а ранжируют кандидатов по степени предпочтения. Кандидат, получивший наименьшее количество «первых мест», отсекается, а голоса избирателей, проголосовавших предпочтительно за него, перераспределяются в соответствии с тем, кого они указали вторым. В такой ситуации кандидат уже не может апеллировать к единственной социальной группе – он вынужден что-то предлагать более широким слоям избирателей, чтобы те увидели в нем хотя бы «номер два». Отталкивать сторонников оппонента становится непозволительной роскошью, и у всех кандидатов появляется стимул стремиться, хотя бы в теории, к соблюдению социального баланса.

Хотя не все соглашаются с тем, что модель Горовица можно воплотить на практике[130], почти никто не спорит с его критикой существующей проблемы. Перекройка округов бьет по общественному диалогу и согласию. Нарезая территории, электорат которых сильно смещен в одну сторону политического спектра, политики получают сильнейшую мотивацию игнорировать волю прочих групп, проживающих на данной территории. В итоге перекройка округов создает то самое общество, раздираемое противоречиями, где ставки взлетают до небес, а политическая борьба скатывается в физическое насилие и межэтнические конфликты[131].

Исключение избирателей и кандидатов из политического процесса порождает целую череду порочных явлений. Как мы убедимся в главе 3, систематическое подавление политических прав определенной группы населения может разрушить ее веру в государство. А дальше эти группировки, движимые недовольством, вполне могут начать протесты, вплоть до вооруженных восстаний. Об этом всегда стоит помнить, ведь политическое исключение происходит чаще, чем можно подумать. В 1989–2012 годах оппозиционные кандидаты не были допущены на 12 % всех выборов[132]. А в ряде регионов ситуация еще серьезнее: на Ближнем Востоке это каждое третье голосование, в постсоветских странах – каждое четвертое, а в Азии – каждое пятое.

Укреплять демократию, разоблачая «невидимые фальсификации»

Учитывая преобладание незаметных форм избирательного мошенничества, важно вовремя выводить их на чистую воду. Само собой, это непросто. Наблюдатели на выборах и нечистые на руку политики постоянно играют в кошки-мышки, и обе стороны все время оттачивают свои навыки. Помимо структурных препятствий политическим реформам, эволюция методов фальсификаций существенно осложняет перспективы улучшения выборного процесса. Вернемся к ситуации с перекройкой округов в США: против нее сложно поднять народную волну, потому что районирование происходит лишь раз в десять лет. Когда выборы выпадают между этими датами, у избирателей просто нет повода возмущаться, нет ясного сигнала, что происходит фальсификация. Выходить на митинги из-за давно расчерченных границ округа? На роль триггера нужно какое-то свежее событие. Но даже в этом случае существуют методы усложнить задачу любителям мошеннических многоходовок.

Чтобы не попасться в российскую ловушку с именами, как Олег Сергеев, кандидатов нужно указывать на бюллетенях с фотографиями и в идеале с партийной принадлежностью, а если ее нет, то с профессией. Вряд ли избиратели Санкт-Петербурга случайно проголосовали бы за парня, который работает в трамвайном парке № 4, если бы они увидели эту информацию на бюллетене. Однако, разумеется, закоренелые автократы не заинтересованы улучшать структуру бюллетеня – разве что под давлением граждан и международного сообщества, а оно возникает не всегда. Следовательно, важно повышать образованность избирателей, чтобы уравнять силы между ними и мошенничающими чиновниками. Демократия требует не только наблюдательных институций для контроля честности выборов – нужны также информированные и активные граждане.

Когда люди разбираются и в кандидатах, и в правилах игры, политикам гораздо сложнее манипулировать процессом. Тезкой оппонента уже не обойдешься. В большинстве стран информирование электората отдано на откуп центральной избирательной комиссии и, следовательно, проводится на низком уровне. Но, со своей стороны, оппозиционные партии могут рассказывать людям, как все устроено, по собственным каналам информации, а в более открытых авторитарных системах – и с помощью социальных сетей. Особенно в районах с высоким уровнем образованности и проникновения интернета, оппозиционные лидеры, таким образом, могут перестать зависеть от государственных структур в коммуникациях с избирателями.

Бороться с перекройкой округов во многом более сложная задача, поскольку здесь дело за политической волей правящей партии. Однако, даже если ее нет, можно найти обходные пути. В США несколько штатов изъяли у политиков полномочия по районированию избирательных округов. Калифорния и Аризона, например, выстроили независимую систему комиссий, где граждане сами определяют округа с соблюдением партийного баланса. Айова передала задачу внепартийному государственному органу, чтобы границы округов определялись отдельно от партийных интересов[133]. Недавние исследования показали, что независимые комиссии действительно рисуют оптимальные округа, однако большинство штатов действует по-старому[134].

За пределами США многие страны предприняли меры, чтобы избежать перекройки округов либо уравновесить ее последствия. Австралийская избирательная комиссия, к примеру, является независимым федеральным органом, в задачи которого входит определение границ округов в стране, – партиям сложно вмешиваться в этот процесс[135]. Аналогичным образом в Индии, крупнейшей демократии мира, пусть и слабой, правила Комиссии по разграничению запрещают принимать в нее лиц, связанных с политическими силами, а кроме того, предписывают, что двое из трех членов должны быть судьями[136]. Все чаще международные организации по продвижению демократии обращают внимание на подозрительное районирование избирательных округов и выпускают руководства о том, как избегать злоупотреблений.

Также растет количество технологических и математических нововведений, которые можно применять в борьбе с перекройкой округов, – теперь уже на научной основе. Например, вот простой новый инструмент под названием «разрыв КПД». Он подсчитывает голоса, которые каждая партия «тратит впустую», и таким образом становится видно, пользовалась ли одна из партий систематическим преимуществом. Данный инструмент позволяет выяснить, привела ли перекройка округов к искажению общих результатов[137]. В аналогичном ключе Мун Дючин, математик из Университета Тафтса, использовал геометрическое отображение, чтобы найти и разоблачить районы с искаженными границами, которые с большой вероятностью отражают географию проживания партийных сторонников, а не естественные границы районов. Группа по метрической геометрии и перекройке округов, созданная Дючином, обучила бессчетное количество математиков применять гражданский кодекс и адекватную картографию, чтобы они могли выступать экспертами в судах о перекройке границ[138].

Однако в фальшивых демократиях гораздо тяжелее добиться соглашений о работе по-настоящему независимых разграничительных комиссий или технических решений. Поэтому зачастую борьба с кривыми избирательными картами ложится на плечи судов. Например, в Пакистане – стране фальшивой демократии, получившей рейтинг Freedom House «частично свободная», – Верховный суд провинции Синд в 2014 году отменил районирование перекроенного округа и при этом сослался на международные методики продемократических НКО (некоммерческих организаций)[139]. В 2015 году тот же суд постановил, что Избирательная комиссия Пакистана нарушила официальные рекомендации по разграничению округов, осознанно обойдя правила, чтобы обеспечить условия для перекройки[140]. В качестве ответной меры суд предписал немедленно «перерисовать» несколько округов, чтобы успеть до выборов, а также выпустил предупреждение, которое предотвращало дальнейшие попытки злоупотреблений. Таким образом, в конкурентных автократиях, где правящая партия мошенничает с границами, но у судов есть некоторая автономность, судьи могут сыграть решающую роль в борьбе с перекройкой или по крайней мере надавить на политиков, чтобы те знали меру.

К счастью, в любой стране – что в США, что в Пакистане и Зимбабве – распространение информации о перекройке границ повышает шансы, что на это явление обратят внимание и обозначат его опасность для демократических выборов. Более того, опыт США, Австралии и Пакистана показывает, что можно противопоставить этому методу фальсификаций. В условиях мажоритарной системы прекрасно показали себя независимые комиссии, которые с помощью математических моделей высчитывают разрывы КПД и компактность проживания избирателей. С другой стороны, если независимой комиссии нет, в дело могут вступить суды. Кроме того, можно реформировать саму избирательную систему. Таким образом, новые демократии могут перенять у старых действенные практики по тому, как выстроить процесс разграничения более демократично.

Поскольку руководители обычно не сдаются без борьбы, эти методы можно внедрять лишь в том случае, если оппозиционные партии способны объединиться в коалицию с группами гражданских активистов и привлечь на свою сторону международное сообщество, чтобы оказать давление на правящую партию[141]. Здесь кроется много препятствий, ведь, как мы уже отмечали, международные наблюдатели редко концентрируются на предвыборных нарушениях: они осуществляются задолго до прибытия наблюдательной группы.

Как мы видим, чтобы поймать действующую власть за руку при перекройке округов и политическом исключении, требуется, чтобы наблюдатели были готовы озвучить изнанку избирательной кампании, которая задает рамки выборам, и на основании этого ставили под сомнение их итог. Многие регионы, например Европейский союз, уже начали этот процесс[142]. Однако на данный момент результаты долгосрочного наблюдения все еще публикуются в сопроводительных документах к отчетам и не попадают в публичное заключение[143]. Это необходимо менять, если мы хотим вовремя реагировать на предвыборные манипуляции: как мы обсудим подробнее в главе 6, для этого наблюдательным миссиям придется стать смелее и проницательнее.

В этом русле желательно также, чтобы наблюдательские группы выступали с более четкими заявлениями еще до открытия избирательных участков. Сейчас выборы если и признаются сфальсифицированными, то почти всегда – по факту. В некоторых ситуациях, например, если уже понятно, что честными выборами и не пахнет, наблюдателям следует заявлять свою позицию громче и увереннее еще до того, как избиратели начнут опускать бюллетени в урны. К примеру, когда мадагаскарское правительство сняло с предвыборной гонки главного соперника, не осталось ни единого шанса на соблюдение базовых демократических принципов голосования. Если бы на режим оказали более сильное давление до выборов, ему пришлось бы смириться с тем, что оппозиция должна получить равный доступ к политической конкуренции. Но после того, как избирательные участки открылись, зачастую уже поздно что-то делать.

Конечно, заблаговременные заявления наблюдателей сработают не везде, а особенно жесткие правительства могут в ответ на критику даже запретить международным наблюдателям присутствовать в день выборов. При таком развитии ситуации есть очевидный минус: фиксировать нарушения на голосовании будет труднее. Но есть и несомненный плюс: фальшивая демократия саморазоблачится, а декоративные выборы не принесут желаемой легитимности. И напротив, если наблюдатели придержат коней и смогут остаться в стране, есть немалый риск, что они, сами того не желая, придадут вес итогам этого сомнительного голосования. В их отчетах будут отсутствовать грубые нарушения, но лишь потому, что правительство подсуетилось заранее.

Фальшивые демократы научились обеспечивать себе решающее преимущество еще до того, как на участок ступит первый избиратель. Как мы обсудим в следующих главах, это означает, что ничего не изменится, пока оппозиционные партии, наблюдатели и демократически настроенные реформаторы не научатся играть по новым правилам.

Глава 2. Подкупая сердца и умы

Искусство электорального подкупа

22 апреля 2013 года президент Уганды Йовери Мусевени чинно поднялся на сцену, чтобы обратиться к тысячам собравшихся жителей региона Бусога на юго-востоке страны, поблизости от истока Нила. Многие ахнули, когда он объявил, что приехал пожертвовать $100 тыс. местной молодежной организации[144]. Пока толпа ликовала, сотрудник службы безопасности вынес большой белый мешок с наличными. Мусевени передал его члену Молодежного форума Бусоги, который едва смог стащить подарок со сцены.

Несмотря на очевидный эффект, который этот жест произвел на публику, Мусевени на этом не остановился. В тот же день он подарил местным руководителям и общинам микроавтобус, грузовик и 15 мотоциклов. Когда вечером Мусевени уезжал из Бусоги, его чествовали как героя. Еще бы, человек не только посвятил свою жизнь служению народу, но и использовал личные ресурсы на благо соотечественников. Мусевени было хорошо знакомо это чувство: за годы его правления раздача подарков превратилась в традицию. Среди прочего, он подарил $58 тыс. Угандийской ассоциации журналистов и $20 тыс., опять же наличными, – на реконструкцию собора Намирембе[145].

Разумеется, не все аплодировали Мусевени. Когда по национальному телевидению прошла трансляция его пожертвований, тут же вспыхнули оживленные споры в социальных сетях. В Twitter попал в тренды хештег #sackofmoney («мешок денег»), а критики президента обвинили его в подкупе граждан и растрате государственных средств[146]. Питер Магела, исследователь из научной организации ACODE, заявил BBC: «Президент занимается показухой, чтобы пустить пыль в глаза избирателям. <…> Откуда мы знаем, как будут потрачены эти деньги? Нет никаких отчетностей, и, если молодежная организация распорядится деньгами безалаберно, их не получится вернуть. Разбазаривается бюджет страны»[147].

Однако эта критика не осталась без ответа. Сторонники президента начали яростно отстаивать его репутацию. Ссылаясь на комментарии самого Мусевени по поводу событий того дня, некоторые указали, что пожертвование было сделано из личных средств, то есть обвинения в растрате госимущества беспочвенны. Другие утверждали, что трансляция вручения денег сделала пожертвование прозрачным, а кроме того, присутствовавшие люди очевидно радовались такому поступку. Фрэнк Тумвебазе, министр угандийского правительства, даже размышлял о том, что Мусевени своим широким жестом показал заботу об экономическом развитии: «Президент не потратил эти деньги в Лас-Вегасе, а инвестировал в повышение уровня жизни страны»[148].

Хотя эта защита отдавала подхалимством, она задела весьма чувствительный нерв в долгосрочном общественном дискурсе Уганды, а именно – ответственность руководителей и политических лидеров страны и цели, которыми должны руководствоваться власти, чтобы сохранить легитимность[149]. В странах, где от граждан ожидается в первую очередь верность своей этнической группе или региону, выборы часто становятся этаким референдумом по вопросу «Способна ли нынешняя власть обеспечить развитие»?[150] Иными словами, политики, которые способны выкроить государственные средства специально для «своих» избирателей, обычно получают больше поддержки. Например, главное, чего ожидают в Восточной Африке от народных избранников, – не хорошее законодательство, а включение региона в государственные программы финансирования[151]. Эти ожидания может удовлетворить как чиновник на госслужбе, так и крупная политическая фигура, которая вкладывает свое время и деньги в строительство школ, больниц и т. д.

С этой точки зрения, победа на выборах часто требует проявлений щедрости к избирателям. Это вдвойне важно, поскольку в раздаче подарков проявляется не только способность кандидата найти финансирование, но и его готовность перераспределять финансы в пользу своего сообщества. Иначе говоря, подкуп избирателей, как правило, является лишь одним из компонентов масштабной системы кумовства и протекционизма – преференций «для своих». Блага и услуги обмениваются на политическую поддержку, причем зачастую не только законными способами. Деньги переходят из рук в руки, и от избирателей ожидается выполнение своей части сделки.

Традиция покровительства как открывает перед восходящими политиками новые дороги, так и ставит их перед сложностями. Тот, кто не смог выполнить предвыборные обещания, может обнаружить, что избиратели не хотят брать его деньги – либо возьмут, но не ответят взаимностью на выборах. Проще говоря, часть электората посчитает, что не обязана благодарить нерадивого политика за подарки своими голосами. Как мы видим, подкуп избирателей – не такая банальная стратегия, как может показаться. Народные ожидания от легитимного лидера, с одной стороны, побуждают его раздавать наличные, а с другой – оборачиваются против него в случае недостаточных стараний. Образ достойного политика связывает кандидатов по рукам и ногам.

В таком контексте работа с избирателями требует тщательных расчетов. Если ваша стратегия – скупка голосов, то вас может обыграть оппонент, у которого больше денег. А поскольку избиратели голосуют тайно, ничто не мешает вашим предполагаемым сторонникам взять деньги и затем проголосовать за кого-то другого, а то и вообще не прийти на выборы. В итоге раздачи подарков становится недостаточно для победы, а многие кандидаты разочаровываются в «покупке», когда получают существенно меньше голосов, чем было роздано денег.

Но даже когда текущий руководитель сохраняет пост, ему бывает сложно проверить, оправдала ли себя «инвестиция» в избирателей. Недавний анализ угандийских выборов 2011 года, к примеру, показал, что при всех потраченных президентом деньгах, нашлось «мало подтверждений тому, что Мусевени существенно поднял свой результат путем раздачи подарков, перекройки округов и скупки голосов. Напротив, многие люди проголосовали за него, потому что были в значительной мере удовлетворены макроэкономическим ростом и повышением безопасности в стране»[152].

В этой формулировке можно увидеть некоторые натяжки, а также игнорирование общего контекста запугивания и протекционизма, на фоне которых проходят выборы в Уганде[153]. Тем не менее данный анализ напоминает о важном: не стоит переоценивать эффект от скупки голосов. Да, она широко распространена и происходит примерно в половине всех голосований. Если попадетесь, то санкции невелики, а значит, в арсенале автократа этот инструмент – один из любимых. Но его частое применение не значит, что он всегда оправдан. Результат политика не всегда соответствует потраченным средствам, а кроме того, ему приходится внимательно работать с ожиданиями электората и отслеживать, насколько они готовы выполнить свою часть сделки.

Финансирование протекционизма

В подавляющем большинстве стран избирательное законодательство запрещает раздавать гражданам подарки, «угощать» их едой и напитками[154]. Однако большинство стран, особенно автократий и фальшивых демократий, не следит за соблюдением этого запрета. И такое отношение стимулирует кандидатов от всех партий чем-нибудь задабривать избирателей во время предвыборной гонки[155].

При этом во многих странах дарить избирателям «приятные мелочи» перед выборами превратилось в неотъемлемый ритуал народной воли – до такой степени, что политики, отказывающиеся участвовать в нем, ставят под угрозу свои шансы на победу[156]. Кандидаты хорошо понимают, как это работает, и копят деньги между выборами, чтобы в решающий момент предстать во всеоружии. Избиратели тоже понимают этот негласный механизм и воспринимают выборы как удачный период, чтобы выдоить из политической системы какие-нибудь ресурсы, раз уж в остальное время государство держит их на голодном пайке[157].

Скупка голосов различается в зависимости от ряда факторов: насколько сильны политические институции и на чем основана политическая система – на протекционизме или на формальных процедурах. Баланс между этими факторами помогает объяснить, почему в одних странах подкуп избирателей популярнее, чем в других[158]. Как мы убедились в предисловии, эта форма предвыборных фальсификаций наиболее характерна для Африки южнее Сахары, где ключевые демократические институции зачастую особенно слабы и ненадежны, а неородовые узы способствуют раздаче подарков и порой требуют ее. Это объясняет, почему 67 % африканских выборов в 2012–2016 годах включали существенный компонент подкупа избирателей, – сравним с Латинской Америкой, где таких выборов было 36 %, а демократические институции, как правило, более развиты (подробнее см. Приложение 14). Однако важно отметить: при том что эта практика наиболее характерна для Африки – поэтому наши многочисленные примеры взяты именно с этого континента – проблема далеко не ограничивается этим регионом. Напротив, мы наблюдаем высокие уровни электорального подкупа в Азии (45 %) и постсоветских странах (44 %), а также заметную долю такового на Ближнем Востоке (29 %).

Ассортимент подарков также зависит от контекста. Всегда к месту старые добрые наличные, как в эпизоде из предвыборной кампании президента Мусевени, описанном выше. Но это не единственный вариант: чрезвычайно распространены футболки с логотипом кандидата, а также еда и напитки – особенно если электорат живо реагирует на угощение и собирается в живописные толпы. Существуют и региональные особенности: в Гане кандидаты порой дарят гражданам тесаки наподобие мачете[159]. В других странах, например в Малайзии, деньги раздаются под благовидными предлогами вроде лотерей с денежными призами, участие в которых бесплатно для сторонников партии[160].

В Таиланде подкуп избирателей процветает со времени первых демократических выборов. В отдаленных провинциях вроде Чонбури фиксируют текущую ставку в районе 300 бат ($9), но может доходить и до 3000 бат ($90). Это действо настолько прочно укоренилось в таиландской политике, что для вечера подарков накануне выборов появился специальный термин – kheun maa hawn («вечер лающих собак»)[161].

Распространенность подкупа избирателей во многих новых многопартийных системах вызвала небывалый рост расходов на ведение избирательных кампаний. В 2017 году в Кении общие затраты на конкуренцию и агитацию для шести выборных должностей оценивались примерно в миллиард долларов[162]. Даже губернаторы на региональном уровне тратят дополнительно $6 млн, чтобы одержать победу[163]. А индийские политики во время избирательных кампаний 2014 года потратили около $5 млрд – дороже лишь заоблачная стоимость предвыборных гонок в США[164].

Дорого баллотироваться не только на пост президента. Перспективная политическая деятельница в Гане рассказала нам, что вместе со сторонниками потратила более $300 тыс., просто чтобы «заявить о себе» и выиграть место в парламенте, из-за чего оказалась на грани банкротства[165]. Проиграй она выборы, взятые кредиты было бы нечем отдавать. И хотя стоимость кампаний на местном уровне значительно ниже, кандидаты регулярно тратят впятеро (Бразилия), а то и вдесятеро (Нигерия) больше ожидаемых зарплат на посту[166].

Дороговизна избирательных кампаний ведет к нескольким важным последствиям. В новых демократиях с низкими уровнями развития, где высокая доля населения живет за чертой бедности, партии не могут рассчитывать на финансовую поддержку сторонников. Хотя многие из них хвастаются сотнями тысяч членов, особенно те, что находятся у власти и контролируют рабочие места, мало кто берет с людей членские взносы. В результате кандидатам приходится рассчитывать только на себя[167]. С одной стороны, это бремя ложится на их личные кошельки, а с другой у них появляется мотивация заключать альянсы с другими состоятельными гражданами. В свою очередь, это создает мощный фильтр, который трудно преодолеть кандидатам из низших слоев общества. Если в стране голоса покупаются, то богатство становится огромным политическим преимуществом.

Этот момент хорошо иллюстрируют трансформации африканских парламентов. В 1950–60-х годах большинство избираемых депутатов были местными лидерами или учителями. Эти социальные группы имели высокий статус, который политическая легитимность лишь укрепляла. В случае преподавателей играл роль высокий уровень образования, а в случае местных вождей – авторитет среди общины. Однако, когда стоимость избирательных кампаний начала расти, а избиратели стали все чаще требовать от кандидатов подключения к распределению ресурсов, вожди и учителя обнаружили, что не могут выдержать конкуренцию со стороны бизнесменов, у которых имелись личные источники финансирования[168]. В свою очередь, многопартийная политика в фальшивых демократиях часто напоминает конкурентную плутократию, где власть сосредоточена в руках богатых, а более бедные граждане почти не добираются до высоких политических постов[169].

Конечно, это справедливо и для многих развитых демократий, где партии слабы или разобщены, а значит, ответственность за финансирование кампании децентрализована и ложится на плечи отдельных кандидатов. Например, в США личное богатство для политического успеха не менее важно, чем в других странах мира. В 2012 году Дэвид Дьюхёрст, вице-губернатор Техаса, потратил $11 млн из личных средств, пытаясь занять место действующего сенатора-республиканца Теда Круза. Однако все жертвы оказались впустую. Круз все равно победил – отчасти потому, что его карманы оказались еще глубже. Но важно заметить, что избирательную кампанию текущего сенатора поддерживала консервативная лоббистская группа «The Club for Growth» – она самостоятельно потратила на телевизионную агитацию $5,5 млн. Учтем, что зарплата американских сенаторов составляет лишь $174 тыс. в год. Таким образом, Дьюхерст потратил сумму, равную зарплате сенатора за 63 года – и тем не менее проиграл[170].

Однако последствия такого ведения избирательных кампаний особенно разрушительны в новых демократиях, поскольку в государствах со слабыми правовыми нормами политики более уязвимы перед соблазнами коррупции. В США нужда в мобилизации денежных средств вынуждает кандидатов тесно сотрудничать с могущественными жертвователями, которые оплачивают их кампании. А это открывает крупному бизнесу доступ к власти, подрывая дух демократии[171]. В таких странах, как Армения, Нигерия и Украина, аналогичное давление приводит к симметричным последствиям, а кроме того, создает поле для злоупотреблений: ресурсы незаконно перенаправляются на посторонние цели[172]. Это же, в свою очередь, дает правящей партии внушительное преимущество перед оппозицией. Предаваться коррупции куда легче, если вы можете торговать доступом к власти, а вашим оппонентам продавать нечего, а следовательно, и привлекать инвесторов гораздо сложнее.

Правительство и оппозиция

Важно помнить, что скупка голосов – не прерогатива правящей партии. Во многих странах оппозиционные партии также активно вкладываются в подкуп избирателей, особенно в своих базовых регионах. К примеру, на выборах 2017 года в Армении наблюдатели обнаружили, что обе основные партии раздавали своим сторонникам наличные[173]. Эти выборы были первыми с тех пор, как страна перешла от президентской системы к парламентской. Инициатором реформы был президент Серж Саргсян. Он принял это решение, чтобы не пришлось уходить с поста главы государства, когда в 2018 году закончится его второй срок. Внедрив парламентскую систему и заняв должность премьер-министра, Саргсян стремился продлить свою власть[174].

Как видно из этой предыстории, Саргсян не относился к людям, которых на пути к достижению цели способны остановить какие-то правила. В последовавшей предвыборной гонке активно раздавались наличные, чтобы обеспечить его Республиканской партии достаточное количество мест в парламенте и сформировать нужное ему правительство. Журналист «Радио Свобода» Сисак Габриелян выяснил, что в день выборов из офиса Республиканской партии в Ереване выходили люди с наличными в руках. Когда он озвучил этот факт партийным чиновникам, на него набросились сторонники правящей партии[175].

Однако Саргсян не всегда добивался, чего хотел. Вокруг Гагика Царукяна, бывшего армрестлера и одного из богатейших людей страны, сложилась оппозиционная коалиция, неплохо обеспеченная финансированием. Теперь покупать голоса могла и она[176]. И хотя основные коалиции спорили по многим вопросам, касающимся коррупции, цен на газ, национальной безопасности, их кампании делали акцент на индивидуальных кандидатах и их обещаниях избирателям, а не на политических платформах или законодательстве[177]. В общей сложности наблюдатели зафиксировали 90 случаев скупки голосов, в основном со стороны двух главных альянсов, но, скорее всего, это была лишь верхушка айсберга, учитывая скромный размер наблюдательских миссий[178].

Однако, хотя оппозиционные группы, включая альянс Царукяна, могут участвовать в подкупе избирателей, в отличие от правительства они сталкиваются с двумя препятствиями. Это означает, что в целом данный вид фальсификаций все же работает на пользу текущей власти. Во-первых, избирательные комиссии могут получить указание выборочно следить за соблюдением правил – наказывать проступки оппозиции, но закрывать глаза на аналогичные действия правительства. В фальшивых демократиях главы избирательных комиссий, как правило, назначаются президентом и правящей партией, в противовес международным стандартам[179]. Во-вторых, очень редко комиссии получают заранее согласованный и зарезервированный бюджет – обычно они зависят от министра финансов и других чиновников, организующих выборы. В результате в распоряжении правительства часто оказывается не один, а сразу несколько механизмов, через которые можно влиять на комиссии и заставлять их игнорировать ситуации, когда текущая власть поймана за раздачей денег[180].

В Армении, например, правительство не получило никаких санкций за нарушения, описанные в этой главе. Сначала генеральный прокурор сформировал рабочую группу, чтобы расследовать выдвинутые обвинения, – была надежда, что предпримут какие-то меры. Перед выборами было зафиксировано 220 эпизодов, связанных со скупкой голосов и препятствованием реализации избирательных прав граждан. Из них 58 случаев (38 из них – подкуп избирателей) были переданы в полицию для расследования. Однако, несмотря на достаточно обширную доказательную базу, все иски были отклонены[181]. Фальсификаторы вышли сухими из воды[182].

Правительства также могут формировать экономический ландшафт, на котором идет предвыборная гонка, потому что они контролируют структуру финансовых рынков и, таким образом, влияют на доступность кредитов оппозиционным лидерам. Это чрезвычайно важный момент: недавнее исследование выяснило, что успехи оппозиционных кандидатов в Африке существенно зависят от доступа к ресурсам[183]. Если получение кредитов – простой и открытый процесс, то у оппозиционных лидеров низкий порог для входа в конкуренцию, и им проще бросить вызов текущему руководителю. И напротив, если доступ к заемным средствам жестко регулируется государством, собрать достаточно денег для начала избирательной кампании может быть практически невозможно. Без кредитов потенциальным кандидатам гораздо сложнее привлекать на свою сторону другие влиятельные фигуры, вступать в альянсы с партиями и завоевывать сторонников.

Доступность финансов обусловлена множеством факторов, но один из главных – это степень либерализации банковской системы. Хотя некоторые различия в ней можно отчасти объяснить наследием колониальных времен, а также тем, была ли страна экспорто ориентированной в момент получения независимости, либерализация также основана на решениях действующих президента и премьер-министра. В странах с зарегулированной и централизованной банковской системой текущие лидеры используют свое влияние, чтобы лишить оппонентов доступа к займам. Ввиду этого после обретения независимости африканские лидеры создали репрессивные финансовые режимы, чтобы контролировать бизнес-сообщество в своих странах. Подавление финансовых процессов включает целый ряд институтов и законодательных механизмов: сохранение государственной собственности на банки, предоставление кредитов привилегированным секторам и ограничение доступа к иностранным финансовым рынкам. Эти механизмы позволяют лидерам аккуратно регулировать вопрос, кого допускать к деньгам[184].

Когда это сделано, опасных политических противников можно взять измором и обескровить, сделав непривлекательными союзниками для коалиций и лишив возможности скупать голоса. Такие формы фальсификаций сложно выявлять и критиковать. Одно дело, когда фальсификаторы драматично набивают урны пачками бюллетеней, и совсем другое – когда они обеспечивают себе преимущество сухими законодательными актами в сфере банковской регуляции.

Более того, правительства, как правило, имеют более широкий доступ к финансам, поскольку они чаще получают средства от крупного бизнеса и в регионах с высоким уровнем коррупции могут перенаправить государственные средства на финансирование собственной избирательной кампании. Одна из распространенных черт предвыборной гонки в автократиях – это крупные коррупционные аферы, генерирующие финансовую базу для политической конкуренции[185]. Один из самых ярких эпизодов произошел в Малайзии: сообщалось, что премьер-министр Наджиб Разак перевел около $700 млн из Малайзийского государственного инвестиционного фонда на свой личный счет, чтобы пустить эти деньги на победу в голосовании 2013 года. Мы еще вернемся к этой истории[186].

Вдобавок к прямолинейному злоупотреблению в финансовой системе, коррумпированные источники предвыборных средств часто включают мошенничество с поставками: государство делает масштабные закупки чего-то, в чем не нуждается, по невероятно взвинченным ценам, а образовавшийся излишек возвращается в карманы партийных лидеров, которые считают это собственным доходом. Связь между избирательными кампаниями и коррупцией часто ускользает от общественности, поскольку подобные сделки всплывают уже после выборов. К тому времени оказывается слишком поздно. Но если вы тщательно изучите некоторые скандалы в верхах за последние годы, то обнаружите, что многие из них берут свое начало в предвыборном периоде.

Как отметил политолог и исследователь демократии Лоренс Уайтхед, политическая коррупция в Латинской Америке часто сводится не к личному обогащению, а к политическому выживанию[187]. В ряде стран, включая Аргентину, Бразилию, Колумбию, Мексику и Перу, Уайтхед продемонстрировал, что правительства осознанно и в обход закона получили средства, чтобы обеспечить себе победу.

Особенно показателен в этом отношении случай Мексики во время правления Институционно-революционной партии (ИРП), между 1929 и 2000 годами[188]. На протяжении этого периода ИРП использовала взятки, чтобы сохранить свое единство и мобилизовать сторонников, наиболее активно – к концу правления, когда ее популярность снижалась и «возможности манипулирования результатами выборов сузились из-за кардинальных реформ избирательного законодательства»[189]. Согласно политологу Беатрис Магалони, правящая партия «в предвыборных гонках пользовалась тотальным доступом к государственным доходам»; предполагается, что «губернатор штата Табаско Роберто Мадрасо, входивший в ИРП, <…> потратил от 40 до 80 миллионов долларов, баллотируясь на губернаторский пост в 1994 году – как минимум в двадцать раз больше суммы, разрешенной по закону»[190]. В итоге партия сумела обеспечить себе правящие позиции на целый 71 год, во-первых, перераспределяя государственный бюджет в пользу своего ядерного электората, а во-вторых, жестко контролируя финансовую систему. Это позволяло правительству карать представителей элиты, бежавших в стан противника, и лишать их куска государственного пирога.

Однако эта стратегия срабатывала не всегда. Изначально ИРП стояла на фундаменте реальной народной поддержки, пообещав закрепить завоевания Мексиканской революции начала XX века. Но в 1990-х годах партия стала деградировать и в конце концов потерпела поражение в 2000 году. Этот переход власти произошел не потому, что они стали экономить на скупке голосов, а потому, что этот вид фальсификаций утратил эффективность на фоне нарастающего скептицизма избирателей.

Надо заметить, что ИРП не сдавалась без боя: в год своего поражения партийная машина работала интенсивнее, чем когда бы то ни было. В преддверии выборов правительство создало черную кассу путем отмывания коррупционных денег, что позже вошло в историю как Пемексгейт[191]. В ходе этой схемы профсоюз государственного нефтедобытчика «Пемекс» (англ. Pemex) обратился к своей компании за займом в размере $110 млн, а впоследствии перевел $50 млн на банковский счет, контролируемый ИРП[192]. Он был закрыт чиновниками ИРП за месяц до выборов 2000 года. Хотя правящая партия специально скрывала источник денег и их применение, «собранные данные (сеть организаций, время между открытием счета и изыманием денег с него, а также личности участников операции) позволили говорить о том, что ИРП получила эти средства для ведения избирательной кампании»[193]. Последующее расследование выявило ряд незаконных схем партийного финансирования. Там фигурировали $25 млн, собранные двумя гражданскими организациями, во главе которых стояли руководители ИРП, а также «лотерея», через которую правительство собрало $15 млн, не продав ни единого билета[194].

Несмотря на все свои старания, ИРП впервые за время своего существования потерпела поражение. Ее оппоненты из Партии национального действия (ПНД) годами укрепляли свои позиции по нарастающей – сначала на региональном уровне, затем на национальном, и, наконец, получили решающее преимущество в усовершенствованной избирательной системе. На фоне широкого общественного недовольства текущая власть набрала лишь 36 % голосов[195].

Получить то, что причитается

Никто не сомневается, что раздача подарков повышает лояльность избирателей. Но, как показал пример Мексики, все не так однозначно. Если вы покупаете голоса в день выборов или непосредственно перед ним, то легко наломать дров и потратить средства впустую[196]. Первый нюанс, с которым сталкиваются решившие проявить щедрость политики, – это регулярность знаков внимания. Сердце избирателя не завоюешь, раздавая небольшие суммы раз в 4–5 лет. Даже в странах с низким уровнем образования граждане видят, когда к ним относятся пренебрежительно. Зачастую электорат настроен к политикам очень подозрительно[197]. Какие бы культы личности ни выстраивали себе президенты, люди в целом не склонны верить в чистоту помыслов политических лидеров, в их способность держать слово[198].

Частично этот скептицизм произрастает из того, что кандидаты на каждом шагу нарушают собственные предвыборные обещания, которые так убедительно давали во время кампании. Обещания построить школы, больницы и дороги редко воплощаются в реальность. Та же судьба постигает клятвы прислушиваться к нуждам избирателей. Этот сценарий хорошо иллюстрируют депутаты в системе простого большинства, когда кандидаты соперничают за право представлять конкретный географический район или группу избирателей. Такие кампании объединяет нечто общее: в странах, где партийная структура слаба, а политическая конкуренция не строится вокруг идеологических различий, предвыборная гонка вращается вокруг местной проблематики – порой даже в ущерб общенациональным темам[199]. В результате послужной список кандидата и его прошлые заслуги в данном округе начинают играть решающую роль в избрании на пост.

С учетом того что для многих фальшивых демократий в Африке южнее Сахары и в Латинской Америке характерны высокий уровень бедности и скудная социальная инфраструктура, избиратели обычно смотрят, вкладывается ли кандидат в решение насущных проблем местных жителей. Следовательно, мажоритарные выборы превращаются в референдум доверия к текущей власти – хорошо ли она развивает данный регион[200]. Политика становится узконаправленной и фокусируется на краткосрочных проектах, а не на стратегических решениях, которые могут быть рациональнее.

Чтобы избиратели ответственно подошли к своей части сделки, политики должны всеми силами не создавать впечатления, что после подсчета голосов они выбросят из головы местные проблемы и укатят в столицу. Напротив, чтобы обеспечить надежную поддержку на местах, кандидаты должны помнить свои корни[201]. Имеет смысл время от времени приезжать на местные мероприятия, посещать похороны, жертвовать социальным организациям или даже оплачивать школьные и больничные расходы. Эти стратегии объединяет то, что лидеры должны оставаться на виду и проявлять активность в своих округах на протяжении всего парламентского срока. В противном случае на следующих выборах скупка голосов может оказаться бесполезной. Умные депутаты понимают это – и тратят много часов и немалые суммы денег на поездки из столицы, где работает парламент страны, в свой регион, который представляют. Им не зазорно потратить выходные на регулярное общение с местными лидерами[202].

Пренебрежение этими нормами политической этики может дорого обойтись. Если политик победил на выборах, а дальше ведет себя эгоистично, не демонстрируя заботы о своем сообществе избирателей («ест в одиночку», как говорят в Восточной Африке), то по возвращении домой его может ждать ледяной прием[203]. Что еще хуже, такая беспечность открывает политика для критики со стороны соперников – пока народный избранник теряет популярность, они могут наращивать базу сторонников. Отсутствие текущего депутата им только на руку – легче доказать, что они стали бы более эффективными и ответственными представителями региона. В конкурентных округах такая опасность исходит от оппозиционных кандидатов. Однако и на предсказуемом политическом поле, где у правящей партии традиционно высокие рейтинги, непопулярный депутат может потерять поддержку партии или проиграть праймериз[204].

В таком контексте раздача небольших подарков действительно помогает. Вместе с созданием личной связи между кандидатом и избирателем, щедрая и публичная материальная помощь демонстрирует, что кандидат при деньгах и умеет обзаводиться связями, – а как иначе он выполнит все обещания? Тем не менее подкуп избирателей неспособен компенсировать годы пренебрежения. Небольшой сувенир за пару недель до выборов не растопит сердца избирателей по отношению к ленивому и ненадежному кандидату. Фактически эффект подкупа зависит от того, кто его совершает и в каких обстоятельствах[205]. Если представитель округа в парламенте пользуется популярностью у местных жителей и сумел создать впечатление, что он действительно посвящает жизнь нуждам сообщества, то футболка, мачете или угощение – как мы видели на примере Ганы – будут восприниматься позитивно. В глазах электората это будет уместный поступок в рамках отношений между населением и лидером, который его представляет[206]. При таких условиях скупка голосов может послужить ключом к рабочему контакту между покровителем и зависимыми от него людьми. А это, в свою очередь, обеспечивает политическую поддержку.

По контрасту, если такое же мероприятие проводит лидер, который забросил своих избирателей (либо они воспринимают его навязанным извне чужаком), то можно не рассчитывать на хорошую отдачу. Есть множество примеров кандидатов, которым раздача подарков и денег лишь повредила, поскольку людям казалось, что такой поступок неуместен – показуха и пыль в глаза, а не искренняя забота. По этой причине успешные политики должны осознавать, что в избирательной кампании присутствует моральный компонент. Если одаривать граждан неграмотно, результат будет отрицательным: появятся неудобные вопросы, откуда у кандидата такие богатства и почему, если он имеет такой доступ к ресурсам, он сделал для своего округа так мало в прошедшие годы[207]. Перспективные политики, которые упускают из виду этот аспект, рискуют получить двойное разочарование, оставшись с долгами, которые нечем оплачивать. Иными словами, если уж вы собрались скупать голоса, придется хорошо все продумать. В том числе поэтому во многих африканских парламентах примерно половина депутатов теряют свои посты, несмотря на все преимущества нахождения у власти[208].

Таким образом, скупка голосов – ни в коем случае не лекарство от пренебрежения своими избирателями. Подарки политиков завоевывают сердца и умы граждан, если они уже заложили основу взаимности, награждая верные им округа улучшением инфраструктуры (дороги, электричество), а также приоритетным доступом к государственным программам. Таким образом, электоральный подкуп демонстрирует наибольшую эффективность, когда встроен в масштабную стратегию укрепления связей с избирателями – с низового уровня до президентского.

Этот вывод хорошо иллюстрируют выборы 2013 года в Малайзии. Во время гонки стало очевидно, что правящая партия столкнулась с серьезным противником, а комментаторы оценивали эту кампанию как самую жаркую в истории страны[209]. Партия власти «Народный фронт» («Барисан Насионал», БН) стояла у руля страны с момента основания в 1973 году, будучи двухпартийной коалицией, но в конце 2000-х годов глава партии, премьер-министр Наджиб Разак, понял, что расстановка сил – не в его пользу.

На всеобщих выборах 2008 года БН потеряла свои две трети мест в парламенте и лишилась возможности проводить конституционные поправки. Одной из причин стала растущая пропасть между городом и деревней, а также появление сильной оппозиции в многонациональных городских округах, где у людей был хороший доступ к информации и образованию. Росла критика государственной коррупции, обсуждались нарушения прав человека, фальсификации на выборах и слабая экономическая политика[210].

Желая избавиться от угрозы в лице растущего городского среднего класса, БН разыграла национальную карту и внедрила новые правила, открыто ставящие малайское большинство в привилегированное положение. В результате китайское меньшинство, которое до этого поддерживало БН, перешло в стан оппозиции – Разак назвал это «китайским цунами»[211]. Благодаря этому у Анвара Ибрагима и его партии «Народный блок» («Pakatan Rakyat», PR) появился шанс на победу[212]. Острая конкуренция подстегнула обе партии к широкому подкупу избирателей.

Хотя угощение и подкуп по малайзийскому закону запрещены, наблюдатели из социологической службы Merdeka Center for Opinion Research установили, что обе стороны организовывали застолья, распространяли бесплатные проездные билеты, продовольственные наборы и бытовую технику, а также одежду. Как и в Армении и прочих странах, эти практики в целом шли на пользу правящей партии: из зафиксированных 67 эпизодов на нее пришлось 44 и лишь 22 – на оппозицию. Эти аккуратные старания задобрить избирателей шли рука об руку со старой доброй раздачей наличных. Сообщалось, что премьер-министр лично выплачивал 50 малайзийских ринггитов (примерно $11) посетителям партийных собраний, а кроме того, раздавал сертификаты, позволявшие таксистам в столице, Куала-Лумпуре, обновить шины на автомобилях[213].

Меры, предпринятые БН за предыдущие пять лет, укрепили эффективность скупки голосов в части районов, однако ослабили этот механизм в других округах. Свои обещания покровительства и материальной поддержки для малайского большинства Разак за время своего правления подкрепил законодательными преференциями, а также тем фактом, что финансовое поощрение его сторонников, по сути, никогда не прекращалось[214]. Лишь за прошлые пять лет его администрация потратила 57,7 млрд малайзийских ринггитов (около $13,6 млрд) на «стимуляцию голосования», включая рисовые субсидии для Оранг-асли (коллективное обозначение 18 коренных племен), оплату проезда для учащихся и повышение зарплат бюджетникам[215]. На фоне такой поддержки малайского большинства китайские общины, уже пострадавшие от законодательной дискриминации, едва ли изменили бы отношение к власти после торопливой раздачи сувениров в последнюю минуту.

Частично из-за этого результат выборов получился смешанным[216]. В то время как финансовые стимулы позволили БН остаться у власти, получив 133 места в парламенте против 89 мест PR, правящая партия впервые столкнулась с таким народным неодобрением. Парламентское большинство ей удалось сохранить благодаря двум стратегиям, описанным в этой книге: многократному голосованию (глава 5) и перекройке избирательных округов (глава 1). Например, в Восточной Малайзии проживает пятая часть населения страны, но она имеет в парламенте четверть всех представителей. Она и сыграла ключевую роль в удержании БН у власти[217]. То, что Разак полагался на широкий спектр стратегий, напоминает нам о потенциальных ограничениях такого инструмента, как подкуп избирателей, а также о том факте, что руководитель страны не кладет все яйца в одну корзину.

Обеспечение сделки

Вторая проблема для политических лидеров, стремящихся получить хорошую прибыль на свои инвестиции, – сложность отслеживания того, как проголосовал конкретный избиратель[218]. Там, где соблюдается тайна голосования, никто, кроме самого гражданина, никогда не узнает, кого он поддержал. Выполнил ли он свою часть сделки? Более того, когда людям прекрасно известно, что политики не могут проконтролировать их волеизъявление, «предателям» все сходит с рук, и избиратели перестают чувствовать обязанность отвечать кандидату взаимностью. Тайное голосование означает, что человек спокойно может взять подарок у каждого кандидата, а потом проголосовать за того, кого сам считает достойным[219]. Следовательно, на первый план выходит контроль за соблюдением условий сделки.

Оппозиционные партии тоже в курсе этой дилеммы. Осознавая, что искоренить подкуп избирателей маловероятно (слишком уж он врос в политическую культуру), оппоненты не отговаривают людей от материальной помощи. Целый ряд оппозиционных лидеров по всему миру предлагает избирателям брать подарки, но голосовать по совести. Один из ранних примеров такой стратегии на Африканском континенте мы видим в Намибии – в 1989 году там проходили выборы в учредительное собрание по вопросу независимости страны. Это голосование во многих отношениях знаменовало наступление новой эры многопартийности в Африке. Оно подвело черту под долгим доминированием ЮАР с ее политикой апартеида. Много лет страну пыталась освободить Народная организация Юго-Западной Африки (SWAPO). В 1988 году начала формально действовать декларация независимости Намибии, однако полноценно воплотилась в жизнь она лишь 21 марта 1990 года. Во время предвыборной гонки SWAPO считалась явным фаворитом[220]. Правительство ЮАР, чтобы отнять у SWAPO больше голосов, влило деньги в кампании как минимум семи других партий. Если верить Пику Бота, тогдашнему министру иностранных дел ЮАР, правительство его страны выделило больше 20 млн фунтов прочим партиям, потому что, несмотря на публичную поддержку независимости Намибии, по-прежнему «воевало со SWAPO»[221].

Самой живучей из тех партий оказался Демократический альянс Турнхалле (DTA), который сложился из 11 партий в 1977 году, в ходе неудачных переговоров с южноафриканским правительством по вопросу будущего Намибии. DTA были готовы сотрудничать с правительством ЮАР на переговорах, из которых SWAPO была исключена и которые шли по сценарию, не затрагивавшему основы системы апартеида. Этот факт подорвал репутацию партии как внутри страны, так и за границей. В свою очередь, из-за этого ей было трудно мобилизовать сторонников – идеология, стратегия и послужной список говорили против нее[222]. В результате избирательная кампания DTA в 1989 году сконцентрировалась на электорате европейского происхождения, а также на цветных намибийцах, которые составляли ядро членов партии со дня ее основания. Параллельно с этим они развернули риторику против SWAPO и принялись подкупать избирателей, чтобы расширить поддержку среди чернокожего большинства. Тем, кто посещал митинги DTA, на регулярной основе раздавали небольшие суммы денег, еду и другие подарки[223].

Зная, что закрома SWAPO гораздо скромнее, ее глава Сэм Нуйома не стал состязаться с DTA в щедрости. Вместо этого он призвал своих сторонников принимать любые дары, которые им предлагают, но сохранять холодную голову. Один из лидеров SWAPO произнес фразу, ставшую знаменитой: «Ешь со стола DTA, а голосуй за SWAPO»[224]. Эта установка оказалась чрезвычайно действенной. На фоне широко распространенного скептицизма по отношению к DTA эта стратегия принесла партии Нуйомы внушительную победу – 57 % голосов. SWAPO получила парламентское большинство и сильное преимущество над доминировавшей ранее DTA, за которую проголосовали лишь 29 %. В дальнейшем отрыв SWAPO увеличился на президентских выборах 1994 года, когда Нуйома получил 75 % голосов[225].

В последующие годы удачной находкой еще не раз пользовались оппозиционеры во время различных избирательных кампаний, снова и снова доказывая, что подкуп избирателей – не панацея. Один из ярких эпизодов случился в Замбии на всеобщих выборах 2011 года. В той гонке оппозиционному «Патриотическому фронту» (ПФ) удалось аккумулировать большую народную поддержку, но у правящей партии было явно больше ресурсов для подкупа избирателей. Вдобавок к манипулированию государственными механизмами в свою пользу партия власти с неуместным названием «Движение за многопартийную демократию» (MMD) не стеснялась таких незаконных мер, как трата государственного бюджета на оплату своих постеров и, разумеется, скупка голосов[226].

Поскольку о финансовой конкуренции не было и речи, руководители ПФ убеждали избирателей, что их не должны смущать ни подарки, ни угрозы наказания. Заместитель главы ПФ Гай Скотт решил напомнить сторонникам, что голосование тайное: они могут спокойно усидеть на двух стульях, и им ничего не будет. Белый замбиец британского происхождения, Скотт не смог вспомнить все нужные слова на бемба – языке большинства своих слушателей – и скомбинировал его с английским. Он воззвал к толпе: «Don’t kubeba» («Не говорите им»)[227]. Собравшиеся мгновенно поняли, что он имеет в виду: притворяемся, что поддерживаем правящую партию, а сами голосуем за оппозицию. Фраза тут же прижилась и стала одним из лозунгов партии. Ее писали на стенах и печатали на футболках. Вкупе с популистской риторикой лидера ПФ Майкла Сата принцип «Не говорите им» привел к победе над MMD. Это был один из двух случаев, когда трансфер власти в Замбии произошел на избирательных участках[228].

Огромный народный резонанс лозунга «Не говорите им» является прекрасной демонстрацией того, как оппозиционные партии могут использовать тайну голосования, чтобы заблокировать инструмент скупки голосов и расшатать опоры правящей партии. Но, учитывая потенциал оппозиции в использовании этих стратегий, президенты могут решить, что тайное голосование им невыгодно, если они собрались подкупать избирателей. В результате многие из них захотели создать новые техники, чтобы понять, как проголосовал конкретный избиратель.

Для достижения этого существуют три стратегии. Первая – убедить избирателей, что бюллетени на самом деле проверяются. Этого можно добиться, распространяя слухи, ставя у кабинок для голосования охранников или сотрудников местной администрации, а также убрав перегородки, которые позволяют гражданину поставить отметку подальше от посторонних глаз. Такие приемы особенно хороши в странах, где большинство голосований происходит на открытом воздухе. Во многих африканских провинциях, например, проблемы с электроэнергией и отсутствие достаточно больших помещений не оставляют иного выбора – избирательные участки там исторически разворачивают под открытым небом. В таких условиях избирателю зачастую приходится бросать бюллетень у всех на виду в неглубокое ведерко, под взглядами следующих в очереди и правоохранителей. Такая практика не ограничивается фальшивыми демократиями: исследование в Гане выяснило, что существенная часть граждан переживает о сохранении тайны голоса. То есть под угрозой оказывается фундаментальный принцип электоральной демократии[229].

Вторая – фиксировать коллективное поведение сообщества местных жителей. Правительству может быть затруднительно отследить происхождение каждого голоса, зато оно может посмотреть на показатели явки и результат, полученный на данном участке, чтобы оценить отдачу от района в целом. Скажем, правящая партия знает, что подавляющее большинство людей, которые голосуют на конкретном участке, побывали на митингах, общались с активистами на дому и получали «знаки внимания». В таком случае низкая явка и обескураживающий результат текущей власти становятся очевидным доказательством политического предательства. Хотя правительство и не может вычислить перебежчиков поименно, оно в силах наложить коллективные санкции – сокращение местного бюджета или перераспределение долгожданной продовольственной помощи в пользу других районов, продемонстрировавших больше лояльности[230]. В свою очередь, местные сообщества понимают эту взаимосвязь и создают внутреннее давление на вольнодумцев, чтобы выдать удовлетворительный результат и защитить свои материальные интересы[231]. В результате соседи, которые игнорируют выборы (это легко проверяется по отсутствию чернильного пятна на пальце), а также те, кто подозрительно хорошо отзывается об оппозиции, рискуют столкнуться с осуждением, враждебностью, а порой и с физическим насилием. В этом смысле местные влиятельные фигуры могут превратиться в подельников текущей власти, помогающих ей выбить нужный результат[232].

Есть и третья стратегия – потребовать от избирателей публично продемонстрировать соблюдение договоренности, например, предоставив визуальные доказательства. С распространением смартфонов от граждан стало возможно требовать, чтобы они снимали свои бюллетени на телефон. Однако в большинстве стран фотографировать на избирательном участке все же запрещено. Можно поступить иначе: попросить избирателей вслух объявить, за кого они голосуют, прямо в момент проставления галочки. Иными словами, людей инструктируют, что нужно громко произнести имя кандидата или партии, которым они отдают голос, во время самого голосования. Конечно, эта тактика имеет свои изъяны, ведь гражданин может объявить одно, а сделать другое. Но и тут есть лазейка: электоральную систему можно вывернуть таким образом, чтобы партийные активисты точно знали, говорит ли избиратель правду.

В большинстве стран мира избирательное законодательство позволяет обращаться за помощью к сотрудникам избирательной комиссии, а в некоторых случаях – и к представителям партии, и другому персоналу, присутствующему на участке. Эта мера задумывалась для неграмотных, слабовидящих или избирателей, имеющих инвалидность, поскольку они не всегда могут проголосовать без посторонней поддержки. Правилом ожидаемо стали злоупотреблять многие правящие партии, чтобы держать электорат под контролем: фактически акт голосования из письменного превратился в устный.

В Кении и Зимбабве, к примеру, избиратели без внешних признаков слепоты, неграмотности или инвалидности регулярно обращались за помощью, а затем громко сообщали, за кого хотели бы проголосовать. После этого сотрудник от лица избирателя ставил отметку, основываясь на его устном волеизъявлении. Громкое объявление своего решения, по сути, перечеркивает тайну голосования. Представители кандидата, присутствующие на участке либо стоящие в непосредственной близости, фиксируют всю информацию и проверяют, сдержал ли избиратель свое слово[233]. Таким образом, становится вероятным сценарий оплаты голосов по факту – только если избиратель выполнил свою часть сделки.

С таким же успехом применяются и альтернативные стратегии в других регионах. В той же Малайзии БН стремилась повысить рентабельность своих «инвестиций», тщательно записывая всех получателей подарков. Согласно Transparency International[234], люди, принявшие от БН материальную помощь в размере 500 малайзийских ринггитов, были вынуждены оставить личные данные и лишь потом забрать деньги в одном из офисов альянса. В свою очередь, тот факт, что правящая партия вела списки одаряемых, породил в народе страхи, что чиновники выследят тех, кто взял деньги, но проголосовал за другого. Хотя тайна голосования не оставляла такой технической возможности, многие всерьез поверили, что у правительства есть возможность отследить каждый бюллетень. Эти опасения стали существенным фактором, поскольку «множество людей опирается на слухи»[235].

Через такие механизмы партии могут эффективнее отслеживать поведение избирателей и принуждать к подчинению, чтобы не растрачивать предвыборный фонд впустую. В этом отношении трудности, связанные с тайной голосования, побуждают авторитарных лидеров изобретать все более затейливые механизмы махинаций и репрессий, чтобы удержать власть и убедиться, что избиратели не отлынивают от своего обязательства, – к этой теме мы еще вернемся в главах 3 и 5.

Последствия подкупа избирателей

Прежде чем мы рассмотрим разные тактики для снижения этого типа фальсификаций, стоит задуматься о том, что не все последствия скупки голосов негативны, а значит, и отказ от нее может дать неоднозначные результаты. Да, искоренение этой порочной практики однозначно повысит справедливость выборов, но в краткосрочном периоде мы также можем столкнуться с неожиданными побочными эффектами. Как указал политолог Фредерик Шэффер, люди привыкают к «благодарности» за посещение избирательного участка, и, если они обнаружат, что стимула больше нет, им расхочется голосовать, а это скажется на явке[236]. По крайней мере в краткосрочной перспективе низкая явка подрывает легитимность правительства, что запускает целый каскад новых сложностей.

На данный момент многие новые, неокрепшие демократии отмечают более высокую явку, чем в старых и развитых демократических системах. Частично это объясняется массовыми вбросами бюллетеней (см. главу 5) и тем, что люди еще не пресытились этим явлением. Но можно предположить, что материальная мотивация тоже играет роль – привлекает людей к избирательным урнам. Например, в Малайзии жесткая конкуренция вместе со скупкой голосов смогла задрать явку до 85 % – наивысший показатель за всю историю страны[237]. Сравним с США, где, как мы видели в главе 1, выборы 2014 года в Конгресс заинтересовали лишь 36 % граждан[238].

Читатели могут возразить: «И что тут страшного? Какова ценность избирательной активности, если она создана подкупом?» Но такой ответ слишком поспешен: в мобилизации избирателей есть большой смысл. В конце концов, один из главных аргументов этой главы состоит в том, что голосующие не всегда выполняют свою часть сделки, а значит, их участие нельзя свести к банальной экономической транзакции. Как минимум часть граждан, которых заманили на участок сувениром, проголосовала исходя из собственных соображений: в противном случае эти люди остались бы дома.

Более того, недавние исследования показали, что голосовать со временем входит в привычку. Из тех, кто впервые пришел на выборы в ЮАР следом за установлением многопартийной системы в 1994 году, большинство снова пришло на избирательные участки на вторых выборах 1999 года. И напротив, люди, достигшие возраста голосования к первым выборам, но проигнорировавшие их, практически не участвовали в голосовании и четыре года спустя[239].

Частично это объясняется определенными факторами, обусловливающими степень заинтересованности гражданина в политике – например, проживание рядом с другими избирателями, возраст и образование, поэтому стабильность поведения конкретных групп понятна. Но также дело и в том, что первоначально людей отпугивает от голосования множество препятствий: один не знает, где расположен участок, второй стесняется, что не справится со всей процедурой, другому кажется, что это займет слишком много времени, третий боится ошибиться[240]. В этом контексте опыт первого голосования чрезвычайно важен, поскольку помогает человеку преодолеть длинный список сомнений и тревог. А это, в свою очередь, повышает вероятность того, что человек проголосует и в следующий раз[241].

Один из выводов этого исследования заключается в том, что, даже если механизм привлечения избирателя на участок небезупречен, он может оставить позитивный и длительный след в политической культуре целых сообществ. С учетом этого соображения нужно искать баланс между усилиями по борьбе со скупкой голосов и другими мерами, сохраняющими явку.

Укрепление демократии

Несмотря на эффект повышения политической активности, очевидно, что у подкупа избирателей имеется целый список весьма вредных последствий, включая тот факт, что данный тип фальсификаций позволяет текущей власти остаться у руля даже при низкой популярности. К тому же страдает вся политическая система. Взять хотя бы рост стоимости избирательных кампаний. С одной стороны, он толкает партии к коррупции, а с другой – угрожает превратить страну в плутократию, где только богатые либо приближенные к ним могут занять руководящие посты. Менее очевидное последствие заключается в том, что скупка голосов создает порочную логику отношений между политиком и электоратом: граждане не оценивают управленческие способности кандидата, а вступают с ним в отношения патроната, подобно несамостоятельным людям при влиятельном покровителе[242]. А здесь уместно задать вопрос: в чем смысл таких выборов? У граждан есть право голоса, чтобы отвергать некомпетентных или коррумпированных кандидатов.

По этой причине международные доноры, такие как британское и американское управления по международному развитию, тратят немалые бюджеты на борьбу со скупкой голосов[243]. Львиная доля этих средств направляется на информирование избирателей: считается, что более глубокое понимание избирательного законодательства разубедит людей в том, чтобы брать у политиков взятки[244]. У этого подхода немало плюсов: он не только повышает шанс, что граждане откажутся от подачек, но и увеличивает вероятность, что они пожалуются на это нарушение. Например, недавнее исследование в Западной Африке показало, что «просветительские кампании для избирателей могут снизить влияние скупки голосов на реальное их поведение»[245].

Тем не менее работа с избирателями производит ограниченный эффект, и, как мы видели в предисловии, процент выборов с таким нарушением на самом деле возрос между 2006 и 2010 годами[246]. У этого тренда три основные причины. Первая – это невозможность охватить запретами вообще все формы подкупа избирателей. Что-то формально останется законным, а даже если нет, сами избиратели будут расценивать это как полноценный компонент взаимодействия с политиком. Едва ли возможно проработать устоявшиеся культурные практики в течение короткого тренинга по свободным и честным выборам, каких бы отличных инструкторов не подготовила западная НКО. Когда «образованному» избирателю протягивают футболку, он с большой вероятностью возьмет ее.

Вторая – граждане многих стран, упомянутых в этой главе, и сами знают, что кандидатам не положено раздавать наличные. То есть образовательная программа по этому вопросу уже избыточна. Люди берут взятки не потому, что невежественны: просто местные негласные правила важнее официальных. Или финансовая помощь слишком привлекательна. Или они находятся под давлением и не могут отказаться. В каждой из этих ситуаций тренинги для избирателей бесполезны. Иными словами, если у нас есть структура из глубоко укоренившихся местных убеждений, которые положительно относятся к «приятным мелочам», бессмысленно напоминать избирателям о законе, а если делать это – то очень активно и долго, что редко получается организовать. По аналогии, если подарки избирателю действительно нужны, проповеди о демократии наткнутся на глухую стену. Тем более, когда граждан принуждают к принятию подкупа, как в Зимбабве, у них и вовсе будет мало возможностей «поступить ответственно», как бы им этого ни хотелось.

Но курсы для избирателей могут принести пользу: они демонстрируют негативные последствия таких фальсификаций и закладывают более крепкий фундамент, на котором группы гражданских активистов и оппозиционные партии уже смогут запускать собственные кампании. И пусть уже они убеждают своих избирателей, что можно брать подарки, а голосовать за кого хочешь.

Позиция международных доноров не позволяет открыто поощрять граждан в приеме взяток: это за рамками законодательства. СМИ, критически настроенные к выделению иностранной помощи, такие как британская газета «Daily Mail», начнут возмущаться сразу же, как только из денег налогоплательщиков начнется финансирование чего-либо, хотя бы отдаленно напоминающего подкуп избирателей. Но международные организации имеют право поддерживать принцип свободы совести и волеизъявления. И их борьба со скупкой голосов облегчит задачу внутренним политическим фигурам, которые будут разъяснять гражданам, что принять несколько купюр – вовсе не означает обязаться голосовать за этого кандидата.

