Юз Алешковский

«Товарищ Сталин, вы большой ученый…»

© Юз Алешковский (наследники), 2023

© Алексей Балакин, фото, 2023

© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

Автобиографическая справка

И с отвращением читая жизнь мою,

я трепещу и проклинаю,

и горько жалуюсь, и горько слезы лью,

но строк печальных не смываю.

Если бы величайший из Учителей, Александр Сергеевич Пушкин, не научил меня эдак вот мужествовать при взгляде на жизнь прошедшую, то я ни в коем случае не отважился бы самолично знакомить Читателя с небюрократизированным вариантом своей автобиографии.

Откровенно говоря, жизнь свою я считаю, в общем-то, успешной. Но для начала вспомним, что успех – от глагола «успеть».

Начнем с того, что успех сопутствовал мне буквально с момента зачатия родителями именно меня, а не другой какой-нибудь личности в Москве суровой зимой 1929 года. Слава Богу, что я успел родиться в Сибири в сентябре того же года, потому что это был год ужасного, уродливого Перелома и мало ли что тогда могло произойти.

Затем я успел возвратиться в Москву и познакомиться с уличным матом гораздо раньше, к сожалению, чем со сказками братьев Гримм. Потом я оказался в больнице с башкой, пробитой здоровенным куском асфальта, что навсегда нарушило в ней способность мыслить формально-логически и убило дар своевременного почитания здравого смысла.

Потом я пошел в детсад, но исключен был из него вместе с одной девочкой за совершенно невинное и естественное изучение анатомии наших маленьких тел. Так что в школу я попал человеком слегка травмированным варварски бездушной моралью тоталитарного общества.

Прогуливая однажды, я свалился в глубокий подвал, повредил позвоночник, но выжил. Врачи и родители опасались, что я останусь лилипутом на всю жизнь, хотя сам я уже начал готовиться к карьере малюсенького циркового клоуна.

К большому моему разочарованию, я не только продолжал расти, но превратился в оккупанта Латвии вместе с войсковой частью отца; успешно тонул в зимних водах Западной Двины; потом успел свалить обратно в Москву и летом сорок первого снова махнуть в Сибирь, в эвакуацию.

Вообще, многие наиважнейшие события моей жизни произошли за Уральским хребтом. Так что я имею больше конкретных прав называться евразийцем, чем некоторые нынешние российские политики, стоящие одной ногой в Госдуме, другой в Индийском океане.

Во время войны, в Омске, я успел влюбиться в одноклассницу буквально за месяц до зверского указа Сталина о раздельном обучении двух полов. По другим предметам я в школе драматически не успевал. Это не помешало мне успеть не только схватить от любви и коварства, от курения самосада и голодухи чахотку, не только выздороветь, но и возвратиться в Москву здоровенным верзилой – победителем палочек Коха, умеющим стряпать супы, колоть дрова, растить картошку, а также тайно ненавидеть вождя, с такой непонятной жестокостью прервавшего романтические общения мальчиков с девочками в советской школе.

Я был весельчаком, бездельником, лентяем, картежником, жуликом, хулиганом, негодяем, курильщиком, беспризорником, велосипедистом, футболистом, чревоугодником, хотя всегда помогал матери по дому, восторженно интересовался тайной деторождения и отношения полов, устройством Вселенной, происхождением видов растений и животных и природой социальных несправедливостей, а также успевал читать великие сочинения Пушкина, Дюма, Жюля Верна и Майн Рида. Может быть, именно поэтому я ни разу в жизни своей никого не продал и не предал. Хотя энное количество разных мелких пакостей и грешков успел, конечно, совершить.

Я проработал с полгода на заводе, но школу кончить и вуз так и не успел, о чем нисколько не печалюсь. Вскоре произошло событие не менее, может быть, важное, чем победа именно моего живчика в зимнем марафоне 1929 года, года великого и страшного Перелома. Я без ума втрескался в соседку по парте в школе рабочей молодежи. Любовь эта напоминала каждую мою контрольную по химии: она была совершенно безответна. Дело не в этом.

К счастью, общая химия Бытия такова, что я с тоски и горя начал тискать стишки, то есть я изменил соседке по парте, Ниночке, и воспылал страстной любовью к Музе, которая впоследствии не раз отвечала мне взаимностью. Вообще, это было счастьем успеть почувствовать, что любовное мое и преданное служение Музе – пожизненно, но что все остальное – карьера, бабки, положение в обществе, благоволение властей и прочие дела такого рода – зола.

Потом меня призвали служить на флот. Переехав очередной раз Уральский хребет, я совершил ничтожное, поверьте, уголовное преступление и успел попасть в лагеря до начала корейской войны. Слава Богу, я успел дожить до дня, когда Сталин врезал дуба, а то я обогнал бы его с нажитой в неволе язвой желудка.

Вскоре маршал Ворошилов, испугавшись народного гнева, объявил амнистию. Чего я только не успел сделать после освобождения! Исполнилась мечта всей моей жизни: я стал шофером аварийки в тресте «Мосводопровод» и навечно залечил язву «Московской особой».

Начал печатать сначала отвратительные стишки, потом сносные рассказики для детей. Сочинял песенки, не ведая, что пара из них будет распеваться людьми с очистительным смехом и грустью сердечной.

Вовремя успел понять, что главное – быть писателем свободным, а не печатаемым, и поэтому счастлив был пополнять ящик сочинениями, теперь вот, слава Богу и издателям, предлагаемыми вниманию Читателя.

Ну, какие еще успехи подстерегали меня на жизненном пути? В соавторстве с первой женой я произвел на свет сына Алексея, безрассудно унаследовавшего скромную часть не самых скверных моих пороков, но имеющего ряд таких достоинств, которых мне уже не заиметь.

Я уж полагал, что никогда на мой закат печальный не блеснет любовь улыбкою прощальной, как вдруг, двадцать лет назад, на Небесах заключен был мой счастливый, любовный брак с прекраснейшей, как мне кажется, из женщин, с Ирой.

Крепко держась друг за друга, мы успели выбраться из болотного застоя на берега Свободы, не то меня наверняка захомутали бы за сочинение антисоветских произведений. Мы свалили, не то я не пережил бы разлуки с Ирой, с Музой, с милой волей или просто спился бы в сардельку, заключенную в пластиковую оболочку.

В Америке я успел написать восемь книг за шестнадцать лет. Тогда как за первые тридцать три года жизни сочинил всего-навсего одну тоненькую книжку для детей. Чем не успех?

Разумеется, я считаю личным своим невероятным успехом то, что сообща со всем миром дождались мы все-таки часа полыхания гнусной Системы, ухитрившейся, к несчастью, оставить российскому обществу такое гнилостное наследство и такое количество своих тухлых генов, что она долго еще будет казаться людям, лишенным инстинктов свободы и достойной жизнедеятельности, образцом социального счастья да мерою благонравия.

Так что же еще? В Америке, во Флориде, я успел, не без помощи Иры и личного моего ангела-хранителя, спасти собственную жизнь. Для этого мне нужно было сначала схватить вдруг инфаркт, потом сесть за руль, добросить себя до госпиталя и успеть сказать хирургам, что я согласен рискнуть на стопроцентную успешную операцию на открытом сердце.

Всего-то делов, но я действительно успел в тот раз вытащить обе ноги с Того Света, что, ей-богу, было еще удивительней, чем миг моего зачатия, поскольку…

Честно говоря, если бы я имел в 1929-м какую-нибудь информацию об условиях жизни на Земле и если бы от меня лично зависело, быть или не быть, то… не знаю, какое принял бы я решение. Впрочем, несмотря на справки об ужасах земного существования, о войнах, геноцидах, мерзостях Сталина и Гитлера, диком бреде советской утопии, террариумах коммуналок и т. д. и т. п., все равно я успел бы завопить: БЫ-Ы-Ы-ЫТЬ! – чтобы меня не обогнала какая-нибудь более жизнелюбивая личность. Возможно, это была бы спокойная, умная, дисциплинированная, прилежная, талантливая, честнейшая девочка, меццо-сопрано или арфистка, о которой мечтали бедные мои родители.

Одним словом, сегодня, как всегда, сердечно славословя Бога и Случай за едва ли повторимое счастье существования, я горько жалуюсь и горько слезы лью, но, как бы то ни было, строк печальных не смываю; жену, детей, друзей и Пушкина люблю, а перед Свободой благоговею.

Понимаю, что многого не успел совершить, в том числе и помереть. Не знаю, как насчет остального, например хорошей натаски в латыни, греческом и английском, а врезать в свой час дуба я всегда успею.

Поверь, Читатель, в чем в чем, а в таком неизбежном деле ни у кого из нас не должно быть непристойной и истерической спешки.

Юз Алешковский

Стихи

Собачьи стихи

Незабываемому другу Герману Плисецкому

Так получилось: далеко от Москвы

не было долго жратвы у братвы.

Хлеб разрезали шпагатом, как мыло:

птюха на сутки, и – никаких.

Братва похудела и походила

скорей на покойников, чем на живых.

Я сладко держал за щекою мякину

после строгого дележа.

Мне мерещились синие автомашины,

в которых буханки ржаного лежат.

Впрочем, у всех застывало в глазах

изумленное выражение —

это больно зрачки раздирало в глазах

голодное воображение.

Хлеб был таким же, как зимнее солнце.

Но зимнее солнце светило, однако…

Однажды вольняшки за восемь червонцев

нам боданули в карьере собаку.

Дворняга служила за просто так,

смотрела в глаза спокойно и мудро

и, все понимая, под острый тесак

подставила голову январским утром.

Мы жрали, глаза друг от друга пряча,

«радость собачью» – похлебку собачью.

Лишь доходяга-интеллигент,

как резавший в прошлом собак физиолог,

поглядывал молча на «эксперимент»

и продолжал исповедовать голод.

