Виолен Джакомотто-Шарра, Сильви Нони

Земля плоская. Генеалогия ложной идеи

Studia religiosa

ВИОЛЕН ДЖАКОМОТТО-ШАРРА

СИЛЬВИ НОНИ

ЗЕМЛЯ ПЛОСКАЯ

ГЕНЕАЛОГИЯ ЛОЖНОЙ ИДЕИ

Новое литературное обозрение

Москва

2023

VIOLAINE GIACOMOTTO CHARRA and SYLVIE NONY

LA TERRE PLATE

GÉNÉALOGIE D’UNE IDÉE FAUSSE

Les Belles Lettres

Paris

2021

УДК 528.2:008

ББК 26.0

Д40

Редактор серии С. Елагин

Научный редактор: Е. Стоянов

Перевод с французского А. Захаревич

Виолен Джакомотто-Шарра, Сильви Нони

Земля плоская: Генеалогия ложной идеи / Виолен Джакомотто-Шарра, Сильви Нони. – М.: Новое литературное обозрение, 2023. – (Серия «Studia religiosa»).

Существует расхожее представление, что распространенная сейчас конспирологическая идея о плоской земле восходит к непросвещенному религиозному Средневековью. Нужно было бы дождаться мореплавателей – Колумба и Магеллана, или же астрономов – Коперника и Галилея, чтобы тьма заблуждения рассеялась и Земля оказалась круглой. Однако, со времен античности и до европейского Возрождения идея о том, что Земля плоская, практически не была распространена на Западе. Виолен Джакомотто-Шарра и Сильви Нони задались целью проследить историю «плоскоземельного» заблуждения и понять, как оно возникло. В первой части книги авторы предлагают обратиться к древним источникам, отцам Церкви и, прежде всего, учебникам и энциклопедиям, написанным и использовавшимся для преподавания в Средние века и в эпоху Возрождения. Вторая часть исследования посвящена изучению самого мифа и его генеалогии с целью пролить свет на причины живучести этого заблуждения вопреки всем доказательствам. Виолен Джакомотто-Шарра – профессор истории науки и литературы эпохи Возрождения в Университете Бордо-Монтень. Сильви Нони – специалист по средневековой арабской физике, научный сотрудник Университета Париж Сите.

ISBN 978-5-4448-2354-3

© Société d’Édition Les Belles Lettres, Paris, 2021

© А. Захаревич, перевод с французского, 2023

© Д. Черногаев, дизайн серии, 2023

© OOO «Новое литературное обозрение», 2023

Введение

Казалось бы, об этом знают все… ну, почти: в средние века люди верили, что Земля плоская. Эта мысль сегодня настолько популярна, что сама формулировка стала символом научной отсталости, которую непонятно почему все еще приписывают средневековью и пресловутой ограниченности старого мира, якобы нами преодоленной. Она звучит из уст самых разных журналистов и интеллектуалов, студентов и, что хуже всего, многих преподавателей, которые, по незнанию или оттого, что так удобнее, продолжают распространять теорию, давно признанную всеми специалистами по истории науки и истории мысли выдумкой, предназначенной, вероятно, чтобы утвердить триумф Нового времени. В самом деле, уже не одно десятилетие прошло с тех пор, как исследователи доказали всю маргинальность учений о плоской Земле. Самая известная и наиболее полная книга, посвященная этому мифу, принадлежит историку Дж. Б. Расселу: она называется Inventing the Flat Earth, Colombus and Modern Historians («Изобретение плоской Земли: Колумб и современные историки») и вышла в канун пятисотлетия «открытия» Америки[1]. Не так давно большой коллективный труд подвел черту под обобщением средневековых знаний о Земле: в этой публикации представлено множество документов и прослеживается нескрываемое удивление авторов, вызванное стойкостью этого ничем не подкрепленного мифа[2]. Массовая аудитория и даже значительная часть эрудированной публики осталась не охвачена этими работами. Нашелся министр образования, который написал так:

Едва ли не все, что знали греки, постепенно было утрачено, в том числе и наиболее символичная идея шарообразной Земли, которая к началу XV века сменилась представлением о плоской Земле (несмотря на то что Эратосфен определил радиус Земли-сферы в 100 году до н. э.)[3].

Есть и более настораживающие примеры – один известный французский физик, научный руководитель Национального исследовательского центра, написал в колонке газеты «Монд» от 6 октября 2007 года: «Когда Галилей пришел к выводу, что Земля круглая, все как один ополчились против него, полагая ее плоской. Но он смог доказать свои выводы»[4]. Выходит, легенда воздействует даже на весьма образованных людей.

Более того, идея средневековой веры в плоскую Землю в устах ее проповедников зачастую свидетельствует об убежденности, что мы живем в развитую, «прогрессивную» эпоху (при этом нам регулярно напоминают, сколь удручающе пресловутое «средневековое мракобесие»), и о презрении к миру, в котором, как думают эти люди, всех, кто верил в шарообразность Земли, сжигали вместе с ведьмами, предавали анафеме лекарей, занимавшихся препарированием, а женщина считалась созданием, лишенным души. Это стало своего рода неоспоримым доводом в пользу того, что и одиночка может быть прав. Еще один недавний пример: в январе 2019 года Марлен Шьяппа[5] заявила в эфире «Радио Монте-Карло»: «Напомню вам – Галилей в одиночку пытался убедить большинство, что Земля круглая и вертится. Большинство считало ее плоской и неподвижной». Неподвижной – да, плоской – определенно нет.

И это только наиболее очевидные проявления едва ли не всеобщего неведения. Как много тех, кто вполне искренне распространяет этот миф, ставший стереотипом: процитируем, к примеру, статью из газеты «Паризьен» от 6 апреля 2017 года – «Теория плоской Земли снова в силе». Подзаголовок гласит: «Спор, старый как мир и многим казавшийся завершенным, возрождается». Начало предсказуемо: «А Земля действительно круглая? Если вы думаете, что Галилей – и не он один – завершил дискуссию, то ошибаетесь». Заблуждение, в понимании журналиста, касается не роли Галилея. Отметим, однако, оговорку «и не он один»: здесь явно не хватает точных знаний из истории представлений о форме Земли.

Локальные опросы, многие годы проводившиеся среди студентов бакалавриата как направления «литература», так и смешанного цикла гуманитарных и точных наук, а также студентов магистратуры, изучающих историю науки, позволяют оценить степень проникновения этого штампа, который, заметим, постоянно опровергают историки, исследующие развитие науки, и все чаще – многочисленные интернет-сайты, порой весьма богатые материалами. И каждый год от двух третей до трех четвертей студентов различных направлений отвечают «да» на вопрос, сформулированный так: «В средние века землю считали плоской?»[6] Кто-нибудь всегда уточняет, что Галилея «сожгли на костре» за то, что он сформулировал теорию земной сферичности – ее, как правило, приписывают этому пизанскому ученому или Копернику, а иногда им обоим (хотя разделяет их почти столетие), реже – Христофору Колумбу или Магеллану. Плохо и то, что среди ответивших «нет» и, казалось бы, знающих, что сферичность была признана с давних пор, многие одновременно говорят, что открыл ее Коперник или Галилей, показывая оригинальное неумение ориентироваться в хронологии. Наконец, среди ответивших «нет» почти никто не способен точно сказать, когда была открыта шарообразность Земли, как и назвать имя или произведение, на которое в связи с этим можно сослаться. За пять лет повторяющихся опросов самым точным ответом стал «греки» (один раз студент ответил «Аристофан»: по-видимому – хочется верить, – он имел в виду Аристотеля или Эратосфена).

А ведь представление, будто в средние века Землю считали плоской, не просто исторически ложно – это результат манипулирования историей науки, а главное – сознанием, следствие суженного телеологического взгляда на развитие цивилизаций, обусловленного позитивизмом и видением прогресса, которое стало поддерживаться еще в XVIII, но особенно в XIX веке. Эту идею легко оспорить: достаточно открыть средневековую книгу по астрономии – в цифровую эпоху, да и раньше, в эпоху книгопечатания, они стали широко доступны, так что даже в XIX веке их можно было найти в библиотеке. И все же таково мнение большинства, убеждаться в этом нам приходится чуть ли не ежедневно – вот почему, будучи преподавателями и исследователями в области истории науки, мы задумали это издание. Наша задача – не столько восстановить элементарную научную истину (в общем-то, легко проверяемую), сколько сделать ее известной и прежде всего предложить читателям ряд документов (текстов и иллюстраций), которые позволили бы без труда и быстро понять, какова реальная история представлений о Земле, и проследить историю мифа о плоской Земле. Благодаря этой книге у всех желающих под рукой появятся доказательства, применимые, например, в педагогике: с этой целью мы приводим библиографию источников в современных изданиях и еще одну – с цитируемыми исследованиями и критикой, что даст возможность всем, кто захочет углубиться в существо вопроса, прочесть наиболее обстоятельные научные работы по затронутой теме.

Мы также хотим заняться осмыслением причин долговечности этой легенды в контексте, для которого понятие когнитивного искажения и прослеживание путей распространения фейков особенно актуальны. Почему этот миф оказался столь стойким и продолжает пользоваться успехом? Мы попытаемся найти ответы и привлечь всеобщее внимание к необходимости постоянно сомневаться и ставить под вопрос даже то, что выглядит непреложной истиной. Кроме того, мы выделим некоторые типичные методологические проблемы. В средневековье «все верили, что Земля плоская». Но кто эти «все»? Какую среду следует принимать в расчет, называя достоверной или недостоверной научную теорию? Академическую, просвещенную или необразованную? Изучение истории науки не есть анализ народных верований какой-либо эпохи – даже сегодня находятся те, кто уверен, что Земля плоская: по результатам опроса, проведенного в декабре 2017 года создателями сайта Conspiracy Watch и Французским институтом общественного мнения (IFOP) по инициативе Фонда Жана Жореса, около 10% его участников полагают, что «Земля может быть плоской». Аудитория этого анкетирования, проходившего в рамках проекта по изучению теорий заговора, составила 1252 человека, данные получили широкую огласку, но их корректность порой вызывает сомнения. Так, доля согласных с предложенным тезисом явно ближе к показателю 2%, нежели к 10%. Но в любом случае – можно ли утверждать, что в 2017 году землю «считали» плоской? На что следует опираться, определяя состав «знания»: на то, чему учат в университете, или на индивидуальную убежденность? Вопросы такого типа также послужат канвой для нашей работы.

Мы предлагаем читателю пройти весь путь в два этапа. В первой части будут приведены конкретные источники, некоторые – с иллюстрациями, и это позволит ответить на три вопроса: кто считал Землю плоской и почему? Что было известно в научной среде средневековья, а затем – в эпоху между Колумбом и Галилеем? Какие научные знания распространились за пределами эрудированных кругов? Ученых, школы, религиозные учреждения, научные труды, со времен античной Греции защищавшие идею плоской Земли, можно пересчитать по пальцам одной руки, сказав при этом, что, по крайней мере, после Платона и Аристотеля Земля перестала быть плоской. Какие именно утверждения из области космографии существовали на закате античности или в арабо-мусульманском мире? А какие перекочевали в латинское средневековье? Какую ценность они представляют как ориентир, авторитетный с научной с точки зрения и значимый в глазах образованных людей, – и каков их охват? Мы также рассмотрим, в каком виде картина земной сферичности распространялась на Западе на протяжении всего средневековья и как она развивалась. Мы не предлагаем исчерпывающий исторический обзор теорий формы Земли и тем более – историю астрономии или географии. Наша работа – не исследовательская (в этом направлении есть другие весьма содержательные труды): нам бы скорее хотелось ответить на поставленные выше вопросы и опровергнуть некоторые штампы («греческие теории были забыты», «над знанием довлело библейское ви́дение») показательными примерами теорий, уровней знания (знание академическое или более широкое) и способов его распространения. То есть вопреки всему, что нет-нет да можно прочесть, мы собираемся показать, что наследие Греции не было утрачено, астрономия продолжила формироваться на греческих основах, дополненная вкладом арабской мысли и наблюдениями европейцев, что учение о сферичности было официальной доктриной, преподававшейся в университетах, что оно не осуждалось Церковью и, наконец, что соответствующие понятия выходили за пределы университетских стен и ими пользовались, например, мореплаватели.

Во второй части мы отслеживаем авторов мифа – в целом достаточно молодого, – который приписывает веру в плоскую Землю средневековью. Мы пытаемся выяснить, какими соображениями они могли руководствоваться и каких идеологических рамок придерживались. В качестве ответа мы вновь представим источники, которые не рассматривают ни Рассел, ни Патрик Готье-Дальшé, и проиллюстрируем свой рассказ фрагментами из текстов. Попутно возникает еще один вопрос: почему мы так дорожим этим мифом? Отвечая на него, мы попытаемся снабдить читателей, преподавателей, популяризаторов средствами, позволяющими под более широким углом рассмотреть расхожие заблуждения дня сегодняшнего, когда все ощутимее заявляют о себе такие спорные понятия, как «постправда», «альтернативная правда» или «альтернативные факты».

В начале этой книги мы считаем необходимым отметить следующее: авторы появившегося около десяти лет назад коллективного труда «Галилей в застенке и другие мифы о науке и религии» (Galileo Goes to Jail and Other Myths about Science and Religion) рассмотрели ряд мифов, отражающих «конфликт науки и религии», каким Джон Уильям Дрейпер и Эндрю Диксон Уайт в свое время представили его в США (см. часть II, гл. 3). Многие мифы выбраны справедливо, некоторые – с натяжкой, а их трактовка отличается тенденциозностью: появление этой публикации, выпущенной издательством Гарвардского университета при поддержке американского Фонда Джона Темплтона, по всей видимости, преследует иную цель, нежели восстановление научной истины. По мнению Гийома Лекуантра[7], этот фонд пытается «размыть правомерные эпистемологические границы между религией и наукой» и продвигает идею их примирения, что совершенно не соответствует цели предлагаемой работы. Мы не занимаемся изучением, безусловно, крайне сложных отношений религии в целом или отдельных ее ветвей и науки, никого и ничто не пытаемся «реабилитировать». Но среди мифов, связанных с представлением о плоской Земле, есть и такой, который говорит о сопротивлении церкви: наше намерение интерпретировать его в научном ключе не имеет ничего общего с прозелитизмом. Для нас очевидно, что были периоды, когда религия препятствовала научной деятельности, которая в другие времена находила, в свою очередь, способы развиваться в ее тени: эта проблематика заслуживает отдельного изучения и не является предметом нашей книги. Очевидно также, что религиозность ученого, как и его атеизм, не является залогом научной ценности его исследований. Мы попробуем показать, что не следует доверять идеологическим конструкциям, задействованным при пересмотре истории науки.

ЧАСТЬ I

Как создавалось и распространялось учение о сфере

Глава I

Становление античных теорий

Исследуя античные теории, историк располагает только текстовыми или иконографическими источниками, причем лишь теми, которые сохранились. За отсутствием института изучения общественного мнения, который мог бы путешествовать сквозь столетия, мы не знаем, что думал крестьянин II века до н. э. или булочник V века от Рождества Христова. Из интересующих нас эпох нам дано в основном лишь то, что создано узкой категорией лиц, часто наделенных привилегиями и непременно образованных. То обстоятельство, что рукописи копировали и передавали друг другу, что они избежали забвения, не пострадали в войнах и природных катаклизмах, нередко говорит о важности, которую они представляли для теоретической школы, последователей какого-либо ученого или сохранивших их учреждений, но точно так же дело может быть в чистой случайности. Корпус текстов, дошедших до наших дней, не гарантирует полноту, но все же, несмотря ни на что, составляет надежную основу для определения того, что знали и во что верили в просвещенной среде и институциях, ведающих науками.

I. Греки и теория сферичности

Философы о сфере

Прежде чем обратиться к авторам, защищавшим идею плоской или несферической Земли, несомненно, будет полезно определить поворотный момент, когда – с теми или иными особенностями – закрепилось представление о земном шаре. Космографические знания, наполняющие наше средневековье, в основном начали складываться в Средиземноморье и греческом мире. Происходя от «матери всех наук» философии и от астрономии, они с давних пор оставались подспорьем для путешественников, а впоследствии способствовали рождению новой науки – географии.

Два великих мыслителя античности, Платон (428–348 до н. э.) и Аристотель (384–322 до н. э.), уже представляли Землю в виде шара. Платон в «Тимее» объясняет, что мир сферичен и наполняется жизнью благодаря круговому равномерному движению вокруг центра, то есть Земли:

Итак, он [демиург] <…> округлил космос до состояния сферы, поверхность которой повсюду равно отстоит от центра, то есть сообщил Вселенной очертания, из всех очертаний наиболее совершенные[8].

Земле, в свою очередь, определено «вращаться вокруг оси, проходящей через Вселенную»[9], и вокруг этой оси вращается небо. В «Федоне» философ уточняет: чтобы оставаться подвешенной «посреди неба», Земля «не нуждается ни в воздухе, ни в иной какой-либо подобной силе»[10]. Объяснение этого явления, разумеется, существовало и до Платона, поскольку, если верить Аристотелю, оно описано уже у Анаксимандра (ок. 610 – ок. 546 до н. э.), который утверждал, что «Земля покоится вследствие „равновесия“»[11], обусловленного неподвижностью, обретаемой всякой вещью, когда она в центре, ведь у нее не остается причин двигаться в том или ином направлении. Проще говоря, всем известно, что, когда предмет падает на землю, он там и остается.

В представлении Аристотеля мир сферичен, а точнее, состоит из сфер, последовательно заключающих в себе друг друга. В центре – так называемый подлунный мир (расположенный внутри орбиты Луны), образованный четырьмя стихиями, – их естественную среду формируют четыре концентрические сферы, очередность которых, за неимением тогда еще понятия силы тяготения, соотносится с их «тяжестью» (gravitas): земля, вода, воздух, огонь – от центра к периферии. Снаружи все это окружает надлунный мир, он образован пятым элементом и разделен на небесные сферы, каждая из которых несет известные на тот момент светила (в порядке, заданном видимостью с Земли: Луна, Солнце, Меркурий, Венера, Марс, Юпитер, Сатурн); восьмая сфера держит неподвижные звезды.

Аргументы в пользу сферичности Земли приведены в трактате «О небе»[12] и по большей части связаны с двумя аристотелевскими концепциями естественного места и движения: все составляющие земной стихии, наиболее тяжеловесной, неизбежно устремлены к центру Земли, который есть центр мира и место, где любая «тяжесть» становится неподвижной. Коль скоро частям «свойственно отовсюду двигаться к центру», значит, Земля обязательно имеет форму сферы. Аристотель доказывает это, рассуждая так:

Что касается формы Земли, то она по необходимости должна быть шарообразной, ибо каждая из ее частей имеет вес до [тех пор, пока не достигнет] центра, и так как меньшая [часть] теснима большей, то они не могут образовать волнистую поверхность, но подвергаются взаимному давлению и уступают одна другой до тех пор, пока не будет достигнут центр[13].

Затем он приводит наглядный пример, начав с такого довода, как лунное затмение, известное на протяжении весьма долгого времени:

Кроме того, [шарообразность Земли] доказывается чувственным опытом. Во-первых, не будь это так, затмения Луны не являли бы собой сегментов такой формы. Факт тот, что в месячных фазах терминатор принимает всевозможные формы (он бывает и прямым, и выпуклым с обеих сторон, и вогнутым), а в затмениях терминирующая линия всегда дугообразна. Следовательно, раз Луна затмевается потому, что ее заслоняет Земля, то причина [такой] формы – округлость Земли, и Земля шарообразна[14].

Форма тени, которую отбрасывает наша планета во время лунных затмений, визуально подтверждает ее сферичность: когда Земля оказывается между Солнцем и Луной и три светила выстраиваются в ряд, можно наблюдать, как по поверхности Луны движется земная тень, край которой обрисовывает круг. Аристотель также отмечает: «Стоит нам немного переместиться к югу или к северу [к Большой Медведице], как горизонт явственно становится другим: картина звездного неба над головой значительно меняется»[15].

Аристотель – философ, прежде всего стремящийся показать цельность своей системы, и, хотя он не пользуется экспериментальными доказательствами в сегодняшнем понимании, ему все же удается убедительно сформулировать представление о сферичности Земли, опираясь на здравый смысл и наблюдения. Далее он утверждает, что «математики, которые берутся вычислять величину [земной] окружности, говорят, что она составляет около четырехсот тысяч [стадиев]»[16]. Чему равен греческий стадий – вопрос спорный, но эти четыреста тысяч, по-видимому, раза в два превосходят реальную окружность. Аристотель же приводит это число, желая показать, что древние преувеличивали значимость Земли по сравнению с остальным миром и считали «великой частью всего». Его вывод таков: «Земля круглой формы, […] и […] она небольшой шар»[17].

Тем самым он спорит с Платоном, который, по собственному признанию, убежден, что «Земля очень велика», оговариваясь, что имеет в виду территорию, населенную людьми (ойкумену), и что мы «занимаем лишь малую ее частицу […], теснимся вокруг нашего моря, словно муравьи или лягушки вокруг болота». Но Платон не считает, что периметр Средиземного моря, то самое «болото», – это единственная обитаемая часть Земли: не случайно далее он уточняет, что «многие другие народы живут во многих иных местах, сходных с нашими»[18].

То, что часть суши выступает из воды, казалось бы, противоречит теории концентрических сфер-стихий, но Аристотель объясняет это в своем трактате «О возникновении и уничтожении», обращая внимание, что «каждое простое тело находится прежде всего и больше всего в свойственном ему месте»[19]. Осязаемая почва (не являющаяся в чистом виде стихией) сочетается с водой, ведь без влаги, которая «ее связывает», она бы распалась. Следовательно, «большей своей частью» она находится под сферой воды, из которой выступает лишь сухая часть[20]. Александр Афродисийский, великий толкователь Аристотеля, живший в конце II – начале III века н. э., чьи высказывания доносит до нас Симпликий в собственном комментарии к трактату «О небе», пояснил этот момент аристотелевских рассуждений, ссылаясь на неоднородность Земли и неизбежное несовпадение ее «центра тяжести» (гравитационного центра) и центра «параметрического» (или геометрического)[21]. Это объясняется также самим существованием жизни: биологический порядок вещей таков, что стихия не знает состояния покоя в своем естественном положении. Наложение стихийных сфер друг на друга – чисто теоретическое: во всем, что живо, происходит конглобация земли, воды и отчасти воздуха. Изучение взаимовлияния стихий – предмет трактата «Метеорологика», в котором Аристотель рассматривает неодушевленную осязаемую материю и ее изменения внутри лунной орбиты.

Сфера как предмет астрономов и математиков

Помимо натурфилософов, форму Земли рассматривали и другие ученые – астрономы и одновременно математики[22], чьи измерения приводит Аристотель. Они занимались астрономией, иногда астрологией (вопреки другому популярному представлению, не будем путать астрономов и астрологов), геометрией, порой даже теорией музыки и географией. В иерархии дисциплин, сформулированной Аристотелем и просуществовавшей около двадцати веков, математике отводится изучение предметов, которые можно мысленно отделить от физических тел – как «нечетное и четное, прямое и кривое»[23], философия же – наука о формах бытия и сущности. Что касается неба, математическая астрономия изучает небесные положения и движение, в то время как философия прежде всего отвечает на вопросы, что такое небеса и мир и в чем причины их движения.

Как следует из комментариев более поздних авторов, Эратосфен (276–194 до н. э.) был никудышным философом, но стал математиком (и директором Александрийской библиотеки). Разделяя убежденность большинства ученых того времени в сферичности Земли, он оказался изобретателем весьма хитроумного способа определения земного радиуса, о котором мы еще подробно поговорим. Однако он не был первым. Сохранились упоминания о методе Евдокса Книдского в IV веке до н. э. (Аристотель, несомненно, приводит результат именно этих вычислений), ученика Аристотеля Дикеарха из Мессены (ок. 365 до н. э. – после 300 н. э.) и Архимеда, еще одного знаменитого математика, с которым Эратосфену довелось вместе работать после их знакомства в Александрии.

Трактат Эратосфена «Об измерении Земли» до нас не дошел, но мы можем восстановить его содержание благодаря многим, кто цитирует или комментирует это сочинение. В приложении мы приводим версию, изложенную Клеомедом, автором учебного пособия по космологии (I век н. э.). Принцип следующий: измерив в день летнего солнцестояния длину тени жезла, вертикально воткнутого в землю в Александрии, можно вычислить разницу между широтой, на которой расположен этот город, и широтой Асуана (прежнее название – Сиена), расположенного приблизительно на том же меридиане. Асуан находится на краю межтропической зоны, где Солнце по крайней мере один раз в год проходит через зенит, как раз в день летнего солнцестояния. Именно тогда жезл, воткнутый в этом месте, практически не отбрасывает тени, а отражение Солнца можно увидеть в колодце на близлежащем острове Элефантина, чего не бывает в Александрии. Эратосфен исходит из законов геометрии и опирается на две связанные гипотезы. Первая состоит в том, что Солнце настолько удалено от Земли, что доходящие до нас лучи едва ли не параллельны. Согласно второй, разницу в длине теней можно объяснить исключительно изогнутостью земной поверхности.

В последующие века полученный Эратосфеном результат повторяется у многих авторов. Он свидетельствует о том, что отрезок меридиана между Сиеной и Александрией составляет 1/50 круга. Землемеры царя Птолемея II более или менее точно определили расстояние между двумя городами: 5000 стадиев. Эратосфен приравнивает окружность земли к 250 000 стадиев и «округляет» это значение до 252 000, чтобы оно было кратно 60, поскольку круг у него разделен на 60 частей, а не на 360 градусов, как это сделали позже[24]. Учитывая значение, присвоенное греческому стадию, – мы поговорим о нем в приложении, – математик получает результат, относительно близкий к реальному показателю (40 000 километров) и в любом случае точно соответствующий порядку величины. Интересно сравнить такой способ с расчетами Анаксагора (V век до н. э.), который исходил из совсем иной космографической модели, представляя, будто Земля плоская и расположена гораздо ближе к Солнцу – так что его лучи не могли бы быть параллельными или расходящимися. Проведя те же наблюдения за тенями и аналогичные расчеты, он получает расстояние от Солнца до Земли, равное… 40 000 стадиев.

Измерения Эратосфена обрели широкую известность и обсуждались в последующие века. Их повторил уроженец Сирии Посидоний (ум. 57 до н. э.), вычисливший разницу широт между Родосом и Александрией, сравнив высоту звезды Канопус на небе в этих двух местах, удаленных друг от друга, как он полагал, на 5000 стадиев. Так, по словам Клеомеда, он определил, что «величина земного круга [равна] двумстам сорока тысячам стадиев» – меньше, чем у Эратосфена[25]. Эти расчеты комментировал также Гиппарх (II век до н. э.), признавший, что они верны, Страбон (I век до н. э. – I век н. э.), который их принимает, но одновременно критикует географические измерения своего предшественника[26], и Птолемей (II век н. э.). Дошли они и до поздней античности и средневековья в трудах Теона Смирнского (II век н. э.), Макробия и Марциана Капеллы (оба – IV–V века). Наконец, мы рассмотрим и другие способы, придуманные уже в арабском мире, – в царствие халифа аль-Мамуна (IX век).

Все эти авторы сходятся во мнении, что Земля шарообразна. Перечень, который мы только что привели, отнюдь не полон. Мы ограничились теми авторами, чьи труды были популярны в латинском средневековом мире и составили научный корпус, служивший просвещенным читателям вплоть до эпохи Возрождения. Мы увидим, что содержащиеся в них различные результаты порождали жаркие споры еще накануне экспедиции Христофора Колумба, – но не вопрос о сферичности.

Сфера глазами мореплавателей

Наряду с признанными учеными, путешественники – иногда отличавшиеся необычайным кругозором – также донесли до нас свое видение Земли, хотя и нечасто оставляли письменные свидетельства. Об открытиях Пифея, мореплавателя из Массалии, жившего в IV веке до н. э., сообщает Дикеарх из Мессены, чьи рассказы приведены у Страбона[27] и Плиния Старшего; дошли до нас и фрагменты трактата самого Пифея «Об океане». По всей видимости, Пифею не довелось выйти за Геркулесовы столбы и продвинуться на юг, как его соотечественнику Эвтимену, проследовавшему в V веке вдоль африканского берега – судя по всему, в поисках истоков Нила. Пифей пишет, что исследование берегов, в свою очередь, привело его из Кадиса (на юго-западе Иберийского полуострова) в Танаис, то есть в устье Дона у Азовского моря. Несколько раз он прерывал плавание и двигался по суше. В этом странствии, проходившем около 320 года до н. э., ему удалось обогнуть Британские острова, добраться до Туле, нынешней Исландии[28], и достичь, как он утверждал, 63‐го градуса северной широты. Он стал одним из первых жителей Средиземноморья, наблюдавшим полярные белые ночи. Путешествие Пифея происходило в период расширения империи Александра Македонского, а географические сведения, которые он сообщил, упоминаются более поздними авторами, пытавшимися измерить обитаемую часть Земли и точно определить, где находятся те или иные достопримечательности, – в том числе Эратосфеном, Гиппархом и Посидонием. Измерения широт, которые Пифей произвел с помощью гномона, добравшись почти до полярного круга, трактуются в рамках аристотелевской модели сферической Земли. Не будучи ученым в традиционном понимании, Пифей обладал значительной астрономической культурой и, кстати сказать, обнаружил, что мировая ось проходит не через «полярную» звезду, а сквозь зону, в которой звезд нет[29].

Многочисленные источники, касающиеся Платона, Аристотеля и Эратосфена, и отдельные сочинения о Пифее позволяют понять, как позиционировалось утверждение о сферичности Земли в средиземноморском мире в V–IV веках до н. э. Сложнее выяснить, как аргументировали эту точку зрения философы и астрономы более раннего времени. Диоген Лаэртский в жизнеописании Пифагора сообщает, что этот математик, живший в VI веке до н. э., еще тогда описывал космос (считается, что именно он придумал это слово), как и Землю, в виде сфер. Он же утверждает, что философ V века до н. э. Парменид также представлял Землю шаром, что подтверждают и другие авторы[30]. Так что можно с полным на то основанием утверждать, что идее сферичности уже две с половиной тысячи лет. Что касается первых известных измерений радиуса сферы, то их произвели в IV–III веках до н. э. Постулат о сферичности стал, по сути, плодом философской концепции, описывающей космос, его гармонию, иерархию составляющих его стихий и понятие местоположения – ведь Земля и ее центр представляют собой точку равновесия, а значит, неподвижности. Между тем довольно простые наблюдения – например, за затмениями Луны или меняющейся высотой звезд в зависимости от широты – подтвердили эту модель. И в этом существенная разница с другим астрономическим вопросом, который часто путают с проблемой формы Земли: это вопрос о движении, которое простым наблюдением не проследить. Читатель сам может заметить, что не ощущает, как движется наша планета, а если поднять голову, наблюдая за астрономическими явлениями, опыт окажется обманчивым и приведет к выводу, что это Солнце вращается вокруг нас.

II. Другие формы Земли

О представлениях мыслителей-досократиков не было известно в раннем средневековье, ведь о них рассказывалось в критических сочинениях философов, в частности Аристотеля, труды которого стали переводить только в XII веке. Другие источники, позволяющие об этом узнать, неубедительны, а содержащиеся в них свидетельства противоречивы (Диоген Лаэртский, Стобей). В трактате Аристотеля «О небе» есть некоторые указания – когда автор высмеивает сторонников идеи плоской Земли, таких как Ксенофан (VI век до н. э.), полагавший, что она «бесконечна»[31] и даже «уходит своими конями в бесконечность», или Фалес, утверждавший, что «[Земля] лежит на воде»[32], тогда как сам Стагирит считал, что вода легче земли и не может быть внизу. К числу приверженцев представления о Земле-диске Аристотель также относит Анаксимена (VI век до н. э.), Анаксагора (V век до н. э.) и Демокрита (V–IV века до н. э.). По его мнению, их объединяет то, что они считают плоскую форму «причиной неподвижности Земли»[33], тогда как для самого Аристотеля предполагаемая неподвижность, напротив, служит аргументом в пользу сферичности.

Исследования, в которых рассматриваются сведения, почерпнутые из греческой литературы более позднего времени, позволяют подтвердить, что Анаксимен и Анаксагор приписывали Земле форму диска. Концепция Демокрита, по всей видимости, немного иная; у некоторых авторов упоминается форма бубна, либо миски – то есть вогнутого диска, центр которого расположен ниже краев, что дает возможность объяснить несовпадение длины теней при разном местоположении[34]. Более древние построения воссоздать еще труднее. Например, один из фрагментов «Илиады» иногда трактуют как доказательство, что Гомер видел Землю плоской и кругообразной, – вспомним описание щита Ахилла, выкованного Гефестом. Щит изображает не только землю, но и «небо, и море, / Солнце, в пути неистомное, полный серебряный месяц, / Все прекрасные звезды, какими венчается небо»[35] – так говорится в поэме. Нельзя не учитывать статус этих поэтических и символических картин: это отнюдь не сочинения по космологии или астрономии. Между тем другие фрагменты подтверждают, что Гомер, вероятно, считал Землю плоской и окруженной океаном, на краю которого соединяются небо (верхняя полусфера), Земля и Тартар (нижняя полусфера). Но в средневековье и на заре эпохи Возрождения никто не воспринимал Гомера как астронома, чьи теории можно преподавать другим или принимать как научную модель.

III. Установление концепции сферичности

Аристотелево-птолемеева модель

Философы и астрономы поздней античности позаботились об известности аристотелевской модели и вычислений Эратосфена. В то же время саму модель нельзя назвать результатом научной работы в нашем сегодняшнем понимании. Для пифагорейцев, которым мы, безусловно, обязаны ее идеей, превыше всего была гармония сфер. Для натурфилософов она отражала глобальную концепцию космоса и его центра. Клеомед, не столько выдвигавший новые тезисы, сколько скомпилировавший уже существовавшие, сообщает в своем труде «Учение о круговращении небесных сфер», написанном в самом начале новой эры[36], что видимость обманчива и у логического рассуждения есть преимущества:

Похоже, что и само зрение внушает нам, что космос – это сфера. Однако оно не должно служить критерием для его фигуры, поскольку нельзя сказать, что все вещи обычно являются нам в своем истинном виде. Поэтому, придерживаясь очевидной логики, следует исходить из того, что наиболее понятно и очевидно, и двигаться к тому, что обнаруживается не сразу[37].

Только после того, как Клеомеду удается объяснить, почему Земля не может быть ничем иным, кроме сферы, он подкрепляет это доводами опыта. Первый состоит в том, что не все народы видят одни и те же звезды, как и неодинакова высота над полюсом (высота Полярной звезды). Второй – наблюдение, сделанное моряками: когда мы приближаемся к суше, «сначала становятся видны горные вершины, а остального еще не видно из‐за выпуклости вод». Чтобы с морского судна смотреть вдаль, нужно подняться на мачту, «а когда корабль уходит от берега, сначала скрывается его корпус, а мачты все еще остаются видны»[38]. Эти доводы говорят о точности вышеупомянутого философского механизма: подобные взгляды были широко распространены, что подтверждает их появление в труде, который в первые века новой эры служил учебным пособием, как отмечает Ришар Гуле в комментарии к французскому переводу этого текста.

В последующие пять веков после Эратосфена – с III века до н. э. по II век н. э. – этот просветительский корпус использовался философами и астрономами, олицетворявшими греческий мир. Дикеарх из Мессены, Гиппарх, Посидоний, Страбон, Клеомед из века в век будут критиковать измерения своих предшественников, прибегая к более или менее строгим математическим доказательствам и в различных подробностях описывая наблюдения за затмениями светил и искривлениями моря. Все они разделяют общую концепцию сферичности Земли и мира.

Роль географии: карты ойкумены

В формировании концепции Земли участвовала и другая наука – география. Самая древняя из дошедших до нас греческих карт была создана Анаксимандром Милетским в VI веке до н. э. и показывает всю совокупность обитаемых территорий, сосредоточенных вокруг центра, – Дельф. Земля здесь изображена в виде плоского диска. В IV веке Евдокс Книдский, убежденный в шарообразности Земли, вывел способы установления координат различных мест по долготе и широте. Его последователь Дикеарх, согласившись с ученым, что земная окружность составляет 400 000 стадиев, устанавливает длину и ширину обитаемого пространства, в центре которого на этот раз помещает Родос. Дикеарх известен также тем, что придумал геометрический способ определения высоты гор, стремясь привнести в него принцип относительности: возможно, таким образом он хотел переубедить тех, кто твердо верил, будто ночью Солнце исчезает за горами, окружающими плоский земной диск[39]. Это может означать, что идея плоской Земли в конце IV – в начале III века до н. э. еще поддерживалась.

Помимо сочинения «Об измерении Земли» Эратосфен – автор трехтомного труда по географии, утраченного в первые века новой эры, хотя Страбон, носитель греческой культуры и подданный Римской империи, сохранил для нас его основные фрагменты (около сотни). До него в античные времена сочинение Эратосфена использовали Гиппарх и Полибий. Страбон критикует Эратосфена, отмечая, что тот поставил под сомнение «научную» ценность поэмы Гомера, которую цитирует – будто бы «цель всякого поэта – доставлять наслаждение, а не поучать», так что географические сведения у него сродни «старушечьим сказкам»[40]. Страбону представляется похвальным, что александрийский ученый «советует ввести в географию положения математики и физики» и «справедливо» признает шарообразность Земли[41], но он считает доказательство сферичности слишком длинным – уводящим от темы. Он не согласен с утверждением своего предшественника, будто «можно было бы проплыть с Иберийского полуострова в Индию», следуя по афинской параллели. С чем именно спорит Страбон – неясно, но, похоже, речь идет о возможности существования еще одного обитаемого мира в умеренной зоне[42]. Достается Эратосфену и за излишнее доверие к сведениям Пифея о Туле, ведь мореплаватель из Массалии[43] «был отъявленным лгуном», а «видевшие Бретаннию и Иерну» (нынешние Великобританию и Ирландию) «не упоминают о Туле»[44] (предположительно, нынешней Исландии).

Для лучшего понимания карт Эратосфена стоит отметить, что он сравнивал форму обитаемой территории с хламидой (греческим плащом в форме трапеции со скругленными углами) или с половиной артишока. Трапеция разделена параллелью, которая предположительно является общей для Таврских гор[45] и Гибралтара, и меридианом, проходящим через Александрию; обе линии пересекаются на острове Родос. С юга вся эта территория ограничена жаркой зоной, которая считается необитаемой, с севера – зоной мерзлоты, и ее протяженность по долготе гораздо больше, чем по широте, – отсюда происхождение слова «долгота». Впоследствии карты мира, созданные Эратосфеном, воспроизвели с учетом данных о широте и ориентировочной долготе известных мест – мир этот сосредоточен в умеренной зоне и вытянут приблизительно на 80 000 стадиев по долготе. Так удалось продемонстрировать, что термин «хламида» относится вовсе не к форме ойкумены[46], а ко всей карте[47] вместе с изображением, чтобы та накладывалась на трехмерную модель земной сферы и закрывала часть северного полушария (треть), ограниченную с севера полярным кругом, а с юга – экватором.

В монументальном труде «География», составившем семнадцать книг, Страбон собрал и подверг критике все географические наблюдения своих предшественников. Тем самым он помог нам расширить знания о представлениях греческих ученых более ранних времен, рукописи которых до нас не дошли. Однако сам труд Страбона редко цитируется астрономами и географами последующих веков и даже не упоминается наиболее известным из них – Птолемеем. Обращения к нему встречаются в V веке в Восточной Римской империи – именно там и как раз тогда с рукописи была сделана копия, после чего ее расшили и вновь использовали для иных целей. Полностью она была воссоздана лишь в XIX–XX веках.

Спустя столетие после смерти Страбона появился труд с интересной для нашего исследования историей – его составителем стал Дионисий Периегет из Александрии (творил при императоре Адриане, 117–138 н. э.). «Описание ойкумены» – это поэма из 1187 стихов, объединяющая знания тех времен, в том числе о системах Посидония, Эратосфена, о картографах эллинистической эпохи, с цитатами из более древних текстов (Гомера, Геродота). Как отмечает Марсель Детьен в предисловии к французскому переводу, поэма пользовалась большим успехом и ходила по всему греко-романскому миру. Будучи переведенной на латынь сначала в IV, а затем в VI веке, она пригодилась в мире византийском и даже была напечатана после 1470 года. До XVI или XVII века это произведение изучалось в Оксфорде, хотя тогда «к земному острову в форме пращи, окруженному морем, оставленным Дионисием»[48] пришлось добавить Америку. В первых же стихах Дионисий действительно упоминает форму ойкумены, которую считает единым островом:

Начиная воспевать сушу и широкое море, реки и города, и бесчисленные народы, я [прежде всего] упомяну глубокотекущий Океан, [которым] обрамлена вся земля наподобие огромного острова; [земля] в целом – не совсем круглая, а вытянутая подобно праще в двух направлениях по ходу солнца[49].

Ил. 1. Карта Эратосфена

Представление ойкумены в виде удлиненной фигуры, «заостренной», то есть вытянутой по оси восток–запад, и окруженной океаном, который ее опоясывает, характерно для многих античных изображений и сохранится вплоть до средневековья. Для просвещенной публики того времени это не вся Земля, а лишь обитаемая ее часть.

Математику и астроному из Александрии Клавдию Птолемею (II век н. э.) принадлежит, в частности, авторство «Географического руководства», ставшего одним из самых читаемых произведений в конце средневековья, когда его перевели на латынь с имевшихся арабских переводов (греческие рукописи были утеряны – за исключением одной, с которой около 1300 года в Византии сделали копию). Птолемей считал, что обитаемый мир занимает около четверти земного шара, то есть половину Северного полушария (180 градусов долготы), и это больше, чем у Эратосфена (140 градусов). Он пользуется описаниями так называемых «периплов», то есть странствий по суше или водными путями вокруг Средиземного моря с заходом в Понт Эвксинский (Черное море) или Красное море[50]. Расстояния чаще всего измеряются в днях пешего или морского пути. Если широта с относительной легкостью определяется с помощью секстанта, то вычисление долготы, как мы уже убедились, представляло для исследователей того времени значительную сложность, ведь для этого нужна возможность сравнить показания местных часов с контрольными. Поэтому Птолемей, как и Страбон, отдает предпочтение данным Гиппарха, полагая, что они заслуживают доверия, хоть и немногочисленны. Гиппарх действительно практиковал астрономические наблюдения, в которых сравнивалось время затмения в двух контрольных точках, расположенных на разных меридианах, но на одной параллели. В самом начале своего «Руководства» Птолемей пишет:

Не хватало […] также описаний лунных затмений, наблюдавшихся в одно и то же время в различных местах, как, например, затмение, которое в пятом часу видели в Арбелах, а во втором – в Карфагене, а ведь только таким способом определяется расстояние с востока на запад до рассматриваемых мест, выраженное в равноденственных часах[51].

Таким образом, разница между Арбелами (сегодня Эрбиль в Иракском Курдистане) и Карфагеном была равна трем экваториальным часам, что может означать разницу в показателях долготы, составляющую 3 × 15 = 45, поскольку часовой пояс соответствует 360/24 = 15 градусам. Оба города находятся на одной параллели, но на самом деле между ними 34 градуса долготы, что говорит об ограниченности диапазона этих данных и их передачи, – об этом пишет Жермен Ожак[52].

Птолемей использовал также данные астронома и географа Марина Тирского. По мнению Птолемея, Марин «последним из нынешних авторов» подверг критическому осмыслению источники информации, о чем свидетельствуют «выходившие одно за другим многочисленные издания „Исправленной географической карты“»[53]. Как бы то ни было, Марин все же учел и приукрашенные описания путешествий, оценив в результате протяженность обитаемого мира с востока на запад в 225 градусов по долготе, а Птолемей настаивал на значении 180 градусов.

За семь веков, которые мы только что стремительно миновали, выстроилась принятая многими концепция обитаемого мира: это большой остров, который часто изображают в форме хламиды, он занимает значительную часть Северного полушария и окружен Океаном. Земной шар разделен на части воображаемыми окружностями – параллелями и меридианами, свойства и история появления которых меняются от автора к автору. Они позволяют ориентироваться на поверхности сферы и наблюдать за астрономическими явлениями, объясняя их в рамках этой модели. С точки зрения философии космология Аристотеля была частью концепции мироздания, принадлежавшей греческим ученым, при этом с первых же веков новой эры до середины латинского средневековья широкое распространение получили идеи Платона. Различные натурфилософские трактаты Аристотеля дошли между тем до арабского средневековья и, будучи переведенными, стали предметом комментариев, в свою очередь породивших новую богатую философскую и научную литературу. В латинском мире весь аристотелевский и арабский корпус, как и птолемеева астрономия, стали доступны только благодаря волне переводов с арабского на латынь в XII–XIII веках. Теперь нам предстоит более подробно познакомиться с тем, какие знания существовали в период поздней античности и раннего средневековья.

Глава II

Распространение знаний в Средиземноморье

Сегодня многие сходятся на том, что в античности Земля считалась сферичной, но история передачи этого знания в поздней античности (III–VI века) и средневековье (VII–XV века) заметно искажена. Произошли они преимущественно в эпоху Просвещения – по вполне понятным политическим причинам – и даже сегодня оказывают значительное влияние на мировоззрение, ведь принято считать, что человечество утратило античные знания в раннем средневековье и только во времена Просвещения их восстановило, – отсюда и названия обоих периодов. Коллективная амнезия, оскудение умов, культурный упадок или влияние христианского фанатизма – эти причины редко видны в документальных источниках и чаще всего определяются идеологическими установками. Мы же попытаемся проследить реальные знания в том виде, в каком они были представлены в Средиземноморье с первых веков новой эры, через изучение учебных пособий и текстов, трудов, создававшихся в интеллектуальных центрах, через выявление признаков, позволяющих оценить их резонанс. Тем, кому не расстаться с убеждением, что тогда считалось, будто Земля плоская, мы предлагаем внимательно ознакомиться с историографией этого вопроса, понять, что стоит за безличной формой глагола, и оценить их интеллектуальное влияние на хронологический период протяженностью более тысячи лет.

I. Учебники

Слово «учебник» подразумевает здесь ряд трудов, написанных учеными и педагогами, не совершившими существенных открытий, но собравшими воедино знания своей эпохи – часто для того, чтобы распространять их среди школяров. Некоторые из этих книг пользовались огромным успехом, и мы проследим за их судьбой в географических пределах Средиземноморского бассейна, ставшего идеальной средой для гуманитарного обмена.

Теон Смирнский (II век)

Теон Смирнский оставил нам сочинение «Необходимость математических знаний», перевод и комментарии к которому выполнены Жоэль Делатр-Бьенкур в издании «Читая Платона. Применение научного знания: арифметика, музыка, астрономия». В своем труде автор, по-видимому преподававший в Смирне (сегодняшнем Измире), комментирует научные тексты Платона (фрагменты из «Государства», «Послезакония», «Тимея») спустя пять-шесть веков с момента их создания. Кроме того, добавляет Ж. Делатр-Бьенкур, в сочинении комментируются выдержки из других, менее известных авторов, таких как Трасилл и Адраст, «ученый-перипатетик, живший около 100 года новой эры: Теон способствовал известности его суждений». Цитируются также Эратосфен, Гиппарх, Декрилид и Аристотель. Из этого Ж. Делатр-Бьенкур делает вывод, что перед нами «учебник философии и математики, дошедший до наших дней в копиях с греческих манускриптов, выполненных на исходе средневековья»[54]. Теон прекрасно ориентировался в полемике предыдущих веков. Он попытался дать общую картину математических и астрономических знаний, необходимых образованному человеку II века н. э. (именно поэтому он нас интересует): как и Клеомед, он содействовал развитию научно-популярной литературы. Кроме того, будучи математиком, последователем пифагорейской школы, Теон предложил теорию комбинаций сложных видов кругового движения.

Глава из труда Теона, посвященная астрономии, с комментариями к текстам Адраста (они приведены в кавычках) начинается так:

Прежде всего необходимо установить, что «весь космос сферичен и в середине его находится Земля, которая также шаровидна, и она расположена в центре Вселенной и относится к ней как точка к величине». […] То, что космос сферичен и Земля шаровидна и она «расположена в центре Вселенной, и относится к ней как точка к величине», ясно из наблюдения за «небесными восходами, закатами и обращениями, ведь для одних и тех же обитателей все восходы происходят в одном месте»[55].