Часть читателей, вероятно, почувствует неловкость от мысли, что лидеры оппозиции и гражданские движения публично обсуждают вопрос реакции на взятку, а не осуждают эту практику целиком и бесповоротно. Никто не спорит, что с моральной точки зрения было бы правильно строить кампанию на полном отрицании подкупа. Отговаривая избирателей от принятия любых сувениров и угощений, мы очистим свою совесть, но начнем выкидывать деньги на стратегии, доказавшие свою неэффективность. И здесь нас поджидает следующая этическая дилемма. Хорошо ли это – спускать и без того ограниченные ресурсы на бессмысленные мероприятия, которые оставят политический ландшафт в куда худшем состоянии, чем можно было бы достичь в альтернативном варианте? Значит, необходимо действовать одновременно в двух направлениях: пытаться предотвратить скупку голосов и параллельно снижать ее эффективность там, где она все же совершается. Эти два направления взаимно усиливаются – вряд ли правящая партия станет тратить деньги на стратегии, которые перестали приносить плоды.

Совершенствовать избирательное законодательство и повышать активность полиции и судов, чтобы следить за его исполнением – часть решения проблемы. Опять же, это здорово в теории: лучше отслеживать нарушения и эффективнее наказывать за них – естественный компонент трансформации общественного восприятия фальсификаций. Однако в большинстве стран, которые мы обсудили, проблема не в дефиците законодательных норм и не в слабости правоохранительной системы, а скорее в отсутствии политической воли. Когда текущая власть контролирует политизированные суды и полицию, правоприменение осуществляется выборочно, независимо от вида нарушений. В таких условиях подкуп избирателей вряд ли будет качественно пресекаться.

Кроме политических стратегий у скупки голосов есть экономический и демографический аспекты. Исторические исследования этого феномена объясняют падение его распространенности в Европе и Северной Америке двумя основными факторами. Первый – расширение избирательного права на всех взрослых мужчин, а позднее – и на всех взрослых женщин. Это означало, что начинающие политики должны подкупать гораздо больше людей, чтобы обеспечить себе победу: стоимость этого инструмента фальсификаций взмыла до небывалых сумм[247]. Второй – введение тайного голосования (в 1872 году в Британии и в 1880-х годах в США), которое усложнило политикам задачу: стало трудно проверять результаты сделки[248]. Обе эти перемены спровоцировал широкий контекст социально-экономического развития – повышение уровня жизни, появление уверенного среднего класса[249] и распространение образования[250].

Те же самые перемены стали формировать гражданское самосознание, а повышение зарплат на протяжении многих лет означало, что теперь избирателей было не купить мелкой подачкой. Все это вместе снизило эффективность и доступность данного вида фальсификаций, вынудив кандидатов перейти на другие стратегии мобилизации электората. Одно из последствий такой трансформации заключалось в том, что политические лидеры стали больше рассчитывать на государственные механизмы поощрения своих сторонников, например, повышая дотации определенным областям или выбивая целевые налоговые льготы.

В то время как всеобщее избирательное право и тайна голосования уже присутствуют в новых демократиях мира, во многих странах процессы, стимулировавшие их на Западе (массовое образование, повышение доходов и рост среднего класса), все еще далеки от завершения. Следовательно, есть вероятность, что продолжающийся экономический рост ударит по подкупу избирателей – не сейчас, так потом. Нельзя сказать, что подъем экономики – панацея от всех фальсификаций. Он едва ли будет производить позитивный эффект, если экономика останется нестабильной, а возросшие доходы государства останутся в распоряжении узкой прослойки населения. Краткосрочные прибыли, социальное неравенство и монополизация доходов элитами, как это часто происходит с нефтяными и прочими ресурсными прибылями, не вытащат людей из бедности, а значит, вряд ли окажут серьезное влияние на рентабельность подкупа избирателей[251]. Мы также должны иметь в виду, что многие страны с высоким уровнем бедности смогли наладить эффективные демократические системы, в то время как ряд богатейших стран, таких как богатые ресурсами государства Ближнего Востока, остаются глубоко авторитарными[252].

Аналогичные оговорки нужно сделать и в отношении роли среднего класса. Легко увидеть, почему многие журналисты и существенная доля ученых с воодушевлением относятся к влиянию среднего класса на политические системы Азии и Африки[253]. Несколько классических теорий демократизации полагают, что именно появление влиятельной буржуазии позволило вырвать власть из рук небольшой авторитарной элиты и передать ее народу[254]. Когда речь заходит о скупке голосов, зачастую предполагается, что, поскольку средний класс состоятельнее и более независим от государства, он будет охотнее критиковать нарушения избирательного законодательства. В результате расширение среднего класса, который, по оценкам, за 30 лет к 2011 году утроился в Африке и стал составлять 310 млн человек, привело к восторженным заголовкам о том, что эта группа населения будет стимулировать экономический и демократический рост[255].

В каких-то отношениях это оправдано, но тем не менее важно не ожидать, что появление среднего класса уничтожит подкуп избирателей на корню. Как минимум многие из тех, кто финансирует скупку голосов, сами относятся к среднему классу[256]. Кроме того, неясно, какое особое качество представителей среднего класса меняет их поведение. Интуитивно кажется, что более состоятельные граждане испытывают меньше экономического давления, побуждающего принимать подарки. Но недавнее исследование продемонстрировало, что в регионах, где средний класс больше поддерживает демократические нормы и ценности, это обычно вытекает из образованности, а не из материального достатка[257]. Учитывая это, мы должны быть осторожны в предположении, что растущий средний класс обязательно подпишет приговор скупке голосов.

Несмотря на эти нюансы, очевидно, что социально-экономическое развитие может стимулировать повышение качества выборов и снижение подкупа избирателей. Мы часто забываем, что еще 150 лет назад в Великобритании скупка голосов расцветала пышным цветом, причем некоторые эпизоды превосходили то, что мы описали в этой главе. Улучшения электорального законодательства играли критическую роль в этом процессе, но в большинстве случаев они шли рука об руку с просвещением и экономическими реформами, позволившими гражданам большую степень финансовой независимости[258]. Мы можем быть оптимистичны лишь в той мере, в которой юные демократии смогут обеспечить стабильный экономический рост и пускать доходы на образование.

Итак, мы можем заключить, что усилия по укреплению демократии не стоит рассматривать в отрыве от других политических и экономических преобразований. Как демонстрирует роль финансовых систем в формировании оппозиционных коалиций, перспективы передачи власти и демократической консолидации зависят от широкого ряда экономических и политических факторов. В большинстве внутренних и международных мер по укреплению демократии вызывает сомнения то, что данные проекты, как правило, реализуются изолированно и сконцентрированы на политических институтах, а со структурой экономики никак не связаны[259]. В итоге демократический вклад экономических реформ остается в тени, даже когда речь идет о министерствах и правительственных агентствах по развитию в тех западных странах, которые все еще силятся продвигать демократические ценности в мире. Если мы стремимся нейтрализовать фальсификации путем скупки голосов, необходима более скоординированная выработка стратегий с учетом этих взаимосвязей: например, формировать объединенные рабочие группы, которые могут свести за одним столом специалистов из разных областей.

Там, где подкуп избирателей теряет свою эффективность (усиливаются оппозиционные настроения, граждане отвращаются от подарков властей либо истощаются государственные ресурсы, которых уже недостаточно для завоевания народной любви), правящей партии приходится искать другие стратегии сохранения власти. На этом фоне фальсификации могут быстро скатиться в более неприглядные формы – насильственное подавление, запугивание и разобщение социума, что мы и увидим в следующей главе.

Глава 3. Разделяй и властвуй

Насилие как политическая стратегия

12 ноября 2005 года Заманбек Нуркадилов, мэр Алма-Аты и один из самых заметных лидеров казахстанской оппозиции, был найден мертвым в собственном доме. Громкий критик правительства, входящий в политический совет реформаторского движения «За справедливый Казахстан», он получил два пулевых ранения в грудь и одно в голову. Официальное расследование пришло к выводу, что это было самоубийство. Лидеры оппозиции задавались вопросом, как человек может умудриться выстрелить в себя три раза, причем в разные места. Они также обращали внимание на то, что Нуркадилов погиб перед президентскими выборами, которые были назначены на 4 декабря, менее чем через месяц. Смерть Нуркадилова была объявлена политическим убийством[260].

Хотя правительство отрицало любое отношение к этому нападению, оно подозрительно хорошо укладывалось в стратегию президента Нурсултана Назарбаева по сохранению контроля над страной. Он пришел к власти в 1989 году, став первым секретарем Коммунистической партии Казахской ССР (как она тогда называлась)[261]. Хотя Назарбаев любил позиционировать себя как либерального реформатора и добился значительного экономического развития страны, он также был закоренелым коррупционером. Назарбаев не только назначил своих дочерей и зятя на ключевые должности в экономике, включая строительство, нефтегаз и СМИ, но он также обвинялся в личном обогащении на обширных природных ресурсах страны[262]. В 1999 году швейцарские банковские чиновники обнаружили $8,5 млрд на счету, по всей видимости, принадлежавшем Назарбаеву. Как сообщается, эта сумма была получена от опального американского бизнесмена и трейдера Джеймса Гиффена, чтобы западные компании получили доступ к нефтяному месторождению Тенгиз[263]. Короче говоря, Назарбаев успешно монетизировал свое диктаторство[264].

Стратегия президента по защите его режима от обвинений в коррупции и злоупотреблениях была двоякой: часть оппонентов удавалось переманить на свою сторону, остальных – запугать. Когда оппозиционная газета «Республика» сообщила, что в 1990-х годах Назарбаев фактически украл более миллиарда долларов нефтяных доходов из бюджета страны, журналисты обнаружили перед зданием редакции повешенную собаку без головы, в боку которой торчала отвертка. Записка гласила: «Следующего раза не будет». В то же самое время собачья голова и такая же записка были подброшены к дому редактора газеты, Ирины Петрушовой. На случай, если эти запугивания показались неубедительными, через три дня редакцию «Республики» закидали зажигательными бомбами. Петрушова была не единственной жертвой: пока Назарбаев пытался скрыть свои деяния, арестовывали других оппозиционнеров, закрывали неподконтрольные государству СМИ, а критиков правительства избивали[265].

Это было в июне 2002 года, и хотя обстановка несколько разрядилась, когда непосредственная угроза разоблачения миновала, похожая волна репрессий накрыла оппозиционные партии и гражданских активистов перед выборами 2005 года. Международные правозащитные группы отмечали инциденты, а наблюдатели фиксировали нападения на оппозиционных кандидатов и сторонников, уничтожение агитационных материалов и тотальное запугивание активистов-правозащитников со стороны полиции и спецслужб[266]. Частично в результате этого главный кандидат от оппозиции Жармахан Туякбай с трудом вел кампанию, несмотря на широкие протестные настроения избирателей. Назарбаев одержал оглушительную победу, набрав 91,15 % голосов[267].

Пример Казахстана демонстрирует, как правительства используют насилие, чтобы устрашать оппозицию и сохранять свое доминирование. По словам Пола Коллиера в книге «Войны, ружья и голоса», «выборы должны означать конец политического насилия», однако это далеко не всегда реализуется на практике[268]. Более того, «враги» в стане оппозиции – лишь одна из целей государственных репрессий. Авторитарные режимы опасаются ударов с двух сторон: внешние оппоненты и внутреннее предательство. Вследствие этого недемократические правительства направляют насилие и против тех людей и групп, стремящихся выйти из-под их контроля либо являющихся сомнительными союзниками, которым опасно доверять. Нападая на сторонников оппозиции и на однопартийцев, которые недостаточно старались исполнять порученные обязанности, текущая власть может одновременно разваливать избирательные кампании соперников и отправлять четкий сигнал всем остальным: будете сопротивляться – тяжело поплатитесь.

Возвращаясь к Казахстану, нужно отметить, что Нуркадилов поднялся в политической иерархии, когда занял пост министра по чрезвычайным ситуациям в назарбаевском кабинете. Самое жестокое наказание часто уготовано бывшим союзникам, которые снизили лояльность. Подобные расправы особенно эффективны, поскольку применение насилия часто заставляет остальных политиков занять четкую позицию и сформировать крепкую групповую идентичность: «мы» против «них». Пропасть между правительством и оппозицией растет, а умеренным политикам с обеих сторон становится все труднее приходить к компромиссам[269]. Насилие позволяет руководителям на практике применить один из самых любимых принципов диктатора: разделяй и властвуй.

Насилие представляет ценность для авторитарных лидеров своими многогранными последствиями. Это объясняет, почему выборам в фальшивых демократиях часто сопутствуют физические нападения, несмотря на существенный урон, которым чреваты подобные преступления. В 2012–2016 годах почти четверть всех выборов в мире включала преследования, насилие и запугивание оппозиции со стороны государства. Однако, как во многих историях из этой книги, общая статистика – «средняя температура по больнице». В Европе подобные нарушения практически отсутствовали, в Латинской Америке были нечасты (18 %), представляли серьезную проблему в Азии (39 %), на Ближнем Востоке (38 %) и в Африке южнее Сахары (38 %). А самая удручающая картина наблюдалась в постсоветских странах, где почти половина всех выборов (47 %) прошла с применением репрессий (см. приложения 11 и 12).

Эта региональная вариативность отражает целый ряд факторов. В посткоммунистических странах ощущается наследие закрытых политических систем и сохранение государственных машин с выраженным силовым компонентом[270]. Во многих государствах Африки южнее Сахары играет роль политизация внутренних органов и их ограниченные профессиональные компетенции[271]. А в Латинской Америке, напротив, достигнуты существенный прогресс в демократизации и рост независимости органов юстиции[272]. Также влияет степень готовности лидеров принять цену насилия: когда репрессии уже стали частью политической культуры в стране, их трудно ликвидировать.

Однако любая правящая партия, использующая насилие для победы на выборах, подвергает большому риску и саму себя. Убийства в столичных городах привлекают внимание международных СМИ и критику наблюдательных организаций, таких как Международная группа по предотвращению кризисов, Amnesty International и Human Rights Watch[273]. Они также рискуют оттолкнуть от себя иностранных партнеров, которые, может, и закрыли бы глаза на электоральные фальсификации, но не готовы сотрудничать, когда на первых полосах газет красуются настоящие расправы. Кроме того, откровенное насилие способно подорвать уверенность инвесторов и повредить развитию страны в целом в случае, если политическая турбулентность приводит к экономической стагнации.

Существенные риски применения силы снижают его популярность в ряду других типов фальсификаций, таких как подкуп избирателей (см. главу 2). Свежее исследование показывает, что авторитарные лидеры более склонны к политическому насилию при двух условиях. Во-первых, текущая власть гораздо вероятнее отпустит тормоза, если политическая система страны отличается слабостью, а у руководства есть понимание, что проигрыш вполне реален[274]. Во-вторых, государственные репрессии более вероятны, когда правительство считает, что ему все сойдет с рук, поскольку за ним стоит влиятельный иностранный спонсор (к примеру, такая ситуация сложилась у авторитарных союзников Китая и среди постсоветских режимов, которые все еще находятся в сфере влияния Кремля)[275]. Это помогает увидеть, почему насилие, осуществляемое государством, превалирует в бывших советских странах: большинство из них богаты природными ресурсами и пользуются российской протекцией, то есть гораздо меньше зависят от западной финансовой и политической поддержки и не особо боятся прибегать к репрессиям.

Иная ситуация сложилась в фальшивых демократиях, которые более чувствительны к реакции Запада. Потенциальные потери от политического насилия ставят лидеров перед дилеммой. Чтобы акт политических репрессий удался и донес до соперников нужное послание, он должен совершиться публично и резонансно, иначе потеряется весь эффект устрашения. Но тут кроется загвоздка: если избиратели знают о государственной кровожадности, то узнают и инвесторы, а также западные правительства и правозащитные группы. Издержки очевидны.

Диктаторы и фальшивые демократы нашли своеобразный выход из этого заколдованного круга. Порой они создают негласные вооруженные формирования, чтобы была возможность искренне откреститься от произошедшего. Такое «теневое государство»[276] состоит из групп, которые очевидным образом подчиняются правящей партии, но не имеют опознавательных знаков и не могут быть уверенно отнесены к полиции либо спецслужбам. Таким образом, авторитарные лидеры могут избежать иностранной критики и минимизировать угрозу преследования в юрисдикциях типа Международного уголовного суда[277]. Когда теневое государство наносит удар, режим может притвориться, что он ни при чем, но оппозиционно настроенные граждане прекрасно поймут сигнал.

Другие режимы реагируют на растущее недовольство, обрушивая на страну такой шквал насилия, что ужас и боль остаются в памяти граждан на долгие годы. После масштабных избиений и убийств режим может надолго успокоиться: насилие можно не применять на регулярной основе – люди и без того будут вспоминать травматичные события и бояться их повтора. Как говорят в Зимбабве, не всегда нужно сжигать дом – порой достаточно лишь потрясти спичечным коробком, чтобы все поняли намек[278]. Иначе говоря, когда правительство создало прецедент кровавых репрессий, нужный градус подчинения удается сохранить и без резонансных повторов. Отныне относительно умеренные, не привлекающие особого внимания инструменты подавления (цензура средств массовой информации, запрет на оппозиционные митинги, аресты потенциальных лидеров) будут бередить старые раны, держа население в страхе, однако не вызовут соразмерной критики в сторону руководства страны. Нужно лишь мягкое напоминание о возможных расправах. Люди, пережившие государственное насилие, еще долго будут страдать от воспоминаний.

Это латентное подавление необычайно полезно, потому что, как правило, остается незамеченным. Его трудно опознать или зафиксировать, и оно редко попадает в международные новостные ленты. В конце концов, как можно осуждать власти за то, что они напоминают гражданам о насилии, совершенном когда-то в прошлом? Такие психологические атаки можно легко выдать за попытки предвыборного переосмысления и примирения. Благодаря такой линии фальшивые демократии, применяющие подобные стратегии, часто выглядят достаточно респектабельно в глазах международного сообщества[279]. Когда схлынула изначальная волна осуждения за экстремальное насилие – а это, по нашим наблюдениям, может произойти всего лишь за полгода, – правительство может применить риторику в духе «мы вынесли уроки из этой ситуации» и имитировать стабильную, мирную социальную атмосферу. А это становится сигналом для иностранных партнеров и компаний, сочувствующих режиму (либо банально желающих использовать ресурсы страны и ее геополитический потенциал), чтобы возобновить сотрудничество, таким образом придавая легитимности данному правительству и улучшая его экономические показатели (см. главу 6). При таком подходе умные автократы могут применять насилие и не получать санкций.

Выборы как война

Электоральное насилие пугающими темпами распространяется в странах с новой многопартийной системой. Во многих случаях эти истории не доходят до мировой прессы, потому что гибнет слишком мало людей, чтобы иностранные аудитории заинтересовались этой новостью. Но для тех, кто оказался в эпицентре, выборы становятся периодом острого стресса и тревожности – а те, на кого направлено насилие, остаются с долговременной травмой.

Посмотрим на выборы в Шри-Ланке, прошедшие 26 января 2010 года. Они были назначены на два года раньше положенного, потому что президенту Махинде Раджапаксе не терпелось извлечь выгоду из военного успеха. В 2008 году ему удалось победить повстанческое движение «Тигры освобождения Тамил-Илама» (часто называемые «Тамильскими тиграми»), которое действовало в восточной и северной частях острова более 25 лет[280]. Однако выборы не стали воротами в новую эру мира и гармонии – голосование сопровождалось насилием огромного размаха, хотя сама страна небольшая, а ее население на тот момент составляло всего 21,2 млн, Центр мониторинга насилия на выборах насчитал 860 нарушений[281]. Из них 386 были классифицированы как «серьезные» и включали убийства, покушения, ранения разной степени тяжести, физические нападения, угрозы и запугивания, злоупотребление государственными ресурсами, грабежи, поджоги и похищения. Подавляющее большинство этих эпизодов совершалось президентской коалицией – Объединенным народным альянсом за свободу[282].

Во многих случаях насилие следовало по схеме гражданской войны, с применением широких атак и взрывчатых веществ. В одном из самых трагичных эпизодов вооруженные люди открыли огонь по автобусу рядом с городом Хунгама на юге страны. Они застрелили сторонницу оппозиционного кандидата Саратха Фонсеки и ранили еще как минимум четверых человек[283]. В другом нашумевшем нападении члену избирательного штаба Фонсеки едва удалось спастись, когда 22 января взорвали его дом. До этого он получал несколько предупреждений и угроз расправой[284]. В то же время полицию обвиняли в запугивании сторонников оппозиции через произвольные обыски и допросы[285], а член молодежного крыла партии Раджапаксы Нил Балакайя обвинялся в угрозах тем, кто поддерживает его соперника[286]. В день голосования зафиксировали еще 148 «серьезных инцидентов», а 29 января, на следующий день после выборов, партийный штаб Фонсеки в столице Коломбо разгромила полиция[287].

На этом фоне неудивительно, что оппозиции не удалось мобилизовать достаточно сторонников. Риски оказались слишком высоки. Правящей партии не пришлось избивать всех подряд – она просто дала понять, что каждый может оказаться следующим, и эта тактика сработала. Разобравшись с «Тамильскими тиграми», взяв политическую систему под тотальный контроль и затерроризировав население, Раджапаска переизбрался с результатом 58 %[288].

Однако, хотя электоральное насилие обычно и играет на руку правящей партии, важно отметить, что, как и подкуп избирателей, оно может использоваться обеими сторонами. Оппозиция тоже может прибегнуть к нему, чтобы завоевать больше поддержки и защитить свою территорию. Кроме того, порой конфликты происходят незапланированно, в ходе случайных стычек между сторонниками той и другой партии. На той же Шри-Ланке зафиксировали 20 предвыборных актов насилия со стороны оппозиционной Объединенной национальной партии и отметили целый ряд случаев в день голосования[289]. Согласно наиболее тщательному научному обзору этого аспекта выборов, доступному на данный момент, эта стратегия сработала для обеих сторон, и в результате оба основных кандидата «ощутили снижение поддержки в тех избирательных округах, где активисты оппонента совершали акты насилия и устрашения»[290]. Другими словами, обе стороны были виновны в насилии, но расправы, совершенные правящей партией, оказались действеннее.

В некоторых случаях пересекались сразу три сценария: насилие, спланированное властями, насилие, спланированное оппозицией, и его спонтанные вспышки. Такая тройная комбинация способна расширять горячие точки до регионального и национального масштаба. Бразильские местные выборы в октябре 2012 года хорошо демонстрируют этот пункт. Несмотря на тот факт, что Бразилия пользовалась репутацией впечатляюще стабильной демократической системы, а выборы проходили на местном уровне (где, как правило, ставки невысоки), 5 % всех кандидатов сообщили о нападениях или угрозах нападений. Что еще хуже, в преддверии выборов погибли 22 человека, вследствие чего 410 городов запросили дополнительные отряды полиции[291]. В контексте Бразилии политические убийства вызваны сложным сочетанием конкуренции кандидатов, борьбы за контроль над экономическими и политическими ресурсами, а также личной враждой – и все это в стране со слабыми нормами права[292]. На этом фоне выборы не столько провоцируют насилие, сколько выводят его на первый план. Но, как бы то ни было, такие масштабные нарушения наносят ущерб цельности демократического процесса.

Аналогичный процесс наблюдался на выборах в Гватемале: президентские выборы 2007 и 2011 годов были отмечены обширными столкновениями, которые во втором случае привели к гибели как минимум 36 кандидатов и активистов. Выборы не просто породили этот конфликт – они вписались в заранее разбалансированную политическую систему и обострили проблемы[293]. Несмотря на небольшое население в 14 млн человек, ежегодно в Гватемале совершается примерно 5500 убийств, что делает эту страну одним из опаснейших мест в мире. Одна из причин такого разгула преступности – существование наркокартелей, которые укоренились в политической системе, а часть их эмигрировала из Мексики, чтобы избежать тамошней «Войны с наркотиками»[294].

Невероятные показатели убийств объясняются растущей конкуренцией между картелями, а также тем, что мексиканские группы, базирующиеся в Гватемале, отказались пойти на мировое соглашение с местными коллегами и правительством страны, чтобы перестать применять насилие против мирных граждан[295]. Этим же объясняется заметная вспышка насилия в 2011 году, когда враждующие картели стремились убедиться, что симпатизирующие им политики и коррупционеры, которых можно купить, одержат победу[296]. В свою очередь, государство не смогло эффективно расследовать данные преступления: лишь по 2 % насильственных действий был вынесен обвинительный приговор[297], и эта безнаказанность стимулировала криминальные элементы к дальнейшему применению силы.

Насилие как инструмент избирательных фальсификаций

Авторитарные правительства задействуют широкий ассортимент насильственных способов повлиять на исход голосований. Если подумать, то доступные фальшивым демократам инструменты насилия поистине пугают. Их стратегии можно разделить на три широкие группы, которые частично пересекаются. Первая – это насилие, устрашение и аресты оппозиционных лидеров. Вторая – преследования протестно настроенных избирателей, гражданских активистов и журналистов – они формируют культуру страха и запугивания, чтобы снизить явку и критику режима. Третья – насилие с целью выгнать избирателей с места обитания, чтобы таким образом лишить права голоса.

Устранение конкурентов

В главе 1 мы обсудили, как авторитарные режимы, действующие на опережение, способны предотвратить появление соперника на избирательном бюллетене. Но многие автократы спохватываются, когда уже поздно снимать кандидата с регистрации либо это не удается сделать из-за того, что оппозицию поддерживает слишком много сторонников внутри страны и политических игроков из-за рубежа. В такой ситуации авторитарные государства могут просто убрать конкурента с дороги, отправив его за решетку.

В России оппозиционных лидеров и гражданских активистов часто арестовывают по таким банальным поводам, как организация публичного собрания или высказывание собственного мнения. Характерен случай с Евгением Урлашовым, которого в августе 2016 года приговорили к 12,5 годам тюрьмы[298]. Он был одним из заметных оппозиционеров с опытом государственной службы. В прошлом мэр Ярославля и борец с коррупцией, Урлашов прославился открытой критикой Кремля. Его сторонники считают, что обвинения были политически мотивированы и нацелены на то, чтобы не дать ему построить оплот оппозиции в городе, расположенном в 250 км от северо-востока Москвы.

Всего за год до своего ареста, в 2013 году, Урлашов был избран мэром Ярославля с огромным перевесом – 70 % голосов[299]. Он состоял в «Гражданской платформе» – оппозиционной партии, созданной российским миллиардером Михаилом Прохоровым, и взлет его популярности показал, что антиправительственные настроения не ограничивались Москвой, но распространились и на региональные города. Как раз перед арестом Урлашов сообщил, что намеревается баллотироваться на более высокий пост – губернатора области. Это уже существенно угрожало «Единой России», правящей партии Владимира Путина. Один из сторонников оппозиции пошел еще дальше и заявил, что «дорога в Кремль лежит через Ярославль»[300]. То есть независимая электоральная база Урлашова потенциально могла угрожать политическому доминированию Путина.

Избрав Урлашова своей мишенью, правительство решило одновременно две задачи. Когда суд признал его виновным в вымогательстве одной взятки и получении другой в размере 17 млн руб., потенциальное лицо оппозиции оказалось нейтрализовано. В то же время бывший мэр, впавший в немилость, послужил живым примером оппозиционным лидерам: не нужно пытаться прыгать выше головы. Арест не пытались провести скрытно – напротив, видеозапись, на которой сотрудники спецслужб в масках задерживают Урлашова, была показана по государственному телевидению, чтобы все, кому надо, сделали выводы[301]. Суть была очевидна: будете вести себя, как Урлашов, и вас постигнет такая же судьба, а то и хуже.

В других случаях оппозиционные лидеры под тяжестью репрессий были вынуждены сами покинуть политическую арену. Это регулярно происходило в Таджикистане, где президент Эмомали Рахмон выиграл подряд трое выборов, ни одни из которых не были свободными и честными[302]. Хотя его политическое движение, по иронии судьбы названное «Народно-демократической партией Таджикистана», получало больше 70 % мест в парламенте каждые выборы начиная с 2000 года, Рахмон по-прежнему беспокоится, что подспудные протестные настроения однажды кристаллизуются вокруг оппозиционного лидера[303].

Чтобы такого не произошло, он прибегает к силовой тактике. Например, в преддверии президентских выборов 2013 года две оппозиционные партии решили выдвинуть общую кандидатку – популярную гражданскую активистку Ойнихол Бобоназарову. Режим отреагировал угрозами в адрес трех членов ее семьи, которым обещали увольнения и преследования[304]. Впоследствии она выбыла из предвыборной гонки, ссылаясь на давление со стороны властей[305].

Создание культуры страха

Как это часто бывает, правительственное запугивание Бобоназаровой в Таджикистане было лишь одним элементом масштабной стратегии, направленной на то, чтобы с помощью страха загнать рядовых избирателей в ряды сторонников текущей власти либо заставить их остаться дома в день голосования. Критиков Рахмона ждали нападения, которые стали такими частыми, что сформировали ощущение: на оппозиционно настроенную часть общества нападают по всем фронтам. В мае 2013 года Зайд Саидов, министр промышленности, недавно основавший оппозиционную партию «Новый Таджикистан», был задержан в аэропорту Душанбе. Позднее ему предъявили обвинения и признали виновным в коррупции, растрате, многоженстве и изнасиловании. Далее остальные руководители его партии созвали пресс-конференцию и сообщили, что перед арестом он получал угрозы расправы и советы не соваться в политику. В ходе процесса по делу Саидова отделения «Нового Таджикистана» были опечатаны, а протесты в защиту политика – разогнаны с применением насилия[306]. Как и в случае с Урлашовым в России, таджикская оппозиция получила ясный сигнал.

В том же месяце Шерика Карамхудоева, заметную фигуру в «Партии исламского возрождения Таджикистана», посадили на 14 лет за участие в массовых беспорядках. Судебный процесс прошел за закрытыми дверями, а его семья утверждала, что спецслужбы пытали Карамхудоева начиная с момента его исчезновения в апреле 2012 года и до самого суда[307].

Под прицел попали не только отдельные люди. Ассоциацию молодых юристов «Ампаро» закрыли, по ее заявлению, на основании сфабрикованных обвинений, потому что работа ассоциации выявляла коррупцию и применение пыток в таджикской армии[308]. В других сферах законом даже не пришлось манипулировать – он изначально был написан с учетом укрепления авторитарной власти. Так, таджики не имеют свободы слова и могут быть осуждены за оскорбление президента или любого представителя правительства[309]. Неудивительно, что в такой атмосфере насильственного подавления и политического страха президент Рахмон одержал однозначную победу[310].

Двигая массы

С точки зрения текущей власти, преимущества атмосферы страха очевидны на примере Кении, где политическое насилие в период выборов приняло чрезвычайно кровавый оборот. В конце 1980-х годов правительство президента Дэниэла арап Мои и его «Национальный союз африканцев Кении» (КАНУ) находились под растущим давлением в сторону демократизации – от них требовали покончить с однопартийной системой и легализовать оппозиционные партии. Мои изначально пытался сопротивляться реформам, но международные доноры решили перекрыть финансирование, пока страна не повысит стандарты государственного управления, и только тогда ему пришлось смягчить позицию[311].

До перехода к многопартийной системе Мои заявлял, что нужно сохранить однопартийную систему, поскольку вышедшая из-под контроля политическая конкуренция выльется в этнические столкновения и насилие[312]. Но, когда с однопартийной системой было покончено, он решил доказать, что был прав. В частности, президентская силовая машина проехалась по группам населения, подозреваемым в симпатиях к оппозиции. В преддверии выборов 1992 и 1997 годов правительство задумало создать «чистые зоны» исключительно из своих сторонников на своей базовой территории – Великой рифтовой долине[313]. Чтобы осуществить план, правящая партия спонсировала межэтнические конфликты в регионе, в ходе которых вооруженные группы, выступавшие заодно с режимом, получили стимул запугивать и нападать на этнические группы, такие как кикуйю, которые считались сторонниками оппозиционных кандидатов[314]. Эта стратегия оказалась особенно эффективна по двум причинам. Во-первых, собственная этническая группа Мои – календжин – уже давно практиковала традиции, по которым из поколения в поколение тренировались и обучались военному делу сплоченные группы мужчин[315]. Во-вторых, некоторые сторонники КАНУ настаивали на расширении своей политической власти и контроля над землями и ресурсами с помощью изгнания меньшинств. Другими словами, у них был и мотив к разворачиванию политического насилия, и средства, чтобы его осуществить[316].

Стравливая группы населения, КАНУ смогла убить двух зайцев одновременно: запугать критиков и заткнуть им рты, а попутно – отогнать протестно настроенных граждан от избирательных урн. Перед обоими выборами 1990-х годов стычки между противоборствующими группами населения привели к гибели 2000 человек, более полумиллиона оказалось вдали от родных мест[317]. Из-за того, что беженцы не смогли взять с собой документы, они не смогли и воспользоваться своим правом голоса, ведь по кенийскому законодательству граждане в силах голосовать лишь там, где зарегистрированы[318].

Тем не менее даже с процветающей коррупцией и намеренным применением силы позиция Мои оставалась уязвимой. За многопартийную систему боролся Форум за восстановление демократии (FORD), и вокруг него образовалась сильная коалиция лидеров из целого ряда различных объединений. Влиятельная этническая группа кикуйю была представлена Кеннетом Матибой, а большинство сообщества луо обещало поддержку через своего предводителя Огингу Одингу. Другие члены коалиции также имели за спиной поддержку от этнических групп поменьше. Учитывая, что электоральные предпочтения в Кении носят выраженный этнический характер, перед Мои встала тревожная перспектива проиграть столь единому фронту оппозиции. КАНУ предсказуемо отреагировала на появление нового движения жестоким подавлением: его митинги были под запретом, а Матибу бросили в тюрьму, где его избивали сотрудники спецслужб. После перенесенных пыток он так и не смог до конца восстановиться[319].

Но к тому моменту FORD аккумулировал слишком большую народную поддержку, чтобы ее нивелировали одни репрессии. Кроме того, репутация режима понесла урон из-за международной критики подобных методов. В итоге Мои сменил подход: усилил запугивающую тактику разобщением стана оппозиции с поистине макиавеллиевским [320] талантом[321]. Один из основных элементов программы состоял в том, чтобы оперативники на службе правительства проникли в FORD под видом оппозиционных активистов. А оказавшись внутри продемократической коалиции, они начали обострять противоречия между фракциями[322].

Стравить лидеров FORD между собой оказалось достаточно простой задачей, учитывая их огромное самомнение, личные амбиции и напряжение между этническими группами, которые они представляли[323]. Одинга, который принял руководство коалицией на время ареста Матибы, уже давно мечтал о руководстве страной. Будучи единственным лидером FORD, который не замарался недавней службой в госаппарате, он считал себя самым авторитетным оппозиционным лидером Кении. Со своей стороны, Матиба рассчитывал, что его смелость при запуске кампании за многопартийную систему, а также страдания, перенесенные в заключении, будут вознаграждены выдвижением его единой кандидатуры на пост президента[324].

Вооружившись этой информацией, правительственные агенты аккуратно вбили клин в самое сердце оппозиционного движения. Когда Матиба приехал в Найроби после лечения в Лондоне, КАНУ профинансировали торжественный праздник по случаю его возвращения на родину[325]. Чем увереннее он себя чувствовал, тем выше оценивал свои шансы и тем меньше был согласен играть роль второй скрипки при Одинге. Буквально за несколько недель FORD начал раскалываться, превратившись, по сути, в две партии под одной вывеской. За Матибой осталась FORD-Asili, а Одинга встал во главе FORD-Kenya. Еще со времени изменения конституции для легализации оппозиционных партий на пути новых объединений специально возвели барьер. Избирком убедился, что FORD попадет в бюллетень дважды – и голоса разобьются надвое[326].

Наряду с коррупцией, совершаемой режимом, и отдельными эпизодами вбросов, раскол оппозиции позволил Мои удержаться у власти, набрав лишь 31 % голосов. Останься Матиба и Одинга в союзе, они, вероятно, победили бы. По отдельности оба оказались сильно позади результата Мои, но совокупно набрали 36 % голосов[327]. Стратегия Мои сработала. «Разделяй и властвуй» превратилось в «разделяй и побеждай».

Различные применения политического насилия

Комбинация насилия и разобщения встречается не только в Кении. Особенно часто ее применяют режимы, которым грозит внешняя оппозиционная сила наряду с внутрипартийными разногласиями. Как правило, страны переходят к многопартийности от личных диктатур, однопартийных систем либо военных режимов. Во всех трех случаях руководитель обычно получает преимущество благодаря тому, что оппозиция долгое время находилась под запретом. Анализ чистого авторитаризма по большей части базируется на самом очевидном аспекте политического контроля – способности ставить политические движения вне закона и отправлять оппонентов за решетку. В конце концов, если вам удалось заточить соперника или запретить оппозиционную партию, можно считать, что победа на выборах у вас в кармане. Но инструмент криминализации оппозиционных партий был важен и по другой причине: благодаря этому партии власти удавалось дисциплинировать собственные ряды.

Чтобы увидеть этот механизм, вернемся в 1960-е годы, вскоре после того, как африканские страны получили независимость от колониальных империй. Обеспечив себе политическую автономность, «отцы-основатели» континента столкнулись со следующими проблемами. Во-первых, нужно было развивать экономику: в колониальный период метрополия выстраивала ее структуру под свои нужды и не заботилась о местном развитии. Во-вторых, стоял вопрос, как сохранить порядок в своих масштабных коалициях. Обе задачи оказались одинаково сложными. За время колониального правления у разнообразных групп с противоположными повестками был общий враг – метрополия[328]. Но с обретением независимости и победой над общим врагом начали обнажаться все скрытые противоречия. Внутренняя борьба развернулась практически сразу же.

Как следствие, надежда и ожидания лучшего быстро сменились разочарованием и подозрением. Дошло до того, что президенты и премьер-министры африканских стран стали получать угрозы: от них требовали большей щедрости при распределении ресурсов и создании рабочих мест. В противном случае рассерженные лидеры грозились покинуть коалицию вместе со всей фракцией. К примеру, в Замбии президент Кеннет Каунда ополчился против членов собственной партии, которые «шантажировали» его, выбивая нереалистичные дотации[329] На этом фоне главы таких стран, как Кения, Сенегал, Танзания и Замбия, сделали выбор в пользу однопартийных государств[330]. Запретив всю оппозицию, коллеги Каунды одновременно избавлялись от угрозы укрепления соперничающих партий, а также от ударов в спину от своих же. Внутрипартийную оппозицию тоже подавили. Таким образом, на многие годы поддерживать порядок в своих рядах стало легче, пусть проблема и не решилась полностью.

Легализация оппозиционных партий в Латинской Америке, посткоммунистической Европе и Африке южнее Сахары в течение последних тридцати лет XX века снова стала угрожать сплоченности авторитарных правительств. Снова возникла перспектива формирования новых партий и оппозиционных объединений, предательства союзников, а вместе с этим – и риски, что главу государства начнут «шантажировать». Более того, как это было в африканских странах после получения независимости, многие доминирующие политические партии, которые мы видим по всему миру сегодня, представляют собой обширные коалиции. За несколькими важными исключениями, у этих альянсов отсутствует цельная идеологическая основа, а объединяют их в основном личные связи, кумовство и покровительство. Однако если такие коалиции склеивает лишь совместная дележка государственного пирога, то правительство может развалиться на глазах, когда от пирога останутся одни крошки.

Эта динамика особенно сильно давит на руководителя в тех случаях, когда выборы прошли с небольшим отрывом, поскольку при таком раскладе сил предательство даже скромной фракции может обернуться общим поражением. Именно в таких ситуациях, когда лидерам угрожает сильная оппозиция внутри и снаружи, риски экстремального политического насилия взмывают до небес.

Например, именно такой ход мыслей овладел умами руандийской элиты хуту, которая решила обратиться к этническим чисткам после перехода к многопартийности в 1990-х годах[331]. Придя к власти через переворот в 1973 году, Жювеналь Хабиаримана построил однопартийную систему под властью «Национального революционного движения за развитие» (НРДР). Однако в конце 1980-х годов доминирующее положение этой партии было подорвано экономическими проблемами, а также вторжением Руандийского патриотического фронта (РПФ). Он состоял преимущественно из беженцев тутси, которые до этого жили в изгнании в Уганде, – они заручились поддержкой угандийского правительства и президента Йовери Мусевени. В тот период Хабиаримана также столкнулся с оппозицией в собственных рядах. Так, он стремился выделять среди прочих регионов собственный ядерный электорат на севере страны и приоритетно направлять туда ресурсы и создавать рабочие места. Такая политика вызвала недовольство обделенных хуту на юге и в центре страны.

Мировые державы отреагировали поддержкой этой двойной стратегии одновременных мирных переговоров и политической либерализации, надеясь, что конфликт в итоге разрешится выборами. Следующие два года Хабиаримана легализовывал политические партии и вступал в мирные переговоры. Тем не менее ни он, ни консервативные члены партии, окружавшие его, не собирались устраивать торжество демократии[332]. Их очень беспокоило, что, хотя НРДР выглядела крепкой партией, многие не задержались бы в ней, появись реальная возможность перейти в стан врага[333]. Вместо этого лишенное возможности запретить оппозицию правительство столкнулось с риском распада на фракции. При таких условиях дальнейшие события выглядели бы так: тутси объединяются с умеренными хуту против текущей власти[334].

В ответ на это хуту-экстремисты продвигали жесткую повестку привилегированности своего народа и разработали план беспрецедентного по размаху политического насилия. Центральным компонентом стратегии стала демонизация тутси. В ходе этого плана на руандийских тутси повесили ярлык участников РПФ, хотя они были мало связаны с восстанием. Руандийская армия даже разыграла фальшивые нападения на столицу страны Кигали и свалила вину на руандийских тутси, чтобы закрепить эту пропаганду в массовом сознании и превратить их в козлов отпущения[335]. Тем временем вооруженные формирования, особенно пользующиеся дурной славой «Интерахамве»[336], проходили подготовку, чтобы режим мог осуществить свои угрозы.

Хотя эта стратегия служила для того, чтобы углубить этнические и политические разрывы между группами населения, она имела катастрофические последствия для политической стабильности и национальной идентичности. В отличие от многих других случаев, описанных в этой книге, насилие в Руанде переросло рамки циничной политической стратегии и вылилось в массовую резню ради резни. Руководство радикальных хуту перестало действовать скрытно и уже не заботилось о том, чтобы режим сохранял лицо. Конечно, это может отчасти объясняться тем, что их поддерживало правительство Франции, которое и помогло в свое время вооружить режим. Именно поэтому они считали, что им сойдут с рук любые зверства[337]. Но также этот эпизод служит отчаянной иллюстрацией того, что политическое насилие не всегда удается удержать в рациональных рамках – есть риск, что оно превратится в неуправляемую стихию.

В ситуации Руанды роль консервативной стратегии заключалась в поляризации политической системы на два лагеря: «блок хуту» и «блок тутси». Граждане, вынужденные отстаивать свой район, оказались между двух огней. В результате радикально настроенные лидеры хуту получили право объявлять несогласных «изменниками» и насаждать жесткую дисциплину внутри своей национальной группы[338].

В то же время многие рядовые хуту поверили в пропаганду о том, что тутси плетут заговор против страны, и потребовали от правительства решительных действий против политической и экономической «угрозы», представляемой «чужаками»[339]. Вместе эти две тенденции позволили руководству хуту оправдать свои действия и избежать санкций, а умеренным лидерам стало труднее собирать поддержку. Таким образом, разжигая вражду между двумя народами, НРДР отвела от себя угрозу того, что умеренные хуту и тутси смогут договориться и объединить силы.

По мере того как реализовывался принцип «разделяй и властвуй», политическая система стала еще более разобщенной. С одной стороны был кластер более экстремистских партий, таких как НРДР и Коалиция в защиту республики, которые шли под общим названием «Власть хуту». С другой стороны – ряд умеренных и все более опасливых оппозиционных партий[340]. Когда при невыясненных обстоятельствах [341] был сбит президентский самолет, «Власть хуту» с готовностью использовала этот предлог, чтобы развернуть геноцид. Президентская гвардия и «Интерхамве» инициировали волну убийств, которая была подхвачена, зачастую под принуждением, рядовыми хуту[342]. Шквал насилия унес жизни более 800 тыс. представителей народа тутси и многих хуту, которые бесстрашно отказывались участвовать в бойне.

Однако, хотя политическое насилие особенно шокирует, когда достигает размаха геноцида, оно не всегда опирается на этнические конфликты. В таких странах, как Зимбабве, разлом между «своими» и «чужими» проходит по партийной или экономической линии. Стратегии, примененные президентом Робертом Мугабе ради сохранения власти, хорошо демонстрируют этот тезис[343]. Как мы убедились в главе 2, к началу 2000-х годов правительство партии ZANU-PF оказалось зажато давлением с двух сторон: изнутри партии – от нового поколения руководителей, и снаружи – от быстро растущей оппозиции[344].

Как и в Руанде, эта комбинация побудила правящую партию прибегнуть к насилию в качестве политической стратегии. Опасаясь, что ZANU-PF может в конце концов проиграть, Мугабе превратил одно из своих слабых мест в преимущество и сформировал альянс с ветеранами войны. Ради этого он отказался от своей предыдущей позиции по аграрному вопросу и стал поощрять вторжения в хозяйства белых фермеров, чтобы удовлетворить запросы своего нового электората[345]. Эта смена стратегии положила начало периоду интенсивных политических репрессий, имевших две цели: сделать нежизнеспособной оппозиционную партию ДДП и запугать собственных однопартийцев, подавив в них всякое инакомыслие.

Конечно, насилие, применявшееся в Зимбабве, не достигло размаха геноцида, совершенного в Руанде, тем не менее Мугабе показал себя одним из самых насильственных африканских лидеров. Однако нападения на ДДП не ограничивались этническими мотивами, пусть даже ранние атаки на оппонентов Мугабе в Матабелеленде носили выраженный национальный характер[346]. Вместо этого правительство решило выстраивать дихотомию «мы» против «них», не основываясь на этнических признаках. Партийные идеологи уже давно пытались переписать историю Зимбабве, играя на многофакторной освободительной борьбе, чтобы выстроить нарратив, будто ZANU-PF – национальные герои, а их действия продиктованы необходимостью сохранить государственный суверенитет перед лицом иностранных агрессоров[347].

В рамках официальной «патриотической истории» оппонентов демонизировали как «продавшихся изменников», а значит, на них можно было безнаказанно спускать собак[348]. Вслед за подъемом ДДП и растущей популярностью оппозиции фокус патриотической истории сместился. ZANU-PF стала ассоциировать себя с влиятельной группой ветеранов, и Мугабе укрепил репутацию «революционного» героя, защитив себя от внутренней критики[349].

Параллельно с этим ZANU-PF эксплуатировала то, что некоторые белые фермеры поддерживали ДДП, чтобы представить оппозиционную партию как орудие белого меньшинства, а следовательно, агента иностранных колониалистов. Но хотя Мугабе активно разыгрывал национальную карту, режим наносил удары и по черным районам различных национальностей, которые уже голосовали за ДДП либо просто недостаточно активно поддерживали партию власти. Таким образом, насилие шло по линии партийной поддержки, которая не всегда совпадала с этническими границами. В свою очередь, эффективность стратегии Мугабе демонстрирует способность фальшивых демократий прорубать в обществе разломы, а потом менять их по своему усмотрению, чтобы остаться у руля[350].

Как мы видели в главе 1, роль насилия в избирательном процессе Зимбабве лучше всего иллюстрируется напряженной гонкой 2008 года. Обширная электоральная база ДДП позволила лидеру партии Моргану Цвангираи оттеснить Роберта Мугабе на второе место (это произошло впервые), но ни один из кандидатов не смог победить в первом туре. Когда Мугабе увидел нерадостные перспективы, ZANU-PF развязала такое зверское насилие, что Цвангираи не оставалось ничего другого, как снять свою кандидатуру со второго тура. Мугабе переизбрался на свой пост[351], а над всеми его потенциальными противниками – что снаружи партии, что внутри нее – нависла постоянная угроза насилия.

Снизить стоимость насилия

Один из крупных рисков применения силовых репрессий, как хорошо видно на примере Кении, – преследования за совершенные преступления. Вслед за мутными выборами 2007–2008 годов, в которых президента Мваи Кибаки объявили победителем, схлестнулись этнические группы в небывалых географических масштабах. Погибло более 1 тыс. человек, а 600 тыс. стали беженцами. Вооруженные формирования, поддерживавшие оппозиционное «Оранжевое демократическое движение» (ОДД)[352], стали нападать на районы, предположительно голосовавшие за президентскую «Партию национального единства» (ПНЕ). В ответ ополченцы, ассоциированные с государством, совершали «акты возмездия»[353]. Стычки попали в мировые новости, и внутреннее давление вместе с международным порицанием заставили правительство начать расследование, в ходе которого нашлись доказательства того, что за организацию насилия ответственны конкретные политические деятели.

Кенийское руководство не смогло провести внутригосударственный трибунал над лицами, упомянутыми в отчете, и Международный уголовный суд (МУС) – межгосударственная инстанция в Гааге (Нидерланды) – сам инициировал преследование ряда влиятельных фигур, включая оппозиционера Уильяма Руто и представителя действующей власти Ухуру Кеньята[354]. Хотя эти процессы в итоге развалились, они сильно попортили нервы Руто и Кеньяте, которым пришлось ездить в Гаагу и защищаться в суде.

Вероятно, судопроизводство и осознание, что на них смотрит весь мир, временно утихомирили политических лидеров и журналистов, заставив их смягчить свою речь, избегать воинствующей риторики и политического насилия на следующих выборах 2013 года[355]. Во время этой гонки сочетание процесса в МУС, сильной внутренней и международной кампании за мирное урегулирование, а также усиление правительственных войск в местах возможных конфликтов смогли снизить количество смертей в период выборов, несмотря на их сомнительные результаты[356]. Последствия кенийского кризиса высвечивают потенциальный риск применения силы для политиков в эпоху, когда региональные и международные суды, такие как МУС, могут начать собственное расследование деяний тех людей, которые совершают преступления против прав человека.

Однако существуют стратегии, которые помогают смышленым автократам замести следы. Одним из факторов, затруднивших дело против Руто и Кеньяты, стала слабая организация вооруженных формирований, которые, как предполагается, эти деятели финансировали и направляли. Доказать их вину в таких условиях было сложнее, поскольку для этого обычно нужно продемонстрировать, что обвиняемый имел власть над цельной организацией. Пока это не доказано, лидеры могут заявлять, что не были в курсе происходящего, либо их приказы не выполнялись, либо их инструкции были неверно поняты[357].

В Кении, чтобы построить эффективное дело против Уильяма Руто, прокуроры настаивали, что он контролировал организованную иерархическую организацию под названием «Календжинская сеть»[358]. У такой линии обвинения был изъян: даже часть критиков Руто, считавших, что он виновен, не назвала бы это ополчение таким термином. Из-за того, как прокурорам пришлось строить дело, а также из-за скандалов и запугивания, сопровождавших процесс, многие ученые и эксперты отказались давать показания[359]. В свою очередь, это существенно ослабило сторону обвинения.

Таким образом, избегая формирования упорядоченных военных организаций, лидеры могут защититься от ответственности, а правозащитным организациям гораздо труднее будет повесить на их действия ярлык «электоральное насилие». Хотя полиция и спецслужбы зачастую задействованы в репрессиях, для наиболее кровавых расправ лидеры могут отправлять группы или отдельных людей без опознавательных знаков, чтобы нельзя было быстро отследить заказчика. Такая предосторожность оставляет политику возможность правдоподобно откреститься от произошедшего и спать спокойно.

Вторая стратегия, способная сократить стоимость насилия для текущей власти, – создание политического поля, где страх и угрозы становятся частью ежедневной жизни, в такой атмосфере открытое рукоприкладство почти не нужно. Именно так и поступила ZANU-PF в Зимбабве. Вслед за откровенным государственным террором 2008 года президенту Роберту Мугабе пришлось сделать формальный жест и поделиться властью с оппозицией – Морган Цвангираи получил пост премьер-министра. Оказавшись в этом «браке по принуждению», партия ДДП не располагала реальной властью, однако ZANU-PF все равно решила, что это слишком. На выборах в 2013 году правящая партия не стала проливать кровь, но не потому, что умерила тиранические замашки, а потому, что насилие больше не понадобилось[360].

Продемонстрировав один раз насильственность, правительство дальше добивалось своего намеками на угрозы – «трясло спичечным коробком». Избиения и поджоги ограничились локальными вспышками. В рамках этой стратегии Мугабе даже учредил Комиссию по правам человека в Зимбабве, чтобы показать, как он серьезно настроен на расследование преступлений и предотвращение нарушения прав человека. Однако за этой пиар-стратегией не стояло реальных дел. Комиссия была настолько стеснена в ресурсах и полномочиях, что ее первый председатель, Реджинальд Остин, уволился в знак протеста. А по мере приближения выборов ополченцы ZANU-PF разбили лагеря в провинциальных областях у избирательных участков, чтобы запугать тех, кому придет в голову проголосовать против партии власти[361].

Это усугубило такие проблемы оппозиции, как внутренние расколы и общественное разочарование неудачным союзом с правительством. Мугабе почувствовал безнаказанность. С одной стороны, правительство выиграло выборы с комфортным перевесом, позволившим сформировать большинство. С другой стороны, наблюдателям пришлось признать, что обстановка нынешних выборов существенно улучшилась по сравнению с 2008 годом, то есть ZANU-PF еще и заработала репутацию реформаторов.

На поверхности все действительно было гладко – наблюдатели из Африканского союза, которые редко присматривались к методам сохранения власти текущих лидеров[362], даже написали в отчете, что «голосование было проведено при отсутствии насилия, преследований и волнений»[363].

Последствия насилия

Политическое насилие – весьма эффективная стратегия избирательных фальсификаций. Свидетельства из таких разных стран, как Нигерия и Мексика, показывают, что граждане, страдающие от физических нападений либо живущие в районах, где они совершаются, менее склонны ходить на выборы – таким образом, силовые репрессии действительно позволяют текущей власти подавить протестное голосование[364]. В результате межнациональные исследования выяснили, что применение насилия повышает шансы правительства на победу и увеличивает его отрыв от соперников[365]. Более того, причиняя физический вред внутренним и внешним врагам, лидеры нейтрализуют измены, одновременно снижая поддержку оппозиции. Тем не менее, хотя силовое подавление несогласных позволяет текущей власти остаться на посту в краткосрочной перспективе, оно создает нестабильность и раздоры в будущем. Порой под ударом оказывается сама основа национальной идентичности[366].

Это уже очевидно из руандийского случая, но дополнительные доказательства можно найти и в менее экстремальных формах. Даже когда нападения и убийства происходят точечно и дозированно, они все-таки могут опрокинуть слабый политико-культурный баланс, необходимый для сохранения мира и стабильности. Вбивая клинья между группами граждан, руководители стран сплачивают свой электорат, но неизбежно усиливают социальную напряженность. Из-за раздувания роли и полномочий полиции и спецслужб «силократу» становится трудно удержать себя от принуждения все в более широких сферах жизни страны[367]. А вооружая и спонсируя банды и неофициальные формирования, режимы рискуют потерять контроль над политическим порядком в стране в долгосрочной перспективе.

Опасности, которые несет политическое насилие, особенно велики в странах, недавно вышедших из военных конфликтов. Хотя международные игроки часто рассматривают проведение выборов как успешное завершение мирного урегулирования[368], такие голосования могут иметь пагубные последствия, если власть отпустит тормоза.

Риски послевоенных выборов хорошо иллюстрируются на примере Камбоджи. После падения кровавого геноцидного режима красных кхмеров в 1979 году и окончания последующей вьетнамской оккупации в 1993 году в стране были организованы выборы. Частично из-за того, что они тщательно регулировались международным сообществом и проходили под контролем Временного органа ООН в Камбодже, результат был относительно успешным. Хотя Нородом Ранарит и его монархическая партия ФУНСИПЕК («Национальный объединенный фронт за независимую, нейтральную, мирную Камбоджу») получили большинство голосов, он сформировал правительственную коалицию с Народной партией Камбоджи (НПК), чей лидер Хун Сен стал вторым премьер-министром.

Однако Хун Сен, в прошлом премьер-министр и красный кхмер, не собирался оставаться на втором плане. Вслед за столкновениями между двумя фракциями, в ходе которых погибли десятки человек, он решил свергнуть Ранарита и захватить власть в ходе переворота. Согласно информации Центра ООН по правам человека в Камбодже, в этот период было совершено больше сотни политически мотивированных убийств[369], что описывалось как «организованная кампания по запугиванию, пыткам и казням без суда и следствия»[370].

Когда Хун Сен закрепился в армии и правительстве, его убедили не откладывать выборы 1998 года, которые были заранее запланированы. Но предвыборная гонка проходила в максимально сложной обстановке: «Чиновники из НПК принуждали избирателей приносить клятву, что они проголосуют за их партию, иногда в присутствии буддийских монахов. В ряде случаев местным жителям давали выпить из стакана, на дне которого лежала пуля для устрашения – это должно было доказать их верность партии НПК»[371]. В общей сложности Центр ООН по правам человека в Камбодже расследовал 140 сообщений о политических расправах с 20 мая по 27 июня 1998 года, включая 12 смертей[372].

На этом фоне результаты выборов были очевидны заранее. Хун Сен получил пост премьер-министра, а его партия сформировала парламентское большинство в Национальной ассамблее. С тех пор власть находится в руках НПК.

Как хорошо видно на примере камбоджийского опыта, проведение выборов в неспокойной обстановке может нанести урон как национальному единству, так и долгосрочной демократизации. Поэтому крайне важно противодействовать применению насилия в период выборов, пусть это и трудная задача. Ни один из описанных в этой главе эпизодов не расследовался в суде успешно, а главные действующие лица не понесли наказания. На это есть очевидные причины. Когда насилие разворачивается со стороны правящей партии, правительство очень заинтересовано в сокрытии улик. Учитывая, что в большинстве фальшивых демократий полиция, СМИ и суды не могут похвастаться автономностью, прокурорам по электоральному насилию практически нереально продвинуть дело, если только обвиняемые – не оппозиционеры и не бывшие союзники, впавшие в немилость.

Впрочем, в некоторых случаях предыдущее применение насилия становится новым барьером для проведения политических реформ, поскольку те, кто был замешан в кровопролитии, – ополченцы, спецслужбы, политики – отчаянно сражаются, чтобы не уступить власть оппозиционной партии, которая может инициировать законодательное преследование за прошлые нарушения. Как мы отмечали в предисловии к этой книге, когда перед автократом маячит перспектива суда, у него появляется дополнительный стимул для фальсификаций – сохранение своей неприкосновенности.

Укрепление демократии и борьба с политическим насилием

Мы подходим к вопросу, что может сделать международное сообщество, чтобы предотвратить худшие проявления политического насилия. Западные страны уже давно закрепили за собой право вмешиваться в серьезные нарушения прав человека[373]. Современная форма такого вмешательства видна на примере Сирии: в апреле 2017 года президент Башар Асад отдал приказ о химической атаке зарином[374] против собственных граждан в городе Хан-Шейхун[375]. Даже по меркам затяжной гражданской войны, известной своей жестокостью, тотальная химическая атака была возмутительна и привлекла внимание журналистов всего мира.

В свою очередь, фотографии детей с пеной изо рта оказали большое впечатление на американского президента Дональда Трампа. Он посчитал, что Асад перешел черту и что теперь долг уважающих себя наций – вмешаться в конфликт[376]. Вскоре президент США приказал запустить 59 ракет по сирийской авиабазе. Цель атаки – помешать режиму Асада применять химическое оружие, а также продемонстрировать, что он не останется безнаказанным.

В свою очередь, реакция Трампа оказалась весьма неоднозначной и спровоцировала новые ожесточенные дебаты между странами. Пока союзники Асада убеждали, что нет доказательств связи между газовой атакой и приказами Асада, целый ряд критически настроенных газет обсуждал, откуда у сирийского президента такое оружие. Выдвигалась гипотеза, что его продала Асаду Великобритания, которая на словах выступала против его режима[377]. Другие полагали, что эскалация военных действий может ухудшить ситуацию[378]. Как бы то ни было, все сходились на том, что некоторые формы государственного насилия, при наличии доказательств, оставлять без внимания нельзя. В конце 1990-х годов это мнение легло в основу создания особого органа – Международного уголовного суда, о котором мы уже немного говорили. Многие страны согласились, что существуют серьезные преступления против человечества, которые иностранные державы не должны игнорировать. Идею создать МУС, имеющий полномочия преследовать лидеров стран за масштабные преступления (например, геноцид), поддержали 139 стран[379].

В теории появление такого суда было решительным шагом в борьбе с автократическими перегибами. Хотя из 139 стран, подписавших Римский статут[380], лишь 118 его в итоге ратифицировали, то есть были готовы использовать внутри страны, все равно это достаточно весомый показатель. В список также вошли многие государства за пределами традиционного клуба западных либеральных демократий. Более того, решение суда начать расследования преступлений в Кении, описанных чуть выше, показывает возможность МУС наказывать преступников, совершивших электоральное насилие, что отпугивает автократов от данного инструмента. Но, как мы видели, МУС сталкивается с большими препятствиями в том, чтобы эффективно прорабатывать преступления, совершенные властью. Первое мы уже описали: используя вооруженные группы, не относящиеся структурно к государству, руководитель страны может затруднить международному прокурору сбор доказательств и доведение дела до суда.

Есть еще два системных препятствия, усугубляющих проблему. Во-первых, МУС не может собирать улики, а следовательно, зависим от кооперации с той страной, против которой и разворачивается процесс, – как если бы прокурор или полицейский просил обвиняемого помочь собрать улики и выстроить доказательную базу для идущего дела. Всем очевидно, чем такое чревато. Во-вторых, МУС не имеет официальной программы защиты свидетелей, поэтому те, кто дает показания в суде, оказываются в уязвимом положении[381]. Эти два факта поспособствовали тому, что Руто и Кеньята уклонились от предъявленных обвинений. Подозрительно много ключевых свидетелей умерло, исчезло либо передумало давать показания, пока шел процесс, и в итоге у стороны обвинения не осталось доказательств[382]. Более того, кенийское правительство предсказуемо не смогло в полной мере предоставить необходимую поддержку процессу, особенно после того, как Кеньята и Руто сформировали «антиследственный» союз и получили в 2013 году власть президента и вице-президента. Кенийский случай демонстрирует, почему МУС, как правило, эффективен, лишь если обвиняемый не находится у власти, а новый режим хочет насолить прежнему.