Разжарившись в тропике знойном барака,

на нарах, руками коленки обвив,

братва вспоминала о милых собаках

поэмы, исполненные любви.

Осень, охота… с лоснящейся шкурой,

нос пó ветру, в хлябь приозерную врос

в гипнотической стойке

поднебесной скульптурой

великолепный охотничий пес…

А вот молчаливый артельщик Пикейкин

(был упакован покруче, чем Крез)

с уваженьем унылым припомнил ищейку,

самую умную в обэхаэс…

В канаве, в дымину, бугор наш Дремлюга,

с ним рядом – смешная и жалкая Жучка:

лижет хлебало запойного друга,

всю ночь охраняет остаток получки…

Вот Ловчев пришел из конторы усталый.

«Только успел ступить на крыльцо —

Альма, понимаете, зацеловала,

собственно говоря, все лицо…»

Он был, разговор полуночный, наукой

верности, честности и простоты.

Лишь грязная личность, по прозвищу Сука,

нам затыкала рты.

Но мы еще долго болтали в бараке

и губы одной самокруткою жгли,

а за оградою выли собаки —

собаки, которые нас стерегли.

Бульдоги, болонки, упряжки Клондайка…

Мы жрали собак и жирком обросли.

Собратья известной космической Лайки

в ту зиму дистрофиков многих спасли.

И может быть, душ наших переселенье

не метемпсихоза мистический бред —

хочу испытать я второе рожденье,

да-да, через тридцать, не более, лет.

Тогда я испробую жизни собачьей,

и взвою взахлеб на луну от тоски,

и тихо, по-человечьи заплачу

от нечаянной ласки хозяйской руки.

Я женщину, вылившую помои,

буду боготворить, любя,

и взгляда загадочной чистотою,

человек, я смущу тебя.

Всегда буду ласков за просто так,

взгляну в глаза спокойно и мудро

и, все понимая, под острый тесак

подставлю голову однажды утром…

. . .

И вот тебе раз – случай выкинул номер:

я жил себе жил, неожиданно помер,

присобачили душу…

…Был слеп, жрать хотелось

и не расхотелось уже никогда.

Помню щенячью свою оголтелость,

ну а потом приключилась беда:

нас всех оторвали от мамкиных сисек,

саму замочили, чтоб выть не могла,

меня завернули в листы «Независьки»…

Проклятая нелюдь!.. Удушлива мгла…

Оклемался в помойке, объедков нажрался,

поскуливал, вылез, в коллекторе дрых…

Поздней живодеру в удавку попался,

а он мне под дых, пропадлина, под дых!

Но я ему в яйца вцепился – был шустрым,

на случках легко завоевывал сук…

Держал шесть кафе,

в брюхе было не пусто…

Пинали, вязали,

умел вырываться из рук.

Инспектор-хапуга

прикрыл эти наши столовки,

бывало, дня по три ни крошки не жрал.

И выжил: использовал волчьи уловки…

Жизнь эту собачью в гробу я видал…

Ну что ж, венценосцы Творенья,

гоните бездомных, шмаляйте!

Бомжам перепульте

печень, сердце, кишки,

мастырьте ушанки,

из шерсти пимов наваляйте,

пеките из «лучших друзей» пирожки…

А после вгрызайтеся друг другу в глотку,

чем брезгуют волки, орлы и слоны.

От брюха хлещите сивушную водку —

забудете жалость и чувство вины…

Я больше не взвою, не гавкну, не рыкну,

клыков не оскалю и не поскулю,

а если рожусь человеком – привыкну:

я все-таки жизнь

и нормальных двуногих

люблю.

1958–2010

Сентябрь

Моему чудо-свату О. Чухонцеву

Флора доцвела – не налюбуешься,

в сентябре волшебен листопад.

Поутрянке поплотней обуешься

и шагаешь в лес, как на парад.

Там тебе опята присягают,

в небе – эскадрильи журавлей,

об отлете трубно извещают

всяких местных уток и гусей,

а всегда зимующие птицы

об отчизне леса говорят;

спят, священнодействуя, грибницы

белых подосиновых маслят.

Нет в лесу трибун и мавзолеев,

пехотинцев, танков и ракет;

я о том нисколько не жалею,

что в лесу гражданских шествий нет.

Сохлый кедр, похожий на зенитку,

взял на мушку первую звезду;

ливень – чтобы вымочить до нитки —

льет из туч, когда домой бреду.

Я тут глух и нем и беззащитен,

равенством со всем зверьем пронзен,

ангелам – до бездн душевных виден,

просветом вдали вознагражден.

Запыхавшись, пью из свежей лужи

теплое парное молоко.

Кажется, что нет меня снаружи,

и душе от этого легко.

2014

Осенние стансы

Ире

Я помню чудное мгновенье…

А. С. Пушкин

…Вселенная и в лужах и в болотцах

заглядывалась на саму себя,

по-моему, выискивая сходство

планетки нашей с капелькой дождя.

Природа дивной жизни круг свершала.

Изящно кружевца латал паук,

над ним пичуга хищно трепетала —

позавтракать стремилось все вокруг.

Пчелы рабочей мед, глазунья солнца,

укропа дух, колбаски кабачков…

Летят с дерев бесплатные червонцы

в ладони благодарных бедняков.

Те дни осенние спасли меня

от насморочной скукотищи хлада.

Был полон клен октябрьского огня,

а большего тепла душе не надо.

Огонь… Зело стихия лучезарна —

в нем пламенного цвета торжество,

команде шибко мнительных пожарных

его не загасить напором аш-два-о.

Калиной кисло-сладкой скулы сводит,

багряных красок веселит накал,

их – померещилось – слегка на взводе,

цедя винцо, Целков намалевал.

Не смертный страх, не горечь увяданья

на сад и лес навеял листопад —

но знак надежд на прежние свиданья,

как миллионы осеней назад.

Когда, солируя в ветвях дубовых,

полощет горлышко залетный птах —

обалдевает дуб в тоске любовной,

а слово замирает на устах.

О бабье лето!.. У меня нет слов.

Ясней – они в священном безъязычье.

В душе – восторг, свобода и любовь.

Был глух и нем, с чего бы петь по-птичьи?

Слепец! ты пьян в пивнушке

«Кайф Незнанья»,

пой и не думай (то есть не греши),

чтó есть душа: лишь краешек сознанья?..

или оно – окраина души?..

Люблю торчать раззявой из раззяв

у клумбы Иры, варежку разинув, —

очам достаточно поникших трав,

прощального сиянья георгинов.

Бомбят со свистом желуди пространства

пруда, полянки, вызревшей лозы…

Восславим же порядков постоянство! —

Верхи довольны, и скромны Низы.

И перелет легко выносит птица,

как из подвала раб – мешок муки.

Презри, душа, понятие «граница»:

жизнь – беспредельна, дальние – близки.

Видать, и мне порыв настырный нужен,

чтоб мысли вровень с чувством увязать,

а буковки, как дюжину жемчужин,

на шелковую строчку нанизать.

Жену люблю – и хлеб насущный уминаю,

пью воду кладезну, не табаком дышу;

как червь, существованье обожаю,

то легкомысленно о нем я забываю,

то с вечным бытием соотношу.

Безмолвен звон колоколов небесных,

невидимая застит очи тень,

ворон неперелетных ночь не бесит.

Осенний день, прощай, осенний день.

Прощай, благодарю… Пусть глотку перехватит

бессилье описать красу твоих щедрот —

хватило б их на пару жизней. Кстати,

мгновенье длительней, чем темный ум сечет.

Златист осенний блеск оркестров меди,

березок-физкультурниц мил парад,

а облака, как белые медведи,

по синим льдам за окоем спешат.

Пускай зимой в пруду кемарят рыбки

и в жабьих зобиках пусть контрабас замрет,

благословим мерцание улыбки,

с которой наземь клена лист плывет.

Ликуют краски, равен эху звук,

и то, что именуют вдохновеньем,

жар-птицей рвется ввысь из слабых рук —

до остановки чудного мгновенья.

Октябрь 2015

Коннектикут,

хуторок Пять Дубков

Л. Ярмольнику

Чё-то, Ленька, я устареваю:

то не жру дня по два, то грущу,

продираю дзенки и не знаю,

пулю в лоб пущу иль не пущу.

Ливень льет, но не смывает грязи

злоебучих человекодел

со всего на белом свете. Разве

это не сверхблядский беспредел?

Самого не вызовешь на стрелку,

не возьмешь на Дьявола заказ.

Инопланетяне, где вы??? Велком!!!

Мы же охуемши тут без вас.

Там – террор, там – коррупционеры,

бабки переводятся в офшор…

Вы, в конце концов, примите меры,

высшие! И кончен разговор.

Хуй с ымя – прогрессом, нефтью, спортом,

даже с окружающей средой,

с ядовитой, блядь, политкорректностью,

с модами, борьбою за аборты,

с золотым загаром на курортах —

все и так накроется мандой!

Раз меня не бережет полиция,

прокурор – медведь, закон – тайга,

Где же вы, друзья планетолицые? —

Ни гу-гу в ответ мне, ни га-га.

Друг мой милый, я устареваю:

то не жру дня по два, то грущу,

продираю дзенки и не знаю,

пулю в лоб пущу иль не пущу.

Впрочем, наебну чуток полония,

завалюсь в канаву на боку,

посвящая данную агонию

не «Реалу», блядь, а «Спартаку».

Экспромты

«Кардиограммою сосулек…»

Кардиограммою сосулек

отмечен обморочный день…

капелью капельниц… А хули?

Схимичу в Небе бюллетень,

ирландского шарахну виски,

колбаски докторской умну,

прощенья попрошу у близких

и похиляю на Луну.

