Теодор Драйзер

Стоик

Theodore Dreiser

The Stoic

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Крылов Г., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

Глава 1

Когда Фрэнк Каупервуд после столь долгой борьбы потерпел столь унизительное поражение в Чикаго, не сумев продлить срок действия концессии на пятьдесят лет, перед ним встали две самые мучительные проблемы.

Первой его проблемой был возраст. Он подошел к порогу шестидесятилетия и, хотя внешне казался, как всегда, энергичным, в душе понимал, как нелегко ему будет умножить свое и без того немалое состояние (которое он непременно умножил бы, если бы сумел продлить концессию) с приходом в бизнес более молодых и не менее предприимчивых, чем он, финансистов. А это состояние могло бы составить ни много ни мало пятьдесят миллионов долларов[1].

Вторая проблема по его реалистическому суждению была еще более критической и состояла в том, что он к этому времени так и не обзавелся более или менее ценными социальными связями, иными словами, не занял подобающего ему места в обществе. Конечно, свою роль сыграло его филадельфийское тюремное заключение в молодости, вкупе с его природной любвеобильностью, и его несчастливый брак с Эйлин, которая ничуть не помогла ему подняться по социальной лестнице, и его неколебимый и чуть ли не звериный индивидуализм – все это отпугнуло многих, кто мог бы завязать с ним дружеские отношения.

А Каупервуд был не из тех, кто заводит друзей среди менее сильных, менее изощренных или деятельных, чем он сам. Это слишком сильно попахивало бессмысленным самоунижением и было в лучшем случае, по его мнению, бесполезной тратой времени. С другой стороны, он обнаружил, что сильные, коварные или по-настоящему важные персоны не слишком-то охотно идут в друзья. В особенности здесь, в Чикаго, где со многими из них он соперничал в борьбе за место под солнцем и влияние, они имели склонность объединяться против него, и не потому, что его моральные устои и методы отличались от тех, что они были готовы принять и использовать, а скорее потому, что он, чужак и выскочка, отважился пастись на финансовой поляне, которую они считали своей, добившись большего богатства и влиятельности, нежели они, за более короткий промежуток времени. Вдобавок к этому он снискал благосклонность жен и дочерей некоторых из тех самых мужчин, что более других завидовали его финансовым успехам, а потому они задались целью подвергнуть его социальному остракизму и немало в этом продвинулись.

В том, что касалось секса, он всегда жаждал личной свободы и ни перед чем не останавливался, чтобы ее получить. В то же время он всю жизнь лелеял мысль о том, что в какой-то момент вполне может встретить на своем пути женщину, настолько превосходящую всех, что он против своей воли будет приведен если не к полной верности – такой вариант для себя он никогда не брал в расчет, – то к искреннему союзу, основанному на взаимопонимании и любви. Он уже восемь лет чувствовал, что такой идеальной девушкой для него была Бернис Флеминг. Она явно не исполнялась благоговейного трепета перед его персоной или его славой, и его обычные уловки не производили на нее впечатления. И поэтому, а также из-за того, что она очаровала его как эстетически, так и чувственно, у него возникло убеждение в том, что она с ее юностью, красотой, осведомленностью и уверенностью в собственной ценности может добиться положения в обществе и служить естественным социальным фоном для его силы и богатства, разумеется, при условии, что он обретет свободу для женитьбы.

К несчастью, несмотря на всю его решимость в отношении Эйлин, он так и не смог расстаться с ней. С одной стороны, она ни за что не желала отпускать его. А добавление к его нелегкому сражению за рельсовые дороги в Чикаго еще и битвы за свободу превратило бы его жизнь в каторгу. Более того, глядя на Бернис, он не видел в ней необходимой благосклонности. Она не только заглядывалась на мужчин, что были моложе его, чем он, но вдобавок те имели устоявшиеся социальные преимущества, коим никак не способствовала его биография. Осознав это, он впервые ощутил горький вкус любовного поражения и порой долгими часами сидел в одиночестве в своих комнатах, исполнившись убежденности в том, что он безнадежно проиграл в этой борьбе за увеличение своего состояния и за любовь Бернис.

И вдруг она пришла к нему и самым удивительным и неожиданным образом сдалась на его милость, отчего он снова почувствовал себя молодым, а с этим мгновенно вернулось его прежнее деятельное настроение. Он наконец-то уверовал, что заручился любовью женщины, которая действительно может поддержать его в поисках влияния, славы, репутации.

С другой стороны, какими бы откровенными и прямыми ни были ее объяснения – «я подумала, что я вам теперь, вероятно, очень нужна… Я приняла решение», – все же с ее стороны чувствовалась некая обида на жизнь и общество, которые вынудили ее искать отмщения в той или иной его форме за те жестокости, что, как казалось ей, она претерпела в своей ранней молодости. На самом же деле ее мысль, не понятая Каупервудом потому, что ее неожиданное согласие погрузило его в состояние эйфории, состояла вот в чем: «Ты изгой, и я изгой. Мир изо всех сил старался досадить тебе. В моем случае мир пытался исключить меня из того круга, к которому, как мне кажется, я принадлежу и по своему характеру, и по иным причинам. Ты раздосадован, и я тоже. А потому заключим союз – союз красоты, силы, ума и мужества с обеих сторон, но без какого-либо преобладания одного из нас. Потому что если мы не будем играть по справедливости, то нет ни малейшей надежды, что этот крамольный союз продержится сколь-нибудь долго». Таковы были соображения, двигавшие ею в то время.

И все же как бы тонко Каупервуд ни чувствовал ее силу и хитрость, куда как в меньшей мере он сознавал, какая цепочка умозаключений привела к нему Бернис. К примеру, глядя на нее в тот зимний вечер (такую идеальную и источающую запах цветов, хотя она и пришла к нему с ледяного ветра) он ни за что бы не догадался, что и в интеллектуальном плане она проявила тщание и решительность. Ожидать такого от женщины столь молодой, улыбчивой, веселой и абсолютно обаятельной во всех женских смыслах было просто невозможно. И тем не менее именно такой она и явилась к нему. Она стояла перед ним дерзкая, но в то же время не без скрытой боязни. Увидеть в ней хотя бы малейшие зачатки злого умысла по отношению к нему было невозможно; скорее уж она всем своим видом воплощала любовь, если желание быть с ним и быть частью его на этих условиях до конца его дней можно было назвать любовью. С ним и с его помощью она придет к такой победе, какая только возможна при их чистосердечном и благожелательном сотрудничестве.

И вот в этот первый вечер Каупервуд посмотрел на нее и сказал:

– Но, Беви, мне было бы любопытно узнать, чем вызвано твое такое неожиданное решение. Никак не предполагал, что ты придешь ко мне как раз после того, как я потерпел вторую и очень серьезную неудачу.

Ее спокойные голубые глаза обволокли его, словно теплое пальто или растворяющий эфир.

– Понимаете, я много лет думала и читала о вас. Вот только в прошлое воскресенье в Нью-Йорке я прочла о вас в «Сан» две полных страницы. И благодаря этим страницам я, кажется, поняла вас чуточку лучше.

– Газеты! Правда благодаря газетам?

– И да, и нет. Я не говорю об их критике в ваш адрес, я говорю о тех фактах, – если только они факты, – которые собраны ими воедино. Ведь вы никогда толком не любили свою первую жену, верно?

– Понимаешь, мне казалось, что поначалу я любил ее. Но, конечно же, я был очень молод, когда мы поженились.

– А нынешнюю миссис Каупервуд?

– Ах, Эйлин, да. Было время, я ее очень любил, – признался он. – Она многое сделала для меня когда-то, а я человек благодарный, Беви. К тому же она была очень, очень привлекательна для меня в то время. Но я все еще был молод и не так искушен в умственном плане, как теперь. Но Эйлин ни в чем не виновата. Я совершил ошибку, которая объясняется неопытностью.

– Когда вы так говорите, я чувствую себя лучше, – сказала она. – Вы не так безжалостны, как о вас говорят. И все равно, я намного моложе Эйлин, и я чувствую, что если бы не моя внешность, то мои мысли, вероятно, были бы для вас не слишком важны.

Каупервуд улыбнулся.

– Верно. Я не стану придумывать для себя никаких оправданий – я такой, какой я есть, – сказал он. – Сознательно или бессознательно я пытаюсь следовать моим корыстным интересам, потому что, по моему разумению, других пастырей у нас нет. Может быть, я ошибаюсь. Но я думаю, большинство из нас ведет себя подобным образом. Возможно, существуют и другие интересы, более важные, чем интересы личности, но личность, благоприятствуя себе, на самом деле, как правило, благоприятствует другим.

– По существу я, в общем-то, согласна с такой точкой зрения, – сказала Бернис.

– Главное, что я пытаюсь донести до тебя, – продолжал Каупервуд, ласково улыбаясь ей, – состоит в том, что я не собираюсь преуменьшать или недооценивать те обиды, что я кому-то, возможно, нанес. Боль, кажется мне, непременная спутница жизни и перемен. Я просто хочу, чтобы ты видела меня таким, каким я кажусь себе самому, чтобы ты могла понять меня.

– Спасибо. – Бернис весело рассмеялась. – Но вам не обязательно чувствовать себя так, будто вы даете свидетельские показания в суде.

– Но почти так я себя и чувствую. Но позволь мне объяснить тебе кое-что про Эйлин. Она по природе создана для любви и чувств, но ее интеллект недостаточен – и никогда не был достаточен – для моих нужд. Я ее понимаю досконально, и я ей благодарен за все, что она сделала для меня в Филадельфии. Она меня поддерживала во вред собственному положению в обществе. Поэтому и я поддерживал ее, хотя теперь уже не могу ее любить так, как любил прежде. Она носит мое имя, живет в моем доме. Он считает, что и то и другое принадлежит ей по праву. – Он помолчал, засомневавшись немного в том, что может сказать на это Бернис. – Ты меня, конечно, понимаешь?

– Да, да, – воскликнула Бернис. – Конечно, я вас понимаю. И, пожалуйста, я никоим образом не хочу доставлять ей беспокойств. Я пришла к вам, вовсе не это имея в виду.

– Ты очень щедра, Беви, но несправедлива к себе, – сказал Каупервуд. – Но я хочу, чтобы ты знала, какое огромное значение ты имеешь для всего моего будущего. Может быть, ты этого не понимаешь, но я здесь и теперь признаю это. Не просто же так я добивался тебя в течение восьми лет. Это означает, что ты мне нужна. Очень нужна.

– Я знаю, – тихо сказала она – на нее эти слова произвели сильное впечатление.

– Целых восемь лет, – продолжал он, – у меня был идеал. И этот идеал – ты.

Он помолчал, обуреваемый желанием обнять ее, но, чувствуя, что момент для этого неподходящий, засунул руку в карман жилетки и вытащил оттуда тоненький золотой медальон размером с серебряный доллар, раскрыл его, протянул ей. В медальон была вставлена фотография двенадцатилетней Бернис – худенькой, изящной, высокомерной, сдержанной, холодной – какой она оставалась и по сей день.

Она посмотрела на фотографию и сразу же узнала ее: снимок сделали, когда она с матерью все еще жила в Луисвилле, и та занимала высокое положение в обществе и владела немалыми средствами. Насколько же все изменилось, и как эти перемены отразились на ней! Она смотрела на фотографию, предаваясь приятным воспоминаниям.

– Откуда она у вас? – спросила она наконец.

– Я взял ее из бюро твоей матери в Луисвилле. Как только увидел, так и взял. Она была тогда в другой рамочке – медальон я заказал потом.

Он нежно защелкнул крышечку и вернул медальон в карман.

– С тех пор она всегда со мной, – сказал он.

Бернис улыбнулась.

– Надеюсь, никто об это не знает. Но я же здесь совсем ребенок.

– И все равно, для меня это – идеал. А теперь больше, чем когда бы то ни было. Я, конечно, знал многих женщин. Я имел дело с ними, руководствуясь своими сиюминутными интересами и желаниями. Но при этом у меня всегда имелось определенное представление о том, чего мне хочется на самом деле. Я всегда мечтал о сильной, чувственной, поэтической девочке вроде тебя. Можешь думать обо мне что хочешь, но суди теперь обо мне по моим делам, а не словам. Ты сказала, что пришла, решив, что нужна мне. Да, нужна.

Она коснулась его руки.

– Я решила, – спокойно сказала она. – Лучшее, что я могу сделать со своей жизнью, – это помочь вам. Но мы… я… никто из нас не в силах делать то, что нам нравится. И вы это знаете.

– Абсолютно. Я хочу, чтобы ты была счастлива со мной, а я был счастлив с тобой. И конечно, я не смогу быть счастливым, если что-то будет тебя беспокоить. Здесь, в Чикаго, в особенности сейчас, я должен проявлять крайнюю осторожность. И ты тоже. Поэтому ты должна поскорее вернуться в свой отель. Но завтра наступит новый день, и я надеюсь, ты позвонишь мне часов в одиннадцать. И тогда мы решим, как нам быть. Но подожди минутку. – Он взял ее под руку и повел в свою спальню. Закрыв дверь, он поспешил к красивому кованому сундуку немалого размера, стоящему в углу комнаты. Отперев замок, он поднял крышку и вытащил изнутри три ящичка с коллекцией древнегреческих и финикийских колец. Положив ящики перед ней, он сказал:

– Какое из этих колец ты хочешь носить на пальце, когда я буду приносить тебе обет верности?

Снисходительно и с некоторым свойственным ей безразличием – все обеты приносились ей, она же не приносила обетов никому – Бернис разглядывала кольца, играла с ними, иногда отпускала какое-нибудь восхищенное словечко при виде понравившегося ей кольца. Наконец она сказала:

– Цирцея, возможно, выбрала бы эту серебряную крученую змею. А Елена, вероятно, это зеленой бронзы колечко с цветами. Афродите, вероятно, понравилась бы эта изогнутая рука и пальцы, держащие камень. Но я не хочу выбирать, руководствуясь только красотой. Себе я возьму это тусклое серебряное кольцо. В нем чувствуется и сила, и красота.

– Как неожиданно и как оригинально! – воскликнул Каупервуд. – Беви, ты неподражаема!

Он нежно поцеловал ее, надевая колечко ей на палец.

Глава 2

Возрождение веры Каупервуда в неожиданное, а еще лучше – в удачу, – вот самое главное, что сделала для него Бернис, придя к нему во время его поражения. Потому что, по его разумению, она была личностью, своекорыстной, хладнокровной, ироничной, но менее жестокой и более поэтичной, чем он сам. Если ему деньги требовались для того, чтобы высвободить скрытую в них власть и пользоваться ею в свое удовольствие, то Бернис, по всей видимости, требовала себе права проявлять свой решительно изменчивый характер таким образом, чтобы ублажить свою красоту и через это удовлетворить свои идеалы, причем главным образом эстетические. Она желала не столько проявить себя в том или ином виде искусства, сколько жить таким образом, чтобы ее жизнь и ее личность сами по себе стали видом искусства. Она не раз думала: если бы у нее только было большое состояние, огромная власть – как творчески могла бы она ими воспользоваться! Она не стала бы тратить деньги на великолепные дома, на покупку земли, на пускание пыли в глаза – нет, она бы окружила себя атмосферой, которая непременно должна быть изысканной и, конечно, вдохновляющей.

Но об этом она не говорила никому. Скорее уж это подспудно жило в ее характере, который по большей своей части был для Каупервуда тайной за семью печатями. Он понимал, что она изысканная, чувственная, уклончивая, скрытная, таинственная. И по этим причинам он никогда не уставал наблюдать за ней, как не уставал наблюдать за самой природой: новый день, необычный ветер, меняющийся пейзаж. Каким все это будет завтра? Какой будет Бернис, когда он увидит ее в следующий раз? Откуда он мог знать это? И Бернис, осознававшая в себе эту странность, не могла просветить на этот счет ни его, ни кого-то другого. Она была такой, какой была. Пусть Каупервуд или кто-то другой принимают ее такой, какая она есть.

Ко всему этому он видел в ней и аристократизм. На свой тихий и самоуверенный манер она умела вызывать у всех, кто общался с ней, уважение и внимание. Избежать этого никто не мог. И на Каупервуда, видевшего в этой ее царственной способности то самое качество, которым он всегда, пусть и почти неосознанно, восхищался, которого жаждал в женщине, это производило сильное и приятное впечатление. Она была юна, прекрасна, мудра, уравновешенна – настоящая леди. Он почувствовал это даже на фотографии двенадцатилетней девочки в Луисвилле восемь лет назад.

Но теперь, когда Бернис наконец пришла к нему, одно обстоятельство не давало Каупервуду покоя: его восторженное и в данный момент совершенно искреннее ощущение абсолютной преданности ей, и одной только ей. Неужели он и в самом деле хотел этого? В первом браке, в особенности вкусив прелести появления детей и весьма трезвую обыденность семейной жизни, он понял, что обычные узы любви и брака его не устраивают. Это было подтверждено и его интрижкой с молодой и красивой Эйлин, жертвенность и преданность которой он потом вознаградил, женившись на ней. Но эта его женитьба была в равной мере актом справедливости и любви. Но после венчания он стал считать себя абсолютно свободным как в плотской, так и в чувственной сфере.

У него не было ни малейшего желания ни пытаться, ни тем более достичь некоего постоянства. И тем не менее он восемь лет преследовал Бернис. А теперь думал над тем, как честно подать ей себя. Он знал, что она наделена исключительным умом и интуицией. Ложь, способная утешить – пусть даже и не обмануть – среднюю женщину, с Бернис будет совершенно бесполезна.

Хуже того, в настоящее время в германском Дрездене жила некая Арлетт Уэйн. Всего год назад он завязал с ней роман. Арлетт, которая прежде была заточена в каком-то захудалом городишке в Айове и жаждала избавиться от судьбы, грозившей задушить ее талант, написала Каупервуду письмо и вложила в конверт свою соблазнительную фотографию. Однако, не получив ответа, она взяла в долг денег и собственной персоной появилась перед ним в его чикагском офисе. То, чего не смогла сделать фотография, вполне удалось самой Арлетт во плоти, потому что она была не только дерзкой и самоуверенной, но имела характер из тех, что вызывали симпатию у Каупервуда. К тому же преследовала она не чисто коммерческие цели. Ее искренне интересовала музыка, и к тому же она обладала прекрасным голосом. Убедившись в этом, он загорелся желанием помочь ей. Она привезла с собой убедительное свидетельство своего происхождения: фотографию маленького домика, в котором жили она и ее вдовствующая мать, работающая продавщицей в магазине. Кроме того, она рассказала довольно трогательную историю борьбы ее матери за то, чтобы добывать им средства на жизнь и поддерживать амбиции дочери.

Естественно, те несколько сотен долларов, что требовали ее амбиции, были для Каупервуда сущей мелочью. Честолюбивые планы всегда вызывали у него сочувствие, а теперь, когда и сама девочка тронула его душу, он принялся планировать ее будущее. Пока она должна была получить наилучшее обучение, какое может дать ей Чикаго. А позднее, если она достойно проявит себя, он отправит ее заграницу. Однако, чтобы не компрометировать себя и не связывать какими-либо особыми обязательствами, он выделил ей некоторые средства и спланировал ежемесячные выплаты, на которые она должна будет жить, и эти выплаты не прекращались и по сей день. Еще он посоветовал ей перевезти сюда мать, чтобы та жила с ней. Поэтому она сняла небольшой домик, вызвала мать и обосновалась в Чикаго, а Каупервуд со временем стал ее частым гостем.

Она была умна и искренна в своих амбициях, а потому их отношения основывались не только на взаимном расчете, но и на расположении. Она не имела ни малейшего желания каким-либо образом скомпрометировать его, и только незадолго до приезда Бернис в Чикаго он убедил Арлетт отправиться в Дрезден, потому что понял, что Чикаго ему, видимо, вскоре придется покинуть. И если бы не Бернис, то он бы сейчас посетил Арлетт в Германии.

Но теперь, сравнивая Арлетт с Бернис, он не испытывал к своей прежней любовнице чувственного притяжения, потому что в этом смысле, как и во всех других, Бернис обещала в полной мере удовлетворить его потребности. Однако в нем не пропал интерес к Арлетт как к артистическому таланту, и ему хотелось, чтобы ее обучение продолжалось, а потому он по-прежнему намеревался помогать ей. Но теперь он чувствовал, что будет лучше, если он полностью исключит ее из своей жизни. Для него это не станет потерей. Она свое получила. Лучше начать все с чистой страницы. Если Бернис потребует от него полной верности, грозя в противном случае разрывом, то он сделает все возможное, чтобы подчинить себя ее желаниям. Она определенно стоила по-настоящему серьезных жертв с его стороны. Приняв это окончательное решение, он почувствовал в себе бóльшую склонность к мечтам и обещаниям, чем когда-либо со времен юности.

Глава 3

На следующее утро в начале одиннадцатого Бернис позвонила Каупервуду, и он сказал, что ждет ее.

Она приехала, поднялась по приватной лестнице Каупервуда в его квартиру, где он с нетерпением ждал ее. В гостиной и спальне она увидела букеты цветов. Но сомнения Каупервуда в реальности его победы были столь велики, что пока она, глядя на него и улыбаясь, неторопливо поднималась по ступеням, он взволнованно всматривался в ее лицо – не появились ли на нем признаки того, что она передумала. Когда же она вошла в квартиру и позволила ему обнять ее, крепко прижать к груди, у него словно гора упала с плеч.

– Значит, ты все-таки пришла! – сказал он тепло и радостно, одновременно разглядывая ее.

– А вы думали, что я не приду? – спросила она, смеясь над выражением его лица.

– Как я мог быть уверен? – спросил он. – Ты никогда прежде не делала того, о чем я тебя просил.

– Верно, но вы знаете почему. Сейчас другое дело.

Она сдалась, ее губы раскрылись под натиском его губ.

– Если бы ты только знала, как твой приход подействовал на меня, – взволнованно продолжил он. – Я ночью глаз не сомкнул. И у меня такое чувство, что мне больше не понадобится спать… Жемчужные зубы… Серо-голубые глаза… Розовые губы… – восхищенно проговорил он и поцеловал ее глаза. – И эти пряди волос, как солнечные лучи. – Он восхищенно коснулся их.

– У мальчика новая игрушка!

Очарованный ее проницательной, но благосклонной улыбкой, он наклонился и поднял ее на руки.

– Фрэнк! Пожалуйста! Мои волосы – ты их все растреплешь! – шутливо протестовала она, пока он нес ее в спальню, которая, казалось подмигивает им пламенем камина, и поскольку он настаивал, она, приятно удивленная его нетерпением, позволила себя раздеть.

Время уже перевалило за полдень, когда он насытился настолько, что вновь обрел «здравомыслие и способность говорить», как выразилась Бернис. Они сели за чайный столик у огня. Она была настроена оставаться в Чикаго, чтобы быть с ним так часто и долго, как позволят обстоятельства, но они должны все так устроить, чтобы не привлекать внимания. С последним он согласился. Его печальная слава в то время достигла своего пика, и следовательно, его появление с такой привлекательной особой, как Бернис, могло породить целый поток сплетен, так как всем было известно, что Эйлин уехала в Нью-Йорк. Им придется не появляться вместе на публике.

В настоящий момент, добавил он, вопрос продления концессии, а точнее, ее отсутствия, не означает прекращения работ, тем более что прекращение неминуемо привело бы к потере его права собственности на городскую рельсовую дорогу. А в эту собственность вложены годы трудов, акции на нее проданы тысячам инвесторов, и ни у него, ни у инвесторов невозможно отобрать эти акции иначе как через суд.

– И вот что на самом деле надо сделать, Беви, – доверительно сказал он. – Необходимо найти финансиста или группу финансистов, или какую-нибудь корпорацию, которая приобрела бы эту собственность за справедливую для всех сторон цену. И это, конечно, невозможно осуществить за одну минуту. На это могут уйти годы. Да что говорить, я знаю, что, если не проявлю инициативу и лично не выступлю с просьбой сделать мне такое одолжение, никто, скорее всего, не придет сюда и не предложит своей помощи. Они знают, как трудно извлечь прибыль из городских рельсовых линий. А потом, есть еще и суды, которые должны будут вынести соответственные решения, даже если завладеть и управлять этими дорогами попытаются мои враги или какие-либо внешние концерны.

Он сидел рядом с ней, говорил так, словно она принадлежала к цеху его коллег-инвесторов или его ровне из финансистов. И хотя ее не особо интересовали подробности, которыми жил его мир финансов, она почувствовала, насколько пылок был его интеллектуальный и практический интерес к таким делам.

– Что ж, одно я знаю наверняка, – перебила она, – победить тебя на этом поприще по-настоящему не сможет никто. Ты слишком мудр и слишком хитроумен.

– Может быть, – сказал он, польщенный ее похвалой. – Как бы то ни было, на все это требуется время. Годы уйдут, прежде чем у меня сумеют забрать эти дороги. И в то же время длительная задержка такого рода может в некотором смысле повредить мне. Предположим, если я захочу заняться чем-то другим, то окажусь в заведомо проигрышном положении из-за своих обязательств.

Несколько мгновений его большие серые глаза смотрели в никуда.

– Что бы я предпочел теперь, когда у меня есть ты, – задумчиво проговорил он, – так это побездельничать и попутешествовать с тобой некоторое время. Хватит, погнул я спину. Ты значишь для меня гораздо больше, чем деньги, несравнимо больше. Это странно, но я вдруг почувствовал, что я всю мою жизнь трудился не покладая рук.

Он улыбнулся и погладил ее по голове.

И Бернис, услышав это, исполнилась гордости и ощущения собственной силы, но и неподдельной нежности.

– Это чистая правда, дорогой. Ты работал, как какой-нибудь огромный паровоз или какая-то махина, которая разогналась на всю катушку, вот только не знает, куда мчится. – Она потрепала его волосы, погладила его по щеке, не переставая говорить. – Я думала о твоей жизни и обо всем, чего ты добился на сегодня. Я думаю, тебе на какое-то время надо съездить за границу, посмотреть, как живут в Европе. Я не понимаю, что еще ты можешь здесь делать, если только ты не хочешь заработать еще кучу денег. А в Чикаго явно заняться нечем. Я думаю, этот город просто ужасен.

– Ну, я бы так не сказал, – возразил Каупервуд в защиту Чикаго. – У него есть свои достоинства. Изначально я приехал сюда, чтобы зарабатывать деньги, и мне в этом смысле жаловаться не на что.

– Да-да, я знаю, – сказала Бернис, которую удивила подобная преданность, несмотря на горечь и трудности, пережитые им здесь. – Но, Фрэнк… – и тут она задумалась, стала тщательнее взвешивать каждое слово, – понимаешь, я считаю, что Чикаго слишком мал для тебя ты способен на нечто большее. Я всегда так считала. Ты не думаешь, что тебе нужно отдохнуть, оглядеться, посмотреть на мир не только глазами бизнесмена? Ты можешь найти себе какое-нибудь занятие, какой-нибудь крупный публичный проект, которым ты заслужись себе похвалу и славу, а не только деньги. Может быть, ты сможешь предпринять что-то в Англии или Франции. Я бы хотела пожить с тобой во Франции. Почему не поехать туда и не показать им что-нибудь новенькое? Например, какая сейчас ситуация с дорожным движением в Лондоне? Что-нибудь в этом роде. В любом случае тебе нужно уехать из Америки.

Он одобрительно улыбнулся ей.

– Ну, что ж, Беви, – сказал он, – мне представляется неестественным вести деловой разговор вроде этого, видя перед собой пару прекрасных голубых глаз и пожар волос. Но в твоих словах есть отзвук мудрости. В середине следующего месяца, а может быть, и раньше, мы отправляемся за границу, ты и я. А там, я думаю, смогу найти что-нибудь, чтобы порадовать тебя, потому что еще и года не прошло, как ко мне обратились с предложением, касающимся предполагаемого строительства лондонского метро. В то время я был слишком занят здесь, и у меня не оставалось времени ни на что другое. Но теперь… – и он похлопал ее по руке.