Провал МУС в случае Кении получился особенно вопиющим, однако это лишь одна из целой череды неудач этой международной инстанции. Процессы по делу Демократической Республики Конго, Судана и Уганды вызвали не меньше полемики и оказались почти так же бесплодны[383].

Глядя на препятствия, с которыми столкнулся МУС, можно предположить, что другие внесудебные стратегии эффективнее предотвращали бы электоральное насилие. Например, Великобритания и США готовы применить точечные санкции по отношению к тем, кто финансирует и организует расправы, – замораживать активы или запрещать въезд. Такие стратегии имеют явное временно́е преимущество и не привязаны к тщательному сбору доказательств. Санкции можно ввести в разгар насилия, а то и опередить его, чтобы отрезвить правительство.

Однако у таких мероприятий есть ряд ограничений. Во-первых, хотя эти наказания создают дискомфорт автократу, их редко применяют в широком масштабе, чтобы подкосить весь режим[384]. Во-вторых, у западных стран есть интересы в различных регионах мира. США не заморозят активы геополитического союзника, даже если там творятся зверства с политической подоплекой, как в Саудовской Аравии. Как мы убедимся в главе 6, укрепление демократических норм сильно варьирует в зависимости от текущих интересов мировых держав. И наконец, прямое западное вмешательство может выглядеть как неоколониальные притязания на восстановление контроля[385]. В итоге правозащитные принципы соблюдаются непоследовательно, и многие авторитарные лидеры обижаются, что к ним якобы применяют двойные стандарты, – а это уводит фокус с изначальных событий.

Это также существенная проблема для МУС. Серия судебных процессов в отношении африканских руководителей в 2000-х годах спровоцировала в отношении МУС обвинения: суд работает на интересы западных стран и бьет по слабым государствам Африки, закрывая глаза на сравнимые преступления, которые совершают европейские и североамериканские политики[386]. Хотя в создании МУС активно участвовали многие африканские страны, после череды кампаний, направленных против африканских деятелей в последние годы, стала громче звучать антиколониальная риторика. Она резонирует не только с запросом африканских элит, но и с настроениями рядовых граждан[387]. Благодаря этому военные преступники смогли избежать обвинений, изобразив себя жертвами империалистической или даже расистской системы.

Ограниченная легитимность МУС поднимает вопрос, какие институции могли бы обеспечить более авторитетное и, следовательно, эффективное вмешательство в электоральное насилие по всему миру. Может быть, ООН или ее региональные организации, такие как Африканский союз? Мы вернемся к этому вопросу в заключении.

Насилие представляет серьезные риски – по этой причине многие главы государств его избегают. Репрессии, как правило, привлекают огромное внимание, и умудренные жизнью автократы знают, как грамотно разыграть свои карты. Альтернативные формы фальсификаций позволяют добиться нужного результата и одновременно не лишиться международной поддержки. В XXI веке такое «умное» мошенничество все чаще происходит в виртуальном пространстве, где простирается Дикий Запад избирательных фальсификаций. Там часто действуют неписаные правила, а их выполнение почти никогда не контролируется.

Глава 4. Взлом выборов

Фейковые новости и цифровой Дикий Запад

Андрес Сепульведа спит под пуленепробиваемым одеялом за бронированными дверями в тюрьме особого режима, расположенной в центре Боготы, колумбийской столицы. Когда он ездит на судебные заседания или на встречи с прокурорами, его сопровождает колонна мотоциклов и вооруженная до зубов охрана. Когда они проносятся на большой скорости по городу, сопровождающие используют высококлассное оборудование, чтобы заглушить мобильную связь – на случай, если кто-то попытается осуществить скоординированное покушение.

Сепульведа – один из лучших в мире специалистов по взлому цифровых избирательных систем. Теперь, когда его поймали и посадили в тюрьму, он искупает грехи, помогая защитить системы изнутри. Благодаря ему вскрылось много нелицеприятных фактов, и теперь люди, с которыми он раньше работал, хотят его убить.

Сепульведа прошел свой путь с самых низов. В 2005 году он начал взламывать файлы оппонентов во время избирательных кампаний, крал базы данных сторонников и жертвователей, а порой – заменял сайт соперника цифровым граффити. Это были мелкие эпизоды виртуальных преследований, но он начал понимать, что информация может стать самым мощным оружием при демократии. В конце концов, политическое соперничество – это битва за умы электората. Если ты манипулируешь информацией, доступной избирателям, то влияешь и на результат выборов.

Через несколько лет Сепульведа уже руководил командой хакеров, которые предлагали в интернет-подполье целый ассортимент услуг, способный пошатнуть позиции самых влиятельных политиков Латинской Америки. За $20 тыс. в месяц хакер предоставлял цифровое сопровождение избирательной кампании, включавшее такие соблазнительные опции, как взлом смартфонов и почтовых серверов, массовая рассылка SMS или электронных писем с точно рассчитанной по времени дезинформацией. Это были сущие гроши для кандидатов, желавших переизбраться в высшие эшелоны власти Латинской Америки. В результате бизнес Сепульведы шел в гору. Его хакерская контора работала на предвыборных гонках в таких странах, как Гватемала, Венесуэла, Мексика, Гондурас, Сальвадор, Панама, Никарагуа и Коста-Рика. Он обламывал крылья левым политикам по всему региону и предпочитал помогать правым кандидатам. Пусть он не мог гарантировать победу, но его команда была способна дать существенное преимущество своим заказчикам. Судя по всему, на счету кибербригады – несколько побед с небольшим отрывом.

Неудивительно, что Сепульведа всегда соблюдал осторожность и оставался в тени. Когда он встречался с кем-нибудь в гостинице, то запрещал гостям приносить в номер любые телефоны. Это педантичное соблюдение секретности помогло ему завоевать доверие заметных политических деятелей. Сообщали, что он руководил разработкой цифрового плана, чтобы обеспечить электоральную победу мексиканскому президенту Энрике Пенья Ньето в 2012 году. Сепульведа рассказал спецслужбам и расследовательской команде Bloomberg, что на кампанию Пенья Ньето ему выделили $600 тыс.[388] По его словам, деньги ушли на взлом информационных сетей оппозиции, личных почтовых ящиков, кражу файлов, а кроме того, была создана целая армия фальшивых аккаунтов в соцсетях, чтобы влиять на онлайн-повестку.

В одних случаях Сепульведа считал нужным вывести определенные темы в тренды Twitter, в других использовал сотни быстро реагирующих ботов, чтобы направить общественные дискуссии в более благоприятное для кандидата русло. Ведь избиратели, как понял Сепульведа, охотнее общаются с ботами, имитирующими живых людей, чем с напыщенными прилизанными экспертами, которые анализируют кампанию по телевизору. В процессе своей работы он проницательно разглядел потенциал подставных аккаунтов. Как он позднее скажет, находясь в тюрьме: «Когда я осознал, что люди верят сказанному в интернете больше, чем окружающей реальности, я обнаружил, что могу заставить людей поверить почти во что угодно»[389].

Частично благодаря предполагаемым усилиям Сепульведы за кулисами интернета Пенья Ньето выиграл выборы с небольшим перевесом. За оглашением результатов Сепульведа наблюдал в одиночку, находясь в Колумбии. Он открыл бутылку пива и начал избавляться от улик: просверлил отверстия в жестких дисках, разбил смартфоны и, окончательно закрыв этот заказ, уничтожил в шредере все конфиденциальные документы, смыв измельченные страницы в унитаз.

В конце концов его поймали во время более публичной работы, когда он помогал оппозиционному правому кандидату Оскару Айвену Зулуаге в Колумбии, в 2014 году. Сепульведу арестовали за участие в кампании Зулуаги против мирных переговоров с бунтующими Революционными вооруженными силами Колумбии. Во время судебного процесса головорезы от влиятельных людей подняли вверх фотографии членов семьи хакера – это был намек: если он заговорит, жизни его близких будут под угрозой. Сепульведа, в конце концов, признал вину и сознался в преступлениях, начиная от взломов и кончая шпионажем. В данный момент он отбывает 10-летнее заключение в тюрьме[390].

Подобные политические многоходовки разыгрываются не только в Латинской Америке. Сепульведа – не единственный человек, которому пришло в голову, что информация – самое мощное оружие в демократической системе, особенно в период избирательной кампании. Более того, некоторые операции Сепульведы походят на нашумевший Уотергейтский скандал вокруг американского президента Ричарда Никсона: в обоих случаях была поставлена цель выкрасть у политических соперников ценную или потенциально опасную информацию. Однако новые цифровые инструменты взлома, онлайн-распространение дезинформации и мошенничество в соцсетях открыли новые возможности для грязных игр – с тревожными последствиями для качества демократии. Никсон о таком и мечтать не мог.

Преимущества такого типа фальсификаций очевидны. Сложно отследить, откуда был произведен взлом и из какого источника пошла анонимная дезинформация, поэтому правящая партия может заказать эту программу, а потом сделать вид, что она ни при чем. То же самое можно сказать про «фабрики троллей», распространяющие из-за рубежа фейковые новости. Быстро установить их местоположение зачастую нельзя, как и доказать связь с политиками. Фальсификации хороши, когда от них легко откреститься, а когда ложь и дезинформация распространяются по официальным каналам пропаганды, попробуй откажись от своих слов. Такая же логика объясняет, почему находящиеся у власти автократы применяют «народные ополчения», а не органы внутренних дел (см. главу 3). Взлом из-за виртуальной ширмы позволяет текущей власти срежиссировать махинации и умыть руки, а виноватым назначить кого-нибудь еще.

Но кроме того, что такие фальсификации позволяют лидерам оставаться безнаказанными, они могут менять как внутреннее, так и международное восприятие различных тем – от заслуг текущего руководства до репутации оппозиционеров и качества самих выборов. Закидывая грязью соперника, правительство создает впечатление, что обе стороны одинаково замарались – и неважно, каковы реальные данные. Распространяя фейковые результаты выборов и улучшая имидж режима в соцсетях, фальшивые демократы могут создавать иллюзию, что их победа неизбежна. В свою очередь, завышая ожидаемую планку своего результата, власть подготавливает почву, и теперь уже мало кто удивится ее высокому проценту – он не будет выглядеть подозрительно на таком фоне. В каком-то смысле взломы и фейковые новости могут стать центральным звеном в организации фальсификаций – они должны обеспечить международное одобрение результата (мы обсудим это в главе 6).

Однако подобные стратегии отличаются от большинства обсуждаемых в этой книге в одном отношении: их может взять на вооружение как власть, так и оппозиция. Когда дело касается перекройки избирательных округов, правящая власть обладает полномочиями определять границы участков (глава 1). Если мы посмотрим на скупку голосов, то очевидно, что у власти, как правило, больше доступа к деньгам по сравнению с оппозицией (глава 2). Такая же закономерность наблюдается с электоральным насилием – текущие руководители страны могут злоупотреблять своей властью над службами безопасности (глава 3). А успешные махинации с подсчетом голосов требуют рычагов давления на избирательную комиссию (глава 5). Но если говорить о взломах цифровой среды, и власти, и оппозиция могут быть как жертвами, так и преступниками.

Так происходит, потому что оппозиционным движениям не нужны большие деньги или сложная инфраструктура, чтобы забраться в чужие данные. Это дешево и по силам даже горстке людей: достаточно посадить их в комнату с доступом к интернету. Более того, информационные потоки глобализировались, и фальсификации тоже стали международным феноменом. Можно ли представить себе нечто подобное с вбросами или физическими нападениями? К примеру, российское правительство теперь может вмешиваться в иностранные выборы, не засылая на место ни одного агента. Из этого следует, что у иностранных правительств появился новый способ влияния на другие страны в своих интересах. Если представить, что избирательный процесс – это партия в шахматы, то теперь доска существенно расширилась, а кандидаты и партии превратились в цифровые пешки в геополитическом соперничестве.

Такие тенденции вышли в США на первый план, когда интернет-сотрудники, работающие из России, по меньше мере попытались объединить усилия с американцами, поддерживающими Дональда Трампа на выборах 2016 года, и склонить весы в его пользу. Использованные стратегии включали создание фейковых новостей, порочащих главную оппонентку Трампа – Хиллари Клинтон, а также попытки как можно шире транслировать месседжи в поддержку Трампа. Российские «фабрики троллей» оказались так эффективны, что высокопоставленные члены избирательного штаба Трампа даже копировали кремлевскую пропаганду в своих соцсетях непосредственно перед выборами. Подумать только, собственный сын Трампа репостнул твит прокремлевского аккаунта прямо в день голосования[391]. Как минимум в одном случае с аккаунтов, связанных с российским правительством, была организована серия митингов за Трампа, куда действительно приходили американцы, а сами создатели постов не покидали России[392]. У нас нет веских доказательств того, что эти тактики изменили результат выборов, но это весьма вероятно, учитывая, что отрыв Трампа составил примерно 80 тыс. голосов из трех ключевых колеблющихся штатов.

Однако даже если оппозиционные деятели прибегают в своей предвыборной стратегии к взломам и дезинформации, текущая власть, как правило, все равно одерживает верх. В либерализованном медиапространстве, таком как США, оппозиция без труда может обращаться к избирателям через традиционные каналы информации и соцсети. В авторитарных странах такая свобода доступна не всегда – государство сохраняет информационное поле под жестким контролем. Например, автократы, которые не сталкиваются с давлением гражданского общества и мощного бизнес-лобби, могут просто перекрыть доступ в интернет всей стране, и такой ситуации, как на американских выборах, просто не получится. Фальшивые демократы могут столкнуться со взломом и утечкой нелицеприятной информации, но стоит им отключить интернет, и граждане об этом не узнают[393].

Более того, способность оппозиции эффективно применять эти стратегии связана с такими показателями, как процент населения, имеющего мобильные телефоны, и уровень интернет-проникновения по регионам. В США из каждого утюга транслировалась информация о взломе электронной почты Хиллари Клинтон и утечке предвыборной документации – ее можно было пропустить, разве что живя в избушке в горах. Компрометирующие данные прошлись по стране, как лесной пожар, благодаря социальным сетям, которыми пользуется большинство американцев, а потом вышли и на телерадиовещание. Но в районах, где распространенность соцсетей невелика, компромат вряд ли потрясет общественную повестку – скорее всего, традиционные СМИ окажутся влиятельнее. Так происходит во многих странах Африки южнее Сахары, где, по оценкам, лишь 31 % населения имеет доступ в интернет, хотя этот показатель с каждым годом растет. В других частях света показатели проникновения обычно выше: в Азии – 47 %, на Ближнем Востоке – 59 %, в Латинской Америке – 62 %, а в Европе и Северной Америке – более 80 %[394]. Там, где граждане реже получают новости и информацию из Facebook, Twitter и WhatsApp, традиционные и государственные СМИ, как правило, сильнее влияют на народные настроения, что играет на руку правящей партии.

Например, во время украинских выборов 2014 года российская команда хакеров, известная как «КиберБеркут», совершила атаку на информационную систему Центральной избирательной комиссии Украины и изменила результат выборов, чтобы на первом месте стоял праворадикальный кандидат Дмитро Ярош[395]. Сотрудники ЦИК заметили взлом как раз перед тем, как огласить результаты на всю страну, и им удалось откатить изменения, таким образом избежав хаоса, который мог бы накрыть Украину, если бы был объявлен неверный победитель. Здесь видно, что у текущей власти есть преимущества в минимизации вреда от таких вмешательств. При этом в России государственные СМИ показали фейковые результаты, что и позволило увидеть в данной атаке попытку посеять раздор и неразбериху в Украине[396].

Из более свежих примеров можно вспомнить активистов, предположительно работавших на победу Трампа, которые попытались взломать устройства для электронного голосования. Многие обратили внимание на то, что относительно мало правительств, применявших информационные технологии на выборах, предприняли целесообразные меры по защите цифровых данных. Это несет очевидные риски, особенно с учетом того, что в некоторых терминалах для электронного голосования не предусмотрена распечатка. Если хакеры грамотно и незаметно накрутят голоса или поменяют результат между кандидатами, политическая система страны понесет большой урон. Однако, хотя в демократиях главную опасность представляет попадание результатов в руки радикальной оппозиции или внешних врагов, в авторитарных странах ситуация совершенно иная.

В фальшивых демократических режимах применение электронного голосования дает текущей власти новые козыри, которыми можно поднять свой рейтинг. Первое, что приходит на ум: пользуясь помощью избирательных комиссий и в некоторых случаях закупая избирательные технологии, правительства знают слабые места информационной системы и способы их эксплуатировать. Иногда это может принять форму банального получения логинов и паролей доступа – вот и хакеры не нужны. На этом фоне фальсификации провернуть достаточно легко: отредактировать в свою пользу можно как список избирателей, так и сами голоса.

Учитывая это, распространение цифровых технологий за последние 10 лет, что часто транслируется как спасение демократии, вызывает у нас новые тревоги. Чем шире используются цифровые методы голосования, тем уязвимее они становятся для фальсификаций. Все чаще организация голосования – начиная с базы данных избирателей и заканчивая подсчетом голосов – проводится в цифровом виде на серверах. Целый ряд стран ввел электронное голосование: Бразилия (всеобщие выборы), Намибия (всеобщие выборы), Норвегия (пилотные проекты для местных и парламентских выборов), Швейцария (муниципальные и кантональные выборы в нескольких частях страны) и США (всеобщие выборы в нескольких частях страны) (подробнее см. Приложение 16). Эта реформа, направленная на повышение эффективности и устойчивости голосований, сделала их и более уязвимыми к новым формам вмешательств.

В результате цифровое мошенничество с базами данных и готовой информацией – новинка в арсенале авторитарного лидера. Более того, популярность этого инструмента фальсификаций, скорее всего, будет лишь расти по мере того, как автократы по всему миру разглядят его потенциал. Мало того что следы такого мошенничества трудно вычислить, так еще и некоторые формы манипуляций с данными не запрещены законодательством и даже могут не квалифицироваться как фальсификации в строгом смысле слова. Конечно, в лоб переписывать результаты – это явный выход за рамки правового поля, но формирование новостного фона выглядит вполне невинно.

Посмотрите, какие усилия прикладывают компании наподобие Cambridge Analytica, чтобы поддержать консервативную повестку. Это частное политическое агентство, долей в котором владеет Роберт Мерсер, управляющий хедж-фонда и известный сторонник Республиканской партии. Считают, что за последние несколько лет эта организация участвовала в избирательных кампаниях Дональда Трампа, сторонников выхода Великобритании из Евросоюза, кенийского президента Ухуру Кеньята, и это еще не полный список. Cambridge Analytica обещает «использовать данные, чтобы менять поведение аудитории»[397]. В электоральном контексте это означает собирать информацию об избирателях онлайн через сайты типа Facebook, а потом использовать ее, чтобы мотивировать сторонников своего заказчика проголосовать, в то время как сторонников оппонента убеждать остаться дома. Платформа настраивается под клиента: конкретные идеи позиционируются на восприимчивую аудиторию, определяемую по замысловатому алгоритму – в зависимости от мировоззрения и убеждений, которые предполагаются на основе сетевой активности.

«Персонализированная реклама» деморализует оппозиционных избирателей, а тактики запугивания отгоняют сторонников оппонента от избирательных участков. Такая ситуация явно противоречит духу демократии, но, как правило, не нарушает конкретных законов. Подобные мероприятия могут нарушать избирательные нормы, если они затрагивают вопрос равного доступа кандидатов к СМИ, но это редкие и слабо обоснованные случаи. Более того, в фальшивых демократиях они тоже, скорее всего, будут выглядеть в глазах наблюдателей как мелкое нарушение, а значит, вряд ли их будут приводить как аргумент в пользу того, что выборы сфальсифицированы.

Таким образом, правящие партии действуют в серой зоне законодательства и могут обеспечить себе существенное электоральное преимущество, при этом утверждая, что выборы соответствуют западной практике, принятой в развитых демократиях.

Цифровая революция

Глядя на уязвимости, обнаженные цифровыми новшествами на выборах, мы должны осмыслить, как ситуация дошла до такого тупика. Изначально цифровую революцию горячо приветствовали: в ней видели огромную демократизирующую силу, которая поменяет правила игры и уравняет в возможностях граждан и автократов. Часто утверждалось, что информационные потоки будет сложнее контролировать. Кто-то даже полагал, что теперь авторитарным режимам придется защищать себя. Аналитики предсказывали, что тиранов отныне будут свергать твитами, а преступления деспотических режимов будут обличаться на Facebook[398].

Этот оптимизм не беспочвенен, но за энтузиазмом по поводу демократичности информационных технологий общество не заметило, что цифровые платформы могут превратиться в еще одно поле боя, а вовсе не в орудие, которое будет поражать исключительно фальшивых демократов. И в самом деле, деспотические лидеры показали отменную приспособляемость и научились использовать киберпространство себе на пользу. Инструмент оказался нейтрален: он обретает смысл лишь в чьих-то руках[399].

К сожалению, расцвет фейковых новостей, как правило, подрывает доверие общества к ключевым институтам в целом, включая традиционные СМИ и непосредственно элементы государственной машины. Когда становится трудно отличить правду от лжи, граждане начинают сомневаться в надежности официальных структур страны. Очевидно, что люди способны отделить более достоверные источники информации от менее достоверных. Есть также свидетельства, что в целом фейковые новости повысили скептицизм граждан и снизили доверие к государственным органам – они больше не авторитет для аудитории.

Эта проблема характерна и для демократических, и для авторитарных стран. Согласно опросу 1000 респондентов, проведенному в Великобритании в 2017 году, лишь 20 % людей были уверены, что новости, которые они читают, – настоящие[400]. Если автократы могут достичь того же эффекта, это даст им огромное преимущество: фальшивые демократии легче удерживают руль, если им удается опорочить и подорвать авторитет независимых источников информации, которые бросают вызов официальной линии.

Вспомним президентские выборы в США в 2016 году. Как мы видели, оттуда можно вынести несколько важных уроков. Манипуляции информационным фоном и новостным потоком – как реальным, так и сфабрикованным – ощутимо добавили популярности Дональду Трампу. Помимо этого, та кампания вынесла на поверхность слабые места американской электронной инфраструктуры. Даже если на данный момент нет доказательств, что результаты были подменены, риск цифровых взломов никуда не девается. Разумеется, США – не автократия, а Трамп не был на тот момент действующим главой государства, однако об этом кейсе стоит задуматься, потому что это самые перспективные и качественно задокументированные цифровые манипуляции из доступных нам на данный момент. По большому счету, американский опыт представляет собой модель, которой могут и будут пользоваться авторитарные лидеры, при этом из-за цензуры и задавленной независимой журналистики их станет труднее обнаружить.

Согласно единодушным выводам американских разведывательных ведомств, большинство избирательных вмешательств в ходе кампании было организовано российским правительством, вероятно, по распоряжению президента Владимира Путина[401]. Однако это были не единственные агенты влияния: далее мы увидим, что среди них оказались даже подростки, мотивированные исключительно деньгами.

Чтобы примерно представлять, как это работает, перенесемся в Велес, небольшой македонский городок с населением 40 тыс. человек, приютившийся среди зеленых холмов на берегах реки Вардар. Вряд ли вы раньше о нем слышали – скорее всего, вам мало что известно и о самой Македонии. Но в чем мы уверены, так это в том, что вам на глаза попадались статьи, написанные в Велесе – на «фабрике троллей», которая могла придать кандидату Дональду Трампу решающее ускорение на пути к Белому дому. Конечно, часть липовых историй, состряпанных в Велесе, ударила и по самому Трампу. Фабрики фейковых новостей по всему миру работают не по идейным соображениям, а исходя из того, сколько кликов получит их сайт, наспех сделанный на коленке.

В феврале 2016 года македонский подросток запостил на своем сайте вымышленную заметку в стиле желтой прессы. В заметке утверждалось, что Дональд Трамп пристал к кому-то из присутствующих во время митинга и ударил его по лицу. Это была неправда. Но история разлетелась по соцсетям, и подросток заработал $150 на рекламных кликах, которые сгенерировал этот сомнительного качества контент. В то мгновение он решил бросить старшую школу и посвятить все время созданию и распространению фейковых новостей об американских выборах[402]. Вскоре производство вымышленных историй встало на поток, и деньги потекли рекой.

К октябрю Велес приютил уже более ста сайтов протрамповской направленности. Там можно было встретить такое потрясающее чтиво, как «Папа Римский Франциск запрещает католикам голосовать за Хиллари Клинтон» и «Всплыли доказательства, что Обама родился в Кении – Трамп все это время был прав!»[403]. Один семнадцатилетний парень, работавший на фабрике фейковых новостей в Велесе, рассказал порталу «BuzzFeed News», что равнодушен к Трампу, Клинтон и вообще политике. Его мотивировала любовь к музыке: парень хотел купить оборудование для занятий творчеством. Оказалось, что дурачить американских избирателей – это шаг к достижению цели: «Я запустил сайт, чтобы поднять деньжат. В Македонии очень слабая экономика, а подросткам запрещено зарабатывать, поэтому нам пришлось искать выход самостоятельно. Я музыкант, но не могу позволить себе нужную технику. Здесь, в Македонии, доходов от небольшого сайта хватает на очень многое»[404]. Невозможно утверждать, сколько именно человек прочитали выдуманные истории, часть из которых могла быть создана македонским тинейджером-меломаном, но даже приблизительные цифры приводят в замешательство. На одном Facebook это 126 млн человек[405].

Разумеется, не все сфабрикованные новости созданы македонскими ребятами. Кое-что сочинили молодые люди за двадцать, проживающие в Румынии, и студенты из Грузии, например Бека Лацабидзе. Одна из его статей рассказывала, что Мексика закроет въезд американцам, если Трамп станет президентом. История стала вирусной и позволила автору наконец оплатить долгожданную учебу[406]. И конечно, не все фейковые новости пришли к нам из-за рубежа. Одна американская компания под названием Disinformedia, к примеру, зарегистрировала доменные имена, которые можно было спутать с серьезными новостными порталами: washingtonpost.com.co и usatoday.com.co[407]. Они размещали даже опровергнутые истории, хотя некоторые из этих американских писак руководствовались не только деньгами, но и личными убеждениями. Но каково бы ни было происхождение этого народного творчества, эта конвейерная лента, несомненно, оказала большое влияние на то, как избиратели воспринимали избирательную кампанию в целом и кандидатов в частности[408].

62 % взрослых американцев сообщили, что получали как минимум часть новостей в 2016 году из социальных сетей[409]. Не то чтобы это было плохо само по себе. В конце концов, новые медиа циклично заменяют старые: подобным образом массовая печать в XIX веке приманила граждан к газетам, а потом и сама сдала позиции перед новыми изобретениями: радио, затем телевидением, а теперь – интернетом. Но социальные сети выводят информационное поле на новый и невиданный до этого стихийный уровень. В 2016 году вирусные фейковые новости собрали больше репостов, чем вирусные реальные[410]. Сам масштаб распространения дезинформации поражает воображение. Исследование 2017 года проанализировало 115 сфабрикованных историй, которые укрепляли повестку Трампа, и 41 историю, сфабрикованную в пользу Клинтон. Было установлено, что пользователи Facebook репостнули эти 156 статей в общей сложности 37,6 млн раз. Каждый из этих репостов появлялся в ленте фейсбучных друзей пользователя, многократно повышая его потенциальный охват[411]. «BuzzFeed» проделал тщательный анализ соцсетей в период кампании и обнаружил, что ряд фейковых новостей затмили по популярности многие правдивые новости – например, когда газета «The New York Times» объявила, что Дональд Трамп задекларировал убытки в размере почти триллиона долларов, что следовало из его неопубликованной налоговой отчетности[412].

Все это заставляет задуматься: а может ли быть так, что информационный мусор, идущий с обеих сторон, в конечном счете взаимно нейтрализуется? Или все-таки всегда есть сторона, выигравшая от такой войны больше? Из 20 фейковых новостей с наибольшими репостами на финальном этапе президентской кампании 17 откровенно подыгрывали Трампу либо нападали на Клинтон. Как показали многократные анализы после выборов, новости-подделки в пользу Трампа были наиболее эффективными – частично из-за демографического профиля аудитории Трампа, а частично потому, что к их распространению приложила руку Россия (детали чуть позже). Первое место хит-парада заняло абсурдное сообщение, что Трампа поддержал Папа Римский Франциск, а вслед за ним шла фееричная история о том, как Хиллари Клинтон продавала вооружение террористической организации ИГИЛ[413], [414]. Обе истории, получившие по миллиону реакций на Facebook, оказались полной выдумкой. Конечно, многие люди должны были догадаться, что эта информация недостоверна, но кто-то же и поверил. А ведь другие выдумки были состряпаны гораздо правдоподобнее.

Может сложиться впечатление, что эти фейковые истории стали вирусными совершенно спонтанно, но это не так. Произошло пересечение нескольких тенденций: македонские подростки, стремящиеся к быстрым деньгам, оказались в одной упряжке с геополитическими манипуляциями Кремля. Фабрики фейковых новостей, сами того не ведая, стали соучастниками самой высокопоставленной кампании по цифровому вмешательству в выборы, предпринятой крупным государством в современной истории. Если верить анализу американских спецслужб, Владимир Путин стремился повлиять на выборы, чтобы помочь Дональду Трампу стать президентом. Этот вердикт был вынесен, несмотря на бессмысленные возражения Трампа, что «это мог оказаться кто угодно» – даже, как он предположил, какой-нибудь толстяк из Нью-Джерси, валяющийся в кровати с ноутбуком[415]. И так сошлись звезды, что посреди президентской кампании эти лежебоки случайно сколотили мощную команду против Хиллари Клинтон[416].

Пусть некоторые фальшивые истории сделаны явно без изящества, однако пути их распространения весьма замысловаты. С помощью компьютерных алгоритмов можно определить, какие сообщения лучше всего подействуют на ту или иную аудиторию. Если вы ежедневно ищете в интернете объявления о вакансиях, вас больше всего затронет агитация экономической направленности. Если же, согласно вашему цифровому профилю, вас беспокоят межкультурные конфликты, вы зацепитесь за статьи об иммиграции или ИГИЛ. Посты, по которым вы кликали в прошлом, подсказывают цифровым махинаторам, как на вас можно повлиять в будущем.

Эти манипуляции настолько выверены и индивидуальны, что это не может не удивлять. Но таргетированная агитация уже существует. В журнале «Time» в прошлом году упоминался случай, как российский солдат, находящийся в Украине, в одной из групп Facebook выдавал себя за 42-летнюю американскую домохозяйку. С другими участниками группы он общался по заранее составленным сценариям[417]. И во многих случаях российские оперативники, работающие на различные отделы ГРУ (крупнейшей российской службы внешней разведки), создавали сообщения, направленные на конкретные социальные группы, а дальше эти материалы разлетались через ботов по социальным сетям. Кстати, по оценкам исследователей из Университета Южной Калифорнии, каждый пятый твит политической тематики за последние два месяца президентской кампании в США был написан не людьми, а ботами по алгоритмам[418].

Но в других странах последствия фейковых новостей и цифровых фальсификаций могут оказаться еще хуже. Некоторые обозреватели отмечают, что обилие противоречивых данных, доступных гражданам в наше время, привело к появлению феномена постправды. В мире постправды информация подвергается такому сомнению, что уже никого не способна убедить, а избиратели действуют во многом под влиянием эмоционального отклика на конкретную проблему или политического деятеля. Термин «постправда» впервые был использован драматургом Стивом Тесичем в 1992 году в статье о скандале «Иран – контрас»[419] и войне в Персидском заливе, где он выразил тревожную мысль: «Мы как свободные люди свободно решили, что хотим жить в мире постправды»[420]. Однако термин вошел в обиход лишь после победы Трампа на республиканских праймериз, после чего стал таким популярным, что в 2016 году был выбран словом года по версии Оксфордского словаря[421].

В некоторых регионах наступление эры «политики постправды», даже в виде отдельных элементов, сулит новые проблемы, поскольку играет на руку авторитарным лидерам. В мире, где любую информацию можно подвергнуть сомнению, куда легче отвертеться от обвинений в электоральных фальсификациях и выдать сфабрикованный результат за легитимный. Примечательно, что Тесич упоминал такую перспективу в своей статье почти 30-летней давности. Говоря об американцах, он сделал вывод: «Мы быстро превращаемся в прототип народа, о котором тоталитарные чудовища могут только мечтать. Всем диктаторам сегодня приходится не покладая рук подавлять правду. А мы собственными действиями показываем, что это больше не требуется: мы сами научились лишать правду всякого значения»[422]. Это не новая идея. В пророческом романе Джорджа Оруэлла «1984» описан мир, где тоталитарная власть держится на том, что полностью определяет, что считается правдой, а что – нет, и даже может произвольно менять эти факты, принуждая граждан принимать очевидно неверные утверждения. В авторитарных режимах это часто проявляется в нелепых культах личности вокруг деспотов. Именно по этой причине северокорейскому народу говорят, что Ким Чен Ир изобрел гамбургеры, а его сын Ким Чен Ын начал водить машину в три года[423]. Когда фактами можно крутить как угодно, изобретать их и отменять по желанию, в стране гораздо легче установить авторитарную власть.

К примеру, сирийский президент Хафез аль-Асад построил выходящий за рамки разумного культ личности, который унаследовал его сын Башар. Полицейское государство проникло во все сферы жизни, сомнение в любом заявлении властей могло запросто закончиться заключением и пытками[424]. В таком контексте, где единственный вес имеет правда, объявляемая семьей Асада, нетрудно догадаться, как картонные президентские выборы заканчивались победой в его пользу с результатом 99,7 % (в 2000 году) и 99,8 % (в 2007). А в 2014 году его народная поддержка опустилась до невероятных 88,7 % – в тот период в стране разворачивалась одна из самых кровавых гражданских войн в современной истории.

Выборы 2014 года примечательны тем, что с их помощью режим попытался придать себе легитимности, пока его лидер уничтожал собственный народ химическим оружием и ковровыми бомбардировками. Судя по всему, в послевоенное время сирийский режим постарается притвориться фальшивой демократией и снова возьмется за фальсификацию выборов, чтобы подвести бюрократическую основу под авторитарную реальность. Глядя на снижение результата с 99,8 до 88,7 %, мы можем предположить, что правительство догадалось: если делать фальсификации правдоподобнее, эффект будет несколько лучше (в главе 5 мы еще обсудим этот момент подробнее). Когда авторитарные лидеры в условиях мира постправды могут контролировать поток информации таким образом, им даже не придется столько фальсифицировать на самом голосовании. Промывание мозгов и страх сделают свое дело.

Более того, цифровые инструменты можно использовать, чтобы остудить несогласных, сделав так, что люди начнут цензурировать себя сами и станут избегать протестных высказываний. Например, в Китае – одной из немногих стран, которая не проводит общегосударственных выборов, – правительство развивает систему «социального рейтинга»[425]. Этот рейтинг основан главным образом на онлайн-активности, и он падает, если люди поддерживают несогласных или выступают в соцсетях против властей. На данный момент внедрение этой системы отложено[426]. Но с высокой вероятностью подобные инструменты из арсенала автократа станут все более популярными в будущем, в том числе потому, что правительства по всему миру берут пример с Китая, когда дело касается интернет-цензуры и внедрения карательного законодательства в сфере соцсетей[427]. Согласно недавнему исследованию Стэнфордского университета, авторитарные лидеры перенимают репрессивные тактики друг у друга. Это привело к появлению нескольких компаний, которые предоставляют фальшивым демократиям целый ряд услуг в сфере отслеживания и цензуры интернет-активности. В результате этого, по прогнозу Жаклин Керр, нас ждет настоящая эпидемия «цифровых диктатур»[428].

Взлом и сбор конфиденциальных данных

В наши дни политика постправды укоренилась даже в развитых демократиях, где информация распространяется свободно. Кампании по дезинформации и искажению реальности, разворачиваемые российскими спецслужбами вокруг американских президентских выборов, не ограничились соцсетями. Взломали почту Хиллари Клинтон, что оказало едва ли не решающее влияние на результат выборов, а кроме того, продолжает затмевать то, что совершил сам Трамп на посту президента. Этот взлом глубоко изменил общественные настроения, и не только в среде пользователей Facebook и Twitter.

Эта драматическая сага началась с простой опечатки. 19 марта 2016 года Джон Подеста, глава избирательного штаба Хиллари Клинтон, получил электронное письмо, похожее на пользовательскую рассылку Google относительно настроек аккаунта. В письме было указание пройти по ссылке и поменять пароль. Сара Лэтам, глава аппарата Подесты, заподозрила неладное и переслала письмо техническому консультанту Клинтон Чарльзу Делавану[429]. Тот понял, что это, скорее всего, фишинг-атака – попытка заставить пользователя кликнуть по фальшивой ссылке. Когда юзер переходит по ссылке, он видит требование ввести пароль. Таким образом, хакер узнает пароль и получает доступ к аккаунту. Такая незамысловатая атака основана не на современных технологиях, а на человеческом факторе. Осознав, чем грозит такой мейл, Делаван тут же написал Подесте, что нужно немедленно сменить пароль. Однако он опечатался и написал «Это правильный мейл» вместо «неправильный»[430]. И крошечная опечатка привела к катастрофическим последствиям. Подеста прошел по ссылке, ввел пароль – и конец. Взломщики получили доступ к личным сообщениям главы штаба Хиллари Клинтон[431].

Как только это произошло, хакеры выгрузили все данные с аккаунта. Последующий анализ силами американских спецслужб показал, что за атакой стояло российское правительство – по всей видимости, по личному указанию Владимира Путина[432].

Почта Подесты была лишь частью предпринятых усилий, чтобы развалить кампанию Клинтон. Почти за год до того, в июле 2015 года, российское правительство взломало сервера Национального комитета Демократической партии. Многие считают, что за этим стояла российская разведывательная группа под названием Cozy Bear. Далее, в марте 2016 года, те же сервера были атакованы еще одной группировкой – Fancy Bear – в тот же период, когда хакеры взломали личный электронный ящик Подесты[433].

Но информация имеет ценность, только если знать, как с ее помощью повлиять на общественное мнение. У российского правительства оказались личные и потенциально компрометирующие сообщения высокопоставленного чиновника, ведущего кампанию Клинтон. Что им требовалось сделать, так это в нужный момент превратить сухой текст в оружие. На протяжении последующих месяцев данные с серверов и аккаунта Подесты были обнародованы. Часть опубликовали напрямую группы, за которыми скрывались агенты российских спецслужб, а именно – DCLeaks.com и Guccifer 2.0. Однако аудитория этих проектов была слишком мала для нужного эффекта. Чтобы усугубить ущерб, сообщения пересылались на WikiLeaks[434], а оттуда уже становились доступны всему миру[435].

Публикация распространялась в больших количествах, чтобы получить максимальный политический резонанс. Иногда данные публиковали с целью отвлечь внимание от очередной истории, подрывающей репутацию Дональда Трампа. Например, мейлы Подесты вышли всего через час после того, как прогремела история о домогательствах Трампа на съемочной площадке Access Hollywood: он хвастался, как непристойно трогал нескольких женщин: «Если ты звезда, тебе все можно»[436]. Последствия этой истории оказались для Трампа куда меньше ожидаемого, частично – из-за того, что его сторонники быстро смещали фокус публичных обсуждений на утечку из почты Подесты. Судя по всему, время было выбрано не случайно – именно в этот момент взломанные данные оказались максимально эффективны.

Возникает закономерный вопрос: была ли предвыборная команда Дональда Трампа в сговоре с российскими властями или WikiLeaks, чтобы скоординировать настолько масштабные последствия атаки? На момент написания книги все еще продолжаются расследования в Конгрессе – специальный комитет даже изучает самого президента на предмет нарушения законодательства[437].

Уже имеется достаточно косвенных данных, позволяющих предположить, что члены команды Трампа действительно состояли в сговоре с российским правительством. Например, известен факт, что Роджер Стоун, доверенное лицо Трампа, не раз обсуждал свое закулисное общение с Джулианом Ассанжем из проекта WikiLeaks и хвастался, что заранее знает, когда обнародуют следующую порцию данных[438]. Стоун также рассказал республиканской группе во Флориде, что напрямую общается с Ассанжем[439]. Более того, мы также знаем, что 14 августа 2016 года Стоун напрямую связался с Guccifer 2.0 – под этой маской скрывалась группа сотрудников российских спецслужб, замешанных во взломах во время предвыборной кампании. А за несколько недель до появления почты Подесты на WikiLeaks Стоун, который отрицает какие бы то ни было нарушения со своей стороны, написал в Twitter: «Скоро Подеста попляшет»[440].

Однако самые серьезные улики на данный момент связаны с сыном Трампа – Дональдом Трампом – младшим. В середине июля 2017 года в СМИ начала циркулировать информация, что высокопоставленные чиновники избирательного штаба Трампа, включая его сына, а также зятя Джареда Кушнера и главу штаба Пола Манафорта, тайно встречались с несколькими влиятельными россиянами, имевшими связи с правительством России, в небоскребе Trump Tower в самый разгар президентской гонки. Когда эта новость облетела СМИ летом 2017 года, президент Трамп выпустил заявление, где отрицал какое-либо значение этой встречи и утверждал, что речь велась исключительно о проблеме усыновления российских детей[441]. Однако уже через несколько дней эта легенда развалилась.

Когда стало очевидно, что в СМИ просочились копии электронной переписки, связанной с загадочной встречей, Дональд Трамп – младший собственноручно опубликовал эту цепочку сообщений с личного аккаунта в Twitter. В этой переписке между ним и британским публицистом Робом Голдстоуном содержались целых две неопровержимые улики. Во-первых, в мейле от Голдстоуна черным по белому написано, что на встрече будет обсуждаться «конфиденциальная информация очень высокого уровня», включающая «поддержку Трампа со стороны российского правительства»[442]. Судя по всему, это подтверждает выводы спецслужб о том, что власти России намеренно вмешались в американский избирательный процесс.

Во-вторых, в цепочке мейлов было обещание предоставить грязные сведения, добытые шпионским путем, на некоего гражданина США от иностранной державы. Дональд Трамп – младший ответил: «Это замечательно», – а в результате бросился организовывать встречу, и через 3 часа после ее подтверждения сам Дональд Трамп сделал несколько замечаний на тему новой информации о «преступлениях» Хиллари Клинтон, включая якобы относящиеся к России, – именно это было обещано в переписке[443]. Когда встреча состоялась, на ней присутствовала российская юристка, до того представлявшая интересы ФСБ (в прошлом КГБ), человек, подозреваемый в отмывании денег, а также предполагаемый российский хакер, причастный к делам о корпоративном шпионаже[444]. Трудно поверить, что темой встречи были усыновления детей, когда изначально заявленный вопрос явно касался более зловещей сферы.

На момент написания книги невозможно сказать, чем закончатся расследования вокруг Дональда Трампа и возможного сговора его избирательного штаба с российским правительством. Но независимо от того, существовала ли между ними реальная связь, очевидно, что республиканский кандидат воспользовался хакерскими тактиками российского правительства в своих целях. За последний месяц перед выборами Трамп упомянул WikiLeaks 164 раза – в среднем 5 раз за день[445]. С новыми силами его штаб вооружился новой информацией, чтобы подорвать шансы на победу Хиллари Клинтон, в которой на тот момент никто в мире не сомневался.

Документы с WikiLeaks также дали новую пищу для фабрик фейковых новостей. Получив в распоряжение новую информацию, подростки в Македонии могли перемешивать реальные данные с выдуманными сенсациями, добавляя в письма несуществующие строки или вырывая мейлы из контекста, чтобы выставить их в неподобающем либо неприличном свете. Настоящие цепочки писем превратились в каркас, на котором строились гораздо более дикие истории; многие из них прочно засели в сознании избирателей.

К этому моменту определенный процент граждан – точно неизвестно их количество – начал верить даже в абсолютную чепуху касательно выборов. В одной широко разошедшейся истории Хиллари Клинтон якобы убила сотрудника Демократической партии – эту фейковую новость распространяли такие влиятельные фигуры, как ведущий «Fox News» Шон Хэннити, причем даже летом 2017 года, хотя на тот момент ее уже много раз опровергли[446]. Точно так же многие поверили, что Хиллари Клинтон руководит сетью детских борделей из вашингтонской пиццерии под названием Comet Ping Pong. Однажды туда даже приехал разъяренный мужчина и выстрелил в потолок пиццерии в знак протеста[447]. Таким образом, хотя эти истории были лишь абсурдным плодом интернет-фантазии, они действительно повлияли на поведение людей в реальном мире.

Учитывая эти тактики – от кремлевских агентов, получивших доступ к личной переписке иностранного избирательного штаба за тысячи миль, до школьников из посткоммунистической Европы, убеждающих фермеров в Висконсине, что кандидат в президенты США совершил убийство, – все это было бы невозможно в таком масштабе до цифровой революции. А в системе правительства, где информационные потоки косвенно определяют следующего руководителя страны, эти новые уязвимости представляют большую опасность для прочности института выборов и демократии по всему миру.

Собирая данные на людей

Вдобавок к описанным выше взломам аккаунтов высокопоставленных лиц, появился еще один фронт электоральных манипуляций, который не зависит от планов, финансируемых иностранными державами. Вместо этого он полагается на капитализм.

В отношении политики и выборов самой заметной компанией в центре нового фронта таргетированной агитации стала Cambridge Analytica (уже упомянутая выше), которая хвастается, что может использовать большие массивы данных, чтобы влиять на общественные настроения и поведение людей. Эта фирма работала на предвыборный штаб Трампа[448], но недавно попала под огонь из-за скандала вокруг британского референдума 2016 года о выходе из Европейского союза, известного в народе как «Брекзит».

Продолжается война в судах по вопросу вмешательства (либо невмешательства) Cambridge Analytica в этот референдум. Обличительный материал в газете «Observer» выдвинул обвинение, что компания являлась частью подпольной сети, финансируемой Робертом Мерсером, которая использовала сомнительные средства, чтобы склонить избирателей в сторону выхода из ЕС[449]. Один из ключевых деятелей кампании Leave.eu сообщил журналисту-расследователю из «Observer», что Мерсер дружит с лидером британской партии UK Independence Party[450] Найджелом Фаражем и что данные взаимоотношения побудили Cambridge Analytica посодействовать кампании за выход из ЕС. Даже сама фирма как-то похвасталась, что помогает этой кампании завоевать успех в соцсетях[451], однако теперь она отрицает какую-либо связь с политическим курсом Фаража[452].

Стратегия, развернутая Cambridge Analytica, комбинирует военные тактики, известные как «психологическая обработка», с анализом больших данных. Это сочетание оказалось мощным. Следя за интернет-активностью пользователя Facebook (за тем, какие статьи и страницы он «лайкает»), компания создает уникальный профиль предполагаемого социального статуса человека, его происхождения, политических взглядов, религии и даже сексуальной ориентации. Далее компания скупает существующие базы данных, содержащие информацию о том, на какие издания подписаны пользователи, куда они путешествуют и другие потребительские привычки. В итоге полученные данные о потребительском поведении сливаются воедино с собственным анализом онлайн-активности в соцсетях и прочими метаданными.

Весь этот коктейль дает Cambridge Analytica возможность смоделировать демографический ландшафт избирателей и подобрать инструменты, чтобы донести до них наиболее близкие и понятные сообщения. Абстрактный избиратель превращается, к примеру, в 41-летнюю белую мать-одиночку, которая голосует за лейбористов, выписывает журнал «The Economist» и регулярно ездит на юг Франции. Эти тактики создали серую зону для избирательного законодательства. Подобный сбор личной информации с целью оптимизировать политическую агитацию многие сочтут подозрительным. Существование такой безымянной, безликой базы данных, содержащей всю личную информацию в одном месте, может казаться вторжением в частную жизнь.

Однако дело не только в Cambridge Analytica. Проблема шире: политические кампании нанимают различные фирмы, чтобы срежиссировать собственную победу, используя все более сложные информационные алгоритмы. Защитники этих новых методов указывают, что таргетирование всего лишь делает агитационные сообщения актуальнее для данного избирателя. Зачем, спрашивают они, тратить рекламное место на Facebook на пост об изменении климата, если этот пользователь вообще не верит в глобальное потепление? Разве это не то же самое, что политическая реклама в традиционных СМИ, которая использует исследования и фокус-группы, чтобы подобрать наилучший способ позиционирования газетного объявления или телевизионного ролика?

На каком-то уровне, возможно, сходство есть. Но, если развить эти тактики дальше, мы упремся в весьма тревожную новую реальность. Раньше такое можно было увидеть разве что в научно-фантастических фильмах, где наши действия и убеждения записываются и используются в невиданных доселе подробностях. И, нравится нам это или нет, такие методы чаще применяются во все большем количестве выборов, с весьма серьезными последствиями. Когда исход выборов решают несколько процентов голосов, большие данные играют ключевую роль.

Это особенно опасно в фальшивых демократиях, описываемых в данной книге. В демократических странах профилирование избирателей на основе анализа больших данных используют как правительства, так и оппозиционные партии, а в авторитарных режимах сливки снимает лишь одна сторона. У текущей власти больше средств для финансирования кампании, а кроме того, она может запрещать въезд в страну фирмам, которые собрались работать на оппозицию. В результате западные консультанты часто обслуживают интересы нечистоплотных иностранных правительств. Что характерно, агитация может быть настроена как на привлечение избирателей на участки, так и на отпугивание сторонников оппозиции от участия в выборах. Эти отпугивающие сообщения особенно губительны для разобщенных стран, где практикуется политическое насилие: во взрывоопасной среде они могут сыграть роль искры, от которой разгорится социальный пожар.

Например, в 2017 году Cambridge Analytica работала в Кении, чтобы поддержать кампанию правительственной Юбилейной партии. Фирму обвинили в создании видеороликов, которые в ярких красках рисовали ужасное будущее, ждавшее страну в случае победы оппозиционного кандидата Раилы Одинги. В отчете Privacy International впоследствии было обнаружено, что ряд наиболее шокирующих агитационных материалов, в которых Кения погружалась в пучину кровавых этнических войн, на самом деле был создан другой компанией из США – Harris Media, ультраправой организацией, которая до этого работала на Трампа и несколько европейских партий правого толка[453]. Кенийские группы гражданских активистов указывали, насколько может быть опасно применять такую агитацию в условиях политической нестабильности. Как выразился Джон Гитонго, в прошлом выдающийся борец с коррупцией и сторонник демократии: «Здесь это может привести к войне. Неудачное видео, неудачное сообщение – и эту стихию уже не остановишь»[454].

С другой стороны, в некоторых частях света до сих пор весьма нешироко распространен интернет, что ограничивает мощь индивидуальной агитации компаний наподобие Cambridge Analytica. Анализ больших данных работает лишь там, где эти большие данные существуют, ведь компаниям нужно отслеживать избирателей в соцсетях.

В менее развитых странах, где относительно мало людей выходят в интернет и пользуются соцсетями, иностранные компании чаще оказывают более традиционные услуги по продвижению – руководят коммуникациями в штабе фальшивого демократа или разрабатывают более привлекательные рекламные кампании. Азербайджанский диктатор Ильхам Алиев, который запустил приложение для смартфонов (мы говорили об этом во вступлении), нанял консалтинговое агентство Populus, которое до этого работало на Дэвида Кэмерона из британского правительства, чтобы провести соцопрос, выставляющий правительство в выгодном свете[455]. Всего опросили тысячу человек, 96 % которых высказались в поддержку Алиева.

Конечно, опросы общественного мнения являются важной частью предвыборной гонки. Но в данном случае была существенная разница: поскольку участников опрашивали лично, они, скорее всего, опасались, что любые их слова будут доступны властям страны, поэтому ради собственной безопасности отвечали очень осторожно. Фактически они чувствовали себя вынужденными дать положительные ответы, несмотря на то что у многих участников опроса были веские причины для недовольства правительством: около 32 % респондентов были безработными, а примерно 25 % сказали, что испытывают трудности с покупкой таких базовых товаров, как одежда[456]. Если это на самом деле так, то, выходит, иностранная компания помогла авторитарному режиму обелить репутацию и замаскировать неудачи – формально объективное исследование было построено таким образом, чтобы диктатор выглядел позитивно. Это явление превращается в настоящий тренд, и мы не раз увидим его в действии, при том что бороться с таким подлогом становится все сложнее.

Уязвимости новых технологий

Как мы уже выяснили, цифровая среда представляет собой совершенно новое поле битвы, и контроль над информацией – это лишь полдела. Есть и куда более прямолинейный способ фальсификаций с помочью компьютерных технологий: взлом жизненно важной инфраструктуры, которая заключается в серверах, а не в урнах для бюллетеней. Эта уязвимость дает все больше поводов для беспокойства, поскольку в избирательных системах все чаще используются цифровые технологии, а в некоторых странах урны и вовсе заменяются электронными устройствами для голосования.

Новые технологии открывают новые возможности для злоупотреблений, которых не существовало в традиционных формах организации выборов. Самое очевидное отличие – бумажные бюллетени можно вбрасывать, но их невозможно взломать. Раньше для грязной работы по фабрикации итогов нужно было физически присутствовать на избирательном участке (см. главы 3 и 5). Теперь это прошлый век. И причины для беспокойства очень веские: даже технологически продвинутые страны вроде США уделяют мало внимания защите избирательных технологий от взлома.

В 2012 году исследователи из Мичиганского университета призвали правительство устранить критическую брешь в избирательной инфраструктуре. Чтобы не быть голословными, они взломали устройства для голосования и произвольно изменили результаты. Вдобавок они внесли модификации в программное обеспечение на каждом терминале, и всякий раз, когда избиратель оставлял голос, начинал играть командный гимн Мичиганского университета, чтобы отпраздновать успешное волеизъявление. Другая команда ученых в качестве эксперимента установила на все терминалы игру Pac-Man, причем защитные пломбы на автоматах остались в целости и сохранности[457].

В процессе экспериментов исследователи обнаружили, что невероятное количество американских терминалов для голосования до сих пор работает на Windows XP, и на них не установлены жизненно важные обновления безопасности[458]. Иными словами, устройства оказались не защищены даже от тех угроз, которые уже известны экспертам. А ведь никто не отменял и новых киберугроз, которые постоянно появляются, пока хакеры и специалисты по безопасности играют в бесконечные кошки-мышки. Так, во время президентских выборов 2016 года российские хакеры проникли в базы данных и терминалы как минимум в 21 американском штате[459], поэтому угроза совершенно реальна.

Важно понимать, что это не только американская проблема. В демократической Эстонии, стоящей в авангарде компьютеризации голосований, почти четверть избирателей голосует онлайн. Таким образом, над страной нависает уникальная по масштабам угроза кибератак. В Мексике взломали правительственную базу данных, где хранилась информация о 90 млн избирателей[460]. Несомненно, в этой сфере у нас будет лишь прибавляться проблем.

В своей работе «Making Democracy Harder to Hack» («Как затруднить взлом демократии») команда ученых из Гарварда и Индианского университета обозначила три ключевых элемента электоральной инфраструктуры, которые наиболее подвержены фальсификациям и атакам: списки избирателей (кто может голосовать), терминалы (за кого можно голосовать) и сводные протоколы (в них правительство подсчитывает результат кандидатов)[461].

Во многих американских штатах списки избирателей хранятся в электронном виде. Порой их вообще не существует в распечатках. С учетом этого факта все, что потребовалось бы для серьезного искажения итогов, это взломать записи и удалить из базы данных тех избирателей, которые являются сторонниками оппозиции либо могут быть отнесены к этой категории на основании демографических характеристик. Удаленные пользователи, приходя на избирательный участок, получали бы от ворот поворот, и вряд ли у них получилось бы вернуть свои имена в список избирателей до конца подсчета голосов. К счастью, эту стратегию можно легко купировать, заранее заготовив несколько копий базы данных, включая офлайн-сервера и бумажные носители. Кроме того, поможет программный механизм, фиксирующий изменения, вносимые в состав списка, чтобы любые удаления сразу были видны.

Что касается взлома самих терминалов для голосования, это зависит от конкретного оборудования. Есть два основных типа устройств: с функцией печати и работающие без бумаги. Первые записывают изначальный голос избирателя электронным путем, но результат можно проверить по бумажным бюллетеням, которые тут же печатаются в режиме реального времени. При такой системе голоса можно пересчитать. Но устройства, в которых не предусмотрена печать, уже не перепроверишь. Таким образом, если хакер незаметно получит доступ ко второму типу терминалов, то сможет указать какой угодно результат. Пока общее количество голосов совпадает с количеством пришедших избирателей (которых отмечает участковая комиссия), невозможно догадаться о фальсификации.

К сожалению, оба типа терминалов имеют критические уязвимости, которые могут быть использованы в злонамеренных целях. Например, у некоторых устройств есть беспроводной доступ в интернет, чтобы обмениваться информацией с серверами и получать обновления программного обеспечения. Удобство такой связи оборачивается серьезными дырами в безопасности. Гарвардские исследователи продемонстрировали, что у многих из этих терминалов слабые протоколы шифрования в своих сетях, а некоторые и вовсе передают информацию в незашифрованном виде. Другими словами – хакерам распахнули двери, на которых висит табличка: «Добро пожаловать!».

Некоторые устройства можно взломать физически, например, вставив в них USB-флешку с вредоносной программой. Но, несмотря на усилия нескольких исследовательских команд, эти уязвимости никто не спешит устранять. И пусть на данный момент не существует явных свидетельств, что такой тип фальсификаций имел место на американских выборах, – если все останется как есть, это лишь вопрос времени. Кроме того, это лишь верхушка айсберга: не будем забывать, что страны, располагающие гораздо меньшими ресурсами, чем США или Индия, еще более уязвимы перед фальсификациями с помощью электронных терминалов.

Хуже того, риски исходят не только снаружи, но и изнутри. В фальшивых демократиях правительства могут напрямую вмешиваться в работу терминалов, используя рычаги контроля над избирательными комиссиями. Как мы обсудим подробнее в заключении, у подобных стратегий есть двойное преимущество: режим добавляет себе очков за счет демонстрации современного подхода к выборам, а параллельно использует эти технологии, чтобы легче манипулировать результатами.

Укрепляя демократию на цифровом рубеже

Слабые места цифровых устройств для голосования заставляют нас поднять вопрос: что можно сделать, чтобы защитить базовые принципы демократической системы? В январе 2017 года Джей Джонсон, министр внутренней безопасности США, отнес избирательную аппаратуру и базы данных к «особо важной инфраструктуре», составляющей неотъемлемую часть национальной безопасности США[462]. Может показаться странным, что терминалы для голосования причислили к той же категории, что атомные электростанции, но в подлинных демократиях выборы определяют то, как будут приниматься все остальные решения. В результате они становятся суперуязвимостью, той сферой, где вмешательство и фальсификации в силах полностью исказить политический курс всей страны.

Учитывая вышесказанное, равнодушие администрации Трампа к цифровым уязвимостям поражает, что бы за ним ни стояло – невежество или нечто похуже. Даже собственный генеральный прокурор Трампа Джефф Сешнс говорил об этом, выступая перед Конгрессом в октябре 2017 года[463]. Это кажущееся безразличие вместе с тем, что обеспечение безопасности выборов часто ложится на плечи штатов, которые относятся к этой ответственности совершенно по-разному, означает, что промежуточные выборы 2018 года и федеральные 2020 года (включая президентскую гонку) могли взломать.

Что особенно разочаровывает, так это наличие разных защитных стратегий, которые можно опробовать уже сейчас. На другом конце земного шара Индия заявила, что разработала защищенные от взлома терминалы для голосования. Внутреннее устройство машин впечатляет: каждый голос хранится на отдельном микрочипе, что оставляет взломщикам единственную возможность изменить результат – физически заменить чипы. Это само по себе непросто. Вдобавок индийские власти позволяют кандидатам либо их представителям пломбировать оборудование воском и печатью, чтобы легче заметить, если одно из устройств было вскрыто. Увы, исследователи из Мичиганского университета сконструировали специальный прибор на основе технологии Bluetooth и выкрали голоса из терминала, не вскрывая его физически[464]. Как мы видим, даже самые неординарные технические решения нужно проверять на уязвимость.

Чтобы справиться с этим вызовом, правительствам нужно возвести кибербезопасность в ранг национального приоритета. Ученые, как уже упомянутые исследователи из Белферовского центра в Гарварде или Мичиганского университета, могут помочь избирательным комиссиям выработать лучшие методики, которые затем можно внедрять на международном уровне. Это позволило бы создать защитный буфер для электоральной инфраструктуры, отслеживать и отражать потенциальные атаки.

Более того, каждый элемент избирательного процесса нужно проверять на регулярной основе, а не только в случаях, когда между кандидатами оказался небольшой разрыв. Например, многие американские штаты проводят пересчет голосов лишь в случае, когда перевес одной стороны не превышает определенного порога, например 0,1 или 0,5 %. Зная это, хакеры могут сфальсифицировать такой разрыв между кандидатами, чтобы система безопасности не сработала, – скажем, 0,15 или 0,55 %. Для противодействия такому мошенничеству чиновники, ответственные за организацию выборов, должны проводить периодическую ревизию всех этапов, начиная от базы данных со списками избирателей и заканчивая итоговым протоколом. Это, безусловно, увеличит расходы. Но если не предпринять защитных мер, страна, лишившись своей демократической основы, заплатит куда дороже. С этой точки зрения периодическая полная ревизия стоит своих денег, поскольку приносит обществу стабильность и уверенность в справедливости голосования.

Дальше мы сталкиваемся с фундаментальным вопросом: насколько в целом оправданно использование цифровых выборов и подобных форм электронной демократии? Может быть, они создают столько новых рисков и расходов, что не стоят того? Мы вернемся к этому вопросу в заключении. Уже сейчас 3 из 14 стран, которые успели поэкспериментировать с электронными голосованиями, отказались от них (см. Приложение 16).

Фейковые новости только осложняют и без того непростую ситуацию. Группы гражданских активистов начали бороться с ними, создав целый ряд сайтов для фактчекинга и опровержения недостоверных новостей. Например, проект Africa Check занимается этим в масштабах всего континента: его целью является не только проверка содержания новостей и политических заявлений, но и продвижение ответственной журналистики в целом[465]. Это часть более широкой Международной сети фактчекинга (International Fact-Checking Network), которая объединяет несколько рабочих групп как из авторитарных, так и из демократических стран по всему миру[466].