В подтверждение тезиса о сферичности упоминаются и другие так или иначе подкрепленные наблюдения: различная длительность восхода и заката светил в зависимости от долготы, связь продолжительности лунного затмения и места наблюдения, влияние широты на видимость созвездий. Приводятся физические доводы: всякое весомое тело «по природе движется к середине» и «части земли […] равноудалены от середины». Таким образом, форма Земли сферическая так же, как и форма моря, покрывающего значительную ее часть:

Во время плавания с корабля не видно ни земли, ни идущего впереди корабля; но, поднявшись на мачту, их можно видеть, находясь выше и превзойдя искривление земли, заслоняющее зрение[56].

Затем Теон доказывает, что сферичной будет любая водная поверхность в состоянии покоя. Он опирается на рассуждение, встречавшееся у Аристотеля:

Ведь вода по природе стекает от высоких мест к низким. Но высокие места более удалены от центра Земли, а низкие – меньше. Допустим, что поверхность воды αβγ является плоской, и проведем к центру Земли κ от середины отвес κβ и от краев поверхности – прямые κα и κγ. Ясно, что обе линии κα и κγ длиннее κβ и обе точки α и γ более удалены от κ, чем β, и находятся выше, чем β. Поэтому вода будет стекать из α и γ вниз к β, пока β не сравняется по уровню с α и γ. Схожим образом точки любой поверхности воды будут равноудалены от κ. Ясно, что тем самым эта поверхность сделается сферической[57].

Наконец, Теон подробно рассуждает о горах, рельеф которых заставляет усомниться в гладкости земной сферы. Он сравнивает их высоту с земной окружностью, которая, по расчетам Эратосфена, очень близка к 25 мириадам и 2000 стадиев. Даже если взять гораздо меньший результат, полученный Архимедом (8 мириад и 182 стадия), это ничего не меняет, ведь самые высокие горы поднимаются лишь на десяток стадиев. Итак, «высота наибольших гор составляет восьмитысячную долю от всего диаметра Земли»[58] – это, как говорят в наши дни, допустимая погрешность. Земля – шар, это не вызывает сомнения, более того – известны как его общие параметры, так и размеры отдельных элементов.

Сам учебник Теона в латинском мире не получил распространения. Тем не менее выдержки из него были переведены с греческого на латынь, и их почти полностью повторяет Халкидий, христианский философ-платоник IV века. Не упоминая источника заимствования, он включил бóльшую часть астрономии Теона в свой «Комментарий к „Тимею“». На протяжении средних веков это был единственный труд, позволявший познакомиться с космологией Платона; в него входил перевод части «Тимея» в сочетании с астрономическими выкладками, которые приписывали самому Халкидию, хотя в действительности они были взяты из трактата Теона Смирнского[59].

Макробий (IV–V века)

Еще один философ также подарил латинскому миру фрагменты из «Тимея». Это Макробий, родившийся около 370 года в городе Сикка в Нумидии (Северная Африка). Его произведения, написанные на латыни и проникнутые духом неоплатонизма, читали на протяжении всех средних веков (известны 200 сохранившихся рукописей). «Комментарий на „Сон Сципиона“» Макробия – глосса к отрывку из книги IV трактата «О государстве» Цицерона с пересказом «сна Сципиона». Сочинение послужило поводом, чтобы в первой книге описать устройство космоса в понимании автора посредством более или менее точного цитирования тезисов античных ученых. В труде, составленном по принципу учебника, приведен ряд астрономических дефиниций. Определение меридиана звучит вполне однозначно:

Меридиан, в сущности, есть окружность, заданная Солнцем, когда оно достигает положения непосредственно над головами людей, отмечая тем самым ровно половину дня. Коль скоро сферичность Земли не оставляет возможности, чтобы все места, населенные людьми, располагались в одной плоскости, то и над людскими головами оказывается не одна и та же область неба; поэтому не может быть единого меридиана для всех: каждый народ определяет над головой собственный меридиан[60].

Сферичность Земли подтверждена наблюдениями – например, за затмениями Луны. Макробию известны «исключительно надежные и неоспоримые» измерения земной окружности, оценивающие ее в 250 000 стадиев[61]. Чтобы вывести диаметр Земли, автор велит читателю воспользоваться методом, описанным ранее и позволяющим высчитать диаметр, разделив окружность «на три с добавлением одной седьмой части, это правило, – пишет он, – я приводил выше касательно диаметра и окружности»[62]. Такой нарочито школьный прием характерен для книги I, содержащей в дошедших до нас средневековых рукописях многочисленные иллюстрации.

Ил. 2. Пять климатических зон в представлении Макробия

Ил. 3. Другое отображение пяти климатических зон

На некоторых из них земной шар поделен на пять зон, что соответствует античной концепции, которая, по разным источникам, восходит к Пармениду (VI–V века до н. э.), либо к Кратету Малльскому (II век до н. э.)[63]. Две из них – так называемые зоны льда (на полюсах), две – умеренные, а разделяет их пространство, именуемое зоной зноя, в центре. Пьер Дюэм приводит фрагменты теории пяти зон, изложенной в книге II «Комментария»[64]. Между двумя полярными сегментами и зоной зноя находятся еще две области – «атмосфера каждой из них смягчена соседством с двумя контрастными климатами». Всего же есть четыре обитаемых «пятна», то есть еще три зоны с таким же климатом, как в нашей, населенной «римлянами, греками и всевозможными варварскими народами», ведь, по мнению Макробия, океан, опоясывающий Землю, проходя через полюса, разделяет каждую из обитаемых зон надвое. А значит, есть не просто «еще один род человеческий, отличный от нашего, но множество таковых, существующих отдельно друг от друга»[65].

Эта модель – не такая, как у Птолемея, предполагавшего на глобусе всего один «остров», – логически вытекает из греческой астрономии и географии, ибо в ее основе лежит симметрия шара и принцип эквивалентности климата (кстати, на греческом «климат» означает «наклон солнечных лучей»). В первых печатных трудах, появившихся в XV веке, встречается другое отображение пяти климатических зон (ил. 3)[66].

В монастырях сочинение Макробия часто изучалось одновременно с «Комментарием к „Тимею“» Халкидия. К примеру, Герберт Орильякский, просвещенный папа Сильвестр II (ум. 1003), упоминает в своих трудах обе книги. В многочисленных современных научных исследованиях задокументирована реакция на эти два произведения в средневековых школах (см. библиографию).

Марциан Капелла (IV–V века)

«Бракосочетание Филологии и Меркурия» – важное произведение в истории распространения знаний в Средиземноморском регионе в позднеантичный период. Написанная на латыни карфагенянином Марцианом Капеллой, эта аллегорическая энциклопедия в девяти книгах действительно послужила учебником, сверяться с которым продолжали необычно долгое время – практически целое тысячелетие.

В книге VIII автор выводит на сцену аллегорический персонаж, именуемый Астрономия. Ее устами Марциан Капелла сообщает, что подлунный мир, состоящий из четырех стихий, сферичен, а земной шар в центре его неподвижен. В эфире движутся светила, то есть семь планет и сфера звезд, расположенная внутри девятой сферы, беззвездной, скрепляющей мироздание[67].

Затем Марциан Капелла излагает различные концепции космоса, унаследованные от античности: разумеется, концепцию геоцентрического мира Птолемея, но также смешанную систему, придуманную Гераклидом Понтийским (IV век до н. э.), в которой Солнце совершает ежегодный облет вокруг Земли, тогда как Меркурий и Венера движутся иначе. Как пишет Марциан, эти две планеты «обращаются вокруг солнца, а оно, как и другие планеты, по-видимому, вращается вокруг Земли»[68].

Каков был резонанс этого произведения, видно из замечания Коперника одиннадцать веков спустя в книге De revolutionibus orbium cœlestium («О вращениях небесных сфер», 1543) – касательно орбит Венеры и Марса:

Поэтому, я полагаю, никак не следует пренебрегать тем, что написал в энциклопедии Марциан Капелла и что хорошо знали некоторые другие латинские писатели. Они полагают, что Венера и Меркурий обращаются вокруг находящегося в середине Солнца[69].

Таким образом, этот труд на протяжении долгого времени оставался носителем космографических принципов греческого мира, которые Марциан и Макробий дополнили картиной четырех зон, где могут жить люди. То есть существуют две умеренные зоны по обе стороны от зоны зноя: когда в одной зима, в другой – лето; и еще две – по ту сторону Земли, где наступает день, когда у нас ночь.

След, оставленный этим сочинением, дошедшим до нас в 224 рукописях, очевиден. В Риме после 534 года его отредактировал и исправил Секур Мелиор Феликс[70]. Труд цитировался авторами поздней античности – например, Фульгенцием в «Объяснении древних выражений» (Expositio sermonum antiquorum); цитаты есть и у Григория Турского (епископа, жившего в VI веке) – он, видимо, пользовался редакцией без двух первых книг, посвященных языческой мифологии[71]. Между 560 и 580 годами Кассиодор, основатель монастыря Виварий в Калабрии, написал «Наставления в науках божественных и светских», дабы монахи руководствовались ими при чтении. В своей книге он цитирует «Бракосочетание» и утверждает, что изначально труд Марциана назывался «Семь поучений». Название произведения действительно основано на метафоре, возникающей в конце второй книги: Меркурий вручает Филологии семь свадебных подарков: грамматику, диалектику, риторику (которые образуют тривиум), геометрию, арифметику, астрономию, гармонию (из них состоит квадривиум). Тем самым труд придал популярность системе организации знаний на основе семи свободных искусств, восходящей к Порфирию. К середине IX века, при Каролингах, текст Марциана получает широкую известность в интеллектуальных кругах, в особенности под влиянием таких толкователей, как Иоанн Скот Эриугена. Нередко изучали его и схоласты.

От Смирны до Карфагена, в том числе в Африке, мы наблюдаем, как в различных формах распространяется астрономическое учение, созданное в греческом мире. Тогда же, в первых веках новой эры, с приходом христианства, развиваются и другие институты знания. С тремя вышеупомянутыми трудами – с трактатом Теона, объединенным с «Тимеем» Платона в «Комментарии» Халкидия, с «Комментарием на „Сон Сципиона“» Макробия и с «Бракосочетанием» Марциана Капеллы – сверялись монастырские и кафедральные школы. Сочинения, подобные «Естественной истории»[72] Плиния Старшего, также служили в этом процессе связующим звеном. Этот текст, написанный на латыни в I веке н. э., представляет собой популяризированное – и, в общем-то, приблизительное – изложение имеющихся знаний. Относительно формы Земли он утверждает следующее: «…первое, в чем сходятся мнения, – это ее [Земли] форма. Мы с определенностью говорим об округлости Земли, полагая, что она шар, заключенный между полюсами»[73].

Впоследствии религиозные школы распространили образ мира, сосредоточенного вокруг неподвижной, сферичной Земли, с точки зрения астрономии не вызывающей никаких принципиальных вопросов, кроме одного, связанного с предположением, о котором говорили Макробий и Марциан Капелла: возможно, на Земле существует не один, а четыре обитаемых острова. Видимо, со времен Плиния эта идея вызывает сопротивление или, по крайней мере, как он сам пишет, по этому вопросу «расходятся и люди ученые, и необразованные»: «Существует мнение, что расселенные по всей поверхности Земли народы находятся по отношению друг к другу кверху ногами и что по всей окружности Земли для людей небесный полюс один и тот же»[74]. Эта картина, едва ли понятная простому человеку, по-новому проявилась в раннехристианских текстах. Их авторы заговорили об Откровении, которое, видимо, не снизошло на три народа Земли.

II. Христианские церкви и сферичность Земли

Обращаясь к отцам Церкви, мы открываем для себя ключевое звено, если не сказать – гордиев узел контроверсы, о которой шла речь в начале нашей книги. За первые века новой эры отцы создали основные произведения ранней христианской литературы; эта литература определила толкование Библии, в том числе религиозных стихов космологического содержания, представляющих интерес для нашего исследования.

Лактанций

Сторонники идеи, будто в отходе от представления о сферичности виновато христианство, часто подкрепляют ее цитатой из Лактанция, ритора III–IV веков (ум. 325). В этом тексте действительно решительно оспаривается существование антиподов и, следовательно, шарообразность Земли. С конца XVIII века этот отрывок из «Божественных установлений» часто приводят в качестве примера, символизирующего учение Церкви. В книге III, озаглавленной «О ложной мудрости философов», Лактанций защищает тех, кто «хранит тайну»[75], в отличие от тех, кто считает, что «природу вещей можно открыть с помощью разума»[76]: философов вообще и Платона в частности. Около 305 года н. э. он пишет так:

А что сказать о тех, кто полагает, будто существуют противоположные нам антиподы? Неужели они говорят не вздор? Есть ли какой-нибудь такой же глупец, который бы стал думать, что существуют люди, чьи ступни были бы выше головы? Или что где-то висит то, что у нас, наоборот, лежит? Что травы и деревья растут, обратившись вниз? Что там дожди, снег, град идут снизу вверх? И кто удивится, что среди чудес света называют висячие сады, после того как философы сделали висячими и поля, и моря, и города, и горы?[77]

Несомненно, идея антиподов ему чужда. Возможно, это ответ Лукрецию (ум. 55 до н. э.), который в книге «О природе вещей» (De natura rerum) пишет: «Как отраженья, что мы на поверхности вод наблюдаем: / Будто бы вниз головой и животные также под нами / Бродят»[78]. Но Лактанций не философ и не ученый, его статус не позволяет учить космологии. На самом деле, отрицая возможность существования антиподов – при совершенно нелепой даже для того времени аргументации, – внутри западной Церкви он остается одиночкой. Лактанций обратился в христианство в период правления Диоклетиана; увековечением своего имени он обязан «Сумме теологии» своего времени – «Установлениям», написанным на латыни при дворе Константина. Августин и Иероним видят в нем авторитетную фигуру в области религии, но не науки, а папа Геласий в декреталии, датируемой VI веком, называет тексты Лактанция апокрифами, которые Церковь не приняла. К отцам Церкви его приравняли довольно поздно – в 1770 году. В эпоху Возрождения его труды были в числе издаваемых особенно часто, а за изящество стиля Пико делла Мирандола прозвал его «христианским Цицероном», что, впрочем, делает его ученым в глазах читателей не более, чем Гомера. Мы увидим, что вслед за Вольтером другие авторы XVIII и XIX веков сделали из сочинений Лактанция символ патристической литературы. К ним также присовокупили труды других отцов Церкви, считавшихся проповедниками идеи плоской Земли. Поговорим о них подробнее.

Сторонники сферичности

Одним из первых отцов Церкви, которого считают основоположником библейской экзегезы, был грек Ориген (ум. 253). Покинув родную Александрию, он основал в палестинской Кесарии школу (и библиотеку), где преподавал философию, астрономию и теологию. Скорее всего, он в совершенстве освоил александрийские учения в области астрономии. В трактате «О началах» (De principiis) этот автор комментирует утверждение Климента I Римского (занимавшего папский престол с 89 по 97 год) о существовании «антихтонов» (или антиподов), которые живут на другой стороне Земли, и при этом добраться до них не представляется возможным, поскольку считается, что океан непреодолим[79]. Ориген разделяет предположение о существовании антиподов и, таким образом, признает сферичность без каких-либо оговорок. И хотя сохранилось лишь несколько фрагментов его комментария на Книгу Бытия, мы знаем, что этот автор показывает «полную осведомленность об учениях астрономов своего времени»[80].

В следующем веке особо почитались еще два святых отца, оба были уроженцами Каппадокии: Василий Кесарийский (ум. 379) и Григорий Нисский (ум. ок. 395). В своем «Шестодневе» (комментарии на шесть дней Творения) Василий объединяет аристотелевскую физику и комментарии на Книгу Бытия, дабы объяснить, почему Земля неподвижна и расположена в центре мироздания. При знакомстве с его «Гомилиями» (или «Беседами») на Книгу Бытия обнаруживается глубокое знание аристотелевского трактата «О небе». Если автор не заявляет прямо о сферичности Земли, то он никоим образом не указывает и на то, что она плоская (об этом, впрочем, не говорится и в Библии): концепция плоской Земли попросту не встречалась в научных источниках, которыми он пользовался. Зато подробно излагалась аристотелевская теория тяжелых тел и идея равноудаленности по отношению к круговой периферии (небо есть «свод», и это не подлежит обсуждению)[81] – и то и другое подразумевает земную сферичность. Так же, как впоследствии мы увидим это у Августина, философское знание здесь изложено ясно и в то же время трактуется как необязательное, а если что-то и осуждается, так это избыточное любопытство, проявляемое учеными, но не содержание теорий:

А в центре земля оказалась не случайно и не сама собою, но именно таково естественное и необходимое для нее положение. Поскольку, как они [некоторые натурфилософы] утверждают, небесное тело занимает крайнее положение где-то на самом верху, то любое тяжелое тело будет при падении сверху стремиться из любой точки к середине. А куда стремятся части, туда, разумеется, соберется и целое. Если же камни, бревна и все землистое стремится вниз, то это положение будет свойственным и подходящим и для самой земли; если же что-то легкое удаляется от середины, то оно, конечно, будет двигаться вверх. Таким образом, наиболее тяжелым телам свойственно двигаться вниз, а низ, как показало рассуждение, – это середина. Так что не удивляйся, что вовсе не падает земля, занимая естественное для нее положение посреди [Вселенной]: необходимо, чтобы она [скорее] оставалась неподвижной, чем смещалась с собственного места, совершая противное своей природе движение[82].

Благодаря Иоанну Скоту Эриугене (ум. ок. 870) известно, что брат Василия – святой отец Григорий – проповедовал ту же космографию, что и Платон[83].

Что ни говори, отцы Церкви неплохо разбирались в языческих теориях; Станислас Жие, современный переводчик Василия Кесарийского, полагает также, что «если Василий и пользовался учебниками, это не означало, что он не был непосредственно знаком с оригиналами произведений, которые в них пересказываются»[84]. Его «Шестоднев», многими прочитанный, а в эпоху Возрождения переведенный на народное наречие, отражал, таким образом, совместимость астрономии и физики греческого язычества с христианской космологией. Показательно, что медиевист Бернар Рибемон, который исследует это произведение, принимая за «отправную точку» средневековье и рассматривая дальнейшую судьбу текста, замечает: «Комментарии к шести дням Творения, […], особенно сочинения Василия и Амвросия, сопоставимы с libri de natura rerum[85], что приближает их к энциклопедии»[86].

По другую сторону Средиземного моря такой же подход – у Амвросия (ум. 397), епископа Медиоланского (современный Милан). В «Шестодневе» – ссылаясь на теорию четырех стихий – он не соглашается с тем, что Земля может держаться на воде: ведь она тяжелее. Подразумевается, что нельзя довольствоваться буквальной трактовкой стиха: «Ибо Он основал ее на морях и на реках утвердил ее»[87]. Амвросий предлагает руководствоваться тем, о чем Иов говорит в другом стихе: «Он распростер север над пустотою, повесил землю ни на чем»[88]. С другой стороны, Земля – центр мироздания, но, когда в Писании утверждается: «Я утвержу столпы ее»[89], не следует полагать, пишет епископ, будто «Земля и впрямь покоилась на столпах: ее поддерживала сила, подкрепляющая и несущая земную субстанцию»[90]. То есть Амвросий предлагает экзегезу, которая не трактует библейские метафоры буквально[91].

В Африке Аврелий Августин, епископ Гиппонский (ум. 430), сыграл важную роль в организации системы христианского образования, включающего семь свободных искусств, которая затем, с VI века, распространилась среди кафедральных школ. В труде «О граде Божием» он пишет об антиподах – этот отрывок часто цитируется:

Тому же, что рассказывают, будто существуют антиподы, т. е. будто на противоположной стороне земли, где солнце восходит в ту пору, когда у нас заходит, люди ходят в противоположном нашим ногам направлении, нет никакого основания верить. Утверждающие это не ссылаются на какие-нибудь исторические сведения, а высказывают как предположение[92].

Утверждение, что на противоположной стороне Земли не может быть людей, не имеет ничего общего со взглядами на космографию. Августин не согласен, что эта зона может быть обитаемой, но не оспаривает ее существование:

Земля [якобы] держится среди свода небесного и что мир имеет в ней в одно и то же время и самое низшее, и срединное место. Из этого они заключают, что и другая сторона земли, которая находится внизу, не может не служить местом человеческого обитания. Они не принимают во внимание, что, хотя бы и возможно было допустить или даже как-либо доказать, что фигура мира шарообразна и кругла, из этого еще не следует, что та часть земли свободна от воды; да если даже была бы и свободна, из этого отнюдь не следует, что там живут люди[93].

Земля, безусловно, сферична, и по ту сторону земного шара, быть может, есть суша, но епископ Гиппонский отвергает мысль, что люди могут жить, не познав Откровение. Иначе пришлось бы допустить, что «люди могли, переплыв безмерные пространства океана, перейти из этой части земли в ту»[94]. Но даже в этом случае им довелось бы «положить и там начало роду человеческому от того же одного первого человека». Таким образом, Августин вовсе не отвергает идею сферичности и в другом месте, говоря о божественной силе, учит, что ею созданы «округленность [Земли] и округленность Солнца»[95]. Здесь он рассматривает христианскую теологию и постулат о том, что Иисус явился спасти всех потомков Адама. Заметим, что этот момент ничуть не смущает Оригена, который считает, что антиподы «управляются одним и тем же Промыслом – Высочайшего Бога»[96].

Добавим, наконец, что, рассматривая научные интересы святых отцов, следует учитывать их позицию в целом. Так, у Августина в трактате «Христианская наука» она вполне ясна: здание веры не должно строиться на руинах разума или науки, но и они не могут быть предоставлены самим себе. Как напоминают Поль Агаэсс и Эме Солиньяк, авторы переводов в издании «О Книге Бытия буквально»: «Августину действительно было важно не обесценить доступ к христианской вере для ученых, ее не исповедующих, выдавая за достоверные сведения трактовки, противоречащие науке»[97]. Нередко он в подробностях описывает предмет астрономического изучения – пусть даже ради того, чтобы показать его тщету, и дело не в том, что выводы ученых могут быть неверны (Августин порой не скрывает восхищения полученными результатами): просто он полагает, что христианину не всегда нужно о них знать. Именно «гордыня» пытливого ученого мужа не по нраву проповеднику христианства, тогда как отдельные знания все равно заставляют задуматься просвещенного Августина:

Гордые не находят [Господа], хотя бы даже в ученой любознательности своей сочли они звезды и песчинки, измерили звездные просторы и исследовали пути светил. […] Они и предсказали за много лет вперед солнечные и лунные затмения, их день, их час и каковы они будут. […] Все происходит так, как они предсказали. Они записали законы, ими открытые; их и сегодня знают. […] Все и произойдет так, как предсказано[98].

Церковь Антиохии

Лактанций – единственный из отцов Церкви латинского Запада, кто не признал идею сферичности. Между тем представители Восточной церкви, в отличие от Оригена, Василия или Амвросия, превознося Писание, были неблагосклонны к астрономам.

Иоанн Златоуст (ум. 407), епископ Антиохийский, впоследствии архиепископ Константинопольский, был автором множества литургических произведений. Среди сотен сохранившихся гомилий, проповедей и рассуждений, благодаря Вольтеру, в истории осталась и четырнадцатая гомилия на Послание святого Павла к Евреям. В ней говорится о месте Иисуса Христа «одесную престола величия на небесах»[99], и речь здесь отнюдь не об астрономии. Однако в тексте встречается следующее восклицание Иоанна: «Где те, которые говорят, что небо движется? Где те, которые утверждают, что оно шаровидно?»[100] Ясно, что он подвергает сомнению существование концентрических кругов, несущих светила и вращающихся вокруг земной сферы, желая видеть другую картину мира – «скинию» и Иисуса Христа на месте пастыря. Это связано с буквалистским прочтением книги Исход (40:1–20) и Послания к Евреям, в котором описана еврейская скиния – сооружение, нижняя часть которого символизирует Землю, – об этом мы еще подробнее поговорим.

Такое прочтение поддержали и другие представители антиохийской Церкви: ее основатель Диодор Тарсийский (ум. 390), Феодор Мопсуестийский (ум. 428), который, как и Иоанн Златоуст, был его учеником, Севериан Гавальский (ум. 408), Феодорит Критский (ум. 457) и Прокопий Газский (ум. 528). Последний, к примеру, утверждает, комментируя Книгу Бытия, что «нет никакой противолежащей земли, где жили бы люди», а его довод аналогичен тому, который привел Августин: «Там тоже присутствовал бы Христос»[101]. Кроме того, Феодорит – сторонник представления о Земле, поддерживаемой водами, которое буквально повторяет стихи псалмов, в том числе отрывок, где упоминается, что Господь «утвердил землю на водах»[102]. Наконец, часто цитируется опровержение сферичности в сочинении «Ответы православным», которое ошибочно приписывают Иустину Мученику (Философу): на самом деле это был другой Иустин, также принадлежавший к антиохийской Церкви. При этом отцом Церкви Рим назвал лишь Иоанна Златоуста.

Положения, которые, в отличие от двух отцов-греков, проповедовала антиохийская Церковь, были не в пользу сферичности Земли, но на Западе широкого распространения они не получили: с одной стороны, они были изложены на греческом, с другой же – вышло так, что теологические позиции их авторов, находившихся под влиянием несторианства, подверглись осуждению на Эфесском (431) и Константинопольском (553) соборах. До средневековья дошел единственный отголосок: комментарий на Послание к Евреям архиепископа Болгарского Феофилакта (1088/89–1126), испытавшего антиохийское влияние, вторит текстам Иоанна Златоуста, опровергая идею сферичности и утверждая, что Земля имеет «форму занавеса»[103]. Своей нынешней известностью антиохийские тезисы отчасти обязаны христианскому философу Иоанну Филопону (ум. 580), преподававшему в Александрии в VI веке: он опровергает их в трактате, призванном примирить христианскую религию и классическую философию («О сотворении мира», см. далее). Но труды Филопона также не дошли до латинского средневековья: в 680 году христианские иерархи предали его анафеме за монофизитство[104].

Еще один труд, весьма часто приводимый в подтверждение христианских учений, отвергавших идею сферичности, принадлежит Козьме Индикоплову, христианину – также несторианину[105], – который под конец жизни, возможно, не был даже монахом (основным его делом была торговля). На него повлияли воззрения Феодора Мопсуестийского. Прежде чем говорить о нем дальше, отметим, что первый латинский перевод Козьмы датируется 1707 годом (см. далее). Труд озаглавлен «Христианская топография»: это суровая диатриба, разоблачающая системы, придуманные язычниками и «притворными христианами», защищающими космографические тезисы греческих ученых:

Некоторые, притворяясь христианами, не следуют заветам Святого Писания, коего гнушаются с презрением, подобно чуждым нам философам, и приписывают Небесам форму шара, ибо в заблуждение их вводят затмения Солнца и Луны[106].

Затмения не принимаются во внимание, даже не рассматриваются, ведь они служат для доказательства сферичности Земли, связанной со сферичностью Небес. Единственной картиной Вселенной, которую можно примирить с Писанием, остается для Козьмы рассказ Моисея, спустившегося с горы Синай, где ему открылся ковчег Завета. В описанной скинии автор видит «повторение мироздания», включающего два уровня: нижнее пространство, где живем мы, и верхнее – Рай. Он разделен надвое пеленой (небом). Скиния прямоугольная: южная и северная стороны, где небо выгибается подобно своду, длиннее, чем восточная и западная. Разумеется, автор отвергает принцип организации мира в виде концентрических сфер, как и иерархию стихий, к ним относящихся. Для него также не может быть и речи о существовании антиподов, которое допускали философы, все это – пустые россказни:

Если бы появилось желание глубже изучить вопрос антиподов, то легко обнаружилось бы, что люди, которые о них рассказывают, кормят других баснями. Предположим, что ноги одного человека перевернуты относительно ног другого и при этом обоих держат на земле, в воде, в воздухе, в огне или в любой другой субстанции: как оба этих человека смогут стоять?[107]

Итак, Земля в представлении Козьмы плоская, как основание скинии, и парит в пространстве волей Господа. Кажется, что Солнце садится на Западе, но оно вовсе не огибает Землю. Оно заходит за высокую гору на Севере, и тогда наступает ночь.

Вопреки утверждениям, которые по сей день встречаются даже у самых серьезных авторов, это произведение не имеет ничего общего с официальной доктриной Церкви, тем более что самого Козьму осудили за несторианство, а его текст в средние века не был известен на Западе. В трактовке Писания, отличающей антиохийскую Церковь, – которая сама по себе составляет лишь малую часть Восточной церкви, – ее представители далеки от единства. Иоанн Филопон в трактате «О сотворении мира» показывает, как борется с буквализмом Феодора Мопсуестийского в отношении библейского текста его современник Василий Кесарийский. Типично аристотелевское доказательство служит ему для подтверждения, что еще Моисей мыслил Землю в виде шара, как и Исайя (который сравнивает ее с кругом) или Иов (у которого она висит в пустоте)[108]. Филопон даже утверждает, что Моисей стал вдохновителем Птолемея и Гиппарха. «Придумавшим неуместные россказни» супротив идеи сферичности неба и мира он предлагает перечитать Василия Кесарийского, Григория Нисского, Григория Назианзина, Афанасия Александрийского (все четверо – отцы Церкви) и «многих дидаскалов Церкви» – ибо немало светочей христианства учили обратному[109].

Восточная церковь, как мы уже сказали, не сводится к несторианскому течению. Два епископа, будучи астрономами и географами, сыграли заметную роль в передаче и обогащении знаний греков: Север Себохт (ум. 667), епископ Халкиды в Сирии, и Иаков (ум. 708), епископ Эдессы, города на юго-востоке современной Турции, – оба писали на сирийском языке. Они донесли до нас значительные пласты «Географического руководства» Птолемея и, конечно, тезис о сферичности Земли. Оливье Дефо, изучивший их тексты, отмечает, что в птолемеевых «Подручных таблицах» и «Альмагесте» Север почерпнул немало сведений для своего «Трактата о знаках зодиака», в котором приводит результаты измерений земной окружности, полученные Эратосфеном, а Иаков Эдесский упоминает в своем «Шестодневе» размеры ойкумены, почерпнутые у Птолемея, и использует имена и координаты многих мест в соответствии с описаниями греческого географа[110].

III. От поздней античности к средневековью: достижения арабской науки

С VIII века новый интеллектуальный подъем начинается в восточной части Средиземноморья. Развитие географии, астрономии и космографии в арабском средневековом мире представляет интерес для нашего исследования по ряду причин: благодаря ему можно проследить греческое и древнесирийское наследие, к которому обращались арабские ученые, и новые идеи, предложенные этой цивилизацией в VIII–XIV веках. Наконец, это богатый источник знаний, которые затем подхватит латинский мир благодаря переводам с арабского на латынь, сделанным в XII–XIII веках.

Два первых столетия эпохи Аббасидов, от основания Багдада в 762 году до конца X века, отмечены деятельностью переводчиков. Тенденция наметилась в царствование аль-Мансура (754–775), но с ней также связано имя халифа аль-Мамуна (813–833). Знаменитый Дом мудрости часто предстает символом эпохи, хотя функцию централизованной «национальной библиотеки» рукописей он выполнял задолго до правления аль-Мамуна, о чем сообщает специалист по этой теме Димитрий Гутас. Переводы выполнялись и до мусульманской эры – с греческого на сирийский: толчок этой работе дал в начале VI века Сергий Решайнский. Верно и то, что значительный размах переводческая деятельность – с греческого или сирийского на арабский – обрела в IX и не теряла популярности до XI века, привлекая всю элиту аббасидского общества (халифов, высшую знать, но также чиновников, полководцев, купцов, ростовщиков, преподавателей и ученых)[111].

Переводилось множество произведений классической науки, арабский мир видел себя хранителем этого наследия. «Физику» Аристотеля перевел христианин Хунайн ибн Исхак (ум. 910), причем единственная дошедшая до нас рукопись содержит многочисленные комментарии философов поздней античности (Александра Афродисийского, Иоанна Филопона) и первых арабских авторов. Произведения Платона на арабский переводили реже, и эти рукописи до нас не дошли, но благодаря арабским биографам мы знаем, что «Тимей» был переведен, а суждения Платона часто приводятся в более поздних комментариях. Натурфилософы в различных частях империи переняли, сопроводив комментариями и критикой, корпус так называемой арабо-мусульманской науки – эти труды написаны преимущественно на арабском языке в мире, где преобладала мусульманская религия. Тем не менее их авторы представляют разные религии и языки. Вспомним аль-Фараби в IX–X веках и Ибн Сину (Авиценну) в X–XI веках – двух мусульманских ученых, владевших и арабским, и персидским языками; лекаря Абу-ль-Бараката аль-Багдади и жившего в Египте уроженца Кордовы философа Маймонида, владевших арабским и древнееврейским языками; или философа-мусульманина Ибн Рушда (Аверроэса), жившего в Андалусии в XII веке. Эти мыслители единодушно приняли концепцию сферической и неподвижной Земли как центра мироздания, вокруг которого вращаются сферы, несущие Луну, Солнце и другие планеты. Они также переняли идею иерархии стихий, отражающей вертикальное мироустройство.

«Трактат о небе» Авиценны (ум. 1037), составляющий вторую часть знаменитой «Книги исцеления», содержит тезисы, дискуссия вокруг которых шла со времен античности до XI века. Врач-философ защищает аристотелевские доводы, изложенные выше. В третьей главе описаны различные небесные тела и их движение, затем Земля и образующие ее стихии. Авиценна пытается объяснить, почему часть земель «являет собой рельеф, делающий местность неровной», иначе говоря – выступающий. Объяснение, как и у Аристотеля, связывается с засушливостью, поскольку влажная почва «сохраняла бы естественную шарообразную форму». В доказательство Авиценна приводит наблюдения мореплавателей:

Не будь поверхность вод сферической, корабли, если смотреть на них издалека, были бы видны полностью, хоть и казались бы меньше, но нельзя было бы видеть сначала одну часть, не видя другой. Однако все происходит иначе. Сначала появляется штурвальный мостик, а потом уже весь корабль[112].

Он также предлагает еще одно доказательство сферичности, в большей степени геометрическое. Оно похоже на доводы, которые можно прочесть у Теона Смирнского:

Будь поверхность вод плоской, их срединная часть была бы ближе к центру [Земли], к которому она естественным образом стремится, чем две крайние части. Эти противоположные части, как мы и сказали, клонились бы к центру, дабы его достичь, или же чтобы оказаться по отношению к нему в одинаковом положении, описанном выше. […] Значит, расстояние между поверхностью и центром одно и то же и [эта поверхность] сферична[113].

Авиценна ищет глубинную причину неподвижности Земли: ее могут сдерживать воздух или окружающие светила. Место Земли – естественный центр мира, потому что в нем делаются неподвижными все весомые тела[114].

Авиценна не формулирует новые космографические гипотезы: нам он интересен как проводник, ведь для латинского Запада «Книга исцеления» сыграла важную роль. Ее вторая часть была частично переведена в Толедо – не ранее второй половины XII века. В этот перевод был включен и «Трактат о небе и мире», вдохновленный Аристотелем, но не принадлежавший Авиценне (это была компиляция из комментариев Фемистия к аристотелевскому тексту). Подлинный «Трактат о небе» перевели только во второй половине XIII века[115]. Наследие врача-философа – с его неоплатоническими мотивами, привлекавшими христиан, – впоследствии обрело широкое признание в европейских университетах, а иногда даже использовалось для трактовки и понимания текстов Аристотеля, знакомство с которыми происходило в то же время.

После перевода «Географии» (jughrāfiyā) Птолемея заявляет о себе еще одна смежная с натурфилософией наука. Как и в Александрии во II веке, с этой дисциплиной имеют дело математики и астрономы. Начиная с IX века она развивается под именованием s.ūrat al-’ard. (образ Земли) – в дополнение к латинскому термину imago mundi (образ Мира). В силу административных задач развивается картография – и возвращается к делению ойкумены на пять климатических зон, которое существовало у греков и приписывалось арабами Птолемею. Затем складывается направление географии, которое принято называть masālik wa al- mamālik, – оно описывает «маршруты и государства»: это произошло, в частности, стараниями таких ученых, как аль-Якуби или аль-Мукаддаси[116]. Наконец, когда интеллектуальный центр перемещается на Запад, зарождается общая география обитаемого мира, самый известный представитель которой, безусловно, сицилиец аль-Идриси (ум. 1165). Религиозные нужды (например, определение киблы, то есть направления на Мекку, или точного времени для молитв) обусловили разнообразное совершенствование астрономических наблюдений. Навигационной науке принесло пользу улучшение конструкции астролябий, изобретателями которых часто называют арабов, хотя в действительности ими были греки.

В IX веке, в правление халифа аль-Мамуна, арабские ученые стали измерять длину градуса земного меридиана методом, несколько отличающимся от того, которым пользовался Эратосфен. Арабский биограф более позднего времени Ибн Халликан описывает экспедицию, отправившуюся в пустыню Сингар и на равнину Куфа, выбранные за плоский рельеф:

Остановились они, выбрав место в пустыне, и с помощью инструментов измерили высоту северного полюса. Воткнули они там шест, привязали к нему длинную веревку и пошли на север по ровной земле, стараясь, насколько могли, не отклоняться ни вправо, ни влево. Когда веревка кончилась, они поставили другой шест, привязали к нему новую длинную веревку и продолжили путь на север. Делали они так до тех пор, пока не пришли в точку, где измерили высоту того же полюса и обнаружили, что по сравнению с первым измерением она увеличилась на один градус. Тогда они измерили пройденный путь, определив его по длине веревки, и получили в сумме 66 миль и еще 2/3[117].

Метод, состоящий в измерении длины участка меридиана, соответствующего градусу широты, как отмечает Э. С. Кеннеди[118], представляется менее удобным, чем у греков (взять уже известное расстояние по меридиану, а затем определить разницу в широте между двумя конечными точками). Трактовка результата в последующие столетия зависит от значения, присвоенного mīl (арабской миле), – мы еще увидим, насколько важным окажется этот вопрос перед путешествием Колумба. Та же величина – 66 и 2/3 mīl – встречается в «Книге предупреждения и пересмотра» энциклопедиста аль-Масуди (ум. 956), жившего в Багдаде и Фустате. Он приравнивает этот результат к полученному Птолемеем, и, если «умножить это число на 360 градусов, насчитываемых в круге, получается 24 000 mīl» – столько составляет окружность Земли, что при 1 арабской миле равной 1,9735 современного километра, удлиняет ее почти на одну пятую[119]. В других источниках приводится значение окружности, равное 56 и 2/3 mīl (что гораздо ближе к реальности), именно его приняло большинство арабских ученых.

Арабские биографы сообщают, что аль-Бируни (ум. 1048), знаменитый ученый-энциклопедист и современник Авиценны, также провел измерения отрезка меридиана, когда ему было всего 17 лет; он учился тогда у абу Насра (известного как ибн Ирак), другого математика, чьи труды по сферической тригонометрии кардинально изменили астрономические вычисления. Аль-Бируни в своих работах также использует значение 56 и 2/3 mīl в качестве длины одного градуса меридиана. Живший в царствование аль-Мамуна астроном аль-Фергани (латинизированное имя Альфраганус, ум. ок. 860) приводит тот же результат, предваренный кратким описанием метода, в составленном им конспекте «Альмагеста» – учебнике по космографии «Книга о небесных движениях и свод наук о звездах». В нем даны примеры различных календарей, обоснована сферичность небес и Земли, показаны два вида движения небесной сферы, есть описания обитаемой части Земли, разновидностей ее климата, ее окружности, координаты движения блуждающих звезд, модель эпициклов, эксцентров, прецессионного движения неподвижных звезд, приведены сведения о расстоянии от всех светил до Земли и их размеры, прослеживается движение Луны и Солнца[120].

В третьей главе аль-Фергани так аргументирует форму Земли:

Ученые сошлись на том, что Земля в совокупности своих частей, как суши, так и морей, имеет форму сферы, и доказательство тому – Солнце, Луна и другие светила, которые никогда не восходят и не заходят одновременно для всех жителей Земли. Восходы наблюдают сначала в восточных областях Земли и только потом – в западных, как и закаты происходят сначала в восточных [областях], а затем – в [областях] западных[121].

Труды аль-Фергани интересуют нас потому, что их хождение на Западе началось задолго до появления комментариев к Птолемею, сделанных Региомонтаном (ум. 1476), и было шире, чем у других арабских астрономов, благодаря простоте и ясности изложения. Книгу перевел на латынь Иоанн Севильский, озаглавив «Компендиум науки о звездах», а позднее, в XII веке, перевод выполнил Герард Кремонский. Здесь мы используем двуязычное латино-арабское издание, выпущенное востоковедом, профессором Лейденского университета Якобусом Голиусом в XVII веке. Приведенная в нем оценка протяженности одного градуса меридиана будет часто использоваться перед отплытием Колумба.

Вслед за халифатом арабская наука распространила свое влияние на все Средиземноморье. В книге «Развлечение истомленного в странствии по областям» географ аль-Идриси описывает поручение, которое дал ему монарх Сицилийского королевства Рожер II, желавший знать, как пролегают границы его владений и пересекающие их сухопутные и морские пути, в каких климатических зонах они расположены, какие моря, каналы и реки дают им свои воды. Этот труд, иногда встречающийся под заглавием «Книга Рожера», был переведен и издан в конце XIX века в двух томах – «География» I и II. Собирая необходимые сведения, Рожер повелел образованным путешественникам изучить всю литературу по астрономии и географии, находившуюся в его распоряжении, и провести изыскания по всему миру, а затем опрашивал их поодиночке, чтобы сравнить сказанное. Искания длились 15 лет, после чего Рожер распорядился «с компасом» начертить карту, фиксирующую координаты примечательных мест, пользуясь данными, «полное сравнение коих подтвердило их исключительную точность»[122]. Идриси рассказывает, как ему было поручено свести все эти данные воедино. Чтобы их изложить, ему придется «начать свой рассказ с фигуры, которую являет собой Земля» – ее описание «Птолемеем названо географией»:

Мы говорим так: из речей философов, знаменитых ученых и пытливых наблюдателей в области наук о небесных телах следует, что Земля округла, как сферическое кольцо, и на ней покоится вода, которую та сполна и естественным образом держит на себе, ничего не отдавая[123].

Автор уточняет, что «все население земного шара живет в северной части», и приводит два значения его окружности: 11 000 и 12 000 фарсахов – учитывая, что эта древнеперсидская мера длины соответствует приблизительно 6 современным километрам (столько за час проходит солдат) или 3 mīl, результат намного превышает действительность[124].

Таким образом, арабские натурфилософы, астрономы и географы привнесли в средневековый мир относительно однородную с философской точки зрения космографию, расширив ее за счет весьма важных дополнений в области астрономии и географии. Сферическая форма Земли не вызывает сомнения, но длина ее окружности остается предметом споров и колеблется в диапазоне от 40 000 до 70 000 километров. Романские народы с жадностью бросились поглощать научные знания, однако это не вызвало «столкновения культур», которое было бы ожидаемо, если бы Церковь после шести веков несторианской «плоскостной» концепции внезапно обнаружила свое заблуждение, познакомившись с арабскими, а через них – с греческими источниками. Ученые контроверзы, берущие начало в XIII веке, касаются сущностных метафизических вопросов: вечен ли мир, что есть Божественное провидение, уникальна ли мыслящая душа, но нет никаких свидетельств того, что хоть кто-то дискутировал о сферичности Земли.

Последняя часть этой главы заставила нас совершить экскурс вдоль Средиземного моря через различные цивилизации, окружавшие его со времен античности до раннего средневековья. Означает ли это, что нигде больше эти знания не получили развития? Разумеется, нет, но изучение других географических зон не отвечало бы цели этой работы и вышло бы за ее рамки. Исключение следует сделать только для Индии, связи которой с арабским миром нельзя не учитывать. «Махассидханта», труд, написанный к концу VII века (на арабском эта книга называется «Зидж аль-Синдхинд»), немало повлиял на арабских математиков и, в частности, содержал расчеты величины ardha-jyā, позднее ставшей синусом: все стало гораздо проще, чем у греков, прибегавших к помощи тетивы. Как отмечает Режис Морелон, аль-Бируни в своем «Каноне Масуда» упоминает индийский опус «Ариабхатия», написанный в 499 году астрономом Ариабхатой (на арабском название звучало как «Аль-Арьябхар»). Этот ученый убежден, что Земля круглая, и, более того, выдвигает гипотезу, что она может вращаться вокруг своей оси, чем объясняется движение остальных светил. Аль-Бируни утверждает, что эта гипотеза никак не влияет на схемы небесного движения, поскольку как при подвижных, так и при неподвижных ориентирах результаты не меняются. Он даже заявляет, что падение тела на землю будет казаться вертикальным, потому что само тело участвует в этом вращении. Но далее астроном рассчитывает скорость точки земной поверхности при подобном гипотетическом вращении. Констатируя, что результат слишком велик (в нашей системе единиц – около 1700 километров в час на экваторе), он приходит к выводу, что такая скорость заметно изменила бы скорости земных тел, а этого «не наблюдается»[125]. Арабские мыслители отрицают движение Земли, пользуясь иными аргументами, нежели обвинители Галилея в Европе XVII века, но опираются на ту же аристотелевско-птолемеевскую концепцию Вселенной с иерархией концентрических сфер, где звезды поддерживают единообразное кольцевое движение и все вместе вращаются вокруг неподвижной Земли.

Этот краткий обзор не позволяет охватить все тексты, но выделяет опорные точки. В период позднего средневековья наследие Аристотеля действительно приходит на Запад по большей части через арабские переводы. Вклад арабской астрономии, как и сочинения некоторых арабских натурфилософов, сопровождает, если не сказать – предшествует (как труды Авиценны) открытию аристотелевского корпуса (или возвращению к нему). Его обретение в XII–XIII веках, а также комментарии и трактаты, созданные арабской наукой, значительно преображают знание по сравнению с ранним средневековьем, культура которого, как мы увидим, построена на крупицах, сохраненных Исидором Севильским, Боэцием и еще несколькими авторами, – но это не означает, что идея сферичности была утрачена. Напротив, очевидно, что теории Козьмы Индикоплова, как и упомянутых нами несторианцев, не проповедовались средневековыми мыслителями. На это в заключение первой части хотелось бы обратить особое внимание: Козьма не относится к отцам Церкви, его труды не были переведены на латынь (то есть их не могли читать в средние века), они не были одобрены и тем более не популяризировались властями – как религиозными, так и политическими. Его сочинения не отразились на средневековом знании. Умберто Эко отмечает, что Козьму стали считать «авторитетом так называемых темных веков» только «после издания […] на английском языке в 1897 году»[126]. Представлять его тексты жемчужиной западной мысли – не просто оценочная ошибка, но еще и нечестность. Это прекрасный пример того, что источник следует рассматривать в его же контексте.

Глава III

Сфера на Западе: от раннего средневековья до конца Возрождения

В трактовке развития христианской Церкви, – прежде всего поддержанной философами Просвещения, – первые столетия средневековья характеризуются как период первозданной наивности, которая вскоре создала подоплеку для невежества и суеверий, якобы восторжествовавших над космологическими идеями – наследием античной Греции. В связи с этим мы уже говорили о Василии Кесарийском и Августине – Лактанций, единственный противник сферической концепции, обладавший определенным статусом, хронологически был их предшественником. Нельзя не согласиться с тем, что после заката античности модель Земли-сферы естественным образом перешла в раннее средневековье усилиями тех, кто одновременно представлял науку и Церковь. Конечно, развитие астрономических или космологических знаний в этот период застопорилось, и верно то, что какая-то их часть, преимущественно техническая, оказалась утрачена. Труды, путь которых мы проследили, скорее популяризируют результаты, чем отражают научные методы, а доказательство Эратосфена, к примеру, начинает казаться все менее понятным. Складывающееся христианское общество наследует у античности классическую научную культуру, но уделяет ей меньше внимания, чем породившее ее греческое – за исключением философских школ в Афинах и Александрии. Историк Питер Браун между тем замечает, что признание новой веры императора Константина в 312 году не состоялось бы, «если бы ему не предшествовало приобщение христианства к культуре и идеалам римского мира»[127]. Нельзя также связывать последующий период лишь с идеей величия и упадка империй, обусловленной падением Рима в 476 году. И как бы то ни было, форма Земли не ушла в забвение и тем более не оспаривалась религиозными и политическими институтами того времени, как и теми персонами, на которых было возложено сохранение римского знания. На поворотном этапе между поздней античностью и средневековьем VI–VII веков Боэций (ум. 524), а затем Григорий Великий (ум. 604), но особенно Исидор Севильский (ум. 636) служили – разумеется, не в полной мере, но никоим образом не «ретроградно» – проводниками астрономических знаний.