В дороге погрызу орешки

и перещелкаю грешки,

они в порочной черепушке

уже пустили корешки.

А на Луне все та же скука —

намек на скорбность бытия,

гнусит бессмысленности сука,

тощища от ее вытья,

но запою, и от романса

вмиг просветлеет голова,

вот как мила идея пьянства…

Метель не замела слова,

в душе растаяли сугробы,

от светлых грез похмелья нет.

Вернусь-ка я на крышке гроба

к любезнейшей из всех планет!

«У нас в саду – озерца талых вод…»

Ларе и Роману Каплан

У нас в саду – озерца талых вод.

Теплеет ветерок, добреет небосвод,

от аппетита очумев, вороны

всё мечут: рис и даже макароны,

а я, увы, как прежде, меланхолю,

но никогда не проклинаю долю,

что ниспослали в жизни Небеса, —

так лошади любезен тюк овса,

а птичке-крохе – зернышко. Короче,

благослови, Господь, и дни мои, и ночи,

друзьям сообщи уют существованья,

отчасти утоли их упованья

на некий смысл быстротечных лет —

хотя бы напослед… хотя бы напослед…

«Знай: пока еще не врезал дуба…»

М. Барышникову

Знай: пока еще не врезал дуба,

важно просто жить – не горевать,

размыкая для улыбки губы,

те, что так любили целовать;

чтить подругу, пировать с друзьями

и, пропив второй – для глаз – пятак,

со смиреньем взвить над койкой знамя —

горестной простынки белый флаг.

Сдался – ни стихий вселенских пения,

ни наук, ни света и ни тьмы,

тишина, отсутствие движения,

нет ни «я», ни «ты», ни «мы»…

Сферы милой музыки безмолвны…

Запашки «Арагви»… Может, пьян?..

Если ж трезв – тогда в созвездьи Овна

жарится на вертеле баран.

2015

Записка Ире – соседке по парте – на уроке старости

Не кенарь, не соловушка, не зяблик —

откукарекал зори петушок.

М-да-с… шпоры генеральские ослабли,

посеребрен – бывает! – гребешок.

Я рад – ко мне не прикоснулись

снежинки колкие небытия.

Друзья уснули, чё-то не проснулись,

прости, подруга, не проснусь и я.

Зато в иных пределах вспыхнет встреча

Души с Душой – ликуют не скорбя!

И больше мне тебя утешить нечем,

как, впрочем, моя радость, и себя.

18.04.2018

Пятак бедности моей

Кроме драгоценного, родного,

я, увы, не знаю языков.

Не́ жил… пожил, ну и был таков…

– Положи ты мне на веки слепки Слова —

пару царских медных пятаков.

– В заначке у тебя всего один пятак.

– Ангел мой, пили его… вот так!..

А теперь, как говорил Басё, – ВСЁ!

Когда б поэт великий и мудрец

знал русский, то воскликнул бы: ПИЗДЕЦ!

12.10.2018

Сельский почтальон

Шуре Ширвиндту

Зачерпну-ка водицы колодезной

заржавелым прабабки ведром,

вознесусь над похмелкой бессовестной,

труд зовет. С мотоциклом – втроем.

Третий член «экипажа» – коляска.

Мотоцикл от нее без ума:

передок! кузовок! антитряска!

колесо! как у лодки корма!

Мчится тройка, спешит почтовая,

руль держу, как быка за рога,

то на горку лесную взлетаем,

не бздюмо! – то ныряем в снега.

И вдову невзначай вспоминаю:

ой, сладка, как березовый сок!..

Сперва двери приладил к сараю,

ну потом полюбились с часок…

Ах ты, сумка моя почтальонная!

В ней под праздничек писем полно:

алименты законнорожденному;

сикопрыгам не светит в Кино;

сообщения вóенкомата:

муж – без вести… сынишка – в бою…

Всё утраты, утраты, утраты —

мать твою, мать твою, мать твою-ю-ю!!!

Похоронки, коль просят, читаю,

но деревне не в масть и не в толк:

что за буква казенная, злая,

про какой-то чужой интердолг?!

И поминки, поминки, поминки…

Ну за что нам Афганска напасть?!

Мамки плачут, отцы, Зойки, Нинки,

проклиная застойную власть.

Просто вою, как волк, а метелица,

выражаясь конкретней – пурга,

седовласой сучарою стелется,

превращая сугробы в снега.

Доебало сплошнейшее крошево,

мотоцикл – ни туды ни сюды.

Обращаюсь к пурге по-хорошему:

не замай, пропадлина, следы.

Вот погодушка – шла б она в жопу!

Бесполезна с природой борьба.

Тут у нас – не асфальты Европы,

а печальна деревни судьба.

Посещу-ка хатенку я вдовью,

из сельпо притараню бутыль.

Ублажать надо женщин любовью,

чтоб забылася горькая быль.

И забрались мы с нею на печку…

Поутрянке готов чугунок,

там картошка, грибки, вострый перчик

и грудинки говяжьей кусок.

Блядство – грех. Скукота – одиночество.

Раз уж так – совершенно женюсь!

Зойка – прелесть, Андреевна – отчество.

Ну и в отпуск – покнокаем Русь.

Поделюсь с сослуживицей опытом…

Жисть и свадьба – медовая сласть.

И ваще, пропади она пропадом

неродная совецкая власть!

Мотоцикл завелся как милый:

не пиздел, не чихал, не заглох,

он взревел и с нездешнею силой

в почтальонство по новой увлек…

Хер бы с нею, с кремлевскою кодлой.

Под балдой иномыслим без врак:

жить бы нам без политики подлой

и вестей о погибших… Вот так!

Зачерпну-ка водицы колодезной

заржавелым прабабки ведром,

вознесусь над похмелкой бессовестной,

труд зовет. С мотоциклом – втроем.

Июль 2020

Подражание поэтам Древнего Китая

Строки гусиного пера, найденного на чужбине Юз Фу

Утро дня дарует успокоение скромностью жизни

Наша провинция – тихая заводь.

Цапле лень за лягушкой нагнуться.

Но и до нас долетают посланья.

Пьяный Юз Фу их порою находит

в ветхой корзине из ивовых прутьев.

Весенним днем пo-стариковски плетусь в монастырь

Два бамбуковых деревца.

Отдохну между НИМИ,

вспоминая голенастых девчонок.

Строки насчет нашей большой безнаказанности

Бог держит солнце в одной руке.

В другой Он держит луну.

Вот и руки Его до нас не доходят!

Из давнего послания старшей фрейлине О Ша

…наши дела исключительно плохи…

…день ото дня вырастают тарифы….

…налоги торговцев кусают, как блохи…

…буквально, как волки, свирепеют шерифы…

…Поднебесная стала империей зла и обмана…

…разит от дворца на многие тысячи ли…

Но есть у нас и хорошие новости,

как это ни странно:

фрейлина И прекрасна,

да и сливы в садах зацвели.

К моей обители приближается судебный чиновник

У Юз Фу – ни кола ни двора.

Стол. В щели – два гусиных пера.

Печка. Лавочка… Что с него взять?

Чайник с ситечком, в горлышко вдетым?

Сборщик податей мог бы

все это легко описать,

если б был

очень бедным поэтом.

Четыре мудрости, о которых Юз Фу печально думает при возвращении из блаженной провинции Пьянь

Лишняя пара яиц ни к чему однолюбу.

Слепой стороной не обходит говно.

Дереву нечего посоветовать лесорубу.

Самурай не обмочит в похлебке

рукав кимоно[1].

В годы мои молодые наблюдаю за домом свиданий из окон служебной канцелярии

…Мандарин этот входит.

Мнется, дурень, слегка на пороге.

Дама быстро снимает с него

пальто[2]. Тухнет свет.

К потолку!..

поднимаются!..

белые!..

ноги!..

Вот опять в Поднебесной

происходит что-то не то,

если я здесь торчу

и дрочу,

с заведенья напротив

взимая налоги…

В осеннем лесу вспоминаю былые чаепития с фрейлиной И

Стол озерный застелен

скатеркою ломкой.

Воздух крепко заварен

опавшей листвой.

В белых чашках кувшинок

на блюдцах с каемкой

чай остыл твой и мой…

мой и твой…

Заеденный безденежьем, лежу в ночлежке

СТОЛЬКО б юаней Юз Фу,

СКОЛЬКО блох на бездомной собаке!

Он бы, ядрена вошь, тогда не чесался.

Размышляю о том, что есть Красота

Лучшее в мире стихотворенье

накорябала кончиком ветки ива

на чистой глади Янцзы.

Читала его стрекоза,

умершая этим летом.

Ее глаза мне казались

каплей огромной слезы.

В приближении дня рождения фрейлины И

ЕСЛИ на дело взглянуть помудрей и попроще,

то, в конце-то концов, что такое

по сравнению с роскошью рощи

императорские покои? —

Сущая дрянь!

Сердце, как яблочко соком,

осенней налито тоскою.

Видимо, вишней горящей нагрета

фляга.

И влага вишневого цвета

сушит гортань.

Осень… любовь… Разве этого мало?

Фрейлина И, ты права:

свечи погасли, но стала

источником света листва.

В зимнюю пору жду посланье от фрейлины И

Приближается снежная буря.

Зябнет птица

на голой ветке.

Согнут ветром бамбук.

Да поможет Господь

разносчику писем,

если он заблудится вдруг.

В первые заморозки полностью разделяю мудрость осени

Всей туши мира не хватит

обрисовать гнусность его пороков.

Употреблю-ка ее до последней капли

на дуновение ветра,

пригнувшего к зыби озерной

заиндевелые стебли осоки,

куда-то унесшего перышко

с одинокой, озябшей цапли.