Бернис довольно улыбнулась.

Она и уезжала с улыбкой, когда наступила темнота, осторожная и сдержанная, села она в экипаж, вызванный Каупервудом.

Минуту-другую спустя уже совсем другой, уверенный в себе и гораздо более энергичный Каупервуд принялся за дело – начал строить планы на завтра: первым делом связаться со своим адвокатом, чтобы тот организовал встречу с мэром и некоторыми городскими чиновниками для решения вопроса о том, каким образом и какими средствами он может избавиться от своих многочисленных и громадных активов. А после этого… после этого… что ж, у него есть Бернис, та самая мечта его жизни, которая наконец-то сбылась. А поражение? Да не было никакого поражения! Не богатством единым жив человек, но и любовью.

Глава 4

Предложение, об английских корнях которого говорил Каупервуд, поступило к нему месяцев двенадцать назад от двух рисковых англичан – мистера Филипа Хеншоу и мистера Монтэгью Гривса, которые принесли с собой письма от нескольких широко известных лондонских и нью-йоркских банкиров и маклеров; в письмах они рекомендовались как подрядчики, у которых есть опыт строительства железнодорожных путей, уличных рельсовых путей и промышленных предприятий в Англии и других местах.

Некоторое время назад они лично вместе с Транспортной электрической компанией (английской компанией, организованной с целью продвижения проектов железнодорожной отрасли) вложили десять тысяч фунтов стерлингов в предприятие, имевшее целью сооружение подземной дороги от вокзала Чаринг в центре Лондона до растущего жилого района Хэмпстед в четырех или пяти милях. Целью того проекта было напрямую связать вокзал Чаринг-Кросс (конечный пункт Юго-восточной железной дороги, которая обслуживала южное и юго-восточное побережье Англии и была одной из главных артерий связи с Европейским континентом) и вокзал Юстон, конечный пункт Лондонской и Северо-западной железной дороги, обслуживающей северо-запад и выходящей в Шотландию.

Как они сообщили Каупервуду, Транспортная электрическая компания имела оплаченный капитал в тридцать тысяч фунтов стерлингов. Ей удалось провести через обе палаты Парламента акт, позволяющий им построить эту подземную рельсовую дорогу, или линию, и владеть, а также управлять ею, однако при реализации этих замыслов, вопреки бытующим у англичан представлениям об английском Парламенте, пришлось израсходовать существенную сумму, но не непосредственно на подкуп какой-либо из влиятельных групп, а, как намекнули мистер Гривс и мистер Хеншоу и как прекрасно понял Каупервуд (да и кто, если не он, знал толк в таких делах), человеку приходится прибегать к многочисленным способам и средствам, чтобы подольститься к тем, кто находится в более предпочтительном положении, чтобы влиять на умы членов комитета, чем люди посторонние, обращающиеся с прямой просьбой предоставить им ценную государственную привилегию, а тем более в Англии, где такие привилегии даются практически в вечное пользование. С этой целью они обратились в солиситорскую[2] компанию «Райдер, Буллок, Джонсон и Чанс», как к умному, имеющему хорошую репутацию и искусному союзнику, прекрасно информированному и ко всему прочему наделенному одним из самых выдающихся юридических талантов, какими может похвастаться столица великой империи. Эта достойная фирма имела неисчислимые связи среди частных держателей акций и президентов различных предприятий. И потому сумела найти лиц, чье влияние не только убедило комитет Парламента выпустить акт для Чаринг-Кросса и Хэмпстеда, но и еще, когда этот акт был утвержден, а первоначальные тридцать тысяч фунтов практически израсходованы, предложила поручить реализацию проекта Гривсу и Хеншоу, которые около года назад заплатили десять тысяч фунтов за двухгодичную лицензию на проведение работ по прокладке подземной рельсовой дороги.

Акт номинально содержал довольно жесткие положения. Согласно ему Транспортная электрическая компания должна была вложить консолями, или бессрочными облигациями, ровно шестьдесят тысяч фунтов в качестве обеспечения того, что запланированные работы будут выполнены в соответствии с положениями, требующими частичного или полного завершения, к определенным названным датам или раньше. Но, как два этих учредителя объяснили Каупервуду, любой банк или финансовая группа согласится за обычные маклерские проценты держать требуемое количество консолей в любом из названных депозитариев, а парламентский комитет в случае нового корректного обращения несомненно увеличит временной предел завершения работ.

И тем не менее после полутора лет их неустанных трудов, при том, что сорок тысяч фунтов были благополучно внесены, а шестьдесят тысяч бессрочных облигаций положены в депозитарий, деньги на строительство подземки (по оценке, они должны были составлять один миллион шестьсот тысяч фунтов) так и не были собраны. Причиной тому стал тот факт, что, хотя одна современная линия подземки «Сити – Южный Лондон» довольно успешно функционировала, английский капитал не имел никаких доказательств того, что новая, а к тому же и более длинная (а значит, и более дорогая) линия подземки будет окупаться. Двумя другими линиями были полуподземные, или на паровозной тяге, и проходили они по открытым разрезам и туннелям – рельсовые линии «Дистрикт» и «Метрополитен» протяженностью первая около пяти с половиной, а вторая – не более двух миль, и обе по соглашению могли перевозить пассажиров по любой из этих двух линий. Но при паровозной тяге туннели и разрезы были грязными и нередко задымленными, и ни одна из этих линий не стала прибыльной. А английский капитал не выказывал интереса, если не имел прецедента, показывающего ему, что линия стоимостью в миллионы фунтов может приносить доходы. Этим и объяснялись поиски денег в других частях света, приведшие мистера Хеншоу и мистера Гривса – через Берлин, Париж, Вену и Нью-Йорк – к Каупервуду.

Каупервуд же, как он сам объяснил Бернис, был в то время с головой занят своими чикагскими проблемами и лишь вполуха слушал, что ему говорили мистер Хеншоу и мистер Гривс. Но теперь, поскольку он проиграл битву за концессию, а в особенности после того, как Бернис предложила ему отправиться в заграничное путешествие, он вспомнил о том проекте. Этот проект тонул под грузом побочных расходов, и ни один бизнесмен его полета даже и не подумал бы вкладывать в него деньги, но тем не менее почему бы ему не приглядеться попристальней к этой ситуации с лондонской подземкой глазами человека, готового к вложению в крупные проекты, в данном случае, возможно, свободные от всяких махинаций, которых требовала его деятельность в Чикаго, а также без незаконного извлечения выгоды. Он уже и без того был мультимиллионером, так зачем ему грести деньги до последнего издыхания?

К тому же теперь, когда его прошлое, каким бы оно ни было, и его нынешняя деятельность были так преувеличенно и варварски искажены прессой и его врагами, как замечательно было бы заслужить честные аплодисменты в Лондоне, где предположительно преобладают такие коммерческие стандарты, что к ним и не подкопаешься. Этим он заработал бы себе такую репутацию, добиться какой в Америке у него не было ни малейшей надежды.

Это видение очаровывало его. И оно пришло к нему благодаря Бернис, благодаря этой бойкой девочке. Потому что она обладала природным даром знания и понимания, что и позволило ей увидеть такую возможность. Удивительно, если задуматься, размышлял он: эта лондонская идея, все, что еще сможет произойти от его связи с ней в будущем, произрастает из чисто авантюристической поездки девятилетней давности в компании с полковником Натаниэлем Джиллисом из Кентукки, когда он оказался в доме «падшей» тогда Хетти Старр, матери Бернис, ставшей ярким опровержением пословицы, согласно которой яблоко от яблони далеко не упадет.

Глава 5

Бернис же тем временем, когда первые восторги ее союза с Каупервудом прошли, стала задумываться о том, насколько преодолимы препятствия и опасности, которые ее подстерегают. Она их ясно осознавала, когда приняла наконец решение соединиться с Каупервудом, тем не менее теперь она чувствовала, что должна встретить их открыто и никак не проявляя страх, а еще важнее – не откладывая их на будущее.

Первым из этих препятствий была Эйлин, ревнивая, эмоциональная жена, которая наверняка использует все средства, имеющиеся в ее распоряжении, чтобы уничтожить Бернис, если только почувствует, что Каупервуд влюблен в нее. Затем газеты. Они определенно известят публику о ее, Бернис, связи с ним, если их увидят вместе в компрометирующей ситуации. Была еще и ее мать, которой Бернис предстояло объяснить этот ее последний шаг. Был еще и ее брат Рольф, будущее которого она предполагала обеспечить с помощью Каупервуда.

Все это означало, что ей необходимо безустанно и твердо проявлять осторожность, хитроумие, дипломатичность, отвагу и готовность идти на определенные жертвы и компромиссы.

В то же время Каупервуда одолевали похожие мысли. Поскольку с этого момента Бернис становилась главной движущей силой в его жизни, его очень беспокоило ее благополучие и ее ожидаемые действия в связи с ним. К тому же лондонская идея продолжала расти в его мозгу. И потому, когда они встретились на следующий день, он сразу же перешел к всестороннему серьезному обсуждению стоящих перед ними проблем.

– Понимаешь, Беви, – сказал он, – я тут размышлял над твоей лондонской идеей, и она нравится мне все больше и больше. Она предоставляет интересные возможности.

После этого вступления он пересказал ей то, что обдумывал, изложив ей историю двух человек, которые заявились к нему.

– И теперь я собираюсь, – продолжил он после объяснения, – послать кого-нибудь в Лондон, чтобы выяснить действительно ли еще их предложение. Если да, то оно может открыть дверь к тому, что у тебя на уме. – Он нежно улыбнулся Бернис – зачинательнице всего этого. – С другой стороны, теперь я вижу, что нам препятствует проблема публичности и тех мер, которые, скорее всего, предпримет Эйлин. Она очень романтична и эмоциональна, ее действия основаны на чувствах, а не на разуме. Я много лет пытался объяснить ей, как это происходит со мной, как человек может измениться, на самом деле не желая этого. Но понять это не в ее силах. Она считает, что люди меняются намеренно. – Он помолчал, улыбнулся. – Она из тех женщин, для которых абсолютная верность – часть их природы, она – женщина одного мужчины.

– А тебя это возмущает? – спросила Бернис.

– Напротив, я думаю, это прекрасно. Единственная проблема в том, что до сих пор я был устроен совершенно по-другому.

– И таким и останешься, как я думаю, – поддела его Бернис.

– Помолчи! – взмолился он. – Никаких возражений. Дай мне закончить, дорогая. Она не поможет понять, почему, если я когда-то очень ее любил, я не могу продолжать любить и дальше. На самом деле ее грусть сейчас перешла, боюсь, в некое подобие ненависти. Или же она пытается заставить себя думать, что перешла. Хуже всего в этом то, что она гордится браком со мной, и к этому привязаны все ее эмоциональные всплески. Она хотела блистать в обществе, и мне поначалу тоже хотелось этого, потому что мне казалось, это послужит на благо нам обоим. Но вскоре я понял, что Эйлин недостаточно умна. Я отказался от идеи что-то предпринимать в Чикаго. Мне думалось, Нью-Йорк в этом смысле куда важнее, настоящий город для мужчины с состоянием. И потому я решил попробовать там. Я начал думать, что, возможно, не хочу всю жизнь прожить с Эйлин, и ты не поверишь, но это случилось после того, как я увидел твою фотографию в Луисвилле – ту, которую ношу в кармане. Только после этого я решил построить дом в Нью-Йорке, превратить его в художественную галерею и место для жилья. И когда-нибудь, если я только заинтересую тебя…

– Значит, я никогда не смогу занять тот великолепный дом, который ты строил для меня, – задумчиво сказала Бернис. – Как странно!

– Так уж устроена жизнь, – сказал Каупервуд. – Но мы можем быть счастливы.

– Я это знаю, – сказала она. – Я просто подумала о странностях жизни. И я бы ни за что не хотела тревожить Эйлин.

– Я знаю, вы обе – женщины либеральных взглядов и мудрые. Похоже, ты будешь справляться с проблемами лучше, чем я.

– Думаю, что справлюсь, – спокойно ответила Бернис.

– Но кроме Эйлин есть еще и газеты. Они преследуют меня повсюду. И как только они узнают о лондонской задумке, начнется такой шум! А если когда-нибудь твое имя свяжут с моим, они начнут преследовать тебя, как коршуны цыпленка. Одним из вариантов решения этой проблемы могло бы стать удочерение. А может быть, нам удастся выставить меня в Англии твоим опекуном. Это даст мне основания находиться рядом с тобой и делать вид, что я блюду твои интересы собственника. Что скажешь?

– Да, пожалуй, – неторопливо проговорила она. – Другого способа я не вижу. Но этот лондонский план нужно продумать очень тщательно. И я думаю не только о себе.

– Не сомневаюсь, – ответил Каупервуд, – но с толикой везения пробьемся как-нибудь. Я считаю, что в качестве одной из мер предосторожности нам следует как можно реже показываться на публике вдвоем. Но прежде всего мы должны придумать, как нам отвлечь внимание Эйлин. Потому что она, конечно, все о тебе знает. Она давно подозревала, что между нами есть какая-то связь – с тех пор как я стал наведываться к тебе и твоей матери в Нью-Йорке. Прежде я не считал возможным говорить тебе об этом – мне казалось, я тебя ничуть не интересую.

– Просто я тебя не\\\знала по-настоящему, – поправила его Бернис. – Ты был для меня слишком трудной загадкой.

– А теперь?..

– А теперь, боюсь, знаю тебя еще меньше.

– Сомневаюсь. Но что касается Эйлин, то у меня нет решения. Она такая подозрительная. Пока я здесь, в этой стране, и наездами бываю в Нью-Йорке, она, похоже, не возражает. Но если я уеду, и ей покажется, что я обосновался в Лондоне, и об этом заговорят газеты… – он замолчал, задумался.

– Ты боишься, что она начнет говорить или приедет и закатит тебе сцену – что-то в таком роде?

– Трудно сказать, что она может сделать или чего не может. Если ее немного отвлечь, она, вероятно, ничего и не сделает. Несколько лет назад у нее случился очередной приступ депрессии, она начала пить и попыталась покончить с собой. – (Бернис нахмурилась.) – Я предотвратил это, вошел к ней, взломав дверь в ее комнату, и поговорил с ней по душам.

Он описал ей эту сцену, но не стал изображать себя таким бескомпромиссным, каким был тогда.

Бернис слушала, она теперь прониклась убежденностью в неумирающей любви Эйлин и почувствовала, что втыкает еще одно терние в неминуемый венок этой женщины. Вот только, возражала она самой себе, не в ее силах изменить Каупервуда. Что же касается ее самой и ее желания тем или иным образом отомстить обществу… то ведь и она любила Каупервуда. По-настоящему любила. Он был для нее как сильнодействующее средство. Его умственное и физическое обаяние были огромны, практически неотразимы. Она считала важным для себя добиться конструктивных отношений с ним, не нанося дополнительных огорчений Эйлин.

Она замолчала, задумалась, потом сказала:

– Это серьезная проблема, правда? Но у нас нет времени на ее рассмотрение. Оставим ее на день-другой. Я, можешь не сомневаться, все время думаю об Эйлин… – Она посмотрела на Каупервуда, широко раскрыв глаза, задумчиво и любяще, ее губы растянулись в слабой, но все же одобрительной улыбке. – Вдвоем мы справимся, я это знаю.

Она поднялась с кресла у огня, подошла к нему, села на его колени, принялась ерошить его волосы.

– В этом мире не все проблемы носят финансовый характер? – загадочно сказала она, прикасаясь к его лбу губами.

– Далеко не все, – весело ответил он, воодушевленный ее ласковым сочувствием и поддержкой.

А потом, чтобы немного развлечься, он предложил ей после вчерашнего обильного снегопада прокатиться на санях – прекрасный способ закончить день. Он знал одну очаровательную гостиничку рядом с озером на Северном берегу, где они смогут поужинать под зимней луной.

Вернувшись этим вечером поздно домой, Бернис села в своей комнате перед огнем, думая и планируя. Она уже телеграфировала матери, прося ее немедленно приехать в Чикаго. Она отправит мать в один отель в Норт-Сайде и зарегистрирует там их обеих. Когда ее мать поселится там, Бернис сможет набросать план действий, о котором они говорили с Каупервудом.

Но больше всего ее беспокоила Эйлин, живущая в одиночестве в огромном доме в Нью-Йорке. Молодость Эйлин, не говоря уже о красоте, безвозвратно прошла, а с недавнего времени, как заметила Бернис, Эйлин страдала еще и от избыточного веса, причем явно не собиралась предпринимать в связи с этим каких-либо мер. Ее одежды тоже говорили больше не о вкусе, а о богатстве. Годы, внешность, отсутствие интеллектуального дара – все это делало невозможным для Эйлин соревнование с кем-либо, подобным Бернис. Но Бернис поклялась себе, что никогда не будет жестокой, какая бы мстительность ни обуяла Эйлин. Напротив, она собиралась быть как можно более щедрой, а еще она не допустит ни малейшей жестокости или даже пренебрежительности по отношению к Эйлин со стороны Каупервуда, если вовремя заметит в нем проявление этих настроений. По правде говоря, она переживала за Эйлин, очень переживала, понимая, что должно твориться в ее разбитом и выброшенном сердце, потому что и она, несмотря на свою молодость, успела хлебнуть страданий, как и ее мать. Их раны так до сих пор еще и не зажили.

А потому она решила, что с этого дня будет играть в жизни Каупервуда как можно менее заметную и более скрытую роль, да, она будет иногда появляться с ним на людях, поскольку больше всего он жаждал и желал именно этого, но оставаться при этом в тени, не вполне опознанной. Если бы только существовал какой-то способ отвлечь мысли Эйлин от ее насущных болячек, чтобы унять ее ненависть к Каупервуду, а когда она обо всем узнает, то и от ненависти к самой Бернис.

Поначалу она подумала о религии, вернее, о том, найдется ли такой священник, протестантский или католический, чей религиозный совет может пойти на пользу Эйлин. Всегда можно было найти такую благорасположенную душу, если не сказать дипломатичную, которая за наследство или его обещание в случае ее смерти стала бы с радостью о ней заботиться. Она вспомнила, что в Нью-Йорке есть такой человек: преподобный Уиллис Стил, ректор церкви Святого Свитуна нью-йоркского епископата. Она время от времени бывала в его церкви в большей степени для того, чтобы насладиться простой архитектурой и послушать утешительную для души службу, чем обратиться с молитвой к господу. Преподобный Уиллис был человеком средних лет, веселым, вежливым, привлекательным, но без особых финансовых средств, хотя умением подать себя в обществе он владел безукоризненно. Она вспомнила, что он как-то раз попытался обаять ее, но чем больше она о нем думала, тем шире становилась улыбка на ее губах, и она в конечном счете отказалась от этой идеи. Однако так или иначе, но Эйлин был необходим человек, который присматривал бы за ней.

Но вдруг в какой-то момент она вспомнила, что в нью-йоркском обществе немало таких обходительных светских неудачников, которые за достаточное денежное вознаграждение или ради развлечения вполне могли бы создать вокруг Эйлин весьма благодушную, пусть и не вполне традиционную социальную атмосферу и таким образом отвлечь ее, ну хотя бы временно. Но как найти подход к такой персоне и уговорить ее согласиться на это?

Бернис решила, что ее мысль слишком уж ухищренная, слишком коварная, чтобы исходить от нее – она не может прийти с ней к Каупервуду. Но в то же время она не сомневалась в ценности своего плана и необходимости проведения его в жизнь. А пусть-ка ее мать наведет его на такую мысль. А как только он оценит эту идею, а он ее обязательно оценит, можно не сомневаться, что он возьмется за ее практическое воплощение.

Глава 6

Когда Каупервуд задумался о том, кого ему послать в Лондон с заданием выяснить фактические стороны и финансовые возможности лондонской подземки, первым, кто пришел ему в голову, был Генри де Сота Сиппенс.

Он отыскал Сиппенса много лет назад – тот оказался незаменимым в переговорах о получении контракта на чикагский газ. И на деньги, вырученные на этом предприятии, Каупервуд предпринял вторжение на еще одну территорию – строительство чикагской уличной рельсовой сети – и привлек к работе Сиппенса, потому что, как стало известно Каупервуду, тот обладал природным даром находить участки коммунального комплекса, на развитии которых можно было заработать. Он нередко срывался, нервничал или излишне раздражался, легко вступал в ссоры, бывал склочен и ворчлив, а потому не очень дипломатичен, но у него имелись и свои плюсы: он был абсолютно предан Каупервуду, хотя и одержим бескомпромиссным среднезападным «американизмом», который часто вызывал раздражение, но не реже оказывался и весьма ценным.

По мнению Сиппенса, Каупервуду сейчас в борьбе за местные концессии был нанесен чуть ли не фатальный удар. Сиппенс не видел возможности для Каупервуда восстановить свою репутацию в глазах местных финансистов, которые инвестировали в него, а теперь, скорее всего, теряли часть своих денег. Со дня того поражения Сиппенс опасался встречаться с ним. Что он мог сказать Каупервуду? Что он весьма сочувствует человеку, который всего неделю назад был одним из мировых финансовых гигантов и казался непобедимым?

Но сегодня, всего на третий день после поражения, Сиппенс получил телеграмму от одного из секретарей Каупервуда с просьбой явиться к его бывшему работодателю. Сиппенс почти не поверил своим глазам, когда обнаружил, что Каупервуд весел, энергичен и в добром расположении духа.

– Как дела, шеф? Рад вас видеть в прекрасном настроении.

– Никогда не чувствовал себя лучше, Де Сота. А ты как? Готов к любой судьбе?

– Кому, как не вам, знать это, шеф. Я сражался до последнего патрона. А теперь – как вы распорядитесь.

– Я знаю, Де Сота, – с улыбкой ответил Каупервуд. Потому что все его неудачи с лихвой возместил его успех с Бернис, и он чувствовал, что сейчас должны открыться и быть заполнены главнейшие страницы истории его жизни, и он теперь смотрел на всех не только с надеждой, но и с добротой. – У меня есть для тебя одно поручение, Де Сота. Я послал за тобой, потому что мне нужен надежный и умеющий хранить тайну человек. А я знаю, что ты именно такой!

И на мгновение на его лице появилось жесткое выражение, а в глазах тот металлический, непроницаемый блеск, который ненавидели те, кто не доверял ему и кто его боялся. Сиппенс расправил плечи, выставил вперед подбородок и встал по стойке «смирно». Он был невысокого роста – не более пяти футов и четырех дюймов, а потому носил туфли на высоком каблуке и цилиндр, который не снимал ни перед кем, кроме Каупервуда. На нем было длинное двубортное пальто, расширенное книзу, что, как казалось Сиппенсу, придавало ему роста и достоинства.

– Спасибо, шеф, – сказал он, – вы же знаете, я в любой момент за вас хоть в ад.

Его губы чуть ли не дрожали – так его разволновало не только сочетание лести и веры в словах Каупервуда, но и все, что ему довелось вынести за последние несколько месяцев, а также многих лет их союза.

– Но теперь речь ни в коей мере не идет об аде, Де Сота, – сказал Каупервуд, теперь он расслабился и улыбнулся. – С тем, чем мы занимались здесь, в Чикаго, покончено, мы к этому не вернемся. И я объясню тебе почему. А теперь я хочу поговорить с тобой о Лондоне, о его системе подземного транспорта и возможности моего участия в каких-то из их проектов.

На этом он сделал паузу и жестом, вежливым и легким, пригласил Сиппенса сесть на ближайший к нему стул, а Сиппенс, бесконечно взволнованный невероятными возможностями чего-то нового и интересного, чуть не охнул.

– Лондон! Неужели взаправду, шеф? Здорово! Я знал, вы что-нибудь придумаете, шеф. Знал. Даже передать вам не могу, что я чувствую, шеф! – Он говорил, и его лицо прояснялось, словно от включившегося источника света внутри, его пальцы дрожали. Он чуть приподнялся, потом снова сел – явный признак охватившего его волнения. Он дернул себя за свои густые, лихо нависающие над верхней губой усы, глядя на Каупервуда с накопленным за долгие годы и абсолютно убежденным восхищением.

– Спасибо, Де Сота, – сказал Каупервуд, выбрав момент. – Я так и думал, что тебя это заинтересует.

– Конечно, заинтересует, шеф! – возбужденно ответил Сиппенс. – Послушайте, шеф, вы – одно из чудес света. Да вы только прикиньте – вот вы едва отбились от этих чикагских ублюдков, а уже готовы взяться за такое вот дело! Это великолепно! Я всегда знал: никто не сможет уложить вас на лопатки, но после этого последнего дела, признаюсь, я был готов к тому, что увижу вас чуток выбитым из колеи. Но не тут-то было, шеф! Не в вашем характере падать духом. Вы слишком велики, точка. Я бы от такого удара сломался. Точно знаю. Вышел бы из игры, признаю. Но вы – нет! Я хочу знать только одно, шеф. Что я должен сделать для вас. Вы только скажите – все сделаю, шеф. И никто ничего не будет знать, если вы так хотите, шеф.

– Это одно из условий, Де Сота, – сказал Каупервуд. – Соблюдение тайны и эта твоя старая добрая хладнокровная разборчивость в таких делах! Они очень пригодятся в связи с этой моей идеей, если я стану ее воплощать в жизнь. И к тому же ни один из нас в убытке не останется.

– Ой, не говорите об этом, шеф, не говорите, – проговорил Де Сота, напрягшись чуть не до состояния излома. – Я уже столько от вас получил, мне уже ни цента до самой гробовой доски от вас не надо. Вы мне скажите, что вам требуется, и я сделаю для вас все в лучшем виде. Или же вернусь и скажу вам, что это не в моих силах.

– Ты мне никогда не говорил такого, Де Сота, и я уверен, что никогда не скажешь. Но вот тебе вкратце эта история. Около года назад, когда мы все были заняты расширением здесь бизнеса, ко мне из Лондона приехали два англичанина, представлявшие один лондонский синдикат. Подробности я тебе опишу позднее, но примерный план таков…

И он рассказал все, что сообщили ему Гривс и Хеншоу, завершив рассказ мыслью, которая родилась в его голове в то время.

– В это дело и без того уже вбухано немало денег, как сам видишь, Де Сота. Почти пятьсот тысяч долларов, а результатов пока никаких, кроме акта, или концессии, на линию длиной в четыре или пять миль. И, прежде чем вообще можно будет о чем-то говорить, мы законным путем должны связать ее с двумя другими. Они сами об этом сказали. Но меня сейчас более всего интересует, Де Сота, не только выведать все о лондонской системе подземного транспорта в ее нынешнем виде, но и понять пределы возможностей ее развития. Ты, конечно, понимаешь, что я имею в виду – прокладка линий, которые будут приносить доход, если их, скажем, провести на территории, где нет еще никого другого. Ты меня понял?

– Абсолютно, шеф.

– Кроме того, – продолжал он, – мне нужны карты общего плана и характера города, его транспортных путей, подземных и наземных, где они начинаются, где заканчиваются, а также геологические сведения, если их можно добыть. А также сведения о районах или кварталах, соединенных этими путями, какого рода люди проживают в них или кто там будет проживать с большей вероятностью. Ты меня понимаешь?

– Абсолютно, шеф, абсолютно!

– Кроме того, мне нужны сведения о концессиях на эти две линии в их сегодняшнем виде – акты, так это, кажется, у них называется, продолжительность их действия, протяженность линий, сведения о владельцах, о крупнейших держателях акций, как они действуют, какой доход приносят их акции – все, что тебе удастся узнать, не привлекая к себе слишком много внимания. И, уж конечно, ко мне. Ты это, конечно, понимаешь, как понимаешь и причины этих моих требований?

– Абсолютно, шеф, абсолютно!

– Кроме того, Де Сота, я бы хотел знать все о расходах на действующих линиях – сколько уходит на выплату жалованья служащим, сколько составляют эксплуатационные расходы.