В этой части, охватывающей долгий хронологический период, мы не сможем назвать ни все тексты, ни все достижения в области знаний. Мы попытаемся обозначить три главные вехи в аспекте мифа о плоской Земле – это передача античной культуры раннему средневековью, распространение научных знаний в средневековых университетах и за их пределами, в особенности на французском языке, среди читателей, не владевших латынью, и развитие этих вопросов в эпоху Возрождения.

I. Передача античных знаний

Утверждение, будто для средних веков характерна вера в плоскую Землю, порой сопровождается следующим аргументом: на заре средневековья знание, которым владели греки, оказалось забыто. Все верно, греческие рукописи действительно пришли на Запад только в XII–XIII веках, если говорить об Аристотеле, или еще позже, если это «География» Птолемея (она попадет во Флоренцию лишь в XIV веке), однако важнейшие элементы греческого знания все же были в распоряжении латинских ученых[128], и именно через латынь распространяются его основные положения из «Естественной истории» Плиния, адаптации «Тимея», выполненной Цицероном, или версии «О мире» (De mundo), принадлежавшей Апулею, но выдававшейся за сочинение Аристотеля. Не предлагая математических расчетов или точных астрономических данных, сохранившиеся латинские античные произведения по естественной истории или натурфилософии повторяют концепцию сферической Земли. Рассматривая отклик, который встретили (а точнее, не встретили, если речь идет о западном Средневековье) труды Козьмы Индикоплова, важно понимать общий контекст передачи античного знания. Тем не менее мы не отрицаем своего рода регресса знаний и особенно – в интересующей нас области – торможения астрономических изысканий, но тем самым хотим попросту показать: частичный уход в забвение греческой мысли не коснулся концепции сферичности Земли.

Обзор

История этих знаний связана прежде всего с историей обращения рукописей. Ведь после падения Римской империи, когда исчезли сложившиеся школы и прервались связи с греческим миром, становление официальных физической и космологической наук, как и пути доступа к знаниям в раннем западном средневековье, претерпевают изменения. Знание становится уделом служителей Церкви, в особенности монахов. И это прежде всего знание библиотечное, опирающееся в светской области на отдельные тексты классической латинской античности, – например, труды Плиния, последние учебные пособия позднего языческого периода, как «Бракосочетание Филологии и Меркурия» Марциана Капеллы, о котором мы уже говорили, фрагмент из «Тимея», дошедший до этого времени через его переводчика и автора комментариев Халкидия, или значительная часть астрономии Теона Смирнского. Это также фундаментальное христианское знание, которое вполне логично черпалось из шестодневных сочинений первых отцов Церкви, придавших научной мысли новые векторы. Речь идет прежде всего о сугубо избирательном знании – к такому выводу приходит Оливье Бульнуа, когда пишет, что в «умирающем просвещенном язычестве» действительно нашлись решившие спасти «то, что казалось им достойным»[129].

Это также знание, на первых порах пребывавшее не только за монастырской стеной, но и в узилище мысли – хотя вскоре оно устремилось наружу, о чем свидетельствуют хотя бы труды Кассиодора. Став в 523 году магистром оффиций при дворе Теодориха Великого, он в самом деле первым попытался возродить античные знания, а главное – сохранить в латинском мире греческую культуру, которую распад империи сделал недосягаемой. Ему удалось основать на юге Италии монастырь, получивший название Виварий, и написать для него полную программу воспитания ума – «Наставления в науках божественных и светских», рассчитывая готовить там преподавателей, способных, в свою очередь, сеять зерна возрожденной таким образом культуры. «Наставления» стали далеким предком средневекового энциклопедизма, адаптированным к монашеской жизни, но это еще не энциклопедия как таковая, скорее библиография с комментариями и аннотациями, дополненная многочисленными отрывками из текстов, описывающих, в частности, теорию системы свободных искусств.

В эту пору не утратилось ни представление о сферичности Земли, ни античная тематика. Римский философ Боэций упоминает о Земле-шаре (словами «круг неподвижный Земли») в «Утешении Философией»[130], но особенно выделяется Беда Достопочтенный, англосаксонский монах (ум. 735), знакомый – по крайней мере, отчасти – с «Естественной историей» Плиния (он заимствует большие фрагменты из книги II), а также, вероятно, с Лукрецием и, безусловно, с текстами первых отцов Церкви. Беда раскрывает идею сферичности Земли в своей «Книге о природе вещей» (De natura rerum), название которой (мы вернемся к этому в связи с Исидором Севильским) говорит о преемственности по отношению к античной культуре. Этот автор неоднократно утверждает, что Земля представляет собой шар, и приводит аргументы из области астрономии: «Земля круглая […]. Именно поэтому нам всегда видны созвездия только северного полушария, а южного – никогда»[131].

Беда продолжает диспут о возможности существования людей, живущих на противоположной стороне. Позднее, в XV веке, некоторые его тексты будут высмеяны[132], когда окажется, что зоны зноя обитаемы:

Нельзя верить выдумкам об антиподах, ни один историк не упоминает, что видел их, либо слышал или читал о том, что люди, пересекавшие на пути в южные земли тропик Козерога, оставив его позади и миновав эфиопское пекло, обнаруживали далее места, где условия смягчены соседством с жарой с одной стороны и с холодом – с другой, благодаря чему там могут жить простые смертные[133].

Здесь Беда рассуждает о существовании (для него – невозможном) антиподов, населяющих Южное полушарие, а не о наличии там земель как таковых, что следует из завершающих слов этой цитаты. Он также является автором многих пояснений к Библии, в том числе комментария на Книгу Исход, озаглавленного «Табернакль» («Дарохранительница») и содержащего экзегетическое толкование сюжета о вознесении Моисея и божественных наставлений касательно установки Скинии (шатра собрания), первого храма народа израильского во время исхода. В толковании особо выделен символический и духовный смысл этих наставлений и утвари, описанной в библейском тексте, в отличие от развернутой трактовки в «Христианской топографии» Козьмы Индикоплова. Это подтверждает, что не следует смешивать научную и символическую интерпретации мира[134].

Образ христианского мира окончательно оформляется в начале VII века, когда севильский епископ Исидор знакомит светскую просвещенную публику с упорядоченным комплексом монастырских знаний, сложившимся путем христианизации античного материала, и возвращается к сочинениям в традиции De natura rerum. Формальная и научная модель, заданная в результате двумя его главными трудами – «Этимологиями» и «О природе вещей», – впоследствии становилась предметом подражания и неустанно копировалась. Основательность знаний, которые удалось собрать автору, достойна отдельного внимания: ученые тексты, охватывающие период от создания «Этимологий» до начала XII века, отдают дань Исидору, будь то «О природе вещей» (De natura rerum) Беды (VIII век), где автор поправляет его, прибегая к множественным заимствованиям из Плиния, или «О Вселенной» (De rerum naturis, другое название – De Universo) Рабана Мавра (IX век), которому особенно важно вывести мораль из сочинений севильского мыслителя, или, ближе к концу этого времени, «Об образе мира» (Imago mundi) Гонория Августодунского (XII век).

С конца XII века основными источниками мысли, напротив, становятся труды Аристотеля, а также греческие и арабские тексты по астрономии[135], но, кроме того, в конце XIII века вновь наблюдается настоящий расцвет греческого неоплатонизма, когда появляются первые латинские переводы Прокла Диадоха, выполненные Вильемом из Мёрбеке (в том числе фрагмент его комментария к «Тимею»). Знакомство с аристотелевской мыслью и связанное с ним зарождение средневекового университета определяют новый подход к постижению и применению знания, как и новые отношения между знанием ученым и популяризированным. Аристотелевский корпус постепенно становится фундаментом изучения натурфилософии, через которое должны пройти все, кто учится по так называемой парижской академической модели и потому хотя бы посвящен в космологию трактата «О небе», даже если не всегда достаточно подготовлен в математике. Однако с XIII века о минимальном уровне астрономических знаний, преподаваемых студентам (см. ниже), можно судить по вводному астрономическому учебнику английского монаха Иоанна де Сакробоско, преподававшего в Париже, – «Трактату о сфере» (Tractatus de Sphæra).

В то же время схоластика возвращает из забвения теории Аристотеля и дискутирует о них через комментарии – ученые (как у Альберта Великого) или преимущественно теологические (как у Фомы Аквинского). В век аристотелевской науки развилась и форма академического комментария, который будет ставить теоретические вопросы, навеянные текстами философа, но обойденные молчанием в патристической литературе. В результате было затронуто множество проблем, связанных с неоднозначностью текстов, с трудностями перевода или с конфликтом воззрений Аристотеля, библейским учением и выводами шестодневной литературы. Диспуты о «профанных новшествах» или о возможном существовании «противоположных истин» иногда становились предметом цензуры. Против них предостерегал папа Григорий IX (в 1228 году), их запрещали Роберт Керзон (в 1215 году) и епископ Парижа Этьен Тампье (в 1270 и 1277 годах), но анализировать эти предостережения и запреты нужно с большой осторожностью[136]. Это все же далеко не тот мир, где ученость находится в тисках религиозных оков, а контроверзы заканчиваются на кострах, – не то средневековье, которое, увы, гротескно изображено в фильме Жан-Жака Анно по мотивам романа Умберто Эко «Имя розы» (при том, что в романе оно, безусловно, показано иным). В любом случае, какими бы острыми ни были дискуссии, сферичность Земли к спорным вопросам не относилась. Наоборот, чтение текстов убеждает в устойчивости представления о Земле-шаре, которое в ту же эпоху находит отражение в первых энциклопедиях на народном языке.

Корпус

Корпус средневековых научных и литературных текстов, отражающих преемственность астрономических знаний, весьма значителен. Он также отличается разнообразием теоретических перспектив: здесь выделяются – в хронологическом порядке – тексты Исидора и его последователей (как Рабан Мавр и Гонорий), комментарии и глоссы XII века, относящиеся к «Тимею», – среди них отмечено появление первых философских комментариев на Книгу Бытия: например, труд Тьерри Шартрского, который представляет охваченные экзегетические сочинения в более широкой философской перспективе – как реорганизацию знаний и обновление философии. Действительно, «Трактат о шести днях творения» – это комментарий на Книгу Бытия ad litteram[137], в котором Тьерри, как и его античные предшественники, пытается найти рациональное объяснение описываемым физическим явлениям.

Затем следует огромный свод комментариев и глосс, изречений, compendia[138]натурфилософии Аристотеля, включающий в себя трактаты «О небе», «О возникновении и уничтожении», «Метеорологика» – корпус, впоследствии регулярно издававшийся вплоть до конца XVI века. Среди этих средневековых источников следует также назвать «Сумму теологии» Фомы Аквинского, который в вопросах с 46‐го по 75‐й систематически возвращается к теологическому и философскому контексту Писания, сопоставляя трактовки отцов Церкви и философов в свете схоластических методов.

Вместе с развитием философии появляются первые большие энциклопедии на латинском языке – в XII веке (здесь, кроме трудов Гонория, можно вспомнить «Дидаскалион» Гуго Сен-Викторского) и далее в XIII, что в первую очередь обусловлено необходимостью пересмотреть и систематизировать растущую массу накопленных знаний. Так, с конца XII века до 1250‐х годов написаны четыре фундаментальных текста, все они составлены монахами нищенствующих орденов (и в первую очередь предназначены для проповеднического служения): это, во-первых, «О природе вещей» (De naturis rerum) Александра Неккама, «О свойствах вещей» (De proprietatibus rerum) Бартоломея Английского, в XIV веке переведенный на французский язык Жаном Кобрешоном, «Книга о природе вещей» (Liber de natura rerum) Фомы из Кантемпре и, наконец, самая заметная и объемная из средневековых энциклопедий – «Зерцало великое» (Speculum maius) Винсента из Бове.

У этих ученых текстов, часто весьма объемных, предназначенных главным образом для нужд клира и составленных на латыни, появлялись своего рода дубли на народном наречии и в сокращении – для просвещенной и любознательной публики. Это говорит о рождении нового жанра – литературного энциклопедизма, дух которого унаследовал XVI век. «Образ мира» Госсюэна из Меца, «Книга сокровищ» Брунетто Латини, «Пласид и Тимей» (анонимного автора) и «Книга Сидрака» задают звучание XIII века, и каждое произведение предлагает собственное видение знания. Появление латинской, а затем французской литературы, сосредоточенной на космологии (или знаниях в целом), знаменует переход от научной эрудированности в среде школ и университетов к общей культуре, пусть не народной (из‐за трудности восприятия), но охватывающей светские образованные элиты. Это означает, что вопрос о природе мира (и, следовательно, о связи между миром и человеком) в сознании образованных людей того времени оставался приоритетным, и в этом заключается влияние развития знаний[139].

В том, как популяризаторы использовали научные и философские тексты, переводили их, сокращали или развертывали, мы видим глубину воздействия аристотелевской мысли. Тексты на локальном наречии характеризуют обретение нового научного знания и эпистемологические сдвиги, наблюдаемые вне мира эрудитов[140]. В самом деле, содержание энциклопедий для читателей за пределами университетов развивается в том же ритме, что и ученые труды. Ален де Либера так определяет последовательное усвоение античного знания на протяжении долгого средневековья: «Средним векам, о которых мы говорим, еще незнакомо современное различение „схоластики“, „мистики“ и „философии“; развитие идей здесь неотделимо от организации интеллектуальной жизни; мысль подстраивает свой ритм под переводы и начинает задавать собственный темп, а мыслители – живые люди, которые читают, пишут и преподают каждый в своем конкретном мире»[141].

II. Избранные памятники и имена

Мы решили не рассматривать подробно все имеющиеся тексты, а сделать своеобразную выборку, показывающую, из чего состояли астрономические представления и в каком контексте они передавались во времени, но также на различных уровнях и в разных сферах применения знаний. Это не переписанная заново история средневековых астрономических и математических теорий, мы просто идем заданным путем – говорим о понятии сферичности Земли в произведениях, предназначенных для разного круга читателей.

От античности к средневековью. Исидор Севильский

Исидор (ум. 636), епископ Севильи, – первая фигура, привлекшая наше внимание. Благодаря трудам, вобравшим античные знания, специалисты считают его одновременно «последним отцом латинской Церкви»[142] и зачинателем средневекового энциклопедизма[143]. Безусловную значимость этой фигуры в средние века, переходящие в Возрождение, подтверждает обильное цитирование его текстов[144], появление его сочинений среди первопечатных книг, то есть произведений, изданных от момента изобретения книгопечатания до 1500 года («Этимологии» и «О природе вещей» опубликованы одно за другим начиная с 1472 года в Аугсбурге, и это значит, что их определенно ценило первое поколение печатников), или похвала Данте, который видит в нем одного из светочей христианского Запада:

За ним пылают, продолжая круг,

Исидор, Беда и Рикард с ним рядом,

Нечеловек в превысшей из наук [145].

Труды Исидора представляют собой поворотный момент в истории христианского знания: в самом начале периода раннего средневековья ему удалось реорганизовать остатки научных знаний, предназначенных для светской публики. Главное детище, которым мы ему обязаны, – «Этимологии», первая истинная сумма средневекового Запада, но нас особенно интересует «О природе вещей» (De natura rerum): в отличие от шестодневной экзегетики, это в первую очередь научное сочинение, методично-описательное, а не следующее нарративу Книги Бытия.

То есть перед нами учебник, содержание которого обусловлено как унаследованными знаниями, так и целевой аудиторией; делался он по заказу короля вестготов Сисебута, желавшего лучше знать причины природных явлений, – быть может, чтобы использовать эти знания для борьбы с невежеством и вытекающими из него суевериями. Жак Фонтен даже допускает, что написание трактата напрямую связано с циклом из трех затмений, в том числе полным затмением Солнца, случившимся в промежутке между началом марта и концом августа 612 года, когда оно всколыхнуло «первобытные страхи перед явлениями природы» и посеяло «апокалиптический ужас»[146]:

В совпадении названия труда Исидора и знаменитой поэмы Лукреция нет ничего парадоксального. Это случайное, по всей видимости, совпадение подводит нас к глубинному замыслу произведения, призванного ответить на страхи перед природными явлениями и послужить интеллектуальной элите королевства удобным учебником, в котором она сможет найти их естественное объяснение[147].

В обращении к Сисебуту Исидор прямо говорит, что «изучение природы всех этих вещей не следует предоставлять суеверной науке, если можно рассмотреть их с помощью здравого и трезвого разума»[148], и уточняет, что его знания изложены «в соответствии с тем, что содержится в трудах древних мужей, и в особенности мужей христианских»[149]. То есть нужно сплавить воедино наследие языческих ученых и христианских авторов, собрав доступные знания. Научные изыскания во многом направлены аристотелевской и неоплатоновской космографией в сочетании с христианской и аллегорической экзегезой. Так автор пытается сеять энциклопедическое знание, мирское и религиозное, в эпоху, когда оригинальные греческие труды по большей части прекратили хождение. Жак Фонтен, изучивший около двух десятков рукописей, обнаружил, что иллюстрации в этой энциклопедии взяты «из школьных пособий, популяризировавших для античных учеников философию Платона и Аристотеля»[150].

Если задачей отцов Церкви было комментирование Книги Бытия, то «О природе вещей» – энциклопедия, охватывающая все аспекты знаний о мире. Долгое описание неба не оставляет сомнений ни в системности астрономических представлений Исидора, ни в том факте, что Земля для него сфера в центре мироздания. Недвусмысленно и описание Земли: «Давая определение миру, философы говорят о пяти поясах, на которые разделяется круг земель и которые греки называют параллелями или зонами»[151]. Кроме того, автор возвращается к теории стихий, поочередно излагая теории Платона (через Халкидия) и Аристотеля (через Амвросия)[152]. Таким образом становится очевидным, что греческие знания не были утеряны на заре западного средневековья, даже если сохранялись лишь в обобщенном виде, без пространных философских рассуждений и математических доказательств.

Исидор – еще и автор одной из первых карт по модели ОТ (от лат. orbis terrarum, «круг земли»)[153]. Такие карты, – мы о них еще поговорим, – использовались в течение всех средних веков. Труды Исидора Севильского нашли свое место в концепции реформы, замысленной Церковью в следующем столетии, – ее знаменитым зачинателем стал Карл Великий. Они внесли свою лепту в каролингскую и посткаролингскую культуру, о чем свидетельствует богатая рукописная традиция VIII, IX и X веков. Кроме того, начиная с XIII века они содействовали развитию ученой культуры в университетах. Из-за невозможности проводить опыты или наблюдения научные материи, которые описывает Исидор, не обогащаются за счет привнесения нового, но являют осязаемое доказательство поддержания силовых линий космологического знания и остаются авторитетными вплоть до возвращения Аристотеля и греко-арабской астрономии.

Академическое наследие. Иоанн де Сакробоско

Чтобы получить достоверную картину того, какие учения были представлены в средневековом мире, следует опираться на содержание преподаваемых дисциплин. Ведь, как мы уже заметили, говоря о том, что в средние века Землю «считали» плоской, необходимо задаться вопросом, кто именно так считал: нельзя назвать типичным носителем знаний население, которое таковыми не обладает, а ведь у нас нет никаких данных о том, что знал и во что верил крестьянин из Аверона или коррезский ремесленник. Большинство неграмотного и необразованного населения наверняка не задавалось вопросом, шарообразна ли Земля или она плоская, зато, напротив, у нас есть куда более надежные сведения о просвещенной среде, а после появления университетов – об официальном содержании образования. Ведь нет сомнений, что среди эрудитов и их окружения (а надо напомнить, что даже в высших кругах общества не все умели читать и представители благородных сословий, бывало, распоряжались, чтобы им читали книги вслух) идея сферичности не только была известна, но и не оспаривалась.

Лучшее свидетельство тому – содержимое небольшого учебника по введению в астрономию, который служил также популяризирующим источником и пользовался огромным успехом с момента написания в начале XIII века, – это «Трактат о сфере» (Tractatus de Sphæra) английского монаха Иоанна де Сакробоско (John Holywood на английском, он же Джон из Галифакса). Известно, что Иоанн учился в Оксфорде, затем – вероятно, в 1221 году – был принят на должность профессора математики в Парижском университете, где преподавал квадривиум (средневековый академический курс из четырех математических дисциплин: арифметики, геометрии, астрономии и музыки).

Небольшое сочинение Иоанна де Сакробоско предназначалось для студентов, обучавшихся искусствам. Написанный около 1230 года (самая старая из дошедших до нас рукописей относится к 1240 году), этот простой учебник обобщает и подает в доступном виде основные открытия греческой и арабской астрономии. О его успехе говорит как большое количество сохранившихся манускриптов, как и тот факт, что, судя по университетским реестрам, с середины XIII века этой книгой пользовались в университете Парижа, а затем, вплоть до начала, а то и середины XVII века, во всех других крупных университетах Европы; кроме того, она оказалась в числе ранних печатных трудов (первое издание вышло из типографии в Ферраре в 1472 году, а значит, как и в случае с Исидором, это был гарантированный «бестселлер»). В XVI веке учебник достиг пика популярности, издавался многими влиятельными гуманистами и педагогами, был переведен на местные наречия (известны два перевода на французский язык, сделанные в XVI веке, несколько – на итальянский, текст переводили также в Испании, Англии и Германии) и переработан математиками, писавшими по его модели одноименные сочинения, включая в них новые астрономические сведения и доказательства (как, например «Сфера» Оронция Финеуса, первого профессора математики Королевской коллегии, сначала появившаяся на латыни, а затем, в 1551 году, в авторском переводе на французский язык).

На протяжении всего средневековья и Возрождения этот трактат – предмет множества комментариев, среди которых первый из наиболее заметных принадлежит математику-иезуиту Христофору Клавию и неоднократно переиздавался с исправлениями в конце XVI и самом начале XVII века (Christophori Clavii Bambergensis ex Societate Iesu, In Sphæram Ioannis de Sacro Bosco Commentarius)[154]. Так что в XVI веке во Франции несложно было найти печатный экземпляр на латинском или французском, с комментариями или без таковых: к тому времени труд давно вышел за пределы Парижского университета и служил популяризаторским пособием в любой читающей и пишущей среде (скептики и любознательные могут обратиться к оцифрованным в высоком разрешении ренессансным публикациям на сайте электронной астрономической библиотеки Урания[155], где представлены комментированные и некомментированные издания на различных языках, некоторые – с богатыми иллюстрациями). Особое внимание обратим на роль педагогов: Жак Лефевр из Этапля, ведущий гуманист, преподававший в Париже на рубеже XV–XVI веков, Филипп Меланхтон, правая рука Лютера в сфере образования и реформатор германских университетов, Оронций Финеус, математик и лектор, избранный королем Франциском I преподавать и популяризировать математику в Королевской коллегии, Эли Вине, декан знаменитого Коллеж де Гиень в Бордо (где учился Монтень, и, если верить автору «Опытов», тогда это был «лучший коллеж во Франции») – все они издавали, а иногда аннотировали трактат Иоанна де Сакробоско, который составлял самую что ни на есть официальную основу академического образования как в католических, так и в протестантских землях. Прекрасное латинское издание 1527 года, выпущенное в Париже Симоном де Колином, – очевидное тому свидетельство, о чем сообщается в заглавии: ad utilitatem studentium philosophiæ parisiensis[156].

Чему учит нас это произведение, четыре столетия служившее пособием для студентов в области искусств, как и для любых читателей, желающих освоить основы астрономии (модной науки Возрождения)? Весьма лаконичный труд поделен на четыре книги. Первая из них как раз и посвящена форме и общему строению sphæra mundi, сфере мира, то есть космосу в целом, если опираться на определение Евклида (убедительное подтверждение сохраняемой связи с греческим знанием). Затем речь идет о Земле и ее центральном месте в мироздании, состоящем из концентрических сфер – в соответствии с системой, унаследованной из аристотелевского трактата «О небе» (комментируемого во всех университетах) и математической астрономии Птолемея. Вторая книга описывает круги, которые помогают ориентироваться на земной сфере и до сих пор задают структуру земного шара: экватор, тропики и полюса, как и эклиптический круг, колюры (два главных меридиана, пересекающихся под прямым углом на полюсах), линия горизонта и зодиак. Предмет третьей – восходящие и нисходящие созвездия, продолжительность дня и ночи в зависимости от времени года и географических зон. Книга учит ориентироваться по карте неба и интерпретировать те формы небесного движения, которые легче всего наблюдать. Наконец, последняя часть объясняет сложное движение планет, вращающихся вокруг Земли, и механизм затмений.

Когда читатель в средние века или в период Возрождения открывал этот краткий труд, он быстро доходил до глав, посвященных Земле: пятая глава книги I называется Quod terra sit rotunda[157]. Вот что можно в ней прочесть в переводе на французский язык Гийома де Борда – по изданию 1584 года:

Круглая форма Земли очевидна, она есть нечто само собой разумеющееся. Для всех людей, живущих в разных местах на Земле, знаки зодиака и остальные звезды восходят и заходят неодинаково: сначала они восходят и заходят для тех, кто ближе к Востоку[158].

В тексте изложены различные экспериментальные доказательства земной сферичности и предвосхищаются возможные возражения:

Более того, будь Земля ровной [плоской] от Востока до Запада, в одночасье вставали бы звезды тем, кто на Западе и тем, кто на Востоке [звезды вставали бы одновременно как для жителей Запада, так и Востока], а это не есть истина. К тому же будь Земля ровной от Севера до Юга, звезды, видимые тому, кто близ Севера находится, оставались бы таковыми, в какие бы места он ни направился и где бы ни оказался: это, вестимо, тоже не есть истина. Ладно что [пусть] кажется глазу людскому, будто Земля ровная: происходит так, ибо много ее[159].

Среди аргументов есть, в частности, доказательство того, что Земля и море охватывают друг друга и образуют единую сферу:

Если поставить на берегу моря знак, а из порта отправить корабль, чтобы тот отдалялся до тех пор, пока стоящий у основания мачты не перестанет этот знак видеть, то там, где корабль остановится, находящемуся на верхушке мачты знак будет зрим[160].

Это ясно видно на небольшой пояснительной иллюстрации, приведенной вслед за текстом[161].

Де Борд лишь переводит на французский язык содержимое текста 1230 года и дополняет свое издание иллюстрациями, взятыми из более ранних манускриптов: как говорится, ничто не ново под Луной, особенно в вопросе сферичности Земли как в средние века, так и в эпоху Возрождения. Все (условно говоря) знают, что Земля круглая, это можно доказать простым наблюдением – например, за ее тенью во время лунных затмений. Отметим также, что сам факт прочерчивания кругов на небесной сфере как способ обозначения различных климатических зон также указывает на то, что о сферичности было известно. Во всех средневековых трудах по астрономии можно найти изображение армиллярной сферы с окружностями[162].

За пределами университетов: знания на народном языке

«Трактат о сфере» Иоанна де Сакробоско – не только для посвященных. Даже в рукописи, когда книг было мало, а образованная публика составляла совсем незначительную часть общества, он перемещался по всей Европе и его читали взахлеб. Вместе с тем следы астрономического знания присутствуют и в других средневековых текстах, написанных как на латыни, так и – все чаще – на французском: в особенности это касается энциклопедической литературы, которая расцветает начиная с XIII века, расширяя знания читателей о природе: «Образ мира» Госсюэна из Меца – в стихах, а затем и в прозе, «Пласид и Тимей, или Секрет философов», «Книга сокровищ» Брунетто Латини, «Малая философия», «Тайная тайных» в стихах и в прозе и «Книга Сидрака», как и тексты, написанные на французском для пытливых умов и распространявшие за стенами школ и университетов специфическое знание в упрощенной форме. Это очень важный момент, ведь исследования показывают, что такие сочинения охватывали читателей так называемого «среднего уровня культуры», не имевших академического образования и благородного происхождения, но возвысившихся в обществе и разбогатевших за счет собственных умений и труда. Кристин Сильви приходит к справедливому выводу, что эти книги были написаны

…для восполнения потребностей мирян, людей из народа, которые, в свою очередь, хотели получить доступ к науке, так что появилась необходимость обеспечить их научно-популярной литературой. Увлечение этих новых потребителей всем, что имеет отношение к физическому миру, к малой философии Вселенной, вынудит клир приспосабливаться к неспециализированной аудитории[163].

Если эти публикации не всегда посвящены непосредственно астрономии, то физическим явлениям – все без исключения, а еще в них есть упоминание формы – сферической, – присущей любым стихиям, к каковым относится и Земля. «Образ мира», считающийся массовым популяризаторским сочинением (конечно, с поправкой на читательскую аудиторию того времени), рисует недвусмысленную картину: в 11‐й главе прозаической редакции, озаглавленной «Как Земля удерживается в центре мира», сказано: «Случись так, что на Земле не было бы ничего: ни вод, ни всего остального, что заставляло бы нас сворачивать с пути, которым мы идем, тогда что человек, что зверь могли бы обойти вокруг Земли, как муха обходит круглое яблоко». В книге, собственно, и описано, как человек, которому удалось избежать препятствий, попадает на другую сторону, а затем возвращается в точку, из которой вышел:

…когда он будет под нами, ему покажется, что это мы находимся под ним, а нам – наоборот, что это он под нами. Его ноги будут тянуться к нашим, а голова – прямо в небо, так же, как здесь, у нас, голова направлена вверх, а ноги – к Земле. А если он отправится дальше, то будет идти вперед, пока не придет в место, откуда изначально вышел. Если же два человека случайно разойдутся в разные стороны и один пойдет на восток, а другой на запад […], они должны будут встретиться ровно под тем местом, откуда начали путь. И вернутся затем в место, откуда вышли. Ибо за это время каждый обойдет вокруг Земли[164].

В «Пласиде и Тимее», где астрономии отведено меньше места, встречается абзац, в котором проблема сферичности представлена под другим углом:

Вы верно знаете, что стихии заключены в тела; а спросите вы меня, каковы эти тела, скажу вам, что они круглые. Любая стихия круглая, и весь мир круглый[165].

Символ яйца, постоянно встречающийся у средневековых энциклопедистов при описании структуры мира и питающей функции Земли, здесь также присутствует и служит отсылкой к Овидию[166].

Следует уточнить важный момент. Средневековые «малые энциклопедии» на французском языке создавались под влиянием знаний, содержащихся в комментариях к текстам Аристотеля и его последователей и в «больших» энциклопедиях, написанных на латыни, как «Зерцало великое» (Speculum maius) доминиканца Винсента из Бове (XIII век). Эти труды создавались духовенством, то есть представителями Церкви, и поначалу предназначались для просвещения членов различных религиозных орденов: из тех, кого мы уже упоминали, это Александр Неккам, в XII веке написавший текст «О природе вещей» (De natura rerum), – монах, а затем аббат Сайренсестерского августинского монастыря в Англии; Альберт Великий (XIII век), автор обширного научного и философского наследия, которое продолжали усердно изучать в эпоху Возрождения, – доминиканец; Бартоломей Английский (также XIII век), один из первых энциклопедистов, автор знаменитой «Книги о свойствах вещей» (Liber de proprietatibus rerum), – английский францисканец. В средние века ученые являются священнослужителями (Коперник и тот был каноником). Никто из них не говорит, что Земля плоская. Напротив, доказательства сферичности, встречающиеся в текстах на французском языке, совершенно допустимы. При этом желание писать на французском совпадает с тенденцией к освобождению от церковного влияния и распространению знаний. Текст «Образ мира» был написан между 1250 и 1300 годами: он показывает, что понятие сферичности Земли не только в полной мере признавалось духовенством и представителями просвещенных слоев, но также беспрепятственно и легко прижилось среди читателей-мирян.

«Образ мира» (Imago mundi) Петра д’Альи

Чтобы дополнить наблюдения за передачей знаний о сферичности в средневековье, можно кратко остановиться на географических сведениях, подтверждающих преемственность греческого наследия. Как, в частности, отмечает в своих работах Патрик Готье-Дальшé, несмотря на то, что «Географии» Птолемея не было в латинских библиотеках христианского Запада, сведения, которыми владел александрийский ученый, вовсе не были утрачены и так же, как астрономические знания, передавались сначала благодаря Кассиодору и Марциану Капелле, а затем через арабские источники – эти два пути позволили сохранить основные представления. Готье-Дальшé делает такой вывод:

Едва ли можно с уверенностью сказать, что подобные ориентиры всегда правильно считывались или оказывали решающее влияние на картину мироздания. Но то, что это знание было косвенным и неполным, не означает его расплывчатость или сумбурность. Благодаря таким ориентирам сохранилось представление о большей части содержания книги[167].

Тем самым автор объясняет, что на Западе главным образом не хватало знаний «о способах изображения сферы на плане»[168], но, повторим, оно не было утрачено, и птолемеева география подтверждала птолемееву астрономию сферы.

При этом текст «Географии» вернулся на Запад в конце XIV века; как это получилось, доподлинно неизвестно, но можно с определенностью сказать, что рукопись прибыла во Флоренцию в 1390‐х годах и сразу была переведена с греческого на латынь. Однако за пределами Италии, а именно во Франции, полностью восстановленные знания греков столкнулись со средневековыми представлениями в области географии, в том числе со сведениями, полученными от путешественников. И нашелся тот, кто сыграл ключевую роль в дальнейшем развитии мифа: его звали Петр д’Альи.

Петр д’Альи (1351–1420) был не просто священнослужителем, он носил кардинальский сан. Это был видный ученый, оставивший после себя более семидесяти различных трудов, преимущественно философских и теологических. Занимался он и популяризацией науки: его «Образ мира» (Imago mundi), написанный около 1410 года, пользовался большим успехом. Известно, что д’Альи довольно рано познакомился с «Географией» Птолемея и приблизительно в том же 1410 году стал автором «Космографического компендиума» (Compendium cosmographiæ), предназначавшегося «в помощь при чтении „Географии“»[169]. Да и его «Образ мира», вероятно предшествовавший «Компендиуму», представляет собой свод всех накопленных тогда астрономических и географических знаний (в качестве основных источников он использовал «Трактат о сфере» Иоанна де Сакробоско, «Большой труд» (Opus majus) Роджера Бэкона и «Трактат о сфере» математика и философа Николая Орема – XIV век). Таким образом, внимательно читая Птолемея и сопоставляя с «Географией» собственные знания, он первым на Западе задумался о проецировании сферы на плоскость. В своем «Образе мира» д’Альи попытался примирить видение мира, почерпнутое из астрономии (когда сфера разделяется в соответствии с «климатами»), с представлениями космографов. Он сумел дополнить традиционные астрономические знания из трактатов конкретными описаниями различных областей земли и в «Компендиуме» показал, чем интересен метод Птолемея при вычислении расстояний и установлении точных координат географических зон. В космографических текстах д’Альи, в том числе в «Образе мира», Колумб нашел расчеты размеров Земли и воспользовался ими, чтобы сократить расстояние до Вест-Индии.

Средневековые карты

Мы уже упомянули, что одна из первых карт мира, выполненная по модели OT (orbis terrarum), появилась в манускрипте «Этимологий» Исидора Севильского в X веке (см. с. 81–82)[170]. По мнению Кристиана Делюза, самая древняя из таких карт, относящаяся к началу V века, обнаруживается в «Историях против язычников» Павла Орозия[171] и изображает населяемый мир (orbis terrarum – это перевод греческого oikoumenê, «ойкумена»). На картах OT (встречается также обозначение T-O) ойкумена имеет О-образную форму, ориентирована на восток и окружена океаном – он считается непреодолимым, и его изображение иногда дополнено символами двенадцати главных ветров. Т разделяет мир на три зоны, каждая олицетворяет одного из трех сыновей Ноя: Азия (Сим) – над горизонтальным штрихом, Африка (Хам) – внизу справа, Европа (Иафет) – слева. Сам Т-образный знак символизирует естественное разделение этих зон: левую половину горизонтального штриха обычно соотносят с Понтом Эвксинским или рекой Танаис (Доном), правую – с Нилом или Красным морем, а вертикальный штрих – со Средиземным морем. Пересечение двух штрихов T в центре карты часто обозначает Иерусалим. Иногда святой город помещают на «вершине» круга, непосредственно под золоченым шатром Рая, обращенного к Леванту, то есть Востоку. Такой тип изображения просуществовал несколько веков.

В средневековых рукописях можно найти многочисленные варианты карт ОТ, причем некоторые включают большой объем географических данных, как карта мира из Эбсторфа, датируемая 1239 годом, на которой появляется Христос, обхватывающий руками три части света, и приведены названия наиболее известных рек и городов[172]. Карты такого типа не выполняли географическую функцию – или выполняли не только ее: у них было также космографическое, теологическое и даже созерцательное назначение. География не существует сама по себе; она связана с другими дисциплинами – как астрономия и математика – либо определяет энциклопедические знания народов и регионов мира.

Вслед за Исидором Севильским описания системы мироздания, формы Земли и ойкумены часто стали сопровождать картами полушарий, как в рукописном издании XII века упомянутого выше «Образа мира» Гонория Августодунского[173]. Иногда на этих картах соединяются изображения пяти зон, описанных Макробием, число которых впоследствии увеличилось до семи, когда появились первые переводы арабских астрономических трудов на латинский язык.

Использовалось, впрочем, не только круговое изображение. В манускрипте, который относится, вероятнее всего, к XI веку и хранится в Британской библиотеке, обитаемый мир изображен в виде прямоугольника (Восток все так же занимает верхнюю часть страницы). Этот источник оцифрован и доступен онлайн[174]. На карте присутствуют многие географические элементы (моря, города, горы, реки), особенно подробно показаны Британские острова. Интересно, что центральная часть разбита на квадраты: судя по всему, они обозначают границы римских провинций[175].

Эмманюэль Ваньон в статье, посвященной статусу географии на латинском Западе[176], приводит в пример концепцию Гуго Сен-Викторского (ум. 1141), философа, теолога и наставника в Сен-Викторском аббатстве. В его учении значительное место отведено комментированию карты мира, выставленной в аббатстве, – содержание учения изложено в сочинении «Описание карты мира» (Descriptio mappae mundi), латинский текст которого издал Патрик Готье-Дальшé[177]. В прологе к «Описанию» Гуго Сен-Викторский говорит о своем желании показать тем, у кого нет возможности обогнуть земной шар, «картину вещей». Он особо отмечает пользу раскрашивания и подписей, без которых «невозможно понять изображения незнакомых реалий», и добавляет, что задача описания мира не в том, чтобы обозначить эти «реалии» или даже их «изобразить»: важно указать, что они «означают»[178]. Иначе говоря, карту необходимо снабдить комментариями, чтобы ее элементы обрели смысл. Не следует путать реальное пространство с рисованной картой (сколь бы наивным ни показалось это сегодняшнему читателю). Карта лишь «медиатор, она дает наставнику возможность для комментирования»[179].

В начале XVI века, в отрыве от предыдущих столетий, складывается новая форма представления Земли в виде глобуса (земного шара). География отделяется от астрономии – как замечает Жан-Марк Бесс, «в XVI веке появляется и закрепляется особая унифицированная географическая концепция Земли», тогда как прежде сосуществовали «разнородные концепции, относившиеся к различным типам дискурса (физике, астрономии, космографии, а также теологии)»[180]. Во всех «Космографиях», которые мы намерены рассмотреть, – например, у Петера Апиана, – Земля сферична, по ней можно прочертить окружности долготы и широты и получить координатную сетку, позволяющую ориентироваться в океанском плавании и точно проецировать карты.

В статье, анализирующей место карт мира и их описаний в культуре средневековья, Патрик Готье-Дальшé приводит слова английского историка Джона Роуза, который в конце XV века в своей «Истории английских королей» (Historia Regum Angliæ) пишет, что «во всех городских и сельских церквях были карты мира». Готье-Дальшé комментирует: «Несомненно, это преувеличение; но сама по себе подобная гипербола говорит о том, что средневековье по-настоящему и во всей полноте овладело искусством картографии»[181].

III. Знания о сфере во времена Колумба, Коперника и Галилея

Описанные примеры в целом показывают: чтобы совершить «открытие», незачем было ждать Колумба, Коперника или – тем более – Галилея, ведь все традиции и так сходились на том, что Земля – шар. Термин сфера обозначает прежде всего строение космоса, но он, несомненно, применим и к Земле, занимающей центр этой небесной сферы. Земля всегда и везде оставалась круглой, будь то в натурфилософской традиции – в качестве элементарной устойчивой массы, неподвижной и расположенной в центре мира, в математической традиции, которой придерживались астрономы, – как сфера, окруженная другими планетарными сферами и прочерченная большими окружностями, позволяющими ее разъять, или в традиции географов и мореплавателей, чье картографическое представление об обитаемых зонах становилось все ближе к реальности. Встречающиеся дискуссии вокруг сферичности не связаны с сомнениями, допускающими возможность иной формы: речь шла лишь о том, можно ли признать сферичность Земли, невзирая на неровности рельефа, о вопросе смещения центра или о конглобации сфер земли и воды.

Перед началом странствий к берегам, которые вскоре назовут Америкой, в университетском мире не было ни малейших причин, чтобы вдруг забыть устоявшиеся античные и средневековые знания. Напротив, конец XV века, когда возобновилось обучение астрономии и началось ее массовое распространение благодаря зарождению книгопечатания, лишь закрепил общепринятое знание среди читательской аудитории и, конечно, отчасти за пределами этого круга. Простого взгляда на многочисленные иллюстрации в трудах по астрономии и космографии, которые тиражируют типографии с конца XV века, достаточно, чтобы убедиться: армиллярная сфера и глобус с тщательно прорисованной сеткой небесной сферы или линий координат встречаются теперь на каждом шагу[182]. В любом случае наука не окостенела, знания арабского мира наполнили живительными соками западную астрономию, и в XV веке к уже выстроенной небесной системе добавляется новая сфера, объясняющая движение, названное прецессией равноденствий, а знакомство Запада с «Географией» Птолемея позволяет оттачивать и менять приемы картографии.

В ответ на аргумент о том, что сферичность Земли ни для кого не была секретом, можно услышать, что знания в принципе были не для всех: дескать, сферичность признавал лишь узкий круг ученых, представление об этом не было частью общей культуры, тем более народной. И все же это не так, поэтому нам хотелось бы привести некоторые дополнительные доказательства, чтобы затем «вольный читатель», как сказал бы профессор эпохи Возрождения, сам ознакомился с тем, что мог прочесть лекарь, грамотный ремесленник, мастер инженерных дел, ученый муж, придворный, поэт или мореплаватель Ренессанса.

Официальное образование и его распространение

Поскольку представление о сферичности, судя по небольшому трактату Иоанна де Сакробоско, не вызывало сомнений как внутри, так и за пределами университетов (которые, впрочем, контролировала христианская Церковь, а затем различные ее ветви под неизменно бдительным оком светских властей), не было никаких объективных причин для пробуксовки развития этих знаний в XV и XVI веках. Наоборот, жизнеспособность и широкое хождение сведений о земной сфере на заре XVI века и на протяжении всего столетия говорят о том, что с идеей сферичности все были хорошо знакомы и она ни в коем случае не относилась к недавним открытиям.

Новая система птолемеевой астрономии, дополненная и исправленная, сначала, в 1454 году, пришла на Запад в виде манускрипта, а затем, в 1472 году, – в печатном издании благодаря астроному Георгу Пурбаху (преподававшему в Вене): его труд «Новая теория планет» (Theoricæ novæ planetarum) был призван заменить старую «Теорию планет» (Theorica planetarum) Герарда Кремонского. В сочинении, которое составило фундамент астрономических знаний в различных университетах и стало очень популярным среди издателей, подробно изложены и с помощью сложных теорий эпициклов объяснены свойства кругового (или близкого к таковому) движения планет вокруг Земли. Микела Мальпанготто, специалист в данной области, описывает этот непростой предмет, помогая определить его место в системе астрономических знаний:

Знание «Альмагеста», который, по свидетельству Иоганна Региомонтана (1436–1476), его учитель помнил «наизусть», как и требование математической точности, проявлявшееся в самых разных видах его деятельности – в наблюдении за небом, расчетах астрономических таблиц, изготовлении инструментов, – наглядно сочетаются в его «Новой теории планет» Theoricæ novæ planetarum. Сочинение дает цельную и четко структурированную общую картину Вселенной со всеми ее частями в соответствии с композицией их движения – от сферы Луны до Перводвигателя, – «искусно примиряя физику с астрономией». Исчерпанность и научная обоснованность, заложенные в основу труда Пурбаха, позволили ему заметно уйти вперед по сравнению со сложившейся традицией «Общей теории планет» (Theorica planetarum communis), не создавая, однако, препятствий, непреодолимых для студентов-универсантов, как, например, в «Амальгесте» или в «Эпитоме», написанной Пурбахом совместно с Региомонтаном[183].

Труд Пурбаха напоминает, что математическая астрономия учитывает одновременно и наблюдения, и древнюю греческую астрономию, и арабские достижения. Сферичность Земли здесь – нечто само собой разумеющееся: предмет сочинения – небеса, а не земной шар, но на каждой странице можно видеть вращающиеся вокруг него планеты.

Издание наспех адаптировал (но не сказать – перевел) Оронций Финеус, озаглавив его так: «Теория небес, движение и практические свойства семи планет в новом ясном изложении на языке французском» (1528), что говорит о широком охвате академической астрономии. В обязанности Оронция Финеуса, математика Королевской коллегии на службе у Франциска I, входило популяризировать и распространять астрономические знания, при этом он не забывает напоминать читателям об основах космологической науки. В начале своего сочинения он повторяет, что в мире существуют две большие «области»: начинающаяся с орбиты Луны небесная область, которую он называет «машиной небес подвижных […], чей ход известен и распознается по звездам»[184], и область стихий:

Во-вторых, необходимо указать, что очередность, положение и фигуры четырех вышеназванных стихий следующие: Земля лежит в центре мира как его всеобщий центр. Вкруг оной Земли и вне ее находится Вода, коей меньше, и сдерживается она супротив тому, что задано естественным ее состоянием, а все из‐за выступающей земной суши, потребной для расселения и жизни людей; так что Вода и выступающая суша образуют общую наружную поверхность, любая часть которой, как в едином теле, тяготеет к округлости. Воздух облекает оную поверхность и циркулирует вкруг Воды и непокрытой ею Земли[185].

Иначе говоря, Земля и вода образуют единый земной шар, при этом вода, распределяясь, оставляет большие открытые участки суши. Далее в труде подробно описано сложное движение каждой планеты по небу: для нас здесь важно, что о «круглости» Земли говорится как об изначально очевидном факте.

Финеус, кстати, был также одним из многочисленных издателей «Сферы» Иоанна де Сакробоско, которую читали далеко за пределами академических кругов. От одного английского монаха ему достался источник, на основе которого он написал собственную «Сферу», сначала на латыни, а затем на французском, и привнес в нее, в частности, дополнительные, совсем новые гидрографические и картографические знания.

Выходит, представление о сферичности Земли не является специфичным или редким и не относится к прерогативам ученых мужей. Будучи наукой, высоко ценимой ренессансными читателями, астрономия активно распространяется на национальных языках, это легко проследить во Франции и в Италии. Знание, что Земля круглая, можно рассматривать как часть элементарного багажа, несмотря на то что в трудах сугубо учебного назначения по-прежнему не упускается возможность напомнить очевидное. В текстах все однозначно: мы процитировали «Теорию» Финеуса, но можно также обратиться к тому, о чем он говорит в «Сфере» 1551 года на французском языке:

…каковая земля есть самая тяжелая и твердая стихия, сбитая в шарообразную массу посреди Вселенной, и образует центр мира. Надобно также отметить, что вода окружает не весь земной шар и не закрывает все земли; она разливается рукавами, жилами, водоводами (которые мы называем морями), как внутри, так и вокруг оных. Ибо необходимо, чтобы ни одна часть названной земли не оставалась неохваченной во благо живущих и ради их обиталища: так было угодно Создателю, предвидевшему удобство всех вещей[186].