После бурной ночи с фрейлиной И вновь постигаю гражданское состояние и соотношу с ним основные начала Бытия

Пусть династию Сунь

сменяет династия Вынь —

лишь бы счастлив был Ян,

лишь бы кончила Инь…

Страдая от бессонницы, навожу мосты между Востоком и Западом

Золотая Инь-Ту-И-Ци-Ян…

Эту рыбку о двух головах

я увижу во сне.

Мысль о великих странностях простоты, пришедшая в голову на сеновале

Всей твоей жизни не хватит, Юз Фу,

чтобы в сене иголку найти.

А вот травинку в куче иголок

найдешь моментально!

В зябком нужнике фанзы думаю о судьбах Родины и достойном образе личной жизни

Зимним утром в сортире,

с шести до семи,

присев на дощечку —

уже согретую фрейлиной И, —

газетенку читать,

презирая правительственную печать,

и узнать,

что накрылась ДИНАСТИЯ, —

это кайф!

Но не стоит мечтать

о гармонии личного

и гражданского счастия.

Ногтем озябшего пальца Юз Фу накорябал стишок на морозном окошке

Покойному другу Андрюше Битову

Вьюга, сука, достала.

Три унылых луны до весны…

За порогом фанзы —

бессердечная наледь…

Душу кружке вина

от зимы не избавить…

На сугробах двора

ни поссать, ни посрать…

Сад бы, что ли, рябит его гладь,

вспыхнул вдруг

нежно-розовым светом…

Друг мой милый,

зимой помирать

несравненно скучнее,

чем летом.

В снежную пору обращаюсь к белому гусю, отставшему от стаи

Снегопад. Сотня псов

подвывает за дверью.

В печке тяга пропала.

Закисло вино.

Развалилась, как глиняный чайник,

Империя.

Императорский двор и министры —

говно…

Бедный гусь!

Белый гусь!

Не теряй столько перьев!

Я нашел возле дома одно.

Вот – скрипит,

как снежок

на дороге,

оно.

В работах по дому стараюсь забыть о стихийном бедствии

Цветов насажал в фанзе и снаружи.

Огурцов засолил.

Воду вожу с водопада.

Сделай, Господи, так, чтобы не было хуже,

а лучшего, видимо, нам и не надо…

Вместо кофты сгоревшей

фрейлина И

зимой мне свяжет другую.

Попытка выразить необыкновенное чувство, впервые испытанное мною на скотском дворе

Что есть счастье, Юз Фу?

Жизнь – в поле зрения отдыхающей

лошади

или утки, клюв уткнувшей

в пух оперения…

Даже если исчезнуть навек

из поля их зрения…

На морском берегу чую приближение старости

Устриц на отмели насобирал,

только вот створки никак не открою.

Очень руки дрожат у Юз Фу.

К сожалению, не с перепоя.

Два трехстишия о полувековой опале Юз Фу, одно из которых, как ему кажется, тщательно зашифровано

Два лимона на белом столе…

РЯДОМ – черный котенок…

Вдали от придворных интриг,

гоняя чаи одиноко,

вспоминаю фрейлину И

в час, когда нас застукала стража…

Радуясь торжеству жизни водоплавающих, думаю о бедах отечества

В воде ледяной

занимаются утки любовью,

а вот поди ж ты – не зябнут!

Случайный, молюсь, чтоб любая беда

сходила с народа как с гуся вода.

Погуляв, возвращаюсь к домашнему очагу

Малахай мой заложен.

Новый пропит халат.

В ночлежке забыты портки.

Но осталась надежда,

что фрейлина И

голым узнает Юз Фу.

Выпив рисовой водки, пьяненько вглядываюсь в скромное украшение фрейлины И

Бирюза, бирюза!

Ты – морская волна,

отсвет омута,

кошки дикой глаза,

васильковая рожь,

незабудки,

старинная брошь,

небеса…

БИРЮЗА —

мы вдвоем,

ты и я.

Чудеса,

золотая моя!

Послесловие для друзей

Все это начирикано

в дивном одиночестве,

под покровительством

фрейлины И.

В Китае я был бы Юз Фу,

а здесь у меня иное имя и отчество.

Поднебесная – Коннектикут

Год Змеи

Песни

За дождями дожди

В такую погодку – на печке валяться

И водку глушить в захолустной пивной,

В такую погодку – к девчонке прижаться

И плакать над горькой осенней судьбой.

За дождями дожди,

За дождями дожди,

За дождями дожди,

А потом – морозы.

Зябко стынут поля,

Зябко птицы поют

Под плащом ярко-желтой березы.

Любил я запевки, девчат-полуночниц,

Но нынче никто за окном не поет,

Лишь пьяницам-листьям не терпится очень

С гармошками ветра пойти в хоровод.

За дождями дожди,

За дождями дожди,

За дождями дожди,

А потом – холода и морозы.

Зябко стынут поля,

Зябко птицы поют

Под плащом ярко-желтой березы.

Но знаю отраду я в жизни нехитрой:

Пусть грустно и мокро, но нужно забыть,

Про осень забыть над московской палитрой

И с горя девчонку шальную любить.

За дождями дожди,

За дождями дожди,

За дождями дожди,

А потом – холода и морозы.

Зябко стынут поля,

Зябко птицы поют

Под плащом ярко-желтой березы.

1950

Песня свободы

Птицы не летали там, где мы шагали,

Где этапом проходили мы.

Бывало, замерзали и недоедали

От Москвы до самой Колымы.

Много или мало, но душа устала

От разводов нудных по утрам,

Каторжной работы до седьмого пота

И тоскливых дум по вечерам.

Мы песню заводили, но глаза грустили,

И украдкой плакала струна.

Так выпьем за сидевших, все перетерпевших,

Эту кружку горькую до дна.

Проходили годы. Да здравствует свобода!

Птицей на все стороны лети!

Сам оперативник, нежности противник,

Мне желал счастливого пути.

Снова надо мною – небо голубое,

Снова вольным солнцем озарен,

И смотрю сквозь слезы на белую березу,

И в поля российские влюблен.

Прощай, жилая зона, этапные вагоны,

Бригадиры и прозрачный суп!

От тоски по женщине будет сумасшедшим

Поцелуй моих голодных губ.

Так выпьем за свободу, за теплую погоду,

За костер, за птюху; во-вторых,

За повара блатного, за мужика простого

И за наших храбрых часовых.

Выпьем за лепилу и за нарядилу,

За начальничка и за кандей,

За минуту счастья, данную в спецчасти,

И за всех мечтающих о ней.

Наливай по новой мне вина хмельного,

Я отвечу тем, кто упрекнет:

– С наше посидите, с наше погрустите,

С наше потерпите хоть бы год.

1953

Ресторан Жульен

Леньке Ярмольнику

Завтра будет поздно

Вчера было рано

Как Вован Ульянов указал

Белая скатерка

Жиганская поляна

Наша царская палата

И Колонный зал

До утра мантулит

Ресторан Жульен

Под столом блондинки

Не встают с колен

Дунайская селедочка

Устрицы потрясные

Нам поддать не западло

Под омары классные

Ну хули мне Америка

Ну хули мне Европа

Еще я не покойник

На бампер не ослаб

У меня два гардероба —

Голова и жопа

Эх, поросенок с хреном

Филе из свежих жаб

Соленье – пересылка

Заливняк – кандей

Пузырек – бутылка

Пей, но не балдей

Оливки тут с Олимпа

Попугай в желе

Гриб белогвардейский

Типа на столе

Прощай, вагон столыпинский

Отдыхай, тюрьма

Идут севрюжка-семужка

Водяра – Колыма

Черная икорочка

Телячий холодец

Под вдову Кликуху

Контрольный огурец

Вырезка в законе

Гарнир – авторитет

Солянка – несознанка

Разборка – винегрет

Прокурор – бефстроганов

Антрекот – важняк

Такого не покушает

На шконках наивняк

Карские на пиках

Сучья бастурма

Прощай, вагон столыпинский

Отдыхай, тюрьма

Гуляш из грудки страуса

Козлиное рагу

Рябчик с оленятинкой

Через не могу

Халдеи африканские

Повара ништяк

Чифирок с лимоном

Кофе и коньяк

Шоколадный торт таранят

Типа мавзолей

Пей-гуляй, братан залетный

Баксов не жалей

Потому что это

Ресторан Жульен

Потому что дуют в рыло

Ветры перемен

На блюдечке фарфоровом

Ягодка-малина

Она охуительней

Чем во лбу маслина

1991

Песня про Мао Цзэдуна

Генке Снегиреву

Лимоны мы желтые любим,

Мимозы и лютики чтим,

Но в желтой опасности людям

Помочь разобраться хотим.

Сношаясь всю жизнь без гондонов,

Китайцы до ручки дошли:

В стране восемьсот миллионов,

А нет ни еды, ни земли.

Что делать? Нельзя же китайцев

Декретом, как мух, перебить.

Серпом не отрежешь им яйца,

Чтоб молотом расколотить.

Сношались китайцы по-свински,

Как будто их рис возбуждал,

А Мао – догматик пекинский —

От негодованья дрожал.

Не сладив с развратом китайцев,

Он в дела всероссийские влез.

Доябывал письмами душу

Родной нашей КПСС.

И Мао задумался крепко,

Три дня бородавку чесал.

Он снял свою синюю кепку

И «Жэньминь жибао» читал.

И вот уж о ядерных взрывах

Уныло мечтает Пекин,

Чтоб даже на женщин красивых

Вовек не стоял у мужчин.

Не сможет жене бросить палку

Китайский простой человек,

А жены возьмут и зарежут

Мужей, как последних калек.

С утра встанут в очередь длинную,

Чтоб взять мужика напрокат,

И все по дорогам былинным

Покатится в матриархат.

Нет, братцы, мимозы мы любим,

Лимоны и лютики чтим,

Но в желтой опасности людям

Помочь разобраться хотим.