Всем этим инициативам можно лишь порадоваться, и им определенно удалось сделать общество более внимательным и информированным. Однако печальная реальность заключается в том, что эти прекрасные сайты с достоверной информацией получают куда меньше посещений и репостов, чем те истории, которые они стараются опровергнуть. Кроме того, в более авторитарных регионах, где правительство жестко контролирует информационное поле, опровержения ложных сообщений вряд ли попадут в государственные СМИ, а значит, достигнут лишь небольшого процента населения.

Отсюда можно сделать вывод – проблему стоит решать коренным образом. И действительно, социальные сети уже начали экспериментировать с различными стратегиями, чтобы обличать недостоверную информацию и мешать ее распространению. Facebook пробует включать в пост данные об источнике информации, чтобы читатели видели новость в контексте[467], а Google внедрил инструменты, позволяющие пользователям жаловаться на контент, вводящий в заблуждение, и встраивать программное обеспечение для фактчекинга, чтобы первыми в поисковой выдаче появлялись более достоверные сайты[468]. Эти инициативы обещают изменить баланс в пользу фактологически правильных новостей. Но нам предстоит еще долгий путь. Недавнее исследование газеты «The New York Times» обнаружило, что уже в октябре 2017 года Google размещал рекламу сайтов с фейковыми новостями – где бы вы подумали – на порталах фактчекинга[469].

Однако информационные вбросы и попытки фальсифицировать выборы через манипуляцию информационными потоками не всегда приносят политикам желаемый эффект. Когда эти стратегии подводят либо попросту не могут компенсировать падение рейтинга правительства, на помощь приходят другие инструменты. И мы, наконец, обращаемся к, возможно, самой известной форме фальсификаций – вбросам бюллетеней.

Глава 5. День голосования

Крайние меры

Вбросы в день голосования – одна из самых эффективных стратегий в распоряжении фальшивого демократа, но она же представляет наибольший риск. Чтобы понять причину, вернемся ненадолго к кенийским выборам 2007 года и посмотрим, как там спровоцировали всплеск политического насилия. Как мы видели в главе 3, битва за президентское кресло в том году была особенно жаркой. У текущего главы государства, Мваи Кибаки, было много преимуществ благодаря положению – это связано с доступом к финансированию, рычагами контроля над государством и избирательной системой и т. д. Однако волна народного разочарования позволила его главному противнику, Раиле Одинге, повысить свой рейтинг в соцопросах[470]. Когда 27 декабря началось голосование, многие эксперты говорили, что кандидаты идут практически вровень, но оппозиционные лидеры были уверены в успехе[471].

Волнение и предвкушение победы в лагере Одинги нарастали, когда начали поступать первые итоги. Поскольку они во многом были из протестно настроенных районов, оппозиция быстро начала лидировать. К концу первого дня подсчетов часть сторонников оппозиции уже готовились праздновать.

Но тем вечером и в последующие дни настроения сильно поменялись. Во-первых, упала скорость подсчета бюллетеней. Во-вторых, глава Избирательной комиссии Кении Сэмюэл Кивуиту публично признался, что не знает, где находятся многие из председателей участковых избирательных комиссий, и он опасается, что они могут мудрить с протоколами (подгонять цифры)[472]. Процесс подсчета и объявления результатов все затягивался, и все громче звучали обвинения в фальсификациях. Не дожидаясь итогов, оппозиция сообщила, что Кибаки укомплектовывает ключевые демократические институты страны своими людьми, и фактически заявила, что правительство планирует сфальсифицировать выборы, раз уж не вышло победить честным путем[473].

События 29 и 30 декабря лишь подтвердили это предположение. Внезапно поступила большая порция новых данных – почти все, что оставалось неподсчитанным, и результат Кибаки взмыл вверх[474]. Социальное напряжение достигло апогея, а наблюдатели, включая одного из авторов этой книги, Ника, который изучал эти выборы[475], были насильно удалены из центрального избиркома. Тем временем Кивуиту бросился на верхний этаж и объявил, что победу одержал текущий президент, причем частным и международным СМИ запретили снимать это заявление.

Результат выборов и обстановка подсчета голосов потрясли всю страну. Впечатление, что исторически дискриминированные регионы сторонников Одинги обманули, лишь усилилось, когда эксперты из Европейского союза сообщили, что числа голосов за Кибаки, объявленные Центризбиркомом, в некоторых случаях существенно превышали итоги с местных участков. Выходило, что результат президента был искусственно завышен, чтобы набрать нужный уровень[476]. В свою очередь, комбинация разочарования, обманутых надежд и этнической напряженности привела к открытым столкновениям на национальной почве, которые мы обсуждали в главе 3. В них погибло более 1000 человек[477].

Пример Кении демонстрирует два очень важных момента касательно вбросов. С одной стороны, такой способ победы чреват проблемами, поскольку его легко заметить, и он получает большой резонанс. Более того, это добавляет непредсказуемости, сложно гарантировать, что все пройдет гладко. Политические лидеры не всегда заранее понимают, сколько голосов нужно добросить, чтобы одержать победу, так что всегда есть риск добавить слишком мало. Кроме того, в случае разоблачения текущую власть ждут международный позор и внутренние раздоры. По этим причинам наиболее эффективные авторитарные лидеры не полагаются на подобную стратегию. В таких странах, как Казахстан и Руанда, выборы фальсифицируются задолго до дня голосования (см. цифры по нарушениям в день голосования в Приложении 13).

Однако, с другой стороны, пример Кении также показывает, что подлог в последний момент может сойти президенту с рук, даже если наблюдатели его зафиксировали. Как и во многих странах, в Кении пересчет голосов на президентских выборах связан с большими логистическими трудностями: в голосовании участвуют 9,8 млн избирателей; когда члены участковых избирательных комиссий расходятся по домам, урны остаются без присмотра, и тут уже ничего не поделаешь[478]. Как следствие, мы никогда не узнаем реальный результат голосования, и по сей день ведутся споры на тему того, какой кандидат на самом деле набрал большинство голосов.

Что нам известно, так это дальнейшие попытки замять общественный конфликт. Период политической нестабильности в начале 2008 года привел к тому, что международные силы выступили посредниками в переговорах и достигли компромиссного соглашения. Согласно ему, президент Кибаки оставался на посту и контролировал самые влиятельные министерства[479]. Одинга был вынужден смириться с менее значимой ролью премьер-министра, чьих полномочий хронически не хватало для реальных реформ: этот пост был создан по решению парламента и не опирался на конституцию. Когда в 2013 году подошли следующие выборы, оппозиция получила меньше поддержки, чем в 2007 году[480]. Таким образом, Кибаки и его союзники в целом вышли сухими из воды и не понесли наказания за подрыв избирательного процесса на глазах международных наблюдателей и СМИ.

Учитывая электоральные результаты в Кении, неудивительно, что различные правительства годами обращаются к этому инструменту. Однако его реализация не так проста, как кажется. Чтобы избежать ошибок, допущенных Кибаки, многие авторитарные лидеры по всему миру жульничают осторожно: обеспечивают себе победу, но в скромных и правдоподобных размерах. Такой результат максимально комфортен: он способен деморализовать политических противников [481] и в то же время не вызывает у наблюдателей желания копнуть поглубже. А вот оглушительная победа часто приводит к подозрениям. Как выразился президент Беларуси Александр Лукашенко, говоря о выборах 2006 года (о чем мы еще поговорим в 6 главе): «Я признал <…>, что мы сфальсифицировали выборы <…>. Я приказал поменять результат с 93 % до примерно 80 % <…>, потому что чисто психологически больше 90 % люди[482] уже могут не принять»[483].

Однако правильно рассчитать объем вбросов – отдельное искусство. Дело в том, что в большинстве случаев фальсификации с бюллетенями не зависят от единственного человека, который садится и точно все высчитывает. Текущей власти приходится полагаться на «сотрудничество большого количества местных работников»[484], которые действуют в весьма нестабильных обстоятельствах. С одной стороны – параноидальный политический лидер, с другой – стремящиеся выслужиться чиновники, и порой это сочетание приводит к феномену избыточных фальсификаций. В этом случае партийные функционеры настолько стараются угодить начальнику, а он так боится прохлопать выборы, что финальный результат вызывает разве что смех. Явно искаженные итоги лишь ослабляют легитимность правящей партии.

Давление на избирательную комиссию

Когда настает день выборов, остается четыре варианта мошенничества: два можно применить во время голосования, а другие два – после него. Пока избиратели приходят на участки и оставляют свои голоса, кандидаты могут организовать многократное голосование (чтобы их сторонники проголосовали несколько раз) и незаконное голосование (выдача бюллетеней лицам, не достигшим возраста голосования либо не имеющим гражданства). Две другие стратегии вступают в игру, когда участки закрываются: можно набить урны подложными бюллетенями, а также подправить финальный результат с учетом добавленных голосов. Как мы увидим далее, эти стратегии имеют свои сильные и слабые места, которые определяются несколькими факторами, включая демографию и географическое распределение партийных сторонников. Однако все они имеют нечто общее: их можно осуществить, только если кандидат заручился поддержкой избирательной комиссии – она должна принять участие в фальсификации или хотя бы не мешать ей.

Для качества выборов участковые избирательные комиссии имеют огромное значение, но, хотя на них лежит ответственность за исполнение законодательства и организацию голосований, их обычно замечают только в день голосования. Так происходит потому, что во многих странах преступления, совершенные в ходе предвыборной гонки, такие как применение насилия, находятся в сфере ответственности полиции, а не избиркомов, которые, как правило, не уполномочены собирать улики и вести уголовные дела[485]. Да и вообще, в промежутках между выборами большинство комиссий работают в сокращенном составе – только основные сотрудники.

Зачастую работа избирательных комиссий разделена между низовым техническим персоналом или секретариатом, который отвечает за ведение текущей документации, и сотрудниками, которых выдвигают партии. Последние обычно называются членами комиссии – они берут на себя общее руководство и принимают ключевые решения об интерпретации и применении избирательного законодательства. Часть технических должностей действует постоянно, а члены избирательных комиссий – включая председателя, который оглашает результаты по итоговому протоколу, – могут привлекаться к работе временно, лишь на период проведения самих выборов. Например, в Зимбабве председатель центральной избирательной комиссии Рита Макарау – еще и исполнительный секретарь судебной комиссии: она делит свое рабочее время между двумя постами.

Трудности, с которыми сталкиваются некоторые избирательные комиссии из-за ограниченного штата, усугубляются тем, что многие председатели и секретари зависят от расположения начальства. Поскольку должностные лица не защищены от увольнений, а голосование часто проходит с огромными ставками, они оказываются между двух огней. Это особенно ярко проявляется, когда избирательные комиссии официально подконтрольны государству. В 2012–2016 годах 27 % всех выборов прошли в странах с такой структурой, причем региональный разброс составлял 0 % в Европе, 34 % – в Африке южнее Сахары, 43 % – на Ближнем Востоке, 48 % – в Азии и 56 % – в постсоветской Европе (см. Приложение 9). Эти показатели имеют большое значение, поскольку вероятность достоверного результата обратно пропорциональна степени контроля над избирательной системой со стороны правящего режима.

Даже в тех случаях, когда избирательные комиссии номинально независимы, их члены, желающие повысить качество выборов, часто сталкиваются с запугиванием и угрозами от сторонников правящей партии, а то и просто удаляются из комиссии. Например, на выборах 2013 года на Мадагаскаре глава избирательной комиссии Беатрис Аталла рассказала Брайану, что во время предвыборной кампании ей прислали конверт с пулями как предупреждение[486]. В Замбии глава избирательного комитета Ирен Мамбилима, пользующаяся большим авторитетом, проявила смелость и не дала сфальсифицировать выборы в 2011 году. Она объявила, что оппозиционный «Патриотический фронт» (ПФ) и его лидер Майкл Сата одержали победу над правящей партией ДДП[487]. Однако, оказавшись у власти, ПФ все больше стал закручивать гайки, особенно когда Сата умер прямо на посту и начала крепнуть оппозиционная «Объединенная партия национального развития» (ОПНР). На этом фоне Эдгар Лунгу, преемник Саты, стал воспринимать ее принципиальность и авторитет как угрозу на грядущих выборах 2016 года[488].

В ответ Лунгу применил старый добрый бюрократический способ избавляться от проблематичных фигур, но без лишнего шума: он повысил Ирен Мамбилима в должности. К следующим выборам она уже занимала пост председателя верховного суда, а во главе избирательной комиссии поставили Эсау Чулу[489]. Хотя оппозиционные лидеры обвиняли его в близких связях с президентом, их протесты остались без ответа. В такой обстановке неудивительно, что победа Лунгу, одержанная с небольшим преимуществом, вызвала в обществе заметное недовольство и раздражение. Хотя международные наблюдатели не зафиксировали крупных нарушений, ОПНР продолжала отрицать результаты выборов, заявляя, что избирательная комиссия сфальсифицировала выборы в сговоре с правительством[490].

Бывают и более откровенные случаи, когда избирком совсем не защищен от политического давления и скорее представляет собой придаток правящей партии. Это фактически случилось в Зимбабве, где оппозиция посчитала, что центризбирком находится под контролем партии ZANU-PF и спецслужб. Хотя в нем присутствуют гражданские сотрудники и чиновники без партийной принадлежности, многие из высшего руководства известны тесными связями с правящей партией и силовиками[491]. Более того, отказ ZANU-PF отойти от власти означает, что работа центризбиркома жестко контролируется. Дело не только в том, что все более-менее значимые решения приходится согласовывать с Министерством юстиции. Комиссия еще и не контролирует списки избирателей – они находятся в ведении руководителя Генерального регистрационного управления Тобайвы Мудеде, ярого сторонника ZANU-PF. Его даже называли «партийным спасателем выборов»[492].

Легко увидеть, как в этих условиях членов избирательных комиссий могут запугивать и травить, пока они не согласятся сотрудничать или просто игнорировать нарушения. В результате во многих фальшивых демократиях оппозиционные партии, спонсоры и международные эксперты проводят много времени, отслеживая действия самих избирательных комиссий.

Подкручивая цифры

Когда кандидат убеждается в том, что избирательная комиссия на его стороне, он может начинать использовать разные стратегии, описанные выше. Возможно, самая скандально известная стратегия – это многократное голосование. Фраза «Голосуйте раньше и голосуйте чаще» часто звучит с ироничной интонацией от кандидатов и комментаторов по всему миру. Как и многие другие выражения из этой книги, она берет начало в американской истории. Еще в 1859 году Ричард Генри Дана – младший написал письмо другу, лорду Рэдстоку, и сделал акцент на некоторых распространенных механизмах фальсификации, применявшихся на выборах в США:

Наш опыт показал, что в преддверии больших народных выборов, задающих политический курс и распределение бюджета страны, при возможности будет совершаться мошенничество. Если позволить такое, в результате не только глас народа будет не услышан, а итог – подделан, но и победителем окажется худшая сторона. Та сторона, где больше бесчестных людей, получит большинство голосов. Боевой клич «Голосуйте раньше и голосуйте чаще» и знакомая проблема «как из минимума избирателей получить максимум голосов» указывают нам направление, откуда ждать опасности[493].

Такая стратегия весьма эффективно использовалась в политической системе Таммани-холла, которая контролировала нью-йоркских политиков в тот период. В сложившихся традициях этой системы «избиратели-рецидивисты» получали небольшие суммы денег, подарки или алкоголь за то, что бродили туда-сюда, возвращаясь на участок в течение дня. Фильм Мартина Скорсезе «Банды Нью-Йорка», основанный на событиях той эпохи, показывает пьяниц, которых после первого голосования брили и с другой внешностью отправляли к урне заново.

Такие схемы можно проворачивать, потому что некоторые люди не приходят голосовать в принципе, а умершие обычно остаются в списках избирателей еще долго после смерти. Это позволяет сторонникам кандидата голосовать от имени умерших и тех, кто остался дома, не рискуя превысить общее количество избирателей (что было бы очевидной уликой). Конечно, если список избирателей поддерживается в актуальном состоянии и регулярно обновляется, эффективность многократного голосования будет невелика. В данный момент голосование за посторонних людей не представляет проблемы в США (несмотря на ложные заявления Дональда Трампа)[494], чего не скажешь об авторитарных странах, где правительства намеренно предотвращают чистки и проверки списка избирателей.

Живых людей удобнее использовать для вбросов фальшивых бюллетеней: таким образом показатель явки будет соответствовать количеству голосов, ведь наблюдатели не дремлют. Однако даже в живых людях нет необходимости: можно заставить проголосовать мертвых. Для этого нужно всего лишь заранее подготовить бюллетени и опустить их в урну перед подсчетом голосов. Учитывая, что остаются неиспользованные бюллетени, достаточно, чтобы партийные члены или чиновники проставили галочки – и все готово. Это легко провернуть в регионах, где компактно проживают сторонники данной партии, а также в отдаленных районах, куда не доехали наблюдатели, а представители оппонента либо вовсе отсутствуют, либо малочисленны и их можно запугать.

Обе формы вбросов представляли большую проблему в Нигерии при правительстве Народной демократической партии (НДП). Будучи классической фальшивой демократией, режим НДП провел несколько самых подозрительных выборов во всей Африке за последние 20 лет. Всеобщие выборы 2007 года прошли из рук вон плохо: международные наблюдатели даже шутили – мол, у них получился такой длинный отчет о нарушениях, что сломался принтер[495]. Через несколько лет высокопоставленный американский чиновник, служивший в то время в Нигерии, дал Нику комментарий: «Избирательный процесс был организован так ужасно, что его нельзя было назвать выборами – разве что мероприятием наподобие выборов»[496].

Одна из главных проблем заключалась в том, что список избирателей оказался невероятно раздут. Это позволило осуществить как вбросы, так и «голосование мертвых душ». Списки избирателей не только не почистили от выбывших граждан – партии приложили отдельные усилия, чтобы незаконно приписать туда дополнительных людей. Известен случай, когда дома у одного политика было обнаружено шесть устройств для регистрации – трудолюбивый слуга народа работал не покладая рук[497]. Как это часто происходит, нарушения избирательного процесса шли на фоне потворства избирательной комиссии, которая «признала, что не в состоянии удалить дублирующиеся записи из списка избирателей»[498]. В результате, количество мертвых, оказавшихся в списке, составило 4 млн – и, что характерно, многие из них посмертно «исполнили гражданский долг»[499].

В случае Нигерии «голосование мертвых душ» также пересекается с несколькими другими нарушениями, включая попытки зарегистрировать несовершеннолетних граждан и тех, кто живет в соседних странах, таких как Нигер и Камерун, чтобы их можно было мобилизовать для голосования за ту или иную партию. Расследование BBC на предыдущих выборах выявило, каким образом это происходило. В штате Плато чиновники не стали настаивать, чтобы мусульманки снимали с лица паранджу, а значит, нельзя было проверить, достигли ли они совершеннолетия. В то же время бизнесмен из Кано сказал, что при нем избиратели, только занесенные в список, принимались «вытирать чернила с пальцев», чтобы зарегистрироваться повторно. Не отставал от них и регистрационный центр в Абеокуте на юго-западе страны – там в списки избирателей занесли мальчика по имени Деле Огулоуо, который, согласно «Associated Press», выглядел не старше 10 лет. Такие случаи нередки, и происходят они не только в глухомани. Всего за час до регистрации Огулоуо центр посетил текущий президент Олусегун Обасанджо, «чтобы проверить, как идут дела»[500].

Похожими делишками занимались кандидаты нескольких сторон, однако сливки сняла правящая партия, поскольку под ее контролем находилось большинство избирательных комиссий. Более того, влиятельные региональные члены комиссий назначались не председателем, а президентом. Таким образом, неудивительно, что на выборах победил кандидат от партии НДП Умару Яр’Адуа, которого лично президент Обасанджо выбрал своим преемником. Его результат составил внушительные 70 % голосов[501].

В то время как раздувать полученный процент – знакомая история, куда меньше известно о технике, которая заставляет исчезнуть голоса за оппозицию. Эта форма электоральной магии распространена меньше, но у нас есть несколько зафиксированных примеров. Один случай произошел на президентских выборах в Украине в конце 2004 года. В той гонке текущий премьер-министр Виктор Янукович соперничал с сильным независимым кандидатом Виктором Ющенко. Сам Янукович относился к политической элите и имел серьезную поддержку со стороны Леонида Кучмы, уходящего президента. Ющенко же имел опыт на посту премьер-министра в 1999–2001 годах, а до этого – на посту главы Национального банка Украины в 1993–1999 годах, в связи с чем позиционировал себя как достойный большего доверия.

Однако настоящим нервом избирательной гонки были не опытность и курс кандидатов, а подспудный этнолингвистический конфликт. Доминирующий вопрос стоял так: стоит ли стране идти по пути сближения с Евросоюзом или углубить сотрудничество с Россией?[502] У Януковича были прочные связи с Москвой, его поддерживал российский президент Владимир Путин, что способствовало его популярности в русскоязычных областях Восточной Украины. В отличие от него, основная поддержка Ющенко находилась в украиноговорящих регионах страны: на западе и в столице – Киеве, чье население чувствовало более тесные культурологические и религиозные связи с центральной Европой и опасалось усиления российского влияния[503].

Поскольку ни одному из кандидатов не удалось набрать 50 % + 1 голос, необходимые для победы в первом туре выборов, был инициирован второй тур. Янукович объявил о своей победе с перевесом в 880 тыс. голосов, что составляло лишь 3 %. Однако почти сразу же распространились слухи, что этот результат был достигнут широкими фальсификациями в его пользу. В последующие дни появилось множество сообщений о вбросах и удалении голосов. Начать с того, что список избирателей был забит именами умерших людей и повторными записями, открывавшими простор для многократного голосования[504]. Такие объемы вбросов привели к неслыханной явке: в Донецке, региональном ядре Януковича, она составила 98,5 %, а на некоторых участках превысила 127 %[505]. Эти нарушения были хорошо задокументированы наблюдателями, однако все внимание СМИ было приковано к хитроумному новшеству – «невидимым» чернилам[506].

Согласно Стивену Сестановичу, американскому наблюдателю из нью-йоркской организации «Совет по международным отношениям», его делегация стала свидетелями того, как в протестных регионах применялись ручки со специальными чернилами, исчезающими через 4 минуты после нанесения на бумагу. Те избиратели, которым не повезло с ручкой, ушли с избирательного участка в полной уверенности, что внесли свой вклад в победу Ющенко. В реальности после исчезновения чернил членам участковой избирательной комиссии не оставалось ничего другого, кроме как признать чистый бюллетень недействительным[507].

Но при всей изобретательности у фальсификаторов возникла серьезная проблема, а именно – необычно большое количество незаполненных бюллетеней, выявленное при подсчете голосов. Как и в Кении, очевидное доказательство попытки фальсификации вызвало широкий резонанс и критику, что привело к серьезным последствиям для режима. Но, в отличие от кенийского развития событий, массовые гражданские протесты, вошедшие в историю под названием «оранжевой революции», привлекли к стране внимание всего мира, и Верховный суд аннулировал результаты второго тура[508]. Через месяц провели повторное голосование, в котором победил Ющенко. Таким образом, трансфер власти произошел благодаря тому, что фальсификации отложили на самый последний момент.

Второй способ подлога на заключительном этапе гонки – это провести подсчет голосов как положено, а потом мошенническим способом добавить голоса кандидату при оформлении итогов. Это возможно, поскольку процесс подсчета, как правило, устроен сложно. Голоса поступают из десятков тысяч избирательных участков: сначала их собирают на уровне населенного пункта, потом передают в региональный центр и, наконец, подводят итог в центральной избирательной комиссии. Каждая из этих стадий дает режиму возможность фальсифицировать показатели. Особенно удачно, если в открытом доступе не публикуются итоги по каждому участку, – тогда оппозиции гораздо труднее отследить, что произошло.

Эта форма фальсификаций часто, хотя и не всегда, сопутствует вбросам. Так случилось, к примеру, на конституционном референдуме в Турции в 2017 году. Голосование взволновало все общество, поскольку итог «за» привел бы к принятию целого списка поправок, фактически превращая парламентскую систему страны в президентскую, что существенно укрепляло власть президента Реджепа Тайипа Эрдогана. Будучи классическим фальшивым демократом, Эрдоган не прислушивался к голосу своего народа, но отчаянно стремился легитимизировать расширение своих полномочий путем проведения убедительного всенародного голосования[509]. По этой причине подконтрольная ему Партия справедливости и развития (ПСР), поддержанная ультраправой Партией националистического движения (ПНД), задалась целью следить за избирательным процессом от начала до конца. Со стороны оппозиции выступили левоцентристская Республиканская народная партия (РНП) и прокурдская Демократическая партия народов (ДПН) – они развернули кампанию против поправок, утверждая, что те уничтожат разделение на три ветви власти и приведут к «демоциду» (самоубийству демократии)[510].

Чтобы обеспечить победу, правительство организовало систематические вбросы в районах, где проживал ядерный электорат ПСР, а в протестно настроенных регионах банально приписывал голоса, чтобы увеличить результат «за». Эти стратегии подкреплялись еще одной – удаленим голосов «против», но вместо исчезающих чернил, как в Украине, лидеры ПСР, судя по всему, избрали более прямолинейный метод – нежелательные бюллетени выкидывали на помойках и стройках[511]. Совокупный эффект этих нарушений оказался огромным: согласно одной из наблюдательских групп, около 2,5 млн голосов можно было назвать сфальсифицированными, хотя, по их признанию, невероятный масштаб злоупотреблений затруднял точную оценку[512]. Ясно одно: без фальсификаций Эрдогану не удалось бы провести конституционные поправки: голосов «за» оказалось 51 %, а «против» – 49 %, и этот отрыв был вдвое меньше, чем предполагаемое наблюдателями количество украденных голосов[513].

Выбор стратегии

Хотя вбросы и махинации при подсчете часто идут рука об руку, важно помнить, что это разные инструменты со своими сильными и слабыми сторонами. Приписать цифры в протоколе обычно легче. Кандидату не нужно привлекать несовершеннолетних избирателей или заполнять тысячи бюллетеней – надо всего лишь заручиться согласием узкого круга лиц и поменять цифры в документах на определенном этапе подсчета. Вот что рассказал нам один бывший наблюдатель: «Достаете ручку, дописываете нолик или меняете единицу на девятку – вот и все»[514]. Не нужно продумывать и финансировать большую, сложно организованную операцию. Подмена цифр, пожалуй, является наименее трудоемкой формой фальсификаций.

Тем не менее у каждой медали есть обратная сторона. Если бездумно сложить полученные с разных участков цифры и добавить себе бонусных голосов, можно попасться с поличным. Оппозиционные кандидаты могут заметить большие несоответствия между итогами, особенно если они смогли мобилизовать достаточно сторонников для наблюдения, а потом добились альтернативного подсчета. Вдобавок международные наблюдатели и ученые разработали собственные новые методики проверки правильности результатов. Одна из них опирается на тот факт, что последние цифры в длинных столбиках чисел, как правило, равномерно вариативны, а вот человеческий мозг, подбирая случайные цифры, тяготеет к определенным паттернам, которые можно отследить[515]. В результате, если ввести все участки в компьютерную программу, аналитики могут понять, какова вероятность того, что эти цифры придумал человек. Такие способы разоблачения представляют особый риск для фальсификаторов, поскольку, если итог вызовет слишком много подозрений и потребуется пересчет голосов, в урнах не окажется необходимого количества бюллетеней и правящая партия не докажет свой результат.

Вбросы, напротив, не несут такого риска, поскольку после такого вида фальсификаций остается бумажное доказательство, которое впоследствии можно предъявить как свидетельство качественных выборов. Когда итог одного кандидата повышается добрасыванием незаконных голосов, процесс подсчета и оформления итогового протокола проводится совершенно открыто и прозрачно – кандидат может быть уверен, что необходимые голоса будут выглядеть правдоподобно. Это означает, что процесс фальсификаций лучше защищен на случай судебных проверок. То есть, если грядет пересчет голосов, проверяющие и наблюдатели обнаружат в урнах «правильное» количество бюллетеней. И если общее количество бюллетеней на участке не превысит количество избирателей в списках, все будет выглядеть прилично.

Однако, хотя вбросы лучше защищены от дальнейших проверок, у них есть свои недостатки. Во-первых, они требуют планирования и усилий по организации. Скажем, если партия собирается использовать голосование несовершеннолетних, их нужно обеспечить документами и довести до участка, как и остальных избирателей, а это недешево. После дня выборов вбросы не представляют больших рисков разоблачения, но в момент голосования миссия может провалиться. Если перед участком выстроятся очереди из несовершеннолетних граждан или кто-то найдет стопки заготовленных бюллетеней, наблюдатели и журналисты вряд ли оставят это без внимания. Есть вариант набить урны бюллетенями заранее, но оппозиционный кандидат может потребовать демонстрации пустых урн перед открытием участка.

Как ни посмотри, идеальная стратегия для фальшивого демократа заключается в синхронном использовании обеих стратегий. Умеренное количество вбросов с меньшей вероятностью будет замечено, но при этом может придать текущему лидеру уверенности в завтрашнем дне, если параллельно – без фанатизма – докинуть голосов и при подсчете. Применение обеих тактик позволяет действующей власти диверсифицировать риски на случай, если что-то не сработает.

Однако на практике комбинированный подход всегда возможен. Какой метод окажется предпочтительнее – определяется контекстом выборов и географическим распределением партийной поддержки. Представим два вымышленных государства – Равномерию и Оплотию, в каждом – по три политические партии. В Равномерии все три партии соревнуются примерно на одном уровне в каждом из регионов страны, то есть рассчитывают примерно на треть голосов в каждой области. В Оплотии же каждая партия доминирует на своей трети территории, а в других районах почти не имеет поддержки.

Поскольку партии в Равномерии знают, что на подавляющем большинстве участков, скорее всего, будут присутствовать представители оппонентов, у них есть существенные опасения насчет использования вбросов – их почти наверняка заметят и предъявят партии обвинения в нарушениях. Поэтому партии куда выгоднее вмешаться на этапе подсчета голосов. А теперь сравним с Оплотией. В рамках своих «оплотов» партии чувствуют себя вольготно и не видят рисков от вбросов: при политической монополии на данной территории шанс нарваться на вражескую проверку гораздо ниже. В таких условиях выборы рискуют превратиться в гонку вооружений, когда каждая партия стремится искусственно завысить явку на подконтрольной территории, осознавая, что оппоненты делают то же самое.

Разумеется, это собирательные образы стран. В реальности нет партий, которые могут близко конкурировать с оппонентами в каждом из регионов. Не встречаются и страны с эталонным распадом на партийные регионы. Однако ряд государств частично походят на наши воображаемые модели. Первое, что приходит в голову, – это, разумеется, страны с выраженной этнической и региональной идентичностью, которая определяет поведение избирателей (пусть и не на 100 %) в Африке южнее Сахары – здесь можно наблюдать характерные черты Оплотии. В том числе по этой причине мы часто наблюдаем поразительные уровни явки в областях, где проживают сторонники той или иной партии. Этому способствуют политическое рвение, вбросы и интенсивное социальное давление – сообщества зорко следят, чтобы никто не остался без «чернильного пальца».

Так, в 2016 году в угандийском районе Кирухура – оплоте президента Мусевени и его партии «Национальное движение сопротивления» – целых 43 избирательных участка продемонстрировали рекордную явку[516]. Пришли все зарегистрированные избиратели до последнего, и, более того, все они проголосовали за Мусевени. Но и это не все: в стране, где сохраняются очаги неграмотности и на каждых выборах избиратели неверно заполняют тысячи бюллетеней, на этот раз ни один голос не был признан недействительным[517]. Разумеется, идеальная явка и голосование в районе Кирухура наверняка были ложью. Хотя нарушений не было зафиксировано и количество бюллетеней не превысило количества избирателей по спискам, получить единодушную поддержку всей деревни практически невозможно: кто-то обязательно умирает между выборами, а кто-то не в состоянии прийти проголосовать по причине болезни. Стопроцентная явка указывает на то, что правительство делало вбросы за гранью разумного, пусть даже технически все сошлось.

В условиях Оплотии также вероятно, что к фальсификациям приложат руку и оппозиционные партии (хотя эффективность правительственных махинаций, как правило, гораздо выше). Так происходит, потому что в областях, где оппозиционные партии имеют определенную степень контроля над местными избирательными комиссиями, они начинают действовать подобно правящей партии. К примеру, в Кении оппозиционные лидеры уже давно сформировали в своих оплотах систему по типу феодальной, и в ее рамках их власть огромна. Поскольку подавляющее большинство людей родом из одних и тех же сообществ и голосует одинаково, членам избирательных комиссий бывает очень непросто сопротивляться давлению локально доминирующей партии, ведь они зачастую живут поблизости от участка, на котором работают. Это не означает, что силы оппозиции и правительства равны, но у них однозначно есть способы сократить разрыв. Полагают, что на выборах 1992 года в районах, где поддерживали президента Дэниэла арап Мои, было искусственно добавлено порядка 250 тыс. бюллетеней. Но оппозиция не осталась в долгу и частично перекрыла этот вброс десятками тысяч бюллетеней со своей стороны – в своих оплотах, где проживал электорат Кеннета Матибы и Огинги Одинги[518].

В странах, которые ближе к модели Равномерии, расклад сил совсем иной. Возьмем Латинскую Америку, где национальный фактор играет меньшую роль в политических предпочтениях. Например, в Венесуэле правительство президента Мадуро явно пользовалось популярностью в некоторых областях, но когда оно попыталось провести противоречивое голосование, чтобы выбрать новое учредительное собрание для перекройки политической системы, то столкнулось с двумя препятствиями. Первое – оппозиционные избиратели бойкотировали голосование. Они заявляли, что учредительное собрание задумано исключительно с целью разрушить систему сдержек и противовесов и создать новый институт власти над парламентом[519]. В свою очередь, это стало угрожать явке – если бы ее не хватило, легитимность голосования была бы под вопросом. Мадуро хотел сделать показатели явки повнушительнее, но тут ждало второе препятствие: при вскрытии фальсификаций репутация правительства была под угрозой. А протестно настроенные граждане и группы гражданских активистов распределились по стране более-менее равномерно – с очагами в крупных городах, где антиправительственные протесты были особенно интенсивны.

В итоге правительство рубануло сплеча и банально раздуло явку до желаемых значений. Когда были объявлены официальные результаты, венесуэльцам соврали, что на участки пришли 41,5 % зарегистрированных избирателей, то есть более 8 млн человек. Учитывая, в каком хаосе проходило голосование, этот обман мог пройти незамеченным, если бы не Антонио Мухика и его компания Smartmatic. Он разработал электронные технологии для проверки выборов, записал результаты по мере их оглашения и публично усомнился в официальных показателях. Согласно выводам Мухики, «воскресная явка 30 июля на голосовании по учредительному собранию Венесуэлы была искажена» как минимум на миллион голосов[520].

Заявление Мухики было подкреплено расследованием агентства Reuters, которое обнаружило, что к половине шестого – за полтора часа до закрытия избирательных участков – проголосовало лишь 3,7 млн избирателей[521]. Даже если предположить, что под конец дня произошел массовый наплыв граждан, трудно представить с практической точки зрения, чтобы за 90 минут проголосовали целых 4,3 млн человек, то есть больше, чем за весь остальной день. Обнародованные факты выставили Мадуро в дурном свете и подорвали его легитимность внутри страны и на международной арене. Однако фатальных последствий ему удалось избежать – когда учредительное собрание начало работу 4 августа, он уже мог спокойно менять законодательство под свои нужды, в том числе чтобы защититься от жалоб на нарушения при голосовании[522].

С одним проблематичным аспектом вбросов Мадуро все же не столкнулся: ему можно было не бояться переусердствовать. Когда лидеры создают структуры, где низовые объединения децентрализованной политической системы поощряются за верность властям, с фальсификациями в день голосования можно легко переборщить, и получится неправдоподобный результат. В свою очередь, это может подорвать доверие ко всему избирательному процессу – а значит, прощай, легитимность, которой так дорожат главы государств.

В итоге лидеры, склонные к махинациям на выборах, стараются держаться в рамках приличий. Если предвыборная гонка была конкурентной, а в финале текущий правитель получил 95 %, то оппозиция, наблюдатели и иностранные державы явно будут озадачены. Золотой интервал для фальсификаций в день голосования – примерно 5–15 процентных пунктов разрыва между кандидатами. В такой разрыв можно поверить, и при этом все видят, что текущая власть имеет перевес выше статистической погрешности. Подавляющее большинство политиков, с которыми мы говорили о выборах за последние несколько лет, называли этот промежуток идеальным. Любопытная деталь: в Африке, Латинской Америке и посткоммунистической Европе провели исследование о президентских коалициях, в рамках которого были опрошены 350 депутатов парламента в нескольких молодых демократиях и конкурентных автократиях. Выяснилось, что, если бы опрошенные поднялись до поста президента, они пожелали бы в среднем иметь 60-процентное большинство своей партии в парламенте. Это число выбрали по нескольким причинам: оно демонстрирует доминирующее положение, облегчает формирование коалиций, а также позволяет без особого труда вносить изменения в конституцию, для чего часто требуется около двух третей депутатских голосов[523].

На электоральном фронте здоровый отрыв от конкурента также важен, поскольку он отправляет нужные сигналы как оппозиционным партиям, так и наблюдателям. Соперники с большей вероятностью потеряют боевой дух, если их отставание от победителя окажется ощутимым – это может даже помешать им собрать финансирование в следующую кампанию. Кроме того, размер имеет значение в глазах международных спонсоров и экспертов. Если голосование завершилось разрывом, скажем, в процент, то наблюдатели с утроенным рвением начнут собирать и фиксировать любые нарушения, осознавая, что даже небольшое отклонение от процедуры может поменять исход. Совсем другое дело, если партия власти победила с перевесом в 15 или 20 % – в такой ситуации наблюдатели зачастую игнорируют то, что часто называется «расхождениями», поскольку считают, что эти нарушения не повлияли на итог и, следовательно, не стоят того, чтобы «раскачивать лодку». Напротив, если битва развернулась за какой-то жалкий процент голосов, эксперты и наблюдатели не пожалеют сил на расследование каждого потенциального злоупотребления. Таким образом, у текущего лидера появляется сильный мотив не допускать слишком маленького разрыва.

Укрепляя демократию и защищая бюллетени

Как мы увидели, вбросы бюллетеней и махинации при подсчете могут быть очень эффективными, но влекут значительные риски. Их с большей вероятностью заметят, по сравнению со многими другими формами фальсификаций, описанных в этой книге, а сами лидеры никогда точно не знают, сколько нужно «наколдовать» голосов, чтобы обеспечить себе победу. Несмотря на это, фальшивые демократы склонны сомневаться в своих позициях. Именно поэтому они так часто во что бы то ни стало прибегают к этим стратегиям: отсутствие независимых СМИ и отфильтрованное окружение, в котором остались одни подхалимы, лишают автократа возможности узнать реальные настроения в стане сторонников. Вместо надежных новостных изданий и соцопросов в стране царят слухи и домыслы. А когда лидер чувствует себя неуверенно и при этом не связан системой сдержек и противовесов, он часто стремится задействовать дополнительные меры, чтобы держать все под контролем. Как демонстрирует упомянутое выше исследование президентских коалиций, большинство политиков предпочитает минимизировать политический риск, подстелив себе больше соломки, чем требуется. Как следствие, перед оппозиционными партиями и кандидатами возникает еще более трудная ситуация.

Так что же мы можем сделать? Первый вариант, который становится все популярнее в последние годы, – это организация параллельного подсчета голосов силами внутренних наблюдательских организаций, которыми обычно управляют коалиции гражданских движений. Как правило, для этого создается небольшая выборка избирательных участков, с них собирают данные, чтобы проверить, были ли они впоследствии незаконно изменены. Благодаря независимому подсчету, становится гораздо сложнее просто поменять цифры, чтобы никто не заметил. Второй вариант – это внедрение в избирательный процесс новой биометрической технологии, чтобы снизить масштабы многократного голосования и подобных схем[524]. Третий же вариант совмещает элементы первых двух с более традиционным подходом: наблюдение за избирательным процессом и назначение на участки партийных представителей[525]. Все эти способы имеют преимущества и недостатки, а значит, только в комплексе они смогут отразить атаки на избирательное право граждан.

В параллельном подсчете голосов прекрасно то, что, если его производят независимые организации, этот метод позволяет эффективно проверить, насколько законно центральная избирательная комиссия ведет подсчет. Если ее репутация далека от идеала, это может оказаться очень кстати. Недаром параллельные подсчеты становятся все популярнее в последние годы. Американская некоммерческая организация под названием «Национальный демократический институт» помогла группам гражданских активистов в 52 странах провести более 200 параллельных подсчетов[526]. Практически нигде не проводилось тотального подсчета по каждому участку: это было бы слишком дорого и логистически затруднительно. Напротив, наблюдатели обработали данные по репрезентативной выборке участков, отражающей структуру электората всей страны. Они зафиксировали результаты и свели их в общую базу данных, на основе которой сгенерировали прогноз для всей страны.

Тем не менее, хотя такая ревизия может заставить избирком действовать в рамках закона, важно отметить, что у параллельных подсчетов есть три главных недостатка. Во-первых, поскольку он основан на небольшом наборе участков, то не может точно предсказать, какой процент получили кандидаты в масштабах всей страны. Итогом параллельного подсчета выступает лишь примерная цифра, вокруг которой должен быть расположен правдоподобный результат. Более того, из-за ограниченности выборки параллельных подсчетов погрешность достаточно большая.

По аналогии с соцопросом, чем меньше будет выборка, тем менее надежен результат. К примеру, параллельный подсчет на основе 1000 избирательных участков будет иметь погрешность в 3 %. Это означает, что, если официальный результат кандидата окажется в интервале 6 процентных пунктов от прогнозируемого, его сочтут правдоподобным. Представьте ситуацию, в которой параллельный подсчет показал, что у каждого кандидата по 48 %. Учитывая трехпроцентную погрешность для каждой цифры, параллельный подсчет фактически подтвердит любой исход. Так происходит, потому что существующая погрешность покрывает как 51 % голосов за одного кандидата, так и 51 % за другого, а также расклад, при котором оба кандидата получают равный результат, и нужен второй тур. Таким образом, в параллельном подсчете нет большого смысла, если кандидаты идут почти вровень.

Во-вторых, как и любой анализ на основе набора данных, он достоверен постольку, поскольку выборка репрезентативна и представляет все социальные группы в стране. Во многих регионах данные переписи населения не отличаются достоверностью – это часто бывает, когда списки избирателей искажаются для оправдания перекройки округов (см. главу 1). Возникает вопрос: насколько верно отражен состав населения в выборке участков для перепроверки? Сомнения часто оправданы, это подрывает доверие к результатам параллельного подсчета.

В-третьих, слабое место этой методики более абстрактно, но в каком-то смысле глубже, чем предыдущие два. Вот вы записываете голоса на уровне избирательного участка и сравниваете с официальным результатом после того, как их добавили к общенациональным итогам. Это позволит вам заметить нарушения при подсчете голосов, но ничего не скажет о качестве изначальных данных, полученных на отдельном участке. Как мы уже видели, во многих случаях махинации при подсчете идут рука об руку с вбросами и многократным голосованием. А поскольку параллельный подсчет слепо опирается на результат, полученный на участке, он может вобрать в себя все фальсификации этого уровня.

Таким образом, вскрывая одни электоральные нарушения, параллельный подсчет может цементировать другие – и в итоге придать веса украденным выборам, обеспечив им независимое признание. По этой причине крайне важно, чтобы параллельный подсчет проводился лишь на тех избирательных участках, за которыми хорошо наблюдают в течение всего дня голосования и подсчета. Для групп наподобие Национального демократического института это стало стандартной практикой, но оппозиционные партии и СМИ не всегда придерживаются этого правила. Выходит, параллельный подсчет является ценным инструментом в борьбе с фальсификациями, однако его нельзя назвать панацеей.

Стратегиям, применяемым для повышения качества голосований, присущи свои ограничения, и в свете этого легко увидеть, почему внедрение новых технологий имеет столько приверженцев в сфере регистрации граждан, проверки списков избирателей и передачи результатов. Если зафиксировать отпечатки пальцев людей и привязать их к удостоверению избирателя, такой биометрический процесс может помочь удостовериться, что каждый человек голосует только один раз. Более того, если отказаться от использования старых списков избирателей и составлять их заново, не будет проблемы умерших избирателей. А если независимый орган будет проверять новый список на ошибки и дубликаты записей, в итоге мы получим гораздо более достоверный список избирателей, который корректно отражает голосующее население. В свою очередь, это сократило бы размах многократного голосования и вбросов, поскольку не было бы записей, которыми можно воспользоваться для подлога.

Разумеется, легче сказать, чем сделать, ведь текущие власти осознают опасность, которую это представляет для их электорального доминирования. Тем не менее недавний опыт показывает, что нет ничего невозможного. Например, в Нигерии растет понимание того, что избирательный процесс необходимо укреплять и возвращать ему легитимность. Это позволило начать постепенные реформы под началом нового и очень авторитетного председателя избирательной комиссии Аттахиру Джега. Примечательно, что внедрение биометрической регистрации избирателей вместе с постоянными карточками-удостоверениями привело к тому, что, по оценкам, из списков избирателей удалили целых 10 млн незаконных записей. Это открыло перспективу более качественным выборам и в конечном счете обеспечило трансфер власти в 2015 году. Согласно Группе наблюдателей Содружества (Commonwealth Observer Group), «внедрение постоянных биометрических удостоверений избирателя, на наш взгляд, является крупным фактором, повышающим объективность электорального процесса благодаря тому, что к голосованию допускаются только имеющие право голоса по закону»[527].

Такие победы в сфере прозрачности выборов породили большое оживление касательно потенциала цифровой революции в том, чтобы укреплять демократические процессы[528]. Новые избирательные технологии позволяют не только регистрировать избирателей электронным способом, но и верифицировать их по отпечаткам пальцев перед тем, как они получат бюллетень. Если бы это внедрили эффективно, мы смогли бы навсегда забыть о такой фальсификации, как многократное голосование. Более того, цифровизация подсчета голосов способна создать новые способы контроля на каждом этапе – например, мгновенно передавать результаты с избирательных участков в публичные сводные таблицы, обновляющиеся в режиме реального времени. Это позволило бы исключить промежуточные комиссии и лишить их возможности поэтапно подгонять цифры под нужный результат.

Однако, как мы видели в предыдущей главе, не стоит возлагать на цифровые технологии слишком много надежд: они могут стать как лекарством, так и ядом. Вдобавок к логистическим проблемам, цифровые процессы обычно организованы все теми же избиркомами, а значит, так же подвержены махинациям. Тем временем по мере перехода выборов на цифровые рельсы возрастает риск хакерских взломов.

Таким образом (как мы еще подробно обсудим в заключении к этой книге), чтобы использовать технологии по максимуму, нам понадобится передать их в руки независимых гражданских групп и оппозиционных партий. Когда это будет сделано, мы сможем гораздо эффективнее выявлять вбросы, а лидеры стран, фальсифицирующие выборы, лишатся былой легитимности.

И здесь мы подходим к финальной стратегии фальсификаций, доступной фальшивым демократам, – той, что затмевает все остальные, поскольку обещает режиму карт-бланш на самый широкий спектр преступлений против граждан своей страны. В следующей главе мы рассмотрим, как режимы дурачат либо подкупают западных партнеров, чтобы те приняли «потемкинские выборы»[529] за чистую монету. Через этот механизм можно выдать наихудшие выборы за свободные, справедливые и легитимные.

Глава 6. Потемкинские выборы

Как одурачить Запад

В 1787 году Екатерина Великая отправилась в Новороссию. В путешествии ее сопровождали многочисленные представители западных королевских дворов – Екатерине не терпелось похвастаться новой жемчужиной Российской империи. Ей было важно получить одобрение высокопоставленных гостей, чтобы западные страны воспринимали ее не как изгоя, а равную им законную правительницу.

Губернатор региона, Григорий Потемкин, был одним из любимых фаворитов Екатерины. В награду за его верность она поручила ему привести в порядок и перестроить Новороссию после разрушительной войны и последующей аннексии. Екатерина считала, что ошеломляющая демонстрация изобилия и современности этого региона побудит европейских дипломатов принять ее сторону в надвигающемся конфликте с Оттоманской империей.

Согласно легенде, Потемкин стремился поразить высокопоставленных гостей чередой очаровательных деревень. Но ему мешала одна проблема: в реальности деревни были весьма неприглядны. Поэтому, как гласит популярный миф, Потемкин распорядился сконструировать великолепные фасады по маршруту императрицы. Издалека они и впрямь радовали глаз. Лишь вблизи можно было понять, что это шаткие декорации. История гласит, что губернатор приказал строить свои знаменитые деревни заранее до прибытия Екатерины и разбирать, как только она скроется из виду, повторяя этот трюк снова и снова. Хотя историки спорят о достоверности этой легенды, выражение прижилось. Сегодня «потемкинская деревня» означает фасад, настоящий либо метафорический, который возвели, чтобы скрыть развалины. Этот фасад предназначен, чтобы впечатлить чужаков, которые посмотрят на него несколько мгновений и отправятся дальше. Как только они отвернутся, фасад рухнет, обнажив гнилые руины[530].

Так и появился феномен «потемкинских выборов». Зрелищная предвыборная гонка, гуляния в день голосования, спектакль подсчета голосов – все организовано с простой целью: пустить пыль в глаза западным странам, чтобы те поверили в сверкающий образ демократии. Но за этим фасадом скрываются лишь полуразвалившиеся демократические конструкции, а то и груда черепков.

Голосование 2013 года в Азербайджане, которое мы упомянули в главе 4, представляет собой образец потемкинских выборов. Правда, в данном случае фасад не достоял до ухода почетных гостей и рухнул, как только аудитория прибыла на место, разоблачив весь фарс. В том году Азербайджан занял 11-е место в рейтинге самых авторитарных стран мира[531]. Президент Ильхам Алиев пошел по стопам отца и превратился в карикатурного деспота. Он правит страной, как личным имением, параллельно пытаясь сохранить иллюзию демократии и хорошего управления. По его утверждению, никаких злоупотреблений он себе не позволяет и живет на скромную президентскую зарплату в $250 тыс. Однако журналистское расследование 2010 года обнаружило, что его 11-летний сын владеет недвижимостью в Дубае на $44 млн, так что в слова президента верится с трудом[532].

Как многие другие деспоты, Алиев проводил выборы, потому что считал, что они поддержат его притязания на внутреннюю и международную легитимность. Правительство подготовило все, чтобы выборы 9 октября 2013 года прошли как по маслу. Были напечатаны бюллетени. Участки ждали избирателей. Пригласили наблюдателей со всего мира, включая делегацию от американского Конгресса и представителей Парламентской ассамблеи Совета Европы и Европарламента.

Правительство хвасталось прозрачностью и гордо продемонстрировало новое приложение для смартфонов (про него мы писали в предисловии), которое волшебным образом обнародовало результаты за день до выборов[533]. Власти списали этот инцидент на «тестовый запуск»[534], но вскоре стало ясно, что весь избирательный процесс был сфальсифицирован задолго до этого цирка. Алиев был у власти не первый день и не собирался отдавать такое судьбоносное решение на волю случая или на волю избирателей. Сообщалось, что во время предвыборной кампании он отстранил от гонки главного оппонента, лишил оппозиционных кандидатов доступа к СМИ и сделал все, чтобы общество получало от государственных СМИ только позитивные новости (см. главу 4). Одновременно поступали сообщения, что режим развязал систематические преследования и травлю как оппозиционных кандидатов, так и симпатизирующих им избирателей. При таком раскладе у оппозиции не осталось шансов.

Несмотря на репрессивную обстановку и промах с мобильным приложением, голосование прошло по плану. В глазах обывателей и людей, не знакомых с ситуацией, это были нормальные выборы. Избиратели пришли на участки и поставили отметки в бюллетенях. Все прошло мирно. Но к счастью, за выборами с близкого расстояния следили зоркие глаза: на участках присутствовали наблюдатели, чтобы задокументировать нарушения и лично засвидетельствовать корректность процедур. И вы, конечно, подумали, что Запад отреагировал на азербайджанские выборы 2013 года единодушной критикой и обвинениями в фальсификациях?

Увы, когда дело касается электоральных махинаций, исход редко бывает таким прямолинейным. Хотя существуют группы, которые более привержены демократическим ценностям, например Центр Картера – независимая наблюдательская группа, основанная бывшим американским президентом Джимми Картером. Хотя отдельные люди, работающие в экспертных командах, как правило, вкладывают в свое дело душу и совесть, начальство большинства миссий либо связано с какими-либо политиками, либо вынуждено руководствоваться политическими соображениями. И тут начинаются проблемы.

Прибывшая в Азербайджан делегация Конгресса США должна была следить за качеством выборов, однако проигнорировала многочисленные, казалось бы, вопиющие признаки нарушений и одобрила голосование. Конгрессмен Майкл Макмахон, демократ из Нью-Йорка, назвал их «честными, справедливыми и хорошо организованными». На участках не толпились люди, отметил он, а это признак слаженной работы избирательных комиссий[535]. Настоящая причина крылась, вероятно, в том, что выборы казались заранее предрешенными и люди не хотели тратить свое время.

Возникает соблазн списать комментарии конгрессмена Макмахона на наивность отдельного западного чиновника. Увы, его похвала была не единственной. Как Парламентская ассамблея Совета Европы, так и Европарламент тоже восхищались голосованием, которое было так откровенно сфальсифицировано. Их заявление гласило, что азербайджанский диктатор победил в честной борьбе: «В день голосования мы увидели свободный, справедливый и прозрачный электоральный процесс. <…> Из того, что мы наблюдали, избирательные процедуры накануне и в день голосования были проведены на профессиональном уровне и в мирной обстановке»[536]. Историческая легенда разыгрывалась как по нотам, словно бы сам Потемкин водил высокопоставленных гостей среди хлипких крашеных фасадов, а те хлопали в ладоши и хвалили таланты мастеров, избегая заглядывать внутрь.

Старания Алиева создать иллюзию солидных демократических выборов демонстрируют важный момент касательно пользы и издержек, которые получает текущий правитель, решая украсть выборы. Хочется думать, что перед ним лежит четкое «меню» с фиксированными ценами и понятными правилами: те, кто выбирает свободные и честные выборы, обретают легитимность, но рискуют проиграть, а те, кто идет на риск и фальсифицирует, практически гарантируют себе победу, однако подставляются под международную критику и рискуют потерять легитимность.

В реальности, однако, стоимость стратегий – не константа, а переменная. Если правительство способно спрятать свои электоральные махинации, фальсификации не будут стоить почти ничего. В случае Азербайджана применение цифровых технологий, чтобы создать прогрессивный имидж, подвело текущего президента, но показало, как лидеры могут попытаться и выставить даже самые грязные выборы так, чтобы те выглядели достойно и получили от международного сообщества «зачет».

Более того, это лишь одна тактика среди многих, доступных автократам. Вдобавок к внедрению передовых технологий (см. главу 4) и применению других незаметных махинаций, фальшивые демократы могут также постараться и добиться признания, выбрав правильную аудиторию. Вкладывая средства в лояльные режиму гражданские группы и отправляя на участки «правильных» наблюдателей, настроенных на одобрение результата, автократы могут создавать потемкинских наблюдателей, чтобы они следили за потемкинскими выборами. Иными словами, деспоты и фальшивые демократы выворачивают институт наблюдения себе на пользу – проправительственные наблюдатели всегда будут хвалить качество выборов, какими бы скверными они ни были[537].

Благодаря этому процессу лидеры могут удостовериться, что получат дружескую поддержку своих электоральных побед, которую впоследствии можно будет цитировать, торжественно вступая в должность. В лучшем случае положительные оценки от бутафорских экспертов помогут убедить общественность, что выборы были легитимными. В худшем – независимые наблюдатели оспорят радужные отчеты, но не смогут перекрыть их целиком, и в глазах электората обе точки зрения будут иметь равное право на существование, то есть липовые эксперты смягчат удар от критики из независимых источников. В мире политического театра это равноценно подсадному зрителю, который помогает фокуснику завоевать доверие публики к своим трюкам.

Внедрение всех перечисленных стратегий одновременно позволяет лидерам задрапировать неприглядный фундамент, на котором зиждется их власть. В свою очередь, это снижает стоимость фальсификаций и улучшает репутацию текущего лидера сразу с двух сторон. На международной арене режим может ссылаться на позитивные отчеты экспертов, чтобы обеспечить себе доступ в клуб респектабельных цивилизованных стран, что позволяет присоединяться к потокам финансовой помощи и прямым инвестициям из-за рубежа. А внутри страны высокие оценки экспертов можно использовать как элемент пиар-кампании для повышения рейтинга. Кроме того, «предательство» со стороны международных наблюдателей и их неспособность отстоять демократический процесс может деморализовать оппозицию – протестно настроенные граждане поймут, что перспективы перемен весьма призрачны.

Впрочем, не все главы государств утруждают себя спектаклями. Например, лидер Северной Кореи Ким Чен Ын или президент России Владимир Путин не особенно переживают о том, одобрит ли Запад их показушные выборы. Они без стеснения переизбираются и почивают на лаврах своих оглушительных побед.

Однако большинство лидеров все-таки пытаются сыграть в легитимность, потому что, как мы увидим в заключении, она повышает шансы режима на выживание. Но перед фальшивыми демократами стоит одна проблема: потемкинские выборы не даются всем одинаково легко. Хотя любое правительство может попытаться прикрыть свои темные дела поверхностным реформаторством, получение международной поддержки во многом зависит от того, удастся ли предложить иностранным державам привлекательный стимул, чтобы они не слишком приглядывались к гниющим конструкциям за разукрашенным фасадом. Как фокусник, выполняющий трюк, потемкинские выборы производят наибольшее впечатление, если вы изначально готовы обманываться.

За последние 30 лет целый ряд западных правительств вложил существенное время и деньги в продвижение демократических институтов за границей. Количество ресурсов, потраченных в этом направлении ведущим американским бюро – Агентством по международному развитию (USAID), – выросло с $103 млн в 1990 году до $1 млрд в 2005-м. Хотя существенную часть этих денег потратили на Афганистан и Ирак, инвестиции USAID отражают более широкую тенденцию: в 2007 году «страны, входящие в Евросоюз, суммарно потратили около 2,5 млрд евро на поддержку демократии»[538]. В рамках этой впечатляющей кампании большое число умных и увлеченных активистов развернули огромный спектр проектов, направленных на улучшение работы демократических институтов – начиная от укрепления гражданских объединений и заканчивая борьбой со скупкой голосов и отстаиванием независимости избирательных комиссий.

В то же время есть случаи, когда демократия была очевидно принесена в жертву во имя иной, более веской причины. Самый очевидный мотив для мировых держав одобрять мутные выборы – это сохранение хороших отношений с правительством, чтобы получить доступ к ресурсам и преследовать свои геостратегические цели[539]. В этом отношении ресурсные богатства и расположение государства играют важную роль в вопросе того, можно ли уменьшить цену фальсификаций. Важность этих факторов становится понятной, если ненадолго вернуться к нашему примеру с Азербайджаном. В 2013 году западные наблюдатели поддержали коррумпированные выборы не просто потому, что были слепы к совершенным нарушениям, – они специально не открывали глаза. Почему? Ответ кроется в геополитике.

Азербайджан расположен в Каспийском регионе, богатом энергоносителями. Следовательно, это ключ к будущим европейским поставкам нефти и газа, что делает его стратегически важным и для США, ведь страна выступает противовесом для растущей зависимости Европы от российских энергоресурсов. От Джорджа Буша до Барака Обамы американская внешняя политика активно вкладывалась в Каспийский бассейн, рассматривая это как возможность уменьшить российские рычаги влияния на Европу[540]. Более того, Азербайджан развивает проект Южного газового коридора – трубопровода, соединяющего газовое месторождение Шах-Дениз (в котором находится 1,5–3 млрд баррелей природного газа) и Италию[541]. Короче говоря, Азербайджан получил карт-бланш, потому что западные страны поставили в приоритет свои стратегические отношения с режимом, а не приверженность демократическим принципам.

Это очевидно из того факта, что, несмотря на публичные заявления наблюдателей, имелось более чем достаточно доказательств электоральных злоупотреблений, чтобы объявить выборы профанацией – если бы международное сообщество того захотело. Наблюдатели из ОБСЕ (Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе) зафиксировали серьезные нарушения на целых 58 % избирательных участков из числа посещенных[542]. Другими словами, более чем в половине случаев они своими глазами видели ту или иную форму фальсификаций. И несмотря на это, другие группы и крупные международные игроки приняли решения подчеркивать положительные стороны, а негативные не трогать.

Конечно, стратегические запасы нефти и газа – не единственный фактор, который может заставить международное сообщество придержать критику. Некоторые выборы получают одобрение западных правительств, потому что проходят в странах, важных для их стратегической безопасности – например, в странах-союзниках по борьбе с терроризмом. Пакистан после теракта 11 сентября 2001 года стал ярким примером такой стратегии, но иногда подобная логика распространяется даже на такие страны, как Уганда[543]. В других случаях незаслуженные похвалы за шарлатанские выборы получают ключевые торговые партнеры. И конечно, ряд стран, таких как Саудовская Аравия, даже не утруждается проводить выборы, но все же остается в привилегированном положении для Запада – из-за комбинации экономических и военных интересов.

Таким образом, лидеры, чьи страны защищены от международного давления по причине экономических и политических связей с западными державами или из-за своих ресурсов и расположения[544], при организации потемкинских выборов рискуют меньше всего. Но здесь снова важно отметить, что международное влияние – это не просто перманентный фактор, который автократу остается принять как данность. Напротив, он может формировать и взращивать такую ситуацию. С одной стороны, трезвый экономический менеджмент для роста ВВП, обеспечение людей рабочими местами и сокращение зависимости от западной помощи могут лишить иностранные правительства рычагов власти, с помощью которых можно было бы продвигать демократию. С другой стороны, лидеры могут исхитриться и сделать себя незаменимыми, сознательно играя центральную роль в удовлетворении амбиций стран-партнеров. Они могут это делать, превратившись во внешнеполитических хамелеонов, меняя цвет в зависимости от конкретного заграничного спонсора[545].

В этом отношении хитроумные автократы даже в более бедных странах без обширных связей могут снизить цену фальсификаций и укрепить свою позицию, чтобы выстоять против международного давления, облегчить проведение махинаций и сохранить власть.

Защищая непростительное

Когда в игру вступают геополитические факторы, сфабрикованные выборы могут пройти международный контроль в двух случаях. Во-первых, сами наблюдатели могут смотреть на сомнительные и жульнические схемы, как было в случае с несколькими наблюдательскими группами на азербайджанских выборах 2013 года. Во-вторых, даже когда наблюдатели делают свою работу добросовестно и сообщают режиму, что фальсификации – это нехорошо, западные правительства могут заглушить эту критику, публично признав результат несмотря ни на что – исключительно ради долгосрочного дипломатического сотрудничества.