Конглобация земли и воды – знак божественной прозорливости, ведь для человека XVI века космологическое и астрономическое учение полностью совместимо с верой. Оронций Финеус, как хороший педагог, через несколько строк напоминает, что Земля неподвижна (это позволяет наблюдать за движением небес: иначе их вращение было бы незримо глазу) и находится в центре мироздания, словно крошечная точка, если смотреть на нее из космоса.

Знакомясь с французской (как и латинской) литературой по астрономии эпохи Возрождения, ничего другого не найти. Математики, входившие в «Плеяду», в свою очередь подхватывают эту же тему: к примеру, в «Астрономических установлениях» Жан-Пьера де Мема, опубликованных в 1551 году и представляющих собой форму просветительской популяризации астрономических знаний, есть глава «О том, что Земля круглая»[187]. В образовательных целях автор упоминает «фантазии» досократиков:

Формой своей Земля не есть бубен, как у Левкиппа, она не корабль, как у Гераклита, и не колонна, как у Анаксимандра, ни желоб, как у Демокрита, она не плоская, как у Эмпедокла, и это не пирамида, как в иных фантазиях: ее форма круг или сфера.

И доказательство – от абсурдного:

Будь Земля рифленой или же полой подобно кораблю, все звезды были бы видны раньше на Западе, а не на Востоке. Будь она плоской и гладкой, жители Востока и Запада видели бы восход и закат всех небесных тел одновременно. Будь она столпом или иной похожей формой […], находящиеся вокруг нее не увидели бы ни одной звезды, которая могла бы сначала взойти, а затем закатиться [и т. д.][188].

Отметим, что идея плоской Земли преподносится как нечто не менее невероятное, чем Земля в форме пирамиды, колонны или корабля; все эти идеи, впрочем, откровенно языческие и одновременно доаристотелевские. К тому же данные, полученные из опыта, и есть основные:

Ибо те, кто странствует в открытом море, не видят ничего, кроме Небес и вод: но чем ближе к рейду, тем яснее просматриваются вершины гор, башни, словно они из вод поднимаются[189].

И в заключение – опыт мореплавателей, объясняющий затмения эффектом от земной тени:

Надлежит принять, что земная масса округлая, раз округла ее тень: это признают святые пророки, много раз называя землю Orbis terræ[190]. К тому же создание должно нести в себе что-то от Создателя, ведь как вечен Создатель – нет ему ни начала, ни конца и неизмеримо величие его, – точно так же не найти ни конца, ни начала шарообразной фигуры[191].

«Космография» Петера Апиана, пользовавшаяся успехом как на латыни, так и на французском языке, когда ее переработал Гемма Фризиус, – еще одно подтверждение того, что сферичность Земли была общепризнанной и широко распространенной истиной. В «Космографии» (Liber cosmographicus, 1524), многократно издававшейся, а затем расширенной и дополненной иллюстрациями в версии, предложенной математиком и мастером по изготовлению глобусов Геммой Фризиусом, Апиан уже приводил доказательства от абсурдного, пытаясь представить, как выглядело бы затмение, окажись Земля прямоугольной или треугольной. И снова смысл текста однозначен:

Ибо поверхность или тело Земли и воды округлое, что явствует из затмений Луны (ведь тень их напоминает округлую темную и плотную массу), и водружено или устроено неподвижно в центре мира, и есть над Землей пять кругов, ее охвативших, и столько же кругов есть у сферы, на ее поверхности выпуклой: экваториальный, два тропических, арктический и антарктический[192].

Все это видно на многочисленных подробных иллюстрациях.

Наконец, упомянем еще об одном небольшом частном произведении, появившемся к концу века и призванном обучать наукам: отец-педагог написал его для своих детей в форме диалога мальчика и девочки. В книге с говорящим названием «Глобус мира», которой мы обязаны Симону Жиро, юный Шарль отвечает на вопросы маленькой Маргариты. Брат объясняет, что Земля находится в центре мира, а если проделать в ней отверстие и бросить туда кусок свинца, «он хоть и не должен был бы остановиться посреди Земли, а как будто там повиснет»[193]. Маргарита рассматривает иллюстрации в книге, которую читает вместе с более образованным братом, и видит, что Земля со всех сторон окружена небом. Шарль подтверждает – она все правильно поняла:

В какой бы части Земли мы ни находились, мы всегда твердо и прямо стоим на ногах и удивляемся, почему антиподы, чьи ноги направлены в противоположную сторону, также никуда не падают; при этом они точно так же удивились бы, узнав, что и мы стоим ногами к ногам с ними: словом, на Земле все стоят прямо.

«Как убедиться, что Земля – это шар?» – вскоре спрашивает Маргарита.

Шарль: Тому есть множество доказательств. Например, мы уже говорили, что те, кто живет на Востоке, видят, как восходят и заходят Солнце и другие светила, раньше, чем на Западе, но такого бы не происходило, будь Земля плоской, как нам это кажется. […] Что она круглая, доказывают и затмения Луны. Надо сказать, что лунный шар как зеркало: чтобы оно светилось, нужен источник света, а Луну озаряют солнечные лучи. Это видно на следующем рисунке: он показывает, что Земля, оказавшись точно между Солнцем и Луной, […] не позволяет лучам достичь лунной тверди. […] Тень, что надвигается на лунный шар или сходит с него, обрисовывает круг, и это подтверждает, что Земля круглая, ведь такова ее тень[194].

Если те, для кого математика и астрономия – ремесло, зачастую не трудятся доказывать, что Земля круглая (это и так ясно, а они заняты другим – изучением неба), то космографы, которые рассматривают Землю и становятся географами[195], а с ними – популяризаторы и педагоги стараются указать на ее сферичность и приводят аргументы, обращенные к «разуму» и «опыту», а некоторые не забывают уточнить, что столь удачная форма шара и есть плод божественной мудрости.

Подобных примеров можно привести много. Непосредственные упоминания космоса, звездных сфер и земного шара встречаются и в художественной литературе – разумеется, у авторов философской поэзии, которые зачастую скрупулезно передают знания своего времени или, по крайней мере, ограничиваются намеком, как будто речь идет о признанных и общеизвестных истинах; эти же мотивы характерны и для литературных форм, не связанных с нашей темой. Наш первый пример также показывает, как разногласия, казалось бы существовавшие в отношениях веры и науки, воспринимаются светским читателем. В своей «Седмице», в сущности космологической поэме, пользовавшейся в конце XVI века огромным успехом (впервые опубликована в 1578 году), Гийом дю Бартас, религиозный поэт, убежденный гугенот, рассказывает, как Господь сотворил мир, и его большой стихотворный текст повторяет структуру первых стихов Книги Бытия. Автор наполняет свое сочинение многими научными знаниями того времени, показывая тем самым, как библейские рамки совмещаются с научной эрудицией, и не видит между ними противоречий. В «Третьем дне», посвященном разделению земли и воды, поэт сначала описывает традиционные сферические составляющие шара, образованного землей и водой, а затем делает вывод:

Нет нужды, чтоб доказывать истину впредь:

Шар несет на себе океаны и твердь.

Билью эту, точеную, будто на круге,

Ночь и день огибают, сменяя друг друга.

Тифий [196] ли, Марко Поло, Веспуччи, Колумб —

Как сумели б изменчивый вычислить румб

От нордической точки? Средь волн в добрый час

Как открыли б миры под ногами у нас?

Не покинула б их паруса трамонтана,

Не пришлось бы уйти им за край Океана,

Если б тот со своей половиною верной

Глади водные не изогнул равномерно [197].

Научное доказательство, подкрепленное опытом мореплавателей (поэт подчеркивает, что оно лишь подтверждает то, что и так известно, и на это следует обратить внимание: ведь мы рассматриваем, как распространялись знания в неспециализированной среде), переходит непосредственно в похвалу Всевышнему:

О, Господь Всемогущий, своею рукой

Ты опору обители держишь людской,

Пусть парит в пустоте она или плывет,

Шаром ровным с любой стороны предстает.

Сфер небесных вращение снова и снова

Потрясает решительно мира основы,

Неподвижен лишь дом, где Адамов народ,

Это племя священное мирно живет [198].

Как мы видим, идея сферичности ничуть не смущает поэта-гугенота. И ни в чем не противоречит библейскому учению (более того, дю Бартас ориентируется исключительно на патристику, в частности на «Шестоднев» Василия Кесарийского). Зато полная неподвижность земного шара, подвешенного в центре мира в окружении подвижных небес и воздуха, возмущаемого ветрами и грозами, покуда его недра будоражат землетрясения, есть предмет восхищения и хвалы.

Говоря о банализации понятия сферичности среди читающей и пишущей (как минимум) аудитории, приведем характерный пример. Трагедия Робера Гарнье «Ипполит» (1573) по произведениям Еврипида и Сенеки повествует о запретной любви Федры и Ипполита: ни сюжет, ни жанр не имеют никакого отношения к науке, но в некоторых строфах встречаются примечательные аллюзии. Вспоминая странствие Тесея, кормилица произносит: «Тесея в путь не зря тиринфский вел герой, / Он обогнул почти весь шар земной»[199]; ниже Ипполит, ужаснувшись признанию Федры, восклицает: «Даже сам океан, что своими волнами / Омывает, объяв, шар, лежащий под нами, / не очистит меня»[200]; и, наконец, сам Тесей, полагая, что его сын виновен, заявляет, что тот не уйдет от наказания: «Ступай с глаз долой, больше не приходи, / Скитаясь, хоть весь шар земной обойди»[201]. «Шар земной», как мы видим, здесь повторяющийся мотив.

Вопрос движения Земли, будь то ее вращение вокруг Солнца или вокруг собственной оси, напротив, один из принципиальных моментов, объясняющих явный конфликт науки и теологии, проявившийся в XVII веке. Чтобы вновь ограничить свой интерес тем, что могла знать и думать просвещенная, но не профессиональная публика, отметим, что в конце XVI века Симон Гулар, протестантский пастор, эрудит и разносторонний автор, сделал к поэме дю Бартаса подробный комментарий и долгие годы регулярно дополнял его. В примечаниях, в статье «Земля» он пишет:

Сначала поэт говорит, что земля как самая массивная из четырех стихий занимает центр, средоточие мира; поддерживает ее тайная сила Господня, а окружает водная стихия, вместе с которой она образует шар, в свою очередь окруженный зонами воздуха, наполненными изначальным огнем. […] Затем он показывает ее пребывающей «на твердых основах» (Псалом 103), чтобы быть жилищем человеку и животным[202].

Из этого, безусловно, следует, что идея сферичности не вызывала сомнений, даже если законы аристотелевской физики легко уступили место «тайному могуществу Господа». Но надо также понимать, что движение для христиан всегда отдельный вопрос, будь они католиками или протестантами:

Земле назначено быть домом для людей и первым делом для Церкви, из оных состоящей и именем Господа освященной, а потому необходимо было, чтобы длань всевышняя, надежно поддерживающая всякую вещь, обитель прочную и недвижную дала ее обитателям. […] А еще нужно было, чтобы обитель людей и Церкви воинствующей незыблема была, чтобы в круговоротах водных и воздушных сохранялась твердая опора для обитателей, которым она дает приют и пищу[203].

Проблема, которую позже подтвердит суд над Галилеем, не в сферичности – дело одновременно в положении Земли (лишение ее места в центре мира означало двойную революцию – теологическую и антропологическую) и в том, что она движется. Очевидно, что в этом случае камень преткновения – теология, а не наука, но если взять на себя труд перенестись в иную ментальность, то можно понять, почему для искренних христиан вопрос движения значил так много.

Диспуты: как это было

Мы не собираемся пересказывать здесь историю астрономии Возрождения, и без того подробно изученную, – напомним только заинтересованному читателю в общих (самых общих) чертах, что входит в понятие «коперниканская революция», и заметим, что выражение вошло в обиход для обозначения любых значительных изменений научной, а то и культурной парадигмы.

Конец XV – XVI век – бесспорно, период интеллектуального и научного бурления. Причем посмертная слава Коперника затеняет другие имена – такие, как Джироламо Фракасторо или Тихо Браге, чьи астрономические выводы не были соответствующе подтверждены, и потому в позитивистской истории науки их долго оставляли без внимания. Однако их пример, напротив, свидетельствует, что с конца XV века астрономия переживала бурное развитие в самых разных формах и гелиоцентрическая гипотеза лишь одно из его проявлений, хоть и самое заметное.

Соответственно, следует обратить внимание на несколько моментов: в астрономической революции XVI века не просматриваются принципы «ученый-одиночка против всех» или «наука против Церкви» – этот миф порожден позитивистской историографией по следам процесса над Галилеем – и тем более нет мотива предопределенности, связанного с фигурой великого деятеля или «гениального-ученого-первооткрывателя-нового-времени». Иными словами, нельзя путать возвращение к греческим источникам во всей их полноте с созданием теорий заново. Скажем, если венский астроном Георг Пурбах (ум. 1461) пользуется непосредственно оригинальным текстом «Амальгеста», это не означает, что о теориях Птолемея тогда ничего не было известно, – мы это показали. Помимо мифа о плоской Земле нас как преподавателей поражает, что студенты, изучающие филологию и философию на первой ступени высшего образования, словно падают с небес, когда им объясняют, что все средневековое преподавание основано на комментировании трудов Аристотеля, а сочинения Плиния или Овидия были, так сказать, средневековыми бестселлерами.

В 1450–1650 годах происходит много различных изменений. Они касаются как астрономии, так и физики – гелиоцентрическая гипотеза, двойное вращение Земли, – но не менее, а то и более важным было то, что человечество усомнилось в аристотелевском делении на подлунный мир стихий и квинтэссенциальный надлунный, важны диспуты о пустоте, о возможности или невозможности бесконечной и открытой Вселенной и даже о существовании других миров (открыли ведь новый континент, и там тоже оказались люди!). Таким образом, старания гуманистов по возвращению к истокам сочетаются с поиском действенных математических и физических законов, позволяющих осмысливать явления, не впадая в ту чудовищную усложненность, к которой пришла в XVI веке астрономическая система, и повышают ценность наблюдений. Вопреки вымыслу, Церковь поощряет науку – во всяком случае, в определенной мере и в определенный период. Отношения между философией и религией – крайне сложный вопрос: настоящее напряжение возникнет позже, в XVII веке. Поначалу ученые не считали научную любознательность несовместимой с верой: достаточно посмотреть, сколько их трудов посвящено церковнослужителям и создано под их покровительством, чтобы оценить, до какой степени идея Церкви, борющейся с наукой, ложна: Лоран Пинон, изучивший научные книги, которые выходили в Риме в 1527–1650 годах, показал, что папское и церковное покровительство было повсеместным, и даже если приходится оценивать сложные нюансы сопутствующих мотивов, «необходимо признать, что мы далеки от карикатурного противопоставления, которое порой проводят между наукой и Церковью»[204]. Напомним, что Александр Койре написал несколько десятилетий назад о Копернике в сборнике «Современная наука», составленном Рене Татоном:

Никто в Риме, не исключая папу, ни слова не произнес против теории или ее автора. Наоборот, три года спустя (в 1536), один из членов Римской курии, кардинал-архиепископ Капуи Николаус фон Шенберг, предложил Копернику опубликовать свои открытия и попросил выполнить копию собственного труда, пообещав взять на себя все расходы[205].

С другой стороны, не следует, разумеется, преуменьшать теологические проблемы и, следовательно, усиливающееся противостояние, постепенно складывающееся в связи с новой системой мироздания. Тем не менее и здесь вновь лучше не отказывать в интеллекте образованным представителям того времени, в том числе служителям Церкви, не следует считать их живыми образчиками глупости, помноженной на дремучее невежество. Разве не очевидно, что в глубоко религиозном христианском обществе, будь оно католическим или протестантским, утрата Землей статуса центра мира, появление гипотез существования других миров или бесконечной Вселенной, само открытие народов Америки и сразу же вставший вопрос об их месте в христианской истории (дети ли они Адама и познали ли Откровение?) могут вызвать споры и противостояния? В любой среде нельзя всех мерить одной меркой: одни представители духовенства как в XVI, так и в XVII веке поразительно любознательны и образованны, а другие чаще проявляют узколобость, если не полную глухоту к любому научному знанию и абсолютную упертость.

Мы не защищаем и не обличаем Церковь, но, как бы то ни было, конфликт между наукой и религией обостряется – вплоть до открытой вражды – именно тогда, когда Новое время вступает в свои права, то есть не в средневековье и не в эпоху Возрождения. Именно в Европе Нового времени, а не в средневековой жгут «колдунов» и особенно «колдуний», не Церковь средневекового типа осудила Галилея и постулаты Коперника, а именно Церковь начала XVII века, эпохи Декарта, пользуясь новым буквалистским прочтением Писания. Это позволяет хотя бы усомниться в правильности ужасного определения «средневековый», которое, увы, по сей день порой продолжают ассоциировать с понятием «мракобесие».

В начале XVII века, во времена суда над Галилеем, сферичность Земли – уже давно признанная истина, проповедуемая всеми авторитетными учеными, Церковь этому не противостоит. Представление утвердилось в культуре, охватив расширенный круг образованных людей и тех, кто, впитав это знание, сумел им воспользоваться. Ассоциировать Галилея с идеей сферичности, как это часто делают до сих пор, нельзя, даже пытаясь представить его вестником, без которого не получили бы огласки теории, прежде остававшиеся под спудом. У нас нет возможности подробно рассмотреть очень сложный процесс Галилея – о нем продолжают издавать солидные труды, а его трактовка отнюдь не однозначна. Нам хотелось бы только подчеркнуть то, о чем в 2005 году напомнил Франческо Беретта: по-прежнему непросто «выбрать ориентиры для правильной историзации дела Галилея. Вопреки общему мнению, заниматься этим предстоит еще долго – таково влияние, которое по-прежнему оказывает на нас миф об „ученом, гонимом Церковью“, возникший в XIX веке в процессе секуляризации европейского общества»[206].

ЧАСТЬ II

История мифа: зачем он был нужен

Глава I

Изобретение плоской Земли

Представление, будто в средневековье люди верили в плоскую Землю, особенно широко распространилось и прочно укоренилось в XIX веке. Сама легенда между тем зародилась раньше, робко заявив о себе еще в XVII и более заметно – в XVIII веке, и многим обязана Вольтеру. Миф постепенно формируется и закрепляется внутри двух других вымышленных конструкций, в свете которых его и следует рассматривать: мы имеем в виду героизацию фигур Галилео Галилея и Христофора Колумба, а также – если смотреть шире – всех первооткрывателей и ученых, «вернувших» Земле сферичность, которую на протяжении тысячелетия якобы отрицала Церковь. В обеих конструкциях используется один и тот же аргумент: «В средние века считалось, что Земля плоская», но применяются они по-разному. Галилей – ключевая фигура, присвоенная одновременно протестантами и наукой, которая тогда секуляризировалась и стала поддерживать представление о «папистской» Церкви, с момента рождения противившейся прогрессу, – на это указывали, например, в дарвинистских спорах, – тогда как Колумб служил символом триумфа знаний, обретенных через опыт, методом проб и ошибок, наперекор догматическим теориям, или же олицетворял образ смиренного мореплавателя, ведомого Божественным провидением, – не случайно его так почитают католики.

I. От антиподов к плоской Земле

Лактанций, извлеченный из могилы

Конструкция мифа о средневековой вере в плоскую Землю действительно оформлялась шаг за шагом посредством искусного сплетения реальных фактов (трансатлантические плавания, гелиоцентрические гипотезы) и таких же реальных диспутов (есть ли люди на противоположной стороне) с верой, в данном случае – в плоскую форму, верой совершенно маргинальной даже внутри христианской Церкви. Как справедливо подчеркивает Патрик Готье-Дальшé, которого, как и многих исследователей, удивляет стойкость этого мифа, тезис о плоской Земле ни разу не встречается у гуманистов. При этом они не воздерживались от критики или осмеяния средних веков, придумали выражение «темное средневековье», а Франсуа Рабле знаменитым письмом Гаргантюа своему сыну Пантагрюэлю, цитируемым во всех учебниках как по литературе, так и по истории Возрождения, немало способствовал тому, что теперь это представление прочно вбито в умы французов.

Свободное владение академическими знаниями того времени действительно не позволяло человеку эпохи Возрождения использовать подобный аргумент даже с лукавой целью – это выглядело бы совершенно нелепым, что подтверждает долгая популярность «Сферы» Иоанна де Сакробоско. Таким образом «в ходе диспутов, возникавших в связи с теориями гелиоцентрического устройства Вселенной, иногда упоминается лишь о том, что были теологи, отрицавшие существование антиподов, но это редко связано с дискуссией о форме Земли»[207]. Зато бедный Лактанций долгое время служил типичным примером не столько невежества, приписываемого Церкви, сколько опрометчивости: нельзя судить о том, чего не знаешь. Сам Коперник невольно создал опасный прецедент: он упоминает Лактанция в посвящении к книгам «О вращениях небесных сфер», адресованном понтифику Павлу III:

Ведь не тайна, что Лактанций – вообще говоря, знаменитый писатель, но небольшой математик – почти по-детски рассуждал о форме Земли, осмеивая тех, кто утверждал, что Земля имеет форму шара. Поэтому ученые не должны удивляться, если нас будет тоже кто-нибудь из таких осмеивать. Математика пишется для математиков, а они, если я не обманываюсь, увидят, что этот наш труд будет в некоторой степени полезным также и для всей церкви, во главе которой в данное время стоит Твое Святейшество[208].

Разумеется, не может быть и речи о том, чтобы в посвящении понтифику высмеивать Церковь, но любопытно, что Лактанций возникает именно в этом контексте: то, как Коперник о нем отзывается, показывает, что слова ритора не имели ровным счетом никакого веса и служили скорее иллюстрацией некомпетентности дилетанта, который пытается вникнуть во все подряд, нежели мнением религиозных властей. К тому же Лактанций здесь единственный известный защитник «наивного» представления о плоской Земле.

Другое аналогичное высказывание, на французском языке, встречается несколько лет спустя у Ла Попелиньера – мыслителя-гугенота – в труде, имеющем отношение к географии и опубликованном в 1582 году:

Ибо есть мнение, что теологи, вознамерившиеся говорить о таких вещах, свернув со своей стези, глубоко заблуждались: как святой Августин, Лактанций и еще некоторые. […] В древности же многие […] считали ее [Землю] круглой и полагали, что есть народы, живущие на другой стороне. Даже Платон учил, что есть антиподы. Но подтверждений тому они нам не оставили, отчего святой Августин, веруя в земную шарообразность, отрицал существование антиподов под нами и считал, что вся нижняя часть Земли, коей мы не видим, покрыта водой[209].

Диспут вокруг антиподов принял новый оборот в XVII веке – тогда сыграл свою роль папский авторитет. В 1554 году ученый и педагог, гуманист Иоганн Турмайр (известный как Иоганн Авентин или Иоганнес Авентинский) в своих «Анналах князей Баварских» (Annales Boiorum) изложил переписку, имевшую место в VIII веке между папой Захарием (741–752) и святым Бонифацием, миссионером, которого понтифик наделил соответствующими полномочиями: обсуждались доводы в защиту антиподов, выдвинутые в 748 году ирландским монахом Виргилием – судя по всему, хорошо образованным. Виргилия (ум. 784) призвали на континент, чтобы служить Пипину Короткому, а затем его зятю, герцогу Баварии Одилону. У этого эпизода есть разные трактовки. Пьер-Ноэль Майо считает, что папа Захарий осудил высказывания проповедника, поскольку тот утверждал, что по ту сторону Земли могут быть люди, тогда как понтифик в это не верил – так же, как Августин[210]. Патрик Готье-Дальшé полагает, что в своей переписке Захарий и Бонифаций обсуждали, следует ли осудить Виргилия, который заявил не просто об антиподах, но, по всей видимости, о существовании другого мира[211].

Папа рекомендует провести церковный собор, если будет доказано, что Виргилий действительно вел речи, которые ему приписывают, а именно – «что есть под Землей другой мир и другие люди, а также солнце и луна». Так что у этой ситуации нет ничего общего с диспутом о сферичности и Виргилия не обвиняли в ереси – он стал епископом Зальцбурга, а в XIII веке был канонизирован. Готье-Дальшé вслед за Майо объясняет, что его слова оказались вырваны из контекста и использовались по большей части начиная с XVII века, когда было устроено «разбирательство на весьма шатких основаниях – такое, какому подвергся Галилей», поскольку «убежденность в существовании антиподов, по-видимому, сочли ересью»[212].

То, что дело Виргилия, когда с него смахнули пыль, не прошло незамеченным, а впоследствии определило суть конфликта как между Церквями, так и между наукой и Католической церковью, становится очевидным в XIX веке. Не случайно аббат Жак Поль Минь, под чьим началом вышли огромные собрания сочинений отцов Церкви на греческом и латыни («Латинская патрология» и «Греческая патрология»), сообщает, цитируя текст из вышеупомянутой переписки:

Ну что ж! Пользуясь довольно туманными сведениями, протестантский автор придумал небылицу, а французские литераторы опрометчиво ее подхватили. […] Право же, дело должно было изрядно его озаботить или ему ужасно хотелось посеять нехорошие подозрения в отношении папства, ведь кто бы иначе усмотрел в строках, написанных папой Захарием, осуждение идеи существования антиподов или круговой системы Земли[213].

Спустя два столетия реакция Миня дает нам понять две интересные вещи: подхваченные сведения трактуются как выпад против папства и ассоциируются с вопросом о сферичности, что изначально неверно. Под протестантским автором имеется в виду поэт Томас Мур (1779–1852), создатель «Истории Ирландии» («The History of Ireland», 1835), в которой он описывает этот эпизод и комментирует его:

Дело в том, что Виргилий, достаточно глубоко погрузившись в предмет географии, догадался, что Земля шарообразна, и сделал вывод о существовании антиподов. Но папе вопрос был подан в иной форме. Виргилия обвинили в том, что он якобы сказал: есть под нашей Землей иной мир, населенный людьми, происходящими не от Адама, и не ради них Иисус Христос пролил свою священную кровь[214].

Что касается «французских литераторов», в другом примечании уточняется, что речь идет о Мишле.

И сразу становится понятен резонанс дела Виргилия в XIX веке: оно создало удачный прецедент для процесса Галилея, глубоко укоренив в западной истории противостояние Церкви любым формам ученого знания. Так, Д’Аламбер в «Очерке происхождения и развития наук» – вступительной статье к «Энциклопедии» – подчеркивает связь между процессами Галилея и Виргилия, не преминув включить в этот забавный и в то же время впечатляющий винегрет Августина и Христофора Колумба:

Трибунал, который стал могущественным на юге Европы, в Индии и в Новом Свете, но которому ни совесть не повелевает верить, ни любовь – подчиняться или, скорее, который отвергается религией, хотя он составлен из ее служителей, и имя которого Франция не приучилась еще произносить без ужаса, – этот трибунал осудил знаменитого астронома за признание движения земли и объявил его еретиком; почти как папа Захарий несколькими веками ранее осудил епископа за то, что он думал об антиподах иначе, чем св. Августин, и догадался об их существовании за шестьсот лет до открытия их Христофором Колумбом. Так, злоупотребление духовного авторитета, поддерживаемого светской властью, принуждало разум к молчанию[215].

Судебный процесс становится символом конфликта между научными положениями и словом Церкви, исходящим от ее верховного прелата. Доказав, что в VIII веке понтифик уже упорствовал в своем заблуждении, не желая признавать обитаемой обратную сторону Земли, можно пошатнуть веру в то, что с папой – истина. На предвзятом обращении с существующими источниками, когда не учитывается их действительная важность, сложилась целая традиция воинствующей историографии в пользу идеи повального обскурантизма, присущего Церкви, которая затем, в XIX веке, станет особенно популярна по политическим и религиозным причинам, вполне понятным, но, тем не менее, не оправданным с научной точки зрения.

Что касается «Христианской топографии» Козьмы Индикоплова, сначала она была издана на греческом, в 1707 году последовал латинский перевод Бернара де Монфокона в «Новом собрании отцов и повествователей греческих» (Collectio Nova Patrum et Scriptorum Græcorum). Причем называлось опубликованное сочинение не Cosmæ Indicopleustæ Topographia, как часто указывают в библиографиях. На титульном листе значилось: Cosmæ Ægyptii monachi Christiana topographia, sive Christianorum opinio de Mundo (или Cosmæ Indicospleustæ Christrianorum opinio de Mundo, sive Topographia Christiana – в оглавлении), то есть «Христианская топография Козьмы, монаха египетского, или Мнение о мире христианском». Нетрудно догадаться, как уже само по себе это заглавие могло формировать представление о том, что именно так все христиане и мыслили. Во вступлении к этому изданию Монфокон (сам – бенедиктинец) ничтоже сумняшеся пишет, в частности, что большинство древних латинских авторов категорически не признавали сферичность[216]. Авторитет бенедиктинца придает вес речам Козьмы и создает иллюзию широкого влияния, очень далекую от реальности.

Так что миф о плоской Земле мог постепенно образоваться из более или менее произвольной путаницы, связанной с реальным церковным противостоянием гелиоцентризму и его космологическим следствиям, с преувеличенным влиянием воззрений Козьмы и с искажением сути спора об антиподах.

Веское слово Вольтера

Вольтер, пожалуй, принадлежит к числу тех, кто непосредственно виновен в известности Лактанция, отрицавшего в своих высказываниях существование антиподов, а заодно и шарообразность Земли; известности добавил и перевод «Божественных установлений» на французский язык в 1752 году. Самому Вольтеру важно было противопоставить изначальное наивное христианство суевериям и фанатизму, на его взгляд, характерным впоследствии для Церкви[217]. В случае с антиподами можно процитировать, как это передано в знаковой цитате из статьи «Материальное небо» в его «Философском словаре» (1764):

До чего занятно наблюдать, с каким презрением, с какой жалостью смотрит Лактанций на всех философов, которые за четыреста лет до него начинали постигать видимое движение Солнца и планет, шарообразность Земли, свойства жидкостей и неосязаемость небес, сквозь которые движутся по своим орбитам планеты. И хочет понять, «насколько переполнили эти философы чашу безумия, когда слепили из Земли шар и окружили его небесами»[218].

В приписке, сделанной позже, Вольтер иронично уточняет, что в 1770 году французское духовенство «торжественно» постановило, «в восемнадцатом-то веке», цитировать Лактанция, словно это один из отцов Церкви, а ведь он всего лишь автор, «над которым потешались бы ученики Александрийской школы», если бы соизволили его прочесть. В следующей статье, названной «Небо у древних», он продолжает в том же духе, обращаясь, в свою очередь, к святому Августину:

Большинству народов, за исключением халдеев, небо казалось твердью; считалось, что Земля, устойчивая и неподвижная, с Востока на Запад на треть протяженнее, чем с юга на север; отсюда понятия долгота и широта, которыми мы пользуемся. При таком взгляде на вещи неоткуда взяться антиподам. Потому святой Августин считает мысль о них абсурдной; Лактанций же, которого мы уже цитировали, прямо так и говорит: «Неужто есть сумасшедшие, которые верят, что голова у людей может быть ниже ног?»[219]

В вольтеровском изложении взглядов Лактанция и Августина с явной – и, быть может, намеренной – неточностью передано то, как они описывали форму ойкумены и форму Земли.

Наконец, статья «Фигура или форма Земли» представляет собой своего рода vade mecum[220]по мифу о плоской Земле, адресованный последующим поколениям:

При том, что Платон, Аристотель, Эратосфен, Посидоний и все геометры Азии, Египта и Греции признавали шарообразность Земли, отчего же мы так долго полагали, что Земля в длину на треть больше, чем в ширину […]? Праведное почитание Библии, которая учит нас множеству столь необходимых и возвышенных истин, явилось причиной всеобщего заблуждения. В Псалме CIII встретилось нам, что Господь простер над Землею небо, как шатер […]. Святым отцам Земля виделась огромным кораблем, окруженным водами, у которого нос смотрит на восток, а корма на запад. В трудах Козьмы, монаха IV века, встречается географическая карта, на которой Земля той же формы. Алонсо Тостадо, епископ Авилы, в конце XV века заявляет в комментарии на Книгу Бытия, что представление о круглой Земле пошатнет христианскую веру. Колумб, Веспуччи и Магеллан не побоялись, что сей ученый епископ их отлучит, и наперекор ему Земля вновь стала круглой[221].

Так Вольтер всерьез (и надолго) утверждает мысль о том, что отцы Церкви навязали всему христианскому миру, не исключая астрономов, теорию плоской Земли, и первым предлагает резюме, которое в следующем столетии перекочует во многие тексты: были Псалмы, был Козьма, а затем – скачок через несколько веков, когда ровным счетом ничего не происходило, Церковь безнадежно отстала, и вот наконец Провидение ниспослало нам мореплавателей, отважно бросивших вызов проклятиям священников и грозному океану. Так благодаря Колумбу, Веспуччи и Магеллану «Земля вновь стала круглой», вернее, стала таковой в глазах многих наших современников.

Впрочем, Вольтер не первый, кто допустил неточность (сознательно или потому, что поторопился, когда читал), говоря о взглядах Лактанция и Августина. Этим, как мы убедились, воспользовался Д’Аламбер, а Сирано де Бержерак в «Государствах и империях Луны» вложил в уста одного из персонажей такие слова об Августине:

Этот великий человек, ум которого был просвещен святым духом, утверждает, что в его время Земля была плоская, как кухонная плита, и что она плавала над водой, как апельсин, разрезанный пополам[222].

Но здесь перед нами вымысел и диалог, в котором разящая и остроумная риторика пущена в ход вместе с коварством, что подчеркивает скорее забавный и совершенно нелепый образ. Тем временем Шарль Перро в своих «Параллелях между древними и новыми» действительно четко различает следующее: святой Августин «не сомневался, что Земля круглая», а значит, на другой стороне что-то есть, но был убежден, что на тех землях не могут жить ни люди, ни животные «из‐за морей, простирающихся на огромные расстояния, отделяя их от тех мест, где был сотворен Адам»[223].

II. Церковь против науки

Столкновение религиозных учений и нового представления о системе мироздания, вполне реальное во время суда над Галилеем в XVII веке, стало для отмеченного непримиримым антиклерикализмом течения той призмой, сквозь которую анализировалась история науки и, если взглянуть шире, история цивилизаций. В самом деле, начиная с XVIII века, но особенно в XIX, католицизм словно вцепился в науку, и это, казалось бы, говорило о том, что критики того времени были правы, утверждая, будто позиция Церкви веками оставалась неизменной. Поэтому мысль, что отношения между наукой и христианской религией по своей природе бесповоротно антагонистичны, оказалась живуча в образовании и культуре западного мира. Нам предстоит рассмотреть, как выстраивался этот миф на протяжении XIX века, – а он выходит далеко за границы Франции. История «борьбы науки и Церкви» параллельно развивается в нескольких сюжетных линиях.

Американская история

В США этой борьбе посвящено множество книг – популярных, хотя зачастую легковесных в научном плане. Началось ее описание с «Истории жизни и путешествий Христофора Колумба» (A History of the Life and Voyages of Christopher Columbus) американского историка и романиста Вашингтона Ирвинга. Книгу, опубликованную в 1828 году в Лондоне и США, ждал заметный успех, она часто переиздавалась. План, заявленный автором, понятен: рассказать о жизни человека, «который благодаря дерзновенности своего гения, своей несгибаемой воле и своей беспримерной храбрости свел воедино дальние пределы земли»[224]. Ирвинг пытается изобразить Колумба как героя эмпирической науки и храброго искателя приключений, как человека рационального и прогрессивного, который, делая логические выводы и опираясь на чтение научных трудов и наблюдения путешественников, в одиночку восторжествовал над замкнувшимся на самом себе средневековьем. Это сочинение появилось в необычном контексте и использовалось по обе стороны Атлантики для увековечения идеи конфликта науки и религии.

Из бестселлеров об истории этого мифа следует назвать еще одну очень популярную в свое время книгу Джона Уильяма Дрейпера с недвусмысленным названием «История конфликта религии и науки» (History of the Conflict between Religion and Science), опубликованную в 1874 году, – она не раз переиздавалась и переводилась в Старом Свете. Дрейпер, сын проповедника британской методистской церкви, в 1839 году стал профессором химии в Нью-Йоркском университете. Он опубликовал свой труд, когда полемика между последователями теории эволюции и приверженцами буквального прочтения Писания была в разгаре, и рассчитывал изобличить попытки религии, а точнее – разных религий, контролировать научные изыскания: он считал, что может положиться на совершенное знание как веры, так и науки. С первых строк предметом его пристального внимания становится католицизм, рассматриваемый в контексте папской власти, якобы требующей «политического первенства » и «возврата к средневековым установлениям»[225]. И вновь проблема не в реальных конфликтах XIX века, а в переписывании истории: «Антагонизм, который мы наблюдаем, есть продолжение борьбы, начавшейся, когда христианство сделалось политической силой. С этого момента Религия и наука противостоят друг другу»[226]. Дрейпер считает, что история науки должна также учитывать конфликт, с одной стороны, так называемой «экспансивной силы человеческого разума, а с другой – гнета традиционной веры и человеческих интересов»[227]; история представлений о форме Земли вполне вписывается в хронику долгой битвы, неизбежной в силу абсолютно непримиримых характеров как науки, так и религии, – для него этот конфликт символичен. За первой главой, названной «Истоки науки», следует вторая, с недвусмысленным заглавием «Истоки христианства. Его трансформация при получении гражданской власти. Отношения с наукой». Во второй главе греческая наука, относимая к точным, рожденным из наблюдения, противопоставлена христианскому учению, для которого как будто и не существует ничего, кроме Священного Писания:

Язычество […] стояло на том, что наука обретает себя только через неустанное наблюдение и человеческий разум. Христианство же, напротив, заявляло, что основа любой науки в Писании и традиции Церкви. […] То есть Писание несет в себе всю полноту необходимых знаний[228].

В таком аспекте вопрос о форме Земли – основополагающий, ведь Августин изображен непререкаемым авторитетом христианской науки, чье учение якобы привело «теологию к антагонизму с наукой»[229]. Он якобы лишил Библию ее настоящего предназначения, сделав «высшей инстанцией научной истины», – и читатель не понимает, цитата это или интерпретация самого Дрейпера:

Земля есть ровная поверхность: небесный свод над нашими головами скруглен, как купол, или, если говорить словами святого Августина, натянут, как шкуры, коими обшивают шатры. Звезды, солнце и луна движутся по нему, даря человеку свет днем и ночью. Земля была создана из ничего, населяющие ее племена, как и растения с животными, сотворены за шесть дней; над небесным сводом – небеса, а в бездне под нашими ногами – ад и тьма[230].

С диспутом о форме Земли связаны вопросы о сотворении ex nihilo[231] и о видах животных – тогда, в конце XIX века, оба они подливали масла в огонь споров науки и религии.

В этой главе, как и еще в одной, названной «Спор о возникновении мира»[232], из-под пера Дрейпера выходят те же аргументы, что и столетием ранее у Вольтера. Неоспоримость сферичности для автора – естественное проявление разума, и он, разумеется, упоминает «систему» Козьмы Индикоплова[233], описавшего «Христианскую топографию» «в опровержение еретического представления, будто Земля круглая»[234], но не удосуживается выяснить, был ли у этого текста хоть какой-то резонанс. Как и в случае с осуждением Виргилия, мы видим совершенно надуманное, но, безусловно, весьма действенное разоблачение «ереси».

В шестой главе автор также показывает, что христианская Церковь единственная причастна к торможению науки: в исламских землях последняя процветает, а «христианский мир за пятнадцать веков существования христианства не дал ни одного астронома»[235]. Гражданское общество преодолевает религиозные запреты благодаря научной любознательности, которой, однако, лишен Запад. При том, что Возрождение знаменует возвращение к истинному познанию мира, Дрейпер считает это случайностью:

Даже тогда еще не было никакого позыва к науке. Обратиться к ней заставила вовсе не ученая пытливость, а торговая конкуренция, так что окончательно вопрос, круглая ли Земля, разрешили три мореплавателя: Христофор Колумб, Васко да Гама, но прежде всего Фернан Магеллан[236].

Так появляется еще одна версия открытия сферичности, чуть ли не случайно совершенного мореплавателями, у которых был коммерческий интерес. Впрочем, Дрейпер приписывает им некоторые доводы в пользу шарообразной формы, сформулированные именно в средневековых трудах по астрономии, начиная с сочинений Иоанна де Сакробоско:

Кругообразность видимого горизонта, который словно погружается в море, постепенное исчезание кораблей, вышедших на простор, неизбежно приводили толковых моряков к выводу, что Земля круглая. Эта идея распространилась по всей Европе в текстах арабских астрономов и философов; но теологи приняли ее крайне недружелюбно[237].

Отмечая, что «идея распространилась по всей Европе в текстах арабских астрономов и философов», автор противопоставляет этому непримиримость теологов без каких-либо доказательств и цитирования источников. И так же голословно упоминает физика Тосканелли, который, изучив астрономию, «сделался открытым поборником идеи шарообразности Земли» и якобы убедил в этом своего друга Колумба[238].

На самом деле генуэзскому мореплавателю и тосканскому ученому лично общаться не доводилось, зато наверняка Колумб был знаком с письмом Тосканелли к лиссабонскому канонику, содержавшим – нет, не аргументы в пользу сферичности, но расчеты, на основе которых сокращался результат оценки радиуса Земли[239]. Наконец, он добавляет последние элементы мифа, повествуя о совете в Саламанке, который в переводе на французский язык стал «церковным собором»:

То, что в его начинании противоречило религиозной доктрине, было отмечено испанским духовенством и подверглось осуждению на соборе в Саламанке. План Колумба проверили на соответствие канону, сопоставив его с текстами отцов Церкви – святого Хризостома, святого Августина, святого Иеронима, святого Григория, святого Василия, святого Амвросия; с посланиями апостолов, с Евангелием, пророчествами, псалмами и Пятикнижием[240].

Этот фрагмент – почти дословное заимствование из прозы Ирвинга (см. далее). Дрейпер добавляет, что путешествие Васко да Гамы в Индию через южную оконечность Африки и открытие им новых созвездий «полностью согласовывались с теорией сферичности Земли», а «политические последствия» ее подтверждения поставили бы «в весьма затруднительное положение папскую власть», чьи «традиции и политика не допускали, что Земля может быть чем-то иным, нежели плоской поверхностью, […] а с другой стороны, невозможно было отрицать или скрывать факты»[241]. Как обухом по папской голове пришлось возвращение в исходную точку «Святой Виктории», корабля Магеллана, державшего курс на запад: «теологические учения о форме Земли оказались решительно опровергнуты»[242].

Этот текст, по форме напоминающий труд какого-нибудь весьма уважаемого ученого того времени, служит дополнительным звеном в конструкции мифа о плоской Земле, представляя веру в нее, несущую больше сугубо религиозного, чем средневекового, символом научной отсталости. Задача памфлета – всего-навсего позволить нам оценить, насколько яростен спор, разгоравшийся тогда, в конце века, по ту сторону Атлантики. Резонанс оказался широким: чтобы участвовать в битве, взялись за перо и другие авторы.

Еще один американский памятник, повторяющий ту же структуру, упоминается Расселом в книге «Изобретая плоскую землю»: речь идет о наследии Эндрю Диксона Уайта (1832–1918), одного из основателей Корнеллского университета. В 1896 году он опубликовал труд, заглавие которого походило на выбранное Дрейпером – «История войны науки и теологии в христианском мире» (A History of the Warfare of Science with Theology in Christendom).

В действительности это сочинение заметно отличается от работы Дрейпера. В нем двадцать пять глав, каждая посвящена отдельному вопросу или научной дисциплине; есть главы о географии и астрономии, они идут вслед за первой – о сотворении мира. Уайт гораздо тщательнее, чем Дрейпер, рассматривает проблему формы Земли: несмотря на явное тяготение к черно-белой трактовке – что следует из названия, – он внимателен к исторической реальности, а значит, разобраться в ней было возможно, стоило только захотеть. Автор признает, что были отцы Церкви (разумеется, «мыслившие особенно широко»), которые под влиянием Платона и Аристотеля «с готовностью приняли концепцию, но большинство тотчас перепугалось»[243]. Такой взгляд менее примитивный, причем вера в сферичность воспринимается как непременный признак открытости и прогрессивности ума. Далее следуют пространные уточнения, касающиеся всех замысловатых теорий, в которые могли верить христиане, и от этого только упрочивается авторитет вездесущего Козьмы:

Эта теория окончательно сформировалась в VI веке в виде полной и подробно описанной системы мироздания, опиравшейся, как утверждалось, на Писание; ее автором стал египетский монах Космос [sic] Индикоплов[244].

Однако Уайт видит во всем этом несомненное влияние египетской теологии:

Богословский мир не признавал языческих истоков; учение объяснили озарением и вскоре признали цитаделью библейской истины, а церковная верхушка приложила все усилия, чтобы сделать эту фортецию неприступной, обложив ее сочинениями, полными теологических рассуждений; многие верующие сочли теорию даром Всевышнего[245].

Вместе с тем Уайт не делает из теории Козьмы незыблемую догму, как его предшественники. Он учитывает, что Амвросий и Августин «смирились» со сферичностью, Климент и Ориген «даже поддержали» идею, а Исидор Севильский «хоть и был скован тем, что богословие господствовало над всем остальным, осмелился восстать против непререкаемого прежде авторитета Космоса [sic] и высказался в пользу шарообразности Земли»[246].

У средневековья Уайта нет ничего общего с дрейперовским: Фома Аквинский и Альберт Великий «сочли своим долгом принять учение о сферичности»[247], не вполне в него веря, и Уайт в итоге приходит к выводу, что «в начале нового времени большинство мыслителей» признавали эту идею, хотя представляет «Лютера, Меланхтона и Кальвина» противниками теории – и сторонниками реформаторского учения scriptura sola[248]. Впрочем, далее он считает правильным сделать оговорку – исповедальную, если можно так выразиться: «Истины ради необходимо сказать, что протестантство не менее рьяно боролось с новой научной теорией» (учением Коперника), чем католицизм[249].

У Уайта история конфликта Церкви и науки охватывает другие эпизоды: его рассказ куда более подробный и лучше подкреплен документами, хотя встречаются и вымышленные эпизоды – как спор об антиподах, в связи с которым цитируются Альберт Великий, Винсент из Бове, Николай Орем, Пьетро д’Абано, Чекко д’Асколи и даже Петр д’Альи, которому автор возносит хвалу[250]; особое внимание обращено к процессу Галилея, ведь «борьба с теорией Коперника, прежде довольно умеренная, с этого момента развернулась с неслыханной силой»[251]. Если к долгой череде столкновений с Церковью Уайт относит и становление дарвинизма, то мысль о беспросветном средневековье он не разделяет и оставляет за Колумбом, Коперником и Галилеем их истинные открытия. Поскольку Библиотека Конгресса США оцифровала практически всю прессу, выходившую с 1690 года, предлагаем читателю ознакомиться в сети с тем, каким образом Уайт противопоставляет науку и религию[252].

В борьбу вступает Коллеж де Франс

Одновременно с выходом труда Ирвинга, во Франции эллинист и латинист-самоучка Жан-Антуан Летронн – сотрудник кафедры истории Коллеж де Франс – также посодействовал популярности тезисов о плоской Земле и о противостоянии науки и Церкви, но совершенно по-иному. В 1834 году он опубликовал статью, озаглавленную «Космографические воззрения отцов Церкви, приближенные к философским учениям Греции», ее напечатал солидный журнал «Обозрение двух миров» (Revue des deux mondes), что, казалось бы, гарантировало ее научность. Задача статьи, как вытекает из названия, заключалась в том, чтобы показать: убеждения «отцов Церкви» «почти во всем восходят к философским школам Греции», предшествовавшим или сопутствовавшим зарождению гипотез сферичности, то есть главным образом теориям досократиков. Вместе с тем – и в этом суть проблемы – Летронн, с одной стороны, берет «за основу этого анализа»[253] «Христианскую топологию» Козьмы Индикоплова (пользуясь изданием Бернара де Монфокона), что, конечно, дает совершенно фантазийное представление об учении «отцов», с другой же стороны, в своем исследовании делает, можно сказать, поразительные обобщения.