– Понял, шеф, – отозвался Сиппенс, который уже принялся составлять в уме план действий.

– Потом возникает вопрос о стоимости оборудования и прокладки туннелей, о потерях и новых затратах на реконструкцию линий, которые в настоящее время, как я понимаю, действуют на паровозной тяге, на перевод их на электрическую тягу, на осуществление этой новой идеи – прокладки третьего рельса[3], об использовании которой при строительстве новой подземки сейчас ведутся разговоры в Нью-Йорке. Знаешь, англичане в этих делах разбираются и ведут себя иначе, чем мы, и я хочу, чтобы ты все об этом разузнал. И, наконец, может быть, тебе удастся узнать что-нибудь о стоимости земли, которая возрастет после прокладки этих путей, не стоит ли заранее приобрести там участки в каких-либо направлениях, как мы делали это здесь в Лейквью и других местах. Ты помнишь?

– Конечно, помню, шеф, конечно, помню, – ответил Сиппенс. – Я все понимаю и добуду вам все, что вы хотите, а может, и больше. Слушайте, это же замечательный план! И я вам передать не могу, как я горд и счастлив, что вы мне поручаете сделать это. Когда вы хотите, чтобы я отправился туда?

– Немедленно, – ответил Каупервуд, – иными словами, как только ты закончишь свои дела на твоем нынешнем пригородном проекте. – Он говорил о его загородной Объединенной транспортной системе, президентом которой в настоящий момент был Сиппенс. – Лучше передай дела Киттереджу и скажи ему, что хочешь отдохнуть зимой где-нибудь в другом месте – в Англии или в Европе. Если тебе удастся не допустить упоминания о своей персоне в газетах, так это только к лучшему. Если не удастся, сделай вид, что тебя интересуют другие вещи, но никак не пути сообщения. Если познакомишься там с какими-нибудь специалистами по путям сообщения и они покажутся тебе энергичными и достаточно деловыми, чтобы принять на себя руководство теми линиями, с которыми они связаны, дай мне знать о них. Потому что, конечно, это будет английское, а не американское предприятие от начала и до конца, если мы возьмемся за это дело. Ты сам понимаешь. Эти англичане не любят американцев, а мне не нужны никакие антиамериканские войны.

– Верно, шеф, понимаю. Я только об одном прошу: если я смогу быть вам там полезен впоследствии, я надеюсь, вы меня не забудете. Я столько работал с вами, шеф, и так тесно, что мне будет тяжело пережить, если после стольких лет… – Он замолчал, уставившись на Каупервуда чуть ли не умоляющими глазами, и Каупервуд в ответ посмотрел на него любезным, но в то же время непроницаемым взглядом.

– Ты прав, прав, Де Сота. Я знаю и понимаю. Придет время, сделаю все, что будет в моих силах. Я тебя не забуду.

Глава 7

После того как он подробно изложил Сиппенсу его обязанности, а также принял меры к тому, чтобы в Чикаго стало известно о его отъезде на восток для консультаций с некоторыми финансистами о возможности безотлагательного изъятия средств из его холдингов, мысли Каупервуда естественным образом вернулись к Бернис и вопросу о том, как им путешествовать и жить так, чтобы не привлекать ничьего внимания.

Конечно, он гораздо яснее, чем Бернис, видел длинную цепочку фактов и ассоциаций, которые такими тесными узами привязывали его к Эйлин и ни к кому другому. Бернис была не в состоянии в полной мере оценить это, в особенности еще и потому, что он столько лет и с такой настойчивостью преследовал ее. Но сам он был склонен сомневаться в разумности каких-либо действий в отношении Эйлин, если эти действия не носят абсолютно дипломатического и умиротворительного характера. Риск был слишком велик, в особенности с учетом его предполагаемого вторжения в Лондон и не столь давнего скандала вокруг его корпораций и его образа жизни в Чикаго. Его обвиняли в подкупах и вообще в антисоциальных методах. И спровоцировать теперь общественное недовольство, а также, возможно, какие-либо публичные действия со стороны Эйлин – намеки в газетах относительно его отношений с Бернис – это было бы слишком.

А потом была еще одна проблема, которая вполне могла посеять рознь между Каупервудом и Бернис. И эта проблема – его связи с другими женщинами. Некоторые из его романов так до сих пор и не были закрыты. От Арлетт Уэйн он временно избавился, но были еще другие, связь с которыми ограничивалась не более чем случайными встречами. Правда, оставалась еще Кэролайн Хэнд, жена Хосмера Хэнда, держателя солидного пакета акций чикагских железных дорог и пакгаузов. Когда Каупервуд познакомился с ней, она была совсем молода. Теперь Хэнд развелся с ней из-за ее связи с Каупервудом, но при этом оставил ей хорошее обеспечение. И она все еще была верна Каупервуду. Он купил ей дом в Чикаго и за время своей чикагской битвы довольно много времени проводил в ее обществе, потому что решил, что Бернис никогда не придет к нему.

А теперь Кэролайн собиралась в Нью-Йорк, чтобы быть рядом с ним, когда он окончательно решит покинуть Чикаго. Она была умной женщиной, не ревнивой – а если и ревновала, то никак этого не демонстрировала, – красивой, хотя и одевалась несколько необычно, и остроумной до такой степени, что ей неизменно удавалось забавлять его. Теперь ей было тридцать, но выглядела она на двадцать пять и при этом в полной мере сохранила живость двадцатилетней. До самой минуты прихода к нему Бернис и с тех пор – хотя Бернис и не знала об этом – Кэролайн ради Каупервуда держала дверь своего дома открытой для всех и приглашала тех, кого он хотел принять у нее. Именно ее дом в Норт-Сайде имели в виду чикагские газеты в своих самых жестоких нападках на него. Она всегда настаивала на том, чтобы он, когда перестанет любить ее, так и сказал ей об этом – она не будет его удерживать.

Размышляя о своем романе с Кэролайн, он прикидывал, не поймать ли ему ее на слове, объясниться, как она предлагала, а потом уйти. И все же, как ни дорога ему была Бернис, такой план казался ему слегка чрезмерным. Он мог бы объясниться с ними обеими. Как бы то ни было, ничто не должно расстроить его отношений с Бернис, которой он обещал быть настолько верным, насколько это для него возможно.

Но его мысли постоянно возвращались к проблеме Эйлин. Он никак не мог выкинуть из головы различные события, которые соединили их. Ту первую страстную и драматическую лихорадочную любовь, которая связала их в Филадельфии и внесла немалый вклад (если не стала единственной причиной) в его первое финансовое поражение! Веселая, безрассудная, эмоциональная Эйлин тех дней отдавала всю себя с настоящим неистовством и ожидала в ответ ту абсолютную защищенность, какую любовь за всю свою разрушительную историю не давала никогда и никому! И даже теперь, по прошествии стольких лет, после всех тех связей, что были в его, а потому и в ее жизни, она не изменилась, она продолжала его любить.

– Знаешь, дорогая, – сказал он Бернис, – я очень сочувствую Эйлин. Живет она там одна, в этом огромном доме в Нью-Йорке, безо всяких хоть чего-то стоящих связей, ее домогается множество прохиндеев, которые только и делают, что убеждают ее пьянствовать да кутить, а потом пытаются выкачать из нее деньги, чтобы оплачивать счета. Я знаю это от слуг, которые все еще хранят мне верность.

– Все это очень глупо, – сказала Бернис, – но и понять ее тоже можно.

– Я не хочу обходиться с ней слишком сурово, – продолжил Каупервуд. – Напротив, я всю вину беру на себя. Что бы мне хотелось сделать, так это отыскать какую-нибудь привлекательную личность в нью-йоркском обществе или на его границе, которая взяла бы на себя труд за условленную сумму исполнять роль ее светского спутника, проводника в обществе, скрашивала бы ее одиночество. Я, конечно, говорю в буквальном смысле.

При этих словах он горестно улыбнулся Бернис.

Но она сделала вид, что не заметила его улыбки, чтобы пустой мимолетный взгляд в сочетании с легким подергиванием уголков ее губ не выдал ее чувства удовлетворенности, с которым она восприняла известие о том, что они мыслят одинаково.

– Вот чего я не знаю, – осторожно сказала она. – Может, и есть такие люди.

– Их наверняка пруд пруди, – практично сказал Каупервуд. – Это, конечно, должен быть американец. Эйлин не любит иностранцев, я имею в виду иностранцев-мужчин. Но одно у меня не вызывает сомнений: эта проблема должна быть решена как можно скорее, если мы хотим спокойно жить и свободно путешествовать.

– Слушай, кажется, я знаю человека, который мог бы взять это на себя, – сказала вдруг задумчиво Бернис. – Его зовут Брюс Толлифер. Он из виргинских и южно-каролинских Толлиферов. Может, ты его знаешь.

– Он похож на того типа, о котором я думаю?

– Он молод и очень хорош собой, если ты об этом спрашиваешь, – продолжила Бернис. – Я его лично не знаю. Видела его единственный раз в доме Дании Мур в Нью-Джерси, они там устраивали теннисные матчи. В тот день Эдгар Бонсилл сказал мне, что этот парень настоящий приживальщик, что он живет за счет богатых женщин, и миссис Дания Мур – одна из них. – Тут она рассмеялась и добавила: – Я думаю, Эдгар немного побаивался, что я могу заинтересоваться Брюсом, а мне его внешность и вправду понравилась.

Она улыбнулась двусмысленной улыбкой, словно почти ничего не знала о нем.

– Может быть, он нам и нужен, – сказал Каупервуд. – Он наверняка хорошо известен в Нью-Йорке.

– Да, я помню, Эдгар говорил, что он часто бывает на Уолл-стрит. На самом деле никакой он не биржевой игрок, просто ходит туда, чтобы произвести впечатление на людей.

– Отлично! – сказал Каупервуд с довольным видом. – Я бы сказал, что без труда смогу его найти, хотя таких, как он, там хватает. Я в свое время пересекался с некоторыми из них.

– Мне немного стыдно говорить обо всем этом, – задумчиво сказала Бернис. – Жаль, что нам приходится. И я думаю, ты должен сделать так, чтобы Эйлин не попала в некрасивую историю из-за какого-нибудь типа, которого ты выберешь для этого.

– Я ей желаю только всего лучшего во всех смыслах, Беви. Ты должна это знать. Я просто хочу найти кого-нибудь, кто смог бы сделать для нее кое-что, что не можем сделать ни я, ни она, вместе или каждый сам по себе. – Здесь он замолчал, задумчиво разглядывая Бернис, пока она тоже разглядывала его немного загадочным, немного сочувственным взглядом. – Мне нужен человек, который был бы полезен ей в смысле скрашивания ее одиночества, и я готов платить за это. И платить хорошие деньги.

– Ну, что ж, мы посмотрим, – сказала Бернис, а потом, словно с мыслью сменить неприятную тему: – Я жду завтра около часа дня маму. Я забронировала ей номер в «Брэндингеме». А теперь я хочу с тобой поговорить о Рольфе.

– А что с ним такое?

– Ой, он такой непрактичный. Никогда ничему не учился. Мне бы хотелось найти для него какое-нибудь занятие.

– Можешь об этом не беспокоиться. Я поручу одному из моих людей здесь позаботиться о парне. Он может поработать у кого-то из них секретарем. Я попрошу Киттериджа написать ему.

Бернис посмотрела на него, немало потрясенная тем, с какой скоростью он решает все вопросы, и его щедростью по отношению к ней.

– Я хочу, чтобы ты знал, Фрэнк, я умею быть благодарной. Ты так добр ко мне.

Глава 8

В то самое время, когда Бернис говорила о нем с Каупервудом, Брюс Толлифер, этот красивый шалопай, давал отдохнуть своему значительно изношенному телу, а также своему изменчивому и не лишенному воображения разуму в одной из малых спален меблированных комнат миссис Сельмы Холл в доме на Восточной Пятьдесят третьей улице, когда-то отчасти модной, а теперь впавшей в упадок в этом нью-йоркском районе фасадов, облицованных красно-коричневым камнем[4]. Вкус у него во рту обосновался отвратительный – следствие вчерашнего загульного вечера; однако рядом с ним, на расстоянии вытянутой руки на поеденном временем табурете все равно стояли бутылка виски, сифон с сельтерской и лежала пачка сигарет. А бок о бок с ним на подъемной кровати лежала безоговорочно красивая молодая актриса, с которой он разделял ее жалованье, комнату и другую ее собственность.

Было почти одиннадцать, а они еще не вышли из полусонного состояния. Но еще через несколько минут Розали Хэрриган открыла глаза и оглядела не слишком привлекательную комнату с ее когда-то кремового цвета обоями, теперь выцветшими, низеньким трельяжем и комодом; она решила, что должна встать и убрать неприглядно разбросанную по комнате одежду. К комнате примыкали импровизированная кухня и ванная, а справа от табурета расположился письменный стол, на котором Розали подавала еду, когда они обедали дома.

Даже дезабилье Розали выглядела весьма соблазнительно. Волнистые растрепанные черные волосы, маленькое белое лицо с маленькими взыскующими черными глазами, красные губы, слегка вздернутый носик, фигура с изящными и чувственными округлостями в совокупности позволяли ей каким-то образом удерживать, пусть и временно, бесшабашного, неспокойного красавца Толлифера. Еще она подумала о том, что ей стоит разбавить сельтерской виски для Толлифера и дать ему сигарету. Потом, если его это интересует, она сварит кофе и пару яиц. А если же он предпочтет не шевелиться и не замечать ее, то она оденется и уйдет на репетицию, которую назначили на двенадцать часов, а потом вернется к нему и будет ждать, когда он проснется. Ведь Розали была в него влюблена.

Будучи по природе трутнем, Толлифер не испытывал ни малейшей благодарности, получая от женщин все эти услуги. Да и с какой стати? Он был Толлифером, одним из виргинских и южно-каролинских Толлиферов! Он по праву рождения был повсюду вхож в общество лучших людей! Единственная неприятность состояла в том, что без Розали или любой другой девушки ее типа денег в его карманах совсем не водилось, хуже того, он постоянно был пьян и в долгах. Тем не менее и несмотря ни на что для женщин он оставался настоящим магнитом. Однако при всем при этом он за двадцать с небольшим лет проматывания жизни так и не нашел ни одну, к кому мог бы прилепиться для безбедного существования, а потому теперь предпочитал не затягивать надолго свои романы, был саркастичен и проявлял диктаторские замашки в отношении тех, кого он осчастливливал своей благосклонностью.

Толлифер принадлежал к хорошей южной семье из тех, что когда-то была богата и занимала высокое положение в обществе. В Чарльстоне в это самое время все еще стоял старинный и очаровательный особняк, в котором обитало то, что осталось от одной из семейных ветвей, выжившей после Гражданской войны. Они владели облигациями Конфедерации на многие тысячи долларов, но те в один миг превратились в прах, когда Юг проиграл войну. А сегодня в армии служил один из братьев Брюса, капитан Уэксфорд Толлифер, который считал Брюса прожигателем жизни и тунеядцем.

В Сан-Антонио жил другой его брат, успешный фермер, который ушел на запад, женился, обзавелся детьми и крепко там обосновался, а амбиции Брюса, его попытки занять высокое положение в нью-йоркском обществе считал теперь непроходимой глупостью. Потому что если Брюс и собирался добиться чего-нибудь – например, влюбить в себя богатую наследницу, – то почему он уже не сделал этого? Да, его имя время от времени появлялось в газетах, а один раз прошел слух, что он вот-вот женится на богатой нью-йоркской дебютантке. Но тем слухам уже исполнилось десять лет, ему тогда было двадцать восемь, а он ни на йоту не продвинулся в своих амбициях. Теперь ни у одного из его братьев или других родственников не осталось ни малейшей веры в него. Он был конченый человек. Большинство из его прежних нью-йоркских светских друзей склонны были согласиться с этим. Он слишком потакал своим желаниям, а потому пал их жертвой. Он ничуть не заботился о своей репутации, о своем месте в обществе. А потому и то и другое пали так низко, что уже не могли принести ему никаких благ.

Но еще оставались люди, мужчины и женщины, молодые и старые, которые, встречаясь с ним время от времени, когда он был трезв и в лучшем своем виде, не могли не выказывать сожаления, что он не женился на деньгах и не вернул себя в общество, которое мог бы так превосходно украсить. Его дружелюбный южный акцент, когда он решал прибегнуть к нему, был таким душевным, а его улыбка – такой обаятельной.

Ему нынешнему роману с Розали Харриган исполнилось всего восемь недель, и тем не менее их отношения уже приближались к концу. Она была всего лишь хористкой с жалованьем в тридцать пять долларов в неделю, веселой, милой и любящей, но, как говорил ему его внутренний голос, недостаточно амбициозной, чтобы чего-нибудь добиться. Его просто привязали к себе на короткое время ее тело, ее страсть и любовь.

И сегодня, в это конкретное утро, Розали посмотрела на его встрепанные волосы, его тонко очерченные рот и подбородок, она смотрела на него с восторгом, причем абсолютно безнадежным восторгом, уже отравленным совершенно отчаянным страхом перед тем, что какая-нибудь другая женщина отберет у нее эту радость. Она прекрасно знала, что он может в любой момент проснуться с грозным рыком, грубыми проклятиями и распоряжениями. И все равно ей хотелось проводить с ним многие часы хотя бы только для того, чтобы гладить его волосы.

А разум Толлифера в это же время, пребывая то ли в полусне, то ли в полупробуждении, созерцал беды, которыми была насыщена его повседневная жизнь. Потому что в этот момент, кроме денег, которые он взял у Розали, он не имел ничего. А еще он практически потерял к ней всякий интерес. Если бы только ему удалось найти женщину со средствами, женщину, с которой он мог бы пожить на широкую ногу, он даже был бы готов жениться на ней и таким образом показать куче этих местных выскочек, свысока смотревших на него, что такое быть Толлифером, а к тому же богатым Толлифером.

Вскоре после своего приезда в Нью-Йорк он предпринял как-то раз попытку умыкнуть одну безумно влюбившуюся в него богатую наследницу, но ее родители успели тайно отослать ее за границу. После того случая пресса объявила его искателем состояния, человеком, которому должны указать на дверь все уважаемые и богатые семьи, если они хотят счастья своим дочерям. И эта его неудача или ошибка вместе со склонностью к пьянству, распутству, азартным играм закрыли для него на все эти годы двери, в которые ему хотелось войти.

Полностью проснувшись наконец, он стал одеваться и ругать Розали за то, что она вчера вечером затащила его на вечеринку, где он напился и принялся оскорблять и высмеивать людей вокруг него с таким ражем, что они вздохнули с облегчением, когда он ушел.

– Такой народ! Такие невежи! – кричал он. – Ты почему мне не сказала, что эти газетчики там будут? Актеров одних уже вполне хватает, а тут еще и эти газетные твари, сующие нос в чужие дела, эти искатели славы, пришедшие с твоими подружками-актрисками! Черт!

– Но я же не знала, что они придут, Брюс, – взмолилась Розали, бледная и живописная, она старалась, как могла, пытаясь поджарить тост на газовой горелке. – Я думала, там будут только звезды этого шоу.

– Звезды! Ты называешь этих людишек звездами! Если они звезды, то я целая звездная система! – (Это сравнение целиком и полностью прошло мимо Розали, которая понятия не имела, что он имеет в виду.) – Ох уж эта чернь! Да вы звезды от керосиновой лампы не можете отличить!

Потом он зевнул, спрашивая себя, когда уже он наберется мужества собраться с силами и уйти от нее. Сколько еще будет продолжаться это падение? Сравняться с девицами, жалованья которых едва хватает им самим, и на их деньги пить и играть в азартные игры с людьми, сравняться с которым в расходах у него не было ни малейшей надежды.

– Боже мой, нет, это невыносимо! – воскликнул он. – Я ухожу, я больше ни минуты здесь не могу оставаться. Слишком уж это унизительно!

Он прошел к двери, потом вернулся, встал, сердито запустив руки в карманы. Розали безмолвно стояла перед ним. Страх мешал ей открыть рот.

– Ты что – не слышишь, что я говорю? – прокричал он. – Так и будешь стоять тут, словно манекен? Ох уж эти женщины. Вы либо царапаетесь, как кошки, либо ложитесь, и из вас слова не вытянешь! Господи, если бы мне только удалось найти женщину, у которой есть хоть немного здравого смысла в голове, я бы… я бы…

Розали посмотрела на него, мучительная улыбка искривила ее рот.

– Ну, и что бы ты сделал? – тихим голосом спросила она.

– Я бы остался с ней. Я бы даже, может быть, полюбил ее! Но бог ты мой, какой от этого прок? Вот он я, застрял в этой дыре, а чего добился? Я принадлежу иному миру, и я собираюсь вернуться в него! Нам с тобой придется расстаться. Иного не дано. Я больше так и дня не собираюсь жить.

С этими словами он подошел в стенному шкафу, вытащил свою шляпу, пальто и двинулся к двери. Но Розали встала на его пути, обхватила его руками, прижалась лицом к его лицу. Она плакала.

– Ах, Брюс, пожалуйста! Что я такого сделала? Неужели ты больше меня не любишь? Разве мало того, что я исполняю все твои желания? Я у тебя ничего не прошу, ведь верно? Пожалуйста, Брюс, не бросай меня. Ведь ты меня не бросишь, правда, Брюс?

Но Толлифер вырвался из ее объятий, оттолкнул ее.

– Не смей этого делать, Розали, не смей, – сказал он. – Я это не собираюсь терпеть. Так ты меня не удержишь. Я ухожу, потому что должен уйти!

Он открыл дверь, но Розали успела опередить его и встать между ним и лестницей.

– Брюс, – проговорила она, рыдая. – Ради бога, ты не можешь так вот уйти! Послушай, ты меня не можешь бросить вот так! Я сделаю все, все, что ты захочешь, я тебе обещаю. Брюс, я добуду денег, я найду работу получше. Мы переедем в другую квартиру. Я все сделаю. Брюс, пожалуйста, сядь, не надо так со мной. Если ты уйдешь, я убью себя!

Но Толлифер на этот раз был тверд.

– Ах, прекрати это, Рози! Не будь такой идиоткой! Я знаю, что ты себя не убьешь, и ты это тоже знаешь. Возьми себя в руки. Успокойся. И я, может быть, загляну к тебе сегодня или завтра, но я должен заключить новую сделку, вот и все дела. Ты меня понимаешь?

Розали сдалась под его взглядом. Она теперь поняла, что от неизбежного не уйти. Она знала, если он хочет уйти, ей его не удержать.

– Ах, Брюс, – взмолилась она еще раз, прижимаясь к нему. – Я тебя не отпущу. Нет! Не отпущу. Ты не можешь так от меня уйти!

– Не могу? – переспросил он. – Что ж, смотри.

Он оттолкнул ее и принялся спускаться по лестнице. Розали, едва дыша от ужаса, стояла, уставившись перед собой, потом услышала, как хлопнула входная дверь, потом устало развернулась и вошла в свою комнату, закрыла дверь, прижалась к ней спиной.

Ей пора было отправляться на репетицию, но ее пробрала дрожь, когда она подумала об этом. Ей теперь было все равно. Она уже ничего не может… если только, может быть, он вернется… он должен вернуться за своей одеждой…

Глава 9

В это время Толлифер лелеял мысль устроиться на работу в маклерскую фирму или трастовую компанию, ведущую дела или, более конкретно, финансовые дела вдов или дочерей состоятельных семейств. Трудность, однако, состояла в том, что он выпал из той социальной группы, тех умельцев на все руки, которые в этот день процветали не только на краю, но и в самом сердце нью-йоркского общества. Такие люди были не только полезны, но временами и абсолютно необходимы тем, у кого есть деньги, но нет соответствующего происхождения, чтобы войти в общество или чтобы представить дебютантку, которая в страхе перед неизбежным бегом времени хочет оказаться на виду.

Требования были весьма серьезные, включая и лучшее американское происхождение, внешность, социальный лоск, глубокий взыскательный интерес к яхтенному спорту, гонкам, поло, теннису, верховой езде, поездкам – в особенности на четверке лошадей с кучером, опере, театру, боксерскому рингу. Эти мужчины сопровождали богатых дам в Париж, Биарриц, Монте-Карло, Ниццу, Ньюпорт, Палм-бич, в охотничьи угодья, загородные клубы – повсюду. В Нью-Йорке их излюбленными местами были модные рестораны и «Алмазная подкова»[5] в Опере и театрах. Требовалось также, чтобы они хорошо одевались и чтобы их одежда отвечала каждому отдельному случаю, умели добывать лучшие места на конкурс лошадей, на теннисный матч, на футбольную игру[6] или на модную пьесу. Предпочтение отдавалось претендентам, которые умели принять участие в карточной партии или объяснить тонкости игры, при случае дать совет или сделать предложение касательно одежды, драгоценностей или украшения комнаты. Но самое главное, они должны были следить, чтобы имена их нанимателей с определенной частотой появлялись в «Городских новостях» или в газетных колонках, посвященных светской хронике.

Но долгая работа в таком качестве означала, что в некотором не слишком унизительном роде умелец на все руки должен получить вознаграждение за свои труды, а иногда и за свои жертвы, на которые он был вынужден идти, в особенности за отказ от остроты и радостей, которые он мог бы получить от близости с такими же молодыми и красивыми. Потому что в первую очередь их энергия отдавалась женщинам средних лет (таким, как Эйлин), которые как огня боялись даже одного ужасного часа, проведенного вне общества и в скуке.

Что ж, Толлифер прошел через все это, потратил на это годы и в тридцать один – тридцать два начал уставать от этого. И от одной только скуки, а иногда и от боли сердечной он стал исчезать – выпивал, развлекался с театральными красотками, которые могли предложить ему свой пыл, любовь и преданность. И все равно теперь он снова подумывал о том, как бы ему вернуться в те рестораны, бары, отели и другие места, где бывают люди, способные осчастливить его. Он собирался взять себя в руки, бросить пить, наскрести где-нибудь немного денег – у той же Розали, может быть – и преподнести себя с таким изяществом и помпой, после чего на него снова обратят внимание в обществе. А потом… а потом – посмотрим, что будет в этот раз!

Глава 10

В Нью-Йорке в это время усталая и лишенная иллюзий Эйлин терзалась мыслями о том, как ей дальше устроить свою жизнь. Хотя теперь особняк Каупервуда, как его называли, был одним из самых вычурных и прекрасных домов в Нью-Йорке, все же для Эйлин он оставался пустой оболочкой, эмоциональной и социальной могилой одновременно.

Теперь она понимала, что причинила немалое зло первой жене Каупервуда и их детям. Она тогда не могла и представить себе, что довелось вынести ее предшественнице в этой роли. Но теперь она на собственной шкуре знала, что это такое. Несмотря на всю свою жертвенную любовь, она, оставившая дом, друзей, общество, репутацию ради Каупервуда, теперь погрузилась в глубины отчаяния. Другие женщины, безжалостные, жестокие, цеплялись за него не из-за любви, а ради денег и славы. Он принимал их, потому что они были юными и обаятельными – а ведь лишь несколько лет назад она превосходила их во всем. Но она его никому не отдаст! Никогда! Никогда ни одна из этих женщин не станет миссис Фрэнк Алджернон Каупервуд! Она закрепила эту связь настоящей любовью и настоящим браком, и этого у нее никто не отнимет! Он не осмелится давить на нее открыто или через адвокатов. Миру, как и ей самой, известно слишком многое, или уж она сама позаботится, чтобы мир узнал, если только Каупервуд попытается сместить ее. Она ни на минуту не забыла его открытого признания в любви к юной и прекрасной Бернис Флеминг. Где она теперь? Может быть, с ним. Но законной его женой она не станет. Никогда!

Но как же она была одинока! Этот огромный дом, эти комнаты с мраморными полами, резными дверями и потолками, крашеными и всячески отделанными стенами! Со слугами, которые вполне могут быть его шпионами! И никаких дел, почти никаких знакомых, и лишь немногие хотят ее увидеть! Жители этих великолепных домов на авеню не соблаговоляют замечать ни ее, ни Каупервуда, невзирая на его и ее богатство!