Действительно, одна из проблем, с которыми сталкиваются международные наблюдатели, – это тот факт, что, даже выполняя свою работу качественно и фиксируя все нарушения, они могут потерять возможность обозначить личную позицию из-за позиции своего правительства, которое работает на родине и имеет собственные виды на будущие контакты. Чтобы увидеть это, вернемся к конституционному референдуму в Турции в 2017 году. Сразу на нескольких ключевых фронтах оказалось достаточно доказательств, чтобы объявить референдум недействительным. Западные наблюдатели осуждали организацию голосования, не стесняясь в выражениях. Совет Европы предположил, что до 2,5 млн бюллетеней имело сомнительное происхождение, что примерно вдвое превысило разрыв между ответами «да» и «нет»[546]. Наблюдатели из ОБСЕ также критиковали выборы, отметив, что использовать бюллетени без штампа комиссии противозаконно и что оппозиция была лишена возможности конкурировать на равных[547]. Короче говоря, фальсификации были хорошо задокументированы западными наблюдателями, а выводы напрашивались сами собой. Институт наблюдения на выборах работал как часы.

Но в итоге оказалось, что это не имеет большого значения. Спустя несколько часов после объявления итогов – поправки были приняты с минимальным перевесом – президент Дональд Трамп уже поздравлял Эрдогана по телефону с победой[548]. Не было никаких упоминаний о нарушениях или об антидемократической сути самого референдума. Вместо этого прозвучала непринужденная похвала от самого влиятельного человека на Западе, и этот звонок мгновенно перечеркнул всю критику со стороны наблюдателей. В конце концов, почему бы Эрдогана заботил отчет ОБСЕ, если его референдум целиком поддержал президент Соединенных Штатов и подтвердил его легитимность? Конечно, в отличие от Турции, которая располагает большими запасами природных ресурсов и находится на пересечении восточных и западных путей, многие страны мира не имеют стратегически важного для Запада местоположения. И все же даже в этих странах порой фальшивые демократы добиваются союза с критически важными западными партнерами ради того, чтобы снизить внешнее давление в сторону демократизации.

Президент Уганды Йовери Мусевени – как раз пример воплощения такой стратегии из прошлого. В 1990-х годах, когда над ним нависла необходимость внедрить многопартийную систему под давлением внутренних и международных сил, Мусевени наладил сотрудничество с западными программами развития, такими как британское Министерство международного развития. Предоставляя подобным программам «испытательный полигон», на котором их можно было эффективно развернуть, правительство Мусевени генерировало долгожданные истории успеха, которыми эти органы могли оправдать свои бюджеты. В свою очередь, это привязало к Мусевени целый ряд влиятельных организаций по развитию, которые теперь тоже были заинтересованы в том, чтобы режим оставался у власти.

В 2000-х годах, когда эффект этой стратегии начал вымываться, президент снова поменял политическую ориентацию и стал позиционировать себя крупнейшим американским союзником в войне с терроризмом. Примечательно, что, предоставив большинство военных сил для Миссии Африканского союза в Сомали, Мусевени обеспечил себе главный рычаг – теперь от него зависело, увенчаются ли успехом международные усилия по борьбе с радикальной исламистской группировкой «Аш-Шабаб»[549]. Отчасти благодаря этому западная критика низкокачественных выборов, которые проводил режим, была заглушена.

Это отлично иллюстрируется угандийскими выборами 2016 года. В данный момент Уганду относят к «несвободным» странам в рейтинге Freedom House по причине того, что правительство Мусевени оказывает многостороннее давление на оппозицию (см. главу 2)[550]. На последние выборы Евросоюз прислал наблюдателей, которых рассредоточили на небольшой выборке участков по всей стране. Они наблюдали явные признаки фальсификаций. Бюллетени прибыли с запозданием, однако лишь в протестно настроенных регионах правящий режим многократно арестовывал оппозиционного кандидата Киззу Бесиги[551]. И, чтобы ни у кого из наблюдателей точно не сложилось впечатления свободных и прозрачных выборов, глава угандийской, теоретически беспартийной, избирательной комиссии публично заявил, что из оппозиционного кандидата «не получится нормального президента»[552].

Не полегчало и после завершения голосования. Руководительница правящей партии Джастина Лумумба предупредила граждан: «Государство убьет ваших детей» (если они выйдут на улицы протестовать против результатов)[553]. Трудно представить, как кто-либо в здравом уме и твердой памяти мог назвать эти выборы свободными и честными[554].

Свидетельства нарушений стали появляться еще по ходу голосования. Как мы видели в прошлой главе, Мусевени пользовался в своих «оплотах» безоговорочной поддержкой и получал неправдоподобно высокую явку и результат благодаря вбросам. Как обычно, наблюдательская миссия от Евросоюза провела тщательную работу по фиксации всех этих проблем. Однако наблюдателям нельзя было вмешиваться напрямую – они могли лишь задокументировать происходящее и ссылаться на эти свидетельства впоследствии. Таким образом, предотвращение фальсификаций находилось за рамками полномочий наблюдателя[555].

В то же время стремление не разрушать отношения с угандийским правительством привело к тому, что команда из Евросоюза решила придержать коней и занять мягкую позицию в публичных комментариях. Когда журналисты спросили, было ли голосование свободным и честным, команда ушла от ответа и попросила аудиторию прочитать отчет и «сделать собственные выводы»[556]. Хотя наблюдатели больше не пользовались термином «свободные и честные», предпочитая говорить, что выборы были «заслуживающими доверия» – менее противоречивое и более практичное определение, – настоящий ответ заключался в том, что прошедшее голосование не соответствовало никаким стандартам. Тем не менее Евросоюз решил не задевать ничьих чувств и оставил всю критику в длинном отчете, полном технических деталей, который мало кто прочитает.

Талант президента Мусевени оборачивать события себе на пользу служит важным уроком – из фальшивых демократов получаются истинные хамелеоны, подстраивающиеся под стратегические ожидания Запада и получающие одобрение даже после скверных выборов. В самом деле, в крайних случаях, очень редких, но все-таки требующих внимания, недобросовестные наблюдатели идут еще дальше, прямо вмешиваясь в процесс ради политической выгоды. Например, в 2010 году на президентских выборах на Гаити наблюдатели от Организации американских государств (ОАГ) – регионального объединения, которое представляет 35 стран Северной и Южной Америки со штаб-квартирой в Вашингтоне, – получили задание проследить за первым туром голосования, после которого два наиболее популярных кандидата уходили во второй тур. Выборы были чрезвычайно конкурентными: согласно исходному подсчету, между вторым и третьим местом был разрыв всего лишь в 0,7 %, и он вызывал сомнения из-за широких нарушений. ОАГ пошла на беспрецедентные меры и создала «Миссию по экспертной верификации»[557]. Этот орган совершил нечто невероятное: он прямо указал на необходимость перемены результатов и предложил поменять местами кандидатов со второго и третьего места. Таким образом, во второй тур попадал другой кандидат.

Несколько анализов, проведенных Центром экономических и политических исследований (CEPR), выяснили, что решение диктовалось политическими соображениями, а не статистической логикой или количественными данными. Что еще хуже, собственный анализ Центра на основе доступной статистической информации показал, что Миссия по экспертной верификации пришла к ошибочному выводу. Этот результат помог предотвратить применение рекомендаций ОАГ, и кандидатов не стали менять местами, но вся история показывает, до какой степени наблюдатели могут подвергаться геополитическим мотивациям[558].

Появление института наблюдения

Критику международных наблюдателей не стоит воспринимать как приговор всему институту наблюдения на выборах. Без сомнений, мир был бы менее демократическим, если бы не их работа. Они часто вскрывают факты фальсификаций. Так, например, команда наблюдателей от Евросоюза поставила под сомнение выборы в Кении в 2007 году[559]. Однако необходимо приложить больше усилий, чтобы вывести наблюдателей из сферы влияния политиков и дать им возможность лучше распознавать нарушения. Разумеется, хотя международное наблюдение существует уже много лет, за последние два десятилетия произошло совсем немного улучшений в принципах работы. Это представляет особую проблему в свете непрерывного совершенствования и усложнения техник фальсификации.

Наблюдение на выборах впервые появилось на мировой арене в 1857 году, когда европейские державы отправили экспертов, чтобы присутствовать на референдуме по объединению Молдавии и Валахии в Румынию[560]. В дальнейшем практику забросили до 1962 года, когда Коста-Рика пригласила Организацию американских государств на свои выборы. И все же до 1980-х годов наблюдатели в какой-либо форме были на менее чем 10 % выборов[561]. В редких случаях присутствуя на выборах в период холодной войны, они зачастую выполняли функцию легитимизации американским правительством выборов в дружественной стране. Но все изменилось, когда холодная война закончилась.

Между 1985 и 1995 годами мир увидел всплеск наблюдения на выборах. Количество голосований, подвергавшихся международному мониторингу, выросло с 10 % до более 50 %. К 2006 году 80 % всех выборов проходило в присутствии международных команд, стремящихся выявить и обнародовать махинации (см. Приложение 4)[562]. Сегодня на большинстве важных голосований национального уровня присутствует как минимум одна международная экспертная группа, а часто несколько групп работают параллельно. Такие изменения произошли частично из-за того, что политологи называют «распространением международной нормы», или, проще говоря, из-за понимания того, что правительства должны проводить нормальные выборы, если хотят, чтобы их легитимность признавали. Когда деспоты отказываются допускать наблюдателей на избирательные участки, у оппозиции появляется свежий повод обвинить власти в заведомых фальсификациях. В результате у диктатора появляется мотивация сфальсифицировать выборы так, чтобы международное сообщество все же одобрило голосование. Во многих отношениях это стало Святым Граалем для лидеров фальшивых демократий: «зачет» от международных экспертов подрывает критику от внутренних наблюдательских групп и дает уверенность, что споры вокруг честности выборов не отрежут страну от международной финансовой помощи.

Лучшие наблюдательские организации, такие как Центр Картера, эксперты Евросоюза и ОБСЕ, к их чести, стараются освоить новые практики для обнаружения фальсификаций. Вместо того чтобы направлять наблюдателей в страну за несколько дней до дня голосования, сегодня стало общепринятой практикой разворачивать по всей стране долгосрочное наблюдение, охватывающее несколько месяцев до дня голосования[563]. Это ключевое улучшение, поскольку оно как минимум усложняет фальсификации на этапе предвыборной кампании, а порой может и предотвращать их – например, в случае манипуляций общественным мнением в СМИ или препятствий для регистрации избирателей. Кроме того, различные миссии все чаще стараются координировать усилия, как в географическом распределении, так и в сборе данных. Это важно, поскольку не имеет смысла направлять всех наблюдателей в одни и те же места. А объединяя собранные свидетельства, разные команды могут сложить более полную картину того, как разворачивался весь процесс. Но, несмотря на эти усилия, остается много проблем.

Эффективному сотрудничеству мешает тот факт, что разные миссии оценивают выборы по различным стандартам и в разной степени готовы высказывать критику. Как заключила политолог Джудит Келли, когда команды наблюдателей приходят к единому мнению, «их консенсус может увеличить их авторитет по отдельности, а также легитимность всех международных норм, на которые они опираются». Однако в то же время «различные предубеждения, различия в возможностях и стандартах организаций порой приводят к открытым противоречиям между отчетами и работают в противоположных направлениях»[564]. К примеру, в Африке есть Миссии Африканского союза, которые известны тем, что завышают свою оценку выборов – во многом потому, что не хотят создавать прецедент, который может срикошетить против их собственной страны на будущих выборах[565]. У региональных наблюдательских организаций возникает эта серьезная проблема, поскольку обычно туда входят представители как минимум нескольких недемократических государств. В результате вся миссия пробуксовывает.

Даже когда организации независимы и настроены наблюдать добросовестно, у них часто недостаточно ресурсов, чтобы работать эффективно. Многие настолько малочисленны (обычно от 25 до 150 сотрудников), что могут рассчитывать на покрытие лишь крошечного процента избирательных участков. Эта проблема в дальнейшем усугубляется тем, что деятельность международных экспертных групп, как правило, строго регулируется. Они не могут отправлять свой персонал в зоны конфликта и горячие точки – а именно там характерны широкие электоральные нарушения[566]. Таким образом, в отсутствие свидетельств фальсификации остаются незамеченными.

Избегая разоблачений

Наблюдатели часто вынуждены бороться с изворотливыми правящими партиями, умело скрывающими свои деяния. К сожалению, незначительный размер наблюдательских групп и то, что они продолжают следовать практике, когда команда направляется на один участок на целый день, делает такие миссии предсказуемыми, а значит, наблюдателей очень легко обвести вокруг пальца. Обычно за день до выборов становится известно, за какими районами будут наблюдать, и, соответственно, те, кто намерен организовать фальсификации, просто переносят свои темные делишки на другие участки. В итоге появляется все больше доказательств, что наблюдатели не предотвращают, а лишь смещают фальсификации. Это похоже на борьбу Геркулеса с многоголовой гидрой: на одном участке фальсификаторы успокаиваются, но это лишь повышает риск, что они начнут действовать на другом. В конечном счете все равно получается нужный властям результат[567].

Диктаторам помогает в их деятельности и то, что, даже когда геополитические соображения не играют роли, планка качества выборов зачастую расположена весьма низко, а наблюдатели одобряют такие голосования, которые никогда не одобрили бы в собственной стране. В неофициальных беседах с Брайаном международные наблюдатели признавались, что в менее стабильных странах зачастую одобряют любые выборы, если государство не разворачивает на них открытую резню. Так происходит, когда критика со стороны наблюдателей способна дестабилизировать обстановку в стране. Риск, что выявление фальсификаций станет триггером для силовых конфликтов со всеми вытекающими негативными политическими и экономическими последствиями для обычных граждан, часто настолько велик, что даже убежденные демократы дважды подумают, прежде чем поднять шум об электоральных нарушениях. Разумеется, все будет зафиксировано в техническом отчете, но он не вызовет серьезных последствий. Стоит подчеркнуть, что эта опасность – не плод фантазии невротичных иностранцев, которые переоценивают свою значимость. Недавние исследования показали, что наблюдательские заявления действительно в раде случаев провоцируют насилие в стране, где выявлены фальсификации[568].

Вдобавок к политическим рискам, решения наблюдателей также обусловлены их убеждениями насчет того, какой линии лучше придерживаться, чтобы достигнуть прогресса. Например, в Уганде военная поддержка от Мусевени была не единственной причиной, по которой наблюдатели оставили свое мнение при себе: у них также был мотив ставить реалистичные цели. Заявление, что выборы прошли в нарушение международных стандартов, имело бы ряд важных последствий. С одной стороны, это придало бы сил оппозиции и его лидеру Бесиги, что потенциально могло бы привести к эскалации политического конфликта. В этом регионе еще были свежи воспоминания о геноциде 1994 года в Руанде и электоральном кризисе 2007 года в Кении (глава 3), и наблюдатели по понятным причинам беспокоились о возможной дестабилизации. С другой стороны, оспаривание результатов голосования легко могло привести к тому, что Мусевени выгнал бы из страны благотворительные миссии и не допустил наблюдателей на будущих выборах – обе перспективы ставили под угрозу поступательное развитие демократии в стране. Преуменьшая нарушения, совершенные властями на выборах, наблюдатели от Евросоюза обеспечивали себе дальнейшее сотрудничество с правящей партией Уганды. Но они достигли этого ценой одобрения дефектных выборов. Отсутствие политических реформ в Уганде за последнее десятилетие позволяет предположить, что, сотрудничая с режимом Мусевени «в бархатных перчатках», Запад по-прежнему не влияет на электоральную сферу.

В других случаях цепочка рассуждений несколько примитивнее. Как выразился эксперт по международной поддержке демократии и внешней политики США Томас Карозерс в конце 1990-х годов, многие наблюдательские миссии, работающие в странах с крайне низким уровнем жизни и зачаточным развитием демократии, просто думают: «Ну а чего тут еще ожидать?»[569] Этот образ мышления понемногу уходит в прошлое, но все же остается большой проблемой – особенно в африканских странах, где наблюдатели зачастую полагают, что было бы несправедливо подходить с одинаковой меркой к Германии и Габону. В результате часть применяемых стандартов оказывается ниже, чем в других регионах: выборам необязательно быть по-настоящему хорошими – достаточно, чтобы их качество было приемлемым и наблюдательская группа могла бы отправиться в следующую страну. Во многих случаях приемлемым уровнем считается улучшение относительно прошлого голосования – даже если качество осталось низким.

Когда этот фактор пересекается с опасениями не спровоцировать политическую дестабилизацию, такой образ мыслей приводит международных экспертов к повышенной терпимости на выборах, проходящих в Африке, по сравнению с другими частями света. Сравнивая все выборы, на которых присутствовали западные наблюдатели между 1989 и 2012 годами, выборы в африканских странах на 4 % реже получали оценку «сфальсифицированные» – несмотря на то, что в среднем голосования там проходят на самом низком уровне в мире. Это принцип «Ну а чего тут еще ожидать?» в действии. Побочным результатом такого подхода является так называемое проклятие низких ожиданий. Фальсифицируя выборы и уходя от ответственности за это, фальшивые демократы теряют любой стимул к избирательным реформам. В конце концов, если в прошлый раз прокатило, зачем что-то менять в следующий? С этой точки зрения, готовность некоторых наблюдателей закрывать глаза на нарушения, особенно в бедных и нестабильных странах, фактически мотивирует автократов так поступать. Это крайне опасная ситуация для развития демократии.

Те, кто фальсифицируют выборы, понимают игру и активно стремятся убедить наблюдателей, что нечестные выборы на самом деле чисты. Посмотрим, к примеру, на Беларусь, о которой часто говорят как о «последней в Европе диктатуре». Когда в 2015 году Брайан поехал в Минск, бывшие высокопоставленные чиновники рассказали ему, что авторитарный лидер Александр Лукашенко, который, как мы писали в главе 5, публично признался в фальсификациях, будет манипулировать выборами с учетом наблюдателей. Как мы уже видели, он хотел убедиться, что итоговый отрыв будет достаточно большим, чтобы деморализовать оппозицию, но достаточно низким, чтобы не вызывать подозрений. Следовательно, Лукашенко дает всем инструкцию, какой процент он хочет. Скажем, 76 %. Но дальше его помощники опасаются попасть в немилость, если кто-то подведет. Поэтому региональным чиновникам они говорят – на всякий случай сделать 79 %. В свою очередь, те ставят задачу сотрудникам на местах – уже 83 %. И, когда все складывается удачно, Лукашенко получает итог 83 %[570].

Как во многих других случаях, обсуждаемых здесь, Лукашенко успешно проводил потемкинские выборы отчасти потому, что фальсифицировал с умом, а отчасти – потому, что свою роль сыграли и другие факторы. Один высокопоставленный западный дипломат в Беларуси объяснил так: «Власти позволили нам “наблюдать” за подсчетом голосов с расстояния 50 метров, а наш обзор закрывала кучка провластных громил. То есть, все, что мы видели, это их задницы с 50 метров. Естественно, было невозможно разглядеть, правильно ли ведется подсчет». Но, по его словам, «Беларусь – не Украина, и мы не могли допустить, чтобы она стала Украиной». Иначе говоря, пусть наблюдатели не имели свидетельств фальсификаций, но они знали, что происходит много подозрительного, и решили отказаться от дальнейшего расследования, чтобы не ввергать страну в пучину дестабилизирующего демократического перехода.

Нашествие «зомби-наблюдателей»

Очевидно, что нынешняя система международного наблюдения оставляет желать лучшего. К сожалению, в некоторых отношениях ситуация стала сложнее по мере того, как фальшивые демократии вырабатывали новые способы всех обмануть. Одна из самых изобретательных стратегий – это создание «зомби-наблюдателей», чья единственная задача – одобрять сфальсифицированные выборы[571]. Идея проста: если за выборами наблюдает лишь горстка западных наблюдателей (от Евросоюза, из Центра Картера и т. д.), то, скорее всего, они единодушно выскажутся в негативном ключе. Но если разбавить их голоса другими наблюдателями, которые вынесут противоположный вердикт, власти смогут развести руками и сказать, что наличие фальсификаций – спорный вопрос.

Таким образом, у нас на глазах появились альтернативные, послушные наблюдатели, посаженные правительством на избирательные участки, как растения в горшок. Их единственная функция – создавать легитимность недемократическим выборам, выступая в пику западным отчетам. Как сказал политолог Александр Кули, «зомби-наблюдатели пытаются выглядеть как демократические эксперты, но служат целям автократа, притворяясь, что очевидно порочные выборы заслуживают высокой оценки»[572].

Эти группы обладают витиеватыми названиями: Межведомственная рабочая группа по международному сотрудничеству и общественной дипломатии при Общественной палате РФ, Наблюдательская миссия Содружества независимых государств (НМ – СНГ). Они, к слову, обеими руками поддержали сфальсифицированные выборы 2013 года в Азербайджане. Эти группы особенно эффективны: они часто опираются на различные авторитарные режимы, которые оказывают им покровительство, поскольку знают, что если они помогут коллегам-автократам повысить их собственную легитимность внутри страны и за рубежом, то на следующих выборах уже у себя пожнут плоды в виде ответной поддержки «зомби-наблюдателей».

Более того, некоторые западные СМИ, которые не видят разницы между ОБСЕ и НМ – СНГ, могут просто цитировать их как равнозначных экспертов: мол, некоторые международные наблюдатели поддержали выборы, а другие выступили с критикой. Когда так происходит, общий дискурс смещается в сторону того, что избирательный процесс проходил неоднозначно, даже если в реальности он был бессовестно сфальсифицирован. И здесь мы опять видим повторение потемкинского принципа: неважно, было ли голосование демократическим, главное – раскрасить его фасад так, чтобы издалека он напоминал демократию[573].

В других ситуациях феномен «зомби-наблюдателей» даже не требует презентабельных аббревиатур. Например, иностранные правительства стараются втереться в доверие к перспективным торговым или военным партнерам, одобряя очевидно мошеннические выборы в их стране. Так, на выборах 2013 года в Камбодже было более чем достаточно доказательств фальсификаций. Оппозиционного лидера сняли с гонки, а оппонентов правительства очерняли в СМИ. Вдобавок наблюдались серьезные нарушения при регистрации избирателей в протестно настроенных областях.

Эти проблемы были настолько очевидны, что Евросоюз совершенно справедливо отказался признавать происходящий процесс и не направил туда наблюдательскую миссию. Зато это сделали Венгрия и Китай по приглашению камбоджийского правительства. Китай, будучи однопартийной страной, где вообще не проводятся выборы национального уровня, заключил, что голосование в Камбодже «прошло в конкурентной, свободной, справедливой и прозрачной обстановке». Венгерская делегация, прибывшая всего за день до выборов, постановила, что «проведение выборов в Национальную ассамблею было свободным, честным, приемлемым и прозрачным. <…> Это была победа демократии»[574]. Такие заявления звучали абсурдно, учитывая море зафиксированных нарушений, свидетельствующих о систематическом характере фальсификаций. Но камбоджийскому правительству поддержка пришлась очень кстати, поскольку позволила разбавить международную критику позитивными отчетами – пусть неубедительными, зато широко растиражированными в национальных СМИ. Принцип «разделяй и властвуй» помогает фальшивым демократам бороться не только с избирателями (см. главу 3), но и с наблюдателями.

Укреплять демократию, следя за ее стражами

К сожалению, подрыв института наблюдения лишь усилился после избрания президента Дональда Трампа в США. Он не только позвонил турецкому автократу Эрдогану с поздравлениями, но и в целом дал понять, что не будет прикладывать усилий для продвижения демократических принципов в других странах. Ярче всего это проявилось в первой же зарубежной поездке Трампа, которая началась впервые в современной американской истории с визита не к какому-нибудь демократическому союзнику, а в Королевство Саудовская Аравия.

Такой выбор маршрута едва ли назовешь демонстрацией приверженности мировой демократии. Более того, Трамп запретил американским СМИ освещать ряд мероприятий, а потом принял участие в танце мечей – и это в стране, где отсутствует свободная пресса, а правящий режим обезглавливает несогласных этими самыми мечами. При этом в отличие от предыдущих американских президентов (которые, разумеется, тоже дружили с кровавым саудовским режимом), не было никакого давления в сторону того, чтобы Саудовская Аравия проводила выборы или выправляла катастрофическую ситуацию с правами человека[575]. Через несколько месяцев Трамп прибыл в Варшаву, чтобы выступить с большой речью о «судьбе Запада». Он поставил Польшу на пьедестал как ролевую модель для остальных, несмотря на то что нелиберальная популистская партия власти уже много лет дрейфовала от демократии в сторону авторитаризма[576]. В своей речи, говоря о выживании Запада, Трамп даже не упомянул слово «демократия». Это был четкий сигнал: администрация Трампа под лозунгом «Америка прежде всего» не беспокоилась о демократии, ее отсутствие в других странах президента не волновало.

Безразличие Трампа к демократии за рубежом стало серьезным поворотом во внешней политике США, поскольку американское правительство до этого, пусть и непоследовательно, но ставило в приоритет поддержку института наблюдения. В разные периоды оно реагировало на фальсификации в других странах, перекрывая иностранную финансовую помощь, ставя режимы в международную изоляцию, накладывая санкции на верхушку правящих партий. Эти последствия – серьезный сдерживающий фактор для политиков, которые собираются сфальсифицировать выборы, но опасаются, что лавина западной критики погребет под собой торговые соглашения и международное влияние. Но все чаще становится понятно, что теперь функцию сдерживания придется брать на себя Европе. Сейчас этот геополитический сдвиг не пройдет гладко, поскольку Европе во многих сферах не хватает экономических рычагов, которые есть у США, а кроме того, сам Евросоюз проходит через турбулентный период внутренних проблем. Трудно ожидать, что Европа сможет собраться с силами и сыграть более существенную роль в таких регионах, как Мозамбик и Мьянма.

Помимо всего прочего, пока США под началом Трампа[577] отворачиваются от продвижения демократии за границей, а Европа концентрируется на внутренних проблемах, все большую роль в глобальной политике начинает играть Китай – его влияние сегодня гораздо заметнее, чем в прошлом. С учетом того что он активно стремится подавить любые движения за демократические реформы внутри страны, неудивительно, что и за рубежом его политика не направлена на поддержку демократии. Как мы подробно обсудим в заключении, это сочетание факторов означает, что на данный момент стало меньше мировых держав, готовых выделять время, политический капитал и деньги на настоящие инициативы демократических реформ. С другой стороны, гораздо больше государств сегодня склонно саботировать наблюдение на выборах и продемократическую повестку[578].

Однако это еще не конец света. У наблюдателей есть способы отбраковывать негодные выборы – и порой они применяют их. На выборах 2016 года в Гамбии, например, присутствие Миссии Африканского союза помогло не допустить, чтобы текущий лидер Яйя Джамме отказался от своего первоначального обещания признать результаты выборов[579]. В тот момент Джамме был вынужден покинуть пост под международным давлением, а также под угрозой применения силы со стороны региональных объединений, которые поддержали выводы избирательной комиссии и международных наблюдателей, присланных для контроля процесса[580]. Однако даже эта история демонстрирует, насколько много значит геополитика: Гамбия, будучи совсем небольшой страной, в целом не представляет интереса для международных игроков. Трудно представить нечто подобное в Нигерии, Иране или Таиланде, где почти наверняка возьмут верх геостратегические соображения.

В этом отношении важно взглянуть на то, какие типы организаций могли бы успешнее избегать вмешательства политики. В 2013 году Брайан был наблюдателем на выборах в Мадагаскаре. Он работал там от Центра Картера, а у этой организации имелось ключевое преимущество перед прочими: над ней не висел риск лишиться государственного финансирования. Это позволяло ей выносить вердикт, основываясь на качестве голосования. В создании наблюдательских групп с независимым финансированием есть огромный плюс – они не аффилированы с каким-либо конкретным правительством, а это означает, что мировые державы не могут через них легитимизировать выборы скверного качества. В этой сфере новая независимая международная организация, финансируемая другими организациями либо странами по желанию, могла бы сделать решающий вклад в максимальное, насколько возможно, разделение политики и наблюдательских отчетов[581].

Проблема здесь не столько в технической реализации, сколько в политической воле: редко какое правительство согласится поддерживать процесс, который не может политически контролировать, не говоря о том, что немногие автократы пригласят в страну независимую группу экспертов. С учетом вышесказанного задача защищать выборы по всему миру все больше ложится на плечи наблюдателей внутри страны. Хотя ряд стран учредили организации зомби-наблюдателей, как мы описали выше, во многих регионах внутренние наблюдательские группы проводят невероятную работу в крайне враждебной обстановке. Эти группы часто зависят от западного финансирования, но, когда их координируют независимые гражданские объединения, они зачастую дают более точную и бескомпромиссную оценку, чем их международные коллеги.

Действительно, недавнее исследование, сравнившее отчеты внутренних и международных экспертных групп в шести государствах Африки южнее Сахары, включая Уганду, обнаружило, что в среднем местные наблюдатели высказывали больше критики[582]. В свете этого было бы замечательно, если отчеты международных миссий отражали их замечания – это усилило бы голоса гражданских активистов во многих странах.

По мере того как эстафета наблюдения переходит от западных правительств к местным гражданским сообществам стран, где проводятся выборы, международным группам приходится совершенствовать фокус своей работы. Одно из решений, которое, скорее всего, принесет много пользы, – посвятить больше времени и ресурсов поддержке и сотрудничеству с местными наблюдателями, чтобы выработать более эффективные стратегии борьбы с фальсификациями. Обладая большим покрытием и гражданским вовлечением в избирательный процесс, наблюдатели могли бы постараться выстроить более широкий общественный консенсус о том, на каком уровне должны проводиться выборы в принципе, – установить минимальную планку стандартов, которую согласятся поддерживать все партии. Например, формирование межпартийных комитетов для того, чтобы обсудить и прийти к согласию по минимально необходимым реформам, было критически важным, чтобы оппозиция начала доверять электоральному процессу в Гане, что за несколько лет привело к поэтапным улучшениям в стране[583].

Подобные комитеты наиболее эффективны, когда координируются местными лидерами, но если им начинают помогать международные спонсоры, их деятельность становится еще продуктивнее. Хотя у них получаются зачастую скромные соглашения и никогда не исчезает угроза того, что текущее правительство в последний момент пойдет на попятную, они помогают сформировать набор стандартов, по которым общество оценивает деятельность своих лидеров. Это, в свою очередь, укрепляет позиции местных и международных наблюдателей. И поскольку в цифровую эру блокировать информацию все сложнее, деспотические режимы можно было бы привлекать к ответу за фальсификации, выявленные в экспертных отчетах. Даже если западные правительства в эпоху Трампа обращают меньше внимания на то, чем занимаются наблюдатели.

Однако, даже если факел будет передан, а местные наблюдательские группы получат второе дыхание, многие из описанных в этой главе препятствий останутся у них на пути. Местных экспертов может склонить к сотрудничеству правительство. Их можно обмануть. В то же время никуда не денется проблема с «зомби-наблюдателями» и западными миссиями, одобряющими очевидно сфальсифицированный результат в странах геополитической важности. В заключении мы детально обсудим, что для фиксации нарушений и грамотной критики сфальсифицированных выборов нужны многосторонние и систематические усилия.

За последние годы лишь одно из пяти голосований получало от западных наблюдателей отрицательную оценку, несмотря на то что в большинстве регионов качество выборов на низком уровне, а в целом по миру наблюдается эрозия демократических институтов[584]. Что касается Ближнего Востока, то наблюдатели и вовсе присутствовали лишь на одном из трех голосований – либо по причине недопуска в страну, либо потому, что ни одна уважающая себя наблюдательская миссия не тратила силы на заведомо неконкурентные и мошеннические выборы. Короче говоря, наблюдателям не везде рады, а если их пускают на выборы, то не дают нормально работать, часто игнорируют зафиксированные ими нарушения, а на их выводы не обращают внимания[585].

Здесь уже должно быть очевидно, что феномен потемкинских выборов представляет огромную трудность для прочности демократических систем. В конце концов, если диктаторы, автократы и фальшивые демократы способны втянуть экспертов в свою игру и получить от них карт-бланш на фальсификации, то дальше махинации продолжаются при полной вседозволенности. Даже когда правители покупают голоса, снимают с гонки кандидатов или развязывают насилие чужими руками, они все равно могут добиться похвалы от наблюдателей, которые преследуют собственные геостратегические цели. В результате появляется необходимость в огромной мыслительной работе (как со стороны демократически настроенных государств, так и со стороны наблюдателей) над тем, как улучшить методы воздействия на автократов современного типа. Имея это в виду, мы теперь сместим наш фокус внимания с того, как осуществлять фальсификации, на то, как их предотвращать.

Заключение. Как предотвращать фальсификации

В этой книге мы объяснили, как авторитарные правители мошенничают на выборах и размывают демократические институты, чтобы остаться у власти. Более половины всех выборов в фальшивых демократиях даже отдаленно не соответствуют признанным международным стандартам, а с конца холодной войны лидеры, находящиеся у власти, проиграли лишь 11 % всех выборов, которые проводились в их[586]. Слишком часто голосование используется как способ формального утверждения текущего лидера, наделяя его ложным чувством легитимности после фальсификации выборов.

К сожалению, низкокачественные выборы становятся нормой. Страны с фальшивыми демократиями отнюдь не в меньшинстве: сегодня к ним относится большинство государств. Более того, перспектива этого тренда удручающая. Как мы отметили во вступлении, в 2016 году почти вдвое больше стран продвинулось к авторитаризму, чем к демократии[587]. И это не случайное отклонение. Авторитарная деградация опережает демократический подъем уже целых 11 лет подряд. Другими словами, у нас на глазах разворачивается серьезный демократический кризис. Сегодня примерно двое из трех граждан мира проживают в стране, где правительство – не в полной мере демократическое.

Предыдущие главы продемонстрировали, что способность стремящихся к власти политиков к фальсификациям коренится в разнообразном применении шести отдельных, но дополняющих друг друга стратегий, которые позволяют им манипулировать волеизъявлением граждан и выигрывать там, где они в противном случае проиграли бы. В большинстве случаев какой-либо одной тактики недостаточно самой по себе, чтобы обеспечить успешные перевыборы. Именно поэтому политическим деятелям нужно открывать свой арсенал и смотреть, какие инструменты оптимальны и в какой комбинации.

С помощью перекройки границ избирательных округов и удаления соперников, набирающих популярность у электората, текущие правители дают себе существенное преимущество еще перед началом предвыборной гонки (глава 1). Этот перевес можно закрепить, манипулируя государственным доступом к ресурсам, а также распределяя дотации и подарки – словом, превосходя оппозиционные партии по расходам (глава 2). Параллельно власти могут наступать на цифровом фронте – формировать новостную повестку и вмешиваться в электронный избирательный процесс, пользуясь тем, что оппозиция и гражданские активисты склонны недооценивать слабые места новых технологий (глава 4).

Эти стратегии, вероятно, останутся популярными, потому что они реже навлекают на власти критику. Округа перекраиваются задолго до предвыборной кампании, а на скупку голосов часто смотрят как на традиционную норму.

Когда этих тактик недостаточно, фальшивые демократы имеют в распоряжении два более рискованных инструмента. Чтобы запугать оппонентов, власти применяют политическое насилие – ко всему прочему, это помогает привести в тонус собственных сторонников и приструнить СМИ (глава 3). Развертывание репрессий может параллельно укрепить правящую партию и расколоть оппозицию. И наконец, если цель остаться у власти еще не достигнута, политик обращается к последнему пристанищу автократа – вбросам и другим фальсификациям в день голосования (глава 5). Сторонники режима организуют многократное голосование или просто объявляют ложный результат – и соперник в мгновение ока лишается своих заслуженных позиций. Естественно, эта стратегия особенно опасна, поскольку наверняка привлечет внимание наблюдателей, а следовательно, вызовет международное осуждение. По этой причине умные автократы не ждут у моря погоды, а приступают к фальсификациям задолго до выборов.

Но пока фальшивые демократы заняты подбором отмычек для выборов, параллельно кипит работа на международной арене (глава 6) – правители надеются, что иностранные партнеры помогут имитировать легитимность через публичное одобрение от зарубежных политиков и наблюдателей. Если им удастся перетянуть на свою сторону международных экспертов и другие правительства, чтобы те поддакивали их фальшивому результату, то автократы смогут насладиться плодами своих трудов и при этом избежать репутационных и финансовых потерь. В этом отношении потемкинские выборы – самая глобальная стратегия фальсификаций: что бы ни натворили политические лидеры, все грехи будут отпущены.

Эффективность этих стратегий свидетельствует о том, что фальшивые демократы в данный момент одерживают победу. Ситуация безнаказанных электоральных махинаций повторяется снова и снова. Несмотря на широкий спектр нарушений, которые были зафиксированы в целом ряде стран, западные наблюдательские миссии озвучивали озабоченность лишь в 20 % выборов, а финансовая помощь прекращалась по итогам всего 6 %. Из этого можно сделать вывод, что в большинстве случаев нарушений режим не понес финансовых потерь[588].

В ответ на такое удручающее состояние дел мы хотим собрать воедино представленные в книге различные суждения о том, как можно повысить качество выборов и укрепить демократию. Завершая каждую из глав этой книги, мы описывали конкретные тактики, которые можно использовать для борьбы с каждым типом фальсификаций. Здесь же мы вкратце обобщим самые главные из них, а потом обсудим три более широких стратегии: разработку эффективных систем наблюдения на выборах, обуздание цифровых технологий, а также усиление оппозиционных партий и групп гражданских активистов. Если точнее, мы считаем, что институт международного наблюдения стоит реформировать, чтобы у наблюдателей были как инструменты для фиксации нарушений, так и более конструктивные механизмы взаимодействия с фальшивыми демократиями. Международное сообщество, со своей стороны, может гораздо активнее обозначать свою позицию по собранным свидетельствам о фальсификациях, а кроме того, ни в коем случае не оставлять такие прецеденты без санкций. А цифровые технологии можно поставить на службу светлой стороне, если они будут в руках не только избирательных комиссий, но и гражданских групп и оппозиционных партий.

Конечно, можно сделать многое, чтобы изменить расклад сил и найти управу на фальшивых демократов, однако важно реалистично оценивать условия, необходимые для того, чтобы у этих реформ был шанс на успех. Как мы дальше обсудим подробнее, западная поддержка демократии слабеет параллельно с тем, как снижается западное влияние в ряду глобальных держав, многие из которых недемократичны сами по себе и не имеют ни малейшей мотивации поддерживать демократию в других регионах мира. Следовательно, у нас есть веские причины для пессимизма относительно глобальных перспектив демократии в XXI веке. Но все же есть способы предотвратить такой депрессивный сценарий.

В нашем заключении для начала мы обоснуем, зачем вообще защищать институт выборов, а затем перейдем к вопросу, как это делать.

Зачем защищать выборы?

В конце холодной войны было бы поистине кощунственно, по крайней мере на Западе, предположить, что выборы не являются универсальным благом для всех стран. Но сегодня, учитывая, насколько эффективны стали авторитарные режимы в деле фальсификаций, все больше людей открыто задаются вопросом, зачем вообще тратить силы на проведение выборов. Эта тема красной линией проходит по всем дебатам вокруг электоральной политики в таких регионах, как Азия и Африка. Обозреватели часто спрашивают, насколько «рентабельна» демократия [589] и не приносят ли выборы больше вреда, чем пользы[590]. В последние годы этот спор привлекает все больше внимания из-за того, что целый ряд авторитарных политических систем показывает высокие темпы экономического роста. Среди ярких примеров можно отметить не только Китай, но и такие страны, как Эфиопия и Руанда[591].

Глядя на экономические успехи этих стран, некоторые начинают задумываться: а не лучше ли покончить с выборами на основании того, что они перетягивают внимание с задач управления и оказывают давление на правительство, чтобы удовлетворять краткосрочные запросы граждан вместо того, чтобы заботиться о долговременных целях государства? Может быть, страны Африки, Азии и Латинской Америки показали бы более активный рост экономики и развитие инфраструктуры, если бы были однопартийными? А экономический рост, со своей стороны, повысил бы шансы на развитие демократии в будущем. И если авторитарные правительства действительно превосходят в эффективности своих демократических коллег, а выборы дорого стоят и дестабилизируют страну, почему бы не примириться с благожелательными диктаторами и не бросить идею многопартийности в краткосрочной перспективе?

Многих людей соблазнила кажущаяся привлекательность этой риторики. Кто-то даже призывает к постдемократическому будущему и предполагает, что демократия изжила себя[592]. Но, хотя некоторые авторитарные правительства действительно превосходят по успешности некоторые демократии, эта аргументация упирается в несколько препятствий. В среднем демократические правительства демонстрируют наличие ключевых преимуществ над автократиями. В саму основу демократии заложено уважение к правам человека, а подавляющее большинство людей в мире хочет жить именно в таком обществе.

Например, серия национальных исследований «Afrobarometer» выяснила, что в каждой без исключения африканской стране, где оно проводилось, большинство респондентов считает, что демократия – это лучшая политическая система для страны[593]. Примечательно, что даже в странах, где преимущества демократии еще не развернулись в полную силу, а также там, где выборы спровоцировали силовые конфликты, большинство граждан все равно высказывается резко против возвращения военной деспотии, однопартийного государства и персональной диктатуры[594].

Аналогичные выводы сделаны в «Americas Barometer» – исследовании, которое проводит Латиноамериканский проект по изучению общественного мнения (LAPOP) от Университета Вандербильта. Несмотря на то что наблюдается значительное предпочтение сильного лидерства, граждане по всей Латинской Америке стремятся жить в демократической системе правления[595]. Таким образом, представление о том, что демократия – это порождение Запада, навязанное людям, которые ее не хотят, – миф, придающий легитимность самым коррумпированным и насильственным правительствам на планете. Данные ясно показывают: по всему миру люди, как правило, хотят, чтобы у них было право голоса в решениях, затрагивающих их жизнь, и нетрудно понять почему. Вместе с тем факт, что некоторые демократические страны неустойчивы и периодически терпят неудачи, не означает, что мы должны отказаться от демократических принципов управления. Их надо просто совершенствовать.

Проведение выборов само по себе несет огромную пользу. Отвлечемся на минуту от автократий, демонстрирующих захватывающий экономический рост, и подумаем обо всем разнообразии авторитарных стран, описанных в этой книге. Становится очевидно, что успех автократического государства – это скорее исключение, нежели правило. В целом же современные репрессивные режимы не оправдывают свое существование стимулированием экономического развития или сплочением нации. На каждый Китай есть своя Венесуэла или Зимбабве, на каждую Руанду – Туркменистан или Конго.

Чтобы понять, почему это важно, проделайте простой мысленный эксперимент: вы можете выбрать, в каком политическом строе родиться – при демократии или авторитаризме, но нельзя заранее выбрать страну, где вы появитесь на свет. Немногие люди предпочтут авторитаризм – сколько ни мечтай о Сингапуре, но статистически высок шанс оказаться гражданином Узбекистана, Северной Кореи или Сирии.

Самые последние количественные исследования приходят к тому же выводу. В Африке более демократичные страны превосходят своих авторитарных коллег по экономическому росту – и чем дольше страна остается демократией, тем больший толчок получает экономика, даже если взять в расчет другие факторы, такие как природные ресурсы и иностранная помощь[596]. Такая же тенденция прослеживается в глобальном масштабе. Исследователи из проекта «Многообразие демократии» (Varieties of Democracy, V-Dem) потратили несколько лет на разработку более совершенных способов оценки демократии. Основываясь на объеме данных, который включает несколько сотен различных индикаторов практически по всем странам мира более чем за 100 лет, они обнаружили, что в целом «демократические общества процветают чаще, чем автократические режимы»[597], а также – что эта взаимосвязь коренится в механизме выборов[598].

Следовательно, перед нами не стоит дилемма «демократия или развитие». Научные данные говорят об обратном – эти понятия зачастую идут рука об руку. Одна из причин заключается в том, что страны, проводящие выборы, с большей вероятностью предоставляют гражданам ключевые общественные услуги. Даже когда политическая конкуренция не полностью свободна и справедлива, правительство испытывает давление и вынуждено реагировать на потребности общества, что ведет к более активным вливаниям в здравоохранение и образование. Разумеется, этого нельзя сказать обо всех странах, где проводятся выборы, но в среднем тенденция такова.

Например, недавнее исследование в Африке выявило, что страны, где проводятся выборы, выделяют больше денег на сферу образования[599]. И в самом деле, переход к многопартийной системе достаточно быстро повлек за собой внедрение бесплатного начального образования в целом ряде стран. Это особенно важно с точки зрения дальнейшего развития продемократических настроений в обществе: установлено, что образование является одним из стимулирующих факторов[600].

Постсоветские страны представляют другой показательный пример. Те государства, что пошли по пути Евросоюза – прибалтийские Эстония, Латвия и Литва, – динамично демократизировались, а их экономики получили хороший импульс к развитию. Однако в постсоветских странах, которые остались авторитарными, вышло совсем иначе. К примеру, в 1995 году литовский ВВП на душу населения составлял примерно $2000. Беларусь отставала незначительно – около $1400. Но к 2016 году разрыв между странами стал огромным – в Литве ВВП на душу населения взмыл почти до $15 000, а белорусский не дотянул даже до $5000. Конечно, таким результатом Литва отчасти обязана вступлению в европейское экономическое пространство, но это было бы невозможно без соответствия всем критериям вступления в ЕС, включая добросовестное управление и соблюдение прав человека.

С учетом сильного общественного запроса на демократию и решающую роль выборов в благополучии страны нет смысла в том, чтобы поощрять возвращение стран в чистый авторитаризм. Более того, такая стратегия была бы нецелесообразной: подавляющее большинство стран по всему миру в той или иной мере проводит выборы, и гораздо логичнее задаться вопросом, как их можно усовершенствовать, чем пытаться подобрать другую политическую систему им на смену[601]. Такой подход не только повысит качество демократии, но и улучшит экономические перспективы. Как говорят эксперты из проекта «Многообразие демократии», чем выше качество выборов, проводимых в стране, тем более выражено их позитивное влияние на развитие страны[602]. И разумеется, защищая выборы, мы также усиливаем голоса людей, которые стремятся влиять на решения, затрагивающие их жизнь, – а это именно то, чего они хотят, по данным почти всех имеющихся исследований.

Злоупотребление демократией

Как мы показываем в нашей книге, имеет смысл озаботиться качеством выборов еще и потому, что на данный момент сфальсифицированные голосования помогают авторитарным режимам продлевать жизнь. Этот тезис отлично иллюстрирует пример Руанды.

В период руандийских выборов 2017 года нам часто звонили журналисты, большинство задавали один и тот же вопрос: зачем президент Поль Кагаме вообще утруждает себя выборами? В 2013 году он получил фантастические 93 %, а с учетом того, что еще в 2010 году отменили ограничение на президентские сроки, теперь он мог законно оставаться у власти до 2034 года. Так почему президент упорно организовывал общенациональные выборы, которые просто не мог проиграть? Почему бы не отменить выборы вообще?

Что ж, на этот раз Кагаме получил 99 %, и подобные вопросы стали еще более закономерны[603]. Кагаме даже не пытался фальсифицировать по-умному, используя разные хитрости из предыдущих глав этой книги. Но даже несмотря на то, что выборы превратились в политический спектакль, он получил от их проведения пользу.

Начнем с очевидного: даже срежиссированая правительством предвыборная кампания 2017 года сыграла важную роль в создании элементарной международной легитимности. Хотя фальшивые демократы известны деспотичным и своенравным поведением, они хотят выглядеть авторитетными и ответственными государственными мужами (автократы – мужской клуб, за редкими исключениями), то есть им очень нужно имитировать соблюдение закона, даже если на деле он не соблюдается. Все это относится и к Кагаме.

Вдобавок к респектабельности, проведение декоративных выборов несет автократу шесть ключевых выгод. Первая – целый ряд региональных организаций, таких как Евросоюз и Африканский союз, установил минимальные стандарты для государств, входящих в их ряды. Эти стандарты зачастую низки, а за их соблюдением не всегда строго следят, но тем не менее правительства повышают свой международный статус, если им соответствуют. Африканский союз, например, редко обсуждает демократические откаты своих членов, но все же исключает страны, где произошла неконституционная смена власти, такая как свержение избранного правительства в ходе переворота[604]. В результате, если автократ хочет развернуться во всю ширь, никого не стесняясь, за это придется заплатить.

Вторая – выборы являются ключом к потокам иностранной помощи и кредитов. С тех пор как на международной арене появились такие игроки, как Китай, готовые вести экономическое сотрудничество с авторитарными режимами, эта проблема перестала стоять так остро, однако остается важным фактором. В 1990-е годы, когда западные доноры на короткое время сконцентрировались на продвижении демократии после окончания холодной войны и распада Советского Союза, такие государства, как США и Великобритания, использовали крайне необходимую финансовую помощь в качестве рычага, чтобы заставить авторитарных лидеров в таких странах, как Кения и Малави, положить конец однопартийной системе и ввести конкурентные выборы[605].

Третье преимущество проведения выборов – высокий результат может стать мощным пиар-инструментом. Можно усомниться, насколько это справедливо для низкокачественных выборов, однако зачастую этот сценарий срабатывает. Посмотрим на всеобщие выборы в Руанде в августе 2017 года. Перед голосованием репутация правительства Кагаме была подмочена негативными комментариями СМИ относительно нарушений прав человека[606]. В этом контексте предвыборная гонка предоставила идеальную возможность для сторонников Кагаме перекрыть критику позитивной повесткой. В социальных сетях были растиражированы фотографии больших президентских митингов, демонстрировавшие, что Кагаме пользуется всенародной любовью[607]. А когда Кагаме одержал оглушительную победу без особой конкуренции, это также пошло ему на пользу. Огромный перевес на голосовании стал сигналом для всего руандийского общества, что Кагаме жестко доминирует на политическом поле.

Четвертое преимущество – выборы помогают лидерам получить больше рычагов внутри собственной партии: у нее появляется смысл. Нужно организовывать митинги, печатать агитационные футболки, поддерживать контакты со сторонниками в разных сферах. Через этот процесс государство держит себя в тонусе. У Кагаме нет с этим особых проблем: его партия РПФ считается одной из самых эффективных и профессиональных на всем континенте. Но в других странах, где политические структуры мало чем заняты между выборами, кампании помогают активизировать чиновников и сторонников[608]. Например, в Таиланде, где в ходе военного переворота свергли демократию, избирательные кампании запретили на несколько лет. В этот период политические партии пришли в упадок, потому что у них не осталось целей и официальных причин для существования. Многие партии фактически «живут в спящем режиме от выборов до выборов», но оживают в период избирательной кампании[609]. Таким образом, проведение выборов может спасти правящую партию от разрушительного процесса институциональной эрозии.

Пятый аргумент в пользу выборов вытекает из четвертого. Они способствуют обновлению партийной элиты. Во многих странах, где выборы на президентском уровне фальсифицируются, парламентские остаются более конкурентными. Как мы видели, в некоторых африканских странах примерно 50 % депутатов не переизбираются на новый срок – даже в случае, если президент никогда не проигрывает (глава 2). Там, где члены парламента избираются по одномандатным округам, этот уровень конкуренции стимулирует кандидатов усерднее трудиться, чтобы впечатлить (или запугать) свой электорат. В то же время проведение партийных праймериз, которые часты, но не повсеместны, позволяет заменить менее популярных парламентариев более эффективными политиками и влить свежую кровь в партийные кадры, чтобы поддерживать связь с широкими слоями населения. Иными словами, выборы, по сути, помогают авторитарным правящим партиям оставаться в форме и, по крайней мере в некоторых случаях, более активно взаимодействовать со своей электоральной базой. Голосования выполняют и функцию отсева – выживают сильнейшие, а следующее поколение партийных лидеров должно быть сильнее предыдущего.

Наконец, шестое преимущество проведения выборов – под них можно отлично развернуть стратегию «разделяй и властвуй». Пожалуй, этот плюс самый ощутимый. Чистым автократиям труднее обосновывать свою легитимность: у их оппонентов не остается иного выхода, кроме как агитировать за смену режима. В результате партия власти рискует стать общим врагом для широкого спектра социальных групп и отдельных лидеров, которые объединяются против автократа, несмотря на различные повестки. Без выборов вся оппозиция становится под единый флаг политических реформ. Но стоит объявить выборы – и с высокой долей вероятности разношерстные течения и видные оппозиционеры начнут враждовать между собой.

Несомненно, развалу однопартийных государств и военных диктатур часто предшествует формирование широких коалиционных движений, выступающих за перемены в стране. Они объединяют гражданские группы и активистов, которые едва ли нашли бы общий язык в других обстоятельствах, включая предпринимателей, профсоюзных деятелей, религиозных лидеров и оппозиционных политиков всех мастей[610]. Широкий спектр таких реформаторских движений обеспечивает им многочисленные источники легитимности и делает их особенно устойчивыми, не в последней мере потому, что их начинают поддерживать международные игроки.

Однако зачастую ситуация стремительно меняется, как только глава страны соглашается пойти на минимальные конституционные изменения и провести многопартийные выборы. Перед продемократическим движением встает новая задача – победить на выборах, и на этом этапе начинается дробление оппозиционного стана. По той причине, что между частями движения изначально было мало общего, кроме стремления покончить с диктатурой, такие движения часто разбиваются на исходные группы. Вероятно, каких-то оппозиционных деятелей перетянет на свою сторону правительство. Другие начнут видеть противников друг в друге. Параллельно умный автократ будет раздувать их конфликты, подбрасывая финансирование той или иной стороне. Когда Брайан был в Беларуси, члены нескольких оппозиционных партий сказали ему, что, по их мнению, часть их коллег-оппозиционеров – марионетки режима, а в их партиях много сотрудников спецслужб. В результате такой ситуации на белорусских выборах президента, как правило, фигурирует множество лиц – в 2010 году протестное голосование было «размазано» по 16 кандидатам.

Это важно, потому что недавние исследования показали: страны, где проводятся многопартийные выборы, для трансфера власти и перехода к более развитым формам демократии часто требуют формирования устойчивой оппозиционной коалиции[611]. Следовательно, для сохранения своей власти авторитарный правитель должен помешать оппозиции объединиться.

Проще говоря, выборы, как бы странно это ни звучало, приносят пользу фальшивым демократам. Финансовые и репутационные преимущества демократического имиджа, а также способность правителей фальсифицировать результаты, чтобы зарубить трансформирующий потенциал института голосований, помогают понять загадку, с которой мы начали эту книгу: почему авторитарные режимы, которые проводят выборы, склонны к долгожительству по сравнению с теми, которые этого не делают. В этом свете хоть и очевидно, что выборы представляют лишь малую часть демократии, но маловероятно, что глобальную демократическую деградацию получится остановить без повышения качества голосований. Ради оздоровления демократии нам придется усложнить жизнь фальсификаторам.

Образ будущего

Мы показали, что международное сообщество играет большую роль в создании условий, при которых слабеет демократия (глава 6). Долгосрочные демократические реформы почти всегда берут начало внутри страны, но внешние факторы могут оказать существенное влияние на облегчение процесса перемен. Это можно сделать, отказав в финансовой и политической поддержке правительствам, которые нарушают права своих граждан. Кроме того, нужно громче озвучивать вопиющие нарушения на выборах. Международное давление никогда не станет панацеей, но может придать сил местным демократам, если применять его аккуратно и грамотно.

Критически важна последовательность. Если одни сфальсифицированные выборы получают одобрение международных игроков, а другие подвергаются критике, складывается впечатление несправедливых двойных стандартов. Более того, если Запад собирается осуждать перекройку округов в Зимбабве, ему придется признать эту хроническую проблему в США и разобраться с ней. Борьба с электоральными злоупотреблениями в Европе и США должна стать приоритетом, если западные партнеры хотят, чтобы к их словам относились серьезно в вопросах куда более грубых махинаций в новых демократиях.

И даже в этом случае демократию будет ждать новое препятствие. Западные попытки продвижения демократии назовут неоколониальным культурным империализмом – подкованные автократы, осознающие риторическую мощь этого аргумента, не упустят такой возможности (глава 3). Таким образом, международное давление скорее достигнет целей, если десятки стран начнут делать заявления в унисон. Словом, надо всеми силами избегать ситуации, когда единственная критика исходит от бывшей метрополии.

По этой причине продемократические реформаторы должны приглашать побольше наблюдательских групп из таких организаций, как Африканский союз, Сообщество развития Юга Африки и Ассоциация государств Юго-Восточной Азии (АСЕАН), которые следят за проведением выборов сегодня. Хотя на данный момент они известны осторожностью своих оценок, именно на эти организации стоит возлагать надежды: если их склонить к внедрению более высоких стандартов, они смогут делать более авторитетные заявления. Пусть такая цель прозвучит излишне оптимистично, особенно на фоне анализа, который мы провели в главе 6, но в этом отношении уже наблюдаются подвижки. Так, Сообщество развития Юга Африки недавно обновило свои протоколы, чтобы включить туда долгосрочное наблюдение и привлечение специалистов по информационным технологиям, таким образом, подняв уровень своей работы до передовых международных практик[612]. В свою очередь, АСЕАН выразила готовность более плотно сотрудничать с международными демократическими НКО, чтобы усовершенствовать свою работу. Помимо этого, региональные организации чаще высказываются против применения политического насилия, хотя и ограничивают критику скупки голосов и вбросов в день голосования. Потребуется еще 5–10 лет, прежде чем эти группы будут готовы полноценно обнародовать собранные свидетельства фальсификаций и выносить негативные вердикты, но такие перемены стоят того, чтобы их ждать.

К сожалению, при том что мы достигли некоторого прогресса в плане выстраивания региональных альянсов для защиты демократии, широкий международный контекст стал существенно сложнее. Причина как в том, что новые экономические гиганты не заинтересованы в продвижении демократии за границей, так и в том, что западная поддержка высококачественных выборов в последние годы ослабла.

Десятилетиями американское правительство вело сложный и противоречивый курс поддержки демократии за рубежом. Там, где демократические реформы не вступали в конфликт с американскими геостратегическими целями, правительство оказывало помощь. При этом оно продолжало теплые отношения с такими кровавыми режимами, как Саудовская Аравия. Этот подход не назовешь идеальным, но он все-таки способствовал нагнетанию давления на многие страны, чтобы там не нарушались права человека, а оппозиционные партии допускались до выборов.

И вот в последнее время расстановка сил поменялась: появилось несколько новых мировых держав – Бразилия, Россия, Китай и Индия, – для которых демократия и качество выборов – далеко не приоритет. Ярче всего это видно в случае Китая, который начал распространение своего влияния в Африке и Латинской Америке с того, что подчеркнул солидарность со странами, пострадавшими от колониализма. В случае Китая это были «полуколониальные» отношения, навязанные рядом стран, включая Британию и Японию. Кроме того, Китай делал акцент на своей решимости избегать построения отношений по типу западного империализма. В основе этого курса лежала идея, что Китай может помочь странам достичь их собственных целей, а не тех, что поставил им Запад.

Спустя какое-то время стало все сложнее поддерживать легенду о партнерстве и невмешательстве. С одной стороны, Китаю был нужен импорт сырых материалов, а большое положительное сальдо внешнеторгового оборота, которое образовалось у него со многими экономическими партнерами в результате экспорта дешевых промтоваров, напоминает о неравноценных колониальных экономических отношениях. С другой стороны, страны, которые пытаются вести внешнеэкономический курс, не отвечающий интересам самого Китая, – например, Тайвань с его требованием признания независимости, – получают угрозы экономических и политических санкций[613].

В то же время китайское правительство реагирует на международную критику (в частности, касательно своей финансовой поддержки насильственного режима Омара аль-Башира в Судане), смягчая политику и уходя от позиции «невмешательства» к позиции «конструктивного сотрудничества»[614]. В рамках этого сдвига Китай начал участвовать в дискуссиях по вопросу прекращения гражданской войны в Судане, а в 2015 году предоставил военную силу миротворцам ООН в Южном Судане. Это был первый раз, когда китайские пехотные войска отправили на заграничную миротворческую операцию.

Однако, несмотря на это, отсутствие демократии внутри страны обусловило тот факт, что Китай последовательно отказывается оказывать давление на правительства других стран в сторону демократизации. И в самом деле, отдавая безусловный приоритет полиции и военной подготовке, слежке за гражданами и сооружению тюрем, Китай помог целому ряду авторитарных режимов удержаться у руля. Более того, его «конструктивное сотрудничество», как правило, разворачивается по сценарию собственных интересов, а не пользы для граждан страны-партнера[615]. Это важно отметить, поскольку Китай сегодня превратился в глобального игрока. Лучше всего заметно его международное влияние в Африке, где объем торговли вырос с $10 млн в 2010 году до $220 млрд в 2014-м, согласно Китайско-Африканской исследовательской инициативе при Школе перспективных международных исследований Университета Джонса Хопкинса в Вашингтоне[616]. Но менее известно то, что китайский след почти также очевиден в Латинской Америке. В период с 2000 по 2013 год торговля между Китаем с одной стороны и Латинской Америкой с Карибским регионом с другой выросла в 22 раза, достигнув оборота $236,5 млрд. Благодаря этому Китай стал вторым по величине торговым партнером Латинской Америки после США, оставив Евросоюз на третьем месте[617].

Растущее экономическое значение Китая по всему миру в вопросах как торговли, так и кредитов означает, что фальшивым демократиям теперь доступно больше финансовых опций по сравнению с 1990-ми годами. Расширение выбора снизило зависимость экономически слабых автократий от финансовой поддержки тех стран, которые вероятнее всего выдвинут в нагрузку к деньгам некие политические условия. В свою очередь, это сократило возможности таких стран, как Великобритания и США, заниматься продвижением демократии.

Вдобавок Китай – лишь один из ряда стран, роль которых в судьбах фальшивых демократий только вырастет. Хотя ситуация с другими членами группы БРИК – Бразилией, Россией и Индией – не идентична, но все три государства выстроили противоречивую политику в плане продвижения демократии. Официально российский курс мало отличается от китайского и основан на отрицании западного империализма. А неофициально Россия продвигает «новый тип авторитаризма как внутри страны, так и за рубежом, используя еще более сложные тактики, чем СССР»[618].