В статье, помимо многого другого, сказано, что Лактанций придерживался общей позиции западной христианской Церкви: автор утверждает, что если и были отдельные христиане-защитники сферичности, то «приверженцы устного толкования» выдвигали гипотезы, «объединенные тем, что они формально исключали шарообразность Земли». Имена здесь те же, что и в списке святых отцов: «святой Августин, Лактанций, святой Василий, святой Амвросий, святой Иустин Мученик, святой Иоанн Златоуст, святой Цезарий Арелатский, Прокопий Газский, Севериан Гавальский, Диодор Тарсийский и т. д.»[254]. На это «и т. д.» нельзя не обратить внимание. В первой части мы убедились, что в действительности такой концепции следовали лишь Лактанций и антиохийская Церковь, что не мешает Летронну утверждать, будто средневековые космографы были вынуждены считать Землю плоской и связывать эту гипотезу с ее движением:

В былые времена, кои от нас не так уж далеки, все науки должны были брать начало из Библии. Она была единственной основой, на которой им дозволялось произрастать; прогрессу были поставлены узкие границы. Астрономам отводилось наблюдение за звездами и составление святцев, но при условии, что Земля остается [sic] центром мироздания, а небо по-прежнему – твердым сводом, усыпанным светящимися точками; космограф мог чертить карты, но только следуя принципу, что Земля – это плоскость, чудесным образом висящая в пространстве и поддерживаемая Божественной волей[255].

А если где-то сферичность и допускалась, как утверждает автор, то с обязательным условием: исключалось существование антиподов[256].

Он также напоминает о «суровой богословской цензуре», занимавшейся воспрепятствованием науке на протяжении всего средневековья и использовавшей «три веских аргумента: гонения, тюрьма или костер»[257]. Обращаясь к доводам Козьмы, он создает поистине «крутой» замес:

Это давние доводы, и во все времена с ними считались. Еще Плутарх вложил их в уста одного из своих собеседников, ярого противника идеи земной сферичности и существования антиподов; они повторяются из века в век начиная с Лактанция и святого Августина до того момента, когда открытие Америки и кругосветное путешествие Магеллана навсегда не заставят замолчать противников представления об обитаемой обратной стороне Земли[258].

Да, Летронн утверждает, что «именно Магеллан» заставил замолчать «противников» антиподов, но говорит об этом так, словно о сферичности тогда только что услышали. Как некогда Вольтер, автор внушает своему читателю, будто диспуты об антиподах и о сферичности суть одно и то же, а система Козьмы пользовалась авторитетом.

Написанное Летронном – просто статья, ее цель никак не связана с масштабным выстраиванием истории конфликтов науки и религии, которое предприняли американцы спустя полвека. Тем не менее для Франции это имеет значение, поскольку очевидно родство этого текста с основным посылом книги Ирвинга, опубликованной на английском в тот же период, или с суждениями Дрейпера несколько десятилетий спустя. Во вступительной части – при том, что темой статьи является форма Земли, – Летронн рассказывает о диспуте с участием так называемых «библейских геологов», которым – как Барнету, Уистону, Кирвану и Делюку – удалось «согласовать свои идеи с Книгой Бытия»[259]. Гилберт Барнет (ум. 1715) и Уильям Уистон (ум. 1752) – английские теологи; Ричард Кирван (ум. 1812) – ирландский химик и геолог, а Жан Андре Делюк (ум. 1817) – швейцарский физик и геолог.

В самом деле, они все пытались примирить свои физические теории образования Земли с нарративом Книги Бытия, и потому, в зависимости от различных редакций Библии, момент ее сотворения им приходилось относить к 4000 году до н. э. (если опираться на вульгату) или к 5500 году до н. э. (по Септуагинте). В XVIII веке эти версии опроверг Бенуа де Майе (ум. 1738), изучавший геологическую стратификацию и эрозию, а затем Жорж-Луи Леклерк де Бюффон (ум. 1788) – они пользовались методом оценки времени остывания Земли: все опыты описал Юбер Кривин, автор подробной истории этих вычислений. Бюффон в своих изысканиях увеличил возраст Земли до 74 000 лет, и в результате (как бы нелепо это ни выглядело в сравнении с 4,55 миллиарда лет, по современным расчетам) факультет теологии потребовал, чтобы он отказался от своих выводов. Бюффон так и поступил, пошутив при этом, что лучше «прослыть плоским, чем быть повешенным»[260]. В начале XIX века сочинения «библейских географов» критикуют намного смелее. Летронн воспринимает диспут о возрасте Земли как повторение контроверзы, которая будто бы велась по поводу сферичности. Словно глупость церковных схоластов с их несгибаемой уверенностью, что Земля плоская, передалась геологам, таким же косным, как и их предки из Саламанки, в своем нежелании признавать продолжительность геологических периодов. Забавно, впрочем, что Летронн не включил в свой список Ньютона, хотя ученый, также на основе Библии, вычислил точную дату сотворения Земли – 3998 год до н. э. По всей видимости, фигура великого англичанина плохо увязывается с обобщенным представлением о науке, покорной религиозным догмам. Таким образом Летронн обеспечивает жизнеспособность своим идеям, уже одобренным Вольтером и просветителями, и, больше того, прикрывается авторитетом Коллеж де Франс, что в начале XIX века, как и сейчас, имело значение.

Глава II

Миф в мифе

Современная популярная культура часто приписывает открытие шарообразности Земли Галилею, но в работах по истории науки, даже недобросовестных, такая точка зрения не выдерживает критики и в описанных нами американских трудах практически не встречается. Другое ошибочное, но, на первый взгляд, менее абсурдное представление традиционно связывает в глазах читателей доказательство сферичности с открытием Америки и первыми трансатлантическими плаваниями. Мы коснулись их, говоря об упоминаниях Колумба, да Гамы и Магеллана в трудах, рассмотренных нами в предыдущей главе. Суд над Галилеем и его последующая историография в последнее время часто становятся предметом переосмысления, а посмертная судьба Колумба недавно была описана очень подробно[261] – отсылаем любознательного читателя к этим работам. Нам же хотелось бы теперь остановиться на том, как именно миф о средневековье, верившем в плоскую Землю, был привнесен, укоренен и распространялся в мифе (или мифах) вокруг фигуры Христофора Колумба.

За несколько десятилетий до трехсотой годовщины открытия Колумбом западных земель Вольтер в своем «Опыте о нравах» сожалеет о том, что жители Флоренции предпочитают хранить память об Америго Веспуччи, человеке, не заслуживающем, на его взгляд, «никаких почестей за то, что в 1498 году он оказался в составе эскадры, прошедшей вдоль бразильских берегов», тогда как Колумб пятью годами ранее «проложил путь всему миру»[262]. В XVI веке Колумб, судя по всему, действительно менее известен, чем Веспуччи. О нем умалчивает Коперник в своем труде «О вращении небесных сфер» (De revolutionibus orbium cœlestium): говоря об «островах, обнаруженных в наше время правителями Испании и Португалии», польский ученый упоминает лишь Америку, «названную так в честь открывшего ее капитана»[263]. Есть еще один признак того, что по крайней мере в первые десятилетия XVI века у этих двух событий был неодинаковый резонанс. Тогда многократно публиковалось письмо, озаглавленное «Новый Свет» (Mundus novus), в котором Веспуччи сообщает, что открыл для Португалии земли и это не Индия и не просто неведомые острова, а совершенно новый мир. Аналогичное по значимости письмо Луису де Сантахелю, казначею католических королей, с донесением об открытии, предположительно составленное Колумбом в 1492 году (и впервые опубликованное в 1493‐м), в то время не получило широкого распространения[264].

Вольтер оказался причастен к переписыванию истории этих открытий во второй половине XVIII века. Именно тогда «о Веспуччи забывают», – как отмечают Бартоломе и Люсиль Беннассар, специалисты по Испании и Новому Свету, – а Колумба делают «мифическим персонажем», коим он отчасти является по сей день. Авторы обращают внимание, что момент совпадает с началом «треугольной торговли» и одновременно быстро развивается литература о мореплавателе[265]. Постепенно Колумб становится олицетворением триумфа Нового времени, архетипической фигурой смелого первооткрывателя, позволившего изгнать из западного мышления замшелые теории, характеризующие средневековье, в особенности Испанию с ее засильем инквизиции, символом которой становится вера в плоскую Землю.

I. Христофор Колумб: страсти по герою

С приближением четырехсотлетия открытия Америки (1892) во Франции разворачивается необычная и жесткая конкуренция, связанная с памятью знаменитого генуэзца. За некоторое время до этого, в 1866 году, кардинал Донне, архиепископ Бордо, пишет письмо папе Пию IX – оно сохранилось в епархиальной библиотеке города – и просит его «поднять дело Христофора Колумба», надеясь добиться беатификации мореплавателя.

Даниель Фабр, изучивший обстоятельства этого шага, считает, что Донне – один из активных участников «группы давления», которая в преддверии церковного собора 1869 года пыталась добиться признания того, в чем видела истинное «апостольство Христофора Колумба»[266]. Движение это ориентировалось в основном на труды ревностного католика Антуана Розелли де Лорга, адвоката по образованию, знатока Америки, и на тексты не менее ревностного его читателя Леона Блуа, чьи умозаключения Фабр излагает в своем исследовании.

В 1843 году Розелли начал публиковать первую апологию генуэзского мореплавателя, «Крест в двух мирах» (1845), а затем, в 1853 году, по просьбе папы Пия IX взялся за написание полной биографии, опубликованной в 1856 году и получившей название «Христофор Колумб. История его жизни и путешествий на основе подлинных документов, найденных в Испании и Италии». Мы также обязаны ему работой «Сатана против Христофора Колумба, или О мнимом падении слуги Божьего» (1876), в которой автор признается, как нелегко нести знание о деле Колумба.

Розелли и Донне пытаются представить открытие Нового Света начинанием, вдохновленным божественной силой, и связать фигуру Колумба с Католической церковью. Не зря архиепископ Бордо представляет труд Розелли благим, восстанавливающим справедливость как в научном плане, – ведь нужно «исправить многие ошибки, преодолеть невольное забвение и умышленное замалчивание», – так и в религиозном, поскольку автор освещает «приоритет воззрений Церкви, хранящей нас своей прозорливостью и богатой деяниями», и одновременно показывает, что открытие «нового континента» (формулировка неверна применительно к территориям, открытым Колумбом) «явилось триумфом католического вдохновения» – на этом генуэзец действительно настаивает в своих записях. Церковь «услужливо протянула руку» тому, кого «отталкивали ученые, придворные, космографические общества»[267], – мимоходом замечает кардинал. Через несколько лет Леон Блуа, которого, по всей видимости, впечатлило сочинение Розелли, погрузится в историю вопроса и продолжит борьбу за причисление мореплавателя к лику блаженных, а в 1884 году опубликует книгу «Провозвестник земного шара. Христофор Колумб и его будущая беатификация» с большим предисловием Барбе д’Оревильи. Название «Провозвестник земного шара» заимствовано у Розелли.

Канонизация Колумба не состоялась (разве что в написанном в XX веке романе Алехо Карпентьера «Арфа и тень»), но начинание архиепископа и труд Розелли позволяют нам понять, на что делалась ставка в связи с образом путешественника. Для Католической церкви вопрос был в том, чтобы, с одной стороны, не отдать Колумба ни протестантам, ни последователям лаицизма, а с другой – попытаться выступить на стороне прогресса. С этой точки зрения лучше произведения Розелли не может быть ничего. Впервые опубликованное в 1856 году, оно, в сущности, является ответом другому начинанию по героизации Колумба, предпринятому протестантом Вашингтоном Ирвингом, о котором мы уже говорили выше. В самом деле, в первом издании Розелли раскрывает, что побудило его к написанию книги, и называет своих соперников: «Никогда еще автор-католик не пытался проследить от начала до конца жизнь Христофора Колумба, этого католического героя. До этих пор лишь протестантская школа воспользовалась возможностью нам о нем рассказать»[268]. Пространное введение (в котором автор не забывает упомянуть о славе, присвоенной Веспуччи) позволяет ему далее подвести историографический и библиографический итог, показывающий, что публикаций, связанных с Колумбом, в начале XIX века становится все больше, особенно в Италии.

За этим обширным множеством Розелли обнаруживает некую «клику», присвоившую себе биографию Колумба, которая, по замечанию автора, «оказалась в руках его естественных врагов»[269]. В нее входят «генуэзец Джованни Баттиста Споторно, американец Вашингтон Ирвинг, испанский академик дон Мартин Фернандес де Наваррете и прославленный пруссак Александр фон Гумбольдт», чей «авторитет […] узаконил заблуждения трех первых, усугубив их под грузом его собственных»[270]. Из четырех сочинений лишь одно, произведение Ирвинга, – это подлинная история Колумба. Об успехе книги во Франции говорит появление нескольких переводов и множества переизданий. Однако если Ирвинг описывал Колумба как героя эмпирической науки и здравомыслящего искателя приключений, то Розелли восстает против умаления сути его странствия, в котором «протестантская школа» не сумела увидеть «свершение всевышней воли». В общем и целом «они лишили Колумба духовного величия»[271].

Натуралист Александр фон Гумбольдт, другой участник «клики», – признанный и уважаемый ученый. Его также не раз цитирует Ирвинг в своей биографии Колумба, а натуралист, в свою очередь, отдает дань американскому историку в предисловии к «Критическому очерку по истории географии Нового континента и развития мореходной астрономии в XV и XVI веках» (1814–1834). Между тем открытия Колумба этот автор рассматривает как движение в одном направлении (а не вразрез) с идеями таких мыслителей, как Роджер Бэкон, Дунс Скот или Альберт Великий. Гумбольдт как будто отмежевывается от общей тенденции обесценивания средневековья, но в дальнейшем на протяжении всей книги старается выстроить образ Колумба-ученого, «раздвинувшего пределы мира, образ прогрессивного героя». Напомним, что несколькими годами ранее именно этот натуралист пустил в обиход выражение «великие географические открытия», тут же всеми подхваченное и влившееся в дискурс великой европейской истории. Из-под его пера выходит образ генуэзца, у которого есть «твердый план», в отличие от того, как действует «авантюрист, полагающийся на случай». Описывая намерение двигаться на запад, чтобы достичь Азии, Гумбольдт упоминает об использовании «недавно изобретенной» астролябии: он не знает, что этот инструмент создали в VIII веке в Багдаде на основе другого, еще более древнего приспособления[272]. Для Гумбольдта успех Колумба стал «завоеванием мысли», и это выражение, завершая свой труд, подхватывает у него, точно цитируя, Ирвинг. Один отрывок особенно показателен:

Расширение господства человека над материальным миром или силами природы, слава Христофора Колумба и Джеймса Уатта, вписанная в анналы географии и ремесел, представляют более сложный вопрос, чем сугубо интеллектуальные достижения, чем крепнущая благодаря Аристотелю, Платону, Ньютону или Лейбницу мощь мысли[273].

Соотнесение генуэзского мореплавателя с изобретателем паровой машины, на первый взгляд, удивительно, и все же оно ясно показывает, под каким углом зрения мир в эпоху промышленной революции использует миф о Колумбе.

Таким образом, происходит столкновение по меньшей мере трех представлений о Колумбе: Колумб-ученый, эмпирик, стремящийся навстречу открытиям, – у Ирвинга; Колумб, вынашивающий рациональный и согласованный замысел, – у Гумбольдта; и Колумб-эмпирик, но прежде всего «вестник Провидения» (воли католического Бога) у Розелли. История публикаций «Колумба» Розелли в этом смысле показательна и отражает идеологические столкновения, сопровождавшие выстраивание мифа: первая версия – это наглядный ответ, почему автор считает протестантов узурпаторами фигуры мореплавателя; повторное издание, дополненное роскошными иллюстрациями, но для привлечения большего количества читателей местами заметно сокращенное и избавленное от постраничных сносок, появившееся в Париже, во Всеобщем книжном католическом обществе в 1887 году, украшено портретом Пия IX и сопровождено цитатой из письма понтифика к Розелли. Эффектные иллюстрации к тексту и качество печати говорят об изрядном интересе, который эта книга представляла в глазах Церкви, и об успехе у читателей, но особенно любопытны изменения в предисловии.

В первой версии, как мы отметили, объект внимания Розелли – протестанты. В третьей, появившейся уже после первых запросов на беатификацию, о которых автор пишет прямым текстом, упоминая при этом архиепископа Бордо, он противостоит «вольнодумству». Розелли настаивает на научной ценности открытия Колумба, которую следует признать, сделав его отцом современной науки: «Благодаря ему у нас есть начальные представления о фундаментальных законах этой планеты. Благодаря ему мы наконец познали форму и размеры нашего обиталища»[274]. Обозначены и новые соперники: «Да усвоят твердо вольнодумцы…»[275] Долгий обзор предшествующих произведений, противостояние протестантскому видению, тщательные исправления биографических неточностей, допущенных в первом предисловии, – все это, наоборот, исчезло. Изменения текста, в заметной мере избавившегося от научности, не только обусловили публикацию сокращенной массовой версии исходного труда, они также показывают, что Колумбом занялись последователи лаицизма.

II. И снова совет в Саламанке

В этом сложном и бескомпромиссном соперничестве за право распоряжаться памятью о генуэзце происходит инструментализация мифа о плоской Земле. Сторонники разных точек зрения сходятся в одном: показать Колумба героем надо в отрыве от официальной науки того времени – с этим согласны и в католическом лагере, где мореплавателю хотят придать мессианский образ, что получается с известной натяжкой, ведь ради торжества Колумба приходится выступить против «обскурантистской» церкви.

В этих «колумбиадах» моментом появления мифа о плоской Земле представлено событие, сохранившееся в памяти поколений как совет или, реже, церковный собор в Саламанке, то есть собрание ученых мужей, которым правители Испании поручили рассмотреть возможность плавания, предложенного Колумбом. Проведение цикла собраний в промежутке между весной 1486 года и концом следующей зимы в нескольких местах (как минимум в Кордове и Саламанке) – по распоряжению короля и под началом Эрнандо де Талаверы – представляется единственным достоверным фактом[276]. Заседания, в частности, не курировались ни университетом Саламанки (это нигде не зафиксировано), ни монастырем Сан Эстебан, как утверждают оба автора, хотя этот эпизод подробно освещен и Ирвингом, и Розелли. На страницах, определенно описывающих Саламанку, Ирвинг не раз приводит в примечаниях один-единственный источник – «Историю провинции Сан Висенте де Чьяпа» Антонио де Ремесаля, доминиканца, который в 1619 году, спустя 130 лет после первого путешествия Колумба, описал прения последнего с учеными современниками. Основой для обоих сочинений послужили «История Индий» Лас Касаса и «История адмирала» Фернандо Колумба, сына мореплавателя: и в одном и в другом тексте упоминаются, хоть и вскользь, состав совета и то, о чем там якобы говорилось. Колумб-младший рисует враждебность участников по отношению к его отцу и приписывает им научную некомпетентность, впрочем, крайне маловероятную[277]. Как и Лас Касас, он опирается на судовой журнал Христофора Колумба, оригинал которого довольно быстро был утерян, и можно предположить, что воспроизводился он с изменениями. Мореплаватель действительно вручил журнал католическим королям по прибытии из первого путешествия; они сделали с него копию, которая была возвращена Колумбу, – наверняка именно ею и пользовался его сын. Известную сегодня версию удалось воссоздать благодаря сокращенным выдержкам, изложенным в «Истории Индий» Лас Касаса[278].

Соответственно, источников, которые в точности описывали бы этот эпизод, просто не существует. Розелли, как и Ирвинг, во многом придали ему художественную форму, смело домысливая то, чего не хватало в архивах. Розелли даже оговаривается, что «протоколы заседаний, выполненные по прошествии двух лет и неточные, до сих пор сокрыты в архиве Симанкаса»[279], так что озадаченному читателю впору спросить: почему автор утверждает, что они «неточные», если он никогда их не видел?

Отметим все же, что ни у Розелли, ни в переводе на французский язык произведения Ирвинга не упоминается о проведении собора. Выражение «собор в Саламанке», которое лишь подчеркнуло – по крайней мере, во Франции – роль, приписываемую, Церкви, обнаруживается в упоминавшемся нами переводе труда Дрейпера и в романе Фенимора Купера «Мерседес из Кастилии, или Путешествие в Катай (История времен Христофора Колумба)». В обоих случаях все дело в переводе английского слова council, которое у Ирвинга также встречается и означает в широком смысле «совет». Превращение «совета в Саламанке», что недалеко от истины, в «собор» – при том, что значение термина совершенно не соответствует фактической ситуации, – может быть попросту ошибкой перевода, но какой существенной.

Как бы то ни было, именно в деталях исключительно подробного повествования, придуманного обоими авторами, кроются корни мифа о плоской Земле, а главное – его связь с Церковью. Начнем с того, что позиция Ирвинга неоднозначна: он не говорит прямо, что Землю считали плоской. И как будто бы даже утверждает обратное, когда пишет, что «окружность Земли была еще неизвестна» и уточняет: «Не были еще установлены законы земного тяготения, в силу которых шарообразность Земли с очевидностью означала бы осуществимость кругосветного путешествия»[280].

Точно так же, описывая (весьма выпукло) «комиссию в Саламанке», автор соглашается, что некоторые ее члены, «более сведущие в науках, не отрицали гипотезы о шарообразности Земли»[281]. В то же время ему нужно показать, что генуэзец создал «систему». В главе под названием «Предпосылки, из которых возникла уверенность Колумба в существовании на западе неизвестных земель» Ирвинг утверждает, что, ориентируясь на Птолемея, Колумб «выдвигает принципиальное соображение, что Земля представляет собой сферу, или шар из тверди и воды, так что по ее поверхности можно обогнуть ее, а люди, находящиеся в ее противоположных точках, обращены друг к другу ступнями ног»[282]. В общем, текст получился довольно противоречивым.

Наконец, в главе 4 книги II изображена «комиссия», состоящая «из ученых клириков и университетских профессоров»[283] астрономии, географии, математики и других научных дисциплин. Типичный для XIX века дискурс о неизбежной несовместимости науки и религии включает и такие штампы, как приписываемое средневековью невежество:

Религия и наука были в то время тесно связаны, особенно в Испании. Сокровища учености были сосредоточены в монастырях, и университетские кафедры пополнялись исключительно черным духовенством[284].

Оказавшись в тупике религиозных разногласий, человечество отступило от рубежей античного знания[285].

Допуская вслед за Розелли, что Колумб заручился поддержкой доминиканца по имени Диего де Деса, Ирвинг иронично описывает доводы, на которые будто бы пришлось отвечать генуэзцу и которые включали хорошо известные с тех пор цитаты из Библии или отцов Церкви, от Лактанция до Августина.

Вместо доводов географического свойства, на Колумба обрушили поток цитат из Библии и Нового Завета – Книги Бытия, псалмов Давида, Книги Пророков, Апостола и Евангелий. К сему были добавлены толкования отцов Церкви: св. Хризостома и св. Августина, св. Иеронима и св. Григория, св. Василия и св. Амвросия, а также и Лактанция Фирмиана, достопочтенного поборника веры. […] Так, камнем преткновения для некоторых саламанкских мудрецов стал вопрос о существовании антиподов в Южном полушарии, […] несомненном для ученых мужей древности[286].

В тексте Ирвинга узнается наследие Просвещения:

Отрывок из Лактанция, приводившийся в возражение Колумбу, содержит в себе грубое глумление, недостойное столь серьезного теолога. «Найдется ли такой глупец, – вопрошает он, – который поверил бы, что существуют антиподы, что ступни их ног обращены против наших, что они ходят пятами вверх, а головами вниз?»[287]

Так что рассказ о «комиссии» (или совете) в Саламанке вполне закономерно доходит до утверждения, будто сферическая форма есть «предположение» Колумба:

Самому простому его предположению о шарообразности земли были противопоставлены тексты из Писания. Ему указали на Книгу Псалмов, где говорится, что небеса простираются словно кожа, […] и на Послание апостола Павла к евреям, где небеса сравниваются с шатром, простирающимся над землею, которая, следовательно, должна быть плоской[288].

Аргумент, вложенный Ирвингом в уста членов совета, заслуживает особого внимания. Как мы уже сказали, Ирвинг умудряется утверждать, что незнание факта сферичности было всеобщим явлением. Некоторые из членов совета будто бы допускают, что Земля – шар, но предъявляют мореплавателю необычный аргумент:

Высказывалось и довольно курьезное возражение, будто бы, если даже корабль и достигнет Индии, он все равно не сможет возвратиться, так как округлость земли подобна склону горы, вверх по которому плыть невозможно даже при самых благоприятных ветрах[289].

Напоминает цитату из повествования Фернандо Колумба:

[Космографы сказали королю, что] если бы кто-то и совершил такое путешествие, то не смог бы вернуться тем же путем, ему пришлось бы подниматься по морю, как если бы это была гора, а это невозможно даже с попутным ветром[290].

Многие из тех, с кем нам удалось поговорить, еще со школьных времен помнят об этой странной убежденности, будто нельзя идти «вверх по морю»: им рассказывали, что этого «боялись» моряки. Скорее всего, это все же было измышлением Фернандо, воспевшего храбрость отца, поскольку в рассказе самого Колумба о плавании ничто не указывает на эти страхи. Можно сказать, что таким образом Фернандо Колумб подчеркивает некомпетентность и наивность членов Совета с их абсурдным пониманием сферичности, допускающим, что у Земли есть верх и низ. А еще это один из наглядных примеров манипулирования (можно сказать – чуть ли не в реальном времени), ведь такие же выражения встречаются в трудах Возрождения, но они не связаны ни с опасениями, ни с аргументами, мешающими признанию сферичности, а, напротив, отражают образность языка – так же, как сегодня француз скажет, что он «поднимается» из Бордо в Париж или «спускается» в обратном направлении к морю: это способ выражения, который прежде всего говорит об интериоризации космологических и космографических представлений. И действительно, как уже отмечал Рассел, похожие описания можно встретить в «Путешествии вокруг Земли» Джона Мандевиля, написанном в XIV веке:

Выходит, что повидал я три четверти круга, образованного небесным сводом, плюс пять с половиной градусов. Потому с уверенностью говорю, что человек мог бы описать круг через все земли мира, как верхние, так и нижние, и вернулся бы в свой край, если бы нашел спутников и корабль, чтобы добраться, и видел бы всюду людей, большие земли и острова, совсем как у нас.

Как известно, кто живет с антарктической стороны, оказываются ногами к ногам с теми, кто находится под Полярной звездой, так же, как мы остаемся ногами к ногам с теми, кто проживает под нами, ибо у всех частей суши и моря есть противоположная сторона, обитаемая и проходимая как в одну, так и в другую сторону […]. Отправляясь из Шотландии или Англии в Иерусалим, неизменно поднимаешься вверх, ведь наши земли – в нижней части к западу, как земля пресвитера Иоанна – в нижней части к востоку[291].

Этот же образ встречается в вышеупомянутом малом «Глобусе мира», где возникает в точно таком же контексте («мы […] удивляемся, почему антиподы, чьи ноги направлены в противоположную сторону, никуда не падают», см. выше).

Есть и другие моменты, чрезвычайно интересные для понимания того, как один миф, построенный на истории Колумба, упрочил другой – о плоской Земле. Ирвинг часто использует социальный и антиэлитарный мотивы с отчетливыми признаками антиклерикализма. Колумб, таким образом, предстает «малоизвестным человеком» или «неизвестным иностранцем»[292]:

…никому не известный моряк, не входящий ни в какое ученое сообщество, без чинов и регалий, которые иногда придают особый ореол даже посредственности, [тогда как он мог опираться лишь на мощь собственного гения][293].

Колумб описан здесь как «простой моряк, [бесстрашно] выступающий перед внушительным жюри из профессоров, монахов и прелатов»[294]. На современном прихотливом языке впору было бы сказать: селф-мейд-мэн против истеблишмента. Выходит, круглая Земля принадлежит смиренным гениям, а плоская – святошам и самопровозглашенным всезнайкам.

Версия Розелли хоть и выражает дух католичества, но подводит к похожему результату. Автор также делает вывод, что в основе замысла Колумба лежала идея земной сферичности, которую тогда разделяли не все:

Погонщики мулов и кормилицы знали, по крайней мере, о каком-то иностранце, вознамерившемся доказать, что Земля круглая, как апельсин, что есть края, где люди ходят вниз головами, и, больше того, если все время плыть на запад, то можно вернуться с востока. Народ, верно, удивлялся, что подобную ложь могут воспринимать всерьез[295].

Некоторые члены собрания у Розелли также изображены глупцами, которые изо всех сил цепляются за цитаты из Лактанция и Августина. Пользуясь теми же источниками, что и Ирвинг и, возможно, ориентируясь на него, автор предлагает аналогичное, во многом беллетризованное описание того, как рассматривалось предложение Колумба:

Несколько членов Большого Совета оспорили его выводы, цитируя тексты Священного Писания, выбранные все больше невпопад, и усеченные выдержки из некоторых духовных авторов, противников его системы. «Кафедральные» профессора заключили по принципу большинства и меньшинства, что Земля плоская, как ковер, и не может быть круглой, недаром сказано в Псалме: «Простираешь небеса, как шатер» (extendens cœlum sicut pellem – Пс. 103:2), что было бы невозможно, будь она шарообразной. Возражали ему и словами святого Павла, сравнившего небеса с палаткой, поставленной над Землей, что не допускает шарообразности сего света[296].

И все же в этом сочинении у конструкции мифа есть некоторые отличия. Будучи католиком, Розелли должен попытаться, несмотря ни на что, спасти репутацию Церкви. Логично, что он настойчивее, чем Ирвинг, подчеркивает различия в бытовавших тогда мнениях, что так же неверно, как и представление о почти единодушной вере в плоскую Землю, но интересно тем, что не относит вопрос о форме Земли к христианским догмам:

Одни твердо верили, что Земля – самое большое тело из всего, что сотворено зримым, неподвижный центр мироздания. А раз так, то им казалось вполне естественным, что вокруг нее вращается Солнце. […] Другие полагали, что Земля образует огромный приплюснутый круг или четырехугольник, обрамленный неизмеримой водной массой. Допуская, что форма Земли четырехугольная или круглая, но непременно уплощенная, они ограничивали протяженность морей седьмой частью мировой суши. Другие же, не формулируя определенной системы, называли фантазиями любые идеи, противоречащие представлениям древних авторов[297].

Заметим, что первое мнение не исключает сферичности, – как раз наоборот. Но Розелли не решается сказать об этом прямо и меняет предмет спора: называть «фантазиями любые идеи, противоречащие представлениям древних авторов», – значит считать Землю неподвижным центром мироздания. Что негласно сближает Колумба и Галилея. Вместе с тем подчеркивается научный авторитет комиссии:

Большой Совет состоял из профессоров астрономии и космографии, занимавших главные кафедры в этом университете, и из ведущих географов и геометров, некогда учившихся математике у мэтра Аполлония, а физике у мэтра Паскуаля де Аранды[298].

На самом деле это позволяет Розелли переложить ответственность за веру в плоскую Землю на одних только богословов, которых он уподобляет схоластам, пользуясь еще одним мифом, созданным ни больше ни меньше гуманистами, – речь идет о бесплодности схоластики. Мы уже цитировали упоминание о «кафедральных» профессорах и умозаключении «по принципу большинства и меньшинства» – что имеется в виду, вскоре станет понятнее, когда автор назовет имена «упорствующих схоластов». Как и у Ирвинга, эти скрытые изобличающие приемы позволяют увидеть Колумба-практика:

Когда он в своих ответах ссылался на опыт и знание морского дела, его доводы парировали, взывая к авторитету Лактанция или святого Августина, отвергавших абсурдные воззрения тех, кто верит в антиподов[299].

В отличие от того, как это показано у Ирвинга, здесь опыт не противоречит религии: напротив, для Розелли это признак веры простого человека, противопоставленной гордыне самодостаточного знания. Колумб не пытается привлечь «теологов» на сторону науки, а отвечает их же оружием, Писанием, «блистательно трактуя те же священные тексты, которыми, как им думалось, они вынесли ему приговор»[300]. Так «подвижнический пыл словно преобразил его в глазах аудитории». В самом деле:

Не вера наполнила его знанием морских наук, это плод практики и наблюдений, но в вере своей милостью Божией он совершил то, на что другие не осмелились. […] Усидчивое созерцание Природы убедило Колумба, что у всех тел, созданных Творением, сферическая форма, у всех светил и планет, и потому он исходил из принципа, что Земля шарообразна. А поскольку его понимание Божественной работы соотносилось с возвышенным представлением о Творце, […] он не замедлил найти в Священном Писании подтверждение собственным космографическим идеям[301].

Здесь видно, как Розелли пытается перевернуть трактовку мифа в пользу Церкви. Забавным без преувеличения образом форма Земли становится у него знаком веры и водоразделом между «добрыми» и «злыми». Одни не верят в сферичность (богословы-схоласты), другие, наоборот, верят, как доминиканцы и францисканцы, представители набожных и одновременно просвещенных орденов. Так что во время совета «одни лишь доминиканцы из монастыря Сан Эстебан слушали его внимательно и благосклонно»[302]. Колумб – новый мессия, обращающий других в свою веру, как это было, когда, покинув Португалию, он появляется в монастыре Ла Рабида, где его принимает настоятель Хуан Перес де Марчена. Этот вполне реальный персонаж выходит из-под пера Розелли этаким апостолом Петром, проповедником сферичности:

Он выслушал, понял и поверил.

Так самая грандиозная идея человечества раскрылась в мирном францисканском монастыре благодаря гению и встречена была с воодушевлением. Там вдруг безотчетно приняли на веру сферичность Земли[303].

Этот абсурдный отрывок показывает, сколь важным аргументом, олицетворенным здесь Христофором Колумбом, стал в XIX веке миф о плоской Земле – в идеологической борьбе различных церквей, Церкви с лаицизмом (и наоборот) и в куда более ощутимой по сравнению со средневековьем борьбе тех же церквей с наукой, когда буквальное толкование Библии вновь становится актуальным в сущностном споре вокруг дарвинизма.

Прежде чем продолжить наши изыскания, просто повторим: можно смело утверждать, что просвещенная публика XV века не сомневалась в сферичности Земли, это знание принималось в широком кругу грамотных людей и отчасти – за его пределами. В настольной книге Колумба с пометками, сделанными его рукой, – «Образе мира» Петра д’Альи, опубликованном между 1480 и 1483 годами, – отражены прения касательно истинной длины земной окружности и сравниваются измерения, которые удалось ранее провести[304]. В действительности именно неопределенность этой длины попытался использовать мореплаватель, чтобы преуменьшить дальность плавания и убедить комиссию Талаверы. Фернандо Колумб в работе, посвященной отцу, уточняет соображения, побудившие его отправиться в путь, в том числе выводы многих мореходов о том, что осталось открыть только западную часть земного шара, за Азорскими островами и островами Зеленого Мыса, и что это пространство не превышает «четвертую часть глобуса». Лас Касас, который вторит Фернандо, описывая этот момент, поясняет, что именно было известно Колумбу о размерах Земли. По его мнению, мореплаватель знал, что расстояние между восточной оконечностью Индии, сведения о которой есть у Птолемея и Марина Тирского, и Азорскими островами, то есть самыми западными из известных тогда земель, составляет «пятнадцать часов из двадцати четырех вокруг земного шара» (пятнадцать часовых поясов, как сказали бы сегодня); кроме того, Колумбу были известны воззрения Альфрагануса (аль-Фергани, см. I, III, 2) и его последователей, которые «указывают для сферы куда меньший обхват, чем другие авторы и космографы», оценивая расстояние между двумя градусами «не более чем в 56 миль и две трети»[305].

Дени Крузе сумел показать, что Колумб действительно узнал об этих измерениях IX века из «Образа мира» Петра д’Альи[306]. Но, пересчитывая «56 миль и две трети», мореплаватель оказался не слишком последователен и использовал значение морской мили, а не арабской (в сегодняшних единицах измерения миля, которую выбрал Колумб, составляет 1,481 километра, а арабская – 1,9735 километра). Благодаря этой произвольной путанице он получает значение окружности Земли, равное 20 400 миль, то есть около 30 000 километров. Преуменьшив окружность, генуэзец вдобавок заметно преувеличивает протяженность земель между Азорскими островами на западе и Сипанго (Японией) на востоке. В самом деле, он растягивает ее до 225 градусов долготы (а должно быть меньше 180 градусов), воспользовавшись записями Марко Поло, оценивавшего протяженность Катая (царства Великого хана, царя царей индийских), и прибавив 30 градусов от Катая до Сипанго. В конце концов ему удалось в три раза сократить предполагаемое расстояние до западных земель, и все это для того, чтобы экспедиция казалась более реалистичной.

Таким образом, план экспедиции был совсем не в том, чтобы доказать сферичность Земли, что бы ни говорил Ирвинг или до него – автор, к творчеству которого он не раз обращается, а именно Вольтер. В своем «Опыте о нравах» философ действительно утверждал, что Колумб «посулил новое полушарие» и услышал в ответ, что «существование такого полушария невозможно»[307]. Однако никто из членов комиссии Талаверы не смог возразить мореплавателю, что на свете нет антиподов.

И все же предприятие генуэзца было довольно смелым, учитывая дальность пути, ведь о континенте между Европой и Индией никто не знал. Весьма вероятно, что расстояние могло показаться непреодолимым и идея встретила множество возражений. Реально и беспокойство моряков, нанятых Колумбом для этого опасного предприятия, учитывая, сколько предстояло пройти. Это подтверждается конкретными и недвусмысленными методами, описанными в судовом журнале: пройденный за день промежуток преуменьшался, ведь капитан объявил более короткое, чем в действительности, общее расстояние, это делалось для ободрения матросов, тревожившихся оттого, что не показывается земля[308]. Заодно отметим, что попытки уточнить размеры Земли на одном Колумбе не завершились. На протяжении последующих веков геодезические измерения совершенствовались: в работе Ксавье Кампи[309] мы обнаруживаем увлекательный рассказ о том, как развивалось это знание до и после Ньютона.

Что касается самого Колумба, показательно, как складывалась его персональная историография, в которой отдельные исторические эпизоды включаются в религиозные, политические или идеологические конструкции – не всегда с учетом исторической реальности. Миф о Колумбе вобрал в себя миф о плоской Земле, и обе эти легенды, будучи сфабрикованными, были использованы для переписывания истории науки и просто истории. Огромный успех произведения Ирвинга не только в США, но и в Европе, сопутствовавший и книге Розелли в католической среде и за ее пределами, служит одним из объяснений, почему этот двойной миф так прочно засел в умах.

Глава III

Понять успех мифа

Изучение героизации Христофора Колумба позволяет найти звенья, объясняющие, ради чего косвенно затрагивался вопрос о плоской Земле, ставший символом более масштабных битв сторонников и противников лаицизма. Так что длительный успех мифа невозможно понять, не учитывая специфический контекст XIX века, который, как и эпоха Просвещения, отмечен двойной проблемой лаицизма и антиклерикализма, но, кроме того, в ином аспекте, совершенно особыми средствами описания истории.

I. Плоская Земля и битвы века

Влияние позитивизма

В мыслительной сфере XIX век отмечен распространением идей философа Огюста Конта (ум. 1857), которые значительно повлияли на концепцию истории человеческого общества. В знаменитой работе «Дух позитивной философии» (1844), обобщившей «Курс позитивной философии» (появившийся между 1830 и 1842 годами), Конт очерчивает историю мыслительной эволюции общества, проводя ее через три этапа теории, применимые, по его мнению, как к индивиду, так и ко всему роду человеческому. Первый – связанный с детством как периодом любви к неразрешимым вопросам вроде «почему» – получает теологическое наполнение. Внутри этого периода Конт рисует движение от фетишизма к монотеизму через политеизм, которое дает развиться «до тех пор почти незаметному всеобщему чувству, говорящему о необходимом подчинении всех явлений неизменным законам»[310]. Затем следует второй этап – связанный с отрочеством, – когда природа объясняется не сверхъестественными факторами, а понимается через персонифицированные сущности или абстракции. Этот этап – «метафизический», переходный, когда происходит установление «истинной философии», благодаря которой «таинственные исследования» в поисках теологических или метафизических объяснений прекращаются. «Наш ум отныне отказывается от абсолютных исследований» и «сосредоточивает свои усилия в области действительного наблюдения, […] являющейся единственно возможным основанием доступных нам знаний, разумно приспособленных к нашим реальным потребностям»[311]. Последний этап позитивной философии, который Конт соотносит со «зрелостью», заключается «в повсеместной замене недоступного определения причин в собственном смысле слова – простым исследованием законов, то есть постоянных отношений, существующих между наблюдаемыми явлениями»[312].

Утверждение, что все наши знания соотнесены с чувствами, заставляет Огюста Конта заверить нас, будто «никакая астрономия не могла бы существовать у слепого вида […]; точно так же мы не могли бы иметь суждение […] относительно темных небесных тел»[313], что, впрочем, было опровергнуто после его смерти с развитием спектрального анализа. Но представление о просвещенности, последовательно и линейно развивающейся в сторону все более точных знаний, прочно закрепилось в философии науки (и образования) начиная со второй половины XIX века. Оно во многом способствовало становлению фигуры Галилея: если одни выбрали Колумба и 1492 год в качестве даты эпистемологического разрыва, то Конт относит его к более позднему времени – к 1600‐м годам. Как замечает Анни Пети, автор комментариев к приведенному изданию «Духа позитивной философии», Конт отмежевывается от философов Просвещения, «описывавших средневековье как время обскурантизма и суеверий»[314]. Но период, предшествующий наступлению XVII века, Конт определяет как «преднаучную» эру – выражение надолго попало в число популярных: «Истинно-научный дух очень молод и пока еще так мало распространен, что, вероятно, никто до Галилея не заметил даже увеличения скорости тела при его падении»[315], – пишет он, например, рассуждая о математике в первом томе «Курса положительной философии», и это еще один пример исторической неправды.

За свободу мысли

Во Франции Третья республика унаследовала, по выражению Доминика Лекура, «усеченный позитивизм»[316] – республиканский и антиклерикальный. Общественная реформа, которую Республика собиралась осуществить, должна была «опираться на интеллектуальную реформу, проводимую научным методом, отвергающим теологические или метафизические догмы»[317]. Стереотип Церкви, цепляющейся за учение о плоской Земле, прочно закрепился в дискурсе столетия: чаще всего доставалось Августину, который, как пишет Прудон (рассматривая понятие предрассудка!), считал «Землю плоской, потому что она казалась ему таковою»[318].

Со второй половины XIX века интеллектуалы – политики, как Луи Блан или Жорж Клемансо, ученые, как Марселен Бертло или Поль Бер, литераторы, как Виктор Гюго, историки, как Жюль Мишле, – выступили настоящими вольнодумцами, то есть участниками борьбы за свободу совести с Церковью и ее духовенством, чьи ценности были в их глазах несовместимы с ценностями Республики. Эта борьба отразилась в ключевых темах дебатов во время выборов в палату депутатов зарождающейся Третьей республики, будь то в вопросе о поддержке проекта закона об ассоциациях, об отмене конкордата, о выходе из-под влияния Церкви правосудия, больниц, тюрем и вообще об отделении Церкви от государства. Движение за свободу мысли – через выступления, доклады на конгрессах, газетные статьи, публичные лекции – развивает противостояние науки и веры. Оно прочно сохраняет память об историческом столкновении, навеки настроившем их друг против друга.

Интересно ознакомиться с «Ежемесячными бюллетенями Французской федерации свободомыслящих людей» (BMFFLP) за 1892 год (они есть в онлайн-библиотеке Gallica). В них можно найти призыв к свободомыслящим представителям любых стран участвовать во Всемирном конгрессе, который должен был пройти в Мадриде в октябре 1892 года; он приурочивался к четырехсотой годовщине первой экспедиции Колумба, которую особенно важно было отметить в этом оплоте католицизма, коим является «древняя родина Торквемады»:

Открытие Америки есть не что иное, как триумф позитивной науки над химерической теологией, как и свободомыслия над догмами абсурдной религии. Потрясая Библией, Лиссабонский совет под председательством епископа и Большой Совет Саламанки с богословами во главе отсрочили отплытие Колумба, отвергнув и осудив его планы, назвав их безрассудными и еретическими, так что ему пришлось бежать из Португалии и пережить смертельный страх в Испании, которую он также вынужден был покинуть в смятении и негодовании, тогда как гражданская власть, сделав внезапный разворот и отмахнувшись от теологической тщеты, решительно перешла на службу позитивной науке, олицетворяемой бессмертным мореплавателем[319].

Здесь Колумб изображен как «предтеча» (еще одно неприемлемое – строго теологическое – определение) позитивной науки, теорию которой сформулировал Огюст Конт, а «Большой Совет Саламанки» – как архетип теологического подхода, присущего первым опытам человечества. В противостоянии науки и богословия Колумб, разумеется, – герой науки. Через 15 лет после обращения епископа Бордо к папе с ходатайством о канонизации «адмирала-миссионера» организаторы Всемирного конгресса в своем обращении присвоят плоды колумбовой одиссеи, но дадут ей противоположную оценку:

Да, открытие Америки – это наш триумф! Оно доказывает тщету теологического знания и непреложную истинность экспериментальной науки; и в то же время убеждает, что, лишь сметая препоны религиозных заблуждений и отважно выступая в русле современных идей, гражданская власть способна совершать великие и плодотворные деяния[320].

Спор о шарообразности Земли не упоминается здесь прямым текстом, но как еще понимать «непреложную истинность экспериментальной науки», которой пыталась преградить путь религия? Что могло быть «еретического» в попытке предпринять дальнее плавание, если не пренебрежение догмой (мнимой), утверждающей, что Земля плоская?

Нужно быть полным невежей или человеком, напрочь ослепленным страстью католической веры, чтобы не понять, что в день, когда свершилось открытие Нового Света, нагромождение из библейско-католических гипотез и фантазий должно было рухнуть как карточный домик[321].

Не сомневаясь, что вера в «библейско-католические фантазии» относится ко всей Церкви, разоблачители не перестают повторять формулу (апокрифическую) credo quia absurdum, которую Поль Лафарг, Поль Бер и немало других свободомыслящих деятелей считают отражением «образа мыслей верующего»[322]. Она вторит ложной цитате, которую Вольтер в одном из «Диалогов» приписывает святому Августину – своей излюбленной жертве: «Верую, ибо абсурдно»[323]. Эта ирония обращена прежде всего против католиков, ведь вольномыслящие – например, американец Дрейпер – щадят протестантов, считая их такими же, как они сами, жертвами «католической тирании». Эту мысль подхватывают участники движения свободомыслящих, составлявшие обращение к аудитории конгресса в Мадриде[324].

Антиклерикализм, сквозящий в декларациях конгресса, связан для последователей этого движения с предвкушением «воспевания позитивной науки», о чем в процитированной выше статье упоминал Лекур.

Схватка вокруг Дарвина

В этом общем контексте религиозных и интеллектуальных столкновений и практической историографии, ставшей сегодня малоприемлемой, вырос двойной миф о средневековом обскурантизме[325] и плоской Земле. Кроме того, положение могли обострить и другие факторы. Мы уже описывали диспут о возрасте Земли, возникший в XVIII веке и продолжившийся в XIX. Открытие в 1861 году недостающего звена между динозавром и птицей подтверждает, что длительность соответствующих геологических периодов следует заметно увеличить, чтобы учесть время, необходимое для эволюции фауны и флоры[326].

Базовая для этого метода теория эволюции, изложенная в работе «Происхождение видов» (опубликованной Дарвином в 1859 году), знаменует полный разрыв с теологическими объяснениями появления этих самых видов – подобно тому, как гелиоцентризм отверг систему Птолемея. Труд, выдержавший к 1872 году шесть переизданий и переведенный в 1862 году на французский язык, как известно, вскоре вызвал столкновение «библейских геологов», по выражению Летронна, и сторонников «трансформизма». В уже процитированной нами работе Уайт сравнивает воздействие этой публикации с эффектом «плуга, пропахавшего муравейник» и приводит множество примеров яркой реакции теологов того времени[327].