К ней заглядывали один или два восторженных почитателя с просьбами, а еще один или два родственника, и среди них два ее брата, живущих в Филадельфии. Они и сами были богаты и занимали высокое место в обществе, но при этом религиозны и консервативны, а потому их жены и дети не одобряли их встреч с нею, и она родню почти не видела. Они заходили иногда на ланч или обед. Или оставались на ночь, когда приезжали в Нью-Йорк не на один день, но всегда без семей. И теперь она их уже не скоро увидит снова. Она знала, как обстоят дела, и они тоже знали.

А за пределами этой жизни не было никого, кто хоть что-то значил бы для нее. Актеры и светские прожигатели жизни, которые иногда искали ее общества главным образом для того, чтобы занять денег, интересовались по-настоящему только своими молодыми подружками. Разве могла она после Каупервуда представить себя любовницей одного из этих жалких искателей удовольствий? Потакать своему желанию – да! Но только после безрадостных и долгих часов одиночества и мучительных мыслей могла она под барабанную дробь слов и алкоголь улечься в постель с кем угодно, если чувствовала физическое влечение. Ах, жизнь, одиночество, годы, тщета и уход всего, что было тебе дорого прежде!

Какое издевательство этот огромный дом с его галереями, увешанными картинами, его скульптурами и гобеленами! Ее муж Каупервуд почти не заглядывал сюда. А если и заглядывал, то всегда так осторожно, хотя перед слугами и демонстрировал ей свою любовь. А они, естественно, раболепствовали перед ним, как персоной более важной, чем она, что на самом деле отвечало действительности, потому что в его власти было распорядиться всем, что здесь находится и им управляется. И если она решала устроить бунт, то он становился обходительным и обаятельным, брал ее за руку или нежно прикасался к запястью и говорил: «Но, Эйлин, ты должна помнить! Ты всегда будешь миссис Фрэнк Каупервуд, а в этом качестве ты должна вести себя соответственно».

И если она вдруг впадала в ярость или начинала плакать, если ее глаза наполнялись слезами, губы начинали дрожать, или если она, обуреваемая чувствами, бросалась прочь от него, то он устремлялся за ней и после долгих уговоров или мягкой мольбы склонял ее к своей точке зрения. А если ему это не удавалось, то он присылал ей цветы или предлагал съездить в оперу после ужина – уступка, которая неизменно выдавала ее тщеславную и слабую душу. Потому что появление с ним на публике – разве это не доказывало, хотя бы частично, что она все еще его жена, хозяйка в его доме?

Глава 11

Де Сота Сиппенс, убывший в Лондон, взял с собой потребных для его миссии людей; добравшись до места, снял дом в Найтсбридже и приступил к сбору информации, которая, по его разумению, могла понадобиться Каупервуду.

Первым немедля поразившим его обстоятельством был тот факт, что две старейшие линии метро – «Метрополитен» и «Дистрикт», или Внутреннее кольцо, как их называли – образуют петлю в центре города, сходную с той петлей, которая сделала чикагскую систему Каупервуда такой полезной для него и таким дорогим раздражителем для его конкурентов. Две эти лондонские ветки, первые линии подземки в мире, плохо построенные и имевшие паровозную тягу, фактически связывали между собой все главные точки центра города, а потому были ключом ко всей ситуации вокруг подземки. Они шли параллельно и на расстоянии около мили друг от друга, а в концах соединялись, что позволило владельцам заключить соглашение о праве совместной эксплуатации линий; таким образом, эти линии перекрывали все от Кенсингтона и вокзала Паддингтон на западе и до Олдгейта в районе Банка Англии на востоке. В этой зоне находилось практически все важное: главные улицы, театральный район, финансовый район, район магазинов, крупных отелей и вокзалов, палат Парламента.

Сиппенс довольно быстро узнал, что доходы от двух этих линий из-за их плохого оснащения и управления едва покрывают расходы на их содержание. Но их можно сделать доходными, потому что, кроме омнибусов, никакого другого удобного транспорта, связывающего все эти районы, не существовало.

Более того, в Лондоне отмечалось не только значительное недовольство общества устаревшей паровой тягой на этих линиях, но и явное желание со стороны более молодого финансового поколения, входящего теперь в этот бизнес, электрифицировать дороги, сделать их более современными. К этому поколению принадлежал один из самых крупных среди владельцев малых пакетов акций линии «Дистрикт» лорд Стейн, которого упоминал Каупервуд. К тому же лорд являлся одной из самых заметных фигур лондонского светского общества.

Такой картины ситуации, пространно описанной Сиппенсом, хватило, чтобы Каупервуд начал действовать. Идея центральной петли, если начать ее воплощать немедленно и подкрепить концессиями или актами о расширении подземки в прилегающие к центральному Лондону районы, даст ему в руки именно тот рычаг управления ситуацией, который необходим, чтобы Каупервуд стал мозгом и центром всякого будущего роста подземки.

И в то же время, если только он не пошарит в своих карманах, где ему взять деньги на все это? В конечном счете это может обойтись в сто миллионов долларов. В данный момент он сомневался, что сможет привлечь финансистов, в особенности еще и потому, что сегодня лондонская подземка едва сводила концы с концами. Безусловно, сегодня участие в этом предприятии требовало отваги, и ему должна была предшествовать, не прекращаясь во время реализации проекта, чрезвычайно тонкая пропагандистская кампания, которая должна была выставить его в максимально благоприятном свете.

Он перебрал всех важных американских финансистов, их институты и банки, главным образом на востоке, финансистов, к которым он мог обратиться, поскольку имел с ними дела прежде. Нужно сразу же и громко заявить, что он ищет кредит, а не чрезмерную финансовую прибыль. Потому что Бернис была права: это его последнее и самое крупное финансовое предприятие, и если уж браться за него, то провести его нужно на более высоком уровне, чем все предыдущие, чтобы замолить все его прежние грехи, сочетавшиеся с его привычным мошенничеством.

В глубине души он, конечно, ни в коей мере не был готов отказаться от всех своих прежних трюков, связанных с организацией и управлением транспортных сетей. Скорее уж, поскольку его схемы были не столь широко известны в Англии, как в его стране, он более чем склонялся к учреждению компании для одного, компании для другого, по одной для каждой из линий или для существующей системы, для линий, которые должны быть добавлены и которые должны быть переделаны, а их «разводненные» акции надлежало продать доверчивой публике. Так делались подобные дела. Публике всегда можно обманом всучить что угодно, если представить это как нечто многообещающее. Это зависело от качества, респектабельности и стабильности, которые можно придать товару с помощью правильных ассоциаций. Составив в уме план действий, он немедленно отправил телеграмму Сиппенсу с благодарностями и инструкцией оставаться в Лондоне до его дальнейших распоряжений.

Тем временем мать Бернис приехала в Чикаго и устроилась во временном жилье, а Бернис и Каупервуд, каждый по-своему, рассказали ей, что произошло и как все они соединены теперь этими новыми связями, которые, возможно, чреваты осложнениями. Хотя поначалу и в присутствии Бернис миссис Картер и позволила себе некоторое количество слез – вызванных главным образом ее критическим отношением к ее прошлому, которое, как она совершенно искренне утверждала, и было истинной причиной нынешнего положения ее дочери, – тем не менее она ни в коем случае не была сокрушена в той мере, в какой ее неустойчивое сознание иногда ей нашептывало. Потому что в конечном счете, размышляла она, Каупервуд – великий человек, и, как он сам теперь сказал ей, Бернис не только унаследует немалую часть его состояния, но и в случае смерти Эйлин или в случае ее согласия на развод с ним он безусловно женится на Бернис. Пока же он, конечно, официально останется тем же, кем был прежде: другом миссис Картер и опекуном ее дочери. Что бы ни случилось и невзирая ни на какие слухи, возникающие время от времени, они должны держаться этого объяснения. А по этой причине все их публичные появления должны быть сведены к минимуму и происходить только по необходимости. То, что он и Бернис могут частным образом изобрести для себя – это касается только их, но они никогда не должны находиться на одном пароходе или в одном поезде, а также останавливаться в одном отеле где бы то ни было.

Что же касается Лондона, размышлял Каупервуд, то все они смогут найти там для себя заметное место в обществе, в особенности если, как он предполагал, все пойдет хорошо, и он сможет найти союзников в высоких финансовых кругах и, возможно, использовать свою связь с Бернис и ее матерью как средство для встреч благоволящих ему сил и друзей в их доме, поскольку он ожидал, что миссис Картер превратит свой дом в некое подобие салона, который будет выглядеть естественным и надлежащим образом для вдовы с дочерью, имеющей средства и хорошую репутацию.

Бернис, конечно, была полна энтузиазма – ведь эта идея изначально ей и принадлежала. И миссис Картер, слушая Каупервуда, невзирая на свое представление о нем как о человеке безжалостном и до жестокости бескомпромиссным в том, что затрагивало его личные интересы, почти убеждалась, что все это к лучшему. Бернис изложила свое собственное видение ситуации на самый практический манер:

– Мама, я по-настоящему люблю Фрэнка, – сказала она матери, – и хочу как можно больше быть с ним. Ты сама знаешь, он никогда не пытался взять меня силой – я сама пришла к нему, и именно я предложила ему этот план. Ты же знаешь, мне долго казалось неправильным, что мы только берем, ничего не давая взамен, с тех самых пор, когда я узнала, что деньги, на которые мы живем, не твои деньги, а его. И все же я вела себя так же трусливо, как и ты, слишком эгоистично и боязливо, чтобы заглянуть правде в глаза и принять жизнь такой, какая она есть, какой она стала бы для нас, если бы он от нас отвернулся.

– Я знаю, что ты права, Беви, – сказала ей мать чуть ли не умоляющим голосом. – Пожалуйста, не укоряй меня. Я и так достаточно настрадалась. Прошу тебя. Я никогда ни о чем другом и не думала – только о твоем будущем.

– Хорошо, мама, хорошо, – сказала Бернис, смягчаясь, потому что она ведь любила мать, хотя та и была глуповатой и заблудшей. Да, в школьные свои годы Бернис была склонна свысока смотреть на вкусы, знания и суждения матери. Но теперь Бернис, зная все, смотрела на мать в другом свете, ни в коем случае при этом не оправдывая ее полностью, она все же прощала ее, сочувствовала матери в ее нынешнем состоянии. Она больше не произносила никаких оскорбительных или снисходительных замечаний в адрес матери, напротив, относилась к ней с добротой и пониманием, словно пыталась компенсировать те человеческие недостатки, что были ей свойственны.

Потому она теперь и добавила мягко, утешительно:

– Ты ведь помнишь, я когда-то сама попыталась найти себе применение, но очень быстро обнаружила, что мое воспитание никак не подготовило меня к тем условиям, с которыми мне придется столкнуться. Я росла, как в теплице, получала слишком много ласки. И я не виню в этом ни тебя, ни Фрэнка. Но для меня в социальном плане нет будущего, по крайней мере в этой стране. Лучшее, что я могу сделать, – это соединить свою жизнь с жизнью Фрэнка, потому что он единственный, кто может реально мне помочь.

Миссис Картер согласно кивнула и улыбнулась задумчиво. Она знала: она должна поступать так, как хочет Бернис. Своей жизни у нее не было, ее жизнь целиком и полностью зависела от Каупервуда и ее дочери.

Глава 12

И вот, следуя этому общему плану, Каупервуд, Бернис и ее мать отправились в Нью-Йорк. Первыми уехали женщины, Каупервуд последовал за ними немного позднее. Его цель состояла в том, чтобы прощупать ситуацию на американском рынке инвестиций, а также найти какую-нибудь международную маклерскую компанию, с помощью которой ему могли бы перенаправить на новое рассмотрение исходное предложение касательно линии «Чаринг-Кросс», иными словами, он никак не хотел выдавать, что уже имеет интерес к этому предприятию.

Были, конечно, и его собственные нью-йоркские и лондонские маклеры Джаркинс, Клурфейн и Рэндольф, но в таком важном и щекотливом деле, как это, он не доверял им безоговорочно. Джаркинс, главная фигура в американском отделении этого коммерческого предприятия, хотя и пронырливый, а иногда и полезный, все же на первое место ставил свои интересы, а иногда слишком много говорил. Но обратиться в какую-нибудь постороннюю маклерскую фирму было не лучше. А может быть, даже и хуже. В конечном счете он решил попросить кого-нибудь, кому он доверял, намекнуть Джаркинсу, что Гривсу и Хеншоу было бы уместно обратиться к нему еще раз со своим предложением.

В этой связи он вспомнил, что одно из рекомендательных писем, врученных ему Гривсом во время их первого появления, было подписано неким Рафаэлем Коулом, отошедшим от дел нью-йоркским банкиром, владельцем значительного состояния, пытавшимся несколько лет назад заинтересовать его нью-йоркской системой общественного транспорта. Хотя Каупервуд в то время был слишком занят своими чикагскими делами и не мог рассмотреть предложение Коула, между ними после разговора установились дружеские отношения, и позднее Коул инвестировал в кое-какие предприятия Каупервуда в Чикаго.

Его нынешняя мысль касательно Коула состояла не только в том, чтобы зажечь его идеей вложиться в это лондонское дело, но и попросить его довести до Гривса и Хеншоу через Джаркинса, что сейчас самое время повторно обратиться к нему с тем же предложением. Он решил пригласить Коула на обед в свой дом на Пятой авеню, где роль гостеприимной хозяйки должна была исполнить Эйлин. Таким образом, он намеревался умиротворить Эйлин и в то же время создать у Коула впечатление о том, что он, Каупервуд, добропорядочный муж, поскольку Коул вел более или менее консервативный образ жизни. А этот лондонский план безусловно требовал консервативного фона, чтобы предупредить общественную критику. К тому же Бернис перед отъездом в Нью-Йорк сказала ему: «Не забудь, Фрэнк, чем больше внимания ты будешь публично уделять Эйлин, тем больше пользы это принесет всем нам», и, сказав это, она посмотрела на него спокойными голубыми глазами, которые, казалось, впитали в себя всю силу и убедительность веков.

И потому на пути в Нью-Йорк, размышляя о мудрости слов Бернис, он отправил Эйлин телеграмму, сообщавшую о его приезде. И к тому же между делом он собирался связаться с неким Эдвардом Бингемом, торговцем облигациями, общительным человеком, который нередко наведывался к нему и который, возможно, сможет предоставить ему какую-нибудь информацию об этом типе – Толлифере.

Озабоченный этой кучей дел, он позвонил Бернис на Парк-авеню, в дом, который недавно подарил ей. Договорившись встретиться с ней позднее этим же днем, он позвонил Коулу. Еще он, позвонив в свой офис в отеле «Нидерланды», узнал, что среди прочих сообщений для него там было и одно от Бингема, который спрашивал, когда Каупервуду будет удобно принять его. И, наконец, он поехал в свой дом, пребывая совсем в ином настроении, чем то, в котором его видела Эйлин несколько месяцев назад.

И в самом деле она, увидев его на пороге своей спальни, сразу поняла, что грядет нечто приятное – это чувствовалось и по его походке, и по его виду.

– Как поживаешь, дорогая? – сразу же начал он на свой добродушный манер, хотя прежде уже длительное время не считал возможным говорить с ней подобным образом. – Ты ведь получила мою телеграмму.

– Да, – спокойно и с некоторым сомнением ответила Эйлин. В то же время она с интересом смотрела на него, поскольку в ее отношении к нему было столько же ненависти, сколько и любви.

– А, почитываем детективные истории! – сказал он, посмотрев на книгу на ее прикроватном столике и одновременно мысленно сопоставляя ее умственные способности с таковыми у Бернис.

– Да, – раздраженно ответила она. – А что я, по-твоему, должна читать – библию? Или какой-нибудь из твоих месячных балансов, или твои художественные каталоги?

Она была опечалена и уязвлена тем, что за все время своей чикагской катавасии он ни разу не написал ей.

– Дело в том, моя дорогая, – успокоительным и любезным тоном продолжил он, – что я сто раз собирался написать тебе, но мне ни минуты не давали передохнуть, задергали до смерти. Я тебе правду говорю. К тому же я знал, что ты, вероятно, читаешь газеты. Уж они-то ничего не упустили. Но твою телеграмму я получил, и спасибо тебе за нее, это было очень мило с твоей стороны, очень! И мне казалось, я тебе ответил. Я знаю, что должен был ответить. – Он говорил о телеграмме поддержки, которую прислала ему Эйлин после его поражения в Чикагском городском совете.

– Ну и прекрасно, – отрезала Эйлин, в одиннадцать часов все еще размышлявшая, что бы ей надеть сегодня. – Буду знать, что ты ответил. Что еще?

Он обратил внимание на ее белоснежный халат с оборками – она всегда такие любила, поскольку это хорошо оттеняло ее рыжие волосы, которыми он так восхищался в свое время. Еще он обратил внимание на густой слой пудры на ее лице. Эта косметическая необходимость не давала ему покоя, как, вероятно, и ей. Время! Время! Время! Этот губительный процесс не прекращался ни на секунду! Она старела, старела, старела. И ничего с этим не могла поделать, разве что лить горькие слезы, потому что она прекрасно знала, как ему не нравятся признаки женской старости, хотя он никогда об этом не говорил и делал вид, что ничего такого не замечает.

Жалость к ней переполнила его, а потому он решил быть с ней подружелюбнее. Да что говорить, глядя на нее и вспоминая терпимость Бернис по отношению к ней, он вдруг подумал, что нет никаких оснований не продлить это кажущееся примирение между ними и не взять Эйлин с собой за границу. Нет, не обязательно в его обществе, а скорее приблизительно в то же время, чтобы создать впечатление о них как о хорошей семейной паре. Она могла бы даже плыть одним пароходом с ним, если удастся устроить дела с этим Толлифером или кем-то другим, чтобы снять с его, Каупервуда, плеч груз заботы о ней. Потому что было бы неплохо, если бы человек, который по его указке станет проявлять интерес к Эйлин, проявлял этот интерес и на пароходе, а не только здесь, потому что нельзя допустить, чтобы она каким-то образом пересеклась с ним и Бернис.

– У тебя есть какие-нибудь планы на сегодняшний вечер? – вкрадчиво спросил он.

– Нет, никаких особенных планов, – ответила она, поскольку, судя по его виду, каким бы дружелюбным он ни казался, Каупервуду, видимо, что-то требовалось от нее, хотя она и представить себе не могла, что у него на уме. – А ты что – собираешься здесь остаться на какое-то время?

– Да, на какое-то время. Ну, точнее сказать, буду появляться. У меня есть планы, которые не исключают мою поездку за границу, и я бы хотел обсудить это с тобой. – Тут он помолчал, не будучи уверен, как продолжать. Дело было очень нелегкое, очень сложное. – И я бы хотел, чтобы ты немного поразвлекала меня, пока я здесь. Ты не возражаешь?

– Нет, – коротко ответила она, чувствуя его уклончивость. Она понимала, что его мысли были не с ней, даже сейчас, после такого долгого разделения. Какая-то невыносимая усталость и обескураженность нахлынули на нее, она была даже не в силах возразить ему.

– Не хотела бы ты съездить в оперу сегодня вечером? – спросил он ее затем.

– Почему нет, если ты этого и в самом деле хочешь? – В конечном счете побыть рядом с ним, пусть даже и недолго, было для нее благом.

– Конечно, хочу, – ответил он. – И я хочу, чтобы ты поехала со мной. Ведь ты все же моя жена и хозяйка этого дома, и независимо от того, что ты обо мне думаешь, нам необходимо сохранять внешнюю благопристойность. Ни мне, ни тебе это не повредит, а напротив, может пойти на пользу. Суть дела, Эйлин, вот в чем, – продолжил он заговорщицки, – теперь, после всех моих неприятностей в Чикаго, я считаю необходимым выбрать один из двух путей: либо прекратить всякий бизнес в этой стране и отойти от дел – а я пока не в настроении уходить на покой, – либо найти что-то новенькое в других местах. Я не хочу умирать или гнить заживо, – завершил он.

– Что – ты? Гнить заживо?! – повторила за ним Эйлин, с любопытством глядя на него. – Да тебя никакая гниль не возьмет! Скорее уж ты возьмешь гниль и выставишь ее за дверь!

Эти слова вызвали улыбку на лице Каупервуда.

– Как бы то ни было, – продолжил он, – два единственных из известных мне вариантов, которые могут заинтересовать меня сегодня, это строительство подземной линии в Париже – что меня не очень привлекает – и… – здесь он сделал паузу, задумался, а Эйлин тем временем разглядывала его, спрашивая себя, правда ли это… – кое-что похожее в Лондоне. Я бы хотел изучить ситуацию с подземкой там.

Услышав эти слова и по какой-то причине, объяснить которую она не могла, – телепатия или какой-то психический осмос – Эйлин оживилась и, казалось, загорелась предчувствием чего-то интересного.

– И правда! – сказала она. – Это довольно многообещающе. Но если ты все же поедешь куда-нибудь, я надеюсь, ты все устроишь так, чтобы исключить всякую возможность скандала впоследствии. Тебе, кажется, всюду, где бы ты ни появился, сопутствуют скандалы. Или ты им сопутствуешь.

– Я вот о чем думал, – продолжил Каупервуд, игнорируя ее последнее замечание, – если не подвернется ничего другого, я, вероятно, могу попробовать что-нибудь в Лондоне, хотя, говорят, англичане очень плохо настроены по отношению к бизнесу в любой форме, затеваемому на их земле американцами. Если так и обстоят дела, то у меня не будет ни малейшей возможности пробиться туда, в особенности после моих неприятностей в Чикаго.

– Ох уж этот Чикаго, – воскликнула Эйлин с нотками осуждения и преданности одновременно. – Я бы не стала беспокоиться насчет Чикаго. Любой человек с мозгами знает, какая это завистливая шайка шакалов! Я думаю, Лондон был бы для тебя замечательным местом, чтобы начать по-новому. Ты наверняка знаешь, как делать дела и избежать проблем с концессиями, какие у тебя, кажется, возникли в Чикаго. Я всегда чувствовала, Фрэнк, – отважилась сказать она, имея опыт прожитых с ним лет и без особой надежды быть услышанной, – ты слишком безразличен к чужим мнениям. Другие люди – мне все равно, кто они, – для тебя, кажется, не существуют. Отсюда и возникают все эти баталии вокруг тебя и дальше будут непременно возникать, если ты не станешь хотя бы чуточку более внимательным к мнению других. Я, конечно, не знаю, что у тебя на уме, но я уверена, если сегодня ты хочешь начать заново и будешь проявлять хоть немного доброты к людям, то я тебе скажу, тебя с твоими идеями и умением убеждать людей, когда тебе это надо, ничто не сможет остановить. – Тут она замолчала в ожидании, что ее слова вызовут какие-нибудь комментарии с его стороны.

– Спасибо, – сказал он, – возможно, ты права. Я не знаю. Как бы там ни было, к лондонскому делу я отношусь серьезно.

Чувствуя, что он уже принял какое-то решение, она продолжила:

– Конечно, что касается нас, я знаю – я тебе теперь безразлична и такой и останусь для тебя до конца дней. Теперь я это понимаю. Но я в то же время чувствую, что сыграла какую-то роль в твоей жизни, и хотя бы за одно это – за все, что мы вместе пережили в Филадельфии и Чикаго – ты не должен выкидывать меня на помойку, как старую туфлю. Это несправедливо. И в дальней перспективе это не принесет тебе пользы. Я всегда чувствовала и теперь чувствую, что ты мог хотя бы для публики делать вид, будто мы все еще благопристойная семья; проявляй ко мне хотя бы капельку внимания и не оставляй сидеть здесь без дела неделя за неделей, месяц за месяцем без единого слова от тебя, без единого письма, без…

И в этот момент он снова, как и много раз в прошлом, стал свидетелем того, как у нее перехватило дыхание, а глаза затуманились слезами. Она отвернулась, словно не в силах говорить дальше. И одновременно он ясно увидел возможность того самого компромисса, о котором он думал со дня приезда Бернис в Чикаго. Эйлин явно была готова к такому компромиссу, хотя в какой мере, он пока не мог сказать.

– Вот что я должен сделать, – сказал он. – Я должен найти что-то еще и найти финансы для этого предприятия. И потому я должен сохранить эту резиденцию и делать вид, что все между нами остается по-прежнему. Это произведет хорошее впечатление. Ты знаешь, что было время, когда я хотел развода, но если ты не против забыть прошлое и внешне продолжать наши отношения без ссор, поводом для которых может стать моя личная жизнь, то, я думаю, мы можем прийти к какому-то решению. Да я даже не сомневаюсь: мы что-нибудь придумаем. Я уже не так молод, как был когда-то, и хотя я оставляю за собой право так регулировать мою частную жизнь, чтобы это отвечало моим личным нуждам, я не вижу причин, почему бы нам не жить дальше так, как мы жили прежде, и даже делать вид, что мы живем еще лучше. Ты с этим согласна или нет?

И поскольку у Эйлин не было других желаний, кроме как формально оставаться его женой, а еще, несмотря на его плохое к ней отношение, видеть его успехи, она ответила так:

– А что еще мне остается? В твоих руках все карты. А что есть у меня, скажи? Что конкретно?

И в этот момент Каупервуд предложил ей уже продуманный вариант: если он сочтет необходимым уехать, и Эйлин решит, что ей следует сопровождать его, он будет не против, он не будет возражать, даже если случится утечка в прессу – заметка о супружеской гармонии между ними, если она не станет настаивать на частых контактах с ним, что он будет рассматривать как вмешательство в его личную жизнь.

– Ну если ты настаиваешь, – сказала она на это. – Это явно не меньше того, что я имею теперь. – Однако, говоря это, она думала о том, что за всем этим стоит другая женщина, возможно, эта девчонка, Бернис Флеминг. Если дела обстоят так, то она не пойдет ни на какие компромиссы. Потому что если это Бернис, то она никогда, никогда не позволит ему унизить ее, его жену, своими публичными отношениями с этой тщеславной и эгоистичной выскочкой! Никогда, никогда, никогда!

И, таким образом, они оба считали, что вышли победителями, но, если Каупервуд считал, что довольно быстро добился существенного прогресса в воплощении в жизнь своих нынешних планов, то и Эйлин думала, что достигла своих, пусть и маленьких, целей, и чем больше знаков внимания будет Каупервуд оказывать ей публично, то, как бы ни оскорблялись при этом ее чувства, тем крепче будут свидетельства того, что он принадлежит ей, тем ярче будет ее публичное, хотя и не личное, торжество.

Глава 13

Всего несколько минут из долгого вечера чревоугодия и выпивки потребовалось Каупервуду чтобы заинтересовать Коула, получить его согласие передать Гривсу и Хеншоу пожелание снова обратиться к Каупервуду. По мнению Коула, Каупервуд в Лондоне может найти лучшее применение своим силам, чем в Чикаго, и в таком случае он будет рад выслушать подробности инвестиционного плана, который мог быть представлен потенциальным инвесторам.

Не менее удовлетворительным был и разговор с Эдвардом Бингемом, у которого Каупервуд выудил кое-какую полезную информацию о Брюсе Толлифере. Судя по словам Бингема, Толлифер в настоящее время пребывал в жалком состоянии. Хотя когда-то он был человеком с отличными связями в обществе и обладал кое-какими средствами, сегодня у него отсутствовало и то и другое. Еще не утративший мужскую красоту, он выглядел потасканным и потрепанным. До недавнего времени ходили слухи, что он связан с картежниками и другими лицами сомнительной репутации, большинство тех, кто знал его раньше и симпатизировал ему, фактически вычеркнули его из списка знакомых.