Давайте же вскладчину, что ли,

Заместо распития вин,

Пошлем все запасы гондонов

Из Баковки прямо в Пекин.

Китайцам гондоны бесплатно,

По карточкам пусть выдают,

Те быстро по деторожденью

Последнее место займут.

А всех продолжателей рода,

Надеть не желавших гондон,

Считая врагами народа,

В Албанию выселить вон.

Не надо нам ядерных взрывов,

Не надо войны мировой.

Поможем же братьям-китайцам

Вопрос разрешить половой.

1959

Песня о Сталине

Товарищ Сталин, вы большой ученый —

В языкознаньи знаете вы толк,

А я простой советский заключенный,

И мне товарищ – серый брянский волк.

За что сижу, воистину не знаю,

Но прокуроры, видимо, правы,

Сижу я нынче в Туруханском крае,

Где при царе бывали в ссылке вы.

В чужих грехах мы с ходу сознавались,

Этапом шли навстречу злой судьбе,

Мы верили вам так, товарищ Сталин,

Как, может быть, не верили себе.

И вот сижу я в Туруханском крае,

Где конвоиры, словно псы, грубы,

Я это все, конечно, понимаю

Как обостренье классовой борьбы.

То дождь, то снег, то мошкара над нами,

А мы в тайге с утра и до утра,

Вот здесь из искры разводили пламя —

Спасибо вам, я греюсь у костра.

Вам тяжелей, вы обо всех на свете

Заботитесь в ночной тоскливый час,

Шагаете в кремлевском кабинете,

Дымите трубкой, не смыкая глаз.

И мы нелегкий крест несем задаром

Морозом дымным и в тоске дождей,

Мы, как деревья, валимся на нары,

Не ведая бессонницы вождей.

Вы снитесь нам, когда в партийной кепке

И в кителе идете на парад.

Мы рубим лес по-сталински, а щепки —

А щепки во все стороны летят.

Вчера мы хоронили двух марксистов,

Тела одели ярким кумачом,

Один из них был правым уклонистом,

Другой, как оказалось, ни при чем.

Он перед тем, как навсегда скончаться,

Вам завещал последние слова —

Велел в евонном деле разобраться

И тихо вскрикнул: «Сталин – голова!»

Дымите тыщу лет, товарищ Сталин,

И пусть в тайге придется сдохнуть мне,

Я верю: будет чугуна и стали

На душу населения вполне.

1959

Совецкая пасхальная

Памяти незабываемого Дода Ланге

Смотрю на небо просветленным взором,

Я на троих с утра сообразил,

Я этот день люблю, как День шахтера

И праздник наших Вооруженных сил.

Сегодня яйца с треском разбиваются

И душу радуют колокола,

А пролетарии всех стран соединяются

Вокруг пасхального стола.

Там красят яйца в синий и зеленый,

А я их крашу только в красный цвет,

В руках несу их гордо, как знамена

И символ наших радостных побед.

Как хорошо в такое время года

Пойти из церкви прямо на обед!

Давай закурим опиум народа,

А он покурит наших сигарет.

Под колокольный звон ножей и вилок

Щекочет ноздри запах куличей,

Приятно мне в сплошном лесу бутылок

Увидеть даже лица стукачей.

Все люди – братья! Я обниму китайца,

Привет Мао Цзэдуну передам,

Он желтые свои пришлет мне яйца —

Я красные свои ему отдам.

Сияет солнце мира в небе чистом,

И на душе у всех одна мечта:

Чтоб коммунисты и империалисты

Прислушались к учению Христа.

Так поцелуемся давай, прохожая!

Прости меня за чистый интерес.

Мы на людей становимся похожими…

Давай еще!.. Воистину воскрес!

1960

Совецкая лесбийская

Пусть на вахте обыщут нас начисто,

Пусть в барак надзиратель пришел —

Мы под песню гармошки наплачемся

И накроем наш свадебный стол.

Женишок мой, бабеночка видная,

Наливает мне в кружку «Тройной»,

Вместо красной икры булку ситную

Он намажет помадой губной.

Сам помадой губною не мажется

И походкой мужскою идет,

Он совсем мне мужчиною кажется,

Только вот борода не растет.

Девки бацают с дробью цыганочку,

Бабы старые «горько!» кричат,

И рыдает одна лесбияночка

На руках незамужних девчат.

Эх, закурим махорочку бийскую,

Девки заново выпить не прочь —

Да за горькую, да за лесбийскую,

Да за первую брачную ночь!

В зоне сладостно мне и не маетно,

Мужу вольному писем не шлю.

Никогда, никогда не узнает он,

Что Маруську Белову люблю!

1961

Постсовецкая гейская

Мы с тобой – офигенная пара:

ты – блондин, я – курчавый брюнет;

но по теме Уайльда Оскара

за решеткой мне равного нет.

Не какой-то я там совратитель

по депрешке взгрустнувших самцов,

а, в натуре, твой верный учитель

и защитник, в конце-то концов.

Вырву, блядь, из жевальников глотки

отморозков, приставших к тебе.

Все найду – рыбий жир, той же водки,

закусон и т. д. и т. п.

Чтиво, музыку сфер, все лекарства

(на чифир лично я наплевал).

За тебя посулят мне полцарства —

улыбнуся: в гробу вас видал.

Опер схаван, начальник прихвачен.

Есть и комп, и корейский Ти Be,

типа срок волокем, как на даче.

Не в пол-Вологде, полу-Москве.

Я не знаю, что будет с судьбою.

Существуем! – душе это в масть.

Здесь реально накласть нам обоим

на любую – за вахтою – власть.

В зоне хули? Потрёкать-то не с кем,

наболевшее вызвать на свет.

Уверяю: проблема не в сексе —

тут, на шконках, товарища нет.

Не скрываю, за что отбываю:

я, Копалин, жену удавил.

Почему? Если честно, не знаю:

доставала… сдурел… перепил…

Твое дело мне – до барабана,

потому что ты ангел, мой друг,

он же помесь младого барана

с кандидатом каких-то наук.

Я смеюсь… Нам бы угол, он нужен…

закуток, чтоб поближе к окну.

Вечерком ты мастыришь мне ужин —

в честь твою я настрою струну.

Что нам койка? Постелем овчину.

Прибивай свой любимый портрет.

Это Оден. Лицо – сплошь морщины.

Сразу видно: великий поэт!

День за днем, сучий мир, год за годом

пролетали – всей жизни пиздец.

Унывал… чистил рыла уродам…

червы, бубны… вдруг ты – красавЕц!

Сердце екнуло, легкие сбились

с основного в их жизни пути,

стало ясно: прекраснее друга

мне на свете вовек не найти.

Ты – единственный в мире средь женщин!

И одна среди массы мужчин!

Обожаю тебя я не меньше,

чем Спасителя христианин.

Жахнем, милый, за жисть нашу гейскую,

за дружбанство, свободу, любовь!

Да за русскую в нас, за еврейскую

и отчасти татарскую кровь.

Июль 2019

Личное свидание

Герману Плисецкому

Я отбывал в Сибири наказание,

Считался работящим мужиком

И заработал личное свидание

С женой своим трудом, своим горбом.

Я написал: «Явись, совсем соскучился…

Здесь, в трех верстах от лагеря, – вокзал…»

Я ждал жену, жрать перестал, измучился,

Все без конца на крышу залезал.

Заныло сердце, как увидел бедную —

Согнулась до земли от рюкзака,

Но на нее, на бабу неприметную,

С барачной крыши зарились зэка.

Торчал я перед вахтою взволнованно,

Там надзиратель делал бабе шмон.

Но было мною в письмах растолковано,

Как под подол притырить самогон.

И завели нас в комнату свидания,

Дуреха ни жива и ни мертва,

А я, как на судебном заседании,

Краснел и перепутывал слова.

Она присела, милая, на лавочку,

А я присел на старенький матрац.

Вчера здесь спал с женой

карманник Лавочкин,

Позавчера – растратчик Моня Кац.

Обоев синий цвет изрядно вылинял,

В двери железной – кругленький глазок,

В углу портрет товарища Калинина

Молчит, как в нашей хате образок.

Потолковали. Трахнул самогону я

И самосаду закурил… Эх, жисть!

Стели, жена, стели постель казенную

Да, как бывало, рядышком ложись.

Дежурные в глазок бросают шуточки,

Кричат зэка тоскливо за окном:

«Отдай, Степан, супругу на минуточку,

на всех ее пожиже разведем».

Ах, люди, люди, люди несерьезные,

Вам не хватает нервных докторов.

Ведь здесь жена, а не быки колхозные

Огуливают вашинских коров.

И зло берет, и чтой-то жалко каждого…

Но с каждым не поделишься женой…

На зорьке, как по сердцу, бил с оттяжкою

По рельсе железякою конвой.

Давай, жена, по кружке на прощание!

Садись одна в зелененький вагон.

Не унывай! Зимой дадут свидание.

Не забывай – да не меня, вот глупая! —

Не забывай притырить самогон.

1963

Окурочек

Володе Соколову

Из колымского белого ада

Шли мы в зону в морозном дыму.

Я заметил окурочек с красной помадой

И рванулся из строя к нему.

«Стой, стреляю!» – воскликнул

конвойный,

Злобный пес разодрал мой бушлат.

Дорогие начальнички, будьте спокойны:

Я уже возвращаюсь назад.

Баб не видел я года четыре,

Только мне наконец повезло —

Ах, окурочек, может быть, с «Ту-104»

Диким ветром тебя занесло.

И жену удавивший Капалин,

И активный один пидарас

Всю дорогу до зоны шагали, вздыхали,

Не сводили с окурочка глаз.

С кем ты, сука, любовь свою крутишь?