У этого противостояния были прецеденты, пусть и немногочисленные, которые заманчиво было припомнить для наглядности, в подтверждение внутренней враждебности Церкви по отношению к науке. Для иллюстрации хватило бы и одного эпизода, вполне реального, который относится к XVII веку и связан с вопросом движения Земли, – из известных персон тогда больше всех пострадал Галилей, – не понадобилось бы даже выискивать несуществующих адептов плоской Земли. Между тем сильнó было желание показать, – как сделал это химик и политический деятель Марселен Бертло, – что «Рим оставался центром притеснения науки и мысли более полутора тысяч лет»[328].

II. История великих людей

Как стая кречетов, из темного гнезда

Устав носить нужду с надменною повадкой,

Вожди и ратники толпой, в надежде сладкой,

Поплыли, полные кровавых снов, туда.

Где баснословная им грезится руда,

Где чудный край Сипанго манит их загадкой.

Пассат их реи гнет, и до лазури гладкой

Белеет за кормой кудрявая гряда.

И каждый вечер ждут они чудес воочью,

Блеск фосфорический на море, каждой ночью,

Миражем золотым баюкает их сон.

А кто не спит, склонясь над белым носом судна,

Тот смотрит, как вдали над гладью изумрудной

Созвездья новые плывут на небосклон[329].

Жозе-Мария де Эредиа. Завоеватели.

Из сборника «Трофеи», 1893

Их манила «баснословная руда», которой, как они думали, изобилуют земли Индий и Сипанго (Япония), но страшно было идти к загадочным берегам западного мира, где, казалось, велик риск пропасть навсегда, не сумев «подняться» обратно, а в итоге «первооткрывателей» Нового Света воспели по обе стороны Атлантики. То, как писалась история, безусловно, не могло отчасти не повлиять на успех мифа и, в свою очередь, тесно связано с напряженностью идеологических конфликтов, о которых мы уже говорили. Действительно, потребность в развенчании прежних веков (Церкви/церквей, но еще и Старого порядка дореволюционной Франции) сопровождалась формированием героических образов – возвышенных символов борьбы за прогресс Нового времени.

Памятники и символы

В конце XIX века в Европе как грибы после дождя вырастают памятники, прославляющие Колумба, – в Италии, но больше всего в Испании. На площадях крупных городов статуи того времени воплощают различные образы героя, уже встречавшиеся нам в литературе: ученый-первооткрыватель, который одной рукой держит свернутую в трубу карту, а другой указывает в сторону моря (Барселона, 1888), отважный моряк, взявшийся за кормило (в монастыре Ла Рабида), проповедник и первооткрыватель земного шара с христианской хоругвью в руке и глобусом, поставленным у его ног (Мадрид, 1885). В некоторых памятниках отчетливо видна та же связь между странствием Колумба и представлением о сферичности, что и в народной культуре, и от этого идея еще прочнее укрепляется в коллективном сознании: в Санта-Маргерита-Лигуре мореплаватель изображен положившим руку на земной шар (1882); барельеф на памятнике воспроизводит сцену в Саламанке – обращаясь к членам пресловутого совета, он указывает на глобус, установленный на столе.

В Лувре хранится картина под названием «Христофор Колумб перед советом Саламанки», написанная американским художником Эмануэлем Лойце в 1841 году[330] и увековечившая это событие, – она часто служит иллюстрацией в школьных учебниках. Если на этом полотне Колумб разворачивает карты, то на гравюре, выполненной по этому произведению и опубликованной в журнале «Магазен питтореск» за 1843 год, он стоит лицом к экзаменующим и держит палец на сфере[331]. Так что совет, в свою очередь, стал источником богатой иконографии: сцену также воспроизвел Николо Барабино, эта работа есть в архиве Лиссабонской библиотеки (Cristóvão Colombo no Conselho de Salamanca)[332]. Существует немало изображений мореплавателя рядом со сферой, среди них «Колумб в монастыре Ла Рабида» Фелипе Мансо (1492). Этот обзор следовало бы дополнить, в частности, иконографией школьных учебников 1850–1960 годов, но и без этого мы видим, что художники беззастенчиво эксплуатируют миф о Колумбе-первооткрывателе сферичности или, по крайней мере, защитнике этой идеи.

Возрождение у Мишле

По эту сторону Атлантики «История Франции» Жюля Мишле создает собственное параллельное видение истории. Героизация начала Нового времени преследует не только политические и интеллектуальные цели: она связана с особым подходом к изложению истории, яркий пример которого дает Мишле, – когда пламенная стилистика сочетается с ничуть не смущающим автора искажением истины. Жак Ле Гофф, изучивший развитие концепций средневековья у Мишле (и выделивший по меньшей мере три), уточняет, что автору понадобилось 10 лет (с 1833 по 1844 год), чтобы написать шесть первых томов «Истории Франции», в которых он с воодушевлением рассказывает о раннем средневековье, представляя его временем, когда христианство защищало обездоленных, а «Церковь служила домом для народа»[333]. Интересующий нас период Мишле затрагивает в седьмом томе – «Возрождение», опубликованном в 1855 году. Во введении он заявляет, что намерен изложить историю «оригинальной мысли, плодотворной инициативы и героизма» – во имя Лютера, «который, сказавши „нет“ папе, Церкви и Империи, отвратил от них половину Европы», но также во имя Колумба, «опровергшего и Рим, и наследие веков, и церковные соборы, и традицию», и во имя Коперника, который «наперекор ученым мужам и народам, презрев как наитие, так и науку, и сами чувства, и то, что видит взор, подчинил наблюдение Разуму с большой буквы и один поборол все человечество»[334]. Тот самый XVI век, говорит он далее, протекает «от Колумба к Копернику, от Коперника к Галилею, от открытия Земли к открытию неба»[335]. Введение позволяет автору обрисовать мрачный образ завершающегося средневековья и особенно средневековья научного, которое «хуже, чем ничто», «постыдное откатывание назад»[336]. Его трактовка Возрождения очевидна:

Поколения, слишком уверенные в коллективных силах, составляющие величие девятнадцатого века, взгляните на живой источник, в который вновь окунается человечество, источник души, чувствующей, что она одна больше, чем весь мир, и не ждет от соседа помощи для собственного спасения. Шестнадцатый век – век геройский[337].

Завершается затянувшееся введение не менее показательно:

Все придет в движение: впереди войны и большие события, смутное бурление, неосознанное вдохновение. Эти неясные знаки, исходящие из народных масс, но редко ими замечаемые, кто-то (Колумб, Коперник или Лютер) воспримет, словно они посланы только ему, встанет и отзовется: «Вот он, я!»[338]

Мишле подписывается под идеей забвения античности и последующего возвращения к нему: «Греческий гений вел Колумба и Коперника. Пифагор и Филолай посвящали их в систему мироздания. Аристотель уверил, что Земля круглая»[339]. В самом конце труда (напомним, посвященного истории Франции), он возвращается к трем фигурам, упомянутым во введении, и описывает воплотившийся в них образ героя/вестника Нового времени, подчеркивая их скромное происхождение и роль основателей «новой церкви»:

Три плебейских сына, три героических труженика обтесывают три камня, на которых стоит новая Церковь: Колумб, Коперник и Лютер. Итальянец открывает мир, поляк обнаруживает его движение, гармонию, бесконечность небес. Немец воссоздает семью и делает ее священной. Так создавался мир человека[340].

В этом отражение очарованности конфликтом практиков и мудрецов, принявшим форму «обездоленные против элиты» (ни один из трех, разумеется, не был «плебейским сыном»). В примечаниях к этому изданию имя Колумба связывается со сферичностью. Отойдя от хронологии, заданной историей Франции, Мишле утверждает:

Чтобы выбрать за отправную точку нужный век, сначала пришлось рассказать об открытии Америки […]. Поскольку Колумб доказал, что Земля круглая, из этого был сделан вывод, что она должна вращаться, – так же, как подводили к этой мысли фазы двух планет и как доказал это Коперник [sic] [и т. д.]. Открытие Колумба – инициирующее событие эпохи, влияние которого будет ощущаться еще долго[341].

Мог ли Мишле пребывать в неведении относительно того, что в эпоху Великих географических открытий о сферичности Земли было известно уже около двух тысяч лет и что сферичность не обязательно предполагает вращение?

Построения Жюля Мишле, – которые нельзя не признать идеологическими – кажутся нам сегодня достаточно далекими от научно-исторической практики (мягко говоря). Они показывают, насколько глубоко вымысел, сопровождающий Колумба, врос в XIX век. Мифические фигуры, воспетые Мишле, «три плебейских сына», в одиночку противостоящие идеологическим и религиозным предрассудкам своего времени, использовались и гораздо позже. Они наводняли многие учебники истории и популяризаторские сочинения в XX веке, даже когда академические исследования начали всерьез дистанцироваться от легенды. От них также пошла аморфная культура, с трудом поддающаяся определению и как в стихотворении Эредиа, так и в метафорах политиков до дыр изнашивающая миф о Земле, которую сделала плоской религия, и о средневековье под гнетом невежества.

Загадка Галилея

В заключение – одна неожиданная мысль: Колумб – героический персонаж, но для нашего исследования не менее важна еще одна фигура – Галилей, ведь сегодня зачастую именно его недолго думая называют мучеником, пострадавшим за идею круглой Земли, – с чего мы, собственно, и начали. Между тем изучение текстов противоречит общему впечатлению: даже рассказчики, не скрывающие резко негативного отношения к Церкви, обычно стараются не приписывать Галилею открытие сферичности. Мы, в свою очередь, предлагаем гипотезу: преображение реального лица в героя сопротивления обскурантизму стараниями интеллектуалов позволило свободнее ассоциировать его – правда, только в популярной культуре – с таким удобным мифом, как вера в плоскую Землю.

Ведь трансформацию образа Галилея в самом деле можно связать с философией Просвещения: различие в исторической трактовке фигур Коперника и Галилея будет здесь показательным. Коперника при жизни не осуждали, не трогали, он великий ученый, но не мученик. Галилей, напротив, начиная с «Энциклопедии», предстает одновременно возвышенным и трагическим героем. В 1754 году в IV томе «Энциклопедии» Дидро и Д’Аламбера в тексте о Копернике появляются строки, посвященные Галилею. Одному – научная слава и именная статья, другому – образ борца с мракобесными силами:

В Италии запрещено придерживаться системы Коперника, которую считают противоречащей Священному Писанию, поскольку она предполагает, что Земля подвижна. Великий Галилей некогда оказался перед судом, а его представления о движении Земли объявили еретическими; в вынесенном против него вердикте инквизиторы не обошли и имя Коперника […]. Галилея, который, несмотря на цензуру, продолжил формулировать учение о движении Земли, вновь осудили, обязали публично признать свои так называемые заблуждения и отречься от них устно и письменно, что он и сделал 22 июня 1633 года: поклялся, встав на колени и возложив руку на Библию, что впредь не скажет и не сделает больше ничего вопреки предписанному, после чего был препровожден в застенки инквизиции, откуда его вскоре выпустили[342].

Противоречий в вопросе сферичности в этой статье не прослеживается, но она во многом способствовала созданию универсального образа ученого, гонимого инквизицией, который затем стали использовать кто во что горазд, – к такому выводу приходит Лоран-Анри Виньо в недавнем историографическом очерке:

Полезно уточнить, что внимание толкователей на протяжении почти трехсот лет не было обращено непосредственно ни к условиям процесса, ни к учению Галилея – их интерес скорее способствовал созданию этаких лубочных картинок, на которых Наука с большой буквы борется с драконом обскурантизма. Родившийся тогда сюжет преследования Галилея стал поводом (особенно в прошлом веке) для полемики между радикальными католиками и учеными, часто антиклерикальных убеждений[343].

III. О происхождении и живучести мифа

Сочинения трех интеллектуалов первой половины XIX века – Ирвинга, Летронна и Гумбольдта – через обилие взаимных цитат показывают, как устроено исследование, которое ведется хоть и в интернациональной среде, но в весьма закрытых и, как сегодня принято говорить, автореферентных кругах. Вместе с тем перед нами авторитетные персоны, и неудивительно, что это направление мысли утвердило мнение, будто вера в плоскую Землю – исторический факт. Но для понимания успеха и долговечности мифа этого мало. Как мы уже отметили, историки и мыслители прошлого не приписывали Галилею, в отличие от Колумба, открытие шарообразности Земли, зато сегодня в ответ на вопрос, кто первым сказал, что Земля круглая, чаще всего звучит именно его имя. Если обратиться к многочисленным интернет-сайтам, расплодившимся в последнее время для борьбы с мифом, то там чаще можно прочесть: «Нет, это не Галилей…», нежели «Шарообразность земли открыл не Колумб».

Причин, объясняющих успех легенды о плоской Земле и, если смотреть шире, о Церкви и/или средневековье, темных и закрытых для любого научного знания, много, и они, разумеется, не всегда видны на поверхности: это триумф позитивизма, историография, культивировавшая любовь к великим личностям, эпичные повествования и впечатляющие образы вместо заботы о подлинности источников, это борьба с клерикализмом, становление молодой Республики (во Франции), прославление ренессансной идеи и излишнее доверие к гуманистам, которые первыми назвали средневековье варварской эпохой «готов», – по выражению Рабле, – а также столкновения внутри христианства со времен Реформации, чью роль и формы, которые она приняла на американской земле, нельзя не принимать в расчет. К этому, безусловно, следует добавить невнимательное прочтение, путаницу в вопросах сферичности и подвижности Земли, – ведь первый из них понять было проще, чем второй, – нечеткость знаний, только усугубляющую проблему. Как выяснилось в неформальных обсуждениях, некоторые наши коллеги, судя по их признаниям, касаются на занятиях веры в плоскую Землю в связи с документами, комментируемыми в учебниках, – в которых, заметим, за редким исключением, об этой вере больше не говорится. Преподаватели считают, что поступают правильно, дополняя учебник, поскольку полагают, что в нем есть пропуски. Совершенно очевидно, что нам нравится верить в этот удобный миф, оправдывающий линейный взгляд на прогресс и упрощенное изложение истории, а еще, безусловно, придающий нашему времени сладкое чувство превосходства (при том, что мало кто из наших современников способен понять хотя бы страницу средневековой философии).

Разрастающийся антиклерикализм, сопровождавший лаицизацию знания и общества, – существенный причинный фактор, особенно для XIX века, причем его, пожалуй, не только поддерживали, но и, безусловно, подготовили две другие тенденции, составившие его подоплеку. Одна из них, которой мы лишь мимоходом коснулись, состоит в том, что в XVIII веке «в Англии многие протестантские полемисты публикуют памфлеты против папства, используя образ Галилея как жупел для догматического авторитаризма»[344], и это еще одно объяснение резкости суждений у американцев, ведь земля отцов-пилигримов избежала католических гонений (хотя и это – лучезарное, благодушно-упрощенное видение, против которого, например, возражает Уайт). В этом сложном контексте приписываемая Церкви вера в плоскую Землю вопреки научной очевидности – образ яркий, легко запоминающийся, дидактически эффективный и укрепляющий в своих убеждениях цивилизацию, которая полагает, что определенно достигла большего, чем предшественники.

Точно так же идеи разрыва между средневековьем и Возрождением или научной революции – это удобные ориентиры, но в то же время их значимость невелика. Можно с полным основанием подчеркнуть, что если в XIV веке в Италии, а чуть позднее во всей остальной Европе просвещенная публика недвусмысленно заявила, что порывает со средневековьем, и стала использовать термин «возрождение» и его синонимы (rinascità, rinascenza, restaurazione или risorgimento на итальянском, renaissance, restitution или restauration на французском, а главное – renovatio и restitutio на латыни), то в начале XIX века то же слово возрождение (Rinascimento на итальянском) получило прописную букву и обозначает уже не интеллектуальное направление («столь отрадное и желанное возрождение» изящной словесности, как у Пьера Белона в «Наблюдениях за многими необычными вещами» 1553 года), а эпоху, отличительная черта которой – противостояние средневековью, загнанному в сумрак[345]. Если проследить появление термина «Возрождение» (Ренессанс) в литературе (скажем, в электронных книгах на платформе Google) с помощью приложения Ngram Viewer, то будет отчетливо видно, что он входит в употребление около 1830 года с частотой, быстро растущей на протяжении XIX и XX веков. А ведь если говорить о литературной и научной областях, – в 1828 году в Лондоне и в Нью-Йорке выходит труд Ирвинга о Колумбе, а в 1836 году – «Критический очерк» Гумбольдта. Существует по крайней мере одно совпадение в развитии понятия «Возрождение» в его современной форме и версии о средневековье, напрочь забывшем научные достижения греков, – при том, что в более ранних сочинениях она не встречалась.

Действительно, в «Истории астрономии» Жан-Батиста Деламбра, написанной в самом начале XIX века, нет ничего об уходе в небытие в средние века античной науки и ее достижений. Автор, астроном и математик, член Академии наук, сам занимавшийся измерениями земного меридиана, но также литератор, латинист и эллинист, прочитал большинство древних текстов и их комментирует. В томе «История астрономии средних веков» (опубликованном в 1819 году) он представляет труды арабских авторов, в частности Альфрагануса (книга I), затем латинских, как «Трактат о сфере» Иоанна де Сакробоско, трактаты Пурбаха и Региомонтана, но ни разу не указывает на забвение предшествующих знаний. Разумеется, Деламбр говорит об утрате в период латинского средневековья математических инструментов, применявшихся в «астрономии для геометров»[346], наследия Птолемея и других греков, которые удастся восстановить, когда появятся переводы арабских ученых и греческие тексты, перенесенные ими в XIII век. Однако никаких признаков плоской Земли за это время не наметилось.

Современное же осмысление понятия «Возрождение», начиная с XIX века, и труды Якоба Буркхардта («Культура Возрождения в Италии», 1860), в частности, ощутимо способствовали превращению «обновления» (renovatio), которое почувствовали в свое время гуманисты, в Ренессанс – полный разрыв цивилизаций. Сегодня ясно, что преемственность между «средневековьем» и «Возрождением» (двумя эпохами, датировка которых по всей Европе разнится) сильна, особенно в академической среде, в которой передается знание (это, однако, не означает, что следует отрицать важные изменения, оправдывающие ощущение людей того времени, что они живут в новую эпоху).

В работе, посвященной философии Возрождения, Брайан Копенхейвер и Чарльз Шмит справедливо замечают, что леденящие душу рассказы гуманистов о том, как их учили схоластике, да и их сарказм оказались куда весомее для интеллектуальной памяти Возрождения, чем блестящие вычисления и доказательства последователей Аристотеля[347]. Такое глобально искаженное видение, поддерживавшееся в XIX и XX веках, послужило, в частности, фоном для мифа о плоской Земле. Мрачное и совершенно несправедливое видение изживающей себя схоластики поддержал, к примеру, такой мыслитель, как Декарт. Задолго до Огюста Конта в «Первоначалах философии» он связывает идею детства со спонтанным, безотчетным восприятием явлений:

Он [ум] не замечает также ни кругового вращения Земли, ни шарообразности ее поверхности и потому склонен считать ее неподвижной и имеющей плоскую поверхность. С раннего детства ум наш пропитан тысячами других подобных же предрассудков; […] в пору возмужалости мы не припоминаем, что просто приняли эти мнения на веру[348].

Нетрудно предположить, что и период, впоследствии названный «прекартезианским», связали с тем временем, когда люди «в пору возмужалости» по-прежнему верили в «предрассудки».

Идея плоской Земли пользовалась особым успехом, но не следует забывать, что это лишь одно из тлетворных порождений мрачной легенды о средневековье, порой поглощающей и Возрождение, когда речь идет об академической науке и философии. В школе, как и за чтением статей в периодике или наспех изданных книг, каждый мог встретить, например, утверждение, будто «в средние века считалось, что у женщин нет души», «в средние века жгли ведьм», «в средние века запрещалось вскрывать умерших». Между тем последние, да и более ранние исследования опровергли две из этих мрачных легенд, которые имеют прямое отношение к нашей книге и представляются весьма симптоматичными. Бартоломе Бенассар сначала посвятил немало работ попыткам пролить свет на историю испанской инквизиции, ее доктрину, реальную деятельность и точное число жертв. Его выводы, опубликованные в журнале «Анналы» в 1981 году (то есть 40 лет назад), справедливо указывали на следующее:

Инквизиция, в особенности испанская, – одна из немногих современных институций, мифологизированная в западном сознании. Антииспанская «черная легенда», возникшая в конце XVI века, несомненно, один из первых громких эпизодов, когда успешным в межнациональном масштабе оказалось пропагандистское начинание: от Гойи до Виктора Гюго и Верди эти образы в коллективном представлении неизбывны[349].

Бенассар также обратил внимание на то, каким сложным, а потому долгим оказалось появление научной исторической концепции, избегающей как огульных обвинений, так и восхваления. Это относится и к истории процесса над Галилеем, который веками использовали как для нападок на Церковь, так и для ее защиты, в конечном счете особо не интересуясь Галилеем и не заботясь об истине.

Заметную пользу принесли и работы Рафаэля Мандресси, посвященные истории анатомии и препарирования. Помимо того, что они попросту интересны, в них опровергается миф о средневековом запрете анатомирования:

Нередко утверждалось, что вскрытие умерших людей в средние века могло привести к отлучению от церкви. Угроза, конечно, страшная, но на самом деле на анатомов она вовсе не распространялась. Единственный найденный документ в пользу этого тезиса – «одной из неисправимых ошибок нашей культурной истории», как сказал Луи ван Дельфт, – декреталия Detestande feritatis[350], изданная 27 сентября 1299 года папой Бонифацием VIII. Непонятно, как предписание, датируемое концом XIII века, могло повлиять на средневековье в целом; к тому же его содержание никоим образом не касалось анатомического препарирования. Декреталия, безусловно, выражала решительное противление понтифика расчленению трупов, но «ненавистная жестокость», «ужасный обычай», которому Бонифаций хотел положить конец, заключался в расчленении тел усопших, чтобы их легче было доставлять к месту погребения, если смерть наступила на значительном от него расстоянии[351].

Detestande feritatis по отношению к препарированию сыграла такую же роль, что и Лактанций для идеи плоской Земли. Но Лактанций хотя бы сам в нее верил, пусть даже едва ли не в полном одиночестве. В обоих случаях использование единственного документа вне контекста позволяет с легкостью фальсифицировать историю.

Работая над нашей темой, мы изучали труды предшественников, но одновременно – с исключительным вниманием – все источники, будь то старые или современные, которые нам удалось найти. При этом нас поразил один момент, которому выше практически не было уделено внимания: с самых давних пор существует активное движение неприятия образованных элит и фигуры эрудита. Герои современной науки противопоставляют себя не только духовенству, не способному размышлять ни о чем ином, кроме заковыристых теологических вопросов, и не читавшему ничего, кроме Библии, причем не особенно вдумываясь: они также противники носителей знания, проповедников отвлеченных понятий, а также сильных мира сего. «Плебейские сыны» или «смиренный мореплаватель» – вымышленные фигуры, но они, несомненно, продолжают нравиться многим нашим современникам. Если говорить о Колумбе, то его образу придает остроту опала: мореплаватель, сошедший на берег в Кадисе, вернувшись из третьего путешествия, закован в кандалы и умирает в одиночестве и нищете, однако историки доказали, что он получил весьма солидное вознаграждение – меньше, конечно, чем рассчитывал, но заметим, что его недолгое заключение с августа по декабрь 1500 года было вызвано разногласием с католическими королями, которым не понравилась жестокость по отношению к аборигенам – пытки и обращение в рабство, практиковавшиеся испанскими войсками под его командованием, в частности на Гаити, причем еще во время второго путешествия[352]. Такой портрет плохо сочетается с романтическим образом смиренного и миролюбивого мореплавателя, будь он хоть вестником Провидения, хоть преданным душой и телом науке первопроходцем.

Добавим, наконец, что в эпоху, когда борьба с фейками всего за несколько лет стала смыслом происходящего, а информация, отвечающая упрощенной черно-белой логике, как известно, распространяется куда быстрее, чем более глубокий анализ интеллектуальной или политической жизни. Когнитивные деформации, леность ума, потребность в простых ориентирах, но, кроме того, в сфере преподавания, длительная передача искаженной памяти стараниями – придется это признать – нашего же института народного образования, – все это ни к чему хорошему, пожалуй, не ведет. Между тем на образование возложена громадная ответственность, ведь если большинство учебников истории больше не описывают миф о плоской Земле, заметим также, что ни один из них не пытается его развеять, хотя программа к этому располагает, в чем еще недавно можно было убедиться, ознакомившись с вопросами экзамена на степень бакалавра по картографии или Возрождению. Во многих случаях учебные пособия даже несут своеобразный художественный флер, определенно отражающий, как это ни прискорбно, недостаток уверенности у их авторов, и мы вернемся к этому в кратком обзоре, завершающем эту книгу.

Глава IV

Как поддерживался миф в XIX–XX веках. Краткий обзор

Миф о средневековой вере в плоскую Землю, шарообразность которой обнаружилась якобы только благодаря «Великим географическим открытиям» или «научной революции», повторяется на протяжении всего XX века. Энциклопедии, романы, фильмы и даже научные труды продолжают поддерживать легенду вплоть до нынешнего дня, а подавляющее большинство наших сограждан убеждены, что это безусловный факт, о котором, между прочим, они узнали еще в школе. Во время последнего опроса, посвященного этой теме и проводившегося в начале учебного года, руку подняла девушка и громко сообщила: «Мой младший брат вернулся вчера из школы и пересказал слова учительницы о том, что в средневековье люди считали Землю плоской». Споры, услышанные недавно в учительской, также подтверждают, что миф буквально пустил в нас корни. В завершение проделанной нами работы мы предлагаем небольшой обзор, не претендующий на полноту (нельзя объять необъятное), но дающий представление о достаточно убедительных признаках массового распространения этого модного «фейка», которые, быть может, позволят лучше понять непостижимый в действительности секрет его долговечности.

I. Академические векторы

Исследования и энциклопедии

Удивительные утверждения можно встретить во внушительной трехтомной исторической энциклопедии «Всеобщая история народов от античности до наших дней», опубликованной в 1926 году издательством Larousse. В статье о Возрождении авторы путают вопросы о шарообразности Земли и ее подвижности (такая путаница характерна для массовой аудитории, но представляется странной в академическом издании). Христофор Колумб видится здесь «первооткрывателем» сферичности, который еще и подготовил умы к революции, совершенной Коперником:

Открытие Нового Света в конце XV века и путешествие Магеллана в начале XVI неизбежно способствовали обновлению астрономии: внезапно открылась большая неизвестная часть Вселенной; книжная наука стала терять авторитет перед наукой, оперирующей фактами; простой моряк теперь знал о земном шаре гораздо больше, чем Аристотель или Птолемей. Пресловутый вопрос об антиподах разрешился, географические открытия подготовили умы к определению места Земли в череде планет. Колумб и Магеллан открыли путь Николаю Копернику[353].

Этот отрывок особенно интересен для понимания того, как поддерживается миф: он подтверждает некоторые уже встречавшиеся особенности. Помимо неосведомленности автора стоит выделить и социально-идеологический перекос: Мишле был склонен возвышать «плебейских сынов» (при том, что Колумб был сыном весьма зажиточного ткача, сумевшего отправить отпрыска учиться в университет, а Коперник, выходец из семьи богатых торговцев, – типичный воспитанник знаменитого Ягеллонского университета в Кракове) – отметим удовлетворение, которое этот историк, кажется, испытывает, сообщая, что «простой моряк знал о земном шаре гораздо больше, чем Аристотель и Птолемей». Утверждение могло бы показаться смешным, если бы не говорило об удручающем невежестве; зато оно, пожалуй, объясняет любовь к мифу, подогреваемую антиинтеллектуализмом и мнением, будто здравомыслие народа и практические знания более ценны, чем все рассуждения знатоков. Можно также обратить внимание на скачкообразность интереса к истории (и вряд ли это по волшебству): занавес поднимается, а там – новая эра.

Не становясь карикатурой на Колумба, прокладывающего путь Копернику, картина плоского мира в канун Великих географических открытий все же присутствует в трудах, которые можно назвать академическими. В конце XX века (1980) У. Г. Р. Рэнделс, специалист по истории идей, опубликовал работу, которая – начиная с названия – призвана обозначить произошедший в 1480–1520‐х годах «эпистемологический сдвиг»:

Накануне эпохи Великих географических открытий и непосредственно во времена путешествий Колумба, Васко да Гамы и Веспуччи ни одна из пяти моделей земли, описанных Кратетом, Аристотелем, Парменидом (его зоны), Лактанцием и Птолемеем, похоже, так и не стала основной. И хотя они кажутся взаимоисключающими, на самом деле первые четыре объединяет то, что они сохраняют парадигму плоской ойкумены, наложенной на космографическую сферу[354].

Важная деталь: Рэнделс утверждает, что концепция ойкумены сосуществует с представлением о сфере и ее шарообразности, но само это сосуществование словно умаляет факт признания сферичности, который в понимании автора становится неопровержимым только после «Великих географических открытий». К тому же он путается в способах анализа Земли, связанных с основными дисциплинами (космографией и географией) и, соответственно, с различными способами отображения. Что касается сопоставления Кратета, Аристотеля, Парменида, Лактанция и Птолемея, то это намеренное и осмысленное лукавство: сомневаться в значимости Аристотеля не приходится (отметим все же, что рассматривать Аристотеля и Лактанция на равных – все равно что, описывая историю науки XX века, говорить о конкуренции исследователей Парижской обсерватории с авторами гороскопов в женском журнале).

Еще более комично выглядит книга историка науки конца XX века Дэниела Бурстина «Первооткрыватели» – в 1983 году она вышла на английском языке, в 1986‐м – на французском, многократно переиздавалась и в свое время способствовала популяризации истории науки. Четырнадцатая глава в ней называется «Земля снова плоская» и рассказывает о том, что, пока Китай придумывал новаторскую систему географических координат, средневековая Европа «погрязла в религиозной картографии» и создавала «невероятную мешанину» из досужих вымыслов, плодами которых будут «сдабривать христианские карты вплоть до наступления эпохи Великих географических открытий». Вслед за непременными цитатами из Лактанция, оспаривающего существование антиподов, автор утверждает, что эти «басни» впоследствии «не раз повторялись у святого Августина, святого Иоанна Златоуста и у других христианских светил». Самая известная сводится к следующему: «Там, где живут антиподы, их ноги должны быть направлены навстречу нашим, а это невозможно»[355]. Не будем снова возвращаться к тому, насколько несуразны подобные суждения (хотя отцы средневековой Церкви, как и философы из университетов, немало удивились бы немыслимой славе Лактанция). Вопреки исторической правде Бурстин вводит в круг сторонников идеи плоской Земли Исидора, Беду и Бонифация:

Дабы избежать ереси, правоверные христиане предпочитали говорить себе, что антиподы существовать не могут, а при необходимости – что Земля не шарообразна. Святой Августин в этом отношении категоричен, и его огромного авторитета, помноженного на влияние Исидора, Беды Достопочтенного, святого Бонифация и им подобных, хватило, чтобы разубедить пылкие умы[356].

На ересь легко списать что угодно, а религия потворствует невежеству, внушая обманчивую уверенность: «Главным препятствием для постижения формы Земли, континентов, океанов было не столько невежество, сколько иллюзия знания»[357]. Однако Бурстину следует отдать должное: он не подхватил «столь популярную легенду» о том, что ученая комиссия отвергла план Колумба из‐за «всевозможных разногласий относительно формы Земли», и добавляет: «В ее шарообразности уже не сомневался ни один образованный европеец»[358].

Упомянем также «Образ мира от вавилонян до Ньютона», довольно содержательный труд, претендующий на научный подход и свидетельствующий о распространении мифа в преподавательской среде. Авторы этой книги приравнивают взгляды Лактанция и Козьмы к воззрениям, характерным для всех отцов Церкви и, соответственно, всего средневекового периода (до XII века). Как и многие их предшественники, эти исследователи говорят о буквалистском прочтении Библии, но умалчивают о том обстоятельстве, что его предлагали Церковь и образовательные учреждения[359]. Еще бы: достаточно наскоро изучить вопрос, и такой подход не выдержит критики. Сложно сказать, сознательно ли авторы манипулируют источниками (спрашивается, зачем?), или это интеллектуальная леность заставляет их повторять подобные утверждения, не утруждая себя проверкой, а главное – скрупулезным анализом материалов.

Часто повторяющаяся библиографическая отсылка – упомянутая предыдущими авторами как «серьезное документированное изложение» – представляет собой сочинение по истории концепций мироздания Артура Кёстлера «Лунатики», которое в 1959 году вышло на английском языке, а в 1960‐м – на французском и с тех пор несколько раз переиздавалось. Ксавье Кампи[360] считает, что книга сыграла решающую роль в распространении мифа об отцах Церкви, верящих в плоскую Землю. Кёстлер – британский журналист и публицист, бежавший из нацистской Германии и сражавшийся в рядах испанских республиканцев. После освобождения из французского лагеря для военнопленных он присоединился к британской армии. Этот мужественный поступок сделал Кёстлера после войны видной фигурой в широких интеллектуальных кругах, именно тогда он заинтересовался наукой, заявив, что хочет покончить с «дурацкими академическими рамками», – сама посылка не лишена идеи прославления «плебейских сынов» и толковых моряков.

Первая часть «Лунатиков» называется «Героические века» и представляет собой восторженное описание космографических систем античности, в том числе поздней греческой, и восхваление влиятельной пифагорейской школы. Во второй части, как и следовало ожидать, уже заглавие сообщает, что далее последует «мрачная интерлюдия», начинающаяся со святого Августина, которому Кёстлер отводит ключевую роль и считает его едва ли не «строителем моста» между старым и новым мирами. Вместе с тем автор не забывает уточнить, что «у застав Града Божия весь транспорт, везущий сокровища древнего знания, […] заворачивался»[361], признавая все же, что епископ Гиппонский разрешил «пройти по мосту» Платону с его «Тимеем». Это не особенно лестное описание предшествует еще менее одобрительному представлению отцов Церкви, среди которых «Августин был еще слишком даже просвещенным». Разумеется, Лактанций подвергся бичеванию за непризнание антиподов. И был приравнен к Иерониму, Василию, Севериану Гавальскому и Козьме Индикоплову, ибо своим примером олицетворял буквалистское прочтение Библии. Что касается «Христианской топографии» Козьмы, Кёстлер заявляет, что она стала «первой всеобъемлющей космологической системой раннего средневековья, предназначенной для замены учений языческих астрономов». Автор подразумевает, что христианская Церковь приняла предложенную «Топографией» модель и стала распространять ее в своих школах, но это полностью неверно. Он соглашается, что в то же время и в той же христианской среде люди «более просвещенные», среди которых можно вспомнить Исидора Севильского и еще несколько имен, не придерживались этой модели; утверждается, однако, что «Топография» стала «первой всеобъемлющей космологической системой раннего средневековья»[362]. С точки зрения автора, озарение наступает лишь в IX веке, когда Беда Достопочтенный заявляет «безвозвратно, что Земля является шаром». Но форма скинии, как он пишет, прослеживается на картах вплоть до XIV века, не говоря о картах OT (Orbis terrae), которые он приравнивает к географическим. К финалу «мрачной интерлюдии» присоединяется Уайтхед – Кёстлер цитирует его тезис из книги «Наука и современный мир»: «В 1500 году Европа знала меньше, чем Архимед, который умер в 212 году до Рождества Христова». Год 1550 здесь, безусловно, дата, символизирующая начало распространения учения Коперника, и в продолжение своей истории концепций мироздания Кёстлер излагает биографии «лунатиков», какими были Коперник, Кеплер, Тихо Браге, Галилей и Ньютон. Описывая борьбу этих ученых, сумевших пролить свет на древние теории, познавших взлеты и падения, писатель стремится, несмотря ни на что, создать менее механистическую картину истории науки и ее конфликта с различными религиями. Вот только нельзя на ровном месте выступить в качестве историка науки – тем более не читая источников.

Теологическая трактовка борьбы героев науки и сконструированная на его основе реальность пронизывают все, что создано в педагогических целях. В красиво оформленной образовательной коллекции «Открытия» издательства «Галлимар» (Découvertes Gallimard) есть книга, получившая название «Как Земля стала круглой», ее автор – Жан-Пьер Мори. Эта работа посвящена античной мысли и завершается словами, которые подводят итог весьма символичному рассказу о гибели Архимеда и о пожаре в Александрийской библиотеке:

Тогда же повсюду креп религиозный дух и процветали странные секты, у которых были и греческие, и еврейские, и персидские истоки. Из этого смешения возникнет христианство; и христиане, в свою очередь, начнут бороться со всеми «языческими» – то есть не религиозными – идеями. В общем, когда германские «варвары» захватят римскую Европу, в науке уже практически нечего будет разрушать. Но хотя наука перестала идти вперед, все, что было ею накоплено, подспудно продолжало жить еще пятнадцать веков. Сохраненный сначала византийцами, этот слабый огонь знания будет долго поддерживаться арабской наукой и так попадет в Испанию, а потом распространится по всей Южной Европе XIII–XIV веков. Затем наступит черед эпохи, которая сегодня поэтично называется Возрождением. И однажды Коперник продолжит изучение астрономии с той самой точки, в которой оставил ее Аристарх Самосский[363].

Еще более анекдотично произведение бывшего министра образования, которому действительно не привыкать к погрешностям в подходе к истории наук: этот автор намерен развенчать тезис о плоской Земле ради лаицизма, понимаемого как несовместимость религии и верующих с наукой. По его мнению, пора пересмотреть умозаключения его коллег – историков-медиевистов. В упомянутой нами выше работе он пытается объяснить – вразрез с выводами академических исследователей, – что после падения Рима наука погружается во тьму:

Что бы ни говорили некоторые историки, для Запада в области знания начался тогда период спада. Слепая вера торжествует, воинское дело прославляется – все свершается крестом и мечом. Христианство ли похоронило греческую науку?[364]

Далее этот специалист по геохимии, член Академии наук, отбрасывает последние сомнения и осуждает все созданное средневековыми учеными мужами, чья вера в плоскую Землю символизирует затухание знания:

Если подводить итог этого периода с точки зрения научной новизны, то он совершенно катастрофичен. Ни одной новой идеи. Ни одного изобретения. Ни Рим, ни Византия, ни позднее европейское средневековье не привнесли хоть мало-мальского вклада в науку[365].

Об этой работе Клода Аллегра[366] – вобравшей множество подобных стереотипов, категоричных заявлений и идеологических установок – никак не скажешь, что она прошла незамеченной. Она неоднократно переиздавалась и была переведена на испанский, итальянский и португальский языки. Вышла она и в карманном формате.

Школьные учебники

Учебники по истории конца XIX – XX века не всегда выглядят смешно, но многие все же грешат против исторической правды и тем самым немало содействуют распространению мифа – особенно учебники для начальной школы и коллежей, охватывающие все население.

Учебник под названием «История Франции для средней школы» Марсьяля и Симоны Шоланж, опубликованный издательством «Делаграв» в 1957 году, представляет путешествие Колумба дерзким предприятием не из‐за дальности расстояния: просто в те времена лишь «некоторые ученые утверждали, что Земля не плоская, а круглая, как шар»[367]. Именно потому Колумб рискнул отправиться на запад, рассчитывая достичь Индии. Оба автора – дипломированные преподаватели, ученые со степенью агреже, то есть имеющие право преподавать в средней профессиональной школе и на естественно-научных и гуманитарных факультетах высшей школы, но можно предположить, что пользовались они если не первоисточниками, послужившими основой легенды, то уж точно – второсортными изданиями, ее повторяющими.

Еще один учебник, «История. 1328–1715», освещающий программу четвертого класса[368], вышел в свет в 1968 году и составлен Андре Абади и Жаком Бокуром; в той части, которая описывает развитие мореплавания, они утверждают, что «распространение идеи шарообразной Земли»[369] началось с «древнегреческой географии Птолемея», переведенной на латынь в начале XV века. Однако, добавляют авторы, знания эти были еще очень неопределенными. Двумя страницами ниже упоминается, с каким энтузиазмом были встречены первые дальние экспедиции – как, например, странствие Бартоломеу Диаша, которому в 1488 году удалось обогнуть мыс Бурь (он же мыс Доброй Надежды) под португальским королевским флагом. Вслед за этим подвигом Христофор Колумб, «которого сведения, полученные в Лиссабоне, убедили в шарообразности Земли»[370], берет курс на запад с целью добраться до Азии.

Учебники истории для начальной школы, по которым учились сегодняшние взрослые, даже самое молодое поколение, ни в чем не уступают. В выпущенном в 1985 году переиздании неувядающего труда Марсьяля и Симоны Шоланж (только название поменялось на «Учебник истории для средней школы»)[371], в главе, посвященной открытиям XV века, с разницей в 30 лет слово в слово повторяется фраза: «Некоторые ученые утверждали, что Земля не плоская, а круглая, как шар». То есть эта чушь продержалась 30 лет при том, что ее перечитывали тысячи преподавателей и инспекторов национальной системы образования! В том же году издательство «Натан» публикует «Историю Франции от доисторического периода до 1789 года», предназначенную для учеников уровня CM[372]1, где в главе о тех же открытиях мы читаем: «В это время люди действительно начинают верить, что Земля круглая»[373]. В учебнике, названном «История для средней школы»[374] и выпущенном издательством «Белен» в 1987 году, параграф об экспедиции Магеллана завершается так: «Это кругосветное плавание окончательно доказало, что Земля круглая». Наконец, в «Семинарах по истории» (том 1, цикл 3), вышедших в 2002 году в издательстве «Сколавокс», черным по белому написано: «В 1492 году мореплаватель Христофор Колумб предпринимает попытку достичь Азии, двигаясь в западном направлении, поскольку полагает, что Земля круглая»[375]. Остается только развести руками.

Ныне в программе средней школы затронутый вопрос не рассматривается, так что неизвестно, что сегодня было бы написано в учебниках, однако кое-что можно предположить: программа для выпускного класса направления S за 2012 год включала вопрос «Представление о мире». В главе «Представление о мире от античности до средневековья» из учебника, выпущенного издательством «Натан», читаем:

В средние века религиозные догмы одерживают верх над достижениями греческой науки. Мир принято изображать не таким, как он есть, а представлять его плодом Творения. Изображение становится одним из средств обращения в веру, а знание стирается на фоне упрочения религиозных убеждений. Не важно, что форма мира искажена, лишь бы сам он внушал веру и восхищение[376].

Не развивая тему средневековой веры в плоскую Землю, этот труд все равно остается крайне двусмысленным.

Изучая другие публикации для школы, можно обнаружить, что миф не перестает жить и вне исторической дисциплины и воспроизводится сколь хитроумно, столь же и регулярно, – что наглядно показывает упражнение на спряжение, требующее от учеников уровня CE2[377] связать фразу, в которой есть прошедшее время, – «Считалось, что Земля круглая», – с указанием времени – «в средние века»[378]. Подобное скрытое проникновение исторической лжи в другие дисциплины – своего рода учебное бессознательное – представляется еще более вредным, поскольку его трудно выявить. В одном учебном пособии для уровня CE2 мы нашли упражнение, в котором предложено поставить в настоящее время глаголы из этого неподражаемого короткого текста:

В начале XVII века ученый Галилей (поразить) весь мир своими открытиями. Он (размышлять) о способах наблюдения за небом. Он (углубиться) в исследования и доказывает, что Земля круглая. Ему (удаваться) показать подвижность светил[379].

В целом кажется, что двойственность в вопросе сферичности, сопровождаемая героизацией фигур Колумба и Галилея как в академической, так и в учебной литературе XIX и начала XX века, оставила глубокий след в коллективной памяти: видимо, миф о плоской Земле сегодня передается не только через множество отмеченных нами разнообразных высказываний журналистов, общественных и политических деятелей, но также из уст в уста в начальной и средней школах – во всяком случае, если полагаться на то, что говорят ученики и о чем в коридорах беседуют между собой учителя, причем первое дает пищу для второго, а второе подтверждает первое – змея кусает себя за хвост.

Помимо вопроса о форме Земли, обозначилась – в самых разных видах – фигура героя, высвободившего человечество из лимба средневековья, будь это Колумб, Коперник или Галилей. Процитированный нами текст Мишле «о людях такой закалки, как у Колумба, Коперника или Люттера, в одиночку способных встать и сказать: „Вот он, я!“», предлагался к изучению в книжной серии авторов Лагарда и Мишара, в томе, посвященном XIX веку[380], – серия рекомендовалась органами Народного образования вплоть до начала 1990‐х годов. Несмотря на отдельную критику, с содержанием серии ознакомилось не одно поколение. К тому же при изложении истории героизация – так или иначе частое явление и встречается не только у Ирвинга.

Пролистывая наугад учебные пособия, выпущенные за последние годы, в тетради по истории и географии для второго класса[381] мы нашли форму контрольного задания, тема которого звучит так: «Концепция мироздания: Церковь против науки, XVI–XVII века»[382]. Дело не только в предельно упрощенной формулировке, обращает на себя внимание как минимум спорное направление, которое она придает мыслям учеников (если не сказать – манипулирует ими): «Какими способами Церковь добивалась от ученых молчания?», «Как Коперник избежал осуждения?», «Почему Джордано Бруно можно считать провидцем?» И это не считая грубых с научной точки зрения ошибок: в одном из вопросов ученикам пытаются внушить, что Галилей пользовался очками, выводя доказательство гелиоцентризма, хотя на самом деле доказать его он не смог: наблюдение за спутниками Юпитера позволило ему обосновать лишь то, что светила могут вращаться вокруг центра, отличного от Земли. Только в 1727 году экспериментальные доказательства гелиоцентризма представил Джеймс Брэдли, который, пытаясь понять причину аномалий параллакса некоторых звезд, открыл явление аберрации звездного света, зависящее от движения Земли.

Специалисты, которые сегодня изучают когнитивные искажения, распределяют их по категориям, главной среди которых, судя по всему, является так называемая «предвзятость подтверждения», когда предпочтение подсознательно отдается любым идеям, лежащим в общем русле с нашей точкой зрения. Так, мифом о плоской Земле оправдано множество штампов, которые по сей день остаются в ходу: обскурантизм средневековья, отсталость Церкви, внутренний конфликт религии и науки, скачкообразное развитие истории, преувеличенная роль героев, желательно смиренных и противостоящих носителям знаний своего времени, – и это далеко не полный перечень.

II. Культурные векторы

Литература и кино

Культурные векторы мифа не менее разнообразны. Начнем с того, что в XIX веке Колумб стал литературным персонажем, так что нам следовало бы методично ознакомиться со всеми произведениями, в которых он фигурирует, чтобы выяснить, какая судьба уготована в них вопросу о форме Земли. Мы не стали погружаться в систематический поиск, но отметим, что Колумб появляется в романах (у Жюля Верна и Фенимора Купера), на драматической сцене (начало этому положили Непомюсен Лемерсье, Пиксерекур и Клодель) и даже на музыкальной (в 1865 году в Императорском театре Ниццы была поставлена опера Фелиситы Казеллы «Христофор Колумб» (Cristoforo Colombo)). Начиная с XVIII века образ мореплавателя породил пласт литературы в эпическом жанре – как, например, «Колумбиада, или Вера, принесенная в Новый свет» (1756) Анн-Мари Фике дю Боккаж – и возникает (наряду со многими другими произведениями) в поэме Андре Шенье «Америка».

В литературе XX века, освещающей «Великие открытия», также заметны отголоски мифа. Характерный пример можно найти в творчестве Стефана Цвейга, который написал целый ряд биографий, зарабатывая себе на хлеб, если верить биографам самого писателя, – это опубликованная в 1938 году книга о Магеллане. Степень потрясения, вызванного первым в истории кругосветным путешествием, автор описывает так:

Пришел конец всякой неуверенности. Сомнение, этот злейший враг человеческого знания, побеждено. С тех пор как судно, отплыв из Севильской гавани, все время следовало в одном направлении и снова вернулось в Севилью, неопровержимо доказано, что Земля – вращающийся шар, а все моря – единое нераздельное водное пространство. Бесповоротно отметена космография греков и римлян, раз навсегда покончено с доводами церкви и нелепой басней о ходящих на голове антиподах. Навеки установлен объем земного шара, и тем самым, наконец, определены размеры той части Вселенной, которая именуется Землей; другие смелые путешественники в будущем еще восполнят детали нашей планеты, но в основном ее форма определена Магелланом[383].