В случае с Россией такая деятельность не всегда мотивировалась экономическими инвестициями и, как правило, имеет больше отношения к стремлению побороться с американским доминированием и удерживать свое влияние, особенно в посткоммунистической Европе. К сожалению, Россия в этом плане не единственная. Такие разные страны, как Иран, Катар и Саудовская Аравия, тоже подвергаются критике за то, что экспортируют антидемократическую модель управления и политические принципы.

Бразилия и Индия, напротив – демократии достаточно активные: пусть и работают с перебоями, они не пытаются продвигать авторитаризм за рубежом. Несмотря на это, однако, обе страны открыто отрицают идею политических условий в довесок к помощи и торговым соглашениям. Вместо этого они следуют примеру Китая – выражают солидарность со странами, которые пострадали от западного колониализма и экономической эксплуатации, говоря на языке партнерства, а не патернализма. В сухом остатке рост экономического и политического влияния этих государств расширил альтернативы, доступные недемократическим правительствам. В свою очередь, последние начинают все увереннее сталкивать своих благотворителей между собой, чтобы добиться для себя желаемых условий.

Совокупный эффект этих перемен весьма велик. В Венесуэле, например, диктаторский режим Николаса Мадуро (глава 5) вызвал много международной критики из-за вопиющих нарушений демократических принципов. Однако его главные экономические партнеры – Китай и Россия – ощутимо помогли Мадуро[619]. Поддержали его не только финансово. Они приложили усилия к тому, чтобы блокировать международные вмешательства, такие как санкции против венесуэльского правительства[620]. Эван Эллис, старший юрист Центра стратегических и международных исследований, выступая в Подкомитете по Западному полушарию при Комитете по иностранным делам США во время слушаний по политическому кризису в Венесуэле, заявил: «И Россия, и Китай в стремлении достичь своих коммерческих и стратегических интересов в Венесуэле предоставляют денежные средства, товары, услуги и политическую поддержку, которая косвенно позволяет популистскому режиму игнорировать и, в конце концов, разрушать механизмы демократической подотчетности»[621].

Тем не менее было бы ошибочно полагать, что международные усилия по продвижению демократии оказались напрасными, потому что на мировой арене усилилась группа менее альтруистичных государств, разрушивших плоды работы Запада. Как мы видели в главе 6, самые важные угрозы демократическому развитию часто исходят из гораздо более близких источников. Начать с того, что западная поддержка демократии никогда не отличалась последовательностью и системностью. Франция была замешана в геноциде в Руанде. США поддерживали различные автократии вроде Уганды, Узбекистана и Таиланда, которые выразили готовность участвовать в борьбе с терроризмом. Западные правительства методично жертвовали и продолжают жертвовать демократией ради своих ключевых интересов и вопросов безопасности.

Мало того, катастрофические последствия западного вмешательства в Ираке, Афганистане и Ливии вместе со всплесками насилия из-за «арабской весны» разубедили некоторые западные правительства в необходимости продолжать серьезное давление на недемократические режимы. Амбициозные автократы заметили это смещение парадигмы. Неудивительно, что качество мировой демократии упало именно в тот период, когда произошли эти глобальные перемены.

Складывается непростая картина, но в ближайшие годы она еще больше усложнится. Как мы описали в главе 6, Дональд Трамп поклялся ставить «Америку прежде всего» – это смена внешнеполитического курса, которая рассматривает международные отношения США исключительно в прагматическом ключе. Далее администрация Трампа предложила сильно урезать международную помощь и закрыть американские программы поддержки демократии. В рамках этой трансформации Госдепартамент перестал говорить об «общих демократических целях» и нацелен убрать продвижение демократии из официального описания своей миссии[622]. Судьба этих программ, вероятно, будет решена Конгрессом, который больше склонен поддерживать вложения в демократию, однако резкий поворот в Белом доме, вероятно, окажет большой негативный эффект на западную поддержку прав человека и высококачественных выборов.

Потенциальные последствия трамповского курса «Америка прежде всего» отлично понятны фальшивым демократам всего мира. В большинстве стран, где мы проводили полевые исследования, элиты в высших эшелонах власти обращают пристальное внимание на то, что происходит в западных столицах, особенно в Вашингтоне. Они оценивают, насколько увеличивается их безнаказанность. Если американский президент или Госдепартамент дают понять, что фальсификации на выборах повлекут репрессивные меры, рычаг сдерживания увеличивается. Но за первые несколько месяцев своего президентства в 2017 году Дональд Трамп четко обозначил, что как минимум будет терпим к авторитарному поведению. Во многих случаях он прямо хвалит его.

Это не просто слова – подобные сигналы усложняют борьбу с фальсификациями. В конце концов, если наблюдатели критикуют голосование, а президент США все равно звонит переизбранному победителю, ценность наблюдения оказывается под большим вопросом. Институт международного наблюдения частично опирается в своих полномочиях на представление о том, что иностранные правительства беспокоятся об уровне выборов и готовы действовать в ответ на свидетельства нарушений. Но все чаще происходит по-другому. А значит, растет риск, что будущие выявления фальсификаций станут представлять для авторитарных режимов еще меньшую угрозу, чем в прошлом.

Дональд Трамп – не единственный, кто отказался поддерживать демократические ценности. Хотя многие европейские страны твердо настроены продвигать демократию, есть и те, кто подумывает о сворачивании демократических и правозащитных программ за границей. Часть лидеров стран в Евросоюзе под влиянием внутренних кризисов и раздоров начали высказываться в следующем ключе: сначала нужно навести порядок дома, а потом уже беспокоиться о зарубежных процессах[623]. Подобные заявления отражают нехватку ресурсов и персонала в сфере внешней политики европейских стран, которые на данный момент поглощены переговорами вокруг выхода Великобритании из состава ЕС.

Европейские лидеры также имеют дело с подъемом популистских партий внутри своих стран, и эти партии высказываются за сворачивание демократических институтов в самой Европе – яркими примерами являются Венгрия и Польша. Параллельно с этим Трамп проводит свой курс, согласно которому экономическая выгода важнее социальных ценностей, и это придает уверенности европейским главам государств, которые хотят следовать тем же путем.

Царствуя в фальсификациях

Учитывая весь международный климат, будет непросто бороться с маскарадом, который устраивают авторитарные режимы, старающиеся незаконно сойти за демократические. Долгожительство многих фальшивых демократий демонстрирует, что проблема фальсификаций не рассосется сама по себе. Встает вопрос: как же сторонникам демократии защищать от размывания институт выборов? Как следует из анализа, проведенного в предыдущих главах, предотвращение электоральных нарушений – вообще нетривиальная задача. В некоторых регионах западные правительства вступают в сговор с авторитарными и осознанно поддерживают низкокачественные выборы (глава 6). Но также в мире есть много мест, где оппозиционные партии, иностранные доноры и местные гражданские группы объединяют усилия ради общей цели.

Эти инициативы потерпели поражение не из-за нехватки целеустремленности и не потому, что люди были недостаточно смелыми. Как мы убедились в главе 3, некоторые из тех, кто противостоял авторитарным фальсификациям, заплатили за свою цель собственной жизнью. Проблема имеет более глубокие корни: фальсификации становятся возможны там, где изначально слабы политические институты и демократические нормы. Именно отсутствие эффективных сдержек и противовесов позволяет правящим партиям заниматься коррупцией, а через нее, в свою очередь, финансируются фальсификации, силовые структуры, осуществляющие политическое насилие, и сговорчивые суды, которые закрывают глаза на нарушения законов. Обеспечение качественного избирательного процесса требует, чтобы мы глубоко перекопали весь институциональный ландшафт, на фоне которого организуются выборы, – а это крайне амбициозное начинание.

Более того, задача укрепления демократии усложняется тем фактом, что автократы хорошо адаптируются. Имея в распоряжении множество инструментов, фальшивые демократы будут переключаться с одного на другой, чтобы ускользнуть от внимания наблюдателей. Если, например, нарушения в день голосования начинают привлекать слишком много внимания, автократ переключается на долгосрочные фальсификации. Власти могут перекроить избирательные округа таким образом, чтобы парламентские выборы были предопределены с самого начала, правительство может вмешаться в организацию голосования, чтобы требуемые удостоверения избирателя оказались розданы вовремя лишь в его опорных регионах.

Когда и это не срабатывает, правительство избавляется от конкуренции, исключив соперников из гонки на основе благовидной нормы закона. Если не получается надавить на суд, чтобы снять оппонента с предвыборной кампании, режим всегда может положиться на полицию – и оппозиционера посадят за решетку по сфабрикованному обвинению. А если наблюдатели публично осудят подобные тактики, опытный автократ может прибегнуть к цифровым фальсификациям. Короче говоря, устойчивость фальшивых демократов во многом зиждется на богатом списке инструментов, из которых можно составить любую комбинацию на свой вкус[624].

И напротив, оппозиционерам для победы требуется преодолеть целый ряд крупных препятствий, таких как меньшее финансирование и ограниченный доступ к государственным ресурсам – причем параллельно они должны мобилизовывать сторонников и бороться с фальсификациями. Таким образом, правящая партия может совершить ряд ошибок и, несмотря на это, победить, а оппозиция зачастую проигрывает, даже если все сделала правильно. В странах, где одни и те же люди пишут законы и организуют выборы, тузы неизбежно будут в рукаве у текущей власти, а ее оппонентам придтся играть тем, что есть.

Что же нужно для проигрыша правящей партии? Чтобы оказались недоступны сразу несколько стратегий. Добиться такого нелегко, поскольку оппозиционные партии, гражданские движения и международные игроки, как правило, ограничены во времени и деньгах. Зачастую дефицит ресурсов заставляет их сфокусироваться на главной стратегии, которую государство применяло на предыдущих выборах. Такой подход можно понять: реформаторы определяют крупнейшую угрозу качеству выборов и концентрируют усилия на сопротивлении этой конкретной стратегии, чтобы обеспечить себе максимальные шансы на благоприятный исход. Но такая тенденция к близорукости часто означает, что, пока одна дорога для фальсификаторов закрывается, партийные элиты открывают другую. Как сказал Нику один бывалый наблюдатель из Зимбабве «Мы всегда боремся с предыдущими выборами, а режим всегда прицеливается к следующим»[625].

Эти трудности не значат, что надо опускать руки. Но мы определенно должны смотреть на ситуацию реалистично. Защищать демократию означает перекрывать фальсификаторам одну дорогу за другой, пока не окажется, что им больше некуда податься. Следовательно, нас ждет длительный и цикличный процесс. В главах этой книги обозначен целый ряд тактик, которые позволят нам двигаться вперед. И, как мы еще убедимся ниже, частичная передача контроля над соблюдением избирательного законодательства от текущей власти в руки оппозиционных партий, гражданских организаций и независимых местных наблюдательских групп – важный первый шаг. Это не значит, что можно махнуть рукой на избирательные комиссии. Налаживать взаимодействие с ними – единственный способ поставить выборы на рельсы закона в долгосрочной перспективе. Более того, избирательные комиссии повысят эффективность, лишь зная, что за каждым их действием внимательно наблюдают.

Эти усилия можно подкрепить многими другими. Чтобы предотвратить перекройку округов, можно основать независимые комиссии по электоральному районированию (глава 1). Чтобы подорвать эффективность скупки голосов, нужно убеждать избирателей, что если уж их вынудили взять подкуп, то они должны голосовать по совести, невзирая ни на что (глава 2). Необходимо через соцсети обучать граждан базовым навыкам того, как распознавать фальсификации и противодействовать им (глава 1). Стоит развивать проекты по фактчекингу и закрывать фабрики фейковых новостей (глава 4). Против нарушения прав человека должны высказываться региональные организации (глава 3). Чтобы выявить фальсификации на этапе подсчета голосов, нужен параллельный подсчет (глава 5). Там, где автократ манипулирует информационной повесткой и результатами выборов, нужно повышать прозрачность соцсетей и выстраивать «файрволы» вокруг серверов оппозиции и избиркомов (глава 6).

Конечно, эти стратегии не реализуются в одночасье. Они требуют наличия хорошо финансируемых оппозиционных партий, а также гражданско-активистских групп, которые хотя бы частично независимы от государства. Также понадобится, чтобы оппозиционные кандидаты имели достаточно пространства для маневра. Следовательно, борьба вряд ли будет эффективной в странах с настолько высоким уровнем государственных репрессий, что у оппонентов просто нет возможности результативно работать с электоратом.

Таким образом, как утверждают политологи Филип Ресслер и Марк Ховард, в странах, где правящие партии настолько авторитарны, что оппозиция может рассчитывать лишь на крошечный процент голосов (то, что мы в предисловии к этой книге назвали «доминантным авторитаризмом»), политические перемены весьма редки. И в самом деле, страны этой категории ежегодно имеют лишь 5-процентный шанс на смену власти или переход к демократии[626]. Следовательно, для таких стран, как Руанда, может еще очень нескоро представиться возможность перехода к более открытой политической системе.

Однако в более конкурентной политической среде, которая еще не полностью демократизирована, но уже не включает огромных злоупотреблений властью, перспективы демократизации гораздо лучше. Страны в этой категории каждый год имеют 16-процентный шанс сменить режим – это в три раза выше, чем шансы доминантных автократий. Важно учесть этот разброс, поскольку в эту категорию попадают многие страны, обсуждаемые в книге: Кения, Малайзия, Россия, Уганда, Зимбабве и, по крайней мере до недавнего времени, Венесуэла (см. Приложение 15).

Более того, даже для самых критических случаев есть надежда. Ресслер и Ховард отмечают, что при всех своих авторитарных тенденциях доминантные автократии редко перестают проводить выборы в принципе[627]. Напротив, если они начинают политические перемены, то с большей вероятностью дрейфуют в сторону конкурентного политического поля. А оживление конкуренции, в свою очередь, серьезно повышает шанс на будущую политическую либерализацию.

Не будем забывать пример Туниса: в 2010 году там царила натуральная автократия, но после «арабской весны» страна весьма быстро стала набирать демократические обороты. Стоит иметь в виду, что Южная Корея, Япония и Германия не в одночасье стали полноценными демократиями – им потребовалось много времени, прежде чем они приобрели репутацию оплотов демократического мира. Следовательно, у нас есть причины сохранять позитивный настрой даже в случае, если в данный момент страна выглядит безнадежно.

Конечно, это не значит, что всем государствам суждено стать демократиями или что гибридные режимы, проводящие выборы в авторитарной среде, гарантированно со временем станут более открытыми. Если эта книга чему-то и должна научить читателей, так это оценивать способность фальшивых демократов держаться за власть. Глобальный тренд направлен в сторону автократий, а не от них.

Хотя и важно реалистично подходить к масштабам стоящей задачи, у нас есть неплохие шансы на то, что при внедрении в жизнь описанных тактик они повысят стоимость фальсификаций и сделают этот путь для власти менее привлекательным, таким образом повысив вероятность демократического прогресса.

Реформирование института наблюдения

Если повышать качество выборов, то основная роль неизбежно ложится на наблюдателей. В конце концов, они эксперты по избирательному процессу и их функция – фиксировать и публиковать сведения о нарушениях, таким образом, предотвращая их в будущем. Если бы наблюдателям удавалось лучше обличать сфабрикованные выборы, это повысило бы стоимость мошенничества для авторитарных лидеров. Однако, как выяснилось из предыдущих глав, за последние годы наблюдатели зачастую провоцировали споры, а не помогали разрешать противоречия. Когда против упорных автократов стали выступать более уверенные в себе оппозиционные партии, наблюдатели оказались меж двух огней.

Как мы обсудили в главе 6, одна из причин такого положения дел – изначальная консервативность наблюдателей. Действуя в рамках, очерченных правительством, и опасаясь запятнать свою репутацию «нейтралитета», наблюдатели не горят желанием публично оспаривать законность выборов, пока количество свидетельств о нарушениях не зашкалит и пока они не убедятся, что эти нарушения могли повлиять на результат. Вдобавок к политическим проблемам, которые мы уже обрисовали, система международного наблюдения имеет три основные проблемы, решение которых, если подойти к ним грамотно, могло бы ощутимо улучшить перспективы для защиты голосований.

Первая проблема заключается в том, что международный мониторинг отстал от времени. В то время как способы фальсификаций существенно поменялись, способы наблюдения остались во многом устаревшими. Отсюда происходит целый ряд проблем. Начать с того, что лишь немногие наблюдательские миссии располагают техническими возможностями для грядущих битв. Как мы видели в главах 4 и 5, исход многих выборов сегодня решается на цифровом поле боя, и цифровой фронт становится ареной для нового типа фальсификаций. Евросоюз уже привлекает специалиста по данным в крупных миссиях в страны с электронными избирательными технологиями. Однако большинство наблюдательских проектов этого не делает, и даже специалист от Евросоюза обычно работает в одиночку. Это невероятно трудная задача для единственного человека в команде – выполнять функции разведки и распознавать цифровые вмешательства и взломы.

В основном наблюдатели продолжают следовать модели, в которой подавляющее большинство сотрудников команды распределяются по избирательным участкам, смотрят за ходом выборов и следят за подсчетом. С точки зрения примеров, описанных в этой книге (силовое подавление, подкуп и вбросы), это может выглядеть оправданной стратегией. Но хотя существуют данные, что направление наблюдателей на участок снижает уровень фальсификаций на данном участке, существуют также свидетельства того, что нарушения просто увеличиваются на других участках – особенно в районах, где доминирует одна партия[628].

Так происходит, потому что в большинстве случаев размер международных команд небольшой – менее 150 человек, в то время как избирательных участков может быть 50 тыс. В итоге для фальсификаторов не составляет труда перенести свою деятельность на участки, где наблюдателей нет. Более того, поскольку большинство наблюдателей должно оставаться на том участке, куда направили, они не могут оперативно отреагировать на меняющуюся ситуацию и прибыть туда, где они больше всего нужны.

Получается, что, хоть направление членов команды на различные участки за пределами столицы и помогает понять картину событий по всей стране, наблюдателям стоит привлекать себе в помощники людей с техническими навыками, чтобы те следили, как применяются биометрические технологии, компьютерные реестры и хранение данных. Их знания необходимы, чтобы подать сигнал, если во время голосования обнаружился скрытый цифровой сценарий фальсификаций.

Вторая и более фундаментальная проблема заключается в том, что международным наблюдателям не хватает рычагов, чтобы обеспечить исправление обнаруженных ими отступлений и слабых мест. Проще говоря, не существует механизма, чтобы заставить чиновников устранить нарушения. Вместо этого наблюдатели вынуждены полагаться на международных спонсоров и оппозиционные партии, которые должны вынести их возражения в публичное поле, а также на правящие партии, которые должны провести соответствующие реформы избирательного процесса. В результате многие продуманные замечания и полезные предложения, сделанные наблюдателями, по сути, уходят в трубу. Полки в офисах крупных наблюдательских организаций забиты отчетами, в которых раз от раза рекомендуются одни и те же реформы. Это наблюдательский «день сурка».

Как мы отмечали ранее, чтобы наблюдение приносило плоды, ему нужна поддержка со стороны международного сообщества, а также более эффективная интеграция в политический процесс. Один из возможных выходов – чтобы наблюдатели отказывались выезжать в страну, которая не провела избирательных реформ по следам предыдущего отчета. Таким образом они автоматически лишат такие выборы своей поддержки. Вероятно, по всему миру увеличится количество выборов, проводимых без международных наблюдателей, зато это положит конец нынешнему фарсу, когда наблюдатели снова и снова работают на выборах с одинаковыми дырами в избирательном процессе.

Третья проблема заключается в том, что ряды международных наблюдательских групп пополнились, в том числе «зомби-наблюдателями», которые созданы текущими лидерами стран (см. главу 6). Мы объяснили, что это позитивная тенденция, поскольку у заявлений региональных групп зачастую больше веса, чем у западных. Но это также означает, что после выборов проходят сразу несколько конференций, на которых журналисты слышат противоположные выводы. Требуется более тесное взаимодействие вокруг общих стандартов – например, выпуск объединенных пресс-релизов – чтобы запускать в публичное поле более четкие сообщения, которые не сможет игнорировать правящая партия. Сегодняшняя ситуация далека от этой картины, и это кажется амбициозной целью, которая воплотится в жизнь, лишь когда улучшится электоральное законодательство в тех странах мира, где фальсификации остаются нормой жизни.

Но если эти перемены станут возможны, это существенно укрепит эффективность международного наблюдения и повысит стоимость фальсификаций, что, в свою очередь, будет стимулировать правительства играть по правилам.

Цифровизация голосований

Как мы убедились, выборы по всему миру все чаще переходят на информационные технологии. Это имеет негативные последствия, когда дело касается фейковых новостей и их циркуляции в соцсетях (глава 4), но и позитивные тоже: избирательную систему можно по-новому защищать от нарушений (глава 5). Следовательно, важно мыслить в широком контексте о том, как можно приручить новые технологии, чтобы с их помощью повысить стоимость фальсификаций.

Один из путей – поставить на электронные рельсы каждый этап электорального процесса. Многие страны сегодня применяют биометрическую регистрацию избирателей, чтобы держать в порядке списки избирателей: мы показали, как в Нигерии это помогло убрать оттуда миллионы «мертвых душ». Некоторые страны также используют биометрические программы, чтобы верифицировать отпечатки пальцев избирателей. Таким образом, проголосовать могут только зарегистрированные граждане и только один раз. Более того, если подсоединить устройства, биометрически верифицирующие избирателей, к центральному серверу, можно будет отслеживать явку в режиме реального времени. Благодаря этому можно установить, не было ли подозрительного превышения голосующих в тот или иной период: это означало бы вбросы.

Когда мы убеждаемся, что бюллетени в урне законны, наступает следующий этап: проследить, чтобы они были правильно посчитаны и не фальсифицировались в соответствии с итоговыми протоколами. Это можно сделать, ведя параллельный подсчет – например, с помощью новых мобильных технологий. Можно обязать чиновников, собирающих данные с отдельного участка в бумажном виде, чтобы они направляли документы в соответствующую территориальную избирательную комиссию и одновременно заносили итог на цифровую платформу, которая автоматически публикует их онлайн-потоком, минуя территориальные и региональные комиссии. Наблюдатели за выборами и политические деятели могут затем сравнить общие итоги голосования по обоим источникам, а любые серьезные расхождения между ними будут означать, что при подсчете бумажных данных (которые остаются официальным результатом) были организованы фальсификации.

Изначально избирательные технологии были весьма примитивны. Каждый шаг этого процесса требовал отдельного устройства или программы. Однако сегодня разработаны продукты, совмещающие все три этапа, – интегрированные системы электорального менеджмента. С их помощью комиссии могут регистрировать избирателей, верифицировать их и передавать голоса, используя лишь одно устройство.

Но если вам кажется, что это слишком хорошо звучит, то вы правы. Как уже понятно из нашей книги, цифровые технологии многообещающи, но отнюдь не являются панацеей. Одно из слабых мест всех трех стратегий, описанных здесь, – то, что они обычно попадают в сферу контроля избирательных комиссий. Это рискованно, учитывая, что часто именно комиссии получают обвинения в пособничестве правящей партии и соучастии в фальсификациях. Они могут саботировать новые технологии и вывести их из строя, манипулировать ими в пользу правящей партии или позволять текущей власти взламывать систему и менять числа. Словом, безволие членов комиссий может подорвать трансформационный потенциал биометрических технологий. Все возвращается к той же проблеме: если реформы внедряют те же люди, которые получают выгоду от фальсификаций, то перспектива улучшений весьма туманна.

На самом деле, если отвлечься от захватывающего потенциала электоральных цифровых технологий, мы ясно увидим, что они часто не помогают защитить качество выборов. Мы уже описывали, как применение электронной передачи данных в Венесуэле не стало препятствием для правящей партии: она просто переписала итоговые цифры. В этом случае широкая мировая общественность узнала о нарушении от компании, которая поставляла это программное обеспечение, но сколько раз электронные технологии были использованы, чтобы скрыть махинации, а не выявить их? Данные из Африки позволяют предположить, что это может быть настоящей проблемой, поскольку избирательные комиссии редко делают все необходимые шаги, чтобы убедиться в правильной работе программ. Например, если комиссия не проводит должный аудит процесса биометрической регистрации, в списках избирателей все равно окажутся многократно туда внесенные. Так произошло в Сомалиленде в 2008 году[629], а также в Демократической Республике Конго в 2011 году, когда комиссия обнаружила 700 тыс. дубликатов, но постановила, что уже слишком поздно их исправлять[630]. В обоих случаях выборы получили дополнительную легитимность от внедрения новых технологий, и даже не понадобилось доказывать, что эта технология повысила качество списка избирателей.

Уязвимость цифрового процесса ко многим привычным фальсификациям, которыми кишит и ручной процесс, во многих новых демократиях усугубляется нехваткой знаний о том, как работает новая технология. Прозрачность выборов не повышается, даже наоборот. Чтобы понять, как работает интегрированная система электорального менеджмента и что означают те или иные отклонения, необходим высокий уровень технической подкованности и опыта, а оппозиционные партии и международные наблюдатели ими обычно не располагают, даже если страна относительно продвинута в плане научного прогресса.

Следовательно, мы не должны совершать ошибку и возлагать все надежды на технические решения политических проблем. Когда оппозиционные партии и доноры делают ставку на трансформирующую силу научных достижений, от них часто ускользает то, что даже самые прогрессивные формы избирательных технологий полагаются на человеческий фактор – кто-то должен их программировать и управлять ими. А в цифровых технологиях нет никаких предпосылок, чтобы обеспечить добросовестные намерения тех, кто ими пользуется. Как сказал Джон Гитонго, в прошлом выдающийся кенийский борец с коррупцией, «невозможно цифровизировать честность»[631].

Это не означает, что инвестиции в цифровые процессы бессмысленны. Но отсюда следует, что важно оценивать, как условия в стране повлияют на эффективность применения технологий. Могут ли организаторы избирательного процесса при желании злоупотребить ими? Также отсюда следует, что, хотя, с точки зрения правительств, поддерживающих демократию за границей, имеет смысл вкладываться в укрепление избирательных органов, но, возможно, лучший способ достичь этой цели – расширить возможности местных наблюдательских групп, чтобы они сами тщательнее следили за избирательным процессом.

Придать сил оппозиции и гражданскому обществу

Учитывая слабости, присущие цифровым процессам, когда они находятся под контролем центризбиркома, и непоследовательные усилия международного сообщества по мировой демократизации, одним из способов продвинуться вперед может стать передача новых технологий в руки гражданских движений и оппозиционных партий. Нельзя сказать, что люди в оппозиции по умолчанию более демократичные и ответственные, чем их авторитарные коллеги у власти. Как мы видели, оппозиционные партии тоже занимаются подкупом избирателей, вбросами и политическим насилием. Кроме того, нам известно много случаев, когда смена правительства в авторитарных государствах почти ничего не поменяла в политической структуре, поскольку бывшая оппозиция, придя к власти, начинала вести себя так же скверно, как и старая правящая партия.

Несмотря на это, хотя мы не должны поддаваться порыву идеализации оппозиционных лидеров, они относятся к тем немногочисленным игрокам, которые имеют живую заинтересованность в повышении качества выборов – пусть даже эта заинтересованность не простирается дальше момента их прихода к власти. Следовательно, поставив на службу демократии эту силу, а также правозащитные гражданские группы, мы получим один из самых эффективных методов давления, помогающих добиться избирательных реформ.

В том, что касается гражданского активизма, международные продемократические организации могут помочь наблюдателям освоить новые технологии, чтобы масштабнее и эффективнее проводить параллельный подсчет, который они уже осуществляют во многих странах (глава 5). Если исключить из схемы гражданские движения, ситуация усложнится, потому что оппозиционным партиям трудно напрямую оказывать поддержку из-за рубежа. Мы уже видели, что случилось в Зимбабве с движением, которое обвинили в подчинении интересам иностранных держав (глава 3). Помня о таком риске, международные группы, работающие ради поддержки демократии, могут сконцентрироваться на идейной и моральной поддержке, но воздержаться от предоставления финансов и оборудования.

Таким образом, оппозиционным партиям нужно делать особый упор на хорошую организованность и новаторский подход. Это вполне достижимо. Например, построив систему хорошо обученных членов партии и вооружив их новыми технологиями, оппозиционные движения могут поставить себе на службу потенциал электронной среды и забрать его из рук правящей партии. В преддверии всеобщих выборов 2016 года в Гане Национальная патриотическая партия применила специально созданное приложение для смартфонов, чтобы собрать полный набор альтернативных результатов, который продемонстрировал, что именно она победила на голосовании. У центризбиркома не осталось иного выбора, кроме как признать поражение правящей партии[632]. Разумеется, легче добиться справедливости там, где политическая система уже начала демократизироваться и оппозиция не страдает от жестоких репрессий, но порой даже партии в относительно открытых конкурентных автократиях могут применить аналогичную стратегию.

К примеру, если изменить электоральное законодательство таким образом, что избирательные комиссии будут обязаны публиковать поэтапные итоги, начиная с самого низового уровня – отдельного избирательного участка – оппозиционные партии получат возможность призвать правительство к ответу. Отправляя данные текстовыми сообщениями и пересылая фотографии, сделанные с помощью смартфонов, сторонники оппозиции в избирательных комиссиях могут восстановить и перепроверить процесс подсчета. Это усложнит текущему лидеру незаметные фальсификации на этапе подсчета голосов. Разумеется, если оппозиция продемонстрирует настоящий результат голосования, это не обеспечит ей автоматическую победу. Но по крайней мере правила игры станут справедливее.

Будущее выборов и фальсификаций

Теперь вы знаете, как фальсифицировать выборы. Некоторые уроки из этой книги, наверное, были для вас неожиданными, но, к сожалению, давно не являются новостью для диктаторов и фальшивых демократов по всему миру. Они десятилетиями адаптируют свои стратегии, чтобы идти в ногу с изменяющимися реалиями и всеми способами выдавливать конкурентов с политической арены. Со временем методом проб и ошибок они выработали стратегии фальсификаций, которые, увы, доказали свою эффективность. Правительство печатает бюллетени, позволяет людям проголосовать и – почти без промахов – выигрывает выборы за выборами. Характерным звоночком является ситуация, когда мы задолго до дня голосования знаем, кто победит. Демократия должна работать иначе.

В XXI веке для избирательных махинаций будут использоваться как старые, так и новые способы, поскольку автократы выучили простую, но печальную истину: удержаться на посту главы государства легче, фальсифицируя выборы, а не избегая их. А значит, мы должны усвоить еще более неприятную истину: прямо сейчас те, кто фальсифицирует выборы, обводят вокруг пальца не только собственных сограждан, но и международное сообщество. Пока мы не научимся распознавать и озвучивать эти стратегии, качество выборов продолжит снижаться. Через какое-то время, вероятно, будет поставлена под сомнение базовая легитимность демократии – люди все больше будут чувствовать разочарование, поскольку выборы из раза в раз будут консервировать текущее состояние, а не отвечать на общественный запрос перемен.

Итак, мы знаем, как фальсифицировать выборы. Однако мы также знаем, как усложнить фальсификации. Если нам важны демократические ценности, нужно действовать. Времени уже не осталось.

Приложения

Приложение 1. Методы количественного анализа и источники информации

Количественные данные, используемые в этой книге, взяты из разнообразных источников качественной (квалитативной) и количественной (квантитативной) информации, включая статьи в СМИ, научную литературу, отчеты наблюдателей и квалитативные полевые исследования, проведенные профессором Чизманом в Кении, Гане, Малави, Нигерии, Уганде, Замбии и Зимбабве, а также исследования доктора Клааса в Беларуси, Таиланде, Мадагаскаре, Тунисе, Кот-д’Ивуаре, США и Замбии.

Наши заключения также основаны на анализе и обобщенной статистике специально созданной базы, в которую интегрированы: данные из проекта Polity IV, осуществляемого Центром систематического мира (Center for Systemic Peace, http://www.systemicpeace.org/polity/polity4.htm); статистика «Национальных выборов в демократиях и автократиях» (The National Elections Across Democracy and Autocracy (NELDA)) Николая Маринова и Сюзан Хайд, http://www.nelda.co/); новые данные из проекта «Многообразие демократии» (Varieties of Democracy Project (V-Dem)), координируемого в Гетеборгском университете и в Университете Нотр-Дам (https://www.v-dem.net/en/); сведения из Проекта электоральных принципов (https://www.electoralintegrityproject.com/); данные Международного наблюдения от Джудит Келли в Университете Дьюка; информация Archigos от Кристиана Скреде Гледич и Джакомо Чиозза (http://www.rochester.edu/college/faculty/hgoemans/data.htm); серия особых переменных, которые взяты из Всемирного банка, Международного валютного фонда, Организации экономического сотрудничества и развития. Чтобы оценить факторы качества выборов, мы опираемся на условный треугольник: изучаем переменные в данных V-Dem и «Проекте электоральной честности», но также смотрим на отдельные бинарные параметры внутри NELDA, чтобы увидеть конкретные формы избирательных нарушений. Частота применения стратегий фальсификации и их региональное распределение были оценены в ходе нашего собственного анализа данных V-Dem и NELDA. Мы в долгу у прекрасных исследователей из всех этих проектов, которые заложили основу для нашего анализа.

В каждой главе наши заключения комбинируются исходя из квантитативных и квалитативных данных в нашем распоряжении. Мы считаем, что критически важно сочетать разные подходы, особенно в таком непрозрачном деле, как фальсификации на выборах. Хотя мы брали интервью у автократов и их сторонников, они редко признаются в конкретных тактиках. И все же, понимая логику текущей власти, оппозиционных партий, международных наблюдателей, дипломатов и широкого круга граждан, вовлеченных в борьбу за справедливые выборы, мы надеемся предоставить полную и честную оценку избирательных фальсификаций.

Страны, включенные в каждую региональную категорию, см. в Приложении 2.

Приложение 2. Распределение стран по регионам, используемое в статистическом анализе

Мы пользовались следующей разбивкой на регионы. Странами, перечисленными здесь, мир не ограничивается. В редких случаях так получилось из-за нехватки данных. Но чаще всего страны отсутствуют в списке, потому что не проводят общенациональных выборов (как, например, Саудовская Аравия или Эритрея).

Африка к югу от Сахары

Ангола, Бенин, Ботсвана, Буркина-Фасо, Бурунди, Габон, Гамбия, Гана, Гвинея, Гвинея-Бисау, Демократическая Республика Конго, Джибути, Замбия, Зимбабве, Кабо-Верде, Камерун, Кения, Коморские острова, Кот-д’Ивуар, Лесото, Либерия, Маврикий, Мавритания, Мадагаскар, Малави, Мали, Мозамбик, Намибия, Нигер, Нигерия, Руанда, Сан-Томе и Принсипи, Свазиленд, Сейшельские острова, Сенегал, Сомали, Сьерра-Леоне, Танзания, Того, Уганда, Центральноафриканская Республика, Чад, Экваториальная Гвинея, Эфиопия, ЮАР

Ближний Восток

Египет, Израиль, Ирак, Иран, Иордания, Йемен, Кувейт, Ливан, Оман, Сирия, Турция

Латинская Америка

Аргентина, Боливия, Бразилия, Венесуэла, Гайана, Гватемала, Гондурас, Колумбия, Коста-Рика, Никарагуа, Панама, Парагвай, Перу, Сальвадор, Уругвай, Чили, Эквадор

Европа (кроме постсоветских стран)

Австрия, Албания, Бельгия, Болгария, Босния и Герцеговина, Великобритания, Венгрия, Германия, Греция, Дания, Ирландия, Исландия, Испания, Италия, Кипр, Македония, Нидерланды, Норвегия, Польша, Португалия, Румыния, Сербия, Словакия, Словения, Финляндия, Франция, Хорватия, Чехия, Швейцария, Швеция

Постсоветские страны

Азербайджан, Армения, Беларусь, Грузия, Казахстан, Кыргызстан, Латвия, Литва, Молдова, Россия, Таджикистан, Туркменистан, Узбекистан, Украина, Эстония

Азия (кроме постсоветских стран)

Афганистан, Бангладеш, Бутан, Восточный Тимор, Вьетнам, Индия, Индонезия, Камбоджа, Лаос, Монголия, Непал, Пакистан, Папуа – Новая Гвинея, Северная Корея, Сингапур, Таиланд, Филиппины, Шри-Ланка, Южная Корея, Япония

Приложение 3. Общее количество выборов в мире, по годам

Источник: статистика «Национальных выборов в демократиях и автократиях» (NELDA)

Приложение 4. Количество выборов в мире с присутствием международных наблюдателей, по годам

Источник: статистика «Национальных выборов в демократиях и автократиях» (NELDA)

Приложение 5. Мировая доля выборов, проигранных текущей властью, по годам

Источник: статистика «Национальных выборов в демократиях и автократиях» (NELDA)

Приложение 6. Доля выборов, проигранных текущей властью в Африке южнее Сахары, по годам

Источник: статистика «Национальных выборов в демократиях и автократиях» (NELDA)

Приложение 7. Среднее качество выборов, по регионам, 2012–2015 гг.

Источник: проект «Electoral Integrity Project». 10 баллов соответствует идеальным выборам.

Приложение 8. Вероятность фальсификации выборов в зависимости от срока нахождения текущей партии у власти (регрессионный анализ за 1989–2012 гг.)

Источник: авторский регрессионный анализ на основе данных «Национальных выборов в демократиях и автократиях» (NELDA), проекта «Многообразие демократии» (V-Dem) и Archigos

Приложение 9. Доля выборов, проводимых при государственном контроле центризбиркома, по регионам, 2012–2016 гг.

Источник: данные проекта «Многообразие демократии» (V-Dem)

Приложение 10. Динамика средней явки в целом по миру

Источник: данные проектов «Многообразие демократии» (V-Dem) и «Electoral Integrity Project»

Приложение 11. Доля выборов, на которых государство применяет к оппозиции насилие, запугивание или преследования

Источник: статистика «Национальных выборов в демократиях и автократиях» (NELDA)

Приложение 12. Доля выборов, на которых государство применяет к оппозиции насилие, запугивание или преследования, по регионам, 2012–2016 гг.

Источник: статистика «Национальных выборов в демократиях и автократиях» (NELDA)

Приложение 13. Доля выборов с нарушениями в день голосования, по регионам, 2012–2016 гг.

Источник: данные проекта «Многообразие демократии» (V-Dem)

Приложение 14. Доля выборов с подкупом избирателей, по регионам, 2012–2016 гг.

Источник: данные проекта «Многообразие демократии» (V-Dem)

Приложение 15. Классификация режимов для стран, подробно рассмотренных в этой книге

Примечание: все классификации основаны на последних доступных данных и могут незначительно отличаться от некоторых приведенных исторических примеров. Классификация режимов основана на шкале Polity IV, которая простирается от –10 (полная диктатура) до +10 (развитая демократия). Наш спектр выглядит так: закрытый авторитаризм (от –10 до –5), доминантный авторитаризм (от –5 до 0), конкурентный авторитаризм (от 0 до 5), электоральная демократия (от 6 до 10).

Приложение 16. Применение электронных технологий на выборах в мире

Примечание: эта таблица включает только случаи, когда сам акт голосования – электронный. Сюда не входят ситуации применения биометрических технологий, с помощью которых избирателей верифицируют или заносят в список избирателей, либо когда электронные технологии применяются для сличения голосов. DRE – «электронный терминал прямой записи голоса»: он позволяет гражданам голосовать прямо на экране терминала с помощью механических кнопок или сенсорного экрана, а далее терминал записывает решение избирателя и обрабатывает в компьютерной программе.

Примечания

1

Brian Klaas. The Despot’s Accomplice: How the West is Aiding and Abetting the Decline of Democracy (London: Hurst, 2016): 83; Max Fisher (2013), “Oops: Azerbaijan Released Election Results before Voting Had Even Started”, Washington Post, 9 October 2013; http://www.washington-post.com/news/worldviews/wp/2013/10/09/oops-azerbaijan-released-election-results-before-voting-had-even-started (дата обращения – 10 ноября 2017).

2

Расчеты авторов, основанные на данных из NELDA и Polity IV. Подробнее см. в Приложении 1.

3

См., например: Steven Levitsky and Lucan Way (2002). “The Rise of Competitive Authoritarianism”, Journal of Democracy 13, no. 2 (2005): 51–65.

4

Michael Coppedge, John Gerring, Staffan I. Lindberg, Svend-Erik Skaaning, Jan Teorell, David Altman, Frida Andersson, Michael Bernhard, M. Steven Fish, Adam Glynn, Allen Hicken, Carl Henrik Knutsen, Kelly McMann, Valeriya Mechkova, Farhad Miri, Pamela Paxton, Daniel Pemstein, Rachel Sigman, Jeffrey Staton and Brigitte Zimmerman (2016), Varieties of Democracy (VDem) Codebook v6.

5

Susan D. Hyde, Nikolay Marinov. “Which elections can be lost?”, Political Analysis 20, no. 2 (2012): 191–201.

6

Происхождение этой фразы см.: Francis Fukuyama, The End of History and the Last Man (New York: Free Press, 1992): 1–20.

7

Freedom House. “Freedom in the world 2017”; http://freedomhouse.org/report/freedom-world/freedom-world-2017 (дата обращения – 29 января 2018).

8

Там же. Freedom House. “Freedom in the world 2017”; http://freedomhouse.org/report/freedom-world/freedom-world-2017 (дата обращения – 29 января 2018).

9

См., например: Dwight Y. King. HalfHearted Reform: Electoral Institutions and the Struggle for Democracy in Indonesia (Westport, CT: Praeger Publishers, 2003): 7.

10

Две наиболее важные недавние работы по этому вопросу: Sarah Birch. Electoral Malpractice (Oxford University Press, 2014); Pippa Norris. Why Electoral Integrity Matters (Cambridge University Press, 2014).

11

См.: Philip G. Roessler and Marc Morjé Howard. “Post-Cold War political regimes: when do elections matter?” // Staffan Lindberg (ed.). Democratization by Elections: A New Mode of Transition (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2009): 101–27, 120. Авторы проводят границу между тремя типами авторитарных систем: закрытые авторитарные системы, которые не проводят выборов; гегемонные системы, позволяющие проведение выборов, но не допускающие значимой конкуренции; конкурентные авторитарные системы, в которых разворачивается существенная борьба, но в несвободных и нечестных условиях. Основываясь на анализе глобальной статистики 1987–2006 годов, они обнаружили, что гегемонные авторитарные системы, проводящие выборы, но под жестким контролем, склонны к гораздо большей стабильности по сравнению с закрытыми авторитарными системами, где не проводятся выборы в принципе. Однако те же исследователи обнаружили, что, когда выборы в автократии становятся более открытыми, как в конкурентном авторитаризме, перспективы устойчивости режима существенно падают (мы вернемся к этому вопросу в заключении).

12

Книга вышла на английском языке в 2018 году. – Прим. пер.

13

См., например: Birch (2011), Electoral Malpractice; Pippa Norris. Why Elections Fail (Cambridge University Press, 2015); Susan Hyde. The PseudoDemocrat’s Dilemma: Why Election Observation Became an International Norm (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2015).

14

См.: Ferran Martínez i Coma and Ignacio Lago. “Gerrymandering in comparative perspective”, Party Politics, DOI: https://doi.org/10.1177/1354068816642806 (дата обращения – 17 декабря 2017).

15

См., например: R. Michael Alvarez, Thad E. Hall and Susan D. Hyde (eds). Election Fraud: Detecting and Deterring Electoral Manipulation (Washington, DC: Brookings Institution Press, 2015).

16

Идея арсенала взаимозаменяемых инструментов, доступного президенту, изначально была разработана в сотрудничестве с Полом Чейсти и Тимоти Пауэром в отношении методик, которые позволяют президентам формировать парламентские коалиции. См.: Paul Chaisty, Nic Cheeseman and Timothy Power. “Rethinking the ‘Presidentialism Debate’: Conceptualizing Coalitional Politics in Crossregional Perspective”, Democratization 21, no. 1 (2014): 72–94; Paul Chaisty, Nic Cheeseman and Timothy Power. Coalitional Presidentialism in Comparative Perspective (Oxford University Press, 2018).

17

См., например: Ewan Harrison and Sara McLaughlin Mitchell. The Triumph of Democracy and the Eclipse of the West (New York: Palgrave Macmillan, 2013): 75–97.

18

Классический текст, давший название «третьей волне»: Samuel P. Huntington. The Third Wave: Democratization in the Late Twentieth Century (Norman, OK: University of Oklahoma Press, 1993).

19

О постматериалистических ценностях см. значимые работы Рональда Инглхарта, особенно Ronald F. Inglehart. “Changing Values among Western Publics from 1970 to 2006”, West European Politics 31, no. 1–2 (2008): 130–46; Ronald Inglehart и Scott C. Flanagan. “Value Change in Industrial Societies”, American Political Science Review 81, no. 4 (1987): 1289–319.

20

Зин аль-Абидин Бен Али – президент Туниса с 1987 по 2011 год. В ходе «второй жасминовой революции» вынужденно бежал из страны в Саудовскую Аравию. На родине был заочно приговорен к 35 годам заключения, обвинялся в хищении, коррупции, причастности к гибели демонстрантов. – Прим. пер.

21

Определяются как общенациональные выборы в органы законодательной или исполнительной власти, которые включают более одного кандидата в бюллетене из партий, отличных от партии власти. Региональные выборы в определение не включены, как и общенациональные выборы в случае единственного кандидата от текущей власти в бюллетене.

22

Hyde and Marinov (2012), “Which Elections Can Be Lost?”.

23

Carolyn Baylies and Morris Szeftel. “The Fall and Rise of Multi-party Politics in Zambia”, Review of African Political Economy 19, no. 54: 75–91.

24

См.: Larry Jay Diamond. “Thinking about hybrid regimes”, Journal of Democracy 13, no. 2 (2002): 21–35; Andreas Schedler. The Politics of Uncertainty: Sustaining and Subverting Electoral Authoritarianism (Oxford University Press, 2012), вступление. Понятие «фальшивая демократия» см.: Klaas (2016), The Despot’s Accomplice.

25

Gideon Maltz. “The Case for Presidential Term Limits”, Journal of Democracy 18, no. 1 (2007): 128–42.

26

См., например: Nic Cheeseman. “African Elections as Vehicles for Change”, Journal of Democracy 21, no. 4 (2010): 139–53.

27

Roessler and Howard (2009). “Post-Cold War Political Regimes”: 118–22.

28

Классическая работа по конкурентным авторитарным странам: Steven Levitsky and Lucan A. Way. Competitive Authoritarianism: Hybrid Regimes after the Cold War (Cambridge University Press, 2010).

29

Наша шкала основана на наличии многопартийности, а также на уровне политических прав и гражданских свобод в данный момент. Следовательно, она не вполне точно накладывается на прочие демократические индексы. Однако, если читателям интересно узнать, как это можно перевести в баллы индекса государственного устройства (polity index) или шкалу Freedom House, используя Polity IV Regime Type, наш спектр будет выглядеть так: закрытая автократия (от –10 до –5), доминирующая автократия (от –5 до 0), конкурентная автократия (от 0 до 5), электоральная демократия (от 6 до 10). Дискуссию по данным и методологии Polity см.: Monty G. Marshall. “Polity IV Project: Political Regime Characteristics and Transitions, 1800–2013”, Polity IV (2014); http://www.systemicpeace.org/polity/polity4.htm (дата обращения – 10 ноября 2017). Шкала Freedom House (чьи баллы 1–14 совмещают политические права и гражданские свободы, где нижний балл означает больше свободы), перевод был бы таким: закрытая автократия (от 7 до 6), доминирующая автократия (от 5 до 4), конкурентная автократия (3), электоральная демократия (от 2 до 1). Дискуссию по данным и методологии Freedom House см. в Freedom House. “Freedom in the World 2012: Methodology”; https://freedomhouse.org/report/freedom-world-2012/methodology (дата обращения – 10 ноября 2017).

30

Roessler and Howard (2009), “Post-Cold War Political Regimes”: 119.

31

Roessler and Howard (2009), “Post-Cold War Political Regimes”: 120.

32

Robert Dahl. Polyarchy: Participation and Opposition (New Haven, CT: Yale University Press, 1972): 15.

33

Эти рамки основаны на: Nic Cheeseman. Democracy in Africa: Successes, Failures, and the Struggle for Political Reform (Cambridge University Press, 2015).

34

Волна протестов и восстаний, охватившая арабский мир в начале 2011 года. – Прим. ред.

35

Paul Collier. Wars, Guns and Votes: Democracy in Dangerous Places (New York: Random House, 2008), особенно с. 103–21.

36

George Packer. “Togo: The dictator’s new clothes”, Dissent Magazine, Fall (1985): 411–16.

37

Grant Podelco. “You Crazy Dictator: Bread and Circuses in Turkmenistan”, Atlantic, 12 November 2012; доступно по адресу https://www.theatlantic.com/international/archive/2012/11/you-crazy-dictator-bread-and-circuses-in-turkmenistan/265125 (дата обращения – 10 ноября 2017).

38

Michela Wrong. Our Turn to Eat: The Story of a Kenyan Whistleblower (London: Fourth Estate, 2009).

39

Известно, что цифры коррупции сложно определить точно. Transparency International утверждает, что Сани Абача украл $3–5 млрд. за короткий период у власти, а за десятки лет из государственных бюджетных средств от нефти и других энергетических платежей не хватает несколько десятков миллиардов долларов. Один из ключевых цитируемых источников: Ignacio Jimu. “Managing proceeds of asset recovery: The case of Nigeria, Peru, the Philippines and Kazakhstan” Basel Institute of Governance/ICAR Working Paper Series, no. 6 (2009): 7.

40

Alex Josey. Lee Kuan Yew: The Crucial Years (New York: Marshall Cavendish International Asia Pte, 2013).

41

Альтернативную точку зрения по вопросу о том, почему целый ряд авторитарных правительств не смогли улучшить качество жизни своих народов, см.: James C. Scott. Seeing Like a State: How Certain Schemes to Improve the Human Condition Have Failed (New Haven, CT: Yale University Press, 1998).

42

Brian Bennett. The Last Dictatorship in Europe: Belarus Under Lukashenko (London: C. Hurst & Co., 2012): 219–30.

43

Такая ситуация сложилась в целом ряде государств. 13 странами управляют лидеры, которые находятся у власти четверть века или больше, но в остальных ситуация другая.

44

Holger Bernt Hansen and Michael Twaddle (eds). From Chaos to Order: The Politics of Constitutionmaking in Uganda (Kampala: Fountain Publishers, 1995); Nic Cheeseman, Gabrielle Lynch and Justin Willis. “Museveni’s NRM Party still Has Support in Rural Uganda”, The East African, 16 января 2016; http://www.theeastafrican.co.ke/oped/comment/Museveni-NRM-party-still-has-huge-support-in-ruralUganda-/434750–3036604-d65f7dz/index.html (дата обращения – 15 декабря 2017).

45

В африканском контексте бросается в глаза, что, когда граждан Ганы, Кении или Уганды спрашивали, что, по их мнению, является важнейшим фактором для свободных и честных выборов, самым популярным ответом был «мирный процесс». Тенденция ставить мир и стабильность выше конкурентности подтверждается исследованием, проведенным Africa Centre for Open Governance (AfriCOG) вскоре после выборов в Кении 2013 года: по мнению 50,9 % респондентов, «мир важнее, чем свободные и справедливые выборы». См.: Gabrielle Lynch, Nic Cheeseman and Justin Willis (forthcoming). “The Violence of Electoral Peace: The Ballot, Order and Authority in Africa”, African Affairs.

46

Robert Mattes and Michael Bratton. “Do Africans still Want Democracy? This New Report Gives a Qualified Yes”, Afrobarometer Working Paper no. 36 (2016): 4; http://afrobarometer.org/blogs/do-africans-still-want-democracy-new-report-gives-qualified-yes (дата обращения – 18 ноября 2017). Afrobarometer – регулярное национально-репрезентативное исследование, которое проводится в более чем 30 странах многократными раундами. Информацию о его методике и последние данные см.: Afrobarometer (2017); http://www.afrobarometer.org (дата обращения – 10 ноября 2017).

47

Rorisang Lekalake. “Still No Alternative? Popular Views of the Opposition in Southern Africa’s One-Party Dominant Regimes”, Afrobarometer Working Paper no. 38 (2017): 3.

48

Расчеты авторов, проведенные на основе Archigos Data Set (подробнее см. Приложение 1).

49

Случай Судана см.: Lutz Oette. “Peace and Justice, or Neither? The Repercussions of the al-Bashir Case for International Criminal Justice in Africa and Beyond”, Journal of International Criminal Justice 8, no. 2 (2010): 345–64; более подробную дискуссию о том, почему обвинения Международного уголовного суда могут затруднить процесс отхода лидера от власти, см.: Mark Kersten. “The ICC and the Security Council: Just Say No?”, Justice in Conflict, 29 February; доступно по адресу https://justiceinconflict.org/2012/02/29/the-icc-and-the-security-council-just-say-no/ (дата обращения – 15 декабря 2017).

50

Информация из Archigos, набор данных по политическим лидерам. См.: H. E. Goemans, Kristian Gleditsch and Giacomo Chiozza. “Introducing Archigos: A Data Set of Political Leaders”, Journal of Peace Research 46, no. 2 (2009): 169–83.

51

Harris Lentz. Encyclopedia of Heads of States and Governments: 1900 through 1945 (Jefferson, NC: McFarland, 1999): 219.

52

Расчеты на основе индекса государственного устройства, а также анализа других стран, где на нефть приходится более 3 % ВВП, а также те, где нефть приносит меньше этого показателя. Баллы стран-нефтепроизводителей падают до уровня –3.1, если не считать Норвегию – страну-исключение из «нефтяного правила».

53

Информация из Center for Systemic Peace, Polity IV project, см. Приложение 1. См. также: Michael Ross. “Does oil hinder democracy?”, World Politics 53, no. 3 (2001): 325–61; Sarah M. Brooks and Marcus J. Kurtz. “Oil and Democracy: Endogenous Natural Resources and the Political ‘Resource Curse’”, International Organizations 70, no. 2 (2016): 279–311; и Anar K. Ahmadov. “Oil, democracy, and Context: A Meta-analysis”, Comparative Political Studies 47, no. 9 (2014): 1238–67.

54

Human Rights Watch (9 August 2002), “Uzbekistan: Two Brutal Deaths in Custody”; http://www.hrw.org/news/2002/08/09/uzbekistan-two-brutal-deaths-custody (дата обращения – 10 ноября 2017); см. также: Thomas Carothers. “Promoting democracy and fighting terror”, Foreign Affairs, January/February 2003; https://www.foreignaf-fairs.com/articles/2003–01–01/promoting-democracy-and-fighting-terror (дата обращения – 10 ноября 2017).

55

См., например: Beth Whitaker. “Compliance among Weak States: Africa and the Counter-terrorism Regime”, Review of International Studies 36, no. 3 (2010): 639–62.

56

Свежие данные касательно роли экономических шоков в свержении диктаторов см.: Sergei Guriev and Daniel Treisman. “How Modern Dictators Survive: an Informational Theory of the New Authoritarianism”, National Bureau of Economic Research Working Paper no. 21136 (2015); http://www.nber.org/papers/w21136 (дата обращения – 10 ноября 2017).

57

Получить хорошую информацию о стоимости подкупа сложно, поскольку она отличается по стране и хранится в секрете как теми, кто дает взятку, так и теми, кто ее получает. Однако редкие свидетельства позволяют предположить, что существует большая региональная вариативность. Например, на последних нигерийских выборах типичный подкуп оценивается примерно в 500 нигерийских найр ($3). См.: Michael Bratton. “Vote buying and violence in Nigerian election campaigns”, Electoral Studies 27, no. 4 (2008): 621–32. Напротив, в Колумбии, по разным свидетельствам, платят от $8 до $65 за голос. См.: Ivana Mellers. “The Cost of Corruption”, Americas Quarterly (2016). Аналогично, в 2013 году на всеобщих выборах в Гондурасе стоимость подкупа варьировала от $5 до $25. См.: Jason Wallach. “Anatomy of Election Fraud: Stealing the 2013 Honduran Election in Five Simple Steps”, Foreign Policy in Focus, 19 December 2013; http://fpif.org/anatomy-election-fraud-stealing-2013-honduran-election-five-simple-steps (дата обращения – 10 ноября 2017). Разумеется, стоимость подкупа также зависит от дохода кандидатов и количества денег, которое отведено на кампанию. Как мы обсуждаем в книге, есть основания полагать, что бюджеты африканских кампаний очень высоки и сравнимы с латиноамериканскими.

58

См., например: Fook Kwang Han. “The Rise of Trump and its Global Implications: America at War with Itself”, RSIS Commentary no. 27, 10 February 2017; https://www.rsis.edu.sg/wp-content/uploads/2017/02/CO17027.pdf (дата обращения – 10 ноября 2017).

59

Joanna M. Burkhardt. “History of Fake News”, Library Technology Reports 53, no. 8 (2017): 5–9.

60

Nic Cheeseman. “The Kenyan Elections of 2007: an Introduction”, Journal of Eastern African Studies 2, no. 2 (2008): 166–84, 169; BBC News, “Kenya Muslims Deny Sharia Claims”, 27 November 2007; http://news.bbc.co.uk/1/hi/world/africa/7115387.stm (дата обращения – 5 декабря 2007).

61

EIU различает четыре категории стран: полные демократии, где наблюдаются лишь отдельные проблемы в демократических функциях; демократии с изъяном, где имеются существенные недостатки; гибридные режимы, где нарушения часто ставят крест на свободе и справедливости выборов; и авторитарные режимы, в которых плюрализм либо исчез вовсе, либо крайне ограничен. См.: “Revenge of the Deplorables: The 2016 Democracy Index Report”, Economist Intelligence Unit (2016); http://www.eiu.com/public/topical_report.aspx?campaignid=DemocracyIndex2016 (дата обращения – 11 ноября 2017).

62

“Declining Trust in Government is Denting Democracy”, The Economist, 25 января 2017; http://www.economist.com/blogs/graphicdetail/2017/01/daily-chart-20 (дата обращения – 11 ноября 2017).

63

Цит. по: Cheeseman (2010), “African Elections as Vehicles for Change”.

64

Данные по образованию см.: Robin Harding and David Stasavage. “What Democracy Does (and Doesn’t Do) for Basic Services: School Fees, School Inputs, and African Elections”, Journal of Politics 76, no. 1 (2013): 229–45. Более подробно эти вопросы обсуждаются в заключении.

65

Несмотря на это, Олег Сергеев прошел в Законодательное собрание второго созыва. – Прим. пер.

66

Brian Whitmore. “St Pete Poll Plays Double Jeopardy”, Moscow Times, 6 October 1998.

67

Brian Whitmore. “St Petersburg’s Reformers Battle a Russian Tammany Hall”, Jamestown Foundation, 13 November 1998.

68

Whitmore (1998), “St Pete Poll Plays Double Jeopardy”.

69

Whitmore (1998), “St Pete Poll Plays Double Jeopardy”.

70

Подробнее о жизни Питта см.: Jeremy Black. Pitt the Elder (Cambridge University Press, 1992).

71

Richard A. Hogarty. Massachusetts Politics and Public Policy: Studies in Power and Leadership (Amherst, MA: University of Massachusetts, 2002): 50.

72

Неформальное название первых десяти поправок к Конституции США: 1–4 – закрепляют основные права и свободы человека и гражданина, 5–10 – обеспечивают механизмы их реализации. – Прим. ред.

73

“Correspondence from John Adams to James Warren, 15 July 1776”, National Archives Founders Online; http://founders.archives.gov/documents/Adams/06–04–02–0162 (дата обращения – 11 ноября 2017). [Original source: Robert J. Taylor (ed.). The Adams Papers: Papers of John Adams, vol. 4: February – August 1776 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1979): 382–3.]

74

В английском языке произношение со временем изменилось на «джерримендер». – Прим. пер.

75

Carl Huse. “Seeking to end Gerrymandering’s Enduring Legacy”, New York Times, 25 January 2016; http://www.nytimes.com/2016/01/26/us/politics/seeking-to-end-gerrymanderings-enduring-legacy.html (дата обращения – 11 ноября 2017).

76

Подробнее о перекройке округов см.: Erik J. Engstrom. Partisan Gerrymandering and the Construction of American Democracy (Ann Arbor, MI: University of Michigan Press, 2016); подробнее о самом Герри см.: George Athan Billias. Elbridge Gerry: Founding Father and Republican Statesman (New York: McGraw-Hill, 1976).

77

David Lublin. The Paradox of Representation: Racial Gerrymandering and Minority Interests in Congress (Princeton University Press, 1999).

78

Public Policy Polling (2013), “Congress Somewhere Below Cockroaches, Traffic Jams, and Nickelback in Americans’ Esteem”; http://www.publicpolicypolling.com/pdf/2011/PPP_Release_Natl_010813_.pdf (дата обращения – 11 ноября 2017).

79

Ballotpedia (2016), “US House: Post-Election Partisan Control”; http://ballotpedia.org/United_States_House_of_Representatives_elections,_2016 (дата обращения – 11 ноября 2017).

80

Rick Pearson. “Federal Court Upholds Illinois Congressional Map”, Chicago Tribune, 16 December 2011; доступно по адресу http://articles.chicagotribune.com/2011–12–16/news/ct-met-congress-mapcourt-20111216_1_congressional-map-earmuff-shaped-new-map (дата обращения – 11 ноября 2017).

81

Нижняя палата Конгресса США. Каждый штат в ней представлен пропорционально численности населения. – Прим. ред.

82

Jowei Chen and David Cottrell. “Evaluating Partisan Gains from Congressional Gerrymandering: Using Computer Simulations to Estimate the Effect of Gerrymandering in the US House”, Electoral Studies 44 (2016): 329–30.

83

Jowei Chen and Jonathon Rodden. “Unintentional Gerrymandering: Political Geography and Electoral Bias in Legislatures”, Quarterly Journal of Political Science 8, no. 3 (2013) 239–69.

84

Laura Royden and Michael Li. “Extreme Maps”, Brennan Center for Justice, 9 May 2017; http://www.brennancenter.org/publication/extreme-maps (дата обращения – 11 ноября 2017).

85

Ballotpedia (2016), “US House”.

86

Ballotpedia (2016), “US House”.

87

Внутрипартийные выборы (предварительное голосование) – выборы единого кандидата от политической партии. Победитель внутрипартийных выборов затем соревнуется с кандидатами от других партий в ходе основных выборов. – Прим. ред.

88

Eliza Mackintosh. “Zimbabwe’s Military Takeover was the World’s Strangest Coup”, CNN, 21 November 2017; http://edition.cnn.com/2017/11/20/africa/zimbabwe-military-takeover-strangest-coup/index.html (дата обращения – 15 декабря 2017).