С другой стороны, Бингем должен был отдать Толлиферу должное – в последние месяцы тот вроде бы предпринимал попытки исправиться. Например, сейчас он жил скромно один в так называемом клубе холостяков «Альков» на Пятьдесят третьей улице, а время от времени его можно увидеть в лучших ресторанах. По мнению Бингема, Толлифер искал одно из двух: либо устроиться при богатой женщине, которая будет рада платить ему за те услуги, которые он сможет ей оказать, либо найти себе работу в маклерской фирме, где его прежние светские связи могут счесть достойными некоторого жалованья. Это критическое заключение со стороны Бингема вызвало у Каупервуда улыбку, потому что именно в таком состоянии он и рассчитывал найти Толлифера.

Он поблагодарил Бингема, а когда тот ушел, позвонил в «Альков» Толлиферу, который в этот момент лежал полуодетый и с мрачными предчувствиями ждал пяти часов, собираясь отправиться в один из своих круизов, как он сам это называл, – поисков в ресторанах, клубах, театрах, барах, где он может обменяться приветствиями со старыми приятелями и таким образом восстановить некоторые старые дружеские отношения или завязать новые. Часы показывали три, а за окном стоял ветреный февральский день, когда он с недокуренной сигаретой в руке вышел в коридор ответить на звонок Каупервуда. Волосы у него были растрепаны, а домашние туфли стоптаны до дыр.

– Говорит Фрэнк Каупервуд, – услышал в трубке Толлифер. Он весь напрягся, потому что это имя несколько месяцев не сходило с первых страниц газет, но взял себя в руки.

– Слушаю вас, мистер Каупервуд, чем могу служить?

Голос Толлифера представлял собой смесь чрезвычайной осведомленности, вежливости и готовности выполнить все, что у него попросят.

– У меня есть одно предложение, которое может вас заинтересовать, мистер Толлифер. Если вы сможете зайти в мой офис в «Нидерландах» завтра в половине одиннадцатого, я буду рад вас видеть. Так могу я вас ждать в это время?

Голос Каупервуда, как заметил Толлифер, нельзя сказать, чтобы звучал начальственно по отношению к подчиненному, но в то же время в нем слышалась командная, приказная нотка. Толлифер, невзирая на собственную высокую самооценку, почувствовал крайнее любопытство и немалое волнение.

– Конечно, мистер Каупервуд, я приду, – без промедлений ответил он.

Что это могло означать? Может быть, что-то связанное с продажей акций или облигаций. Если так, то он с радостью возьмется за подобную работу. Сидя в своей комнате и размышляя над этим неожиданным звонком, он начал вспоминать, что он читал и что знает про Каупервудов. Они пытались пробиться в нью-йоркское общество, но планы их расстроились, в связи с чем ходило немало слухов. Но потом мысли Толлифера вернулись к идее работы и к тому, что это может означать с точки зрения социальных связей; его вдруг охватила странная радость. Он принялся разглядывать свое лицо и фигуру, а также одежду в шкафу. Он должен побриться и помыть голову, вычистить и выгладить одежду. Он, пожалуй, никуда сегодня не пойдет, будет отдыхать, чтобы выглядеть свежим завтра утром.

На следующее утро он появился в офисе Каупервуда более смиренный и сговорчивый, чем когда-либо за долгие годы. Потому что ему казалось, что эта встреча каким-то образом предвещает новый поворот в его жизни. На это, по крайней мере, он надеялся, входя в кабинет, в центре которого за большим столом красного дерева и увидел этого знаменитого человека. Едва шагнув за порог, он сразу ощутил себя маленьким и ничтожным, потому что человек перед ним, хотя и не проявлял никакой невежливости, а напротив, пытался создать атмосферу непринужденности, был при этом холоден и погружен в себя. И Брюс, глядя на него, видел перед собой человека красивого, сильного и властного. Обо всем этом говорили большие магнетические и абсолютно непроницаемые голубые глаза, сильные изящные руки, так легко покоившиеся перед ним на столе, простое золотое кольцо на мизинце правой руки.

Это колечко много лет назад ему в камеру филадельфийской тюрьмы передала Эйлин – он тогда, перед началом своего беспрепятственного восхождения, упал на самое дно, и это кольцо, которое он не снимал с тех пор, было знаком ее неумирающей любви. И вот теперь он на пару с неким подонком, светским денди, собирался с помощью фальшивки отвлечь ее внимание, чтобы самому беспрепятственно и счастливо предаваться радостям любви с другой женщиной. Вот уж воистину одна из форм нравственного падения! Он полностью отдавал себе в этом отчет. Но что еще ему оставалось? То, что он собирался сделать, следовало воспринимать как должное, и причиной тому были условия, которые создала и сформировала сама жизнь посредством его поступков и поступков других людей. И теперь эти условия никоим образом нельзя было изменить. Для этого было слишком поздно. Он должен был действовать смело, вызывающе, жестоко, так, чтобы страхом вынудить людей принять его методы и потребности как неизбежность. И потому теперь, спокойно и довольно холодно посмотрев на Толлифера и указав ему на стул, он начал:

– Мистер Толлифер, прошу – садитесь. Я позвонил вам вчера, поскольку есть дело, которое требует человека, обладающего немалым тактом и социальным опытом. Полностью я разъясню вам его суть немного позднее. Могу сказать, что, прежде чем вам позвонить, я предпринял некоторые изыскания, касающиеся вашей персоны и вашей жизни, но могу вас заверить, не желая вам при этом никакого зла. Напротив. Я понял, что смогу быть вам полезным, если вы будете полезны мне.

В этот момент он улыбнулся яркой улыбкой, на которую Толлифер ответил хотя и не без сомнений, но искренне.

– Надеюсь, вы не узнали обо мне ничего такого, что сделало бы этот разговор бесполезным, – печально сказал он. – Я готов признать, что жил не самой безупречной жизнью. Боюсь, что это было предрешено уже одним моим появлением на свет.

– Вполне вероятно, что так оно и есть, – сказал Каупервуд весьма располагающим и утешительным голосом. – Но, прежде чем мы станем говорить об этом, я хочу, чтобы вы со всей откровенностью рассказали мне о себе. Дело, которое я собираюсь вам предложить, требует, чтобы я знал о вас все.

Он одобрительно посмотрел на Толлифера, а тот, отметив это, вкратце и в то же время вполне честно, рассказал всю историю своей жизни, начиная с юности. Выслушав его историю, Каупервуд, немало увлеченный рассказом, решил, что его собеседник принадлежит к несколько более порядочной и менее расчетливой категории людей, чем он надеялся, – Толлифер показался ему откровенным и непредсказуемым, искателем наслаждений, а не пронырливым и своекорыстным. И потому он решил, что может говорить с Толлифером более ясно и откровенно, чем он собирался поначалу.

– Таким образом, в финансовом плане вы на мели?

– В той или иной мере, – ответил Толлифер, криво улыбнувшись. – Думаю, что я всю жизнь в той или иной мере сидел на мели.

– Что ж, место это обычно многолюдное, как мне представляется. Но скажите мне, не пытаетесь ли вы сейчас, сегодня, собраться с силами и воссоединиться с той социальной группой, к которой когда-то принадлежали?

Он отметил безошибочно узнаваемую тень отвращения, мелькнувшую на лице Толлифера, когда тот ответил:

– Да, пытаюсь. – И опять эта ироническая, почти безнадежная и в то же время интригующая улыбка.

– И каковы ваши успехи на этом поприще?

– Судя по моему нынешнему положению, они невелики. Я жил в мире, существование в котором требует значительно бóльших денег, чем у меня есть. Я надеялся устроиться в какой-нибудь банк или маклерскую фирму, которая имеет влияние на тот круг нью-йоркского общества, с которым я знаком, потому что в таком случае я имел шанс заработать кое-какие деньги для себя и для банка, а также снова войти в круг людей, которые могут быть по-настоящему полезны мне…

– Понимаю, – сказал Каупервуд. – Но поскольку ваши социальные связи оказались разорваны, ваши усилия, как я понимаю, не дали никакого результата. Вы и в самом деле считаете, что, получив ту работу, о которой говорите, вы сможете вернуть себе то, что вам нужно?

– Не могу сказать, потому что не знаю, – ответил Толлифер. – Надеюсь.

Толлифер услышал несколько обескураживающую нотку неверия или по меньшей мере сомнения в голосе Каупервуда, и надежда, которую он испытывал еще мгновение назад, сразу потускнела. И тем не менее он отважно продолжил:

– Я еще не очень стар и определенно ничуть не более беспутен, чем многие из тех, кто был изгнан и сумел вернуться. Моя единственная беда в том, что мне не хватает денег. Будь у меня деньги, я бы никогда не сбился с пути. Все дело в отсутствии средств. Но я ни в коем случае не считаю себя безвозвратно потерянным. Даже сейчас. Я не оставил попыток, и после тьмы всегда приходит свет.

– Мне нравится ваше воодушевление, – сказал Каупервуд, – и я надеюсь, вы правы. Как бы там ни было, найти для вас место в какой-нибудь маклерской фирме не составит особых трудов.

Толлифер с волнением и надеждой воспрянул духом.

– Хотелось бы и мне так думать, – серьезно и почти печально сказал он. – Для меня это было бы прорывом к чему-то новому.

Каупервуд улыбнулся.

– Ну что ж, я думаю, это можно устроить для вас без особых трудов. Но при одном условии. Вы должны освободиться от всяких обязательств перед кем бы то ни было и не брать на себя новых. Я говорю это потому, что есть одно интересующее меня дело деликатного характера, в котором мне может потребоваться ваше участие. Оно никоим образом не покушается на вашу холостяцкую свободу, но может потребовать от вас по крайней мере временной демонстрации внимания к одной персоне и тех действий, о которых вы мне только что рассказывали: внимания к одной очаровательной женщине, которая немного старше вас.

Услышав это от Каупервуда, Толлифер подумал, что, вероятно, есть какая-то пожилая женщина, знакомая Каупервуда, на которую у того имеются финансовые планы, а ему, Толлиферу, отводится роль марионетки.

– Безусловно, – сказал он, – если я смогу быть вам полезен в этом деле, мистер Каупервуд.

В этот момент Каупервуд легко откинулся на спинку своего кресла и, сложив пальцы одной руки с пальцами другой, посмотрел на Толлифера холодным, расчетливым взглядом.

– Женщина, о которой я говорю, мистер Толлифер, моя жена, – резко и беззастенчиво объявил он. – Уже несколько лет, как я и миссис Каупервуд – нет, я не могу сказать, что мы с ней в плохих отношениях, потому что это не соответствует действительности, но мы с ней в большей или меньшей мере отдалились друг от друга.

В этот момент Толлифер кивнул, словно вполне поняв, что от него требуется, но Каупервуд поспешил продолжить:

– Я не хочу сказать, что это состояние перманентно. Или что я хочу получить доказательство ее супружеской неверности. Нет. Ее жизнь – ее личное дело, и она ведет такой образ жизни, какой считает нужным, не выходя за известные рамки, конечно. Я категорически возражаю против всякого рода публичных скандалов, и я не допущу, чтобы кто-нибудь интригами вовлек ее в какой-либо скандал.

– Я вас понимаю, – сказал Толлифер, к этому моменту уже начавший чувствовать черту, которую нужно будет четко прочертить и тщательно блюсти, если он хочет получить какие-то выгоды из этого предложения.

– Думаю, что пока еще не понимаете, – возразил Каупервуд с холодной ноткой в голосе, – но я буду выражаться как можно яснее, чтобы у вас не осталось ни малейших сомнений. Миссис Каупервуд была в юности красавицей, одной из самых красивых женщин, каких я видел. Она все еще очень привлекательна, хотя уже и не так юна. И она могла бы стать гораздо более привлекательной, если бы не ее подавленность и склонность к меланхолии. Причиной тому наш разрыв – и я признаю в этом мою ответственность и не предъявляю ей никаких обвинений. Я надеюсь, вы в полной мере осознаете это…

– Да, – заинтересованно и уважительно сказал Толлифер.

– Миссис Каупервуд позволяла себе вести образ жизни – физически и социально, – который, возможно, и имел оправдание у нее в голове, но ни малейшего в реальности. Иными словами, она еще весьма молода и имеет достаточно оснований для того, чтобы жить дальше, что бы она про себя ни думала.

– Я вполне могу понять ее чувства, – еще раз вставил Толлифер с неким философическим вызовом, который понравился Каупервуду. В нем слышалось сочувствие и понимание.

– Вполне возможно, – сухо и довольно нарочито сказал Каупервуд. – Задача, которую я вам предлагаю и для реализации которой вам будут предоставлены адекватные средства, состоит в том, чтобы каким-то образом – предположительно без моего ведома и категорически без ее ведома об этом нашем разговоре – сделать ее жизнь более интересной и красочной, чем сейчас. Она слишком много времени проводит наедине с самой собой. Мало видит людей, а если и видит, то не тех, кого следовало бы. Я пригласил вас сюда, чтобы узнать, сможете ли вы – при условии, конечно, что у вас будут для этого необходимые средства и никаких ограничений не будет наложено на способ реализации ваших задумок – найти возможность расширить ее интересы, окружить ее людьми, более соответствующими ее кругу и менталитету. Я могу сказать, что лично я не ищу никаких контактов с обществом ни для нее, ни для себя. Но существуют промежуточные круги, контакты с которыми, как я думаю, пойдут ей на пользу, а также в некотором роде и мне. Если вы понимаете, что я имею в виду, может быть, выскажете какие-нибудь предложения?

Выслушав это, Толлифер принялся рассказывать с максимальными подробностями о возможностях жизни для Эйлин в рамках, предложенных Каупервудом. Каупервуд слушал и, казалось, оставался доволен тем, как Толлифер понял ситуацию.

– Это еще не все, мистер Толлифер, – продолжил он. – Я хочу, чтобы вы понимали, что ваша деятельность в маклерской фирме, которую я выберу для вас, будет направляться лично мной. Надеюсь, мы поняли друг друга.

С этими словами он поднялся, давая понять, что разговор закончился.

– Да, мистер Каупервуд, – сказал Толлифер, поднявшись с улыбкой.

– Прекрасно. Теперь я, вероятно, не смогу увидеть вас в ближайшее время, но вы не останетесь без инструкций. Я распоряжусь, чтобы на ваше имя был открыт банковский счет. Кажется, это все. Всего доброго.

И это прощание, подкрепленное возвращением холодного достоинства, снова поразило Толлифера острым ощущением огромной пропасти, лежащей между ним и этим человеком.

Глава 14

Этот удивительный разговор произвел на Толлифера весьма благоприятное воздействие. Выйдя из офиса, он направился на север по Пятой авеню, чтобы поглазеть на прекрасный особняк Каупервуда. Осмотрев впечатляющие очертания и украшения дворца в итальянском стиле, он развернулся и, одержимый авантюрным духом, остановил двухколесный экипаж и отправился в ресторан «Делмонико» на углу Пятой авеню и Двадцать седьмой улицы. В этом районе в час ланча царило оживление, сюда съезжалась самая изысканная и амбициозная часть нью-йоркского общества – актеры, художники, адвокаты, которые приезжали на других посмотреть и себя показать. Он провел в ресторане некоторое время, успел поговорить не менее чем с шестью из наиболее известных клиентов, а поскольку вел он себя при этом как человек энергичный и влиятельный, то запомнился и многим другим.

Каупервуд тем временем дал поручение Центральной трастовой компании, в которой был директором и держателем акций, известить некоего Брюса Толлифера, в настоящее время проживающего в клубе «Альков» на Пятьдесят третьей улице около Парк-авеню, что отделу особых расчетов требуются его услуги, и если он немедленно явится, то получит инструкции. Исполнение этого поручения, которое произошло в тот же день и заключалось в выплате аванса за месяц в размере по двести долларов в неделю, привело Толлифера в такой восторг, что ему показалось, будто он обрел способность летать. И он тут же вменил себе в обязанность наводить повсюду и как бы совершенно невзначай справки о Каупервудах, он опрашивал не только газетчиков, но и всевозможных всезнаек в городских барах и ресторанах, посещаемых богемой: в «Джилси Хаусе», в «Мартинике», в «Мальборо» и «Метрополитене» на Бродвее и Сорок второй улице, мекке щеголей и бездельников.

И обнаружив, что Эйлин видели с тем или иным актером в определенных ресторанах, или на скачках, или еще где-то в обществе с разными персонами, он решил каким-то образом стать завсегдатаем тех собраний, где она явно должна была появляться. Если бы кто-то представил его надлежащим образом, это было бы для него наилучшим началом.

И теперь Каупервуд, продвинувшись в деле социализации Эйлин, мог заняться продажей хотя бы части своих чикагских активов. В то же время он ждал результатов переговоров Коула с представителями линии «Чаринг-Кросс». Главная его задача на сегодня состояла в доведении переговорщиков с той стороны до такого состояния, в котором они, встретившись с ним, будут готовы сделать ему разумное предложение.

И потому по прибытии Джаркинса с новостями о том, что Гривс и Хеншоу готовы к новому разговору с ним, он не продемонстрировал особого интереса. Если они и в самом деле готовы к выгодному предложению, а не просто прощупывают почву, как раньше, и если они появятся не позднее десяти дней…

После чего Джаркинс сразу же отправил телеграмму своему лондонскому партнеру Клурфейну, подчеркивая необходимость быстрых действий. Не прошло и двадцати четырех часов, как мистер Гривс и мистер Хеншоу на борту парохода отбыли в Нью-Йорк. Потом они несколько дней сидели взаперти с Джаркинсом и Рэндольфом, просматривали документы, которые собирались предъявить Каупервуду. А потом, условившись о переговорах с Каупервудом и не подозревая, что он-то и является инициатором этой встречи, они в сопровождении Джаркинса и Рэндольфа, тоже не подозревавших о том, какую роль они сыграли в происходящем, явились к финансисту.

Каупервуд знал, что Гривс и Хеншоу широко известны в Англии как специалисты по техническим и правовым вопросам в области бизнеса. Они, как сообщил ему Сиппенс, были к тому же людьми довольно богатыми. Кроме того, они не только заключили контракт с Транспортной электрической компанией на строительство туннелей и станций новой подземки, но еще и заплатили тридцать тысяч фунтов за дополнительную возможность принять на себя выполнение всех работ по принятому акту.

Но Транспортная электрическая компания явно была на мели. Компания, в которую входили Райдер, лорд Стейн, Джонсон и некоторое количество их друзей, имела преимущество в виде значительных юридических и финансовых знаний, но ни у кого из них не имелось хоть сколь-нибудь ясного представления о том, как финансировать такие пути сообщения и как успешно управлять ими, а кроме того, сами они не имели ресурсов для финансирования этого предприятия. Стейн уже изрядно вложился в две центральных петли – «Дистрикт» и «Метрополитен», но ничего на этом не заработал. Этим и объяснялось его желание избавиться от линии «Чаринг-Кросс» и передать ее Гривсу и Хеншоу после компенсации тридцати тысяч в дополнение к тем десяти тысячам, что они заплатили за право строительства этой линии. Каупервуд, ориентировавшийся теперь на план с более крупной петлей, был заинтересован в сделке, потому что линия могла либо функционировать сама по себе, либо, что было еще лучше, в случае получения им контроля над линиями «Дистрикт» и «Метрополитен», могла быть соединена с этими линиями, стать их продолжением, что позволило бы ему занять отличную начальную позицию, обеспечивавшую хорошие перспективы в будущем.

Тем не менее, когда Гривс и Хеншоу при поддержке и помощи со стороны Джаркинса и Рэндольфа вошли в его кабинет, он встретил их нельзя сказать чтобы сердечно. Гривс был человеком высокого роста и корпулентного сложения с лицом, покрытым сеточкой красных прожилок, и неколебимой уверенностью в собственной значимости, свойственной представителям среднего класса. Хеншоу, был так же высок, как Гривс, но был худ, бледен и имел наружность настоящего джентльмена. Каупервуд позволил им разложить их карты и бумаги и еще раз выслушал всю историю с самого начала, будто и без того не знал ее. Задал он им всего несколько вопросов.

– Есть кое-что, джентльмены, – сказал он, – предположим, меня эта идея заинтересует настолько, что я решу копнуть поглубже, узнать побольше. Сколько времени у меня будет на такое исследование? Я, конечно, предполагаю, что вы исходите из вашего желания целиком и полностью продать ваш контроль над этим проектом вместе с вашим контрактом на строительство этой линии. Прав ли я?

Услышав эту тираду, Гривс и Хеншоу заметно насторожились, потому что такое развитие событий вовсе не входило в их планы. На самом деле они хотели, как и объяснили сейчас, за тридцать тысяч уступить половину акций. Другую половину вместе с контрактом на строительство они собирались оставить за собой. Но за эту долю, как они наивно сообщили, они были готовы использовать свое влияние в продаже акций стоимостью по сто долларов каждая на общую сумму восемь миллионов. Транспортная электрическая компания уже напечатала эти акции, но продать их так и не смогла, даже уступив свою половину. Но, как добавили они, человек вроде Каупервуда смог бы оказать помощь в финансировании дороги и ее эксплуатации таким образом, чтобы она приносила верный доход – это предложение вызвало улыбку на лице Каупервуда, потому что строительство и эксплуатация этой линии были не столь важны для него, и его мечта сводилась к полному контролю над подземной транспортной системой.

– Но насколько я могу судить на данный момент, вы намерены получить разумную прибыль от строительства дороги для родительской компании, прибыль в размере не менее десяти процентов, как я понимаю, – сказал Каупервуд.

– Да, мы рассчитываем получить обычную подрядческую прибыль – не больше, – ответил Гривс.

– Возможно, так оно и есть, – вкрадчиво сказал Каупервуд, – но, если я правильно вас понял, джентльмены, вы на пару предполагаете на строительстве этой дороги получить для себя не менее пятисот тысяч долларов, и это помимо того вознаграждения, что вы получите как партнеры компании, для которой вы делаете эту работу.

– Но за нашу половину мы собираемся привлечь некоторый объем английского капитала, – пояснил Хеншоу.

– И что это за объем? – настороженно спросил Каупервуд, потому что по его расчетам, если ему будет принадлежать пятьдесят один процент акций дороги, то игра для него будет стоить свеч.

И он тут же обнаружил, что они здесь напускают немного тумана. Если он ввяжется в это дело, приобретет выпущенные консоли и запустит строительство таким образом, чтобы в него поверили, то на рынок можно будет выпустить акции на приблизительно двадцать процентов общей стоимости.

– Но гарантируете ли вы это? – спросил Каупервуд, которого заинтересовала эта идея. – Иными словами, вы собираетесь окончательно определить свою долю в компании пропорционально привлеченным вами средствам?

Нет, именно в таком виде это невозможно, но если им не удастся привлечь достаточно средств, то они готовы согласиться и на долю менее пятидесяти процентов, скажем, тридцать – тридцать пять, при условии сохранения за ними подряда на строительство.

Услышав это, Каупервуд снова улыбнулся.

– Меня вот что удивляет, господа, – продолжил он, – вы, видимо, досконально разбираясь в технических вопросах, считаете, что финансовые вопросы менее сложны. На самом же деле это не так. Точно так же, как вы потратили долгие годы на учебу, а потом практической работой поднялись до таких высот вашей нынешней репутации, что легко получаете подобные контракты, которые, как мне известно, для вас не в новинку, так и мне, финансисту, пришлось проделать точно такой же путь. И, конечно же, вы не можете предполагать, что кто-либо, даже обладая огромным состоянием, возьмется строить такую крупную дорогу, как эта, и управлять ею на свои личные средства. Он просто не может пойти на это. Риск был бы слишком велик. Ему бы пришлось делать то, что планируете сделать вы: привлекать инвестиции. И он не стал бы собирать деньги на то или иное предприятие, не имея в виду, во-первых, прибыли для себя и, во-вторых, прибыли для тех, чьими деньгами он пользуется. А для этого он должен владеть более чем пятьюдесятью процентами акций во всем, что он затевает.

Гривс и Хеншоу молчали, а он продолжал:

– Таким образом, вы просите меня не только собрать нужные деньги или бóльшую их часть, оставляя за вами право собрать остальное, но еще и оплатить строительство линии, а потом и управлять ею совместно с вами. Если вы хотите именно этого, то дальнейшее продолжение нашего разговора просто лишено всякого смысла, потому что меня это не интересует. На что я был бы готов пойти: выкупить ваш опцион, за который вы заплатили тридцать тысяч, при условии, что я получаю полный контроль над дорогой, и, вероятно, оставить вам ваш десятитысячный опцион по вашему подряду на строительство, но не более. Потому что в дополнение ко всему этому, насколько мне известно, есть еще и консоли на шестьдесят тысяч, что составляет четыре процента от общей стоимости акций, которыми тоже нужно распорядиться.

К этому моменту Джаркинс и Рэндольф начали чувствовать, что они допустили какую-то ошибку. В то же время Гривс и Хеншоу, понимая, что перехитрили сами себя в ситуации, в которой могли бы получить выгоду, неуверенно поглядывали друг на друга.

– Ну что ж, – сказал наконец Гривс, – вы, конечно, сами решаете, что вам выгодно, а что нет, мистер Каупервуд. Но мы хотим, чтобы вы ясно поняли, что сейчас в мире нет более выгодного во всех смыслах предложения. Лондон – идеальная площадка для подземных путей. Там нет единой системы, и такие линии – абсолютная необходимость, и они так или иначе появятся. И деньги на них будут найдены.

– Вполне вероятно, – сказал Каупервуд, – но, что касается меня, то, если вы еще раз приглядитесь к ситуации и поймете, что сами вы не в состоянии выработать план и готовы принять мой, то вы можете известить меня об этом в письменном виде, и тогда я подумаю. Однако если я решу принять участие, то только приблизительно на тех условиях, которые сейчас обозначил. Это, конечно, не будет означать, что я буду вмешиваться в ваш строительный контракт. Он мог бы сохраниться и в таком виде, при условии, что ваши расчеты верны.

Он принялся барабанить пальцами по столешнице, словно давая понять, что переговоры закончились, а потом, прекратив на минуту, добавил, что, поскольку в настоящий момент к нему не поступало предложений, которые заинтересовали бы его, он будет благодарен, если ничто из им сказанного здесь не будет предано огласке. Потом он знаком попросил Джаркинса остаться, и как только все остальные вышли, сказал ему:

– Ваша беда, Джаркинс, в том, что вы никогда в полной мере не используете возможность, даже если все карты у вас на руках. Вы посмотрите, что произошло здесь сегодня! Вы приводите ко мне двух человек, контролирующих, по вашим и их словам, важное предложение по транспортной системе Лондона, которое, если им правильно распорядиться, может легко принести хорошие прибыли всем заинтересованным сторонам. Но они приходят ко мне, не имея ни малейшего представления о моих способах ведения бизнеса. А вы знаете мой главный принцип: полный контроль над всем. Я не сомневаюсь, что даже сейчас они не имеют ясного понимания моего опыта в таких делах и не имеют представления о том, что бы я сделал с этим проектом. Они предполагали, что могут продать мне половинную долю в чем-то, что будут контролировать сами вместе со своими друзьями. Я говорю вам, Джаркинс, – и в этот момент он уставился на него с такой категоричностью, что у мистера Джаркинса мурашки побежали по коже, – если вы хотите быть полезным мне в этом деле, то я бы посоветовал вам не озабочиваться этим конкретным предложением, но разобраться получше во всей подземной транспортной системе Лондона и прикинуть, что с ней можно сделать. Более того, я хочу, чтобы вы оставили при себе все ваши частные спекуляции относительно меня и моих дел. Если бы вы побывали в Лондоне, прежде чем приводить ко мне этих людей, и узнали бы о них все, что о них можно узнать, то вы бы не стали транжирить мое и их время.

– Да, сэр, – сказал Джаркинс, который к сорока годам располнел и являл собой достойный образец для демонстрации мастерства портновского искусства, а в данный момент так разнервничался, что его прошиб пот. Он был дряблый, податливый человек с черными внимательными глазами, под которыми торчал небольшой заостренный нос, нависающий над мягкими, пухлыми губами. Он постоянно предавался мечтам о каком-нибудь спекулятивном успехе, который сделает его мультимиллионером, и был широко известной фигурой на театральных премьерах, играх в поло, собачьих выставках и других светских событиях. Друзей в Лондоне у него было не меньше, чем в Нью-Йорке.