С кем дымишь сигареткой одной?

Ты во Внуково спьяну билета не купишь,

Чтоб хотя б пролететь надо мной.

В честь твою зажигал я попойки

И французским поил коньяком,

Сам балдел от того, как курила ты «Тройку»

С золотым на конце ободком.

Проиграл тот окурочек в карты я,

Хоть дороже был тыщи рублей.

Даже здесь не видать мне

счастливого фарта

Из-за грусти по даме червей.

Проиграл я и шмотки, и сменку,

Сахарок за два года вперед,

Вот сижу я на нарах, обнявши коленки,

Мне ведь не в чем идти на развод.

Пропадал я за этот окурочек,

Никого не кляня, не виня.

Господа из влиятельных лагерных урок

За размах уважали меня.

Шел я в карцер босыми ногами;

Как святой, был спокоен и тих.

Десять суток кровавыми красил губами

Я концы самокруток своих.

«Негодяй! Ты на воле растратил

Много тыщ на блистательных дам!»

«Это да, – говорю, – гражданин надзиратель,

Только зря, – говорю, – гражданин

надзиратель,

Рукавичкой вы мне по губам…»

1963

Китайская колыбельная

Из незаписанных куплетов

Ходят слухи, что выбился Мао из сил

и соратников верных к себе пригласил —

указал нембуталом его усыпить,

приказал в коммунизме его разбудить.

Мао синие брюки повесил на стул,

снял фуражку, приставить велел караул.

«А тебе поручаю, мой друг Чжоу Эньлай,

напевать баю-баюшки-бай,

баю-баюшки-бай».

Мао спит, свет в дворцовом окошке горит,

но китайцам внушают, что Мао не спит.

Мао снится, как пьет он, и курит, и жрет,

и супругу свою трижды в сутки ебет.

За Великой стеною ишачит Китай,

а его Председатель: «Бай-бай,

баю-баюшки-бай».

Мы живем – хлеб жуем,

ходим в лес по грибы,

водку пьем и плюем

на удары судьбы.

А вот уснул бы на пару веков

весь Китай —

я запел бы, как Чжоу Эньлай:

«Баю-баюшки-бай,

баю-баюшки-бай».

1964

Кубинская разлука

Эрнесто Че Гевара

Гавану покидал,

Поскольку легкой жизни

Он сроду не видал.

«Прощай, родная Куба!

Прощай, мой вождь Фидель!

Прощай, мой министерский,

Мой кожаный портфель!»

«Хоть курочку в дорогу

Возьми!» – кричат друзья.

Сказал Гевара строго:

«Мне курочку нельзя.

Мне курочку не надо,

Я в нищую суму

Кусочек рафинада

Кубинского возьму.

Возьму его я с собою,

До гроба пронесу,

А если будет горько —

Возьму и пососу».

Разлука ты, разлука,

Чужая сторона!

Марксистская наука

Теперь ему жена.

Тираны, трепещите!

Мужайтеся, рабы!

Придет вам избавленье

От классовой борьбы.

1964

Лондон – милый городок

Лондон – милый городок,

Там туман и холодок,

А Профьюмо – министр военный —

Слабым был на передок.

Он парады принимал,

Он с Кристиной Килер спал

И военные секреты

Ей в постели разглашал.

Вышло так оно само —

Спал с Кристиной Профьюмо.

А майор товарищ Пронин

Кочумал всю ночь в трюмо.

Лондон – милый городок,

Там туман и холодок,

Только подполковник Пронин

Ни хрена просечь не смог.

Он сказал себе: «Ны-ны,

Мы не так печем блины,

Чтобы выведать все тайны,

Мы отныне влюблены!»

…И японский атташе

был Кристине по душе.

Отдалась ему девчонка

Через полчаса уже.

Он в соитии молчал,

Обстановку изучал,

Чтобы выведать все тайны,

Трое суток не кончал.

Дело было таково,

Что, добившись своего,

Премирован был «Маздой»

И полковничьей звездой.

Лондон – милый городок,

Там туман и холодок.

Если ты министр военный,

Контролируй передок.

Если ты министр военный,

Не блядуй, а будь таков,

Как Суворов, как Кутузов

И, само собой, Хрущев.

1965

Песня о Никите

(На пару с Германом Плисецким)

Из вида не теряя главной цели,

Суровой правде мы глядим в лицо:

Никита оказался пустомелей,

Истории вертевшим колесо.

Он ездил по Советскому Союзу,

Дешевой популярности искал,

Заместо хлеба сеял кукурузу,

Людей советских в космос запускал.

Он допускал опасное зазнайство

И, вопреки усилиям ЦК,

Разваливал колхозное хозяйство

Плюс проглядел талант Пастернака.

Конечно, он с сердечной теплотою

Врагов народа начал выпускать,

Но водку нашу сделал дорогою

И на троих заставил распивать.

А сам народной водки выпил много.

Супругу к светской жизни приучал.

Он в Индии дивился на йога.

По ассамблее каблуком стучал.

Он в Африке прокладывал каналы,

Чтоб бедуинам было где пахать…

Потом его беспечность доконала,

И он поехал в Сочи отдыхать.

А в это время со своих постелей

Вставали члены пленума ЦК.

Они с капустой пирогов хотели.

Была готова к выдаче мука.

Никита крепко осерчал на пленум,

С обидой Микояну крикнул: «Блядь!»,

Жалея, что не дал под зад коленом

Днепропетровцам, растуды их мать…

Кирнувши за наличные «Столичной»,

Никита в сквере кормит голубей.

И к парторганизации первичной

Зятек его приписан, Аджубей…

1965

Медвежье танго

Грише Сундареву

Есть зоопарк чудесный

В районе Красной Пресни.

Там смотрят на животных москвичи.

Туда-то на свиданье

С холостяком Ань-Анем

Направилась из Лондона Чи-Чи,

Мечтая в реактивном самолете

О штуке посильней, чем «Фауст» Гёте.

Она сошла по трапу,

Помахивая лапой.

Юпитеры нацелились – бабах!

Глазенки осовелые,

Штанишки снежно-белые,

Бамбуковая веточка в зубах.

А между тем китайское посольство

За девушкой следило с беспокойством.

Снуют администраторы

И кинооператоры

И сыплют им в шампанское цветы.

Ань-Ань, медведь китайский,

С улыбкой разъебайской

Дал интервью: Чи-Чи – предел мечты.

Но между тем китайское посольство

За парочкой следило с беспокойством.

Оно Чи-Чи вручило

Доносы крокодила

И докладную

От гиппопотама:

«Ань-Ань с желаньем низким,

А также ревизионистским

Живет со львом из Южного Вьетнама».

Дэн Сяопин Ань-Аню

Готовит указанье

О половых задачах в зоопарке:

«Ответственность и нервы…

Использовать резервы…

И никаких приписок по запарке!

…Чи-Чи, Чи-Чи, ты будешь вечно юной.

Чи-Чи, Чи-Чи, читай Мао Цзэдуна.

Вот эта штука, в красном переплете,

Во много раз сильней, чем „Фауст“ Гёте».

И принял Ань решенье боевое —

С ней совершить сношенье половое.

Уж он на нее наскакивал

И нежно укалякивал,

Пообещал и кофе, и какао.

Но лондонская леди

Рычала на медведя

И нежно к сердцу прижимала Мао,

Целуя штуку в красном переплете,

Которая сильней, чем «Фауст» Гёте.

Ань-Ань ревел и плакал,

От страсти пол царапал

И перебил две лапы хунвейбинке.

А за стеной соседи,

Дебелые медведи,

Любовь крутили на казенной льдинке.

А за стеной соседи,

Дебелые медведи,

Любовь крутили на казенной льдинке.

Китайское посольство

Следило с беспокойством,

Как увозили в Лондон хунвейбинку.

Она взошла по трапу,

Хромая на две лапы.

Юпитеры нацелились – бабах!

Глазенки осовелые,

Штанишки снежно-белые,

Бамбуковая веточка в зубах…

Ань-Ань, по страшной пьянке,

Пробрался к обезьянке

И приставал к дежурной тете Зине…

Друзья, за это блядство,

А также ренегатство

Ответ несет правительство в Пекине.

1966

Белые чайнички

Андрюше Битову

Раз я в Питере с другом кирнул,

Он потом на Литейный проспект завернул,

И все рассказывает, все рассказывает,

И доказывает, и показывает.

– Нет белых чайников в Москве

эмалированных,

А Товстоногов – самый левый режиссер.

Вода из кранов лучше вашей газированной,

А ГУМ – он что? Он не Гостиный Двор.

Вы там «Аврору» лишь на карточках видали,

И Невский – это не Охотный Ряд.

Дурак, страдал бы ты весь век при капитале,

Когда б не питерский стальной пролетарьят! —

А я иду молчу и возражать не пробую,

Черт знает что в моей творится голове,

Поет и пляшет в ней «Московская особая»,

И нет в душе тоски по матушке-Москве.

Я еще в пирожковой с кирюхой кирнул,

Он потом на Дворцовую площадь свернул,

И все рассказывает, все рассказывает,

И доказывает, и показывает.

– У вас в Москве эмалированных

нет чайничков;

Таких, как в Эрмитаже, нет картин.

И вообще, полным-полно начальничков,

А у нас товарищ Толстиков один!

Давай заделаем грамм триста сервелата!

Смотри, дурак, на знаменитые мосты.

На всех московских ваших мясокомбинатах

Такой не делают копченой колбасы. —

А я иду молчу и возражать не пробую,

Черт знает что в моей творится голове,

Поет и пляшет в ней «Московская особая»,

И нет в душе тоски по матушке-Москве.

Я и в рюмочной рюмку с кирюхой кирнул,

Он потом на какой-то проспект завернул,

И все рассказывает, все рассказывает,

И доказывает, и показывает.