89

Большинство почетных званий и британских рыцарских статусов с тех пор было отозвано. См.: Howard W. French. “Mugabe Wins Anti-Hunger Prize”, New York Times, 16 September 1998; http://www.nytimes.com/1988/09/16/world/mugabe-wins-anti-hunger-prize.html (дата обращения – 11 ноября 2017).

90

Nic Cheeseman and Blessing-Miles Tendi. “Power-sharing in Comparative Perspective: The Dynamics of Unity ‘Government’ in Kenya and Zimbabwe”, Journal of Modern African Studies 48, no. 2 (2010) 203–29.

91

Brian Raftopoulos. “Reflections on the Opposition in Zimbabwe: The Politics of the Movement for Democratic Change (MDC)” // Ranka Primorac and Stephen Chan (eds). Zimbabwe in Crisis: The International Response and the Space of Silence (London, New York: Routledge, 2007): 125–48.

92

Dingilizwe Mathe. “Zimbabwe: The Art of Gerrymandering”, AfrikNews, 22 March 2008.

93

Dingilizwe Mathe. “Zimbabwe: The Art of Gerrymandering”, AfrikNews, 22 March 2008.

94

Richard Snyder and David J. Samuels. “Legislative Malapportionment in Latin America” // Edward L. Gibson (ed.). Federalism and Democracy in Latin America (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2004): 131–72.

95

ACE Electoral Knowledge Network (2012), “The ACE Encyclopaedia: Boundary Delimitation”.

96

Количество президентских систем по миру см.: Chaisty, Cheeseman and Power (2018), Coalitional Presidentialism in Comparative Perspective, вступление.

97

Michael J. Klarman. From Jim Crow to Civil Rights: The Supreme Court and the Struggle for Racial Equality (Oxford University Press, 2004): 53.

98

Steve Annear. “Even Harvard Students Failed the 1964 Louisiana Literacy Test”, Boston Magazine, 7 November 2017.

99

См.: Thom File. “The Diversifying Electorate: Voting Rates by Race and Hispanic Origin in 2012 (and Other Recent Elections)”, United States Census Bureau; доступно по адресу http://www.census.gov/prod/2013pubs/p20–568.pdf (дата обращения – 11 ноября 2017); William H. Frey. “Minority Turnout Determined the 2012 Election”, Brookings Institute, 2013.

100

Jens Manuel Krogstad and Mark Hugo Lopez. “Hillary Clinton Won Latino Vote but Fell Below 2012 Support for Obama”, Pew Research, 2016; http://www.pewresearch.org/fact-tank/2016/11/29/hillary-clinton-wins-latino-vote-but-falls-below-2012-support-for-obama (дата обращения – 11 ноября 2017).

101

Jordan Lebeau. “A State by State Guide to Voter Restriction Laws”, Forbes, 7 November 2016; см. также: Keith G. Bentele and Erin E. O’Brien. “Jim Crow 2.0? Why States Consider and Adopt Restrictive Voter Access Policies”, Perspectives on Politics 11, no. 4 (2016) 1088–116.

102

North Carolina State Board of Elections (2017), Post-election Audit Report.

103

Zoltan Hajnal, Nazita Lajevardi and Lindsay Nielson. “Voter Identification Laws and the Suppression of Minority Votes”, The Journal of Politics 79, no. 2 (2017): 369.

104

Christina A. Cassidy and Ivan Moreno. “Wisconsin Voter ID Law Proved Insurmountable for Many”, Associated Press, 14 May 2017; http://www.jsonline.com/story/news/politics/2017/05/14/wisconsin-voter-id-law-proved-insurmountable-many/321680001 (дата обращения – 11 ноября 2017). См. также: Ari Berman. “Rigged: How Voter Suppression Threw Wisconsin to Trump”, Mother Jones, November/December 2017; http://www.motherjones.com/politics/2017/10/voter-suppression-wisconsin-election-2016 (дата обращения – 11 ноября 2017).

105

Astrid Evrensel (ed.). Voter Registration in Africa: A Comparative Analysis (Johannesburg: EISA, 2010).

106

Wanjohi Githae. “Kenya: ODM Cries Foul Over Voter Registration but Minister Denies Bias Claims”, Daily Nation, 9 October 2016; http://allafrica.com/stories/201610090307.html (дата обращения – 11 ноября 2017).

107

“Zanu PF in ‘Forced’ Voter Registration”, Daily News, 6 March 2017; более свежие проблемы – см.: Maxwell Sibanda. “BVR not the Panacea to Zim’s Electoral Challenges”, Daily News, 18 July 2017.

108

Bridget Mananavire. “Thousands of Under-5s have no Birth Certificates”, Daily News, 13 December 2015; https://www.dailynews.co.zw/articles/2015/12/12/thousands-of-under-5s-have-no-birth-certificates (дата обращения – 11 ноября 2017).

109

“No Maternity Fees, no Birth Record: is This Legal?”, Zimbabwean, 9 October 2015.

110

“Mudede Dismisses Politics in Birth Certificate Registration”, Sunday News Online, 23 July 2017; http://www.zimbabwesituation.com/news/zimsit-m-mudede-dismisses-politics-in-birth-certificate-registration/ (дата обращения – 17 декабря 2017).

111

Ник Чизман, интервью с бывшим чиновником ZANU-PF, Хараре, Зимбабве, июль 2017.

112

Ник Чизман, интервью с бывшим чиновником ZANU-PF, Хараре, Зимбабве, июль 2017.

113

Luke Anami. “Concern over High Number of Spoilt Votes”, Standard, 10 August 2017; http://www.standardmedia.co.ke/article/2001250839/concern-over-high-number-of-spoilt-votes (дата обращения – 11 ноября 2017).

114

Wendy R. Weiser and Margaret Chen. “Voter Suppression Incidents, 2008”, Brennan Center for Justice, 2008; http://www.brennancenter.org/analysis/voter-suppression-incidents-2008 (дата обращения – 11 ноября 2017).

115

John Wagner. “Ex-Ehrlich Campaign Manager Schurick Convicted in Robocall Case”, Washington Post, 6 December 2011; http://www.washingtonpost.com/local/dc-politics/ex-ehrlich-campaign-manager-schurick-convicted-in-robocallcase/2011/12/06/gIQA6rNsaO_story.html (дата обращения – 11 ноября 2017).

116

Richard R. Marcus. “Political Change in Madagascar: Populist Democracy or Neopatrimonialism by Another Name?”, Institute for Security Studies Papers 89 (2004): 20.

117

Хотя порой это возможно: в ряде стран избиратели могут вписать имя своего предпочитаемого кандидата в бюллетень, и если это сделает достаточно много человек, то кандидат победит.

118

Jean-Loup Vivier. Madagascar, une île à la dérive: les années 2007–2010 – de Ravalomanana à Rajoelina (Paris: L’Harmattan, 2010): 19.

119

Klaas (2016), The Despot’s Accomplice: 85–6.

120

“Madagascar Keeps Politician Out”, BBC News, 7 October 2006; http://news.bbc.co.uk/1/hi/world/africa/5416284.stm дата обращения – 11 ноября 2017).

121

См.: Bureau of Democracy, Human Rights, and Labor. “2006 Country Reports on Human Rights Practices: Madagascar”, US Department of State, 2007; http://www.state.gov/j/drl/rls/hrrpt/2006/78743.htm (дата обращения – 11 ноября 2017).

122

Tim Marshal. “Iran’s Hand-Picked Presidential Candidates”, Sky News, 13 June 2013; https://news.sky.com/story/irans-handpicked-presidential-candidates-10443107 (дата обращения – 15 декабря 2017).

123

Abu B. Bah. “Democracy and Civil War: Citizenship and Peacemaking in Côte d’Ivoire”, African Affairs 109, no. 437 (2010): 597–615.

124

Morris P. Fiorina and Samuel J. Abrams. “Political Polarization in the American Public”, Annual Review of Political Science 11 (2008): 563–88; Pew Research Centre (2014), “Political Polarization in the American Public”.

125

Eric Lindgren and Priscilla Southwell. “The Effect of Electoral Competitiveness on Ideological Voting Patterns in the US House, 2002–10”, Politics & Policy 42, no. 6 (2014) 905–18. Важно отметить, что исследование не выявило особенно сильного эффекта.

126

Nolan McCarty, Keith T. Poole and Howard Rosenthal. “Does gerrymandering cause polarization?”, American Journal of Political Science 53, no. 3 (2009): 666–80.

127

Domenico Montanaro, Rachel Wellford and Simone Pathe. “2014 Midterm Election Turnout Lowest in 70 Years”, PBS Newshour, 10 November 2014; http://www.pbs.org/newshour/updates/2014-midterm-election-turnout-lowest-in-70-years (дата обращения – 11 ноября 2017).

128

Susanne D. Mueller. “The Political Economy of Kenya’s Crisis”, Journal of Eastern African Studies 2, no. 2 (2008): 185–210.

129

Donald L. Horowitz. “The Alternative Vote and Interethnic Moderation: A Reply to Fraenkel and Grofman”, Public Choice 121, no. 3 (4004): 507–17; Donald L. Horowitz. “Electoral Systems: A Primer for Decision Makers”, Journal of Democracy 14, no. 4 (2003): 115–27.

130

Jon Fraenkel and Bernard Grofman. “The Failure of the Alternative Vote as a Tool for Ethnic Moderation in Fiji: A Rejoinder to Horowitz”, Comparative Political Studies 39, no. 5 (2006): 663–6; Arend Lijphart. “The Alternative Vote: A Realistic Alternative for South Africa?”, Politikon: South African Journal of Political Studies 18, no. 2 (1991): 91–101.

131

David Welsh. “Domestic Politics and Ethnic Conflict”, Survival 35, no. 1 (1993) 63–80. См. также: Samuel Mondays Atuobi. “Election-related Violence in Africa”, Conflict Trends 1 (2008): 10–15.

132

Информация из NELDA. См.: Susan Hyde and Nikolay Marinov. “Which Elections Can Be Lost?”, Political Analysis 20, no. 2 (2012): 191–210.

133

Более глубокое обсуждение широкого контекста проблем американских выборов см.: Pippa Norris. Why American Elections Are Flawed (and How to Fix Them). (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2017).

134

Barry Edwards, Michael Crespin, Ryan D. Williamson and Maxwell Palmer. “Institutional Control of Redistricting and the Geography of Representation”, Journal of Politics 79, no. 2 (2017): 722–6.

135

Дальнейшее обсуждение перекройки избирательных округов, а также независимых комиссий см. в James Ruley. “One Person, One Vote: Gerrymandering and the Independent Commission, a Global Perspective”, Indiana Law Journal 92, no. 2 (2017): 783–816.

136

ACE Electoral Knowledge Network (2012), “Boundary Delimitation”.

137

Nicholas O. Stephanopoulos and Eric M. McGhee. “Partisan Gerrymandering and the Efficiency Gap”, University of Chicago Law Review 82 (2015): 831–900.

138

См.: Metric Geometry and Gerrymandering Group (2017). “Gerrymandering Resources”, Tufts University; https://sites.tufts.edu/gerrymandr/resources (дата обращения – 11 ноября 2017); Shannon Najmabadi. “Meet the Math Professor Who’s Fighting Gerrymandering with Geometry”, Chronicle of Higher Education, 22 February 2017; http://www.chronicle.com/article/Meet-theMath-Professor/239260 (дата обращения – 11 ноября 2017).

139

IFES (2014), “Redefining Boundaries”; http://www.ifes.org/news/redefining-boundaries (дата обращения – 11 ноября 2017).

140

Jamal Khurshid. “ECP Facilitated Gerrymandering of Constituencies, SHC Told”, News, 20 September 2015; http://www.thenews.com.pk/print/63553-ecp-facilitated-gerrymandering-of-constituencies-shc-told (дата обращения – 11 ноября 2017).

141

J. Gerald Hebert and Marina K. Jenkins. “The Need for State Redistricting Reform to Rein in Partisan Gerrymandering”, Yale Law & Policy Review 29 (2010): 543; Samuel Issacharoff. “Gerrymandering and Political Cartels”, Harvard Law Review 116, no. 2 (2002): 593–648.

142

Пример см.: European Union Election Observation Mission in Kosovo. “Briefing of Long-Term Election Observers”, 26 May 2017; http://eeas.europa.eu/election-observation-missions/eom-kosovo-2017/26981/briefing-long-term-election-observers_en (дата обращения – 11 ноября 2017).

143

Stephen Chan. “If not Free and Fair? Selected African Elections and Their Observation”, Democracy in Africa, 28 January 2017; http://democracy-inafrica.org/wp-content/uploads/2017/01/If-not-free-and-fair-electoralobservation-FINAL.pdf (дата обращения – 11 ноября 2017).

144

“President Yoweri Museveni’s Sack of Money Sparks Uganda Row”, BBC News, 22 April 2013.

145

Jake Maxwell Watts. “Ugandan President Yoweri Museveni Hands out $100K in a Sack Full of Cash”, Quartz, 23 April 2013; https://qz.com/77205/ugandan-president-yoweri-museveni-hands-out-100k-ina-sack-full-of-cash (дата обращения – 11 ноября 2017).

146

The Stream. “Uganda’s #sackofmoney Hits a Nerve”, Al Jazeera, 23 April 2013.

147

BBC News. “President Yoweri Museveni’s Sack of Money Sparks Uganda Row”, 22 April 2013; http://www.bbc.co.uk/news/world-africa-22245873 (дата обращения – 15 декабря 2017).

148

Kizito Michael George. “The Cunning Mediocrity of African Presidents: Ugandan President Yoweri Museveni Hands Out $100K in a Sack Full of Cash”, Watchman Africa blog, 26 April 2013; http://watchmanafrica.blogspot.co.ke/2013/04/the-cunning-mediocrity-ofafrican.html (дата обращения – 11 ноября 2017).

149

Elliott Green. “Patronage, District Creation, and Reform in Uganda”, Studies in Comparative International Development 45, no. 1 (2010): 83–103.

150

Goran Hyden and Colin Leys. “Elections and Politics in Single-Party Systems: The Case of Kenya and Tanzania”, British Journal of Political Science 2, no. 4 (1972): 389–420.

151

Joel D. Barkan and Frank Holmquist. “Peasant-state Relations and the Social Base of Self-help in Kenya”, World Politics 41, no. 3 (1989): 359–80.

152

Jeffrey Conroy-Krutz and Carolyn Logan. “Museveni and the 2011 Uganda Election: Did the Money Matter?”, Journal of Modern African Studies 50, no. 4 (2012): 625.

153

Выборы 2011 года были менее репрессивными, чем предыдущие, но тем не менее проходили в обстановке запугивания, описанной в главе 3. Больше о том, как эта форма конкурентного авторитарного правительства работает в Уганде, см.: Aili Mari Tripp. Museveni’s Uganda: Paradoxes of Power in a Hybrid Regime (Boulder, CO: Lynne Rienner Publishers, 2010).

154

Shaheen Mozaffar and Andreas Schedler. “The Comparative Study of Electoral Governance: Introduction”, International Political Science Review 23, no. 1 (2002): 5–27.

155

Michael Bratton. “Vote Buying and Violence in Nigerian Election Campaigns”, Electoral Studies 27, no. 4 (2008): 621–32.

156

Frederic Charles Schaffer (ed.). Elections for Sale: The Causes and Consequences of Vote Buying (Boulder, CO: Lynne Rienner Publishers, 2007).

157

Frederic Charles Schaffer. “Might Cleaning Up Elections Keep People Away from the Polls? Historical and Comparative Perspectives”, International Political Science Review 23, no. 1 (2002): 69–84.

158

Конечно, другие факторы тоже важны: например, насколько конкурентны выборы и как организовано финансирование политических партий.

159

Nic Cheeseman, Gabrielle Lynch and Justin Willis. “Ghana Shows a Troubling Willingness to Accept Political Corruption Our Survey Shows”, Washington Post, 21 December 2016.

160

Philip Golingai. “Who’s Driving Sabah’s Election Campaign?”, Star Malaysia, 25 February 2017; https://www.pressrm/malaysia/the-star-malaysia/20170225/281762744030037 (дата обращения – 11 ноября 2017).

161

Duncan McCargo. “Thailand: State of Anxiety”, Southeast Asian Affairs (2008): 333–56.

162

Abdi Latif Dahir. “Kenya is Set to Hold One of the Most Expensive Elections in Africa”, Quartz Africa, 18 July 2017; https://qz.com/ 1030958/kenyas-elections-will-cost-1-billion-in-government-and-campaign-spend (дата обращения – 11 ноября 2017).

163

Erick Oduor. “Millions of Dollars at Play as Kenyans Go into Their Most Expensive Election Yet”, East African, 22 May 2017; http://www.theeastafrican.co.ke/news/Millions-of-dollars-at-play-as-Kenyans-go-to-thepolls/2558–3937572-as8pr8/index.html (дата обращения – 11 ноября 2017).

164

“India’s Election Campaign Spending Could Touch $5bn”, National, 11 March 2014; https://www.thenational.ae/world/india-selection-cam%C2%ADpaign-spending-could-touch-5bn-1.451206 (дата обращения – 11 ноября 2017).

165

Ник Чизман, интервью с подающей надежды участницей парламента, Аккра, Гана, август 2013.

166

Thad Beyle and Jennifer M. Jensen. “Gubernatorial Elections, Campaign Costs and Winning Governors of 2014”, Council of State Governments (2015).

167

Nicolas van de Walle. “Meet the New Boss, Same as the Old Boss? The Evolution of Political Clientelism in Africa” // Herbert Kitschelt and Steven I. Wilkinson (eds). Patrons, Clients and Policies: Patterns of Democratic Accountability and Political Competition (Cambridge University Press, 2007): 50–67.

168

Charles Hornsby. “The Social Structure of the National Assembly in Kenya, 1963–83”, Journal of Modern African Studies 27, no. 2 (1989): 275–96.

169

Jamin Raskin and John Bonifaz. “The Constitutional Imperative and Practical Superiority of Democratically Financed Elections”, Columbia Law Review 94, no. 4 (1994): 1160–203; Susan E. Scarrow. “Political Finance in Comparative Perspective”, Annual Review of Political Science 10 (2007): 193–210.

170

Erik Eckholm. “Tea Party Favorite Wins Texas Runoff”, New York Times, 31 July 2012; http://www.nytimes.com/2012/08/01/us/politics/cruz-defeats-dewhurst-for-gop-nomination-in-texas-senate-race.html (дата обращения – 11 ноября 2017).

171

Edward L. Glaeser and Raven E. Saks. “Corruption in America”, Journal of Public Economics 90, no. 6 (2006): 1053–72.

172

Chris C. Ojukwu and J. O. Shopeju. “Elite Corruption and the Culture of Primitive Accumulation in 21st Century Nigeria”, International Journal of Peace and Development Studies 1, no. 2 (2010): 15–24.

173

OSCE Office for Democratic Institutions and Human Rights. “Republic of Armenia: Parliamentary Elections, 2 April 2017 – OSCE/ODIHR Election Observation Mission Final Report”; http://www.osce.org/odihr/328226?download=true (дата обращения – 11 ноября 2017).

174

“Armenia Votes to Curb Presidential Powers in Disputed Referendum”, Guardian, 7 December 2015; https://www.theguardian.com/world/2015/dec/07/armenia-vote-disputed-referendum-president-powers (дата обращения – 11 ноября 2017).

175

“RFE/RL Reporter Roughed Up While Investigating Vote Buying in Armenia”, Radio Free Europe/Radio Liberty, 14 May 2017; https://www.rferl.org/a/armenia-rferl-reporter-roughed-up-vote-buying/28487648.html (дата обращения – 11 ноября 2017).

176

Этот союз включал три партии: «Процветающая Армения», «Альянс» и «Миссия».

177

OSCE Office for Democratic Institutions and Human Rights. “Republic of Armenia: Parliamentary Elections, 2 April 2017”.

178

“Vote Buying Played Main Part in Armenian Elections, Says Expert”, Mediamax, 3 July 2017; http://www.mediamax.am/en/news/society/24160 (дата обращения – 11 ноября 2017).

179

Andrew Reynolds, Ben Reilly and Andrew Ellis. Electoral System Design: The New International IDEA Handbook (Stockholm: International Institute for Democracy and Electoral Assistance, 2008): 67, 176.

180

Paul Collier and Pedro C. Vicente. “Violence, Bribery, and Fraud: The Political Economy of Elections in sub-Saharan Africa”, Public Choice 153, no. 1 (2012): 117–47.

181

OSCE Office for Democratic Institutions and Human Rights. “Republic of Armenia: Parliamentary Elections, 2 April 2017”.

182

Хотя ни одно дело не закончилось обвинительным приговором, кажется очевидным, что имела место существенная скупка голосов. См.: “Vote Buying Played Main Part in Armenian Elections, Says Expert”, Mediamax.

183

Leonardo Arriola. “Financial Institutions: Economic Liberalisation, Credit and Opposition Party Successes” // Nic Cheeseman (ed.). Institutions and Democracy in Africa: How the Rules of the Game Shape Political Developments (Cambridge University Press, 2008): 92–115.

184

Leonardo Arriola. “Financial Institutions: Economic Liberalisation, Credit and Opposition Party Successes” // Nic Cheeseman (ed.). Institutions and Democracy in Africa: How the Rules of the Game Shape Political Developments (Cambridge University Press, 2008): 92–115.

185

Eric C. C. Chang. “Electoral Incentives for Political Corruption Under Open-List Proportional Representation”, Journal of Politics 67, no. 3 (2005): 716–30; Cheeseman (2015), Democracy in Africa, 59–65.

186

“Malaysia PM Najib Razak Used $700M Donation to Win 2013 Elections: WSJ”, CNBC, 28 December 2015; http://www.cnbc.com/2015/12/28/wsj-reports-malaysia-pm-najib-razak-used-700m-donation-to-win-2013elections.html (дата обращения – 11 ноября 2017); Tom Wright and Bradley Hope. “1MDB and the Money Network of Malaysian Politics”, Wall Street Journal, 28 December 2015; https://www.wsj.com/articles/the-money-network-of-malaysian-politics-1451355113?mod=e2tw (дата обращения – 11 ноября 2017).

187

Laurence Whitehead. Democratization: Theory and Experience (Oxford University Press, 2002).

188

Правящая партия называлась Национальной революционной партией до 1946 года.

189

Wayne A. Cornelius. “Mobilized Voting in the 2000 Elections: The Changing Efficacy of Vote Buying and Coercion in Mexican Electoral Politics” // Jorge I. Domínguez and Chappell H. Lawson (eds). Mexico’s Pivotal Democratic Election: Candidates, Voters, and the Presidential Campaign of 2000 (Stanford University Press, 2000): 47–67, 48.

190

Beatriz Magaloni. Voting for Autocracy: Hegemonic Party Survival and Its Demise in Mexico (Cambridge University Press, 2008): 12.

191

По аналогии с названием известного политического Уотергейтского скандала. – Прим. пер.

192

John Ross. “No Blood for Oil”, Latin American Press, 8 May 2003; http://www.latinamericapress.org/articles.asp?item=1&art=3427 (дата обращения – 15 декабря 2017).

193

Jacqueline Peschard. “Control Over Party and Campaign Finance in Mexico”, Mexican Studies/Estudios Mexicanos 22, no. 1 (2006): 97.

194

Там же.

195

Полное обсуждение выборов см.: Domínguez and Lawson (2004). Mexico’s Pivotal Democratic Election. Краткий обзор результатов см.: Joseph L. Klesner. “The End of Mexico’s One-party Regime”, Kenyon College Blog; http://www2.kenyon.edu/Depts/PSci/Fac/klesner/apsa97_Table1.htm (дата обращения – 15 декабря 2017).

196

Интересное обсуждение этого вопроса см.: Simeon Nichter. “Vote Buying or Turnout Buying? Machine Politics and the Secret Ballot”, American Political Science Review 102, no. 1 (2008) 19–31; Susan C. Stokes. “Perverse Accountability: A Formal Model of Machine Politics with Evidence from Argentina”, American Political Science Review 99, no. 3 (2005) 315–25.

197

Bruce Baker. Escape from Domination in Africa: Political Disengagement and Its Consequences (Trenton, NJ: Africa World Press, 2001): 44–73. Для сравнительных данных по Африке см.: Afrobarometer, http://afrobarometer.org (дата обращения – 11 ноября 2017).

198

Хороший обзор проблем, стоящих перед парламентами, и разочарования избирателей, когда они не решаются, см.: Joel D. Barkan, Robert Mattes, Shaheen Mozaffar and Kimberly Smiddy. “The African Legislatures Project, First Findings”, CSSR Working Paper no. 277; https://open.uct.ac.za/handle/11427/19858 (дата обращения – 11 ноября 2017).

199

Staffan I. Lindberg. “What Accountability Pressures Do MPs in Africa Face and How Do They Respond? Evidence from Ghana”, Journal of Modern African Studies 48, no. 1, (2010): 117–42.

200

Cheeseman (2015), Democracy in Africa, 62–5.

201

См.: сайт African Legislatures Project (ALP) at the Center for Democratic Governance and Leadership.

202

См.: Barkan et al. (2010), “The African Legislatures Project”.

203

Cheeseman (2015) Democracy in Africa, 57–86.

204

Nahomi Ichino and Noah L. Nathan. “Do Primaries Improve Electoral Performance? Clientelism and Intra-party Conflict in Ghana”, American Journal of Political Science 57, no. 2 (2013): 428–41.

205

Frederic C. Schaffer and Andreas Schedler. “What is Vote Buying? Empirical Evidence” // Schaffer (ed.). Elections for Sale, 17–30; Simeon Nichter. “Conceptualizing Vote Buying”, Electoral Studies 35 (2014): 315–27.

206

Cheeseman, Lynch and Willis (2016), “Ghana Shows a Troubling Willingness to Accept Political Corruption”.

207

Nic Cheeseman, Gabrielle Lynch and Justin Willis. “Ghana: The Ebbing Power of Incumbency”, Journal of Democracy 28, no. 2 (2017): 92–104.

208

Ichino and Nathan. “Do Primaries Improve Electoral Performance?”.

209

John Malott. “Malaysia Elections: What Happened and What It Means”, Islamic Monthly, 7 May 2013; http://theislamicmonthly.com/malaysia-elections-what-happened-and-what-it-means (дата обращения – 11 ноября 2017).

210

Mong Palatino. “Malaysia’s Election ‘Tsunami’”, Diplomat, 10 May 2013.

211

Mong Palatino. “Malaysia’s Election ‘Tsunami’”, Diplomat, 10 May 2013.

212

В коалицию входили Партия народной справедливости, Партия демократического действия и Исламская партия.

213

Jeremy Grant. “Malaysia: The Value of Cash Handouts – Vote Buying or an Economic Boost?”, Financial Times: World Blog, 3 May 2013; https://www.ft.com/content/8254152d-c957–3d45–8ec8-ee696c5b6b13?mhq5j=e1 (дата обращения – 10 июля 2017).

214

Bridget Welsh. “Malaysia’s Elections: A Step Backward”, Journal of Democracy 24, no. 4 (2013): 136–50.

215

Bridget Welsh. “Buying Support: Najib’s ‘Commercialisation’ of GE13”, Malaysiakini, 23 April 2013.

216

Welsh (2013), “Malaysia’s Elections: A Step Backward”, 136–50.

217

Welsh (2013), “Malaysia’s Elections: A Step Backward”, 136–50.

218

Nichter (2008). “Vote Buying or Turnout Buying?”.

219

Valeria Brusco, Marcelo Nazareno and Susan Carol Stokes. “Vote Buying in Argentina”, Latin American Research Review 39, no. 2 (2004): 66–88; Miguel R. Rueda. “Buying Votes with Imperfect Local Knowledge and a Secret Ballot”, Journal of Theoretical Politics 27, no. 3 (2015): 428–56.; Samuel Kwadwo Boaten Asante and W. W. Asombang. “An Independent Namibia? The Future Facing SWAPO”, Third World Quarterly 11, no. 3 (1989): 1–19.

220

Samuel Kwadwo Boaten Asante and W. W. Asombang (1989). “An Independent Namibia? The Future Facing SWAPO”, 1–19.

221

John Hatchard and Peter Slinn. “Namibia: The Constitutional Path to Freedom”, Commonwealth Law Bulletin 17, no. 2 (1991): 644–65.

222

Henning Melber. Reexamining Liberation in Namibia: Political Culture Since Independence (Uppsala: Nordic Africa Institute, 2003).

223

Gretchen Bauer. “Namibia in the First Decade of Independence: How Democratic?”, Journal of Southern African Studies 27, no. 1 (2001): 33–55.

224

Авторы выражают благодарность Иэну Куперу за то, что обратил на это внимание.

225

Joshua Bernard Forrest. “A Promising Start: The Inauguration and Consolidation of Democracy in Namibia”, World Policy Journal 9, no. 4 (1992): 739–53.

226

Kate Baldwin. “Why Vote with the Chief? Political Connections and Public Goods Provision in Zambia”, American Journal of Political Science 57, no. 4 (2013): 794–809.

227

Edward Goldring and Michael Wahman. “Democracy in Reverse: The 2016 General Election in Zambia”, Africa Spectrum 51, no. 3 (2015): 107–21.

228

Dan Paget. “Zambia: Dominance Won and Lost” // Renske Doorenspleet and Laurens Nijzink (eds). Party Systems and Democracy in Africa (Basingstoke: Palgrave, 2014): 148–67.

229

Karen E. Ferree and James D. Long. “Gifts, Threats, and Perceptions of Ballot Secrecy in African Elections”, African Affairs 115, no. 461 (2016): 621–45.

230

Michael Bratton and Eldred Masunungure. “Popular Reactions to State Repression: Operation Murambatsvina in Zimbabwe”, African Affairs 106, no. 422 (2006): 21–45.

231

Tavishi Bhasin and Jennifer Gandhi. “Timing and Targeting of State Repression in Authoritarian Elections”, Electoral Studies 32, no. 4 (2013): 620–31.

232

Norma Kriger. “ZANU (PF) Strategies in General Elections, 1980–2000: Discourse and Coercion”, African Affairs 104, no. 414 (2005): 1–34, 16.

233

Roger Southall. “How and Why ZANU – PF Won the 2013 Zimbabwe Elections”, Strategic Review for Southern Africa 35, no. 2 (2013): 135–51.

234

Неправительственная международная организация. Исследует уровень коррупции по всему миру и борется с ней. – Прим. ред.

235

“Parties Warned Against Vote-Buying Ahead of Poll”, ABC News, 18 April 2013; http://www.abc.net.au/news/2013–04–18/anwatchdog-warns-malaysian-parties-against-vote-buying/4638204 (дата обращения – 19 декабря 2017).

236

Schaffer (2002), “Might Cleaning Up Elections Keep People Away from the Polls?”.

237

Malott (2013), “Malaysia Elections”.

238

Charlotte Alter. “Voter Turnout in Midterm Elections Hits 72-year Low”, Time, 10 November 2014; http://time.com/3576090/midterm-elections-turnout-world-war-two/ (дата обращения – 15 декабря 2017).

239

James Dray. “Voter Turnout in sub-Saharan Africa”, неопубликованная докторская диссертация (University of Oxford).

240

Robert M. Stein and Greg Vonnahme. “Engaging the Unengaged Voter: Vote Centers and Voter Turnout”, Journal of Politics 70, no. 2 (2008): 487–97.

241

Dray (2010). “Voter Turnout in sub-Saharan Africa”.

242

Cheeseman (2015). Democracy in Africa, 182–9.

243

Allen Hicken, Stephen Leider, Nico Ravanilla and Dean Yang. “Combating Vote-selling: A Field Experiment in the Philippines”, CESifo Area Conference on Behavioral Economics, October 2013; https://www.povertyactionlab.org/evaluation/combating-vote-selling-philippines (дата обращения – 17 декабря 2017).

244

Примеры см.: Paul Collier, P. C. Vicente and J. C. Aker. “Is Information Power? A Study of Voter Education Using Cell Phones in Mozambique (IGC Policy Brief)”, DFID Briefing (2011); “Facilitating Parliament, Voter Education and Electoral Observation”, USAID News Update, 18 October 2016.

245

Pedro C. Vicente and Leonard Wantchekon. “Clientelism and Vote Buying: Lessons from Field Experiments in African Elections”, Oxford Review of Economic Policy 25, no. 2 (2009): 292–305.

246

Во многих случаях повышение грамотности избирателей частичное и не достигает широких слоев населения. Кроме того, его обычно организуют с запозданием. Вдобавок существует риск, что избиратели, прошедшие такую программу, станут более циничными, а в некоторых случаях – и менее демократически настроенными. См.: Michael Bratton and Daniel Posner. “A First Look at Second Elections in Africa, with Illustrations from Zambia” // Richard Joseph (ed.). State, Conflict, and Democracy in Africa (Boulder, CO: Lynne Rienner, 1998): 377–407. Более позитивный взгляд на пользу повышения грамотности избирателей см.: Pedro C. Vicente and Leonard Wantchekon. “Clientelism and Vote Buying: Lessons from Field Experiments in African Elections”, Oxford Review of Economic Policy 25, no. 2 (2009): 292–305.

247

Homer Lawrence Morris. Parliamentary Franchise Reform in England from 1885 to 1918 (New York: Longmans, Green & Company, 1921): 200.

248

Charles Seymour and Donald Paige Frary. How the World Votes: The Story of Democratic Development in Elections, vol. 1 (Springfield, MA: C. A. Nichols, 1918): 141.

249

Для критического обзора, демонстрирующего, что расширение среднего класса (а более конкретно – введение тайного голосования) стало важным фактором в избирательной реформе в США, см. Jan Teorell, Daniel Ziblatt and Fabrice Lehoucq (2017), “An Introduction to Special Issue: The Causes and Consequences of Secret Ballot Reform”, Comparative Political Studies 50, no. 5: 531–54. Ник Чизман выражает признательность Халфдану Линг-Мангейре за крайне полезное обсуждение этой темы.

250

Chester Lloyd Jones. “The Rotten Boroughs of New England”, North American Review 197, no. 689 (1913): 486–98; Christopher Kam. “Partisanship, Enfranchisement, and the Political Economy of Electioneering in the United Kingdom, 1826–1906”, неопубликованная рукопись, University of British Columbia, 2009: 19; Christopher Kam. “The Secret Ballot and the Market for Votes at 19th-century British Elections”, Comparative Political Studies 50, no. 5 (2017): 594–635.

251

О важности роста в интересах бедных слоев населения и определении этого термина см.: Nanak Kakwani and Ernesto M. Pernia (2000), “What is Pro-Poor Growth?”, Asian Development Review 18, no. 1: 1–16; Roberto Perotti (1996), “Growth, Income Distribution, and Democracy: What the Data Say”, Journal of Economic Growth 1, no. 2: 149–87.

252

Cheeseman (2015). Democracy in Africa, 1–5.

253

Pascal Fletcher. “Africa’s Emerging Middle Class Drives Growth and Development”, Reuters, 10 May 2013; http://www.reuters.com/article/us-africa-investment/africas-emerging-middle-class-drives-growth-and-democracy-idUSBRE9490DV20130510 (дата обращения – 15 ноября 2017); Lee Jong-Wha. “The Bright Future of Asia’s Middle Class”, Huffington Post, без даты; https://www.huffingtonpost.com/lee-jongwha/future-asia-middle-class_b_6928250.html (дата обращения – 15 ноября 2017).

254

Самая известная из них представлена в Barrington Moore (1993), Social Origins of Dictatorship and Democracy: Lord and Peasant in the Making of the Modern World (Boston, MA: Beacon Press).

255

African Development Bank. “The middle of the Pyramid: Dynamics of the Middle Class in Africa”, 2011: 1.

256

Nic Cheeseman. “No Bourgeoisie, No Democracy? The Political Attitudes of the Kenyan Middle Class”, Journal of International Development 27, no. 5 (2015): 647–64.

257

Nic Cheeseman. “No Bourgeoisie, No Democracy? The Political Attitudes of the Kenyan Middle Class”, Journal of International Development 27, no. 5 (2015): c. 648.

258

Alvarez, Hall and Hyde (2008). Election Fraud.

259

Norad. “Democracy Support Through the United Nations, Literature Review: What Have We Learnt About Donors’ Support for Democratic Development?”, Oslo: Norwegian Agency for Development Cooperation, 2010): 49; https://www.oecd.org/derec/norway/48085855.pdf (дата обращения – 15 ноября 2017).

260

Aldar Kusainov. “Kazakhstan: Mysterious Murder Mars Presidential Election Campaign”, EurasiaNet, 13 November 2005.

261

Rico Isaacs (2010), “‘Papa’: Nursultan Nazarbayev and the Discourse of Charismatic Leadership and Nation-Building in Post-Soviet Kazakhstan”, Studies in Ethnicity and Nationalism 10, no. 3 (2010): 435–52.

262

Tor Bukkvoll. “Astana’s Privatised Independence: Private and National Interests in the Foreign Policy of Nursultan Nazarbayev”, Nationalities Papers 32, no. 3 (2004): 631–50.

263

“From Astana to ‘Syriana’”, New Yorker, 12 April 2011; http://archives.newyorker.com/?i=2001–07–09#folio=048 (дата обращения – 16 ноября 2017).

264

См., например: Sebastien Peyrouse. “The Kazakh Neopatrimonial Regime: Balancing Uncertainties Among The ‘Family’, Oligarchs and Technocrats”, Demokratizatsiya 20, no. 4 (2012): 345.

265

Peter Baker. “As Kazakh Scandal Unfolds, Soviet-style Reprisals Begin”, Washington Post, 11 June 2011; http://articles.chicagotribune.com/2002–06–11/news/0206110214_1_nursultan-nazarbayev-oil-rich-former-soviet-republic-soviet-union (дата обращения – 16 ноября 2017).

266

Edward Schatz. “The Soft Authoritarian Tool Kit: Agenda-Setting Power in Kazakhstan and Kyrgyzstan”, Comparative Politics 41, no. 2 (2009): 203–22.

267

OSCE Office for Democratic Institutions and Human Rights. “Kazakhstan: Presidential Election, 4 December 2005 – Needs Assessment Mission report”; http://www.osce.org/odihr/elections/kazakhstan/16553 (дата обращения – 16 ноября 2017).

268

Collier (2008), Wars, Guns and Votes, 2.

269

Mahmood Mamdani. When Victims Become Killers: Colonialism, Nativism, and the Genocide in Rwanda (Princeton University Press, 2014).

270

См.: Herman Schwartz. The Struggle for Constitutional Justice in PostCommunist Europe (University of Chicago Press, 2000); Grzegorz Ekiert (2013), “The Illiberal Challenge in Post-Communist Europe”, Taiwan Journal of Democracy 8, no. 2: 63–78.

271

Peace Medie. “The Police: Laws, Prosecutions and Women’s Rights in Liberia” // Nic Cheeseman (ed.). Institutions and Democracy in Africa (Cambridge University Press, 2008): 137–48.

272

Ранний анализ см.: Joel G. Verner. “The Independence of Supreme Courts in Latin America: A Review of the Literature”, Journal of Latin American Studies 16, no. 2 (1984): 463–506. Случай Мексики – см.: Julio Ríos-Figueroa. “Fragmentation of Power and the Emergence of an Effective Judiciary in Mexico, 1994–2002”, Latin American Politics and Society 49, no. 1 (2007): 31–57. Важно отметить, что остаются серьезные проблемы. См.: William C. Prillaman. The Judiciary and Democratic Decay in Latin America: Declining Confidence in the Rule of Law (Westport, CT: Greenwood Publishing Group, 2000).

273

Подробнее см. на сайте Международной кризисной группы – https://www.crisisgroup.org (дата обращения – 16 ноября 2017).

274

Emilie Hafner-Burton, Susan D. Hyde and Ryan S. Jablonski. “When Do Governments Resort to Election Violence?”, British Journal of Political Science 44, no. 1 (2014): 149–79.

275

Steven Levitsky and Lucan A. Way. “Linkage Versus Leverage: Rethinking the International Dimension of Regime Change”, Comparative Politics 38, no. 4 (2006): 379–400; Steven Levitsky and Lucan Way. “International Linkage and Democratization”, Journal of Democracy 16, no. 3 (2005): 20–34.

276

William Reno (1995), Corruption and State Politics in Sierra Leone (Cambridge University Press, 1995).

277

Подробнее о Международном уголовном суде см.: William A. Schabas. An Introduction to the International Criminal Court (Cambridge University Press, 2011).

278

Nomazulu Thata. “Tribalism or Ethnic Disharmony Retards Zimbabwe’s Development – Part 4.3”, Bulawayo 24 News, 13 June 2016; http://bulawayo24.com/Opinion/Columnist/90143 (дата обращения – 15 декабря 2017).

279

Klaas (2016), The Despot’s Accomplice.

280

Neil DeVotta. “The Liberation Tigers of Tamil Eelam and the Lost Quest for Separatism in Sri Lanka”, Asian Survey 49, no. 6 (2009): 1021–51.

281

Centre for Monitoring Election Violence (CMEV). “Election Violence in Sri Lanka”; https://cmev.org (дата обращения – 16 ноября 2017).

282

Centre for Monitoring Election Violence (CMEV). “Election Violence in Sri Lanka”; https://cmev.org (дата обращения – 16 ноября 2017).

283

“Sri Lanka Pre-election Attack Leaves One Person Dead”, BBC News, 12 January 2010; http://news.bbc.co.uk/1/hi/8454285.htm (дата обращения – 16 ноября 2017).

284

“Violence Flares Before Sri Lankan Election”, ABC News, 23 January 2010; http://www.abc.net.au/am/content/2010/s2799549.htm (дата обращения – 16 ноября 2017); “Tiran Alles Residence Comes Under Grenade Attack”, TamilNet, 22 January 2010; https://www.tamilnet.com/art.html?catid=13&artid=31033 (дата обращения – 16 ноября 2017).

285

Commonwealth Secretariat. “Report of the Commonwealth Expert Team: Sri Lanka presidential election”; http://reliefweb.int/sites/relief-web.int/files/resources/96C7C3124913DE58852576CB0064E67B-Full_Report.pdf (дата обращения – 17 ноября 2017).

286

Commonwealth Secretariat. “Report of the Commonwealth Expert Team: Sri Lanka presidential election”; http://reliefweb.int/sites/relief-web.int/files/resources/96C7C3124913DE58852576CB0064E67B-Full_Report.pdf (дата обращения – 17 ноября 2017).

287

Commonwealth Secretariat. “Report of the Commonwealth Expert Team: Sri Lanka presidential election”; http://reliefweb.int/sites/relief-web.int/files/resources/96C7C3124913DE58852576CB0064E67B-Full_Report.pdf (дата обращения – 17 ноября 2017).

288

Lanka Election (2013). “Sri Lankan Presidential Election”; http://www.lankaelection.com/presidential_election/2010/ (дата обращения – 15 декабря 2017).

289

Centre for Monitoring Election Violence (CMEV). “Election violence in Sri Lanka”; https://cmev.org (дата обращения – 16 ноября 2017).

290

John Hickman. “Is Electoral Violence Effective? Evidence from Sri Lanka’s 2005 Presidential Election”, Contemporary South Asia 17, no. 4 (2009): 429–35.

291

CTV News. “22 Murders in 2 Months Connected to Brazilian Municipal Elections: Report”, 3 September 2012; https://www.ctvnews.ca/world/22-murders-in-2-months-connected-to-brazilian-municipal-elections-report-1.940948 (дата обращения – 15 декабря 2017).

292

Teresa P. R. Caldeira and James Holston. “Democracy and Violence in Brazil”, Comparative Studies in Society and History 41, no. 4 (1999): 691–729.

293

Hannah Stone. “Drug Gangs Cast Shadow Over Guatemala Campaign Funding”, InSight Crime, 6 September 2011; http://www.insightcrime.org/news-analysis/drug-gangs-cast-shadow-over-guatemala-campaignfunding (дата обращения – 16 ноября 2017).

294

ACE Electoral Knowledge Network, “Case Study of Electoral Violence in Guatemala”.

295

International Crisis Group. “Guatemala: Drug Trafficking and Violence”, 2011 Briefing.

296

Anna-Claire Bevan. “Politics is a Death Sentence in Guatemala”, New Internationalist, 7 July 2011; https://newint.org/blog/2011/07/07/guatemala-election-violence (дата обращения – 16 ноября 2017).

297

International Crisis Group (2011). “Guatemala: Drug Trafficking and Violence”.

298

“Mayor in Russia Sent to Prison for Corruption”, Associated Press, 3 August 2016; http://www.dailymail.co.uk/wires/ap/article3721275/May-or-Russia-sent-prison-corruption.html (дата обращения – 16 ноября 2017).

299

“Russian Mayor Who Left Ruling Party Arrested on Corruption Charges”, Radio Free Europe/Radio Liberty, 3 July 2013; https://www.rferl.org/a/yaroslavl-urlashov-arrest-putin/25035230.html (дата обращения – 16 ноября 2017).

300

“Once Russian Opposition’s Hope, Ex-Yaroslavl Mayor Gets Lengthy Jail Sentence”, Radio Free Europe/Radio Liberty, 3 August 2016; https://www.rferl.org/a/russia-yaroslavl-mayor-jailed-bribery/27897703.html (дата обращения – 16 ноября 2017).

301

David M. Herszenhorn. “Russian Mayor, an Opposition Figure, is Arrested”, New York Times, 3 July 2013; http://www.nytimes.com/2013/07/04/world/europe/russian-mayor-an-opposition-figure-is-arrested.html (дата обращения – 16 ноября 2017).

302

Lawrence P. Markowitz. “Tajikistan: Authoritarian Reaction in a Postwar State”, Democratization 19, no. 1 (2012): 98–119.

303

Cholpon Orozobekova. “Tajikistan? The Iron First Closes”, The Diplomat, 8 June 2016; https://thediplomat.com/2016/06/tajikistan-the-ironfist-closes/ (дата обращения – 16 декабря 2017).

304

Human Rights Watch. “Tajikistan: End Crackdown Ahead of Election”, 2013; ttps://www.hrw.org/news/2013/10/21/tajikistanend-crackdown-ahead-election (дата обращения – 16 ноября 2017).

305

Human Rights Watch. “Tajikistan: End Crackdown Ahead of Election”, 2013; ttps://www.hrw.org/news/2013/10/21/tajikistanend-crackdown-ahead-election (дата обращения – 16 ноября 2017).

306

Human Rights Watch. “Tajikistan: End Crackdown Ahead of Election”, 2013; ttps://www.hrw.org/news/2013/10/21/tajikistanend-crackdown-ahead-election (дата обращения – 16 ноября 2017).

307

Freedom House (2014), “Nations in Transit 2014: Tajikistan”.

308

Human Rights Watch. “Tajikistan: Rights Group Forced to Close”, 25 October 2012; https://www.hrw.org/news/2012/10/25/tajikistan-rights-group-forced-close (дата обращения – 15 декабря 2017).

309

Freedom House (2013), “Freedom in the World 2013: Tajikistan”.

310

Shahram Akbarzadeh. “Geopolitics Versus Democracy in Tajikistan”, Demokratizatsiya 14, no. 4 (2006): 563–78, 563.

311

Daniel Branch and Nic Cheeseman. “Democratization, Sequencing, and State Failure in Africa: Lessons from Kenya”, African Affairs 108, no. 430 (2008): 1–26.

312

Jacqueline M. Klopp and Elke Zuern. “The Politics of Violence in Democratization: Lessons from Kenya and South Africa”, Comparative Politics 39, no. 2 (2007): 127–46.

313

Stephen Brown. “Authoritarian Leaders and Multiparty Elections in Africa: How Foreign Donors Help to Keep Kenya’s Daniel arap Moi in Power”, Third World Quarterly 22, no. 5 (2001): 725–39.

314

Branch and Cheeseman (2008), “Democratization, Sequencing, and State Failure in Africa”.

315

Mueller (2008), “The Political Economy of Kenya’s Crisis”.

316

Богатую теоретическим материалом дискуссию о том, как произошла эта мобилизация, см.: Catherine Boone (2011), “Politically Allocated Land Rights and the Geography of Electoral Violence: The Case of Kenya in the 1990s”, Comparative Political Studies 44, no. 10 (2011): 1311–42.

317

Богатую теоретическим материалом дискуссию о том, как произошла эта мобилизация, см.: Catherine Boone (2011), “Politically Allocated Land Rights and the Geography of Electoral Violence: The Case of Kenya in the 1990s”, Comparative Political Studies 44, no. 10 (2011): 1311–42.

318

Joel D. Barkan. “Kenya: Lessons from a Flawed Election”, Journal of Democracy 4, no. 3: 85–99.

319

Kenya Human Rights Commission. “Surviving After Torture: A Case Digest on the Struggle for Justice by Torture Survivors in Kenya”.

320

Николо Макиавелли – знаменитый итальянский мыслитель эпохи Возрождения, автор трактата «Государь», в котором тезис «цель оправдывает средства» считается ключевым в управлении. В этой работе Макиавелли озвучивает и принцип «разделяй и властвуй». – Прим. ред.

321

Susanne D. Mueller. “Dying to Win: Elections, Political Violence, and Institutional Decay in Kenya”, Journal of Contemporary African Studies 29, no. 1 (2011): 99–117; Kenyan Commission of Inquiry into Post Election Violence. “Report of the Commission of Inquiry into Post-Election Violence (CIPEV)”, 2008; Human Rights Watch (1993), “State-sponsored Ethnic Violence in Kenya”.

322

David W. Throup and Charles Hornsby. MultiParty Politics in Kenya: The Kenyatta and Moi States and the Triumph of the System in the 1992 Election (London: James Currey, 1998): 93.

323

Cheeseman (2015), Democracy in Africa, 185–6.

324

Walter O. Oyugi. “Ethnicity in the Electoral Process: The 1992 General Elections in Kenya”, African Journal of Political Science/Revue Africaine de Science Politique 2, no. 1 (1997): 41–69, 49–53.

325

Maurice N. Amutabi. “Beyond Imperial Presidency in Kenya: Interrogating the Kenyatta, Moi and Kibaki Regimes and Implications for Democracy and Development”, Kenya Studies Review 1, no. 1 (2009): 64.

326

Throup and Hornsby (1998), MultiParty Politics in Kenya, 142–60.

327

UNHCR. “Kenya: aftermath of the elections”, 15 March 2007; http://archive.li/yTK7O (дата обращения – 15 декабря 2017).

328

Одно из классических обсуждений антиколониальной политической организации представлено в книге: Thomas L. Hodgkin. Nationalism in Colonial Africa (London: Muller, 1956).

329

Cherry J. Gertzel and Morris Szeftel. The Dynamics of the OneParty State in Zambia (Manchester University Press, 1984); Jan Pettman. “Zambia’s Second Republic: The Establishment of a One-party State”, Journal of Modern African Studies 12, no. 2 (1984): 231–44.

330

Gwendolen Margaret Carter and Charles F. Gallagher (eds). African OneParty States, vol. 2, no. 2 (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1962).

331

Этот раздел опирается в основном на: Cheeseman (2015), Democracy in Africa, chapter 5.

332

Peter Uvin. “Ethnicity and Power in Burundi and Rwanda: Different Paths to Mass Violence”, Comparative Politics 31, no. 3 (1999): 253–71.

333

Scott Straus. The Order of Genocide: Race, Power, and War in Rwanda (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2013): 197–9.

334

Alison Des Forges. Leave None to Tell Their Story: Genocide in Rwanda (New York: Human Rights Watch, 1999): 54.

335

Christine L. Kellow and H. Leslie Steeves. “The Role of Radio in the Rwandan Genocide”, Journal of Communication 48, no. 3 (1998): 107–28.

336

Слово означает «те, кто нападает вместе». – Прим. пер.

337

Ряд других иностранных правительств, включая США, подвергается критике за медленную реакцию, но Франция, судя по всему, больше других причастна непосредственно к геноциду. См.: Daniela Kroslak. The Role of France in the Rwandan Genocide (London: Hurst & Co, 2007); Stephen D. Goose and Frank Smyth. “Arming Genocide in Rwanda”, Foreign Affairs 75, no. 5 (1994): 86–96.

338

Cheeseman (2015), Democracy in Africa, 157–62.

339

Des Forges (1999) Leave none to tell their story, 54.

340

Des Forges (1999) Leave none to tell their story, 54.

341

Peter Robinson and Golriz Ghahraman. “Can Rwandan President Kagame Be Held Responsible at the ICTR for the Killing of President Habyarimana?”, Journal of International Criminal Justice 6, no. 5 (2008): 981–94; René Lemarchand. “Rwanda: The Rationality of Genocide”, African Issues 23, no. 2 (1995): 8–11.

342

Linda Melvern. Conspiracy to Murder: The Rwandan Genocide (London: Verso, 2006): 44–6.

343

Kriger (2005), “ZANU (PF) Strategies in General Elections, 1980–2000”.

344

Cheeseman and Tendi (2010), “Power-sharing in Comparative Perspective”.

345

Ian Scoones. “Zimbabwe’s Land Reform: New Political Dynamics in the Countryside”, Review of African Political Economy 42, no. 144 (2015): 190–205; подробнее см.: Charles Laurie and Stephen Chan. The Land Reform Deception: Political Opportunism in Zimbabwe’s Land Seizure Era (Oxford University Press, 2016).

346

Jocelyn Alexander, Joanne McGregor and Terence Osborn Ranger. Violence and Memory: One Hundred Years in the ‘Dark Forests’ of Matabeleland, Zimbabwe (Melton: Heinemann and James Currey, 2000).

347

Terence Ranger. “Nationalist Historiography, Patriotic History and the History of the Nation: The Struggle Over the Past in Zimbabwe”, Journal of Southern African Studies 30, no. 2 (2004): 215–34.

348

Blessing-Miles Tendi. Making History in Mugabe’s Zimbabwe: Politics, Intellectuals, and the Media (New York: Peter Lang, 2010): 2.

349

Blessing-Miles Tendi. Making History in Mugabe’s Zimbabwe: Politics, Intellectuals, and the Media (New York: Peter Lang, 2010): 2.

350

Cheeseman (2015), Democracy in Africa, 161–2.

351

Michael Bratton and Eldred Masunungure. “Zimbabwe’s Long Agony”, Journal of Democracy 19, no. 4 (2008): 41–55.

352

Цвет движения связан с тем, что графа «Нет» в бюллетенях во время голосования по поправкам в конституцию была обозначена апельсином для неграмотных избирателей. Ответу «Да» соответствовал символ банана. – Прим. пер.

353

Nic Cheeseman. “The Kenyan Elections of 2007: An Introduction”, Journal of Eastern African Studies 2, no. 2 (2008): 166–84.

354

Susanne D. Mueller. “Kenya and the International Criminal Court (ICC): Politics, the Election and the Law”, Journal of Eastern African Studies 8, no. 1 (2014): 25–42.

355

Nic Cheeseman, Gabrielle Lynch and Justin Willis. “Democracy and its Discontents: Understanding Kenya’s 2013 Elections”, Journal of Eastern African Studies 8, no. 1 (2014): 2–24.

356

Важно отметить, что насилие на почве политической конкуренции стало причиной около 500 смертей в районе р. Тана, но они произошли перед выборами и не были срежиссированы национальными политическими лидерами, как столкновения 2007–2008 годов. См.: Lynch, Cheeseman and Willis. “The Violence of Electoral Peace” (в печати).

357

Branch and Cheeseman (2008), “Democratization, Sequencing, and State Failure in Africa”.

358

Evelyn Kwamboka. “Lawyers Battle Claims of Kalenjin ‘networks’”, Standard, 8 September 2011; https://www.standardmedia.co.ke/business/article/2000042419/lawyers-battle-claims-of-kalenjin-network (дата обращения – 16 ноября 2017); Gabrielle Lynch. “Electing the ‘Alliance of the Accused’: The Success of the Jubilee Alliance in Kenya’s Rift Valley”, Journal of Eastern African Studies 8, no. 1 (2014): 93–114.

359

Ник Чизман, личная переписка с кенийскими учеными, июнь и июль 2012 года.

360

Veritas. “ZESN 2013 Advance Harmonised Election Report”; http://www.veritaszim.net/node/926 (дата обращения – 16 ноября 2017).

361

Freedom House (2013), “Freedom in the World 2013: Zimbabwe”.

362

André Mbata Mangu. “The African Union and the Promotion of Democracy and Good Political Governance Under the African Peer-Review Mechanism: 10 Years On”, Africa Review 6, no. 1 (2014): 59–72, 69.

363

“Full AU Election Observer Mission Report”, New Zimbabwe, 1 November 2013; http://www.newzimbabwe.com/opinion-12875Full+AU+election+observer+mission+report/opinion.aspx (дата обращения – 16 ноября 2017).

364

Michael Bratton. “Vote Buying and Violence in Nigerian Election Campaigns”, Electoral Studies 27, no. 4 (2008): 621–32; Alejandro Trelles and Miguel Carreras. “Bullets and Votes: Violence and Electoral Participation in Mexico”, Journal of Politics in Latin America 4, no. 2 (2012): 89–123.

365

Emilie M. Hafner-Burton, Susan D. Hyde and Ryan S. Jablonski. “Surviving Elections: Election Violence, Incumbent Victory and Post-Election Repercussions”, British Journal of Political Science, 2016. DOI: 10.1017/S000712341600020X, 1–30.

366

Dawn Brancati and Jack L. Snyder. “Time to Kill: The Impact of Election Timing on Postconflict Stability”, Journal of Conflict Resolution 57, no. 5 (2013): 822–53.

367

Jane Duncan. The Rise of the Securocrats: The Case of South Africa (Auckland Park: Jacana Media (Pty) Ltd, 2014).

368

Cheeseman (2015), Democracy in Africa, 117.

369

Human Rights Watch. “Tell Them That I Want to Kill Them: Two Decades of Impunity in Hun Sen’s Cambodia”; https://www.hrw.org/report/2012/11/13/tell-them-i-want-kill-them/two-decades-impunity-hun-sens-cambodia (дата обращения – 16 ноября 2017).

370

Human Rights Watch. “30 Years of Hun Sen: Violence, Repression, and Corruption in Cambodia”; https://www.hrw.org/report/2015/01/12/30-years-hun-sen/violence-repression-and-corruption-cambodia (дата обращения – 16 ноября 2017).

371

International Republican Institute. “Kingdom of Cambodia Parliamentary Elections: July 26, 1998 – Observation Report”; http://www.iri.org/sites/default/files/fields/field_files_attached/resource/cambodias_1998_national_assembly_elections.pdf (дата обращения – 16 ноября 2017).

372

International Republican Institute. “Kingdom of Cambodia Parliamentary Elections: July 26, 1998 – Observation Report”; http://www.iri.org/sites/default/files/fields/field_files_attached/resource/cambodias_1998_national_assembly_elections.pdf, с. 6.(дата обращения – 16 ноября 2017).

373

Eli Lake. “Thank Trump for Enforcing Obama’s ‘Red Line’ in Syria”, Bloomberg View, 7 April; https://www.bloomberg.com/view/articles/2017–04–07/thank-trump-for-enforcing-obama-s-red-line-in-syria (дата обращения – 16 ноября 2017).

374

Фосфорорганическое отравляющее вещество, обладает нервно-паралитическим действием. – Прим. ред.

375

John Irish. “French Intelligence Says Assad Carried Out Sarin Attack”, Reuters, 26 April; https://www.reuters.com/article/usmideast-crisis-syria-intelligence/french-intelligence-says-assad-forces-carried-out-sarin-attack-idUSKBN17S0RY (дата обращения – 15 декабря 2017).

376

Luke Harding. “It Had a Big Impact on Me – Story Behind Trump’s Whirlwind Missile Response”, Guardian, 7 April; https://www.theguardian.com/world/2017/apr/07/how-pictures-of-syrias-dead-babies-madetrump-do-unthinkable (дата обращения – 16 ноября 2017).

377

Zoya Sheftalovich. “Boris Johnson: ‘No Doubt’ Assad Behind Syria Sarin Gas Attack”, Politico, 30 June; http://www.politico.eu/article/boris-johnson-no-doubt-assad-behind-syria-sarin-gas-attack (дата обращения – 16 ноября 2017).

378

David Smith. “As Warplanes Return to Scene of Attack, Trump Defends Missile Launch”, Guardian, 9 April 2017; https://www.theguardian.com/world/2017/apr/08/syria-khan-sheikun-sarin-attack-strike-trumpviews-unclear (дата обращения – 16 ноября 2017).

379

Bruce Broomhall. International Justice and the International Criminal Court: Between Sovereignty and the Rule of Law (Oxford University Press, 2003): 5–10.

380

Римский статут Международного уголовного суда – международный договор, учредивший Международный уголовный суд. – Прим. ред.

381

Chris Mahony. The Justice Sector Afterthought: Witness Protection in Africa (Tshwane: Institute for Security Studies, 2010).

382

BBC News. “Claims of Witnesses in Kenya ICC Trial ‘disappearing’”, 8 February 2013.

383

Cenap Çakmak. A Brief History of International Criminal Law and International Criminal Court (London: Palgrave, 2017): 213–38; Adam Branch, “International Justice, Local Injustice”, Dissent 51, no. 3 (2004): 22–6.

384

Abel Escribà-Folch and Joseph Wright. “Dealing with Tyranny: International Sanctions and the Survival of Authoritarian Rulers”, International Studies Quarterly 54, no. 2 (2010): 335–59.

385

Adam Branch. “Neither Liberal nor Peaceful? Practices of ‘Global Justice’ by the ICC” // Susanna Campbell, David Chandler and Meera Sabaratnam (eds). A Liberal Peace? The Problems and Practices of Peacebuilding (New York: Zed Books, 2011): 121–38.

386

Tor Krever. “Africa in the Dock: On ICC bias”, Critical Legal Thinking, 30 October 2016; http://criticallegalthinking.com/2016/10/30/africa-in-the-dock-icc-bias (дата обращения – 16 ноября 2017).

387

Ed Cropley. “ICC’s Toughest Trial: Africa vs. ‘Infamous Caucasian Court’”, Reuters, 28 October 2016; http://www.reuters.com/article/us-africa-icc-idUSKCN12S1U3 (дата обращения – 16 ноября 2017).

388

Jordan Robertson, Michael Riley and Andrew Willis. “How to Hack an Election”, Bloomberg Businessweek, 31 March 2016; https://www.bloomberg.com/features/2016-how-to-hack-an-election (дата обращения – 16 ноября 2017).

389

Jordan Robertson, Michael Riley and Andrew Willis. “How to Hack an Election”, Bloomberg Businessweek, 31 March 2016; https://www.bloomberg.com/features/2016-how-to-hack-an-election (дата обращения – 16 ноября 2017).