В последних строках этой поэтизированной биографии писатель упоминает об окружности Земли – и как будто не знает, что ее измерили еще в III столетии до н. э. Выходит, что «после тщетных тысячелетних исканий» именно благодаря Магеллану человечество узнало «объем земного шара»[384].

Хронологически ближе к нам фильм Ридли Скотта «1492: Завоевание рая» с Жераром Депардье в главной роли, в котором, надо признать, довольно точно показана сдержанность ученых в вопросе осуществимости путешествия, задуманного генуэзцем. Показатели окружности Земли, полученные Эратосфеном и Птолемеем, определенно превышают результат Марина Тирского, на который ссылался Колумб, чтобы заручиться авторитетной поддержкой. Однако карикатурность в изображении «темных времен» заметна еще в прологе фильма:

Это было 500 лет назад. Испания во власти страха и суеверий, здесь правят корона и Инквизиция, безжалостно преследующая всех, кто осмеливается мечтать. Лишь один человек, осознав свое предназначение, бросил ей вызов.

Колумб вновь предстает героем, противостоящим невежеству своей эпохи; в фильме есть довольно странная сцена, когда мореплаватель, стоя перед глобусом, в гневе восклицает: «А нам внушали, что она плоская!»

Таким образом, произведения художественной литературы предлагают близкую к истине картину астрономического диспута, но политический и социальный контекст, сопровождавший создание некоторых из них, заметно упрочил искаженный или гипертрофированный образ прошлого на службе у настоящего. Это касается и замечательной пьесы «Жизнь Галилея» Бертольта Брехта: ее литературные достоинства, интеллектуальная и моральная ценность на фоне становления нацизма бесспорны. Но возможность буквально воспринимать показанные в ней события XVII века сомнительна: утверждение Википедии, будто «Брехт и сам оказался в обстоятельствах, исторически схожих с тем, что испытал Галилей», более чем спорно, а журнал «Марианна» делает нелепые обобщения:

Удивительно наблюдать столкновение науки и дремучего невежества, света и мрака, дня и ночи, критического сознания и покорного ума, практицизма и глупости, реальности и фейка[385].

Какими бы ни были многочисленные причины, побуждающие читателей и зрителей – которых не обяжешь регулярно заглядывать в учебник по средневековой астрономии – по-прежнему верить в миф о плоской Земле, он, этот миф, продолжает встречаться на каждом шагу, мелькает в отдельных фразах или проявляется в целых романах, не имеющих ничего общего с историей науки, используется в качестве примеров – как в школьных пособиях, о которых мы только что говорили.

Можно вспомнить несколько удивительных «открытий», ставших результатом разрозненных поисков по всем направлениям. Так, плоская Земля снова встречается в биографии актера Бернара Жиродо (1947–2010): «Ему всегда нравился рассвет, словно суливший новые приключения. В то утро он напоминал первооткрывателей XV века, выходивших в море и не знавших в точности, не окажется ли Земля плоской, как диск, с которого легко упасть»[386]. Что же говорить о книге Аллена Карра «Легкий способ бросить курить»? Этот автор задумывается о том, почему можно заблуждаться «даже относительно достоверных, казалось бы, фактов. До того как Колумб совершил свое открытие, абсолютное большинство людей полагали, что земля плоская»[387]. Еще одна восхитительная иллюстрация так называемого когнитивного искажения – следующая выдержка из публикации, популяризирующей теорию парадигм:

В конечном счете, новая парадигма увлекает достаточное количество людей, чтобы общество могло принять ее как психологически, так и интеллектуально. Последователи новой концепции теперь не чувствуют себя столь же одинокими и непризнанными, как Колумб среди людей, считавших землю плоской. Новый мир принимает новую парадигму[388].

Приведем еще один фрагмент из работы, призванной уничтожить миф и утверждающей, что Колумб знал о шарообразности Земли:

В итоге христианство стало все усложнять и опровергать астрономические данные, полученные античными учеными: в период раннего средневековья в силу обскурантизма, насаждаемого Католической церковью, возобладала идея плоской Земли. Но современники Христофора Колумба знали, что Земля не плоская[389].

И это лишь наиболее свежие упоминания, которые нам удалось найти благодаря цифровым технологиям.

Завершим этот обзор противоположной подборкой: возмущение историков науки мифом о плоской Земле сегодня таково, что слова «открытие Галилея не в том, что Земля круглая» стали, в свою очередь, лейтмотивом для поборников истинного представления о знаниях. Так Симона Мазорик писала в 2009 году: «Если суд инквизиции в 1632 году признал Галилея виновным, то вопреки устоявшейся легенде, которую мы уже не раз пытались изжить, причина была не в утверждении, что Земля круглая, а в том, что он ослушался предъявленного ему требования воздержаться от публичной поддержки астрономической теории Коперника»[390]. А у Патрика Готье-Дальшé сказано так:

Начну с относительно простого примера, которым не стыдясь могу воспользоваться, учитывая пагубность ложных идей. Речь идет о форме Земли в средневековье. Сейчас все еще встречаются серьезные сочинения, в которых поставлен вопрос о доминирующей концепции и сделан вывод, – как у Кеплера или Декарта в противостоянии аристотелевской схоластике, – что средневековье цеплялось за идею плоской Земли. Этому абсурду противопоставлены инакомыслящие персонажи, которые якобы поддержали представление о земной шарообразности вопреки довлеющему обскурантизму и были осуждены Церковью, став прообразами Джордано Бруно и Галилея […]. Это наводит меня на размышления о живучести и коварстве идеи: чему служит неизбывность столь удобного образа консервативного и упорствующего в своих заблуждениях средневековья, что эту мысль распространяют даже специалисты?[391]

Несостоятельность всех этих построений давно доказана, не случайно историк Жак Эрс сетует на них в предисловии к своей работе, которая так и называется: «Обманное средневековье». Он сожалеет, что, говоря об этом периоде, «не одно поколение практикующих педагогов, авторов учебников, удручающих своей косностью, а с ними и литераторов продолжает использовать одни и те же избитые штампы»[392]. Особо стойкие из этих штампов связаны с ролью христианской церкви как «оплота обскурантизма»:

Нам хорошо знакома целая подборка легенд; прелаты и университетские мэтры, – как нас уверяют, – преследовали и осуждали представителей науки, пионеров свободной мысли, объяснявших мир, не ссылаясь ни на Священное Писание, ни на отцов Церкви[393].

Что касается пресловутого недружелюбия, с каким «замшелые доктора из университета Саламанки» восприняли план Колумба, – об этом «повторяется у нас в большинстве книг», – Эрс уточняет:

Мы считаем это противостояние символом борьбы средневекового клерикального обскурантизма и современной мысли… Но как можно утверждать или предполагать, будто университетские мужи или служители Церкви отвергали возможность попасть в Китай, двигаясь на запад? Как и все, кто в то время принадлежал к благородной части общества, они прекрасно знали, какова форма Земли: что это шар, было известно многим поколениям, обычно Землю так и представляли[394].

К «черной легенде», о которой мы говорили выше, к идеологическим построениям вокруг открытий Колумба и к мнимому сопротивлению Церкви добавляется высокомерное отношение к исследованиям в области медиевистики как к чему-то неясному, а то и бесполезному – подтвердить это мы можем на собственном опыте. Персонаж, придуманный Аленом Рене в фильме «Известные старые песни» и воплощенный актрисой Аньес Жауи, – тому свидетельство. Что может быть нелепее этой аспирантки, изучающей «рыцарей-крестьян, живших в тысячном году на озере Паладрю»? Зачем это нужно? Только чтобы «всякие дураки спрашивали», – как отвечает героиня Жауи на вопрос персонажа Жан-Пьера Бакри: ее раздражает непонимание с оттенком иронии, постоянно сопровождающее ее работу.

Вместо заключения

Живучесть мифа о плоской Земле удивляет многих из нас. В своей книге «О литературе» Умберто Эко, еще два десятилетия назад анализируя «силу ложного», приводит в пример (один из многих) этот же миф и подчеркивает, что «даже ученик старших классов школы может легко вывести: Данте вошел в воронку Ада и, появившись на другой стороне, увидел неизвестные звезды у подножия горы Чистилища, значит, он должен был знать, что Земля круглая»[395]. По всей видимости (как показывают современные исследования, в которых сравнивается скорость распространения фейковых и настоящих новостей), ложные новости привлекательны, и это тем более трудно объяснить, поскольку верят им, потому что не знают, что они ложные (так, несомненно, мог бы сказать маршал де Ла Палис, сам, по злосчастью, ставший жертвой мифа)[396]. Можно вслед за Эко продолжать удивляться стойкости этого мифа, поддержанию которого служит всего лишь своеобразная и доведенная до крайности интеллектуальная лень (достаточно набрать в сети «плоская Земля», и будет видно, что вполне серьезные сайты дают всю информацию, необходимую для опровержения) или же абсолютное лицемерие, о чем не без юмора также напоминает Эко в связи с символическими изображениями сферы: «при желании» несложно понять, что круг на иллюстрации или на карте может изображать сферу:

Почему люди, знавшие, что Земля круглая, изображали ее плоской? Первое объяснение: мы поступаем так же. Критиковать плоскость тех карт – это все равно что критиковать плоскость наших географических атласов[397].

Эко делает вывод, что «ложные истории – это прежде всего легенды, а легенды, как и мифы, весьма убедительны»[398]. Между тем в случае с мифом о плоской Земле (а может быть, и не только), как мы попытались показать, смешиваются сложные факторы, начиная с анахроничного пристрастия ко всему, что сродни теории заговора (Церковь как господствующая сила, стремящаяся непременно навязать картину мира, далекую от реальности), и заканчивая своеобразным умственным утешением, когда ты не думаешь, будто «раньше было лучше», а, наоборот, уверен, что «мы» были откровенно глупее, жили в менее свободном мире и человечество еще оставалось «темным», – все эти обнадеживающие мысли придают ценность миру, в котором мы живем, и повышают самооценку, ведь мы говорим себе, что принадлежим к обществу, нынешний коллективный разум которого превосходит «прежний», хотя хронологически это довольно размытое понятие (так же, увы, как до сих пор – понятия «средневековье» и «Возрождение»). Прежде всего, история этого мифа заставляет сегодня задуматься об общественном конформизме, покладистости ума и образовательном консерватизме, поддерживающем из поколения в поколение информацию, которую стало очень легко проверить.

Этот момент, безусловно, представляет сложность для нас как преподавателей. Как изменить преподавательские привычки, которые часто продолжают жить в устной речи, даже если учебники начинают (понемногу) обновляться (с отставанием примерно в две тысячи лет)? Ответ – безусловно, повышая уровень общей научной культуры и, в частности, связывая эту культуру с изучением самих наук. Нам хотелось бы выступить в защиту истории науки, сложной дисциплины, требующей двойного подхода – научного и исторического одновременно. Во Франции она представлена только в сфере высшего образования, да и то не во всех университетах. В начальном и среднем образовании она воспринимается как увлекательное дополнение к преподаванию «сложных» наук, не требующее особой подготовки. Часто история науки сводится к пересказу любопытного случая, который «дополняет» или «иллюстрирует» учебный процесс: большинство из тех, кто выхватывает из нее крупицы, формируя представления многих поколений, не видят в ней дисциплину. К тому же она по-настоящему, на рефлексивном уровне, не объясняет, как устроена наука. Иногда, как мы убедились на ряде примеров, ее популяризацией занимаются авторы, не владеющие ни ее инструментами, ни методами, – видимо, полагая, что они достаточно разбираются в истории (Мишле) или в науке (Аллегр) и что им хватит живого интереса к теме в сочетании с изящным пером (Кёстлер).

Долгое время история науки рассматривалась в аспекте причинности учеными, пытавшимися повернуть время вспять в поисках предпосылок (и «прототипов») тех результатов, которым впоследствии нашлось подтверждение. Такая история науки в «предбудущем» времени оставляет за пределами нашего внимания труды, особенно теоретические, не призванные открывать научные истины, обедняя тем самым прочтение древних текстов. К тому же упрощается понятие научной революции, определенное Томасом Куном как «смена парадигмы» и регулярно применяемое к периоду 1550–1650 годов, времени между Коперником и Галилеем. Таким образом, несмотря на явную расплывчатость понятия парадигмы, отправная точка современной науки оказалась в центре Европы, а все прежние идеи предстали схоластическим лепетом, предвосхитившим появление других понятий, их авторам по определению неведомых. Сегодня исследовательское поле во многом изменилось, но восприятие рассматриваемой дисциплины в образовательной среде и далеко за ее пределами все еще хранит отпечаток таких трактовок.

Без строгого подхода и осмысления того, что является ее предметом, история науки быстро превращается в «вопрос идеологии, суть борьбы за влияние и манипулирование массами», – с горечью констатирует Патрик Тор, говоря о трактовке положений дарвиновской теории[399]. Проблема становится еще более щекотливой, когда рассматриваемый научный вопрос входит в резонанс с поворотными моментами в обществе, – как процесс отделения Церкви от государства, бурно проходивший на протяжении последних лет XIX и всего XX веков, с новыми всплесками в начале века XXI.

Не приходится сомневаться, что преподавание истории как таковой только выиграло бы, будучи менее дискурсивным и с большей систематичностью опираясь на письменные источники, к которым в первую очередь критически подходили бы преподаватели, а затем и ученики. Ибо бесчисленны стереотипы, которые большинство людей не ставит под сомнение.

Построения, которые мы попытались раскрыть, основаны на определенном понимании как прогресса, связанного с неизбежным развитием, так и науки. Это понимание зародилось вместе с современной наукой. Галилей в трактате «Пробирных дел мастер» (Il Saggiatore), опубликованном в 1623 году, излагает программу своих изысканий, исходя из мысли, что натурфилософия «написана в величественной книге (я имею в виду Вселенную), которая постоянно открыта нашему взору […]. Написана она на языке математики»[400]. Мишель Блэ в обзорном труде по истории науки настаивает на том, что в последующих работах Галилея речь будет идти не только «о математическом упорядочивании природы, которая всегда тождественна самой себе», но и о «разъяснении законов […] нового представления о природе»[401]. В завершение книги, проследив все этапы математизации физики в XVII и XVIII веках, анализа движения путем дифференциального исчисления, а затем – становления нового экономического порядка, автор пишет: «Не является ли обновленная концепция природы в конечном счете лишь средством для неограниченного развития „техники“, с которым теперь [ее] путают?»[402] Из-за такой концепции природы мы воспринимаем тексты и идеи, предшествовавшие XVII веку, как наивность, от которой нам пришлось избавиться, чтобы построить свой современный мир. Но когда сказываются последствия неограниченного технического прогресса в нашей ойкумене, достигшей масштаба планеты, у нас появляются причины задуматься над этим представлением.

История науки отличается тем, что дает возможность для эпистемологического и философского осмысления наших собственных построений. Миф о плоской Земле тесно связан с «верой в прогресс», которую следовало бы умерить: чем подтрунивать над теми, кто, как нам кажется, верил в плоскую Землю, полезно было бы поразмышлять о глубинных движущих силах мифа и о том, что он говорит о нашем обществе. Последнее слово оставим за Умберто Эко: «В сущности, первый долг образованного человека – это готовность каждый день заново переписывать мировую энциклопедию»[403].

Приложение

Метод Эратосфена в изложении Клеомеда [404]

Во вступительной части Клеомед уточняет, что для понимания метода Эратосфена следует принять так называемые «допущения». Некоторые из них вытекают из используемой космографической модели (Земля шарообразна, мала по сравнению с Вселенной и находится на значительном расстоянии от Солнца), другие представляют собой известные геометрические свойства. «Допущения» изложены в пяти пунктах:

– Сиена и Александрия лежат на одном меридиане;

– расстояние между этими городами составляет 5000 стадиев;

– лучи, посылаемые различными частями Солнца к различным частям Земли, параллельны друг другу;

– прямая, падающая на параллельные прямые, образует с ними равные накрестлежащие углы;

– равные углы опираются на подобные дуги, которые составляют одну пропорцию и имеют одно отношение к своим кругам.

Этапы рассуждения Эратосфена:

– Сиена и Александрия лежат «на одном меридиане», общая протяженность меридиана равна окружности Земли.

– Сиена (S) «лежит на круге летнего тропика».

– Во время летнего солнцестояния Солнце оказалось бы ровно над меридианом, так что солнечные часы «не отбрасывали бы тени, поскольку Солнце находилось бы точно над головой».

– В Александрии (A) в этот же момент «солнечные часы отбрасывают тень, поскольку этот город лежит к северу от Сиены».

– Дуга окружности (MA), проходящая через конец тени гномона (M) и его основание (A) на часах в Александрии, – это отрезок меридиана.

– Прямые, проходящие через точки S и A, соединяются в центре Земли (T).

– Прямая, образованная солнечным лучом, направленным вертикально на Сиену и пролегающим вдоль гномона, и прямая, проведенная «от конца тени гномона через вершину гномона (P) к Солнцу на чаше в Александрии (M)», будут параллельными друг другу (допущение 3).

– Прямая (TA) проходит через эти параллели, образуя равные накрестлежащие углы a1 и a2.

– a1 расположен в центре Земли – «при встрече прямых, проведенных от солнечных часов [от гномонов A и S] к центру Земли (T)».

– a2 – угол между направлением гномона (AP) в Александрии и «прямой, идущей от этого конца к концу его же тени (M) от Солнца, где эти прямые встречаются наверху (P)».

– Короткая дуга (MA), ограниченная углом a1, и дуга (SA) от Сиены до Александрии, ограниченная углом a2, «подобны между собой». То есть угол у вершины гномона в Александрии составляет 1/50 круга.

– Так что «какое отношение имеет дуга (MA) […] к своему кругу, такое же отношение к своему кругу имеет и дуга (SA)», то есть «1/50 часть большого круга Земли».

– Это расстояние составляет 5000 стадиев.

– «Поэтому весь круг равен 250 000 стадиям».

Этот результат – 250 000 стадиев (5000 × 50) – Эратосфен «округлил» до 252 000, чтобы он делился на 60, – ведь круг был поделен им на 60 частей (а не на 360 градусов).

Некоторые авторы предполагают, что стадий у Эратосфена составлял 157,5 метра и в этом случае полученный результат соответствует 39 700 километрам, что очень близко к сегодняшнему показателю, составляющему 40 075 километров. Но если прислушаться к некоторым другим авторам, утверждающим (опираясь на заявленное Страбоном или Плинием соответствие длины стадия 8 римским милям), что здесь используется «аттический стадий», составляющий 185 метров, тогда результат, полученный греческим математиком, будет равен 46 600 километрам[405], что создает отклонение приблизительно в 17%. В любом случае его подход к порядку величины земной окружности достоин внимания.

В методе Эратосфена используется несколько приблизительных значений, и первое привнесено им самим при «округлении» результата до 252 000 стадиев. Может быть, это оплошность, либо дело в том, что этот великий и исключительно добросовестный ученый муж осознавал относительность своих измерений. Существуют и другие источники более или менее учтенных погрешностей:

– Сиена и Александрия расположены не на одном и том же меридиане.

– Сиена находится не точно на тропике, а чуть севернее.

– Наконец, расстояние между Александрией и Сиеной было установлено не с самой высокой точностью.

Библиография

Электронная астрономическая библиотека: http://uranie.huma-num.fr/

База данных по Иоанну де Сакробоско: http://www.ghtc.usp.br/server/Sacrobosco/Sacrobosco-ed.htm

I. Письменные источники [406]

1. Античные и позднеантичные источники:

Августин. Творения (том третий). О граде Божием. Кн. I–XIII / Сост. и подгот. к печати С. И. Еремеева. СПб.: Алетейя; Киев: УЦИММ-пресс. 1998.

Августин. Творения (том четвертый). О граде Божием. Кн. XIV–XXII / Сост. и подгот. к печати С. И. Еремеева. СПб.: Алетейя; Киев: УЦИММ-пресс, 1998.

Августин. Исповедь / Пер. М. Е. Сергеенко; отв. ред. Н. Н. Казанский. СПб.: Наука, 2013 (Литературные памятники).

[Амвросий Медиоланский. Шестоднев]: Sancti Ambrosii Mediolanensis episcopi Hexameron libri sex // Patrologiæ cursus completus. Series Latina / Edidit J. P. Migne. T. XIV (St. Ambrosii tomi primi pars prior). Parisiis: In aedibus Migne, 1845. Col. 123–274.

Апулей. О божестве Сократа [пер. А. Кузнецова] // Апулей. Метаморфозы и другие сочинения. М.: Художественная литература, 1988 (Библиотека античной литературы. Рим). С. 335–349.

Апулей. Платон и его учение [пер. Ю. А. Шичалина] // Учебники платоновской философии / Сост. Ю. А. Шичалин. М.; Томск: Водолей, 1995. С. 39–66.

[Апулей. О Вселенной]: Apulée. Du monde // Apulée. Opuscules philosophiques (Du dieu de Socrate, Platon et sa doctrine, Du monde) et fragments / Texte établi, traduit et commenté par J. Beaujeu. Paris: Les Belles Lettres, 1973. P. 120–157.

Аристотель. Физика [пер. В. П. Карпова] // Аристотель. Сочинения в четырех томах. Т. 3. М.: Мысль, 1981 (Философское наследие. Т. 83). С. 59–261.

Аристотель. О небе [пер. А. В. Лебедева] // Аристотель. Сочинения в четырех томах. Т. 3. М.: Мысль, 1981 (Философское наследие. Т. 83). С. 263–378.

Аристотель. О возникновении и уничтожении [пер. Т. А. Миллер] // Аристотель. Сочинения в четырех томах. Т. 3. М.: Мысль, 1981 (Философское наследие. Т. 83). С. 379–440.

Аристотель. Метеорологика [пер. Н. В. Брагинской] // Аристотель. Сочинения в четырех томах. Т. 3. М.: Мысль, 1981 (Философское наследие. Т. 83). С. 441–556.

Василий Великий. Беседы на Шестоднев: Беседа первая / Пер. с древнегреч., прим. и вступ. ст. О. В. Алиевой // Философия. Журнал Высшей школы экономики. 2019. Т. III. № 1. С. 195–244.

[Гиппарх. Фрагменты]: Dicks D. R. The Geographical Fragments of Hipparchus. London: Athlon Press, 1960.

Гомер. Илиада / Пер. Н. И. Гнедича; изд. подгот. А. И. Зайцев. Л.: Наука, Ленингр. отделение, 1990 (Литературные памятники).

Григорий Нисский. Защитительное [слово] о Шестодневе (Слово защитительное брату Петру) // Творения святого Григория Нисского. Ч. 1. М.: Тип. В. Готье, 1861. С. 1–75.

Григорий Нисский. Об устроении человека // Творения святого Григория Нисского. Ч. 1. М.: Тип. В. Готье, 1861. С. 76–222.

Дионисий Александрийский (Периэгет). Описание ойкумены (вступ. ст., пер. и коммент. Е. В. Илюшечкиной) // Вестник древней истории. 2005. № 4. С. 214–231; 2006. № 1. С. 214–131; 2006. № 2. С. 234–251.

[Иоанн Филопон. Сотворение мира, или Об устроении мира]: Johannes Philoponos. De opificio mundi = Über die Erschaffung der Welt / Übersetzt und hrsg. von Cl. Scholten. Teilband 1–3. Freiburg, 1997 (Fontes Christiani. Bd. 23).

[Клавдий Птолемей. Географическое руководство]: Klaudios Ptolemaios. Handbuch der Geographie. Griechisch-Deutsch. Einleitung, Text und Übersetzung, Index / Hrsg. von A. Stückelberger, G. Graßhoff. Teil 1: Einleitung und Buch 1–4; Teil 2: Buch 5–8 und Indices. Basel: Schwabe Verlag, 2006.

Клавдий Птолемей. Альмагест, или Математическое сочинение в тринадцати книгах / Пер. с древнегреч. И. Н. Веселовского. М.: Наука; Физматлит, 1998.

Клеомед. Учение о круговращении небесных тел // ΣΧΟΛΗ: Философское антиковедение и классическая традиция. 2010. Т. 4. Вып. 2. С. 349–415.

[Козьма Индикоплов. Христианская топография]: Книга нарицаема Козьма Индикоплов / Изд. подгот. В. С. Голышенко, В. Ф. Дубровина; отв. ред. В. П. Вомперский. М.: Индрик, 1997.

Лактанций. Божественные установления. Кн. I–VII / Пер. с лат., вступ. ст., коммент. и указ. В. М. Тюленева. СПб.: Изд-во Олега Абышко, 2007 (Библиотека христианской мысли. Источники).

Лукреций. О природе вещей / Ред. лат. текста и пер. Ф. А. Петровского. Т. 1. [М.; Л.]: Изд-во АН СССР, 1946 (Классики науки).

[Макробий. Комментарий на «Сон Сципиона»]: Macrobe. Commentaire au Songe de Scipion. Vol. 1–2 / Introduction, traduction et notes de M. Armisen-Marchetti. Paris: Les Belles Lettres, 2001–2003.

Марциан Капелла. Бракосочетание Филологии и Меркурия / Пер., коммент., вступ. ст. Ю. А. Шахова. М.: Центр гуманитарных инициатив; СПб.: Петроглиф, 2019 (MEDIAEVALIA).

Ориген. О началах // Ориген. О началах. Против Цельса. СПб.: ΒΙΒΛΙΟΠΟΛΙΣ, 2008. C. 35–402.

Платон. Федон [пер. С. П. Маркиша] // Платон. Собрание сочинений в 4 томах. Т. 2. М.: Мысль, 1993 (Философское наследие. Т. 116). С. 7–80.

Платон. Тимей [пер. С. С. Аверинцева] // Платон. Собрание сочинений в 4 томах. Т. 3. М.: Мысль, 1994 (Философское наследие. Т. 117). С. 421–500.

Плиний Старший. Естественная история. Т. I: Кн. I–II / Под общ. ред. А. В. Подосинова, Е. В. Илюшечкиной, А. В. Белоусова. М.: Русский фонд содействия образованию и науке; Изд-во Ун-та Дмитрия Пожарского, 2020 (BIBLIOTHECA ANTIQUA. Series Latina. Vol. III).

Прокл Диадох. Комментарий к «Тимею». Книга I / Пер. С. В. Месяц. М.: Греко-латинский кабинет Ю. А. Шичалина, 2012.

Сенека. О природе // Сенека. Философские трактаты / Пер. с лат. вступ. ст., коммент. Т. Ю. Бородай. СПб.: Алетейя, 2000 (Античная библиотека. Античная философия). С. 180–367.

Страбон. География в 17 книгах / Пер., ст. и коммент. Г. А. Стратановского. М.: Наука, 1964 (Классики науки) [репринт: М.: Ладомир, 1994].

Теон Смирнский. Изложение математических принципов, полезных при чтении Платона [вступ. ст. и пер. А. И. Щетникова] // ΣΧΟΛΗ: Философское антиковедение и классическая традиция. 2009. Т. 3. Вып. 2. С. 466–558.

[Халкидий. Перевод «Тимея» и комментарии к нему]: Timaeus a Calcidio translatus commentarioque instructus / Edidit J. H. Waszink. Londinii: In aedibus Instituti Warburgiani; Leidae: In aedibus E. J. Brill, 1962 (Corpus Platonicum Medii Aevi: Plato Latinus. Vol. IV).

2. Арабоязычные источники

Абу-л-Хасан ал-Мас’уди. Книга предупреждения и пересмотра. Ч. 1 / Пер. В. М. Бейлиса; изд. подгот. Т. М. Калинина и О. Б. Бубенок. М.: Русский фонд содействия образованию и науке; Университет Дмитрия Пожарского, 2021.

Avicenne (Ibn Sīnā). Kitāb al-Shifā’ (Le Livre de la Guérison). 2me partie: Le Ciel et le Monde / Éd. I. Madkür, rév. M. Qasim. Le Caire: Dār al- kitāb al-‘arabī, 2012.

[аль-Фергани] Muhammedis fil. Ketiri Ferganensis, qui vulgo Alfraganus dicitur, Elementa astronomica, Arabice & Latine / Cum notis ad res exoticas sive Orientales, quae in iis occurrunt. Amstelodami: Apud Johannem Jansonium à Waasberge & viduam Elizei Weyerstraet, 1669.

al-Idrīsī. Opus geographicum: sive «Liber ad eorum delectationem qui terras peragrare student». Fasc. 1–9 / Ed. A. Bombaci et al. Napoli: Istituto Universitario Orientale, 1970–1984.

3. Средневековые европейские источники

Бартоломей Английский. О свойствах вещей // Матузова В. И. Английские средневековые источники IX–XIII вв.: тексты, перевод, комментарий. М.: Наука, 1979 (Древнейшие источники по истории народов СССР). С. 69–96.

Бокаччо Дж. Декамерон / Пер. с ит. Н. М. Любимова; вступ. ст. Р. И. Хлодовского; прим. Н. Б. Томашевского. М.: Художественная литература, 1970 (Библиотека всемирной литературы. Сер. I. Вып. 29).

Гильом Коншский. Философия (пер. О. С. Воскобойникова) // Шартрская школа: Гильом Коншский. Философия; Теодорих Шартрский. Трактат о шести днях творения; Бернард Сильвестр. Космография, Астролог, Комментарий на первые шесть книг «Энеиды»; Алан Лилльский. Плач Природы / Подгот. О. С. Воскобойников; пер. О. С. Воскобойников, Р. Л. Шмараков, П. В. Соколов. М.: Наука, 2018 (Литературные памятники). С. 7–69.

Данте Алигьери. Божественная Комедия / Пер. М. Л. Лозинского; изд. подгот. И. Н. Голенищев-Кутузов. М.: Наука, 1967 (Литературные памятники).

Фома Аквинский. Сумма теологии. Т. 2. [Вопросы 65–119] / Пер. А. В. Аполлонова. М.: Издатель Савин С. А., 2007.

Anonym. La Petite Philosophie, an anglo-normand Poem of the XIIIth Century / Ed. by W. Trethewey. Chicago: The University of Chicago Press, 1935.

Anonyme. Placides et Timeo, ou li secrés as philosophes / Éd. Cl. Thomasset. Genève: Droz, 1980.

Bède le Vénérable, Le Tabernacle / Trad. C. Vuillaume. Paris: Cerf, 2003 (Sources chrétiennes. 475).

Bernard Silvestre. Cosmographia / Ed. P. Dronke. Leiden: Brill, 1978.

Brunetto Latini. Il Tesoretto / Introduzione e note di M. Ciccuto. Milano: Biblioteca Universale Rizzoli, 1985 (I classici della BUR).

Gossuin de Metz. L’Image du monde de maître Gossuin de Metz / Éd. de la rédaction en prose par O. H. Prior. Lausanne; Paris: Payot, 1913.

Hildegardis Scivias / Ed. A. Führkötter, A. Carlevaris. Vol. I–II. Turnhout: Brepols, 1978 (Corpus Christianorum. Continuatio Mediaevalis. Vol. 43–43A).

Honorii Augustodunensis. De imagine mundi libri tres // Patrologiæ cursus completus. Series latina / Edidit J. P. Migne. T. CLXXII. Parisiis: In aedibus Migne, 1854. Col. 119–187.

Honorius Augustodunensis. Imago mundi // Archives d’histoire doctrinale et littéraire du Moyen Âge. 1982. No. 57. P. 1–153.

Isidore de Séville. De natura rerum // Éd. J. Fontaine. Bordeaux: Feret et Fils, 1960.

Isidori Hispalensis. Etymologiarium sive Originum libri XX [liber XIII] // Patrologiæ cursus completus. Series latina / Edidit J. P. Migne. T. LXXXII. Parisiis: In aedibus Migne, 1859. Col. 471–496.

Jean Corbéchon. Trad. du Livre des propriétés des choses de Barthélemy l’Anglais // Éd. B. Ribémont. Paris: Stock, 1999 [fragments].

Jean de Mandeville. Le livre des merveilles du monde / Édition critique de Ch. Deluz. Paris: CRNS, 2000.

Johannes de Sacrobosco. De sphæra liber. Parisiis: In aedibus Simon de Colline, 1543.

Johannes de Sacrobosco. La Sphère de Jean de Sacrobosco, augmentée de nouveaux commentaires, et figures servant grandement pour l’intelligence d’icelle: le tout mis de latin en françois par Guillaume des Bordes. Paris: Marnef et Cavellat, 1570.

Johannes de Sacrobosco. Sphera cum commentis contentis videlicet. Venetiae: In aedibus Ottaviano Scotto, 1518.

Oresme, Nicole. Livre du ciel et du monde / Ed. by A. D. Menut et A. J. Demony. Madison: University of Wisconsin Press, 1968.

Rabani Mauri. De Universo // Patrologiæ cursus completus. Series latina / Edidit J. P. Migne. T. CXII (B. Rabani Mauri tomus sextus). Parisiis: In aedibus Migne, 1852. Col. 275–330.

Thomas Aquinas. Commentaria in libros Aristotelis […] de Generatione et corruptione / Éd. Fretté. T. XXIII. Paris, 1874.

Vicnentii Bellovacensis. Speculum quadruplex, sive Speculum maius. Douci: B. Belleri, 1624.

William (of Conches). Dragmaticon philosophiæ. Summa de philosophia in vulgari / Ed. I. Ronca etc. Turnhout: Brepols, 1997 (Corpus Christianorum. Continuatio Mediaevalis. T. 152).

4. Источники позднего средневековья и Возрождения

Галилей Г. Диалог о двух главнейших системах мира: птолемеевой и коперниковой / Пер. А. И. Долгова. М.; Л.: ОГИЗ; Гос. изд-во технико-теоретической литературы, 1948.

Галилей Г. Пробирных дел мастер / Пер. Ю. А. Данилова. М.: Наука, 1987 (Популярные произведения классиков естествознания).

Колумб Х. Дневник первого путешествия // Путешествия Христофора Колумба (дневники, письма, документы) / Пер. и коммент. Я. М. Света. М.: Гос. изд-во географической литературы, 1952. С. 76–239.

Коперник Н. О вращениях небесных сфер. Малый комментарий. Послание против Вернера. Упсальская запись / Пер. И. Н. Веселовского; статья и общ. ред. А. А. Михайлова. М.: Наука, 1964 (Классики науки).

Apian Peter. Cosmographia. Anvers: Gregorius de Bonte, 1550.

Apian Peter. La Cosmographie, traictant de toutes les régions, pays, villes, et citez du monde […] trad. de latin en françois par Gemma Frisius. Paris: Vivant Gaultherot, 1553.

Clavius Chr. In Sphæram Joanis de Sacrobosco commentaries. Romae: Victor Elian, 1570.

Colomb F. La Vie de Cristofle Colomb, et la découverte qu’il a faite des Indes Occidentales, vulgairement appellées le Nouveau Monde. Paris: Cl. Barbin, 1681.

Contarini, Gasparo. De elementis et eorum mixtionibus libri quinque. Paris: Nicolas Le Riche, 1548.

Daneau L. La Physique françoise, comprenant treize livres ou traittez, assavoir l’un d’Aristote, onze de Basile et un de Jean Damascène. Genève: Eustache Vignon, 1581.

De Mesmes J.‐P. Les Institutions astronomiques. Paris: Michel de Vascosan, 1557.

Du Bartas G. La Sepmaine ou Création du monde / Éd. par J. Céard et Y. Bellenger. T. I–II. Paris: Classiques Garnier, 2011.

Du Monin J.‐É. L’Uranologie ou le Ciel, contenant outre l’ordinaire doctrine de la sphære plusieurs beaux discours dignes de tout gentil esprit. Paris: G. Julien, 1583.

Finé O. De mundi Sphæra, sive cosmographia, primave Astronomiæparte Lib. V[…]. Paris: Simon de Colines, 1542.

Finé O. La Sphere du monde, proprement dite cosmographie. Paris: Michel de Vascosan, 1551.

Finé O. La Théorique des cielz, mouvements et termes practiques des sept planetes, Paris, Simon Dubois, 1528 [вольный перевод: Peurbach G. Theoricæ novæ planetarum. Paris: Regnault Chaudiere, 1525].

Garnier R. Hippolyte (1573). La Troade (1579) / Éd. par J.‐D. Beaudin. Paris: Classiques Garnier, 2019.

Girault S. Le Globe du monde, contenant un bref traité du Ciel et de la Terre. Langres: J. des Preyz, 1592.

La Popelinière Lancelot voisin de. Les Trois Mondes de la Popelinière / Éd. A.‐M. Beaulieu. Genève: Droz, 1997.

Las Casas B. Histoire des Indes / Trad. par J.‐M. Saint-Lu, J.‐P. Clement. Vol. I. Paris: Seuil, 2002.

Meigret L. Le Livre du monde faict par Aristote et envoyé à Alexandre le Grand, traduit en françois par Loys Meigret. Paris: J. André, 1541.

Melanchton Ph. Doctrinæ physicæ elementa sive initia. Lyon: Jean de Tournes et Jean Gazeau, 1552.

Melanchton Ph. Initia doctrinæ physicæ. WittembergJ. Lufft, 1549.

Peurbach G. Theoricæ novæ planetarum. Paris: Regnault Chaudiere, 1525.

Piccolomini A. Della sfera del mondo. Venezia: s. n., 1540.

Piccolomini A. La Prima parte della filosofia naturale. Roma: Vicenzo Valgrisi, 1551.

Piccolomini A. La Seconda parte de la filosofia naturale. Venezia: Vicenzo Valgrisi, 1554.

Piccolomini A. La Sphère du monde / Trad. J. Goupyl. Paris: Denise Cavellat, 1550 [также: Paris: J. de Marnef, 1617].

Reisch G. Margarita philosophica. Heidelberg: s. n., 1496.

Tyard P. de. L’Univers ou discours des parties et de la nature du monde. Lyon: Jean de Tournes, 1557.

5. Другие источники

Декарт Р. Первоначала философии [пер. с лат. С. Я. Шейнман-Топштейн, с фр. Н. Н. Сретенского] // Декарт Р. Сочинения в двух томах. Т. 1. М.: Мысль, 1989 (Философское наследие. Т. 106). С. 297–421.

Дидро Д., д’Аламбер Ж. Л. Предварительное рассуждение издателей // Философия в Энциклопедии Дидро и Даламбера / Отв. ред. В. М. Богуславский. М.: Наука, 1994 (Памятники философской мысли). С. 55–121.

Ирвинг В. Жизнь и путешествия Христофора Колумба / Пер. Р. И. Цапенко. Харьков: Око, 1992.

Карпентьер А. Арфа и тень [пер. И. Тыняновой] // Карпентьер А. Избранное. М.: Радуга, 1988 (Мастера современной прозы. Куба). С. 449–570.

Конт О. Дух позитивной философии / Пер. И. А. Шапиро. Ростов-на-Дону: Феникс, 2003.

Прудон П.‐Ж. Что такое собственность? или Исследование о принципе права и власти; Бедность как экономический принцип; Порнократия, или Женщины в настоящее время / Подгот. текста и коммент. В. В. Сапова. М.: Республика, 1998 (Библиотека этической мысли).

Сирано де Бержерак. Иной свет, или Государства и империи Луны / Ред. и вступ. ст. В. И. Невского. М.; Л.: Academia, 1931 (Сокровища мировой литературы).

Цвейг С. Подвиг Магеллана / Пер. А. С. Кулишер. М.: Ломоносовъ, 2012.

Bulletin mensuel de la fédération française de la libre-pensée (BMFFLP). Année 1892.

Cyrano de Bergerac S. Les États et Empires du Soleil, Les États et Empires de la Lune [1662]. Paris: Gallimard, 2004.

Delambre J.‐B. Histoire de l’astronomie ancienne [Paris 1817]. Vol. 1–2. Paris: Jacques Gabay, 2005.

Denifle Henri et Châtelain Emile (éd.). Chartularium Universitatis Parisiensis. Vol. 1–4. Paris, 1889–1897.

Donnet F.‐F.‐Au. Lettre à Sa Sainteté Pie IX pour la prier d’introduire la cause de Christophe Colomb // Instructions pastorales. Lettres et discours de son éminence le cardinal-archevêque de Bordeaux sur les principaux objets de la sollicitude pastorale. T. 7 (de 1864 à 1867). Bordeaux: Gounouilhou, 1867.

Draper J. W. Histoire des conflits entre la science et la religion / [Sans nom de traducteur]. Paris: Germer Baillière, 1875.

Draper J. W. History of the Conflict between Religion and Science. New York: D. Appleton and Company, 1874.

Humboldt A. von. Examen critique de l’histoire de la géographie du Nouveau Continent. Vol. 1–3. Paris: Gide, 1836–1839.

Irving W. A History of the Life and Voyages of Christopher Columbus. London; New York: John Murray G. et C. Carvill, 1828.

Irving W. Vie et voyages de Christophe Colomb / Trad. Defauconpret fils. Vol. 1–4. 2e éd. Paris: Charles Gosselin, 1828

Irving W. Vie et voyages de Christophe Colomb / Trad. E. Renson. Vol. 1–3. Paris: Lacroix, Verboeckhoven & Cie, Librairie internationale, [1828] 1864.

Letronne J.‐A. Des opinions cosmographiques des Pères de l’Église, rapprochées des doctrines philosophiques de la Grèce // Revue des deux mondes. Période initiale. 1. 1834. P. 601–633.

Michelet J. Histoire de France. Vol. 7. Paris: Chamerot, 1855.

Moore Th. Histoire d’Irlande: d’après Thomas Moore, suivie de l’histoire d’Ecosse, d’après Fratzer, et continuée jusqu’à nos jours par Jean Lacroix de Marlès. Paris: Parent-Desbarres, 1840.

Perrault Ch. Parallèle des Anciens et des Modernes en ce qui regarde les Arts et les Sciences. T. 4, Où il est question de l’astronomie, de la géographie, de la navigation, de la guerre, de la philosophie, de la musique, de la médecine etc. Cinquième et dernier dialogue. Paris: Jean-Baptiste Coignard, 1697.

Roselly de Lorgues A.‐F.‐F. Colomb, Histoire de sa vie et de ses voyages, d’après des documents authentiques tirés d’Espagne et d’Italie. T. 1. Paris: Didier et Cie Libraires-éditeurs, 1856.

Roselly de Lorgues A.‐F.‐F. Christophe Colomb. Paris: Victor Palmé, 1859.

Roselly de Lorgues A.‐F.‐F. Christophe Colomb. 3e éd. illustrée. Paris: V. Palmé, 1887.

Voltaire. Dictionnaire philosophique // Œuvres complètes de Voltaire. Vol. III. Paris: Baudouin Frères, 1826.

Voltaire. Essais sur les mœurs et l’esprit des nations // Œuvres complètes de Voltaire. Vol. IV. Paris: Baudouin Frères, 1827.

White A. D. The Warfare of Science // New York Tribune. 1869. December, 18.

White A. D. Histoire de la lutte entre la science et la théologie / Trad. H. Crosnier de Varigny & G. Adam. Paris: Guillaumin et Cie éditeurs, 1899. https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k411710t

II. Научные исследования

Aït-Touati F. Contes de la lune. Essai sur la fiction et la science moderne. Paris: Gallimard, 2011.

Allègre Cl. Dieu face à la science. Paris: Seuil, 1997.

Alverny M.‐Th. Le cosmos symbolique du XIIe siècle // Archives d’histoire doctrinale et littéraire du Moyen Âge. 1953. Vol. 20. P. 31–81.

Arnaldez R. Sciences et philosophie dans la civilisation de Baġdād sous les premiers ‘Abbāsides // Arabica. 1962. Vol. 9/3: Volume spécial publié à l’occasion du mille deux centième anniversaire de la fondation de Baghdād. P. 357–373.

Antès S. Témoignages précarolingiens sur Martianus Capella: Cassiodore, le pseudo-Cassiodore et Grégoire de Tours // Rencontres avec l’antiquité classique. Hommages à Jean Cousin. Besançon: Université de Franche-Comté, 1983 (Collection de l’Institut des sciences et techniques de l’Antiquité; Annales littéraires de l’Université de Besançon. 273). P. 289–297.

Aujac G. Claude Ptolémée, astronome, astrologue, géographe. Connaissance et représentations du monde habité. Paris: CTHS, 1993.

Bashet J. Le Journal de bord de Christophe Colomb // Dir. par P. Boucheron. Histoire du Monde au XVe siècle. Paris: Fayard, 2009. P. 582–587.

Bennassar B., Bennassar L. 1492, Un monde nouveau? Paris: Perrin, [1991] 2013.

Bénot Y. La destruction des indiens de l’aire caraïbe // Dir. par M. Ferro. Le Livre noir du colonialisme. Paris: Robert Laffont, [2003] 2010 (Pluriel). P. 53–67.

Beretta F., Lerner M.‐P., Bianchi L., Fantoli A. Galilée en procès, Galilée réhabilité ? Paris: Saint-Augustin, 2005.

Beretta F., Lerner M.‐P., Bianchi L., Fantoli A. Les dominicains et le procès de Galilée ou de l’Inquisition comme instrument de promotion sociale et d’hégémonie intellectuelle // Dir. par C. Longo. Prædicatores, inquisitores, III, I, Domenicani e l’Inquisizione Romana, Roma, Angelicum University Press, 2008. P. 483–498.

Besse J.‐M. Les Grandeurs de la Terre. Aspects du savoir géographique à la Renaissance. Lyon: ENS Éditions, 2003.

Bianchi L. Censure et liberté intellectuelle à l’Université de Paris (XIIIe–XIVe siècle). Paris: Les Belles Lettres, 1999.

Bianchi L., Randi E. Vérités dissonantes. Aristote à la fin du Moyen Âge. Fribourg: Éd. Universitaires; Paris: Éd. du Cerf, 1993.

Blay M. Critique de l’histoire des sciences. Paris: CNRS Éditions, 2017.

Boorstin D. The Discoverers: A History of Man’s Search to Know His World and Himself. New York: Random House, 1983.

Boorstin D. Les Découvreurs / Trad. par J. Bacalu, J. Bodin, B. Vierne. Paris: Robert Laffont, [1988] 1994.

Boulnois O. L’Église gardienne de la culture // Dir. par J. Duchesne. Histoire chrétienne de la littérature. Paris: Flammarion, 1998. P. 213–227.

Brague R. Aristote et la question du monde. Paris: PUF, 1988.

Brown P. Le Monde de l’Antiquité tardive de Marc-Aurèle à Mahomet. Bruxelles: Éditions de l’Université de Bruxelles, 2011.

Buron E. Ymago mundi de Pierre d’Ailly, cardinal de Cambrai et chancelier de l’université de Paris (1350–1420): texte latin et traduction française des quatre traités cosmographiques de d’Ailly et des notes marginales de Christophe Colomb; étude sur les sources de l’auteur. Vol 1–3. Paris: Maisonneuve Frères, 1930.

Campi X. La Terre ne tourne pas rond. Une histoire de formes et de mouvements. Paris: Cassini, 2014.

Chaunu P. Le Temps des réformes. Histoire religieuse et système de civilisation. Vol. 1–2. Bruxelles: Complexe, 1984.

Clavelin M. La Philosophie naturelle de Galilée. Paris: Albin Michel, 1996.

Comte Au. Discours sur l’esprit positif / Éd. par A. Petit. Paris: Vrin, 1995.

Connochie-Bourgne Ch. «Comment li elemenz sont assis»: l’œuf cosmique dans quelques encyclopédies en langue vulgaire du XIIIe siècle // Dir. par D. Buschinger et A. Crépin. Les Quatre Éléments dans la culture médiévale. Göppingen: Kümmerle Verlag, 1983. P. 37–47.

Connochie-Bourgne Ch. Images de la terre dans les Livres de clergie du XIIIe siècle: image du monde, livre du tresor, livre de sydrach, Placides et Timeo // Perspectives médiévales. 1998. Vol. 24. P. 67–80.

Copenhaver B., Schmitt Ch. B. Renaissance Philosophy. Oxford: Oxford University Press, 1992.

Crombie A. C. Histoire de la science de Saint Augustin à Galilée. Paris: PUF, 1959.

Crouzet D. Christophe Colomb Héraut de l’Apocalypse. Paris: Payot, 2006 [éd. revue et augmentée: Paris: PUF, 2018].

Daniélou J. Histoire des doctrines chrétiennes avant Nicée. Paris: Cerf, 1958.

Defaux O. Les textes géographiques en langue syriaque // Dir. par E. Villey. Les Sciences en syriaque. Paris: Librairie orientaliste Paul Geuthner, 2014 (Études syriaques. 11). P. 107–147.