– Нет белых чайничков в Москве

эмалированных,

А ночью белою у нас светло, как днем.

По этой лестнице старушку обворовывать

Всходил Раскольников с огромным топором.

Лубянок ваших и Бутырок нам не надо.

Таких, как в «Норде», взбитых сливок ты не ел.

А за решеткой чудной Летнего, блядь, сада

Я б все пятнадцать суток отсидел! —

А я иду молчу и возражать не пробую,

Черт знает что в моей творится голове,

Поет и пляшет в ней «Московская особая»,

И нет в душе тоски по матушке-Москве.

Мотоцикл патрульный подъехал к нам вдруг,

Я свалился в коляску, и рядом – мой друг.

«В отделение!» А он все рассказывает,

И доказывает, и показывает.

– Нет белых чайничков в Москве

эмалированных,

А Товстоногов – самый… Отпустите, псы!

По этой лестнице старушку обштрафовывать…

Такой не делают копченой колбасы…

1966

Осенний романс

Памяти первого в жизни Учителя – Александра Вертинского

Под сенью трепетной

осенних хладных крыл,

на берегу

божественной разлуки —

ненастная листва,

и птах тоскливы звуки,

и ветер северный,

и прах Земли уныл.

И долго я стою

над стынущим ручьем,

и часто я брожу

в сентябрьском мирозданьи,

прижавшись, как скрипач,

задумчивым плечом

к багряной веточке,

к музыке увяданья.

Примечу белый гриб —

чело пред ним склоняю.

А вот часов и дней

не замечаю я.

Любезной осенью

все лучше понимаю —

тварь благодарная —

премудрость Бытия.

Как сладок до поры

существованья сон!

И все мне чудится

в нем образ жизни краткой:

падучая звезда

на небесах времен,

над мглой и хаосом

вселенского порядка…

Зима берез в моем саду

и мгла могил.

И другу милому

я жму с любовью руки

под сенью трепетной

осенних желтых крыл,

на берегу

божественной разлуки.

1967

Семеечка

Ирине Розенталь-Никифоровой

Это было давно.

Мы еще не толпились в ОВИРе,

но на КПСС надвигался пиздец.

А в Кремле, в однокомнатной

скромной квартире,

со Светланою в куклы играл

самый добрый на свете отец.

Но внезапно она,

до усов дотянувшись ручонкой,

тихо дернула их —

и на коврик упали усы.

Даже трудно сказать,

что творилось в душе у девчонки,

а папаня безусый был нелеп,

как без стрелок часы.

И сказала Светлана,

с большим удивлением глядя:

«Ты не папа! Вредитель,

шпион и фашист!»

И чужой, нехороший,

от страха трясущийся дядя

откровенно признался:

«Я секретный народный артист».

Горько плакал ребенок,

прижавшись к груди оборотня,

и несчастнее их

больше не было в мире людей,

не отец и не друг, не учитель,

не Ленин сегодня

на коленках молил:

«Не губите жену и детей!»

Но крутилась под ковриком

магнитофонная лента,

а с усами на коврике

серый котенок играл.

«Не губите, Светлана!» —

воскликнув с японским акцентом,

дядя с Васькой в троцкистов

пошел поиграть и… пропал.

В тот же час в темной спальне,

от ревности белый,

симпатичный грузин

демонстрировал ндрав:

из-за пазухи вынул

вороненый наган «парабеллум»

и без всякого-якова

в маму Светланы – пиф-паф.

А умелец Лейбович,

из Малого театра гример,

возле Сретенки где-то

«случайно» попал под мотор.

В лагерях проводили

мы детство счастливое наше,

ну а ихнего детства

отродясь не бывало хужей.

Васька пил на троих

с двойниками родного папаши,

а Светлана меня-я-я…

как перчатки меняла мужей.

Васька срок отволок,

снят с могилки казанской пропеллер,

чтоб она за бугор свалить не могла,

а Светлану везет

в серебристом «роллс-ройсе» Рокфеллер

по шикарным шоссе

на рысях на большие дела.

Жемчуга на нее

надевали нечистые лапы,

предлагали аванс,

в Белый дом повели на прием,

и во гневе великом

в гробу заворочался папа,

ажно звякнули рюмки

в старинном буфете моем.

Но родная страна

оклемается вскоре от травмы,

воспитает сирот

весь великий советский народ.

Горевать в юбилейном году

не имеем, товарищи, прав мы.

Аллилуева нам не помеха

стремиться, как прежде, вперед.

Сталин спит смертным сном,

нет с могилкою рядом скамеечки.

Над могилкою стынет

тоскливый туман…

Ну, скажу я вам, братцы:

подобной семеечки

не имели ни Петр,

ни Грозный диктатор Иван.

1967

Песня слепого

Я белого света не видел.

Отец был эсером – и вот

Ягода на следствии маму обидел:

Он спать не давал ей четырнадцать суток,

Ударил ногою в живот.

А это был, граждане, я, и простите

За то, что сегодня я слеп,

Не знаю, как выглядят бабы и дети,

Товарищ Косыгин, Подгорный и Брежнев,

Червонец, рябина и хлеб.

Не вижу я наших больших достижений

И женщин не харю, не пью.

И нету во сне у меня сновидений,

А утречком, утречком темным, как ночка,

Что Бог посылает – жую.

Простите, что пес мой от голода лает,

Его я ужасно люблю.

Зовут его, граждане, бедного, Лаэрт.

Подайте копеечку, Господа ради, —

Я Лаэрту студня куплю.

Страна хорошеет у нас год от года,

Мы к далям чудесным спешим.

Врагом оказался народа Ягода,

Но разве от этого, граждане, легче

Сегодня несчастным слепым?!

1970

Брезентовая палаточка

Клавдии Шульженко

Вот приеду я на БАМ —

Первым делом парню дам…

Дам ему задание

Явиться на свидание.

Он бедовый, он придет,

Он дымком затянется,

На груди моей заснет,

В ней навек останется.

Только чё я не видала

В романтике ентовой?

Я уже парням давала

В палаточке брезентовой.

Любили меня, лапочку,

Довольны были мной

В брезентовой палаточке

За ширмой расписной.

Я много чего строила,

Была на Братской ГЭС,

Но это все, по-моему,

Казенный интерес.

И «кисы» мы, и «ласточки»

За наш за нежный труд,

Да вот из той палаточки

Нас замуж не берут.

Я плакала тихонечко,

Я напивалась в дым,

Я мчалася в вагончике

По рельсам голубым.

В брезентовой палаточке

За ширмой расписной —

Жисть моя в белых тапочках,

А рядом – милый мой.

1971

Танго бедной юности моей

Андрею Макаревичу

Я это танго пиликал на гармошке

С балкона на четвертом этаже,

И сердце колыхалося немножко,

Как говорят блатные, в мандраже.

Мне эту музыкальную науку

Преподавал дружок месье Бланже,

Но участковый вдруг меня застукал

И крикнул: «Танго тебе не проханже!»

Штрафную с ходу выписал квитанцию,

Хотел гармошку выкинуть к чертям,

Но на дворе я замастырил танцы:

Под танго урки там кадрили дам.

Шел дождь, но музыка ненастье разогнала,

За воротник с тарелку натекло.

В подвале мне Маруська так давала,

Что было с ней печально и тепло.

На карты и на баб я был счастливчик,

А чтобы дама улеглась нагой —

Сдираю я с нее зубами лифчик,

Трико – по-флотски – левою ногой.

Coco с Ягодою лакал на даче чачу,

Ни стопки, сука, не досталось мне,

И вот на вахте хреначит «Кукарачу»

Баян германский мой на кожаном ремне.

Я не взорвуся под японским танком,

Не поведу, как Чкалов, самолет,

Но на морозе я так лабаю танго —

Аж сердце пляшет и душа поет.

На проводах чернели галки, словно ноты,

Блажили урки: «Аккордов не жалей!»

Я променял все вальсы и фокстроты

На танго бедной юности моей.

Ах, «Рио-Рита»! Ах, «Рио-Рита»!

Охота жрать, как в стужу воробью,

Но вот столовка наша на обед закрыта,

А воробья я накормлю в раю…

2012

Сестрица

Графине Шамборант

Выносила ссанье за больными,

Вечерами крутила кино…

Вот такими, как Зойка, святыми

Медицина гордится давно.

Не брала продуктовых подачек,

Прибирала засранцам кровать,

Утешала глухих и незрячих,

Заменяла супругу и мать.

Проходила когда мимо койки,

Аж в глазах становилось темно.

Терешкова в сравнении с Зойкой —

Так… слетавшее в космос говно.

Проплывает, как белая лебедь,

Вся тиха, ровно белый снежок,

Но – рябит твою гладь – в ширпотребе

Я найти ей платочка не смог.

Все чины презирала, все ранги.

А краса! А высокая грудь!

И крутилась с калеками в танго,

Так как вальса нам не потянуть.

Очень жалко мне нашу сестрицу —

Не за то, что по пьянке дала, —

В воскресенье в районной больнице

От сыпного она померла.

Царствие небесное

Ей за все чудесное.

2012

Прощальный романс-танго

Надюше Митрошиной – сердечно

Она отмучилась, а я освободилася,

Сижу в гимназии с распущенной косой,

Рыдаю, как дитя,

от горьких Божьих милостей,

По лужам скорбных дней брожу босой.

Над клумбою горят созвездья георгинов,

Плывут на юг народы птиц и журавлей,

А в сердце сироты вновь бросила рябина

Кровавых ягод гроздь – на свете нет красней.

Мне снился гимназист —

печальный старец юный, —

Рвалась я в монастырь,

но он воскликнул «нет!»

И твердо спел куплет,

И это был дуэт

С его родной гитарой семиструнной —

Про черный в кобуре

Семизарядный пистолет.