По этим причинам Каупервуд предполагал, что Джаркинс может быть полезен ему, но все же в данный момент он не был готов на большее чем туманные намеки, понимая, что намеки эти, скорее всего, заставят Джаркинса броситься вдогонку за Гривсом и Хеншоу, чтобы помириться с ними, и, кто знает, может быть, отправиться в Лондон, где… что ж, Каупервуд вряд ли мог найти рекламного агента лучше мистера Джаркинса.

Глава 15

И в самом деле, после отплытия Гривса и Хеншоу в Лондон и нескольких дней не прошло, как туда же отправился и Джаркинс, сгоравший от нетерпения стать частью громадного предприятия, которое может сделать явью его мечту о мультимиллионерстве.

Пусть этот предварительный ход в связи с Гривсом и Хеншоу и их линией «Чаринг-Кросс», казалось, и закончился с меньшей определенностью, чем рассчитывал Каупервуд, это никак не повлияло на его решимость продолжать начатое. Он имел информацию, полученную от Сиппенса, а потому был исполнен решимости заполучить контроль над какой-либо подземной линией, «Чаринг-Кросс» или другой. А потому шли не только консультации, но и было дано несколько обедов дома, и это создало у Эйлин впечатление, что ее муж по меньшей мере испытывает небольшой интерес к прежней жизни, которая сделала ее первые дни с ним в Чикаго самыми красочными и счастливыми воспоминаниями. Она даже стала задумываться: а может быть, по какому-то странному повороту судьбы чикагское поражение протрезвило его, а потому он решил возобновить, хотя и не обязательно с радостью, прежнюю видимость отношений, что ничего не значило для него, но могло стать такой отрадой для нее.

На самом же деле Каупервуда все больше и больше увлекал характер Бернис. В ней была какая-то радовавшая его игривая и изобретательная капризность, сочетавшаяся с ее практичными, а также поэтическими и экстатическими настроениями. Он никогда не уставал наблюдать за ней, и за сравнительно короткий период со времени ее приезда в Чикаго привык наслаждаться тем душевным жаром, причиной которого служила Бернис.

Одна из фантазий Бернис, произведшая на него сильнейшее впечатление, посетила ее недавно в Чикаго. Как-то во второй половине дня они отправились пообедать в гостинице, где до этого уже успели побывать несколько раз. Но, прежде чем войти внутрь, она повела его в рощицу неподалеку, где среди дубов и сосен на запорошенном снегом клочке земли стояла его вылепленная из снега копия, отчасти карикатурная, а отчасти поразительно близкая к оригиналу. Она этим утром рано уехала домой и сама слепила этого снеговика. Глаза у него были из двух ярких серо-голубых камней, а на рот и нос пошли маленькие сосновые шишки разных размеров. Она даже привезла одну из его шляп и щегольски надела ее на голову снеговика, что еще сильнее подчеркивало сходство. Каупервуд застыл в изумлении, увидев внезапно перед собой в наступающих сумерках эту фигуру, обдуваемую холодным ветерком, нашептывающим что-то веткам деревьев в последних проникающих сюда лучах кроваво-красного солнца.

– Зачем, Беви?! Какие странности! Когда ты сделала это, фея моя?

И он рассмеялся комическому штриху – одним глазом снеговик косил, и нос у него был слегка преувеличенный в сравнении с оригиналом.

– Я слепила его сегодня утром. Приехала сюда одна и слепила моего хорошенького снеговичка.

– Богом клянусь, он похож на меня! – удивленно сказал он. – Но, Беви, сколько же у тебя ушло на это времени?

– Ну, может быть, около часа. – Она отступила на шаг и посмотрела на снеговика оценивающим взглядом. Потом она взяла у Каупервуда трость, прижала ее к одному из выложенных маленькими камушками карманов снеговика. – Ты посмотри, какой ты идеальный! Весь этот снег, шишечки и каменные пуговицы! – Она поднялась на цыпочки и поцеловала снеговика в губы.

– Беви, если ты собираешься заниматься этим, то иди ко мне! – Он обхватил ее руками, ощущая своим телом, что обнимает что-то призрачное, фееподобное. – Бернис, дорогая, клянусь, ты меня озадачиваешь. Скажи мне, что у меня – реальная девушка из плоти и крови, или ты призрак, ведьма?

– А ты разве не знал? – Она развернулась и, раздвинув пальцы, выставила перед собой руки. – Я – ведьма, я могу превратить тебя в снег и лед. – И она стала устрашающе наступать на него.

– Бернис, бога ради! Что за глупости! Иногда мне кажется, что это ты заколдована. Но если хочешь, заколдуй и всего меня, только оставайся всегда со мной.

И он поцеловал ее, крепко прижал к себе.

Но она отстранилась и снова повернулась к снеговику.

– Ну, вот, – воскликнула она, – ты пришел и все испортил. В конечном счете, дорогой, он оказался ненастоящим. А я сделала его настоящим. Он был такой большой и холодный, и ему так хотелось, чтобы я была здесь рядом с ним. А теперь мне придется его уничтожить, моего бедного снеговика, чтобы никто больше, кроме меня, не знал его по-настоящему. – И она вдруг разрубила снеговика пополам тростью Каупервуда. – Видишь, я тебя сотворила, теперь я тебя растворяю! – Она говорила, растирая пальцами комки снега в порошок, а Каупервуд недоумевающе смотрел на нее.

– Ну-ну, Беви, детка. Что ты такое говоришь? А что касается сотворения и растворения, делай что тебе нравится, только не оставляй меня. Ты водишь меня по незнакомым местам, где царят новые, странные для меня настроения, это твой собственный мир чудес, и я счастлив в нем побывать. Ты мне веришь?

– Конечно, дорогой, конечно, – ответила она ему весело, совсем другим тоном, будто только что и не было этой сцены. – Такова судьба. Так оно и должно быть. – Бернис взяла его под руку. Она словно вышла из какого-то транса или миража, о чем ему хотелось бы расспросить ее, но он чувствовал, что не стоит это делать. И все же, более чем когда-либо прежде, созерцал он в ней то, что приводило его в восторг, когда он осознавал, что может прийти и увидеть ее, потрогать, не спрашивая разрешений или без помех, что теперь, как никогда прежде, ему позволено идти, и говорить, и быть с ней, с существом, которое состоит из всего земного добра и радости. Он никогда не захочет расстаться с ней, он знал это, потому что никогда прежде не встречал он никого столь разнообразного, столь не похожего ни на кого, такого разумного и практичного и в то же время такого нереального и капризного, как она. Да, склонная к театральности, и в то же время самая предприимчивая и яркая из всех женщин, которых он знал.

Что касается чисто чувственной стороны, то в ней было что-то, не только удивлявшее его с самого начала, но еще и прельщавшее. Она не позволяла себе ни полностью отдаться мужчине, ни целиком очароваться им. Не была она и обыденным плотским инструментом для удовлетворения его или чьей-либо похоти. Напротив и всегда, в каком бы амурном или возбужденном состоянии она ни пребывала, она безусловно в любой момент отдавала себе отчет в своем обаянии: вихрь рыжеватого золота вокруг ее головы, магнетизм и обещание ее соблазнительных и неотразимых голубых глаз, сладость ее рта с его чарующей и загадочной улыбкой.

И в самом деле, вспоминая о самых потрясающих и пронзительных восторгах с ней, он понимал, что восторги эти никогда не сводились к грубой чувственности или дикарской похоти, а представляли собой возвышенное и интенсивное осознание ею собственной красоты, усиливая ее, красоты, претензии искусством внушения, что давало результат, не похожий ни на что из его прежних ощущений. Потому что дело было не в Бернис, а в нем самом, потому что это не она, а он впадал в умственный и чувственный экстаз, чуть ли не погружался в ее собственное экзотическое понимание того, что подразумевают эти отношения.

Глава 16

Понимая, что для получения реальных результатов в отношении Эйлин ему придется хоть изредка, но все же встречаться с Толлифером, Каупервуд решил сообщить ей о его предполагаемой поездке в Лондон через несколько недель, намекнув, что если она захочет, то может сопровождать его. А еще он собирался поставить в известность об этом Толлифера, сказать ему без всяких экивоков, что он должен сделать так, чтобы она не мучилась из-за небрежения мужа, как мучилась в недавнем прошлом. В это время он пребывал в лучшем настроении, чем когда-либо прежде. После долгого периода трагического эмоционального разрыва между ними он чувствовал, что наконец в состоянии так уладить дела, чтобы облегчить ее страдания и вызвать к жизни хотя бы подобие мира.

При виде Каупервуда – краснощекого, уверенного, веселого, с гарденией в петлице, в серой шляпе, серых перчатках, с раскачивающейся тростью в руке – Эйлин пришлось сдерживаться, чтобы не улыбнуться любезнее, чем он, по ее мнению, заслуживал. Он тут же принялся говорить о своих делах. Обратила ли она внимание на сообщение в газетах, что недавно умер один из его самых заклятых врагов в Чикаго? Что ж, одной заботой меньше! Что у них будет на обед? Он бы хотел, чтобы Адриан приготовил блюдо из морского языка по рецепту Маргери[7]. Кстати, он был очень занят – мотался между Бостоном и Балтимором, а вскоре ему придется ехать в Чикаго. Но это лондонское дело… он с ним разбирался и, вероятно, в ближайшем будущем отправится туда. Как она – хотела бы поехать? Он, конечно, будет очень занят, но она могла бы съездить в Париж, в Биарриц, а он мог бы как-нибудь заглянуть к ней на уик-энд.

Эйлин, пораженная этим новым развитием событий, подалась вперед на своем стуле, в ее глазах засветилось удовольствие. Но она тут же одернула себя, вспомнив о своем истинном отношении к ее мужу, и откинулась назад на спинку кресла. В прошлом он так часто ее обманывал, что она ни в чем не могла быть уверена. И тем не менее она решила, что для нее лучше всего будет допустить, что его приглашение основано на искреннем желании быть рядом с ней.

– Прекрасно! Ты и в самом деле хочешь, чтобы я поехала? – спросила она.

– Разве стал бы я тебя просить в противном случае, моя дорогая? Конечно, хочу. Я делаю серьезный ход. Он может обернуться успехом, а может и нет. Как бы то ни было, – и тут он солгал со своим обычным мягким прагматизмом; кинжальный удар в самое сердце любви, – но ты присутствовала при начале двух других моих предприятий, и я думаю, что твое присутствие не помешает и в этом случае. Ты так не считаешь?

– Да, Фрэнк, я хочу быть с тобой вместе, если тебе это надо. Это будет замечательно. Я буду готова в любой момент, когда ты решишь ехать. Когда мы отплываем? Каким пароходом?

– Я поручу Джеймисону разузнать и сообщу тебе, – сказал он, упомянув своего личного секретаря.

Она подошла к двери и звонком вызвала Карра, чтобы заказать ужин, все ее существо внезапно ожило. Она почувствовала отзвук прежней жизни, в которой была и частью силы, и частью эффективности. Еще она приказала Карру достать ее чемоданы и доложить об их состоянии.

А потом Каупервуд, выразив озабоченность здоровьем тропических птиц, которых он привез для своего зимнего сада, предложил ей пройти прогуляться и посмотреть, как они там поживают. Эйлин, пребывавшая в самом радостном из своих настроений, резво шла рядом с ним, смотрела, как он разглядывает двух насторожившихся трупиалов с Ориноко, как пытается свистом вынудить самца издать свой чистый крик. В какой-то момент он посмотрел на Эйлин и сказал:

– Ты ведь знаешь, Эйлин, я всегда хотел превратить этот дом в по-настоящему прекрасный музей. Я продолжаю делать покупки для него, и в конечном счете он станет одной из лучших частных коллекций. Я много думал в последнее время, как нам с тобой устроить это таким образом, чтобы после моего ухода – а это рано или поздно случится – он сохранился не столько как памятник мне, а как удовольствие для людей, которым небезразличны такие вещи. Я собираюсь составить новое завещание, в котором хочу распорядиться и этим.

Эйлин была немного озадачена его словами. Что они означали?

– Мне скоро стукнет шестьдесят, – тихим голосом продолжил он, – и хотя я пока не собираюсь умирать, я не сомневаюсь, что не должен оставить после себя никаких неясностей. Тремя моими душеприказчиками из пяти будут мистер Долан из Филадельфии, мистер Коул, а также здешняя Центральная трастовая компания. Долан и Коул разбираются в финансовой и исполнительной сторонах дела, и я уверен, они проведут мои желания в жизнь. Но поскольку я намерен сохранить этот дом за тобой на срок твоей жизни, я подумывал о том, чтобы ты объединилась с Доланом и Коулом и либо сама открыла дом для публики, либо поручила кому-нибудь сделать это. Я хочу, чтобы этот дом был прекрасен и оставался прекрасным после моей смерти.

Эйлин пришла в еще больший восторг. Она и представить себе не могла, что заставило ее мужа всерьез задуматься о ней, когда речь зашла об улаживании его дел, но она была польщена и благодарна. Может быть, он начинает смотреть на жизнь более трезвым взглядом.

– Ты ведь знаешь, Фрэнк, – сказала она, стараясь прогнать эмоции из голоса, – как я всегда относилась ко всему, что имеет отношение к тебе. У меня практически никакой другой жизни и не было, да я и не хочу другую, без тебя, хотя у тебя к этому теперь другое отношение. Но уж коли речь зашла об этом доме, то если ты оставишь его мне или сделаешь меня одним из твоих душеприказчиков, то можешь не сомневаться, я тут ничего не изменю. Я никогда не претендовала на какой-то особый вкус или знания, какие есть у тебя, но ты знаешь, что твои пожелания всегда будут для меня священны.

Она говорила, а Каупервуд тыкал пальцем в сторону зеленого с оранжевым попугая ара, чей резкий голос, отвечавший его кричащей расцветке, казалось, насмехался над торжественностью настроения Каупервуда. И все же слова Эйлин тронули его, и он протянул руку и похлопал ее по плечу.

– Я это знаю, Эйлин. Я только хочу, чтобы мы с тобой могли смотреть на жизнь под одним углом. Но поскольку это не получается, то я хочу извлечь максимум пользы из всех возможных компромиссов, потому что я знаю: несмотря ни на что, я тебе не безразличен, и буду небезразличен. Веришь ты этому или нет, но если я могу как-то отплатить тебе за это неравнодушие, то я горю желанием сделать это. Вопросы, связанные с домом, и некоторые другие, о которых я хочу с тобой сейчас поговорить, являются частью этого желания.

За обеденным столом он рассказал ей о своей идее пожертвовать средства на постройку больницы с обширным исследовательским комплексом, а также о других посмертных дарах. И еще он заметил, что ему потребуется часто приезжать в Нью-Йорк и в этот дом. И он бы хотел, чтобы она в таких случаях была здесь. Конечно, ее тоже время от времени будут ждать заграничные поездки.

Видя ее, теперь такой счастливой и довольной, он поздравил себя с тем, как ловко уговорил ее принять его условия. Если дела и дальше так пойдут, то все будет хорошо.

Глава 17

А в это время Джаркинс в Лондоне вовсю старался произвести впечатление на своего партнера Клурфейна новостью о том, что великий Каупервуд по-настоящему заинтересован ситуацией с лондонской подземкой в целом! И он, Джаркинс, в этом не сомневается. Он рассказал о позиции Каупервуда, о его рассуждениях и в то же время отметил, что они совершили ошибку, когда не почувствовали, что человек, обладающий такими громадными активами, определенно не будет браться за всякую мелочь. Глупо было со стороны Гривса и Хеншоу предполагать, что он заинтересуется пятьюдесятью процентами их линии. Да не было ни малейшего шанса, что он согласится на такие условия. Ничего меньше пятидесяти одного процента его не устроит! Неужели Клурфейн думал, что Гривсу и Хеншоу удастся найти деньги на их проект в Англии?

На что Клурфейн, тучный голландец себе на уме, проницательный в мелочах и в то же время несостоятельный в финансовых вопросах или в делах, требующих мужества, ответил:

– Да ничего им не удастся. «Постановлений» на сей счет уже выпущено немало. Слишком много компаний сражаются за прокладку отдельных, независимых линий. Никто ни в одной из компаний не желает соединения с какой-либо другой, чтобы построить для общества взаимосвязанные ветки за разумную цену. Я лично сталкивался с этим, потому что не первый год езжу по Лондону. Да нет, вы только представьте себе: вот есть две центральные линии – «Метрополитен» и «Дистрикт», они обе контролируют кольцо вокруг делового центра Лондона… – Он продолжал, называя некоторые практические, а также финансовые ошибки, совершенные двумя этими линиями и связанные с этими ошибками их нынешние финансовые трудности. У них никогда не возникало желания объединиться и построить вспомогательные линии или хотя бы электрифицировать и модернизировать те линии, что у них уже есть. Они все еще работают на паровой тяге в туннелях и небольшой глубине. Единственной компанией, которая продемонстрировала хоть какой-то здравый смысл, была «Сити – Южный Лондон», ей принадлежала линия, идущая от станции «Моньюмент» до «Клэпхем-Коммон». У них поезда ходили на электрической тяге, для чего был проложен третий рельс, все работало четко, станции имели хорошее освещение, это была единственная хорошо оснащенная линия в городе. Но и она была не без недостатков: слишком коротка, ее пассажирам приходилось пересаживаться и платить еще раз за билет на лондонской петле. Лондону определенно требовался человек масштаба Каупервуда или группа английских финансистов, способных общими усилиями профинансировать и расширить систему.

Что же касается предполагаемых линий, которые Каупервуд мог бы заполучить, то есть такая линия, как «Бейкер-стрит – Ватерлоо», ее продвигает один лондонец по имени Абинтгтон Скарр. На эту линию власти выпустили специальное постановление, но прошло уже шестнадцать месяцев, а Скарр так ничего и не сделал. Потом ходили разговоры о том, что нужно удлинить «Дистрикт», но в обоих случаях требовались вложения.

– Фактически, – закончил Клурфейн, – если Каупервуд действительно хочет заполучить «Чаринг-Кросс», я думаю, он сможет это сделать без особых хлопот. Транспортная электрическая года два назад оставила все попытки найти финансирование. После чего ее заполучили два этих инженера, но до появления Каупервуда у них точно не было ни одного серьезного предложения. К тому же они не специалисты в области рельсовых путей сообщения, и я сомневаюсь, что им удастся осуществить этот проект.

– Тогда и нужды нет брать их в расчет? – спросил Джаркинс.

– Я думаю – нет такой нужды, – сказал Клурфейн. – Но я думаю, нам следует найти кого-нибудь, имеющего отношение к двум старым веткам центральной петли – «Дистрикт» и «Метрополитен», или каких-нибудь банкиров на Треднидл-стрит и посмотреть, что можно у них выведать. Вы ведь знаете Кроушоу из «Кроушоу и Воукс». Они пытались найти деньги для Гривса и Хеншоу с тех самых пор, как те заполучили этот опцион. Их, конечно, ждала неудача, как и Транспортную электрическую перед ними. Они хотят слишком многого.

– Транспортная электрическая? – переспросил Джаркинс. – Та самая компания, которой эта линия принадлежала изначально. Что это за люди?

И Клурфейн тут же и довольно живо вспомнил целый ряд имеющих к ним отношение подробностей, не все из которых удалось узнать Сиппенсу, но достаточно любопытных, чтобы заинтересовать обоих. И вот из глубин памяти Клурфейна возникли Стейн, Райдер, Буллок и Джонсон, а конкретнее Джонсон и Стейн. Они были среди главных учредителей «Чаринг-Кросса» и «Хэмпстеда». Стейн принадлежал к аристократии и был крупным держателем акций «Дистрикта», а также компании «Сити – Южный Лондон». Джонсон был советником Стейна и линий «Дистрикт» и «Метрополитен», а также держателем акций обоих линий.

– Так почему бы не попытаться встретиться с этим Джонсоном? – спросил Джаркинс, внимательно прислушивавшийся к каждом слову после того, как Каупервуд устроил ему словесную выволочку. – Он, наверное, хорошо информирован обо всем, что происходит.

Клурфейн стоял у окна, смотрел на улицу.

– Отлично! – воскликнул он вдруг, повернувшись к Джаркинсу. – Вот она – идея. Почему бы и нет? Только… – Он замолчал, неуверенно посмотрел на Джаркинса. – Вполне ли это этично? Насколько я понимаю, мы не имеем права заявлять, что представляем Каупервуда. Судя по тому, что вы сказали, он всего лишь согласился выслушать Гривса и Хеншоу в Нью-Йорке, потому что мы попросили его об этом. Он не поручал нам никакой работы в связи с ними.

– Как бы то ни было, я думаю, хорошо было бы прощупать это парня – Джонсона, – ответил Джаркинс, – сообщить ему, что Каупервуд или какой-нибудь известный нам американский миллионер интересуется планом объединения всех этих линий, а потом вскользь сказать, что линия «Чаринг-Кросс», если они смогут ее вернуть, может быть выкуплена этим миллионером. В таком случае нам, как агентам, которые связали все это воедино, будет причитаться неплохой и заслуженный бонус. Кроме того, если сейчас можно собрать какие-нибудь акции или продать им или Каупервуду, то мы можем выступить в роли посредников. Почему нет?

– Неплохая идея, – сказал Клурфейн, загораясь еще больше. – Попробую-ка я связаться ним по телефону.

Он побрел во внутренний кабинет и уже собрался было взять трубку, но остановился и посмотрел на Джаркинса.

– Самый простой способ, думается мне, это попросить консультацию в связи с одной финансовой проблемой, которая стоит перед нами, но которую мы не можем обсуждать по телефону. Он решит, что может что-нибудь с этого поиметь, и пусть он так и думает, пока мы не объясним ему, о чем речь.

– Хорошо! – сказал Джаркинс. – Давайте звонить.

И вот после очень осторожного телефонного разговора с Джонсоном Клурфейн повернулся к Джаркинсу и сказал:

– Он говорит, что примет нас завтра утром в одиннадцать.

– Отлично! – воскликнул Джаркинс. – Я думаю, мы теперь на правильном пути. В любом случае мы продвигаемся. И если он сам в этом не заинтересован, то он вполне может знать кого-нибудь, кто заинтересован.

– Совершенно верно, совершенно верно, – эхом откликнулся Клурфейн, которого в данный момент более всего волновал бонус, возможно, причитающийся ему за участие в подготовке сделки. – Я рад, что вспомнил про него. Из этого может получиться самое крупное дело из всех, что мы провернули.

– Совершенно верно, совершенно верно, – эхом прозвучал голос Джаркинса, который пребывал в прекрасном настроении, но не настолько прекрасном, каким оно могло быть, если бы всю эту комбинацию придумал он сам. Потому что Джаркинс всегда считал себя если не мозгом, то уж по крайней мере движущей силой этой затеи.

Глава 18

Кабинеты Райдера, Буллока, Джонсона и Чэнса, а также лорда Стейна располагались в одной из наиболее сомнительных частей Стори-стрит рядом с Судебными Иннами[8]. Что говорить, весь этот район, исключая Судебные Инны, в Америке сочли бы неподобающим для выдающегося юридического таланта. Небольшие перестроенные трех-четырехэтажные сооружения или прежние чердаки и магазины, в которых теперь размещались офисы, библиотеки, консультационные конторы, хранилища документов, консультации на десяток солиситоров, их стенографов, клерков, мальчиков на побегушках и других помощников.

Сама Стори-стрит была такая узкая, что по ней с трудом могла пройтись пара под руку. Что же касается проезжей части, то она могла вполне позволить разъезд двух детских колясок, но ни в коем случает не двух транспортных средств большего размера. Но по этой улице проходил немалый поток рабочих, включая и тех, кто пользовался ею, чтобы срезать путь на Стрэнд и соседние проезды.

Фирма «Райдер, Буллок, Джонсон и Чэнс» занимала все четыре этажа дома 33 по Стори-стрит, представлявшего собой здание шириной не более двадцати трех футов, хотя и имевшее в глубину пятьдесят. На цокольном этаже, изначально служившем прихожей и гостиной обитавшего здесь одинокого судьи в отставке, теперь располагались секретарская и хранилище документов. Лорд Стейн занимал небольшой кабинет в задней части второго этажа, третий этаж был отдан трем самым главным членам фирмы: Райдеру, Джонсону и Буллоку. Чэнс со своими многочисленными помощниками занимал четвертый этаж. Кабинет Элверсона Джонсона в самой задней части второго этажа выходил окнами в небольшой дворик. Мощеная его поверхность когда-то была частью внутреннего древнеримского двора, исторический лоск которого поблек для тех, кто был вынужден созерцать его годами день за днем. Лифта в доме не было. С середины второго этажа и до самой крыши тянулась вверх вентиляционная шахта. Кабинеты были оснащены каким-то довольно примитивным новомодным приспособлением, которое, как считалось, добавляет кислорода в воздух. Кроме того, в каждом кабинете имелись камины – в которых в туманные, дождливые зимние дни сжигали уголь, – что несказанно улучшало уют и обаяние этих интерьеров. В кабинете каждого солиситора имелся просторный, хорошо сделанный письменный стол со стульями, а на каминной полке белого мрамора стояли книги или маленькие скульптурки. На стенах висели довольно пыльные гравюры, изображающие светил английского юридического пантеона или английские пейзажи.

Джонсон, влиятельный и финансово амбициозный член фирмы, был в общем и целом человеком практичным и по большей части плыл своим путем, который в его личных прожектах казался ему наиболее перспективным. Однако в каком-то уголке его разума развился комплекс, который привел его к мыслям о ценности религии и даже симпатиям к нонконформистским доктринам. Еще он был склонен поразмышлять о лицемерии и духовной стагнации партии Высокой церкви, а также о земном и божественном значении таких знаменитых религиозных деятелей, как Джон Нокс, Уильям Пенн, Джордж Фокс и Джон Уэсли[9]. В его сложном и любознательном умственном космосе уживались явно противоречащие друг другу и даже антагонистические представления. Он считал, что должен существовать правящий класс, который должен наступать и сохранять себя желательной, пусть и не всегда оправданной хитростью. Поскольку в Англии этот класс был уже укреплен законами о собственности, наследстве и первородстве, то класс этот играл важную роль, был неизменно прав и совершенно неисправим. По этой причине наилучшим образом действий для нищих духом, а также нищих материально были приведение себя к покорности, тяжкий труд и вера в Божественного Отца, который в конечном счете – вероятно – позаботится о них. С другой стороны, огромная пропасть между не всегда неразумной бедностью и незаслуженным богатством казалась ему жестокостью и чуть ли не злом. На этой точке зрения основывались его более категоричные религиозные настроения, которые временами становились чуть не фарисейскими.

Хотя сам он происходил из низкого мира социально слабых и неумелых, его всегда влекло наверх, где если не он, то его дети – два сына и дочь – будут чувствовать себя в такой же безопасности, что и те, кем он так восхищался и кого критиковал. Да что говорить, он мечтал о титуле: для начала добавление к его имени скромного «сэр», а потом он, если удача будет сопутствовать ему, может быть удостоен и еще более высокого королевского вознаграждения. Он прекрасно знал: чтобы добиться этого, он должен не только заработать больше денег, чем есть у него сейчас, но еще и добиться покровительства тех, у кого есть деньги и титулы. По этим причинам он интуитивно подгонял свои действия под амбиции и богатство тех, кто принадлежал к этому классу.