Deluz Chr. Une image du monde, la géographie dans l’Occident médiéval, Ve-XVe siècle // Dir. par P. Gautier Dalché. La Terre. Connaissance, représentations mesures au Moyen Age. Turnhout: Brepols, 2013. P. 15–20.

Descendre R. Mundus Novus // Dir. par P. Boucheron. Histoire du Monde au XVe siècle. Paris: Fayard, 2009. P. 58–93.

Ducos J. La Météorologie en français au Moyen Âge. Paris: Champion, 1998.

Duhem P. Le Système du monde. Histoire des doctrines cosmologiques de Platon à Copernic. T. I–III, IX. Paris: Colombier, 1913.

Dumont J.‐P. Les Présocratiques. Paris: Gallimard, 1988 [rééd.: Les Écoles présocratiques. Paris: Gallimard, 1991].

Eco U. De la littérature. Paris: Le Livre de poche-Grasset, 2003.

Engels D. The Lengh of Eratosthenes’ Stade // The American Journal of Philology. 1985. Vol. 106/3. P. 298–311.

Fabre D. Christophe Colomb l’impossible héros // Terrain. 30. [Электронный ресурс. Режим доступа: http://journals.openedition.org/terrain/3433. Дата обращения 10.08.2023].

Fontaine J. Isidore de Séville et la culture classique dans l’Europe wisigothique. Paris: Études augustiniennes, 1959.

Fontaine J. Isidore de Séville et la mutation de l’encyclopédisme antique // Cahiers d’histoire mondiale. 1966. Vol. 9: La Pensée encyclopédique. P. 43–62.

Fontaine J. La Littérature chrétienne tardive. Paris: PUF, 1970.

Fontaine J. Le Monde latin antique et la Bible. Paris: Beauchesne, 1985.

Fontaine J. De Cassiodore à Isidore: les mutations de l’encyclopédisme antique du VIe au VIIe siècle / Dir. S. Leanza. Atti della settimana su Cassiodoro. Catanzaro: Rubettino, 1986. P. 72–91.

Fontaine J. La figure d’Isidore de Séville à l’époque carolingienne / Dir. J. Fontaine, Chr. Pellistrandi. L’Europe héritière de l’Espagne wisigothique. Paris; Madrid: Casa de Velasquez, 1990. P. 195–211.

Fontaine J. Isidore de Séville. Genèse et originalité de la culture hispanique au temps des Wisigoths. Turnhout: Brepols, 2000.

Fontaine J., Simaan A. L’Image du Monde, des Babyloniens à Newton. Paris: Adapt/Snes-Vuibert, 1999.

Gautier Dalché P. À propos des antipodes: note sur un critère d’authenticité de la Vita Constantini slavonne // Analecta Bollandiana. 1988. Vol. 106. P. 113–119.

Gautier Dalché P. Pour une histoire du regard géographique. Conception et usage de la carte au XVe siecle // Micrologus. 1996. Vol. 4. P. 77–103.

Gautier Dalché P. Sur «l’originalité» de la «géographie médiévale» / Dir. par M. Zimmermann. Auctor et auctoritas. Invention et conformisme dans l’écriture médiévale. Paris: École des chartes, 2001. P. 131–143.

Gautier Dalché P. L’héritage antique de la cartographie médiévale: les problèmes et les acquis / Dir. par R. J. A. Talbert, R. W. Unger. Cartography in Antiquity and the Middle Ages: Fresh Perspectives, New Methods. Leiden: Brill, 2008 (Technology and Change in History. Vol. 10). P. 29–66.

Gautier Dalché P. La Géographie de Ptolémée en Occident (IVe–XVIe siècle). Turnhout: Brepols, 2009 (TERRARUM ORBIS. 9).

Gautier Dalché P. L’Imago mundi de Pierre d’Ailly. 12 août 1410 // Célébrations nationales 2010. Paris: Direction des Archives de France, 2009. P. 152–155.

Gautier Dalché P. Comment et pourquoi décrire une mappemonde au Moyen Âge? // Dir. par P. Chastang, P. Henriet, Cl. Soussen. Figures de l’autorité médiévale. Mélanges offerts à Michel Zimmermann. Paris: Sorbonne, 2016. P. 66–88.

Grant E. Planets, Stars and Orbs, the Medieval Cosmos, 1200–1687. Cambridge: Cambridge University Press, 1994.

Grant E. La Physique au Moyen Âge. Paris: PUF, 1995.

Gutas D. Pensée grecque, culture arabe. Le mouvement de traduction gréco-arabe à Bagdad et la société abbasside primitive (II–IV/VIII–Xe siècle) / Trad. par A. Cheddadi. Paris: Aubier, 2005 [пер.: Greek Thought, Arabic Culture. Routledge, 1998].

Heers J. Le Moyen Âge, une imposture. Paris: Perrin, 2008.

Histoire chrétienne de la littérature. L’esprit des lettres de l’Antiquité à nos jours / Dir. par J. Duchesne. Paris: Flammarion, 1996.

Histoire générale des peuples de l’Antiquité à nos jours / Dir. par M. Petit. T. 1–3. Paris: Librairie Larousse, 1926.

Jacob Chr. La Description de la terre habitée de Denys d’Alexandrie ou la leçon de géographie. Paris: Albin Michel, 1990.

Jacob F. Voltaire et Lactance // Autour de Lactance: hommages à Pierre Monat. Besançon: Institut des sciences et techniques de l’Antiquité, 2003. P. 53–62.

Jouanna A. La notion de Renaissance: réflexions sur un paradoxe historiographique // Revue d’histoire moderne et contemporaine. 2002. T. 49. No. 4bis: Supplément: Bulletin de la Société d’Histoire Moderne et Contemporaine. P. 5–16.

Kennedy E. S. Géographie mathématique et cartographie / Dir. par R. Rashed. Histoire des sciences arabes. Vol. 1. Paris: Seuil, 1997. P. 217–232.

Keyser P. T. The Geographical Work of Dikaiarchos / Dir. W. W. Fortenbauch, E. Schütrumpf. Dicaearchus of Messana. Text, Translation, and Discussion. New Brunswick-Londres, Transaction Publishers, 2001 (Rutgers University Studies in Classical Humanities. Vol. 10). P. 353–372.

Koestler A. Les Somnambules. Paris: Les Belles Lettres, 2010.

Krivine H. La Terre. Des mythes au savoir. Paris: Cassim, 2011.

La «Descriptio Mappe Mundi» de Hugues de Saint-Victor / Dir. par P. Gautier Dalché. Paris: Études augustiniennes, 1988.

La Terre. Connaissance, représentations, mesure au Moyen Âge / Dir. par P. Gautier Dalché. Turnhout: Brepols, 2013.

Lalouette J. La République anticléricale, XIXe–XXe siècle. Paris: Seuil, 2002.

Le Bœuffle A. L’astronomie de Martianus Capella. Une étape de Platon à Copernic // Revue des études anciennes. 1988. T. 90. No. 1–2. P. 177–182.

Lecointre G. La laïcité des sciences et de l’école face aux créationismes // Cités. 2012/4. No. 52. P. 69–84.

Lecourt D. Dictionnaire d’histoire et philosophie des sciences. Paris: PUF, [1999] 2004.

Le Goff J. Un autre Moyen Âge. Paris: Gallimard, 1999.

Lerner M.‐P. Le Monde des sphères, 2e éd. revue et augmentée. Paris: Les Belles Lettres, 2008.

Libéra A. de. La Philosophie médiévale. Paris: PUF, 1989 (Que sais-je?).

Libéra A. de. La Philosophie médiévale. Paris: PUF, 2004 (Quadrige).

Lindberg D. C. The Transmission of Greek and Arabic Learning to the West / Dir. D. C. Lindberg. Science in the Middle Ages. Chicago: The University of Chicago Press, 1979. P. 52–90.

Malpangotto M. Les premiers manuscrits des Theoricæ novæ planetarum de Georg Peurbach: présentation, description, évolution d’un ouvrage // Revue d’histoire des sciences. 2012. Vol. 65/2. P. 339–380.

Mandressi R. Le Regard de l’anatomiste. Dissections et invention du corps en Occident. Paris: Seuil, 2003.

Marrou H.‐I. Saint Augustin et la fin de la culture antique. Paris: De Boccard, 1938.

Marrou H.‐I. Histoire de l’éducation dans l’Antiquité. Paris: Seuil, 1965.

Martin Th.-H. Mémoire sur les hypothèses astronomiques des plus anciens philosophes de la Grèce étrangers à la notion de la sphéricité de la Terre // Mémoires de l’Institut national de France. 1879. T. 29. 2e partie. P. 29–252.

Mayaud P.‐N. Le Conflit entre l’astronomie nouvelle et l’Écriture sainte aux XVIe et XVIIe siècles. Un moment de l’histoire des idées. Autour de l’Affaire Galilée. Vol. 1–6. Paris: Champion, 2005.

Mazauric S. Réception et diffusion du copernicianisme de Copernic à Galilée / Dir. par S. Mazauric. Histoire des sciences à l’époque moderne. Paris: Armand Colin, 2009. P. 76–86.

Mcélroy J. H. The Integrity of Irving’s Columbus // American Literature. 1978. Vol. 50. No. 1. P. 1–16.

Michaud-Quantin P. Les petites encyclopédies du XIIIe siècle // Cahiers d’histoire mondiale. 1966. Vol. 9: La Pensée encyclopédique. P. 584–588.

Morelon R. L’astronomie arabe orientale (VIIIe–XIe s.) / Dir. par R. Rashed. Histoire des sciences arabes. T. I. Paris: Seuil, 1997. P. 17–69.

Pantin I. La Poésie du ciel à la Renaissance. Genève: Droz, 1996.

Pantin I. The First Phases of the Theoricæ Planetarum printed tradition (1474–1535): the Evolution of a Genre Observed Through its Images // Journal for the History of Astronomy. 2012. Vol. 43. P. 3–26.

Pantin I. Oronce Finé, mathématicien et homme du livre: la pratique éditoriale comme moteur d’évolution // Dir. par I. Pantin, G. Péoux. Mise en forme des savoirs à la Renaissance. À la croisée des idées, des techniques et des publics. Paris: Armand Colin. P. 19–40.

Pantin I. Teaching Mathematics and Astronomy in France: the Collège Royal (1550–1650) // Science and Education. 2006. Vol. 15. P. 189–207.

Pantin I. Faux centres, vrais centres, centres multiples: la résistance au décentrement dans les débats des astronomes de la Renaissance // Dir. par F. Tinguely. La Renaissance décentrée. Genève: Droz, 2008. P. 5–32.

Pantin I. Premières répercussions de «l’Affaire Galilée» en France chez les philosophes et les libertins // Dir. par M. Bucciantini, M. Camerota, F. Giudice. Il caso Galileo. Una rilettura storica, filosofica, teologica. Florence: Olschki, 2011. P. 237–258.

Pinon L. La culture scientifique à Rome au miroir des livres (1527–1650). Apports et limites de l’approche bibliographique // Dir. par A. Romano. Rome et la science moderne. Entre Renaissance et Lumières. Rome: École française de Rome, 2009. P. 173–206.

Randels W. G. L. De la Terre plate au globe terrestre. Une mutation épistémologique 1480–1520. Paris: Armand Colin, 1980.

Ribémont B. Statut de l’astronomie et évolution des connaissances sur le cosmos chez les vulgarisateurs médiévaux: le cas de quelques encyclopédies en langue vernaculaire // Dir. par B. Ribémont. Observer, lire, écrire le ciel au Moyen Âge. Paris: Klincksieck, 1991. P. 283–300.

Ribémont B. De natura rerum. Études sur les encyclopédies médiévales. Orléans: Paradigme, 1995.

Ribémont B. Les Origines des encyclopédies médiévales, d’Isidore de Séville aux Carolingiens. Paris: Champion, 2001.Riché P. Éducation et culture dans l’Occident barbare. Paris: Seuil, 1995.

Roller D. W. Through the Pillars of Herakles: Greco-Roman Exploration of the Atlantic. London: Routledge, 2006.

Roller D. W. Eratosthene’s Geography. Princeton; Oxford: Princeton University Press, 2010.

Russel J. B. Inventing the Flat Earth: Columbus and Modern Historians / Preface by D. Noble. New York; London; Westport, Connecticut: Praeger, 1991.

Scheuchzer J.‐J. Physique sacrée ou histoire naturelle de la Bible / Trad. du latin de J.‐J. Scheuchzer. T. VII. Amsterdam: Schenk & Mortier, 1735.

Silvi Chr. Les «petites encyclopédies» du XIIIe siècle en langue vulgaire // Le Moyen Âge. 2003. T. CIX-2. P. 345–361.

Taton R. La Science moderne de 1450 à 1800. Paris: PUF, [1957] 1994.

Taton R. Histoire générale des sciences. T. I: La Science antique et médiévale. Paris, PUF, [1958] 1995.

Thomasset Cl. Une vision du monde à la fin du XIIIe siècle. Commentaire du dialogue de Placides et Timéo. Genève: Droz, 1982.

Thorndike L. The Sphere of Sacrobosco and its Commentators. Chicago: The University of Chicago Press, 1949.

Tixier du Mesnil E. Panorama de la géographie arabe médiévale // Dir. par H. Brest, E. Tixier du Mesnil. Géographes et voyageurs au Moyen Âge. Paris: Presses universitaires de Paris-Ouest, 2010. P. 15–27.

Tort P. La Seconde Révolution darwinienne. Paris: Eyrolles, 2002.

Trachsel A. Le géographe Ératosthène contre Homère: un choix de Strabon? / Dir. par Chr. Cusset, H. Frangoulis. Eratosthène, un athlète du savoir. Saint-Étienne: Presses universitaires de Saint-Étienne, 2008. P. 105–119.

Vagnon E. Une géographie pour l’école? Invention d’un savoir scolaire dans l’Occident latin // Dir. par É. Vallet, S. Aube, Th. Kouamé. Lumières de la sagesse: écoles médiévales d’Orient et d’Occident. Paris: Publications de la Sorbonne – Institut du monde arabe, 2013. P. 345–352.

Verger J. Culture, enseignement et société en Occident au XIIe et XIIIe siècles. Rennes: PUR, 1999.

Verger J. Les Universités françaises au Moyen Âge. Leyde: Brill, 1995.

Vignaud H. Histoire critique de la grande entreprise de Christophe Colomb. Comment il aurait conçu et formé son projet, sa présentation à différentes cours, son acceptation finale, sa mise à exécution, son véritable caractère. Vol. 1–2. Paris: Welter, 1911.

Vignaud L.‐H. Galilée: victime d’une erreur judiciaire? État de l’historiographie du procès Galilée (1633) / Dir. par B. Garnot. Les Victimes, des oubliées de l’histoire? Rennes: Presses universitaires de Rennes, 2000. P. 201–214.

Wesley M. S. The Figure of the Earth in Isidore’s De natura rerum // Isis. 1980. Vol. 71/2. P. 268–277.

Zimmermann K. Eratosthenes’ Chlamys-Shaped World: a Misunderstood Metaphor // Dir. D. Ogden. The Hellenistic World: New Perspectives. London: Classical Press of Wales & Duckworth, 2002. P. 79–110.

III. Школьные учебники и литература для юношества

Abadie A., Beaucourt J. Histoire 4e, 1328–1715. Paris; Limoges; Nancy: Charles Lavauzelle & Cie, 1968.

Bon F., Lacoste H., Lassère M. Histoire CM. Paris: Belin, 1987.

Chaulanges S., Chaulanges M. Histoire de France cours moyen. Paris: Delagrave, 1957.

Chaulanges S., Chaulanges M. L’Histoire au cycle moyen. Paris: Delagrave, 1985.

Lagarde A., Michard L. XIXe siècle. Paris: Bordas, 1963.

Maury J.‐P. Comment la Terre devint ronde. Paris: Gallimard, 1989.

Padelli P., Hovelaque S. L’Atelier d’histoire. T. 1. Cycle 3 / Éd. par E. Royer. Paris: Scolavox, 2002.

Vincent M., Lochy J.‐P., Séménadisse B. Histoire la France au fil du temps de la Préhistoire à 1789, CM1. Paris: Nathan, 1985.

Виолен Джакомотто-Шарра, Сильви Нони

ЗЕМЛЯ ПЛОСКАЯ

Генеалогия ложной идеи

Научный редактор Е. Стоянов

Литературный редактор О. Панайотти

Дизайнер серии Д. Черногаев

Корректоры М. Смирнова, Е. Полукеева

Верстка Д. Макаровский

Адрес издательства:

123104, Москва, Тверской бульвар, 13, стр. 1

тел./факс: (495) 229-91-03

e-mail: real@nlobooks.ru

сайт: nlobooks.ru

Присоединяйтесь к нам в социальных сетях:

Телеграм

VK

Яндекс.Дзен

Youtube

Новое литературное обозрение

1

Все критические и исследовательские работы, на которые мы ссылаемся, и использованные библиографические источники приведены в конце этого издания, в сносках указаны только страницы.

2

Gautier Dalché, 2013.

3

Allègre, 1997. P. 205.

4

Galam. Pas de certitude scientifique sur le climat // Le Monde. 2007. 6 fevrier.

5

Марлен Шьяппа (р. 1982) – французская журналистка, блогер, политический и государственный деятель. В 2017–2020 гг. занимала пост государственного секретаря по вопросам равенства между женщинами и мужчинами (прим. перев.).

6

По итогам последнего опроса, проведенного в начале 2018/2019 учебного года, из 25 студентов бакалавриата смешанного направления (гуманитарные и точные науки) 17 ответили «да» (считалось, что Земля плоская), 6 – «нет», 2 – «не знаю», а из 36 будущих бакалавров направления «Современная литература» 24 дали ответ «да», 12 – «нет».

7

Lecointre, 2012.

8

Платон. Тимей. 33a (здесь и далее – пер. С. С. Аверинцева).

9

Там же. 40b.

10

Платон. Федон. 108e–109a (здесь и далее – пер. С. П. Маркиша).

11

Аристотель. О небе. 295b10 (здесь и далее – пер. А. В. Лебедева).

12

Обо всем, что касается изучения формы и размеров Земли, см.: Аристотель. О небе. 297a210–298a20.

13

Там же. 297a9–13.

14

Там же. 297b25–30.

15

Там же. 297b30–298a1.

16

Там же. 298a15–20.

17

Там же. 298a5–10.

18

Платон. Федон. 109b.

19

Аристотель. О возникновении и уничтожении. 334b34 (здесь и далее – пер. Т. А. Миллер).

20

Там же. 335a1.

21

Duhem, 1913. T. IX. Chap. 16.

22

Отметим, что античная наука вообще была довольно синкретична, универсализм интересов являлся для ученого скорее нормой, чем исключением, и современные классификации по специальностям здесь едва ли уместны (прим. ред.).

23

Аристотель. Физика. 194a (здесь и далее – пер. В. П. Карпова).

24

См.: Roller, 2010.

25

Клеомед. Учение о круговращении небесных тел. I, 10 (здесь и далее – пер. А. И. Щетникова).

26

См.: Dicks D. R. The Geographical Fragments of Hipparchus. London: Athlon Press, 1960 P. 1–46.

27

Страбон. География. II, 4.

28

Отметим, что вопрос об идентификации Туле остается спорным и общепризнанной версии нет до сих пор (прим. ред.).

29

См. подробное исследование в: Roller, 2006.

30

Martin, 1879. P. 311.

31

Аристотель. О небе. 294a22.

32

Там же. 94a28.

33

Там же. 294b15.

34

Martin, 1879. P. 245.

35

Гомер. Илиада. XVIII, 183–185 (пер. Н. И. Гнедича).

36

Датировка труда Клеомеда остается под вопросом. Ясно, что жил он после Посидония (II–I века до н. э.), которого цитирует.

37

Клеомед. Учение о круговращении небесных тел. I, 8. Частично использован перевод А. И. Щетникова.

38

Там же.

39

Keyser, 2001. P. 354 et 361. В качестве источников Кейзер использует тексты Плиния, Теона Смирнского, Страбона и Марциана Капеллы.

40

Страбон. География. I, 2, 3 (пер. Г. А. Стратановского).

41

Там же. I, 4, 1 (пер. Ф. Г. Мищенко).

42

Там же. I, 4, 6 (здесь и далее – пер. Г. А. Стратановского).

43

Массалия – древнегреческий полис, располагавшийся на месте нынешнего Марселя.

44

Там же. I, 4, 3.

45

Под Тавром (в другой традиции – Кавказом) античные географы понимали горный хребет, идущий в широтном направлении через всю Азию – от Тавра в современном понимании до Гиндукуша и Памира (прим. ред.).

46

Zimmermann, 2002.

47

Карта Эратосфена, воссозданная в XIX веке Эдвардом Банбери (1811–1895) и опубликованная в издании: Bunbury, Edward H. A History of Ancient Geography among the Greeks and Romans from the Earliest Ages till the Fall of the Roman Empire. London: John Murray, 1883. P. 667 (Source Wikicommons).

48

Detienne M. Préface // La Description de la terre habitée de Denys d’Alexandrie ou la leçon de géographie / Trad. Ch. Jacob. Paris: Albin Michel, 1990. P. 14.

49

Дионисий Периэгет. Описание ойкумены. 1–7 (здесь и далее – пер. Е. В. Илюшечкиной).

50

Aujac, 1993. P. 308–309. Добавим, что в античные времена Красным морем называли известную тогда часть Индийского океана (как минимум до Индии, но не исключено, что до Индокитая и Малайзии), включая, конечно, Красное море в современном понимании (прим. ред.).

51

Птолемей. Географическое руководство. I, 4, 2.

52

Aujac, 1993. P. 316, note 20.

53

Птолемей. Географическое руководство. I, 6, 1.

54

Delattre-Biencourt J. Préface // Théon de Smyrne. Lire Platon. Le recours au savoir scientifique: arithmétique, musique, astronomie / Éd. et trad. J. Delattre-Biencourt. Toulouse: Anacharsis, 2010.

55

Теон Смирнский. Изложение математических предметов, полезных при чтении Платона. 120 (здесь и далее – пер. А. И. Щетникова).

56

Там же. 122–123.

57

Аристотель. О небе. II, 4 (=287b).

58

Теон Смирнский. Изложение… 125.

59

Delattre-Biencourt, 2010.

60

Макробий. Комментарий на «Сон Сципиона». I, XVI, 16.

61

Макробий. Комментарий на «Сон Сципиона». I, XX, 20.

62

Там же. I, XX, 21.

63

Об этих теориях см.: Randels, 1980. P. 11 f.

64

Macrobe, Commentaire du Songe de Scipion, Copenhague, Kongelige Bibliotek, ms. NKS 218 4°, fol. 34r (Source Wikicommons).

65

Макробий. Комментарий на «Сон Сципиона». II, V ; цит. по: Duhem, 1913. T. III. P. 65.

66

Сфера Иоанна де Сакробоско, Paris, Hierosme de Marnef et la veufve Guillaume Cavellat, 1584, экземпляр Муниципальной библиотеки Бордо, издание оцифровано библиотекой «Урания»: http://uranie.huma-num.fr/idurl/1/1479.

67

Марциан Капелла. Бракосочетание Филологии и Меркурия. VIII, 814–816.

68

Там же. VIII, 857.

69

Коперник Н. О вращениях небесных сфер. Малый комментарий. Послание против Вернера. Упсальская запись / Пер. И. Н. Веселовского; статья и общ. ред. А. А. Михайлова. М.: Наука, 1964 (Классики науки). С. 32.

70

Antès, 1983. Р. 289.

71

Ibid. P. 292.

72

Оставляем здесь этот перевод как общепринятый, хотя и менее точный – по сравнению с постепенно отвоевывающим позиции «Естествознанием» (прим. ред.).

73

Плиний Старший. Естественная история. II, 160 (здесь и далее – пер. Е. В. Илюшечкиной).

74

Там же. II, 161.

75

Лактанций. Божественные установления. VII, 26, 8 (здесь и далее – пер. В. М. Тюленева).

76

Там же. III, 20, 2.

77

Лактанций. Божественные установления. III, 24, 1.

78

Лукреций. О природе вещей. I, V, 1060 (пер. Ф. А. Петровского).

79

Ориген. О первоначалах. II, 3, 6.

80

Duhem, 1913. T. II, 2. P. 394.

81

Василий Великий. Беседы на Шестоднев. I, 21А.

82

Там же. I, 24C–D (пер. О. В. Алиевой).

83

Duhem, 1913. T. III. P. 56.

84

Giet S. Introduction // Basile de Césarée. Homélies sur l’Hexaméron / Trad. S. Giet. 2me éd. augmentée. Paris: Cerf, 1968 (Sources chrétiennes). P. 69.

85

Книги о природе вещей (лат.) (прим. пер.).

86

Ribémond, 2001. P. 227.

87

Иов 23:2; Пс. 23:2.

88

Иов 26:7.

89

Пс. 74:4.

90

Амвросий Медиоланский. Шестоднев. I, VI.

91

См. другие примеры в: Mayaud, 2005. Vol. II. Dossier A.

92

Аврелий Августин. О граде Божием. XVI, 9 (здесь и далее – пер. Киевской духовной академии, нач. XX в.).

93

Там же. XVI, 9.

94

Там же. XVI, 9.

95

Там же. XII, 25.

96

Ориген. О началах. II, 3, 6 (пер. Казанской духовной академии).

97

Agaësse P., Solignac A. Commentaire // Augustin. La Genèse au sens littéral / Trad. P. Agaësse et A. Solignac. Paris: Desclée de Brouwer, 1972. P. 577.

98

Августин. Исповедь. V, III, 3–4 (пер. М. Е. Сергеенко).

99

Евр. 8:1.

100

Иоанн Златоуст. Толкование на Послание к Евреям. Беседа 14.

101

Прокопий Газский. Комментарии на Книгу Бытия. I.

102

Пс. 135:6.

103

Scheuchzer, 1735. P. 53 ; Mayaud, 2005. Vol. I. P. 104.

104

Brown, 2011.

105

Ibid.

106

Козьма Индикоплов. Христианская топография. Hypoth. 4.

107

Козьма Индикоплов. Христианская топография. I, 20.

108

Иоанн Филопон. Сотворение мира. II, 4.

109

Иоанн Филопон. Сотворение мира. III, 13.

110

Defaux, 2014.

111

Gutas, 2005. P. 95–105.

112

Авиценна. Книга исцеления. Ч. 2: Трактат о небе. Гл. 3.

113

Там же.

114

Там же. Гл. 6.

115

Об арабо-латинской передаче знаний см.: Libera, 2004. P. 346–350.

116

Tixier du Mesnil, 2010. P. 23–25.

117

Arnaldez, 1962.

118

Kennedy, 1997. P. 219.

119

Аль-Масуди. Книга предупреждения и пересмотра. V, 26–27 (пер. В. М. Бейлиса).

120

Morelon, 1997. P. 39–40.

121

Аль-Фергани. Компендиум науки о звездах. Гл. 3.

122

Идриси. Отрада страстно желающего пересечь мир. Цит. по: Idrīsī. Livre du divertissement de celui qui désire traverser les [diverses] contrées / Trad. P. A. Jaubert. Vol. I. Paris, Imprimerie royale, 1836. P. XX.

123

Idrīsī. Livre du divertissement de celui qui désire traverser les [diverses] contrées. P. 1.

124

Ibid. P. 2.

125

Morelon, 1997. P. 66–69.

126

Эко У. О литературе. Эссе. М.: АСТ, 2016 (пер. С. Сидневой). С. 342.

127

Brown, 2011. P. 72.

128

Пример сложных путей распространения текстов см. в: Gautier Dalché, 2009.

129

Boulnois, 1998. P. 213.

130

Ibid. 213. Цит. по: Боэций. Утешение Философией и другие трактаты. М.: Наука, 1990 (пер. В. И. Уколовой и М. Н. Цейтлина).

131

Беда Достопочтенный. О природе вещей. XLVI.

132

Mayaud, 2005. Vol. I. P. 91.

133

Беда Достопочтенный. О временах. XXXIV

134

Беда Достопочтенный. О скинии. II.

135

Lindberg, 1979.

136

Libera, 2004. P. 363–370; Bianchi, 1999.

137

Буквальный (лат.) (прим. пер.).

138

Компендиум, краткое изложение (лат.).

139

Ribémont, 2001.

140

Ducos, 1998.

141

Libera, 1989. P. 4.

142

Boulnois, 1998. P. 225.

143

Ribémont, 2001.

144

Ibid; Deluz, 2013.

145

Данте Алигьери. Божественная комедия. Рай. X, 130–132 (пер. М. Л. Лозинского).

146

См. введение Ж. Фонтена к изданию: Isidore de Séville. De natura rerum / Éd. J. Fontaine. Bordeaux: Feret et Fils, 1960. P. 5.

147

Ibid. P. 6.

148

Исидор Севильский. О природе вещей. Цит. по: https://azbyka.ru/otechnik/Isidor_Sevilskij/o-prirode-veshhej/

149

Там же.

150

Fontaine, 1990.

151

Исидор Севильский. О природе вещей.

152

Там же.

153

Etimologias, Mapa del Mundo Conocido (источник: Wikicommons). Круг земной, Вселенная (лат.).

154

Комментарий Христофора Клавия Бамбергского из общества иезуитов на «Сферу» Иоанна де Сакробоско (лат.) (прим. пер.).

155

http://uranie.huma-num.fr/ (дата обращения 09.08.2023).

156

Для парижских студентов в области философии (лат.) (прим. пер.).

157

О том, что Земля круглая (лат.).

158

Jean de Sacrobosco. Sphère / Trad. G. Des Bordes. Paris: Marnef et Cavellat, 1570. P. 29.

159

Ibid. P. 32.

160

Ibid. P. 33.

161

Источник изображения: Сфера Иоанна де Сакробоско, Paris, Hierosme de Marnef et la veufve Guillaume Cavellat, 1584, экземпляр Муниципальной библиотеки Бордо, оцифрованный документ библиотеки «Урания»: http://uranie.huma- num.fr/idurl/1/1479.

162

Источник изображения: Ibid.

163

Silvi, 2003. P. 346.

164

Оригинальный (не осовремененный) текст см. в: L’Image du monde… P. 93.

165

Placides et Timeo. § 134. P. 56.

166

Ibid. § 118. P. 50.

167

Gautier Dalché, 2009. P. 142.

168

Ibid. P. 146.

169

Ibid. P. 168.

170

Шифр: BNF latin 10293, fol. 139.

171

Deluz, 2013. P. 18.

172

См. электронную копию этой карты, сделанную в Люнебургском университете: https://warnke.web.leuphana.de/hyperimage/EbsKart/#O9999/ (дата обращения 10.08.2023).

173

Манускрипт хранится в Кембридже, в библиотеке колледжа Корпус Кристи, шифр: ms 066. https://parker.stanford.edu/parker/catalog/jb848tp9919. P. 2 (дата обращения 10.08.2023).

174

Манускрипт хранится в Британской библиотеке, автор неизвестен, шифр: Cotton Tiberius, B v/1, http://www.bl.uk/manuscripts/Viewer.aspx?ref=cotton_ms_tiberius_b_v!1_f002r, f. 56v.

175

Deluz, 2013. P. 33.

176

Vagnon, 2012.

177

Gautier Dalché, 1988.

178

Ibid. P. 72–73.

179

Vagnon, 2012. P. 349.

180

Besse, 2003. P. 18.

181

Gautier Dalché, 2016. P. 86.

182

Здесь приведена иллюстрация из издания «Сферы», на которой изображен сам Иоанн де Сакробоско, муза Урания и Птолемей, Textus de sphaera Joannis de Sacrobosco. Paris: Simon de Coline, 1527. Источник изображения: библиотека «Урания», http://uranie.huma-num.fr/idurl/1/1511 (дата обращения 10.08.2023).

183

Malpangotto, 2012. P. 341.

184

Finé O. La Theorique des cielz, mouvements et termes practiques des sept planetes. Paris, 1607. F. 4 v°.

185

Ibid. F. 4 v°–5 ro.

186

Ibid. F. 2 v°.

187

De Mesmes, 1557. P. 54–56.

188

Ibid. P. 54.

189

Ibid. P. 55.

190

Круг Земли (лат.) (прим. пер.).

191

De Mesmes, 1557. P. 55.

192

Apian, 1553. P. 7. Источник изображения: La Cosmographia de Pedro Apiano, corregida y anadida por Gemma Frisio, Anvers, Juan Bellero, 1575, оцифрованный документ библиотеки «Урания»: http://uranie.huma-num.fr/idurl/1/1435 (дата обращения 10.08.2023).

193

Girault, 1552. F. 4 ro.

194

Ibid. F. 5 r°-v°.

195

Переход от космографии к географии. Источник изображения: La Cosmographia de Pedro Apiano, corregida y anadida por Gemma Frisio, Anvers, Juan Bellero, 1575, оцифрованный документ библиотеки «Урания»: http://uranie.huma-num.fr/idurl/1/1435 (дата обращения 10.08.2023).

196

По-видимому, имеется в виду персонаж греческой мифологии, аргонавт по имени Тифий. Будучи кормчим легендарной экспедиции на «Арго», не раз проводил корабль по самым опасным водам.

197

Du Bartas, 2011. III. v. 365–376. P. 186.

198

Ibid. III. v. 391–398. P. 187.

199

Garnier R. Hippolyte. v. 561–562 (цит. по: Garnier, 2019. P. 98).

200

Ibid. v. 1489–1491. P. 140–141.

201

Ibid. v. 1803–1804. P. 157.

202

La Sepmaine ou Création du monde. T. 2. L’Indice de Simon Goulart. P. 382.

203

Ibid. P. 384–385.

204

Pinon, 2009. P. 201.

205

Taton, 1995. P. 61.

206

Beretta, 2005. P. 521.

207

Gautier Dalché, 2013. P. 168.

208

Цит. по: Коперник, 1964. С. 14 (пер. И. Н. Веселовского).

209

Les Trois Mondes de La Popelinière. P. 85.

210

Mayaud, 2005. T. I. P. 91–121.

211

Gautier Dalché, 1988; 2013.

212

Gautier Dalché, 2013. P. 196.

213

Migne. Troisième et dernière encyclopédie théologique. T. 53. Paris, 1837. Col. 437.

214

Moore, 1840. P. 49.

215

Дидро Д., д’Аламбер Ж. Л. Предварительное рассуждение издателей // Философия в Энциклопедии Дидро и Даламбера / Отв. ред. В. М. Богуславский. М.: Наука, 1994 (Памятники философской мысли). С. 101–102.

216

Montfaucon. Cosmæ Ægyptii monachi Christiana topographia. 1707. P. IV.

217

См.: Jacob, 2003. P. 53.

218

Voltaire. Dictionnaire philosophique. P. 272.

219

Voltaire. Dictionnaire philosophique. P. 278–279.

220

Справочник, путеводитель (лат.).

221

Voltaire. Dictionnaire philosophique. P. 383–384.

222

Цит. по: Сирано де Бержерак. Иной свет, или Государства и империи Луны. М.; Л.: Academia, 1931. С. 142–143.

223

Perrault. Parallèle… P. 70.

224

Ирвинг В. Жизнь и путешествия Христофора Колумба. Харьков: Око, 1992 (пер. Р. И. Цапенко).

225

Draper, 1875. P. V.

226

Ibid. P. VI.

227

Ibid.

228

Draper, 1875. P. 38.

229

Ibid. P. 42.

230

Ibid. P. 45.

231

Из ничего (лат.).

232

Draper, 1875. Chap. 6. P. 109.

233

Ibid. P. 110.

234

Ibid. P. 47.

235

Ibid. P. 113.

236

Ibid. P. 114.

237

Draper, 1875. P. 115.

238

Ibid.

239

Crouzet, 2018. P. 27–28.

240

Draper, 1875. P. 115.

241

Ibid. P. 117.

242

Ibid. P. 118.

243

White, 1899. P. 64.

244

Ibid. P. 66.

245

Ibid. P. 68.

246

Ibid. P. 70.

247

Ibid.

248

Только Писание (лат.). Теологический принцип Реформации XVI века (прим. пер.).

249

White, 1899. P. 91–92.

250

White, 1899. P. 76–77.

251

Ibid. P. 96.

252

Одна из его лекций, «Война науки» (The Warfare of Science), прочитанная в Американском институте, была опубликована в «Нью-Йорк трибюн» (New York Tribune) 18 декабря 1869 года.

253

Letronne, 1834. P. 606.

254

Ibid. P. 603–604.

255

Ibid. P. 601.

256

Letronne, 1834. P. 602.

257

Ibid.

258

Ibid. P. 607.

259

Ibid. P. 604.

260

Krivine, 2011. P. 21–58.

261

Crouzet, 2018 (dossier additionnel à l’éd. 2006).

262

Voltaire. Essai sur les mœurs… P. 101.

263

Цит. по: Коперник, 1964. С. 20.

264

Descendre, 2009. P. 591.

265

Bennassar, 2013. P. 56.

266

Fabre, 1998.

267

Donnet, 1867. P. 405.

268

Roselly, 1856. P. iii.

269

Ibid. P. 30.

270

Ibid. P. 29.

271

Ibid. P. 31–32.

272

Humboldt A. Examen critique… T. 3. 1839. P. 10.

273

Ibid. P. 11–12.

274

Roselly, 1887. P. XXII.

275

Ibid. P. XXIV.

276

Vignaud, 1911. T. 1. P. 547–600.

277

Ibid.

278

Bashet, 2009; Bennassar, 2013.

279

Roselly, 1856. P. 180.

280

Irving, 1828. T. 1. P. 49–50. Цит. по: Ирвинг, 1992.

281

Ibid. P. 102. Там же.

282

Ibid. P. 44. Там же.

283

Ibid. P. 97. Там же.

284

Ibid. P. 96. Там же.

285

Ibid. P. 99. Там же.

286

Ibid. P. 99–100. Там же.

287

Ibid. P. 101. Там же.

288

Ibid. P. 102. Там же.

289

Ibid. P. 103. Там же.

290

Colomb F. La Vie de Cristofle Colomb. P. 54.

291

Mandeville. Voyage autour de la Terre. P. 139.

292

Irving, 1828. T. 1. P. 127, 106. Там же.

293

Ibid., p. 98. Там же.

294

Ibid. Там же.

295

Roselly, 1856. P. 182.

296

Ibid. P. 186.

297

Roselly, 1856. P. 185.

298

Ibid. P. 182.

299

Ibid. P. 187.

300

Ibid. P. 188.

301

Roselly, 1856. P. 390–391.

302

Ibid. P. 186.

303

Ibid. P. 162–163.

304

Crouzet, 2018. P. 31.

305

Las Casas B. Histoire des Indes / Trad. par J.‐M. Saint-Lu, J.‐P. Clement. Vol. I. Paris: Seuil, 2002. P. 113.

306

Crouzet, 2018. P. 32–33.

307

Voltaire. Essai sur les mœurs et l’esprit des nations. P. 99.

308

См. выдержки из судового журнала Колумба у Лас Касаса в «Истории Индий»: Las Casas B. Histoire des Indes. Vol. I. P. 308 сл.

309

Campi, 2014.

310

Конт О. Дух позитивной философии. Ростов-на-Дону: Феникс, 2003. С. 58 (пер. И. А. Шапиро).

311

Там же. С. 72.

312

Там же. С. 74.

313

Там же. С. 75–76.

314

Comte, 1995. P. 48, note 2 de l’éditrice.

315

Конт О. Курс положительной философии. Т. I. СПб.: Книжный Магазин Т-ва «Посредник», 1900. С. 55.

316

Lecourt, 2004. P. 746.

317

Ibid. P. 747.

318

Прудон П. Ж. Что такое собственность? М.: Республика, 1998. С. 18. Утверждение, относящееся к Августину, приведено пятнадцатью строками ниже следующего предупреждения: «Воздействие этих предрассудков на нас так сильно, что нередко, даже нападая на принцип, который наш ум считает ложным, разум отрицает и совесть отвергает, мы, сами того не замечая, являемся его защитниками, рассуждая под его влиянием и подчиняясь ему».

319

BMFFLP, 1892. P. 629.

320

Ibid.

321

Ibid. P. 680.

322

Lalouette, 2002. P. 235.

323

Voltaire. Dialogues philosophiques. P. 338.

324

BMFFLP, 1892. P. 630.

325

Повод отметить, что к средним векам отсылает прилагательное «médiéval» (медиевальный), а «moyenâgeux» означает «напоминающий формы и нравы средневековой цивилизации» и несет пренебрежительную коннотацию (Национальный центр текстовых и лексических ресурсов).

326

Krivine, 2011. P. 54.

327

White, 1899. P. 53.

328

Цит. по: Lalouette, 2002. P. 234.

329

Перевод Е. В. Дегена.

330

https://fr.wikipedia.org/wiki/Fichier:Christophe_Colomb_devant_le_conseil_de_Salamanque_-_Emanuel_Leutze_-_MBA_Lyon_2014.jpg (дата обращения 10.08.2023).

331

Номера за 1843 год оцифрованы и хранятся на Google books, гравюра приведена на с. 113. Стоит также прочесть сопроводительную статью.

332

«Христофор Колумб на совете в Саламанке» (португ.). Репродукцию картины можно увидеть на сайте Национальной электронной библиотеки: http://purl.pt/6847/3/ (дата обращения 10.08.2023).

333

Michelet, цит. по: Le Goff, 1999. P. 33.

334

Michelet, 1855. Préface [n. p.].

335

Ibid. P. IL.

336

Ibid. P. IX.

337

Ibid. P. IX–X.

338

Ibid. P. CXXXIV.

339

Ibid. P. 199.

340

Ibid. P. 310.

341

Ibid. P. 315.

342

Encyclopédie. T. IV. 1754. P. 174.

343

Vignaud, 2000. § 13.

344

Vignaud, 2000.

345

Историографический разбор понятия см.: Jouanna, 2002.

346

Delambre. Histoire de l’astronomie ancienne. T. I. P. XIVI du préliminaire.

347

Copenhaver et Schmitt, 1992. Chap. 2.

348

«Основная причина наших заблуждений состоит в предрассудках нашего детства» (Декарт Р. Первоначала философии // Декарт Р. Сочинения в двух томах. Т. 1. М.: Мысль, 1989. С. 344 (заглавие), 345 (пер. С. Я. Шейнман-Топштейн и Н. Н. Сретенского)).

349

Annales. 1981. 36/6. P. 1079.

350

С дикостью, достойной отвращения (лат.) (прим. пер.).

351

Mandressi, 2003. P. 20.

352

Crouzet, 2018. P. 383–384.

353

Histoire générale des peuples de l’Antiquité à nos jours. T. 2. Paris: Librairie Larousse, 1926. P. 56.

354

Randels, 1980. P. 26.

355

Boorstin, 1994. P. 107.

356

Boorstin, 1994. P. 107–108.

357

Ibid. P. 87.

358

Ibid. P. 217.

359

Simaan et Fontaine, 1999.

360

Campi, 2014. P. 64.

361

Кёстлер А. Лунатики (пер. В. Б. Марченко).

362

Кёстлер А. Лунатики.

363

Maury, 1989. P. 126.

364

Allègre, 1997. P. 204.

365

Ibid. P. 204.

366

Клод Аллегр (р. 1937) – французский ученый и политический деятель, министр образования Франции в 1997–2000 годах (прим. пер.).

367

Chaulanges, 1957. P. 55.

368

Во французских школах действует многоступенчатая система, на заключительных этапах которой годы обучения отсчитываются в обратном порядке. Ученикам четвертого года (или класса) 13–14 лет (прим. пер.).

369

Abadie et Beaucourt, 1968. P. 120.

370

Abadie et Beaucourt, 1968. P. 122.

371

Chaulanges, 1985. P. 46.

372

Возраст учащихся этого уровня – 9–10 лет (прим. пер.).

373

Vincent, Lochy et Séménadisse, 1985. P. 90.

374

Bon, Lacoste et Lassère, 1987. P. 51.

375

Padelli et Hovelaque, 2002. P. 45.

376

Nathan. Histoire géographie TS. 2012. P. 154.

377

Возраст учащихся этого уровня – 8–9 лет (прим. пер.).

378

Réussir en grammaire CE2. Fiche 6. Retz, 2014.

379

Tout le français. CE2. Paris: Hatier, 2013. P. 153.

380

Lagarde et Michard, 1963. P. 375.

381

Возраст учащихся этого уровня – 15–16 лет (прим. пер.).

382

Cahier de travaux dirigés d’histoire-géographie pour classe de seconde. Paris: Hatier, 2000. Fiche no 10.

383

Цит. по: Цвейг С. Подвиг Магеллана. М.: Ломоносовъ, 2012. С. 218–219 (пер. А. C. Кулишер).

384

Там же. С. 228.

385

https://www.marianne.net/culture/theatre-comedie-francaise-galilee-l-homme-qui-n-jamais-capitule, critique du 12 juin 2019 (дата обращения 31.08.2022).

386

Tessier B. Bernard Giraudeau, le baroudeur romantique. Paris: L’Archipel, 2011.

387

Carr A. La Méthode simple pour en finir avec la cigarette. Paris: Pockett, 2011.

388

Броуди P. Психические вирусы. Как программируют наше сознание. М.: Поколение, 2007. С. 22 (пер. Л. В. Афанасьевой).

389

Mammar L. C’est vrai ou c’est faux? 300 mythes fracassés. Paris: L’Opportun, 2015. Глава «Avant Christophe Colomb, tout le monde pensait que la Terre était plate».

390

Mazauric, 2009. P. 76.

391

Gautier Dalché, 2001. P. 135–136.

392

Heers, 2008. P. 11.

393

Ibid. P. 272.

394

Ibid. P. 273.

395

Цит. по: Эко У. О литературе. С. 342–343.

396

Надпись, сделанная на надгробии павшего на поле брани французского маршала Жака де Ла Палиса (1470–1525), – «…Если бы он не был мертв, то еще вызывал бы зависть» – вызвала появление термина «ляпалиссиада», обозначающего форму речевой избыточности, когда указание на заведомо очевидный факт делает высказывание абсурдным. Дело в том, что из‐за фонетического и орфографического сходства элементов эпитафии эта фраза ошибочно прочитывалась иначе: «…Если бы он не был мертв, то был бы еще жив».

397

Эко У. О литературе. С. 346.

398

Там же. С. 348.

399

Tort, 2002. P. 28.

400

Галилей Г. Пробирных дел мастер. М.: Наука, 1987 (пер. А. Ю. Данилова). С. 41.

401

Blay, 2017. P. 180.

402

Ibid. P. 214.

403

Цит. по: Эко У. О литературе. С. 371.

404

Авторами был использован перевод Ришара Гуле (Cléomède, Théorie élémentaire, 2000). Мы используем русскоязычный перевод А. И. Щетникова (прим. ред.).

405

См.: Engels, 1985.

406

Этот раздел содержал ссылки главным образом на переводы источников на французский язык. Для удобства русскоязычного читателя мы заменили их соответствующими русскими переводами. Если же таких переводов не существует – указано критическое издание оригинального текста (прим. ред.)

Content

Виолен Джакомотто-Шарра, Сильви Нони
Земля плоская. Генеалогия ложной идеи

Введение

ЧАСТЬ I Как создавалось и распространялось учение о сфере

Глава I Становление античных теорий

I. Греки и теория сферичности

II. Другие формы Земли

III. Установление концепции сферичности

Глава II Распространение знаний в Средиземноморье

I. Учебники

II. Христианские церкви и сферичность Земли

III. От поздней античности к средневековью: достижения арабской науки

Глава III Сфера на Западе: от раннего средневековья до конца Возрождения

I. Передача античных знаний

II. Избранные памятники и имена

III. Знания о сфере во времена Колумба, Коперника и Галилея

ЧАСТЬ II История мифа: зачем он был нужен

Глава I Изобретение плоской Земли

I. От антиподов к плоской Земле

II. Церковь против науки

Глава II Миф в мифе

I. Христофор Колумб: страсти по герою

II. И снова совет в Саламанке

Глава III Понять успех мифа

I. Плоская Земля и битвы века

II. История великих людей

III. О происхождении и живучести мифа

Глава IV Как поддерживался миф в XIX–XX веках. Краткий обзор

I. Академические векторы

II. Культурные векторы

Вместо заключения

Приложение Метод Эратосфена в изложении Клеомеда

Библиография

1