О ландыши весны! О лета жизни жимолость!

О ваши благородия осенние грибы!

Спасибо, Господи, за каждую из милостей…

За горечь сладкую…

Прости, что тихо плачу…

Спасибо, Господи, – я, так или иначе,

Спасибо говорю за сей удар судьбы.

Над клумбою горят созвездья георгинов,

Плывут на юг народы птиц и журавлей,

А в сердце сироты вновь бросила рябина

Кровавых ягод гроздь – на свете нет красней.

Сентябрь 2013

Бог проявляется в деталях

Послесловие

Воспринимать родителя объектом филологических штудий не приходило мне в голову, покуда он не предложил написать послесловие для его поэтической книжки. Казалось бы, современный читатель имеет дело с архаичным материалом – энциклопедией советской жизни. Но материал для писателя – не самоцель, а повод обнаружить свое место в мире как минимум; максимум – создать собственную систему координат.

Помимо неожиданности и парадоксальности, которые выгодно отличают настоящее от пошлого, помимо жизнерадостности, далеко не всегда сопутствующей искусству, в нем должен действовать и сформулированный Шкловским метод остранения, который проявляет старое в новом свете. Пожалуйста: среди прочего, взгляд на мир глазами советского слепого, китайского поэта или правой ноги товарища Сталина, оппозиционные взгляды которой противоположны взглядам левой.

Сочинительство – протокол общения с Богом. Автор может находить Его хоть в самом себе (образцы клинического нарциссизма в изобилии поставляют и графоманы, и мастера слова), но у писателя религиозного, которым отец стихийно является, Бог выступает в банальном амплуа истины в последней инстанции.

Зато в кафкианских инстанциях предлагаемых его героям обстоятельств место Бога занимают идеи: эйдосы, обернувшиеся трескучими лозунгами советского земного рая (в генетически модифицированном изводе ими соблазняют и сегодня). Путь человечества от великого до смешного – от Бога до его замещения пародией на разум – оказался долог и кровав; отцу досталась роль его бытописателя.

Метафизика советской власти непостижима без погружения в быт, о который разбилась даже любовная лодка ее главного поэта. Советская власть – «Титаник» и айсберг одновременно; энтелехия революции, которая убивает своих детей, как Тарас Бульба, – тем, чем она их породила. Ее диалектика – диалектика дефицита – в сочетании нехватки свободы с избытком мнимой духовности.

Пустую мысль отец однажды определил как колесо без привода. Это и есть то самое Красное колесо, которое прошлось по костям русского народа, – колесо, от которого отцу посчастливилось уйти, как Колобку. Черты этого Колобка-трикстера свойственны почти всем его героическим персонажам.

Прием остранения возвращает нас к поэтическим текстам отца. Что общего в их героях – от эпического старого большевика, воспевающего товарища Сталина как бога, до лирического китайского поэта Юз Фу? Они – певцы деталей, будь то щепки из-под топора грузинского лесоруба или ветхая корзина из ивовых прутьев, в которой китайский Овидий находит посланья римского, простите, столичного друга.

Бог проявляется в деталях, когда они свидетельствуют о Нем. Оскверненное подобие Божьего образа может очиститься только Словом, и вернувшись в Него. Это – принцип герметической оптики: то, что внизу, помогает рассмотреть то, что вверху:

Вселенная и в лужах, и в болотцах

заглядывалась на саму себя,

по-моему, выискивая сходство

планетки нашей с капелькой дождя.

Таким же образом из увиденного на этапе окурочка вырастает целая история: выражаясь тюремным языком, ро́ман, в котором есть всё – и герой, и характер, и сюжет, и антагонист, и любовь, и даже библейская аллюзия. Так ужас и абсурд советской власти обнаруживаются в трагедии сталинской семьи, которую запускает маленькая Светлана, нечаянно оторвав фальшивые усы у двойника своего папы:

Горько плакал ребенок,

прижавшись к груди оборотня,

и несчастнее их

больше не было в мире людей.

Не отец и не друг, не учитель,

не Ленин сегодня

на коленках молил:

«Не губите жену и детей!»

В лагере отец написал «Песню свободы»: подходящий слоган и точный камертон его жизни и сочинений. Основа его метафизики представлена в романе «Рука» антагонизмом Души и Разума Возмущенного: «Мы, я убежден, произошли от обезьяны, а главное: идей нет никаких у Души. Как же можешь ты, вскричал я однажды, без идей? Опять заплакала Душа. Мне, говорит, просто нравится жить. Мне совсем не нужны идеи. А цели, спрашиваю строго, у тебя есть? Или тебе и цели не нужны? Нет, говорит, не нужны. Жизнь сама есть идея и цель».

Душа – олицетворение Свободы, Разум – тюрьмы, которая в разных ипостасях присутствует в жизнях едва ли не всех его героев: ею может выступать и номенклатурная квартира, в которой сталинский палач Мехлис осужден смотреть по телевизору собственные похороны. Душа – епархия Бога, Разум – дьявола.

Игры Разума и приводят к трагедии, в которой, как сказал Бродский, гибнет не герой, а хор. Лирический герой отцовских песен – солист этого хора, маленький человек. Его глазами мы видим абсурдный мир советской власти, выстроенный возмущенным разумом и лишенный здравого смысла (или не видим – как в «Песне слепого», которому объективная реальность по-ленински дана лишь в ощущениях).

Историю из романа «Кенгуру» о лагерном митинге в защиту друзей СССР, томящихся в застенках капитала, и забитом вохровцами ЗэКа Марыськине, который попытался требовать на нем свободы для себя, часто вспоминала моя мать. Все повторяется, и не всегда в виде фарса: сегодня говорить о частной свободе снова опасно, как и в сталинские времена, – но уже на успешно побеждающем здравый смысл политкорректном Западе. Лагеря у интеллектуалов теперь другие, а смрадный душок советской власти по-прежнему вьется над ними черным вороном.

Сочинения отца – что в стихах, что в прозе – о торжестве людей, а не идей. И в этом смысле его жизнь поучительна не менее текстов. Трагикомическим катарсисом дышит даже рассказ о том, как в лагерном сортире, собираясь употребить по назначению обрывок журнала «Америка», он вдруг увидел на нем строки из нобелевской речи Фолкнера, которые изменили его жизнь:

«Я отказываюсь принять конец человека. Легко сказать, что человек бессмертен просто потому, что он выстоит; что когда с последней ненужной твердыни, одиноко возвышающейся в лучах последнего багрового и умирающего вечера, прозвучит последний затихающий звук проклятия, что даже и тогда останется еще одно колебание – колебание его слабого неизбывного голоса. Я отказываюсь это принять. Я верю в то, что человек не только выстоит – он победит».

Алексей Алешковский

Примечания

1

Кимоно – японское название китайского халата.

2

Пальто – французское название китайского халата.

Content

Юз Алешковский
«Товарищ Сталин, вы большой ученый…»

Автобиографическая справка

Стихи

Собачьи стихи

Сентябрь

Осенние стансы

Л. Ярмольнику

Экспромты

«Кардиограммою сосулек…»

«У нас в саду – озерца талых вод…»

«Знай: пока еще не врезал дуба…»

Записка Ире – соседке по парте – на уроке старости

Пятак бедности моей

Сельский почтальон

Подражание поэтам Древнего Китая Строки гусиного пера, найденного на чужбине Юз Фу

Утро дня дарует успокоение скромностью жизни

Весенним днем пo-стариковски плетусь в монастырь

Строки насчет нашей большой безнаказанности

Из давнего послания старшей фрейлине О Ша

К моей обители приближается судебный чиновник

Четыре мудрости, о которых Юз Фу печально думает при возвращении из блаженной провинции Пьянь

В годы мои молодые наблюдаю за домом свиданий из окон служебной канцелярии

В осеннем лесу вспоминаю былые чаепития с фрейлиной И

Заеденный безденежьем, лежу в ночлежке

Размышляю о том, что есть Красота

В приближении дня рождения фрейлины И

В зимнюю пору жду посланье от фрейлины И

В первые заморозки полностью разделяю мудрость осени

После бурной ночи с фрейлиной И вновь постигаю гражданское состояние и соотношу с ним основные начала Бытия

Страдая от бессонницы, навожу мосты между Востоком и Западом

Мысль о великих странностях простоты, пришедшая в голову на сеновале

В зябком нужнике фанзы думаю о судьбах Родины и достойном образе личной жизни

Ногтем озябшего пальца Юз Фу накорябал стишок на морозном окошке

В снежную пору обращаюсь к белому гусю, отставшему от стаи

В работах по дому стараюсь забыть о стихийном бедствии

Попытка выразить необыкновенное чувство, впервые испытанное мною на скотском дворе

На морском берегу чую приближение старости

Два трехстишия о полувековой опале Юз Фу, одно из которых, как ему кажется, тщательно зашифровано

Радуясь торжеству жизни водоплавающих, думаю о бедах отечества

Погуляв, возвращаюсь к домашнему очагу

Выпив рисовой водки, пьяненько вглядываюсь в скромное украшение фрейлины И

Послесловие для друзей

Песни

За дождями дожди

Песня свободы

Ресторан Жульен

Песня про Мао Цзэдуна

Песня о Сталине

Совецкая пасхальная

Совецкая лесбийская

Постсовецкая гейская

Личное свидание

Окурочек

Китайская колыбельная Из незаписанных куплетов

Кубинская разлука

Лондон – милый городок

Песня о Никите (На пару с Германом Плисецким)

Медвежье танго

Белые чайнички

Осенний романс

Семеечка

Песня слепого

Брезентовая палаточка

Танго бедной юности моей

Сестрица

Прощальный романс-танго

Бог проявляется в деталях Послесловие

Примечания