Он был невысокий ростом, высокопарный, жилистый, властный. Его отец, запойный плотник из Саутуарка, впроголодь содержал семью из семи человек. Молодой Джонсон поступил в ученичество разносчиком хлеба к пекарю. Один из его постоянных покупателей, печатник, обратил внимание на его усердие и взял к себе помощником, там он с помощью своего нанимателя научился читать, там он проникся мыслью о том, что должен приобрести профессию, должную поднять его из серости и прозябания, в которых он тогда пребывал. И Джонсон оказался способным учеником. Он доставлял печатную продукцию всякого рода предпринимателям и торговцам и наконец столкнулся с молодым солиситором по имени Лютер Флетчер, который вел кампанию за свое избрание в Совет Лондонского графства представителем от Саутуаркского избирательного округа. Он и увидел в молодом Джонсоне, которому тогда было не больше двадцати, юридические задатки. Его любознательность и предприимчивость настолько очаровали Флетчера, что он отправил его в вечернюю школу изучать юриспруденцию.

С того времени дела Джонсона пошли в гору. Фирма, в которую он в конечном счете нанялся на учение, вскоре оценила его интуитивный юридический талант, и ему стали поручать доводить до ума документы в тех областях юриспруденции, на которых специализировалась фирма: контракты, права собственности, завещания и учреждение компаний. В двадцать два года он сдал необходимые экзамены и стал дипломированным солиситором. В двадцать три он познакомился с мистером Байроном Чэнсом из солиситорской фирмы «Буллок энд Чэнс», и тот предложил ему вступить в партнерство.

Буллок, человек известный среди барристеров[10] Судебных Инн дружил с неким Уэллингтоном Райдером, солиситором, имевшим еще более влиятельные связи, чем у него. Райдер вел дела нескольких больших имений, включая и имения графа Стейна, а также юридические дела линии «Дистрикт». Райдер тоже заинтересовался Джонсоном и предпринял серьезные шаги, чтобы убедить его оставить Буллока и работать с ним. Однако своекорыстие и дружеские чувства заставили его искать другой путь заручиться услугами Джонсона. Разговор с Буллоком привел в конечном счете к созданию нынешнего юридического союза, который длился уже десять лет.

Вместе с Райдером пришел Гордон Родерик, лорд Стейн, старший сын графа Стейна. В то время Стейн только-только выпустился из Кембриджа, и его отец решил, что сын в достаточной мере годится для того, чтобы наследовать его отцовский титул. Но на деле по причине некоторых странностей и особенностей характера молодой человек больше интересовался практическими и решительно неисторическими сторонами мира вокруг него. Он пришел в этот мир, когда блеск и привилегии одного только титула не только ставились под сомнение, но во многих случаях и затмевались финансовым гением. В Кембридже он с интересом изучал экономику, политику, социологию и был склонен прислушиваться к мнению социалистов фабианской школы, но ни на минуту не забывал о грядущем наследстве. Познакомившись с Райдером, интересовавшимся исключительно громадными компаниями, которые постоянно назначали его их представителем, Стейн легко попал под его влияние и проникся его убежденностью в том, что настоящими лордами в будущем станут финансисты. Миру требовалось продвинутое материальное оснащение, и финансист, который посвятит себя удовлетворению этой потребности, станет важнейшим фактором на пути общества к прогрессу.

С этими мыслями в голове Стейн усердно изучал английское акционерное право в офисе «Райдера, Буллока, Джонсона и Чэнса». И одним из главных его друзей стал Элверсон Джонсон. В Джонсоне он видел проницательного выходца из простонародья, одержимого решимостью пробраться наверх, а Джонсон видел в Стейне наследника социальных и материальных привилегий, который тем не менее решил получить знания и решительно взяться за дела практические.

И Джонсон, и Стейн с самого начала признавали громадные возможности лондонской подземной сети, и их интерес вовсе не ограничивался учреждением Транспортной электрической компании, ядро которой они и составляли со дня ее образования. Когда впервые было сделано предложение о создании линии «Сити – Южный Лондон» с современным оборудованием, они с друзьями вложили деньги в эту компанию, понимая, что следует учесть соединение с двумя старыми линиями, пронзавшими тогда сердце Лондона – «Метрополитен» и «Дистрикт». Как Демосфен, обращающийся к афинянам, Джонсон упорствовал в своем убеждении, что тот, кто сумеет собрать достаточно денег, чтобы приобрести пятьдесят один процент обычных акций этих двух линий и таким образом получит контроль над компанией, может спокойно объявить себя главой предприятия, а дальше поступать так, как ему заблагорассудится.

После смерти отца Стейн вместе с несколькими друзьями, включая Джонсона, попытался получить контрольный пакет обычных акций «Дистрикта» в надежде, что при этом он сможет контролировать обе линии, но ничего из этого у них не получилось – в обращении оказалось слишком много акций, а собрать достаточно денег они не смогли. А потому, поскольку управление линиями оставляло желать лучшего, а доход от акций был невелик, немалую часть приобретенных ими акций они продали.

Что же касается так еще и не созданной линии «Чаринг-Кросс», для продвижения которой они создали Транспортную электрическую компанию, то им так и не удалось собрать достаточно денег или продать достаточно напечатанных акций и получить необходимые для строительства один миллион шестьсот шестьдесят тысяч фунтов. Наконец через Гривса и Хеншоу они принялись искать финансиста или группу финансистов, которые либо снимут с их плеч груз «Чаринг-Кросс», либо объединятся с ними в их мечте прибрать к рукам «Метрополитен» и «Дистрикт».

Но пока все их усилия кончилась ничем. Джонсону к этому времени уже стукнуло сорок семь, а лорду Стейну – сорок, оба стали понемногу уставать и проникаться сомнениями насчет этой великой затеи.

Глава 19

В эту ситуацию и в офис Элверсона Джонсона входят мистер Джаркинс и мистер Клурфейн, горящие желанием побеседовать с мистером Джонсоном об одном крайне важном деле. Вопрос связан с мистером Гривсом и мистером Хеншоу, которые недавно побывали в Нью-Йорке, чтобы побеседовать с их, Джаркинса и Клурфейна, клиентом, мистером Фрэнком Каупервудом, наверняка известном мистеру Джонсону.

Мистер Джонсон признал, что слышал о таком. И чем он может быть полезен этим джентльменам?

Весеннее утро в Лондоне выдалось крайне редкое. Солнечные лучи падали на мощеный римский дворик внизу. Когда они вошли, Джонсон просматривал толстенную папку с бумагами по иску о возмещении ущерба, предъявленному компании «Сити – Южный Лондон». Он пребывал в радостном настроении, потому что день стоял теплый и ясный, потому что был отмечен некоторый рост акций «Дистрикт», а коротенькая речь, произнесенная им днем ранее в Международной эпуортской лиге[11], получила положительный отзыв не менее чем в двух утренних газетах.

– Я постараюсь изложить наше дело как можно короче, – начал Джаркинс, облаченный в серый костюм, серую шелковую рубашку, сверкающий бело-голубой галстук. Держа в руке котелок и трость, Джаркинс сверлил Джонсона испытующим взглядом; судя по всему, ему предстояло решить нелегкую задачу: Джонсон явно был личностью ушлой.

– Вы, конечно, должны понимать, мистер Джонсон, – продолжал Джаркинс, улыбаясь лучшей из своих улыбок, – что наш визит не санкционирован во всех подробностях мистером Каупервудом. Но я надеюсь, вы тем не менее поймете его важность. Как вам известно, Гривс и Хеншоу имели дело с Транспортной электрической компанией, от имени которой вы выступаете солиситором.

– Одним из солиситоров, – осторожно возразил мистер Джонсон. – Но уже некоторое время они не давали мне никаких поручений.

– Именно, именно, – сказал Джаркинс, – но я думаю, вы все равно проявите интерес к этому делу. Понимаете, именно наша фирма свела Гривса и Хеншоу с мистером Каупервудом. Как вам известно, мистер Каупервуд человек чрезвычайно богатый. Он занимался самыми разными транспортными проектами в Америке. И ходят слухи, что он распродает свои чикагские активы не менее чем за двадцать миллионов.

Услышав названную сумму, мистер Джонсон навострил уши. Транспорт повсюду транспорт – будь то в Чикаго, Лондоне или каком другом месте, – и человек, который извлек из транспортного бизнеса двадцать миллионов долларов, должен неплохо разбираться в транспорте. Его интерес тут же стал понятен Джаркинсу.

– Может быть, так оно и есть, – принялся блефовать мистер Джонсон, подпустив в голос немного сварливости и внешне никак не выдавая своего интереса, – но какое все это имеет отношение ко мне? Вы, вероятно, помните, что я всего лишь один из солиситоров Транспортной электрической и никоим образом не связан ни с мистером Гривсом, ни с мистером Хеншоу.

– Но ситуация с лондонской подземкой в целом вас все же интересует, по крайней мере так мне сказал мистер Клурфейн, – настаивал Джаркинс. – Иными словами, – дипломатично добавил он, – вы представляете людей, которые заинтересованы в развитии подземной транспортной системы.

– Я позволил себе, мистер Джонсон, упомянуть тот факт, – вставил здесь Клурфейн, – что вас время от времени упоминают в прессе как представителя линий «Метрополитен» и «Дистрикт», а также компаний «Сити – Южный Лондон» и «Центральный Лондон».

– Это верно, – ответил Джонсон, внешне спокойный и уверенный в себе. – Да, я являюсь юридическим представителем этих компаний. Но мне не ясно, чего хотите вы. Если речь идет о продаже или покупке чего-либо, связанного с линией «Чаринг-Кросс – Хэмпстед», то вам определенно нужен не я.

– Если вы уделите мне одну минуту, – настаивал Джаркинс, подавшись поближе к Джонсону. – Суть дела в том, что мистер Каупервуд избавляется от всех своих чикагских активов, а без них заняться ему нечем. Он не из тех людей, которые торопятся уйти на покой. Он проработал в Чикаго более двадцати пяти лет. Я вовсе не хочу сказать, что у него на уме какое-то новое инвестирование. Мистер Гривс и мистер Хеншоу выяснили это. Их свела с ним наша фирма – «Джаркинс, Клурфейн и Рэндольф». Мистер Клурфейн, которого вы здесь видите, возглавляет лондонское отделение.

Джонсон кивнул – теперь он уже слушал внимательно.

– Конечно, – продолжал Джаркинс, – ни мистер Клурфейн, ни я не наделены полномочиями говорить от имени мистера Каупервуда. Но мы чувствуем, что в лондонской ситуации заложены немалые перспективы, и если корректно выбранный человек корректно изложит ему суть дела, то это может принести огромную выгоду всем, кто был связан с этим проектом. Насколько мне известно, мистер Каупервуд отказался от предложения купить линию «Чаринг-Кросс» не потому, что не верит в ее прибыльность, а потому, что ему не предложили пятьдесят один процент акций, а он всегда в таких делах настаивает на полном контроле. Кроме того, ему показалось, что эта ветка слишком коротка и не имеет столь необходимой связи с подземной системой в целом, а потому ею можно управлять, только как малой и отдельной собственностью. А его интересует только городская транспортная сеть в целом.

В голосе Джаркинса теперь послышалась льстивая нотка.

– Я попросил мистера Клурфейна, – медоточиво продолжил он, – отвести меня к тому единственному человеку, который знает все о лондонской подземной системе и может оценить важность привлечения к делу мистера Каупервуда. Потому что, если мы правильно понимаем суть дела, – и тут он посмотрел на мистера Джонсона чуть ли не угрожающим взглядом, – то нам представляется, что настало время объединить все отдельные линии в одну систему и модернизировать их, а всем прекрасно известно, что мистер Каупервуд гений в том, что касается решения транспортных проблем. Он вскоре должен прибыть в Лондон, и мы полагаем, что с ним должен встретиться и поговорить кто-то, кто поможет ему понять, что ситуация в Лондоне требует участия именно такого человека, как он.

И если вы, мистер Джонсон, не желаете участвовать в этом деле, – в этот момент Джаркинс имел в виду Стейна и его то ли действительные, то ли мифические связи, – то, может быть, вы назовете человека, который потенциально пожелал бы этим заняться, и скажете нам несколько слов об этой персоне. Мы, конечно, только маклеры, и нам хотелось бы, чтобы мистер Каупервуд заинтересовался этим делом всерьез, а мы могли бы получить свою маклерскую долю, которая, естественно, является неотъемлемой частью таких начинаний.

Джонсон сидел за своим столом, уставившись не в Джаркинса или Клурфейна, а в пол.

– Так-так! – начал он. – Мистер Каупервуд – американский мультимиллионер. У него огромный опыт по созданию уличной рельсовой сети и путепроводов в Чикаго и других местах, насколько мне известно. Вы призываете меня заинтересовать его решением лондонской проблемы подземного транспорта. И если я сделаю это, то предполагается, что я должен буду выплатить вам некоторую сумму – или по крайней мере приложить усилия к тому, чтобы таковая сумма была вам выплачена – за привлечение мистера Каупервуда к делу помощи некоторым лондонцам, заинтересованным в транспортном бизнесе как в способе извлечения прибыли.

Джонсон оторвал взгляд от пола, брови его поднялись, Джаркинс же смотрел на него понимающим взглядом, но не удостаивая комментарием.

– Должен сказать, что это весьма практично с вашей стороны, – продолжал Джонсон, – и я не сомневаюсь, что немало человек извлекли бы из этого выгоду, хотя другие не извлекли бы ничего. Проблемы лондонской подземной сети огромны. Уже запланирована прокладка слишком большого числа линий, уже требуется учет интересов слишком большого числа различных компаний, слишком много актов уже пролоббировано спекулянтами и прочими заинтересованными лицами, не имеющими ни гроша за душой. – Он перевел тяжелый, мрачный взгляд с одного на другого. – Это предприятие потребует огромных вложений, миллионы фунтов, не менее двадцати пяти, я бы сказал. – Он чуть ли не печально прижал ладони одна к другой, настолько огромен был финансовый вес всего этого. – Нам здесь, конечно, известен мистер Каупервуд. Если я не ошибаюсь, ему в Чикаго было предъявлено множество всяких обвинений – обвинений, которые, как я должен признать, не должны стать препятствием к реализации предлагаемого вами предприятия, имеющего столь громадное общественное значение. И тем не менее с учетом консервативных настроений, преобладающих в английском обществе…

– Вы имеете в виду политические обвинения против финансовых методов в Чикаго, – вызывающе прервал его в этот момент Джаркинс. – Это всего лишь политика, происки конкурентов, завидующих его успехам.

– Я знаю, знаю, – перехватил инициативу мистер Джонсон по-прежнему мрачным голосом. – Финансисты повсюду в мире, естественно, понимают и не принимают в расчет такого рода протесты. Но, с другой стороны, его ждет подобный же протест и здесь. Потому что этот островок весьма консервативен. И мы не любим, когда сюда приходят люди со стороны и решают за нас наши проблемы. Однако, как вы говорите, мистер Каупервуд явно весьма способный и предприимчивый человек. Найдутся ли здесь люди, которые пожелают сотрудничать с ним, я не могу знать. Я знаю, что мало найдется таких, которые будут готовы предоставить ему полный финансовый контроль над той системой, о которой вы говорите. – В этот момент он поднялся и стряхнул со своих брюк и жилета несколько воображаемых пылинок. – Вы говорите, что он отверг предложение Гривса и Хеншоу? – добавил он.

– Да, – одновременно сказали Джаркинс и Клурфейн.

– А каковы были условия?

Джаркинс рассказал.

– Ясно, ясно. Они, значит, хотели сохранить за собой контракт и половину акций. Что ж, пока я не обдумаю это и не проконсультируюсь с одним-двумя из моих коллег, я не смогу предложить вам того или иного мнения. Однако, – продолжил он, – так или иначе некоторым нашим ведущим инвесторам будет полезно поговорить с ним, когда он здесь появится.

К этому моменту у Джонсона сложилось представление, что Каупервуд подослал сюда этих двоих, чтобы выведать информацию о положении дел. А кроме того, он все же сомневался, что Каупервуд, будучи американцем, каким бы громадным ни было его богатство, сможет выкрутить руки нынешним владельцам и вынудить их дать ему хотя бы половинную долю в проекте, не говоря уже о пятидесяти одном проценте. Ему будет очень нелегко проникнуть в эту область деятельности. В то же время с учетом сделанных им самим и Стейном вложений и вероятности возвращения «Чаринг-Кросс» в руки Транспортной электрической, что приведет к потере денег инвесторов, что ж…

Наконец он обратился к двум посетителям тоном, в котором прозвучала решительная нотка.

– Мне нужно обдумать все это, джентльмены. Позвоните мне еще раз, скажем, в следующий вторник или среду, и я вам скажу, смогу ли быть вам полезным или нет.

С этими словами он проводил их до дверей, дернул шнурок звонка, вызывая мальчика, чтобы тот проводил посетителей до выхода. Когда дверь за ними закрылась, он подошел к одному из окон, выходивших на древний дворик, все еще освещенный ярким апрельским солнцем. У него была привычка: размышляя над чем-нибудь, он заводил язык за щеку и сцеплял руки в молитвенном жесте пальцами вниз. Он и сегодня постоял в такой позе некоторое время, глядя в окно.

А на Стори-стрит Клурфейн и Джаркинс обменивались мнениями:

– Отлично! Парень весьма проницателен… но интерес у него явно есть… для них это выход, если только им хватит здравого смысла понять…

– Но эти чикагские дела! Я знал, что они всплывут! – воскликнул Джаркинс. – Так оно всегда происходит. То тюремная отсидка, то его интерес к женщинам… будто это имеет какое-то отношение к делу.

– Глупо! Невероятно глупо! – отозвался Клурфейн.

– И все равно с этим придется что-то делать. Нужно будет как-то унять прессу, – сказал Джаркинс.

– Я могу сказать только одно, – заключил Клурфейн. – Если какие-то из этих богатых людей договорятся с мистером Каупервудом, то они вскоре забудут обо всякой неблагоприятной репутации. Наши законы отличаются от ваших. Здесь чем громче скандал, тем больше в нем клеветы. И становится опасным говорить что-либо, если только большие люди не захотят, чтобы эти слова были сказаны. В вашей стране дела явно обстоят иначе. Но я знаю большинство редакторов здешних газет, освещающих финансовые вопросы, и если появится такая необходимость, то я думаю, дело можно будет замять.

Глава 20

Последствия посещения Джаркинсом и Клурфейном Джонсона не замедлили сказаться в разговоре, который произошел в тот же день между Джонсоном и лордом Стейном в кабинете Стейна на цокольном этаже дома на Стори-стрит.

В этой связи следует сказать, что Стейн ценил Джонсона прежде всего за его коммерческую честность и безусловную практичность его предложений. Поскольку Джонсон, как всегда говорил себе Стейн, был воплощением ненавязчивой религиозности и нравственной честности, которые не позволили бы ему слишком далеко зайти в коварство и юридическое мошенничество, каким бы сильным ни было его желание добиться успеха. Приверженец закона, он все же мог искать и обходные пути с намерением использовать их ради собственного блага или чтобы досадить противникам. «Его честь побуждает его блюсти закон, но позволяет выставлять большие счета», – так кто-то сказал о нем. И Стейн соглашался с этой справедливой характеристикой. В то же время Джонсон нравился ему именно благодаря его эксцентричности, и Стейн нередко смеялся над ним за его внешне честный интерес к Международной эпуортской лиге, к ее собраниям в воскресной школе и его неколебимой приверженности к полному воздержанию от алкоголя в любом виде. В денежных вопросах он не был мелочным. Он делал довольно крупные для его дохода пожертвования церквям, воскресным школам, больницам и Саутуаркскому обществу слепых, в котором когда-то состоял членом правления, а также юридическим консультантом без жалованья.

Джонсон следил за инвестициями, страховыми ставками и обеспечивал юридическое сопровождение финансовых дел Стейна по его просьбе, причем за очень умеренную плату. А еще они разговаривали про политику, про международные проблемы в мире, и обычно, как это отмечал Стейн, Джонсон во всех вопросах оставался довольно близким к реальности. Об искусстве, архитектуре, поэзии, письмах, женщинах и нестяжательских и чисто эстетических радостях он не знал и не хотел знать ничего. Он как-то много лет назад, когда они оба были гораздо моложе, признался, что совершенно не разбирается в этих вещах. «Я рос в условиях, которые не позволяли мне узнать что-нибудь обо всем этом, – сказал он. – Я, конечно, радуюсь, зная, что мои мальчики в Итоне, а девочка в Бедфорде[12], и я лично не буду иметь ничего против развития у них эстетических вкусов. Но что касается меня, то я – солиситор и очень рад тому, что нашел свое место».

Молодой Стейн тогда улыбнулся – ему понравился жесткий реализм подобного заявления. В то же время его устраивало, что они обитают на разных социальных уровнях, и приглашения, которые Джонсон получал от Стейна – посетить его фамильное имение в Трегазале или его красивый старый дом на Беркли-сквер, – были редкими и почти всегда связанными с делом.

В данном конкретном случае Джонсон нашел Стейна вальяжно восседающим в кресле с круглыми подлокотниками и высокой спинкой, его длинные ноги были вытянуты и лежали на тяжелом письменном столе красного дерева. На нем был точно подогнанный по фигуре твидовый костюм песочного цвета, легкая рубашка кофейного оттенка и темно-оранжевый галстук, он курил и время от времени стряхивал пепел с сигареты, изучая отчет Южно-Африканской алмазодобывающей компании «Де Бирс», акциями которой владел. Около двадцати акций приносили ему ежегодно две сотни фунтов. У него было длинное землистого цвета лицо с большим немного ястребиным носом, низким лбом, проницательными темными глазами, большим решительно дружелюбным ртом и несколько выставленным вперед подбородком.

– Вот и ты! – громко сказал он, когда, предварительно постучав, к нему вошел Джонсон. – Ну что там с тобой сегодня, старый честный методист? Я что-то читал сегодня утром про твое обращение в Стикни, кажется.

– А, это, – ответил Джонсон, довольный, что Стейну это стало известно; он нервно застегнул на себе пуговицы немного помятого шерстяного офисного пиджака. – Между священниками наших разных церквей в том районе завязался диспут, а я отправился туда в качестве арбитра. По окончании диспута они попросили меня выступить с обращением, и я воспользовался случаем и поговорил с ними об их поведении. – Он, вспоминая о своем выступлении, расправил плечи и вытянулся во весь рост этаким гордым движением уверенного в себе человека. Стейн отметил его настроение.

– Беда с тобой, Джонсон, в том, – продолжил он шутливым тоном, – что тебе нужно идти либо в Парламент, либо в судьи. Но если ты примешь мой совет, то сначала изберешься в Парламент, а потом уже займешь место судьи. Ты нам еще слишком нужен здесь, чтобы отпускать тебя в судьи. – Он от души и очень по-дружески улыбнулся Джонсону, который, в свою очередь, польщенный и воодушевленный этим замечанием, благодарно улыбнулся в ответ.

– Как тебе известно, я давно уже подумываю о Парламенте. Там происходит столько всего, имеющего отношение к нашей работе, и мое присутствие в палате пошло бы нам на пользу. Райдер и Буллок постоянно об этом говорят. Да что уж там, Райдер настаивает, чтобы я участвовал в довыборах в его районе в сентябре. Он, кажется, считает, что я могу выиграть, если сделаю несколько обращений.

– А почему нет. Разве есть кто-то лучше? А у Райдера в том округе большое влияние. Я тебе советую попробовать. А если я смогу оказать тебе какую-нибудь помощь в этом деле, я или кто-нибудь из моих друзей, ты мне только скажи. Я с радостью.

– Спасибо, мило с твоей стороны, я ценю твое отношение, – ответил Джонсон. – Тут еще вот что, – с этого места он заговорил более конфиденциальным тоном, – сегодня утром у меня состоялся разговор, который может оказать на этот вопрос кой-какое влияние.

Он замолчал, вытащил платок, высморкался, Стейн же тем временем с интересом разглядывал его.

– Ну так что это за секрет?

– Ко мне пришли два человека – Уиллард Джаркинс, американец, и Уиллем Клурфейн, голландец. Они агенты и маклеры, Клурфейн в Лондоне, Джаркинс в Нью-Йорке. Они рассказали мне кое-что интересное. Ты знаешь про тот тридцатитысячный опцион, что мы дали Гривсу и Хеншоу?

Стейн, у которого поведение Джонсона вызвало некоторое любопытство и недоумение, снял ноги со стола, положил отчет, который изучал до этого, посмотрел на Джонсона колючим взглядом и сказал:

– Эта чертова Транспортная электрическая! Что с ней?

– Похоже, они недавно ездили в Нью-Йорк и разговаривали с этим мультимиллионером Каупервудом. Кроме того, похоже, что они предложили ему за его услуги по сбору средств на строительство дороги только половинную долю в этом тридцатитысячном опционе. – Джонсон иронически фыркнул. – А потом, конечно, с него причитались выплаты в сто тысяч за их услуги в качестве инженеров. – Они оба в этот момент не смогли сдержаться и опять фыркнули. – Он, конечно, отказался, – продолжил Джонсон. – В то же время похоже, что на самом деле он хочет получить полный контроль над предприятием – всё или ничего. Вероятно, по крайней мере так они мне сказали, он выразил интерес в том или ином объединении линий, о чем мы с тобой думали в течение последних десяти лет. Как тебе известно, его вытесняют из Чикаго.

– Да, известно, – сказал Стейн.

– Кроме того, я только что прочел отчет о нем, который они мне оставили. – Он извлек из кармана целую страницу нью-йоркского «Сан», в центре ее располагалось довольно точное изображение Каупервуда – рисунок, сделанный чернилами и пером.

Стейн развернул страницу, пригляделся к рисунку, потом посмотрел на Джонсона.

– А что – он неплохо выглядит, а? Энергия бьет ключом! – затем он принялся изучать печатную таблицу некоторых из холдингов Каупервуда. – Двести пятьдесят миль… и все за двадцать лет. – Потом он, прочтя абзац про нью-йоркский дом Каупервуда, добавил: – К тому же он, кажется, знаток искусства.

– Там есть абзац, рассказывающий о причинах его чикагских неприятностей, – вставил Джонсон, – насколько я понимаю, претензии к нему в основном носят политический и социальный характер.

Он замолчал, чтобы не мешать читать Стейну.

– Ой-ой, ну и заварушка! – заметил Стейн, пробежав абзац глазами. – Я смотрю, его активы оценивают в двадцать миллионов долларов.

– Все это по словам тех двух маклеров. Но вот самое интересное, что они должны были сообщить мне: он будет здесь через неделю-другую. И они хотят, чтобы я встретился с ним, чтобы обсудить не только линию «Чаринг-Кросс», которую, по их предположениям, мы собираемся вернуть, но и общую транспортную систему, о какой думали и мы.

– А эти ребята – Джаркинс и Клурфейн – они кто? – спросил Стейн. – Друзья Каупервуда?

– Ни в коем разе, ни в коем разе, – быстро проговорил Джонсон. – Напротив, они признали, что они агенты нескольких банков, искатели комиссионных у кого угодно – у Гривса с Хеншоу, или у Каупервуда, или у нас – кого им удастся заинтересовать, может быть, у всех сразу. Они ни в коем разе не являются его представителями.

Стейн иронически повел плечами.

– Похоже, они из какого-то источника прознали, что нас интересует план объединения, и хотят, чтобы я привлек кучу инвесторов и заинтересовал их главенствующим положением Каупервуда, а потом подал им эту идею объединения таким образом, чтобы они заинтересовались. За это они, конечно, просят комиссионные.

Стейн уставился на него с недоумением.

– Как чертовски приятно для всех!

– Я, конечно, отклонил эту часть с порога, – настороженно продолжил Джонсон. – Но мне кажется, что во всей этой истории есть нечто большее, чем мы видим на поверхности. Может быть, со стороны Каупервуда поступит реальный запрос, который мы с тобой захотим рассмотреть. Потому что на наших шеях все еще висят жернова «Чаринг-Кросс». Я, конечно, прекрасно понимаю, что ни одному американскому миллионеру не позволят приехать сюда и прибрать к рукам нашу подземку. Но ему остается возможность соединиться здесь с какой-нибудь группой – ты, лорд Эттиндж и Хэддонфилд – и осуществлять совместное управление. – Он замолчал, глядя на Стейна и пытаясь понять, какое впечатление произвели на него эти слова.