390

Jonathan Watts and David Agren. “Hacker Claims he Helped Enrique Peña Nieto Win Mexican Presidential Election”, Guardian, 1 April 2016; доступно по адресу https://www.theguardian.com/world/2016/mar/31/mexico-presidential-election-enrique-pena-nieto-hacking (дата обращения – 17 ноября 2017).

391

Betsy Woodruff, Ben Collins, Kevin Poulsen and Spencer Ackerman. “Trump Campaign Staffers Pushed Russian Propaganda Days Before the Election”, Daily Beast, 18 October 2017.

392

Ben Collins, Gideon Resnick, Kevin Poulson and Spencer Ackerman. “Exclusive: Russians Appear to Use Facebook to Push Trump Rallies in 17 U. S. Cities”, Daily Beast, 20 September 2017.

393

Некоторые авторы полагают, что СМИ, работающие в открытом информационном поле, должны отказываться от публикации взломанных материалов, чтобы минимизировать вред таких практик. См., например: Nathaniel A. G. Zelinsky. “Foreign Cyber Attacks and the American Press: Why the Media Must Stop Reprinting Hacked Material”, Yale Law Journal 127 (2017): 286–314.

394

Статистику по иностранному вмешательству см.: Internet World Stats: Usage and Population Statistics (2017); http://www.internetworldstats.com/stats.htm (дата обращения – 16 ноября 2017).

395

Дополнительную информацию о «Кибер-Беркуте» см.: Elina LangeIonatamishvili and Sanda Svetoka. “Strategic Communication and Social Media in the Russia Ukraine Conflict” // Kenneth Geers (ed.). Cyber War in Perspective: Russian Aggression against Ukraine (Tallinn: NATO CCD COE Publications, 2015): 103–11.

396

Andy Greenberg. “Everything we Know About Russia’s Election-hacking Playbook”, Wired, 6 September 2017; https://www.wired.com/story/russia-election-hacking-playbook (дата обращения – 17 ноября 2017).

397

Sam Bright. “After Trump ‘Big Data’ Firm Cambridge Analytica is Now Working in Kenya”, BBC News, 3 August 2017; http://www.bbc.co.uk/news/blogs-trending-40792078 (дата обращения – 15 декабря 2017).

398

Критику слишком восторженного отношения к «твиттерским революциям» см.: Jared Keller. “Evaluating Iran’s Twitter ‘Revolution’”, Atlantic, 18 June 2010; https://www.theatlantic.com/technology/archive/2010/06/evaluating-irans-twitter-revolution/58337 (дата обращения – 16 ноября 2017).

399

Дальнейшее обсуждение см.: William J. Dobson. The Dictator’s Learning Curve: Inside the Global Battle for Democracy (New York: Random House, 2012); Klaas (2016), The Despot’s Accomplice.

400

“Fake News is Damaging Public Confidence and Social Media Companies Need to Do More”, Creativepool, 1 June 2017; https://creativepool.com/magazine/socialmedia/fake-news-is-damaging-public-confidence-and-social-media-companies-need-to-do-more.14440 (дата обращения – 16 ноября 2017).

401

Bryan Naylor. “Intelligence Chiefs, ‘Stand More Resolutely’ Behind Finding of Russia Election Hacking”, NPR, 5 January 2017; http://www.npr.org/2017/01/05/508355408/intelligence-chiefs-stand-more-resolutely-behind-finding-of-russia-election-hack (дата обращения – 16 ноября 2017).

402

Samanth Subramanian. “Inside the Macedonian Fake-news Complex”, Wired, 15 February 2017; https://www.wired.com/2017/02/veles-macedonia-fake-news (дата обращения – 16 ноября 2017).

403

Разоблачительную историю об этой фейковой новости см.: Shawn Rice. “Pope Francis Forbidding Catholics From Voting for Hillary Clinton is a Hoax”, Business 2 Community, 21 October 2017.

404

Там же. См. также: Alexander Smith and Vladimir Banic. “Fake News: How a Partying Macedonian Teen Earns Thousands Publishing Lies”, NBC News, 9 December 2016.

405

Jeremy B. White. “Facebook Says 126 Million Americans May Have Been Exposed to Russia-Linked US Election Posts”, Independent, 31 October 2017; http://www.independent.co.uk/news/world/americas/us-politics/facebook-russia-adverts-americans-exposed-trump-uselection-2016-millions-a8028526.html (дата обращения – 15 декабря 2017).

406

Andrew Higgins, Mike McIntire and Gabriel J. X. Dance. “Inside a Fake News Sausage Factory: ‘This is All About Income’”, New York Times, 25 November 2016; доступно по адресу https://www.nytimes.com/2016/11/25/world/europe/fake-news-donald-trump-hillary-clinton-georgia.html (дата обращения – 16 ноября 2017).

407

Laura Sydell. “We Tracked Down a Fake-news Creator in the Suburbs. Here’s What We Learned”, NPR, 23 November 2016; http://www.npr.org/sections/alltechconsidered/2016/11/23/503146770/npr-finds-the-headof-a-covert-fake-news-operation-in-the-suburbs (дата обращения – 16 ноября 2017).

408

Оценить точный объем фейковых новостей чрезвычайно трудно – частично потому, что тайна голосования означает необходимость верить людям на слово касательно их голоса, а, как нам известно, некоторые скрывают свои реальные политические предпочтения. Следующие статьи не утверждают, что фейковые новости меняют поведение избирателей до такой степени, чтобы это влияло на результаты выборов, однако они стараются продемонстрировать, насколько широко распространяются фейковые новости и как они влияют на убеждения аудитории. См.: Meital Balmas. “When Fake News Becomes Real: Combined Exposure to Multiple News Sources and Political Attitudes of Inefficacy, Alienation, and Cynicism”, Communication Research 41, no. 3 (2014): 430–54; Hunt Allcott and Matthew Gentzkow. “Social Media and Fake News in the 2016 Election”, Journal of Economic Perspectives 31, no. 2 (2017): 211–36.

409

Allcott and Gentzkow (2017), “Social Media and Fake News”.

410

Craig Silverman. “This Analysis Shows How Viral Fake Election News Stories Outperformed Real News on Facebook”, BuzzFeed News, 16 November 2016; https://www.buzzfeed.com/craigsilverman/viral-fake-election-news-outperformed-real-news-on-facebook (дата обращения – 16 ноября 2017).

411

Allcott and Gentzkow (2017), «Social Media and Fake News”.

412

“Donald Trump Tax Records Show He Could Have Avoided Taxes For Nearly Two Decades, The Times found”, New York Times, 1 October 2017; https://www.nytimes.com/2016/10/02/us/politics/donald-trump-taxes.html (дата обращения – 15 декабря 2017).

413

Запрещена на территории Российской Федерации.

414

Hannah Ritchie. “Read the Biggest Fake News Stories of 2016”, CNBC News, 30 December 2016; https://www.cnbc.com/2016/12/30/read-all-about-it-the-biggest-fake-news-stories-of-2016.html (дата обращения – 16 ноября 2017).

415

Sarah Wheaton. “Trump Not Convinced of Russian Hacking”, Politico, 26 September 2016; http://www.politico.com/story/2016/09/trump-debate-russia-hacking-228737 (дата обращения – 16 ноября 2017).

416

См.: Peter Pomerantsev. “The Kremlin’s Information War”, Journal of Democracy 26, no. 4 (2015): 40–50.

417

Massimo Calabresi. “Inside Russia’s Social Media War on America”, Time, 18 May 2017.

418

Alessandro Bessi and Emilio Ferrara. “Social Bots Distort the 2016 US Presidential Election Online Discussion”, First Monday 21, no. 11; http://firstmonday.org/ojs/index.php/fm/article/view/7090/5653 (дата обращения – 16 ноября 2017).

419

Крупный политический скандал в США во второй половине 1980-х годов. Разгорелся в конце 1986 года, когда стало известно, что отдельные члены администрации США организовали тайные поставки вооружения в Иран, нарушая тем самым оружейное эмбарго против этой страны. Дальнейшее расследование показало, что деньги, полученные от продажи оружия, шли на финансирование никарагуанских повстанцев-контрас в обход запрета Конгресса США на их финансирование. – Прим. ред.

420

Steve Tesich. “A Government of Lies”, Nation 254, no. 1 (1992): 12–14.

421

“Oxford Dictionaries Word of the Year 2016 is…”, Oxford Dictionaries, 16 November 2016; https://www.oxforddictionaries.com/press/news/2016/12/11/WOTY-16 (дата обращения – 16 ноября 2017).

422

Richard Kreitner. “Post-truth and Its Consequences: What a 25-year-old Essay Tells Us About the Current Moment”, Nation, 30 November 2016; https://www.thenation.com/article/post-truth-and-its-consequences-what-a-25-year-old-essay-tells-us-about-the-current-moment (дата обращения – 16 ноября 2017).

423

Дальнейшее обсуждение северокорейского культа личности см.: Daniel Byman and Jennifer Lind. “Pyongyang’s Survival Strategy: Tools of Authoritarian Control in North Korea”, International Security 35, no. 1 (2010): 44–74.

424

См., например: Steven Heydemann and Reinoud Leenders (eds). Middle East Authoritarianisms: Governance, Contestation, and Regime Resilience in Syria and Iran (Stanford University Press, 2013); Lisa Wedeen. “Acting ‘as if’: Symbolic Politics and Social Control in Syria”, Comparative Studies in Society and History 40, no. 3 (1998): 503–23.

425

“China Invents the Digital Totalitarian State”, The Economist, 17 December 2016; https://www.economist.com/news/briefing/21711902-worrying-implications-its-social-credit-project-china-invents-digital-totalitarian (дата обращения – 16 ноября 2017).

426

Lucy Hornby. “China Changes Tack On ‘Social’ Credit Scheme Plan”, Financial Times, 4 July 2017; https://www.ft.com/content/f772a9ce-60c4–11e7–91a7–502f7ee26895 (дата обращения – 16 ноября 2017).

427

Nathan VanderKlippe. “China Seeks to Export its Vision of the Internet”, Globe and Mail, 1 January 2015; https://beta.theglobeandmail.com/report-on-business/international-business/china-seeks-to-export-its-vision-of-the-internet/article22269080 (дата обращения – 16 ноября 2017); David Rohde. “China’s Newest Export: Internet Censorship”, Reuters, 17 November 2011; http://blogs.reuters.com/david-rohde/2011/11/17/chinas-newest-export-internet-censorship (дата обращения – 16 ноября 2017).

428

Jaclyn Kerr. “The Digital Dictator’s Dilemma: Internet Regulation and Political Control in Non-democratic States”, Center for International Security and Cooperation (CISAC), Stanford University Social Science Seminar Series, 16 October 2014.

429

Kaveh Waddell. “Why Some People Think a Typo Cost Clinton the Election”, Atlantic, 13 December 2016; https://www.theatlantic.com/technology/archive/2016/12/why-some-people-think-a-typo-cost-clintonthe-election/510572 (дата обращения – 16 ноября 2017).

430

Russell Brandom. “The Phishing Email That Hacked the Account of John Podesta”, CBS News, 28 October 2016; http://www.cbsnews.com/news/the-phishing-email-that-hacked-the-account-of-john-podesta (дата обращения – 16 ноября 2017).

431

Eric Lipton, David Sanger and Scott Shane (2016), “The Perfect Weapon: How Russian Cyberpower Invaded the US”, New York Times, 13 December 2016; https://www.nytimes.com/2016/12/13/us/politics/russia-hack-election-dnc.html (дата обращения – 16 ноября 2017).

432

William M. Arkin, Ken Dilanian and Cynthia McFadden. “US Officials: Putin Personally Involved in US Election Hack”, NBC News, 15 December 2016; https://www.nbcnews.com/news/us-news/u-s-officials-putin-personally-involved-u-s-election-hack-n696146 (дата обращения – 17 ноября 2017).

433

Sam Thielman. “FBI and Homeland Security Detail Russian Hacking Campaign in New Report”, Guardian, 29 December 2016; https://www.theguardian.com/technology/2016/dec/29/fbi-dhs-russian-hacking-report (дата обращения – 16 ноября 2017).

434

Некоммерческая международная организация, основанная журналистом Джулианом Полом Ассанжем. Публикует сверхсекретную информацию, полученную из анонимных источников или через утечку данных. – Прим. ред.

435

“US Intel Report Identifies Russians Who Gave Emails to WikiLeaks – officials”, Reuters, 6 January 2017; http://www.reuters.com/article/us-usa-russia-cyber-celebrate-idUSKBN14P2NI (дата обращения – 16 ноября 2017).

436

Aaron Sharockman. “It’s True: WikiLeaks Dumped Podesta Emails Hour After Trump Video Surfaced”, PolitiFact, 18 December 2016; http://www.politifact.com/truth-o-meter/statements/2016/dec/18/john-podesta/its-true-wikileaks-dumped-podesta-emails-hour-afte (дата обращения – 16 ноября 2017).

437

См., например: Carol Lee and Julia Ainsley. “Focus on Flynn, Trump Timeline Suggests Obstruction is On Mueller’s Mind”, NBC News, 11 December 2017; доступно по адресу https://www.nbcnews.com/news/us-news/18-crucial-days-what-did-president-know-when-did-he-n828261 (дата обращения – 18 декабря 2017).

438

Eli Watkins and Marshall Cohen. “As Russia Probe Looms, Roger Stone Touts Relationship to WikiLeaks”, CNN, 15 March 2017; http://edition.cnn.com/2017/03/10/politics/roger-stone-wikileaks-russia/index.html (дата обращения – 16 ноября 2017).

439

Alan Yuhas. “Roger Stone Claims He Has ‘Perfectly Legal Back Channel’ to Julian Assange”, Guardian, 5 March; https://www.theguardian.com/us-news/2017/mar/05/roger-stone-trump-adviser-julian-assange (дата обращения – 16 ноября 2017).

440

Tom Lobianco and Mary Clare Jalonick (2017), “Roger Stone Asserts That Trump Campaign Did Not Collude With Russia”, Time, 26 September; доступно по адресу https://www.yahoo.com/news/roger-stone-asserts-trump-campaign-194719709.html (дата обращения – 16 ноября 2017).

441

Ashley Parker, Carol D. Leonnig, Philip Rucker and Tom Hamburger. “Trump Dictated Son’s Misleading Statement on Meeting with Russian Lawyer”, Washington Post, 31 July 2017; https://www.washington-post.com/politics/trump-dictated-sons-misleading-statement-onmeeting-with-russian-lawyer/2017/07/31/04c94f96–73ae-11e7–8f39-eeb7d3a2d304_story.html (дата обращения – 16 ноября 2017).

442

“Read the Emails On Donald Trump Jr’s Russia Meeting”, New York Times, 11 July 2017; https://www.nytimes.com/interactive/2017/07/11/us/politics/donald-trump-jr-email-text.html (дата обращения – 16 ноября 2017).

443

Shehab Khan. “Donald Trump Held Press Conference Promising More Dirt On Clinton Hours After Donald Trump Jr’s Russia Emails”, Independent, 12 July 2017; http://www.independent.co.uk/news/world/americas/us-politics/donald-trump-jr-hillary-clinton-russiaemail-press-conference-dirt-democratic-us-president-election-a7836826.html (дата обращения – 16 ноября 2017).

444

Ivan Nechepurenko. “Russian Lawyer Who Met Donald Trump Jr Once Represented Spy Agency”, New York Times, 21 July 2017; https://www.nytimes.com/2017/07/21/world/europe/trump-russian-lawyer-fsb-kgb.html (дата обращения – 16 ноября 2017).

445

Judd Legum. “Trump Mentioned WikiLeaks 164 Times in last Month of Election, Now Claims It Didn’t Impact One Voter”, ThinkProgress, 8 January; https://thinkprogress.org/trump-mentioned-wikileaks164-times-in-last-month-of-election-now-claims-it-didnt-impactone40aa62ea5002 (дата обращения – 16 ноября 2017).

446

David Folkenflik. “Behind Fox News’ Baseless Seth Rich Story: The Untold Tale”, NPR, 1 August 2017; http://www.npr.org/2017/08/01/540783715/lawsuit-alleges-fox-news-and-trump-supporter-created-fakenews-story (дата обращения – 16 ноября 2017).

447

“Washington Gunman Motivated By Fake News ‘Pizzagate’ Conspiracy”, Guardian, 5 December 2016; https://www.theguardian.com/us-news/2016/dec/05/gunman-detained-at-comet-pizza-restaurant-was-self-investigating-fake-news-reports (дата обращения – 16 ноября 2017).

448

Nicholas Confessore and Danny Hakim. “Data Firm Says ‘Secret’ Sauce Aided Trump; Many Scoff”, New York Times, 6 March 2017; https://www.nytimes.com/2017/03/06/us/politics/cambridge-analytica.html (дата обращения – 17 ноября 2017).

449

Carole Cadwalladr. “The Great British Brexit Robbery: How Our Democracy Was Hijacked”, Observer, 7 May 2017; https://www.theguardian.com/technology/2017/may/07/the-great-british-brexit-robbery-hijacked-democracy (дата обращения – 16 ноября 2017).

450

Партия Независимости Соединенного Королевства (United Kingdom Independence Party) – британская политическая партия, требующая выхода страны из Евросоюза и придерживающаяся правых консервативных взглядов. – Прим. ред.

451

Jamie Doward and Alice Gibbs. “Did Cambridge Analytica Influence the Brexit Vote and the US Election?”, Guardian, 4 March 2017; https://www.theguardian.com/politics/2017/mar/04/nigel-oakes-cambridge-an-alytica-what-role-brexit-trump (дата обращения – 15 декабря 2017).

452

Sam Bright. “After Trump, ‘Big Data’ Firm Cambridge Analytica is Now Working in Kenya”, BBC News, 3 August 2017; http://www.bbc.co.uk/news/blogs-trending-40792078 (дата обращения – 17 ноября 2017).

453

Privacy International. “Texas Media Company Hired by Trump Created Kenyan President’s Viral ‘Anonymous’ Attack Campaign Against Rival, New Investigation Reveals”, 13 December 2017; https://www.privacyinternational.org/node/1563 (дата обращения – 15 декабря 2017).

454

“Technology Against Tricksters”, Africa Confidential 57, no. 18 (2016).

455

Oliver Wright. “Cameron’s Favorite Pollsters Hand Dictator 96 Per Cent Approval Rating”, Independent, 24 November 2011; http://www.independent.co.uk/news/world/europe/camerons-favourite-pollsters-hand-dictator-96-per-cent-approval-rating-6267065.html (дата обращения – 17 ноября 2017).

456

Oliver Wright. “Cameron’s Favorite Pollsters Hand Dictator 96 Per Cent Approval Rating”, Independent, 24 November 2011; http://www.independent.co.uk/news/world/europe/camerons-favourite-pollsters-hand-dictator-96-per-cent-approval-rating-6267065.html (дата обращения – 17 ноября 2017).

457

Scott Shackelford, Bruce Schneier, Michael Sulmeyer, Anne E. Boustead, Ben Buchanan, Amanda Craig, Trey Herr and Jessica Zhanna Malekos Smith. “Making Democracy Harder to Hack”, University of Michigan Journal of Legal Reform 50 (2016): 629–60.

458

Scott Shackelford, Bruce Schneier, Michael Sulmeyer, Anne E. Boustead, Ben Buchanan, Amanda Craig, Trey Herr and Jessica Zhanna Malekos Smith. “Making Democracy Harder to Hack”, University of Michigan Journal of Legal Reform 50 (2016): 629–60.

459

Dustin Volz and Julia Edwards Ainsley. “Russians Targeted 21 Election Systems, US Official Says”, Reuters, 21 June 2017; http://www.reuters.com/article/us-usa-cyber-congress-idUSKBN19C1Y3 (дата обращения – 17 ноября 2017).

460

Jason Murdock. “Mexico Election Hack: Political Party Behind Leak of 93.4 Million Voter Records?”, International Business Times, 25 April 2016; http://www.ibtimes.co.uk/mexico-election-hack-political-party-behind-leak-93–4-million-voter-records-1556608 (дата обращения – 17 ноября 2017).

461

Scott Shackelford et al. “Making Democracy Harder to Hack: Should Elections Be Classified As ‘Critical Infrastructure?’”, Kelley School of Business Research Paper no. 16–75 (2016); https://papers.ssrn.com/sol3/papers.cfm?abstract_id=2852461 (дата обращения – 18 января 2018).

462

“Statement by Secretary Jeh Johnson on the Designation of Election Infrastructure as a Critical Infrastructure Subsector”, US Department of Homeland Security, 6 January2017.

463

Benjamin Wittes and Susan Hennessey. “Jeff Sessions Just Confessed His Negligence on Russia”, Foreign Policy, 20 October 2017; http://foreign-policy.com/2017/10/20/jeff-sessions-just-confessed-his-negligence-onrussia (дата обращения – 17 ноября 2017).

464

Shackelford et al. (2016), “Making Democracy Harder to Hack”, 629.

465

Подробнее об Africa Check см.: https://africacheck.org (дата обращения – 17 ноября 2017).

466

Подробнее о Международной сети фактчекинга (IFCN) см.: Poynter. “International Fact-Checking Network Fact-checkers Code of Principles”; доступно по адресу https://www.poynter.org/international-fact-checking-network-fact-checkers-code-principles (дата обращения – 17 ноября 2017).

467

Josh Constine. “Facebook Tries Fighting Fake News with Publisher Info Button on Links”, TechCrunch, 5 October 2017; https://techcrunch.com/2017/10/05/facebook-article-information-button (дата обращения – 17 ноября 2017).

468

Alex Hern. “Google Acts Against Fake News on Search Engine”, Guardian, 25 April 2017; https://www.theguardian.com/technology/2017/apr/25/google-launches-major-offensive-against-fake-news (дата обращения – 17 ноября 2017).

469

Daisuke Wakabayashi and Linda Qiu. “Google Serves Fake News Ads in an Unlikely Place: Fact-checking Sites”, New York Times, 17 October 2017; https://www.nytimes.com/2017/10/17/technology/google-fake-ads-fact-check.html (дата обращения – 17 ноября 2017).

470

Thomas P. Wolf. “‘Poll Poison?’: Politicians and Polling in the 2007 Kenya Election”, Journal of Contemporary African Studies 27, no. 3 (2009): 279–304.

471

Cheeseman (2008), “The Kenyan Elections of 2007”.

472

Oscar Obonyo. “If Kivuitu Were to Speak, What Would Be the Punch?”, 14 December 2008; https://www.standardmedia.co.ke/article/1144001701/if-kivuitu-were-to-speak-what-would-be-the-punch (дата обращения – 15 декабря 2017); “Curtain Falls on Unrepentant Kivuitu”, The Star, 27 February 2013.

473

Daniel Branch and Nic Cheeseman. “Democratization, Sequencing, and State Failure in Africa: Lessons from Kenya”, African Affairs 108, no. 430 (2008): 1–26, 17.

474

David W. Throup. “The Count”, Journal of Eastern African Studies 2, no. 2 (2008): 290–304.

475

Ник Чизман работал наблюдателем и находился в помещении, когда людям, следящим за объявлением официальных результатов, было приказано уйти.

476

Abiya Ochola and Elizabeth Mwai. “Kenya: Poll Lacks Credibility, Says EU Observers”, East African Standard, 2 January2008; http://allafrica.com/stories/200801020008.html (дата обращения – 17 ноября 2017).

477

Branch and Cheeseman (2008), “Democratization, Sequencing, and State Failure in Africa”.

478

“No Recount in Kenya Vote, Says Annan”, CNN, 12 February 2008; http://edition.cnn.com/2008/WORLD/africa/02/12/kenya (дата обращения – 17 ноября 2017).

479

Сделка по разделению власти разбила кабинет министров на две равные части, но партия Кибаки потребовала, чтобы ей оставили самые влиятельные посты – министров финансов, иностранных дел и внутренней безопасности.

480

К этому моменту Кибаки уже ушел, отработав два срока на посту.

481

Alberto Simpser. Why Governments and Parties Manipulate Elections: Theory, Practice, and Implication (New York: Cambridge University Press, 2013): 170–2.

482

Дословная цитата: «Последние выборы мы сфальсифицировали, я уже западникам это говорил. За президента Лукашенко проголосовало 93,5 процента. Говорят – это не европейский показатель. Мы сделали 86. Это правда было. И если сейчас начать пересчитывать бюллетени, я не знаю, что с ними делать вообще». – Прим. ред.

483

Цит. по: Ashlea Rundlett and Milan W. Svolik. “Micromotives and Macrobehaviour in Electoral Fraud”, American Political Science Review 110, no. 1 (2016): 180–97.

484

Цит. по: Ashlea Rundlett and Milan W. Svolik. “Micromotives and Macrobehaviour in Electoral Fraud”, American Political Science Review 110, no. 1 (2016): 180–97.

485

S. Y. Quraishi. “Controversy Over Karnataka RS Polls is an Opportunity to Bring in Crucial Electoral Reforms”, Indian Express, 8 June 2016; http://indianexpress.com/article/opinion/columns/rajya-sabha-polls-karnataka-sting-election-commission-2840031 (дата обращения – 17 ноября 2017).

486

Брайан Клаас, интервью с Беатрис Аталла, Антананариво, Мадагаскар, 7 февраля 2013.

487

Ее продвижение по службе было замечено, но почти не подвергалось анализу в прессе Замбии. См.: Jimmy Chibuye. “Irene Mambilima is Chief Justice”, Zambia Daily Mail, 2 February 2015. О замбийских выборах см.: John Bwalya and Brij Maharaj. “Not to the Highest Bidder: The Failure of Incumbency in the Zambian 2011 Elections”, Journal of Contemporary African Studies 36, no. 1 (2018): 1–16; Nic Cheeseman, Robert Ford and Neo Simutanyi. “Is There a ‘Populist Threat’ in Zambia?” // Christopher Adam, Paul Collier and Michael Gondwe (eds). Zambia: Building Prosperity from Resource Wealth (Oxford University Press, 2014): 493–512.

488

Sishuwa Sishuwa. “Zambia’s 2016 Elections: is a Disputed Outcome Now Inevitable?”, African Arguments, 1 June 2018.

489

“Appointment of Esau Chulu as Electoral Commission of Zambia Chairperson Receives Overwhelming Support”, Lusaka Times, 16 April 2015.

490

“A Former President and ECZ Essau Chulu Helped Lungu Rig Elections – HH”, Lusaka Times, 9 September 2016; http://www.lusakatimes.com/2016/09/09/former-president-ecz-essau-chulu-helped-lungurig-elections-hh (дата обращения – 17 ноября 2017).

491

“Donors Risk Funding a Fix”, Africa Confidential 58, no. 16 (2017).

492

“Donors Risk Funding a Fix”, Africa Confidential 58, no. 16 (2017).

493

Письмо было опубликовано в: Richard Henry Dana Jr (1859), “The Ballot in the United States”, The Times, 27 August. Самое раннее зафиксированное использование, судя по всему, принадлежит Уильяму Портеру Майлсу, члену Палаты представителей Конфедеративных штатов в 1858. Подробнее см.: Tracy Campbell. Deliver the Vote: A History of Election Fraud, an American Political Tradition, 1742–2004 (New York: Basic Books, 2005).

494

На самом деле, как мы видели в главе 1, требования к регистрации избирателей в США особенно высоки. Подробнее о президентских предположениях и их недостатках см.: Nicholas Fandos. “Trump Won’t Back Down from His Voting Fraud Lie. Here are the Facts”, New York Times, 24 January 2017; http://www.nytimes.com/2017/01/24/us/politics/unauthorized-immigrant-voting-trump-lie.html (дата обращения – 17 ноября 2017).

495

Ник Чизман, интервью с высокопоставленным чиновником США, Оксфорд, август 2009.

496

Ник Чизман, интервью с высокопоставленным чиновником США, Оксфорд, август 2009.

497

National Democratic Institute. “Final NDI Report on Nigeria’s 2007 Elections”, 2007: 17.

498

National Democratic Institute. “Final NDI Report on Nigeria’s 2007 Elections”, 2007: 18

499

Как разъясняется ниже в этой главе, когда центризбирком поменял руководство и провел тщательную чистку списка избирателей, удалив дубликаты, было найдено более 4 млн. «мертвых душ». Внедрение другой системы впоследствии привело к удалению 10 млн имен. См.: “New Voter ID Cleaned 10m Names from Nigeria’s Register!”, Peace FM, 16 December 2015; http://www.peacefmonline.com/pages/politics/politics/201512/264083.php (дата обращения – 17 ноября 2017).

500

“Ghost Voter Fears in Nigeria”, BBC News, 17 September 2002; http://news.bbc.co.uk/2/hi/africa/2263157.stm (дата обращения – 17 ноября 2017).

501

“Huge Win for Nigeria’s Yar’Adua”, BBC News, 23 April 2007; http://news.bbc.co.uk/1/hi/world/africa/6584393.stm (дата обращения – 15 декабря 2017).

502

Stephen Mulvey. “Analysis: Divided Ukraine”, BBC News, 25 November 2004; http://news.bbc.co.uk/1/hi/world/europe/4043315.stm (дата обращения – 17 ноября 2017).

503

“Ukrainian Opposition Leader Claims Victory”, Guardian, 23 November 2004; https://www.theguardian.com/world/2004/nov/23/ukraine (дата обращения – 17 ноября 2017).

504

Office for Democratic Institutions and Human Rights (OSCE). “Ukraine: Presidential Election 31 October, 21 November and 26 December 2004 – OSCE/ODIHR Election Observation Mission Final Report”; http://www.osce.org/odihr/elections/ukraine/14674?download=true (дата обращения – 17 ноября 2017).

505

“Invisible Ink: How They Rigged the Vote”, Sydney Morning Herald, 2 December 2004; http://www.smh.com.au/news/World/Invisible-ink-how-they-rigged-the-vote/2004/12/02/1101923247133.html (дата обращения – 17 ноября 2017).

506

“Invisible Ink: How They Rigged the Vote”, Sydney Morning Herald, 2 December 2004; http://www.smh.com.au/news/World/Invisible-ink-how-they-rigged-the-vote/2004/12/02/1101923247133.html (дата обращения – 17 ноября 2017).

507

“Invisible Ink: How They Rigged the Vote”, Sydney Morning Herald, 2 December 2004; http://www.smh.com.au/news/World/Invisible-ink-how-they-rigged-the-vote/2004/12/02/1101923247133.html (дата обращения – 17 ноября 2017).

508

Steven Lee Myers. “Ukrainian Court Orders New Vote for Presidency, Citing Fraud”, New York Times, 4 December 2004; http://www.nytimes.com/2004/12/04/world/europe/ukrainian-court-orders-new-vote-forpresidency-citing-fraud.html (дата обращения – 17 ноября 2017).

509

Metin Heper and Şule Toktaş. “Islam, Modernity, and Democracy in Contemporary Turkey: The Case of Recep Tayyip Erdoğan”, Muslim World 93, no. 2 (2003): 157–85. Дальнейшую дискуссию см.: Soner Cagaptay. The New Sultan: Erdogan and the Crisis of Modern Turkey (New York: I. B. Tauris, 2017).

510

Tezcan Gumus. “Turkey is About to Use Democracy to End its Democracy”, Quartz, 5 April 2017; http://qz.com/950313/turkey-ispreparing-to-vote-on-a-constitutional-referendum-that-gives-president-recep-tayyiperdogan-unprecedented-power (дата обращения – 17 ноября 2017).

511

Patrick Kingsley (2017), “Videos Fuel Charges of Fraud in Erdogan’s Win in Turkey”, New York Times, 18 April 2017; http://www.nytimes.com/2017/04/18/world/europe/turkey-referendum-is-haunted-by-allegations-of-voter-fraud.html (дата обращения – 17 ноября 2017).

512

Patrick Kingsley (2017), “Videos Fuel Charges of Fraud in Erdogan’s Win in Turkey”, New York Times, 18 April 2017; http://www.nytimes.com/2017/04/18/world/europe/turkey-referendum-is-haunted-by-allegations-of-voter-fraud.html (дата обращения – 17 ноября 2017).

513

Kadir Yildrim. “How Erdogan Won More Power but Lost Legitimacy in Turkey’s Constitutional Referendum”, Washington Post, 17 April 2017.

514

Ник Чизман, интервью с бывшим наблюдателем, Найроби, Кения, октябрь 2017.

515

Alex Scacco and Bernd Beber. “What the Numbers Say: A digit-based Test for Election Fraud”, Political Analysis 20, no. 2 (2012): 235–47.

516

Nicole Beardsworth and Nic Cheeseman. “How to Win an Election in Uganda”, Newsweek, 16 March 2016; http://www.newsweek.com/uganda-elections-2016-yoweri-museveni-437049 (дата обращения – 17 ноября 2017).

517

Edris Kiggundu and Sulaiman Kakaire. “Museveni Voted for by Poorest Ugandans”, Observer (Uganda), 29 February 2016; http://observer.ug/news-headlines/42872-museveni-voted-for-by-poorest-ugandans (дата обращения – 15 декабря 2015).

518

См.: Charles Hornsby. Kenya: A History Since Independence (London: I. B. Tauris, 2011): 534.

519

“Venezuela Vote: Authorities Reject Inflation Claim”, BBC News, 3 August 2017.

520

“Venezuela Vote: Turnout Figure Tampered With”, BBC News, 2 August 2017.

521

Girish Gupta. “Exclusive: Venezuelan Vote Data Casts Doubt on Turnout at Sunday Poll”, Reuters, 2 August 2017; http://www.reuters.com/article/us-venezuela-politics-vote-exclusive-idUSKBN1AI0AL (дата обращения – 17 ноября 2017).

522

Amanda Erickson. “8 Important Keys to Understanding Venezuela’s Controversial Election”, Washington Post, 29 July 2017; https://www.washingtonpost.com/news/worldviews/wp/2017/07/29/8-important-keys-to-understanding-venezuelas-controversial-election/?utm_term=.b5f0e6e7e134 (дата обращения – 15 декабря 2017).

523

Обсуждение формирования коалиции и отношения депутатов к парламентскому большинству см.: Paul Chaisty, Nic Cheeseman and Tim Power. Coalitional Presidentialism in Comparative Perspective: Minority Presidents in Multiparty Systems (Oxford University Press): 46–75, 120–42.

524

Nic Cheeseman, Gabrielle Lynch and Justin Willis “Digital Dilemmas: The Unintended Consequences of Election Technology”, Democratization (в печати).

525

Cheeseman, Lynch and Willis (2017), “Ghana: The Ebbing Power of Incumbency”.

526

Национальный демократический институт отдаленно связан с Демократической партией и получал существенное бюджетное финансирование на поддержку демократии и выборов за рубежом. Подробнее о том, как и где он проводит параллельные подсчеты, см.: NDI (2017), “Parallel Vote Tabulations”.

527

Commonwealth Observer Group. “Nigeria Elections 2015: Arrival Statement”; http://thecommonwealth.org/media/news/nigeria-elections-2015-arrival-statement-commonwealth-observer-group (дата обращения – 17 ноября 2017).

528

Этот оптимизм хорошо подытожен в статьях: Alan Gelb and Julia Clark. “Identification for Development: The Biometrics Revolution”, Center for Global Development Working Paper, no. 315 (2013); https://www.cgdev.org/sites/default/files/1426862_file_Biometric_ID_for_Development.pdf (дата обращения – 17 ноября 2017); Alan Gelb and Anna Diofasi. “Biometric Elections in Poor Countries: Wasteful or a Worthwhile Investment?”, Center for Global Development Working Paper, no. 435 (2016).

529

См. главу 6. – Прим. ред.

530

Michael David-Fox. “The Myth of the Soviet Potemkin Village”, Université Paris 1 Panthéon Sorbonne and ENS ‘La Russie aux XIXe et XXe siècles: politique intérieure et influences internationales’ seminar series (без даты).

531

Freedom House. “Freedom in the World 2013”; https://freedomhouse.org/report/freedom-world/freedom-world-2013 (дата обращения – 17 ноября 2017).

532

Andrew Hough. “Azerbaijan President’s Son, 12, ‘Buys £30m Worth of Luxury Dubai Property’”, Daily Telegraph, 5 March 2010.

533

Joshua Keating. “Azerbaijan Accidentally Releases Election Results before Vote… the President Does Even Better”, Slate, 10 October 2013; http://www.slate.com/blogs/the_world_/2013/10/10/azerbaijan_election_rigging_president_does_even_better_than_the_early_results.html (дата обращения – 17 ноября 2017).

534

Fisher (2013), “Oops”.

535

Fisher (2013), “Oops”.

536

Council of Europe. “Presidential Election in Azerbaijan: Joint Statement by PACE and EP Delegations”; https://www.coe.int/en/web/portal/-/presidential-election-in-azerbaijan-joint-statement-by-pace-and-ep-delegations (дата обращения – 17 ноября 2017).

537

Alexander Cooley. “Countering Democratic Norms”, Journal of Democracy 26, no. 3 (2015): 49–63. См. также: Christopher Walker. “The Hijacking of ‘Soft Power’”, Journal of Democracy 27, no. 1 (2016): 49–63.

538

Cheeseman (2015), Democracy in Africa, 114–15.

539

См., например: Thomas Carothers. Aiding Democracy Abroad: The Learning Curve (Washington, DC: Carnegie Endowment for International Peace, 2011).

540

Samuel Ramani. “Three Reasons the US Won’t Break with Azerbaijan over Its Violations of Human Rights and Democratic Freedoms”, Washington Post, 20 January 2016.

541

“FACTBOX – Azerbaijan’s Main Gas Fields”, Reuters, 24 February 2017; http://uk.reuters.com/article/azerbaijan-gasidUKL8N1G53VT (дата обращения – 17 ноября 2017).

542

David M. Herszenhorn. “Observers Differ on Fairness of Election in Azerbaijan”, New York Times, 10 October 2013; http://www.nytimes.com/2013/10/11/world/asia/observers-say-azerbaijan-election-marredby-fraud.html (дата обращения – 17 ноября 2017).

543

Carothers (2003), “Promoting Democracy and Fighting Terror”.

544

Levitsky and Way (2006), “Linkage Versus Leverage”.

545

Carothers (2003), “Promoting Democracy and Fighting Terror”.

546

“Observer Says 2.5 Million Turkish Referendum Votes Could Have Been Manipulated”, Reuters, 18 April 2017; доступно по адресу http://www.reuters.com/article/us-turkey-politics-referendum-observers-idUSKBN17K0JW?il=0 (дата обращения – 18 ноября 2017).

547

OSCE Office for Democratic Institutions and Human Rights. “Lack of Equal Opportunities, One-sided Media Coverage and Limitations on Fundamental Freedoms Created Unlevel Playing Field in Turkey’s Constitutional Referendum, International Observers Say” (2017); http://www.osce.org/odihr/elections/turkey/311726 (дата обращения – 18 ноября 2017).

548

Carol Morello. “Trump Calls Erdogan to Congratulate Him on Contested Referendum, Turkey says”, Washington Post, 17 April 2017; https://www.washingtonpost.com/world/national-security/trump-calls-turkeys-erdogan-to-congratulate-him-on-contestedreferendum/2017/04/17/f997d306–2397–11e7-a1b3-faff0034e2de_story.html (дата обращения – 18 ноября 2017).

549

Подробнее об использовании миротворчества как стратегии получения международных рычагов власти см.: Kasaija Philip Apuuli. “Uganda in Regional and International Peacekeeping Operations”, The Round Table 106, no. 5 (2017): 505–15. О выборах 2016 года см.: Ty McCormick. “Is the U. S. Military Propping up Uganda’s ‘Elected’ Autocrat?”, Foreign Policy, 18 February 2016; http://foreignpolicy.com/2016/02/18/is-the-usmilitary-propping-up-ugandas-elected-autocrat-museveni-elections/ (дата обращения – 17 декабря 2017).

550

Freedom House (2017), “Freedom in the World 2017: Uganda”.

551

“Ugandan Opposition Leader Under House Arrest to Stop Him Holding Rallies”, Guardian, 15 October 2015; https://www.theguardian.com/world/2015/oct/15/uganda-opposition-leader-besigye-house-arrest-stop-rallies (дата обращения – 18 ноября 2017).

552

Stephen Wandera. “Uganda: Besigye not Presidential Material – Kiggundu”, Monitor, 17 February 2016; http://allafrica.com/stories/201602171025.html (дата обращения – 18 ноября 2017).

553

Nelson Wesonga. “Lumumba Shoot-to-kill Threat Sparks Outrage”, Daily Monitor, 1 February 2016; http://www.monitor.co.ug/SpecialReports/Elections/Lumumba-shoot-to-kill-threat-sparks-outrage/859108–3056812-blgevl/index.html (дата обращения – 18 ноября 2017).

554

Nic Cheeseman. “Besigye’s Campaign and the Lessons for Africa’s Opposition Parties”, Daily Nation, 21 February 2016; http://www.nation.co.ke/oped/Opinion/Besigye-campaign-and-lessons-for-Africa-opposition-parties/440808–3086048-ou88iuz/index.htm (дата обращения – 18 ноября 2017).

555

См.: “Rules of Conduct for International Observers” // “Electoral Integrity Section of the Encyclopedia of the Administration and Cost of Elections (ACE) Electoral Knowledge Network”, http://aceproject.org/aceen/topics/ei/eid/eid06/eid06a (дата обращения – 17 декабря 2017).

556

Nic Cheeseman, Gabrielle Lynch and Justin Willis. “How Election Monitors are Failing”, Foreign Policy (2015); http://foreignpolicy.com/2016/04/29/how-election-monitors-are-failing-uganda (дата обращения – 18 ноября 2017).

557

Alan Barber. “CEPR Examines OAS Report on Haiti’s Election, Finds it ‘Inconclusive, Statistically Flawed, and Indefensible’”, Center for Economic Policy Research (CEPR), 2011.

558

David Rosnik. “The Organization of American States in Haiti: Election Monitoring on Political Interventions”, Center for Economic and Policy Research (CEPR), 2010; http://cepr.net/documents/publications/haiti-oas-2011–10.pdf (дата обращения – 18 ноября 2017).

559

European Union External Action. “EU Election Observation Mission to Kenya in 2007” (2017); https://eeas.europa.eu/headquarters/headquarters-homepage/26127/eu-election-observation-mission-kenya-2007_en (дата обращения – 18 ноября 2017).

560

Arturo Santa-Cruz. International Election Monitoring, Sovereignty, and the Western Hemisphere: The Emergence of an International Norm (New York: Routledge, 2013): 3.

561

Susan D. Hyde. “Catch Us if You Can: Election Monitoring and International Norm Diffusion”, American Journal of Political Science 55, no. 2 (2011): 356–69.

562

Hyde (2017), The Pseudo-Democrat’s Dilemma.

563

См., например: Ursula E. Daxecker. “All Quiet on Election Day? International Election Observation and Incentives for Pre-election Violence in African Elections”, Electoral Studies 34 (2014): 232–43.

564

Judith Green Kelley. “The More the Merrier? The Effects of Having Multiple International Election Monitoring Organizations”, Perspectives on Politics 7, no. 1 (2009): 59–64.

565

Judith Green Kelley. Monitoring Democracy: When International Election Observation Works, and Why It Often Fails (Princeton University Press, 2012): 48.

566

Как в Кении в 2017 году, так и в Нигерии в 2015-м Ник Чизман общался с наблюдательскими командами, которые не смогли попасть в некоторые регионы страны, считавшиеся горячими точками из-за хронической преступности и террористических угроз.

567

Joseph Asunka, Sarah Brierley, Miriam Golden, Eric Kramon and George Ofosu. “Electoral Fraud or Violence: The Effect of Observers on Party Manipulation Strategies”, British Journal of Political Science (2017): 1–23. DOI: 10.1017/S0007123416000491. См. также: Joseph Asunka, Sarah Brierley, Miriam Golden, Eric Kramon and George Ofosu. “Protecting the Polls: The Effect of Observers on Election Fraud” (неопубликованная рукопись, University of California, 2014): 8–9.

568

Ursula E. Daxecker. “The Cost of Exposing Cheating: International Election Monitoring, Fraud, and Post-election Violence in Africa”, Journal of Peace Research 49, no. 4 (2012): 503–16.

569

Thomas Carothers. “The Observers Observed”, Journal of Democracy 8, no. 3 (1997): 17–31.

570

Брайан Клаас, интервью с анонимным чиновником администрации, Минск, Беларусь, 11 декабря 2015.

571

Patrick Merloe. “Election Monitoring vs. Disinformation”, Journal of Democracy 26, no. 3 (2015): 79–93.

572

Cooley (2015), “Countering Democratic Norms”.

573

Sarah S. Bush and Lauren Prather. “The Promise and Limits of Election Observers in Building Election Credibility”, Journal of Politics 79, no. 3 (2017): 921–35.

574

Lauren Crothers. “China and Hungary Call National Election ‘Free and Fair’”, Cambodia Daily, 31 July 2013; https://www.cambodiadaily.com/elections/china-and-hungary-call-national-election-free-and-fair-37664 (дата обращения – 18 ноября 2017).

575

Abby Phillip and David Nakamara. “Autocrats Hear a Clear Message During Trump trip: US Will Not ‘Lecture‘ on Human Rights”, Washington Post, 22 May 2017; https://www.washingtonpost.com/politics/autocrats-hear-a-clear-message-during-trump-trip-us-will-not-lecture-onhuman-rights/2017/05/22/1c7328b4–3f0c-11e7–8c25–44d09ff5a4a8_story.html (дата обращения – 18 ноября 2017).

576

Ellen Hinsey and Rafal Pankowski. “Poland’s Illiberal Challenge”, New England Review 37, no. 4 (2016): 73–88. См. также: Ishaan Tharoor. “Poland’s War on Democracy Was Aided by Trump”, Washington Post, 24 July 2017; https://www.washingtonpost.com/news/worldviews/wp/2017/07/24/polands-war-on-democracy-was-aided-by-trump (дата обращения – 18 ноября 2017).

577

На момент русской публикации в Америке у руля уже Джо Байден. – Прим. ред.

578

См., например: Aijan Sharshenova and Gordon Crawford. “Undermining Western Democracy Promotion in Central Asia: China’s Countervailing Influences, Powers and Impact”, Central Asian Survey (2017): 1–20; Michael J. Boyle. “The Coming Illiberal Order”, Survival 58, no. 2 (2916) 35–66. Более широкое обсуждение туманных перспектив современной либеральной демократии см.: Marc F. Plattner. “Liberal Democracy’s Fading Allure”, Journal of Democracy 28, no. 4 (2017): 5–14.

579

Африканский союз был в числе немногих делегаций, наблюдавших на этих выборах, поскольку Евросоюз и Экономическое сообщество западноафриканских государств не прислали представителей. Присутствие этих наблюдателей сыграло большую роль, поскольку помогло укрепить точку зрения Африканского союза, что Джамме должен подать в отставку. См.: Alex Vines. “Gambia’s Election Result is a Sign of Democracy Advancing in Africa”, Chatham House Expert Comment, 9 December 2016.

580

См.: Niklas Hultin, Baba Jallow, Benjamin N. Lawrance and Assan Sarr. “Autocracy, Migration, and the Gambia’s ‘unprecedented’ 2016 Election”, African Affairs 116, no. 463 (2017): 321–40; Sheriff Kora and Momodou Darboe. “The Gambia’s Electoral Earthquake”, Journal of Democracy 28, no. 2 (2017): 147–56.

581

Тем не менее это предложение не встретило поддержки, когда обсуждалось в конце холодной войны. См.: Judith Kelley. “The More the Merrier? The Effects of Having Multiple International Election Monitoring Organizations”, Perspectives on Politics 7, no. 1 (2009): 59–64.

582

Laura Brunts. “Watchdogs of Democracy: A Comparative Study of Election Monitoring Groups in Africa” (неопубликованная магистерская диссертация, University of Oxford, 2011).

583

Cheeseman, Lynch and Willis (2017), “Ghana: The Ebbing Power of Incumbency”.

584

Hyde and Marinov (2012), “Which Elections Can Be Lost?”.

585

Для глубокого анализа проблем и неудач института международного наблюдения см.: Kelley (2012), Monitoring Democracy.

586

Расчеты авторов на основе данных NELDA и Polity IV. Подробнее см. Приложение 1.

587

Arch Puddington and Tyler Roylance. “Anxious Dictators, Wavering Democracies: Global Freedom Under Pressure” // “Freedom in the World 2016”, Freedom House (2016): 1–9; https://freedomhouse.org/sites/default/files/FH_FITW_Report_2016.pdf (дата обращения – 18 ноября 2017).

588

Расчеты авторов на основе данных NELDA. Подробнее см. Приложение 1.

589

Вдумчивое обсуждение вопроса о том, может ли демократия заработать в Африке, см.: Claude Ake. The Feasibility of Democracy in Africa (Dakar: Council for the Development of Social Science Research in Africa, 2000). Дебаты между ведущими учеными, включая Фрэнсиса Фукуяму, Томаса Карозерса, Эдварда Мэнсфилда, Джека Снайдера и Шери Берман см.: “The Debate on ‘Sequencing’”, Journal of Democracy 18, no. 3 (2007); http://carnegieendowment.org/files/Sequencing_Exchange.pdf (дата обращения – 18 ноября 2017).

590

Amy Chua. World on Fire: How Exporting Free Market Democracy Breeds Ethnic Hatred and Global Instability (New York: Doubleday, 2004).

591

Подробнее см.: ODI (2007–2012), “African Power and Politics Programme”.

592

Frank Karsten and Karel Beckman. Beyond Democracy: Why Democracy Does Not Lead to Solidarity, Prosperity and Liberty but to Social Conflict, Runaway Spending and a Tyrannical Government (London: CreateSpace, 2012); Jarno Lang. “Democracy and Southeast Asia are not Incompatible”, Fair Observer, 8 December 2014; https://www.fairobserver.com/region/asia_pacific/southeast-asia-and-democracy53098 (дата обращения – 18 ноября 2017); Andrew Green. “Why Western Democracy Can Never Work in the Middle East”, Daily Telegraph, 16 August 2014.

593

Mattes and Bratton (2016), “Do Africans Still Want Democracy?”.

594

Mattes and Bratton (2016), “Do Africans Still Want Democracy?”.

595

Данные Латиноамериканского проекта по изучению общественного мнения см.: https://www.vanderbilt.edu/lapop/ (дата обращения – 17 декабря 2017). Однако стоит отметить, что в Бразилии, Чили, Гватемале и Парагвае поддержка демократии существенно ниже. См.: Margarita Corral. “The State of Democracy in Latin America: A Comparative Analysis of Attitudes of Elites and Citizens”, Boletin PNUD & Instituto De Iberoamérica 1; http://www.vanderbilt.edu/lapop/insights/030711.PNUD_PELA_Report.pdf (дата обращения – 18 ноября 2017).

596

Takaaki Masaki and Nicolas van de Walle. “The Impact of Democracy on Economic Growth in sub-Saharan Africa, 1982–2012”, UNUWIDER working paper 2014/057 (Helsinki: UNU-WIDER, 2014).

597

Важно отметить, что эта работа была опубликована совсем недавно (в 2017 году) и еще не появилась в рецензируемых журналах. См.: Eric Bader and Anna Lührmann. “Democratic Institutions at Local and National Levels: Drivers for Economic Development?”, V-Dem Institute Policy Brief no. 9 (2017); https://www.v-dem.net/media/filer_public/45/0b/450b2941–3345–4e2b-ade6–423b91a1684e/v-dem_policybrief_9_2017.pdf (дата обращения – 18 ноября 2017).

598

Carl Henrik Knutsen, John Gerring, Svend-Erik Skaaning, Jan Teorell, Matthew Maguire, Michael Coppedge and Staffan I. Lindberg. “Economic Development and Democracy: an Electoral Connection”, V-Dem Institute Working Paper Series 2015: 16; http://people.bu.edu/mwm/docs/2015_V-Dem_Modernization.pdf (дата обращения – 18 ноября 2017).

599

Harding and Stasavage. “What Democracy Does (and Doesn’t Do) for Basic Services”.

600

Geoffrey Evans and Pauline Rose. “Understanding Education’s Influence on Support for Democracy in sub-Saharan Africa”, Journal of Development Studies 48, no. 4 (2012): 498–515; Cheeseman. “No Bourgeoisie, No Democracy?”.

601

Cheeseman (2015), Democracy in Africa, 167–70.

602

Knutsen et al. (2015), “Economic Development and Democracy”, 13.

603

“Rwanda Elections 2017: President Kagame to Win One-horse Race?”, BBC News, 3 August 2017; http://www.bbc.com/news/av/world-africa-40801529/rwanda-elections-2017-president-kagame-to-win-onehorse-race (дата обращения – 18 ноября 2017).

604

Thomas Legler and Thomas Kwasi Tieku. “What Difference Can a Path Make? Regional Democracy Promotion Regimes in the Americas and Africa”, Democratization 17, no. 3 (2010): 465–91.

605

Barbara Grosh and Stephen Orvis. “Democracy, Confusion, or Chaos: Political Conditionality in Kenya”, Studies in Comparative International Development 31, no. 4 (1996): 46–65.

606

Ismail Akwei. “Kagame’s Female Challenger Faces Exclusion from Rwanda’s Presidential Race”, Africa News, 28 June 2017; http://www.africanews.com/2017/06/28/kagame-s-female-challenger-faces-exclusion-from-presidential-race (дата обращения – 18 ноября 2017).

607

“August 2017 Presidential Elections: Pride of the Rwandan Choice”, RPF Inkotanyi, 23 July 2017; http://rpfinkotanyi.rw/index.php?id=187&tx_ttnews%5Btt_news%5D=481&cHash=9c677e18ce14c271293d61adfc8b9fea (дата обращения – 17 декабря 2017).

608

Levitsky and Way (2010), Competitive Authoritarianism.

609

Lise Rakner, Lars Svåsand and Nixon S. Khembo. “Fissions and Fusions, Foes and Friends: Party System Restructuring in Malawi in the 2004 General Elections”, Comparative Political Studies 40, no. 9 (2007): 1112–37, 1114.

610

Richard Joseph. “Democratization in Africa after 1989: Comparative and Theoretical Perspectives”, Comparative Politics 29, no. 3 (1997): 363–82.

611

Marc Morjé Howard and Philip G. Roessler. “Liberalizing Electoral Outcomes in Competitive Authoritarian Regimes”, American Journal of Political Science 50, no. 2 (2006): 365–81.

612

SADC. “SADC Electoral Observation Mission (SEOM) launches in the Kingdom of Lesotho for the 2017 National Assembly Elections”.

613

John Reed. “China Intervenes in Zambian Election”, Financial Times, 5 September 2016.

614

Daniel Large. “China’s Sudan Engagement: Changing Northern and Southern Political Trajectories in Peace and War”, China Quarterly 199 (2016): 610–26.

615

Colum Lynch. “UN Peacekeepers to Protect China’s Oil Interests in South Sudan”, Foreign Policy, 16 June 2014; http://foreignpolicy.com/2014/06/16/u-n-peacekeepers-to-protect-chinas-oil-interests-insouth-sudan (дата обращения – 18 ноября 2017).

616

David Pilling. “Chinese Investment in Africa: Beijing’s Testing Ground”, Financial Times, 13 July 2017; https://www.ft.com/content/0f534aa4–4549–11e7–8519–9f94ee97d996?mhq5j=e6 (дата обращения – 17 декабря 2017).

617

Cary Huang. “Why China is Cosying up to Latin America”, South China Morning Post, 11 December 2016; http://www.scmp.com/week-asia/opinion/article/2053391/why-china-cosying-latin-america (дата обращения – 18 ноября 2017).

618

Rachel Vanderhill. Promoting Authoritarianism Abroad (Boulder, CO: Lynne Rienner Publishing, 2013): 4.

619

Подробнее о растущих финансовых связях России с Венесуэлой см.: Marianna Parraga and Alexandra Ulmer. “Special Report: Vladimir’s Venezuela – Leveraging Loans to Caracas, Moscow Snaps up Oil Assets”, Reuters, 11 August 2017; http://www.reuters.com/article/usvenezue-la-russia-oil-specialreport/special-report-vladimirs-venezuela-leveraging-loans-to-caracas-moscow-snaps-up-oil-assets-idUSKBN1AR14U (дата обращения – 18 ноября 2017).

620

“China Says Sanctions Won’t Help as Trump Targets Venezuela”, Reuters, 28 August 2017; https://www.reuters.com/article/us-usavenezuela-sanctions-china/china-says-sanctions-wont-help-as-trump-targets-venezuela-idUSKCN1B811D (дата обращения – 18 ноября 2017).

621

Charles Fain Lehman. “Russia and China are Propping up Maduro’s Regime in Venezuela”, Business Insider, 14 September 2017; http://www.businessinsider.com/russia-and-china-are-propping-up-maduros-regime-in-venezuela-2017–9?IR=T (дата обращения – 18 ноября 2017).

622

Josh Rogin. “State Department Considers Scrubbing Democracy Promotion from its Mission”, Washington Post, 1 August 2017; https://www.washingtonpost.com/news/josh-rogin/wp/2017/08/01/state-de-partment-considers-scrubbing-democracy-promotion-from-its-mission (дата обращения – 18 ноября 2017).

623

Это справедливо как для несистемных лидеров, таких как Найджел Фараж в Великобритании, так и для избранных правительств. Например, премьер-министр Великобритании Тереза Мэй пообещала сдержать обязательство своей страны и потратить 0,7 % ВВП на международную помощь, которая помогает финансировать целый спектр мероприятий, укрепляющих демократию. Однако она отреагировала на общественное и журналистское давление, переведя часть этих средств на другие нужды, такие как защита окружающей среды. Пример медиакампании вокруг этих вопросов см.: Mark Reynolds. “Foreign Aid: Theresa May Promises to use Cash to Rid Seas of Discarded Plastic”, Daily Express, 13 December 2017; https://www.express.co.uk/news/politics/892008/foreign-aid-budget-theresa-mayplastic-climate-change (дата обращения – 11 января 2018).

624

Andreas Schedler. “The Menu of Manipulation”, Journal of Democracy 13, no. 2 (2002): 36–50.

625

Ник Чизман, интервью с экспертом по выборам в Зимбабве, Хараре, июнь 2017.

626

Roessler and Howard (2009), “Post-Cold War Political Regimes”.

627

Roessler and Howard (2009), “Post-Cold War Political Regimes”.

628

Joseph Asunka, Sarah Brierley, Miriam Golden, Eric Kramon and George Ofosu. “Electoral Fraud or Violence: The Effect of Observers on Party Manipulation Strategies”, British Journal of Political Science, 2017.

629

Anna C. Rader. “Politiques de la reconnaissance et de l’origine controlée”, Politique Africaine 4, no. 144 (2016): 56–7.

630

См.: Gus Hosein and Carly Nyst. Aiding Surveillance, Privacy International (2013): 21; https://www.privacyinternational.org/sites/default/files/Aiding%20Surveillance.pdf (дата обращения – 18 ноября 2017); Damien McElroy. “UK Pays £22.5 Million for ‘Questionable’ Democratic Republic of Congo Election”, Daily Telegraph, 16 October 2011.

631

“Technology against tricksters” (2016).

632

Cheeseman, Lynch and Willis (2017), “Ghana: The Ebbing Power of Incumbency”.

Content

Ник Чизмен, Брайан Клаас
Как почти честно выигрывать выборы

Вступление. Как разобраться с проблемой выборов?

Что считается фальсификациями?

Расцвет многопартийных выборов

Что такое демократия

Остаться или уйти?

Арсенал авторитарного лидера

Укрепление демократии

Глава 1. Невидимая подтасовка Как украсть выборы и не попасться

Как фальсифицировать и не попасться

Подбор «правильного» электората

Недопуск кандидата

Как недопуск кандидатов отражается на обществе

Укреплять демократию, разоблачая «невидимые фальсификации»

Глава 2. Подкупая сердца и умы Искусство электорального подкупа

Финансирование протекционизма

Правительство и оппозиция

Получить то, что причитается

Обеспечение сделки

Последствия подкупа избирателей

Укрепление демократии

Глава 3. Разделяй и властвуй Насилие как политическая стратегия

Выборы как война

Насилие как инструмент избирательных фальсификаций

Устранение конкурентов

Создание культуры страха

Двигая массы

Различные применения политического насилия

Снизить стоимость насилия

Последствия насилия

Укрепление демократии и борьба с политическим насилием

Глава 4. Взлом выборов Фейковые новости и цифровой Дикий Запад

Цифровая революция

Взлом и сбор конфиденциальных данных

Собирая данные на людей

Уязвимости новых технологий

Укрепляя демократию на цифровом рубеже

Глава 5. День голосования Крайние меры

Давление на избирательную комиссию

Подкручивая цифры

Выбор стратегии

Укрепляя демократию и защищая бюллетени

Глава 6. Потемкинские выборы Как одурачить Запад

Защищая непростительное

Появление института наблюдения

Избегая разоблачений

Нашествие «зомби-наблюдателей»

Укреплять демократию, следя за ее стражами

Заключение. Как предотвращать фальсификации

Зачем защищать выборы?

Злоупотребление демократией

Образ будущего

Царствуя в фальсификациях

Реформирование института наблюдения

Цифровизация голосований

Придать сил оппозиции и гражданскому обществу

Будущее выборов и фальсификаций

Приложения

Приложение 1. Методы количественного анализа и источники информации

Приложение 2. Распределение стран по регионам, используемое в статистическом анализе

Приложение 3. Общее количество выборов в мире, по годам

Приложение 4. Количество выборов в мире с присутствием международных наблюдателей, по годам

Приложение 5. Мировая доля выборов, проигранных текущей властью, по годам

Приложение 6. Доля выборов, проигранных текущей властью в Африке южнее Сахары, по годам

Приложение 7. Среднее качество выборов, по регионам, 2012–2015 гг.

Приложение 8. Вероятность фальсификации выборов в зависимости от срока нахождения текущей партии у власти (регрессионный анализ за 1989–2012 гг.)

Приложение 9. Доля выборов, проводимых при государственном контроле центризбиркома, по регионам, 2012–2016 гг.

Приложение 10. Динамика средней явки в целом по миру

Приложение 11. Доля выборов, на которых государство применяет к оппозиции насилие, запугивание или преследования

Приложение 12. Доля выборов, на которых государство применяет к оппозиции насилие, запугивание или преследования, по регионам, 2012–2016 гг.

Приложение 13. Доля выборов с нарушениями в день голосования, по регионам, 2012–2016 гг.

Приложение 14. Доля выборов с подкупом избирателей, по регионам, 2012–2016 гг.

Приложение 15. Классификация режимов для стран, подробно рассмотренных в этой книге

Приложение 16. Применение электронных технологий на выборах в мире

Примечания