– Именно так, Элверсон, именно так, – сказал Стейн. – Если хотя бы некоторые инвесторы все еще заинтересованы так же, как несколько лет назад, мы можем притянуть их к борьбе. Каупервуд без их помощи не сможет тут никуда вклиниться.

Он встал и подошел к одному из окон, выглянул в него, а Джонсон продолжал говорить – о том, что Джаркинс и Клурфейн должны вернуться через несколько дней, чтобы выслушать его решение, и, может быть, стоит остеречь их: если они собираются иметь дело с ним или с кем-то другим, на кого он может оказать влияние, то они должны строжайшим образом блюсти тайну и предоставить все ему.

– Верно! – сказал Стейн.

Этот план, добавил Джонсон, обязательно должен включать не только линию «Чаринг-Кросс», но и Транспортную электрическую в качестве единственного владельца или по меньшей мере агента владельца. А потом, когда они со Стейном выяснят мнение Хэддонфилда, Эттинджа и других, они смогут хотя бы ориентировочно сказать, может ли быть заключено соглашение. После этого, вполне возможно, Каупервуд предпочтет иметь дело со Стейном и им, Джонсоном, и теми другими инвесторами, а не с Джаркинсом и Клурфейном или Гривсом и Хеншоу, которые сами по себе ничего не могут, а потому их следует исключить из игры, как обычных уличных торговцев.

Стейн полностью согласился с этим. Но, прежде чем они закончили разговор, на улице успело потемнеть. На Лондон опустился его привычный туман. Стейн вспомнил про чай, Джонсон – про юридическую конференцию. На этом они расстались в приподнятом настроении.

И вот три дня спустя – временнóй промежуток, который он счел достаточным, чтобы произвести на них впечатление собственной важностью, – Джонсон пригласил Джаркинса и Клурфейна и сообщил им, что он изложил вопрос некоторым из друзей и обнаружил, что они не против подробнее ознакомиться с соображениями Каупервуда, а потому он по приглашению мистера Каупервуда и никак иначе готов встретиться и переговорить с ним. Но только при условии, что у того не было других контактов с кем-то или договоренностей какого-либо рода. Поскольку те, кого он попытается заинтересовать, являются инвесторами, которые ни при каких обстоятельствах не позволят, чтобы их водили за нос.

На этом мистер Джонсон отправился отдыхать, а Джаркинс и Клурфейн поспешили в ближайший телеграфный офис сообщить Каупервуду о значительном прогрессе, достигнутом ими, и поторопить его как можно скорее приехать в Лондон; тем временем не будет ли он настолько добр, чтобы приостановить рассмотрение всех других предложений, поскольку грядущие переговоры будут всеобъемлющими по своему характеру.

Получив телеграмму, Каупервуд улыбнулся, вспомнив, какую суровую словесную порку он устроил Джаркинсу. Тем не менее он отправил ответную телеграмму: он сейчас очень занят, но планирует отправиться в путь приблизительно пятнадцатого апреля, а по прибытии будет рад увидеть их и выслушать их предложение подробнее. Кроме того, он отправил зашифрованную телеграмму Сиппенсу, извещая того, что он едет в Лондон и отклоняет предложение Гривса и Хеншоу. Однако не может ли Сиппенс устроить так, чтобы Гривс и Хеншоу узнали о его скором приезде, поскольку помимо них ему должны сделать другое крупное и всеобъемлющее предложение, никак не связанное с линией «Чаринг-Кросс»? Эта информация должна отрезвить и вынудить их сделать предложение, которое может быть принято, прежде чем на его рассмотрение будет представлен другой план. В этом случае в его руках будет оружие, которое будет способствовать удержанию его новых советников в определенных рамках.

И все это время он устраивал свои дела с Бернис, Эйлин и Толлифером, конкретизируя их участие в его будущих планах.

Глава 21

Тем временем Эйлин, хотя по-прежнему и испытывала мрачные сомнения в глубинах своего эмоционального «я», все это время не могла не находиться под впечатлением неожиданных изменений в позиции Каупервуда. Потому что пребывавший в некоторой эйфории (поводом для которой были и лондонские планы, и Бернис, и изменение декораций в скором будущем, и всё-всё) Каупервуд вдруг в некотором роде неожиданно для себя самого стал вести доверительные разговоры с Эйлин. Он собирался взять ее с собой в Англию. Его завещание, его желание передать дом в ее управление, его поручения ей стать душеприказчиком исполнения его посмертной воли – все это объяснялось в ее голове следствием его чикагского поражения. Жизнь, как поняла теперь Эйлин, решила нанести ему что-то вроде отрезвляющего удара, причем выбрала для этого время в его карьере, когда этот удар будет наиболее эффективным. Он вернулся к ней. Или был на пути к возвращению. И одного этого факта почти хватало, чтобы вернуть ее веру в любовь и состоятельность других человеческих эмоций.

И она целиком отдалась избыточным приготовлениям к отъезду. Она делала покупки. Она посещала портного, шляпника, магазины нижнего белья, купила чемоданы, изготовленные по последней моде. Она опять, к своему собственному удовлетворению и к уже привычному на то время беспокойству Каупервуда, демонстрировала свою гиперболизированную веру в воздействие проявлений щедрости. Поставленная в известность, что они займут люксовую каюту на пароходе Kaiser Wilhelm der Grosse[13], отплывающем в следующую пятницу, она приобрела себе нижнее белье, более подходящее невесте, хотя и прекрасно знала, что интимные отношения между ними – вопрос исчерпанный.

Приблизительно в это же время Толлифер, чьи планы познакомиться с Эйлин до этого момента так и не были воплощены в жизнь, с огромным облегчением обнаружил в полученном им заказном письме планы палуб того самого лайнера, билет и, к его еще более сильной радости, три тысячи долларов наличными, которые тут же возымели действие: его энтузиазм и интерес к этому его новому заданию значительно выросли. Он сразу же исполнился еще большей решимости произвести благоприятное впечатление на Каупервуда, человека, который, как теперь видел Толлифер, хорошо умеет добиваться того, что ему требуется от жизни. Он поспешно просмотрел газеты и вскоре убедился в том, что уже подозревал: Каупервуды тоже плывут на пароходе Kaiser Wilhelm der Grosse, отбывающем в пятницу.

Бернис, узнав от Каупервуда обо всех предпринятых им на тот момент шагах, сообщила о своем решении отправиться в Лондон на «Саксонии», принадлежащей пароходной компании «Кунард» и отправляющейся из Нью-Йорка на два дня раньше «Кайзера Вильгельма». Они будут ждать его в Лондоне в уже знакомом им отеле «Кларидж».

Репортеры донимали Каупервуда вопросами о его планах, и он сообщил им, что отправляется с женой в Европу на долгие летние каникулы, что Чикаго его более не интересует и что он не имеет никаких деловых планов на ближайшее время. Это сообщение вызвало массу газетных комментариев, касающихся его карьеры, его гения, ошибочности решения отойти от дела с таким-то богатством, умением и силой. Он приветствовал эту газетную шумиху, потому что неожиданно для него она не только носила панегирический характер, но в то же время скрывала его истинные намерения и давала достаточно времени, чтобы составить план действий.

И, наконец, настал день отплытия. Эйлин поднялась на палубу с видом человека, для которого его превосходство над другими – непреложная и привычная истина.

Что касается Толлифера, то теперь, когда он поднялся на борт и должен был приступить к исполнению своей миссии, его сковала какая-то физическая и умственная напряженность. Каупервуд, с которым он сталкивался здесь и там, не обращал на него никакого внимания и ничем не выдавал своего знакомства с ним. Осознавая это, Толлифер прогуливался по палубе, наблюдал за Эйлин, делая вид, что занят чем-то другим, при этом он отметил, что она с интересом поглядывает на него. Она была слишком кричаще одета, на его взгляд, ей не хватало вкуса и сдержанности. Он занимал небольшую каюту на палубе «В», но обедал за капитанским столиком, тогда как Эйлин и Каупервуд обедали вдвоем в своем люксе. Но капитан прекрасно знал о присутствии Каупервудов на его судне и никак не желал упустить возможность извлечь из этого выгоду для себя и для парохода; он быстро понял, что Толлифер – личность весьма обаятельная, а потому объяснил ему важность этих именитых пассажиров и предложил представить его этим двум особам.

Потому на второй день в океане капитан Генрих Шрайбер отправил в знак своего респекта к мистеру и миссис Каупервуд предложение об услугах. Может быть, мистер Каупервуд хочет совершить экскурсию по пароходу. Кроме того, здесь есть несколько восторженных почитателей предпринимательского таланта мистера Каупервуда, они были бы счастливы быть представлены ему; все это, конечно, на усмотрение мистера Каупервуда.

Получив это предложение, Каупервуд, почувствовав возможное участие в этом Толлифера и посоветовавшись с Эйлин, просил передать капитану, что будет рад принять и капитана, и заинтересованных пассажиров в лице мистера Уилсона Стайла, драматурга, С. Б. Кортрайта, губернатора штата Арканзас, мистера Брюса Толлифера, известного в нью-йоркском обществе, и Алассандры Гивенс из того же города, отправившуюся в Лондон на встречу с сестрой. Вспомнив, что ее отец – фигура в обществе довольно заметная, и отметив удивительную красоту Алассандры, Толлифер представился ей как друг одного из ее друзей, и Алассандра, плененная красотой Толлифера, с удовольствием приняла эту ложь.

Такой импровизированный прием пришелся по сердцу Эйлин. Когда гости вошли в их люксовую каюту, она поднялась со стула, отложила журнал, который читала перед этим, и встала рядом со своим мужем. Каупервуд тут же отметил Толлифера и стоявшую рядом с ним мисс Гивенс, красота и безошибочно узнаваемая породистость которой произвели на него впечатление. Эйлин быстро выделила из группы Толлифера, который представлялся Каупервудам так, будто видел их в первый раз.

– Огромное удовольствие познакомиться с женой такого выдающегося человека, как мистер Каупервуд, – сказал он Эйлин. – Я полагаю, вы держите путь в Европу.

– Сначала в Лондон, – ответила Эйлин, – а потом в Париж, в Европу. У моего мужа всегда куча всяких финансовых интересов, и куда бы он ни приехал, что-нибудь там требует его участия.

– Судя по тому, что я читал о вашем супруге, иначе и быть не может, – он обворожительно улыбнулся. – Наверное, жить с таким многосторонним человеком – нечто исключительное, миссис Каупервуд. Господи Иисусе, да это же чуть ли не бизнес!

– Вы определенно правы, – сказала Эйлин. – Это чуть ли не бизнес.

Польщенная собственной кажущейся важностью, она снисходительно улыбнулась ему в ответ.

– Так вы проведете в Париже несколько дней? – спросил он.

– Да, проведем. Не знаю планов моего мужа после Лондона, но я собираюсь сбежать на несколько дней.

– Я сам собираюсь в Париж на скачки. Может быть, увижу вас там. Может быть, если вы окажетесь там одновременно со мной, мы смогли бы провести вечер вместе.

– Это было бы прекрасно! – Эйлин вся светилась, чувствуя его интерес. Внимание такого привлекательного человека должно непременно поднять ее в глазах Каупервуда. – Но вы не поговорили с моим мужем. Подойдем к нему?

И через всю каюту она и Толлифер направились туда, где Каупервуд разговаривал с капитаном и мистером Кортрайтом.

– Послушай, Фрэнк, – сказала она беззаботным тоном, – вот еще один из твоих почитателей. – Потом Толлиферу: – Он всегда в центре внимания, мистер Толлифер. И поделать с этим ничего нельзя.

Каупервуд одарил его самым вежливым из своих взглядов и словами:

– Число почитателей никогда не бывает чрезмерным. А вы, значит, участник весеннего перелета в Европу, мистер Толлифер?

Ни малейшего намека на притворство не слышалось в его голосе. И Толлифер, подлаживаясь под Каупервуда, беззаботно ответил:

– Да, пожалуй, можно и так сказать. У меня друзья в Париже и Лондоне, а потом я планировал отправиться куда-нибудь на воды. У одного моего приятеля дом в Бретани. – Потом, посмотрев на Эйлин, он добавил: – Кстати, вам обязательно нужно там побывать, миссис Каупервуд. Такая красота.

– Я с удовольствием, – сказала Эйлин, посмотрев на Каупервуда. – Как ты считаешь, наши планы позволят нам заглянуть туда этим летом, Фрэнк?

– Возможно. Я-то, правда, вряд ли смогу – дел невпроворот. Но на короткое время, может, и удастся съездить, – утешительно добавил он. – А вы долго собираетесь пробыть в Лондоне, мистер Толлифер?

– Пока мои планы немного туманны, – спокойно ответил Толлифер. – Может, неделю, может, подольше.

В этот момент Алассандра, которую утомил пытавшийся произвести на нее впечатление мистер Стайлс, решила положить конец их визиту. Она подошла к Толлиферу и сказала:

– Вы не забыли о нашей договоренности, Брюс?

– Ох, да. Вы извините нас, ради бога. Нам пора. – Потом повернувшись к Эйлин: – Я надеюсь, мы будем видеться, миссис Каупервуд.

На что Эйлин, сильно недовольная безразличием и бесцеремонными манерами этой слишком уж привлекательной молодой девицы, воскликнула:

– Да, конечно, мистер Толлифер, с удовольствием! – А потом, заметив презрительную улыбку на лице мисс Гивенс, Эйлин добавила: – Жаль, что вы уходите, мисс… ммм… мисс… – и тут мгновенно среагировал Толлифер:

– Мисс Гивенс.

– Ах да, – продолжила Эйлин. – Не запомнила.

Но Алассандра, парировав этот щелчок по носу вскинутой бровью, взяла Толлифера под руку и, улыбнувшись на прощанье Каупервуду, вышла из каюты.

Когда они остались одни, Эйлин тут же дала волю своим чувствам.

– Ненавижу этих маленьких выскочек, у которых нет ничего, кроме семейных связей, а они все равно готовы переплюнуть всех, по крайней мере пытаются! – воскликнула она.

– Но Эйлин, – успокаивающим голосом сказал Каупервуд, – сколько раз я тебе говорил, каждый использует по максимуму то, что имеет. В ее случае она придает большое значение своему месту в обществе, потому она так агрессивна. Но она на самом деле не так и важна, просто глупа. Зачем позволять себе раздражаться? Пожалуйста, не надо.

В этот момент он у себя в уме сравнивал Эйлин и Бернис. Как бы Бернис расправилась с этой девицей!

– Как бы то ни было, – заключила Эйлин, которой никак не удавалось успокоиться, – мистер Толлифер весьма любезен и обаятелен. И его положение в обществе ничуть не ниже, чем ее, насколько я могу судить? Ты так не думаешь?

– У меня определенно нет никаких оснований думать иначе, – ответил Каупервуд, внутренне улыбаясь, но все же не столько с иронией, сколько с печалью, причиной которой была простота и невинность Эйлин в связи с этой историей. – По крайней мере, кажется, мисс Гивенс в восторге от мистера Толлифера. Значит, если ты принимаешь ее как некую фигуру в обществе, то и его должна принимать таким же, – сказал он.

– У него достаточно такта, чтобы быть вежливым, а у нее это отсутствует, как почти у каждой женщины в отношении другой женщины!

– Беда с женщинами, Эйлин, в том, что у них у всех на уме одно. Мужчины, а точнее, их интересы, более разнообразны.

– Как бы там ни было, мистер Толлифер мне понравился, а эта девчонка – определенно нет!

– Тебе не обязательно водиться с ней. А что касается его, то я не вижу оснований не относиться к нему с симпатией, если тебе хочется. Не забывай, я хочу, чтобы ты чувствовала себя счастливой в этой поездке, – сказал он и по-дружески улыбнулся ей.

Он украдкой наблюдал за ней час спустя – она сменила платье для дневной прогулки по верхней палубе. В ней явно возродился интерес к себе и к жизни. Он подумал, что это по-настоящему замечательно – как многого можно добиться с другим человеком, если надлежащим образом поразмыслить о чужих слабостях, вкусах и мечтах и понять их.

А не действует ли точно таким же образом Бернис в отношении него? Ее способностей вполне хватит на это. И он бы в таком случае беззлобно восхитился ею, как восхищался сейчас собой.

Глава 22

Немногие остававшиеся дни в пути Толлифер провел, планируя и осуществляя шаги, которые могли бы снискать ему расположение Эйлин. Среди прочего он два раза собирал компанию посидеть за карточным столом, при этом принимал меры, чтобы мисс Гивенс не стала участницей игры. Однако он пригласил одну довольно известную актрису, молодого банкира с Запада, который был отнюдь не прочь познакомиться с женой Каупервуда, и молодую вдову из Буффало, которая была уверена, что улучшает свои связи в обществе, заводя знакомство с любым, кто внешностью и манерами похож на Толлифера, а следовательно, любой, кого она по этой причине считала достойным того.

Сказать, что Эйлин была воодушевлена этим приятным и совершенно неожиданным развитием событий, а в особенности интересом к ней Толлифера, значит не сказать ничего. И это было тем более так, потому что Каупервуд, хотя и не участвовал в этих развлечениях, вроде бы вполне удовлетворительно относился к ее новому знакомому. Да что говорить, он даже предложил ей по прибытии в Лондон, когда они обоснуются в отеле «Сесил», пригласить Толлифера и кого-нибудь из его друзей на чай или обед. И он бы мог заглянуть на минутку, если у него будет время. И Эйлин, благодарная за эту возможность, ухватилась за нее, исходя вовсе не из желания или настроения завязать роман, а словно желая доказать, что еще способна на такие контакты и связи, которые могут прийтись ему по душе.

Очевидно, думал Каупервуд, что Толлифера можно уже предоставить самому себе, поскольку он явно довольно умен, дипломатичен и сведущ во всех необходимых социальных навыках. А если он зайдет настолько далеко, что соблазнит Эйлин, имея в виду разрыв ее отношений с Каупервудом, чтобы завладеть частью ее состояния, причитающегося ей по браку? Он не думал, что такие намерения могут увенчаться успехом, Эйлин не способна серьезно влюбиться ни в кого другого.

Что же касается Толлифера, которого время от времени все же мучила нечистоплотность интриги, в которой он участвовал, то он считал предложение Каупервуда одним из самых счастливых прорывов в его полной разочарований жизни. Потому что, если он мог жить на жалованье актрисы, как это случалось с ним в недавнем прошлом, тут уж он определенно вправе был брать деньги за роль светского наставника, проводника и компаньона этой женщины. Она, конечно, была невоспитанной, временами вела себя неправильно, слишком хотела угодить, одеваться явно могла бы с бóльшим вкусом, могла быть лучше натаскана в умении притворяться и напускать на себя тот или иной вид, что выставило бы ее в выгодном свете. Но она хотя бы была дружески расположенной и благодарной, и он ничуть не сомневался, что мог бы многое сделать для нее.

Прежде чем отправиться в это путешествие, он поспрашивал у знакомых и обнаружил, что в отсутствие Каупервуда Эйлин нередко заводила интрижки с людьми явно из низов общества, чем независимо от ее неучастия в общественной жизни могла только уронить и свой, и Каупервуда общественный статус. Как могло случиться, спрашивал себя Толлифер, что Каупервуд был готов допустить это? Но, познакомившись с ней и обдумав историю ее мужа, он пришел к выводу, что Каупервуд, вероятно, избрал наилучшую тактику. Потому что она явно была женщиной сильной и решительной и в любой борьбе за свободу, которую мог бы инициировать ее муж, она бы не остановилась ни перед чем, чтобы нанести ему поражение, а то и намеренно посильнее ранить его.

С другой стороны, существовала вероятность того, что Каупервуд когда-нибудь обрушится на него по причинам то ли существующим, то ли надуманным, обвинит в любовных отношениях с его женой, что даст ему повод избавиться от нее. В то же время, если ему удастся доказать, что Каупервуд сам склонил его к этой интриге, то такое откровение будет для Каупервуда таким же неприятным, как и для него. Впрочем, что ему терять в этой ситуации? Почти наверняка он может так построить свое поведение с Эйлин, чтобы избежать обвинений со стороны ее мужа.

И он мог бы многое сделать для нее. Он во время этого путешествия через океан заметил, что она позволяет себе довольно много пить. Ему придется предупредить ее об опасностях этой слабости. Потом, ее одежда. В Париже есть портные, которые будут благодарны ему, если он предоставит им возможность одеть ее надлежащим образом. И, наконец, на ее, безусловно, деньги можно без особых хлопот устроить для нее увлекательную поездку – Экс-ле-Бен, Биарриц, Дьеп, Канны, Ницца, Монте-Карло – при условии, что она станет ему доверять. Он мог бы пригласить старых друзей, отдать старые долги, завязать новые знакомства!

Лежа в своей каюте, покуривая сигарету и потягивая виски с содовой, он размышлял обо всем этом. Об этой каюте! О работе за двести долларов в неделю! И об этих трех тысячах!

Глава 23

Пароход Kaiser Wilhelm der Grosse высадил пассажиров в Саутгемптоне подернутым дымкой апрельским утром, когда солнце еще едва пронзало английский туман. Каупервуд в элегантном сером деловом костюме разглядывал с верхней палубы тихую гавань и безмятежные дома вдалеке.

Рядом с ним стояла Эйлин, облаченная в ее лучшие весенние одеяния. Поблизости от них топтались ее горничная Уильямс, слуга Каупервуда и его личный секретарь Джеймисон. На пристани внизу стояли Джаркинс и Клурфейн и группа репортеров, сгоравшая желанием задать Каупервуду несколько вопросов, связанных со слухом, запущенным Джаркинсом, о том, что он приехал в Англию для приобретения знаменитой коллекции живописи, принадлежащей одному пэру, о котором Каупервуд в жизни не слышал.

В последний момент Толлифер сообщил – весьма тактичный ход с его стороны, как оценил это Каупервуд, – что он не покидает с ними пароход, а отправляется в Шербур, а оттуда в Париж. Однако, как он тут же сообщил в своей обычной непринужденной манере и для ушей Эйлин, он приедет в Лондон в следующий понедельник или вторник, надеясь, что будет иметь удовольствие видеть чету Каупервудов до их отбытия на континент. Эйлин, услышав это, посмотрела на Каупервуда в ожидании одобрительного взгляда и, увидев его, сказала, что они рады будут видеть Толлифера в отеле «Сесил».

В этот момент Каупервуд в полной мере ощущал собственную важность и благополучие, окружающее его. Когда он высадится и избавится от Эйлин, он увидит Бернис с ее матерью, которые ждут его в «Кларидже». Он чувствовал себя молодым: Улиссом, который отправляется в новое, полное неожиданностей путешествие. Он пребывал в приподнятом настроении еще и оттого, что посреди всей этой суеты курьер вручил ему телеграмму на испанском. «Солнце освещает Англию, на землю которой вы ступаете. Это серебряная дверь, которая открывается к вашему величайшему достижению и величайшей славе. Море было серым без вас, Oro del Oro[14]». Телеграмма эта, конечно, была от Бернис, и он улыбнулся про себя при мысли о том, что скоро увидит ее.

А теперь репортеры. «Куда он направляется?» – «Избавился ли он от всех своих чикагских активов?» – «Правдивы ли слухи, что он прибыл в Англию, чтобы купить знаменитую коллекцию картин?» На все эти вопросы он соблаговолил дать осторожные, но сопровождаемые улыбкой ответы. Чтобы быть точным, он приехал отдохнуть довольно продолжительное время, потому что уже давно не отдыхал, ответил он. Нет, он не избавился от чикагских активов, он просто приводил их в порядок. Нет, он приехал не за коллекцией Фэрбэнкса. Он ее видел как-то раз, и она его восхитила. Но он даже не знал, что она продается.

Эйлин все время находилась рядом с мужем, радуясь возвращению своего прежнего величия. Газета «Новости с иллюстрациями» прислала художника, чтобы сделать зарисовку с нее.

Как только наступило короткое затишье в вопросах-ответах, Джаркинс с Клурфейном рядом протолкались вперед, чтобы отдать дань уважения и попросить его не делать никаких заявлений до разговоров с ними. На что Каупервуд ответил: «Хорошо, если вы так хотите».

После этого в отеле Джеймисон сообщил ему о многочисленных телеграммах, полученных на его имя. Кроме того, в номере 741 его ждал мистер Сиппенс. Еще поступило послание от лорда Хэддонфилда, с которым Каупервуд познакомился много лет назад в Чикаго – лорд будет рад принять Каупервудов на уик-энд. Еще один известный южноафриканский банкир – еврейский джентльмен, – находящийся сейчас в Лондоне, приглашает его на ланч, чтобы обсудить важный вопрос касательно Южной Африки. Немецкий посол прислал изъявления уважения, он приглашает мистера Каупервуда на обед в посольстве и будет рад принять его в любой удобный для него день. Из Парижа пришло послание от мистера Долана, проживающего в Филадельфии: «Если вы собираетесь посетить сей городок, не прогулявшись по нему со мной, я прикажу остановить вас на границе. Помните, я знаю про вас столько же, сколько вы знаете про меня».

Он слышал взмахи крыльев судьбы над своей головой.

Немного спустя он, убедившись, что Эйлин устроилась в своем номере, послал за Сиппенсом и узнал от него все, что тот имел сообщить. Нет сомнений, сказал Сиппенс – он пришел в новом сером костюме, взволнованный, и его повадки показались Каупервуду какими-то птичьими, – что Гривс и Хеншоу чуть ли не сходят с ума. И тем не менее лучшего способа войти в дела, чем через акт о контролируемой ими линии, не существует. Сиппенс на следующий день проедет с ним предполагаемым маршрутом. Гораздо более важным на настоящий момент был полный контроль над центральной петлей, потому что от нее будет зависеть вся система. Линия «Чаринг-Кросс» может быть соединена с петлей с наибольшей выгодой, и если он будет владеть этой линией или контролировать ее, то его позиции касательно получения петли и некоторых других будут гораздо более выгодными. Кроме того, одобрения ждут и несколько других актов, их пока придерживают спекулянты в надежде позднее найти операторов и инвесторов, и все это можно взять на заметку и исследовать.

– Большой вопрос, как разобраться во всем этом, – задумчиво сказал Каупервуд. – Ты говоришь, что Гривс и Хеншоу в панике, но они так пока и не обращались ко мне. Джаркинс тем временем явно поговорил с этим парнем Джонсоном из Транспортной электрической, и Джонсон договорился с ним, что если я не предприму никаких действий, пока он не соберет группу, которая проявляет интерес к этой центральной петле, – этот твой Стейн, как я понимаю, один из них – то он организует мне встречу со всеми ними, чтобы мы, как я полагаю, могли обсудить всю эту идею о петле в принципе. Но это будет означать, что мне придется игнорировать Гривса и Хеншоу и позволить линии «Чаринг-Кросс» вернуться в Транспортную электрическую в соответствии с условиями договора, а мне бы не хотелось, чтобы это случилось. Это даст им лишнюю дубинку, которую они будут держать над моей головой.

Услышав это, Сиппенс мгновенно вскочил на ноги.

– Не делайте этого, шеф! – чуть ли не взвизгнул он. – Не делайте. Если сделаете – потом пожалеете. Эти люди здесь держатся вместе, словно склеенные! Они будут сражаться друг с другом по отдельности, но если речь заходит об иностранце, они все объединяются против него, и вам придется дорого заплатить, если на вашей стороне не будет никого. Лучше подождите до завтра или послезавтра, посмотрите – может, Гривс и Хеншоу дадут о себе знать. Они наверняка прочтут о вашем приезде в газетах и, если только я не ошибаюсь в догадке, выйдут на связь с вами, потому что выжидание им ничего не дает. Скажите Джаркинсу, чтобы держался подальше от Джонсона, а вы сами сделаете то, что должны сделать, но сначала давайте со мной осмотрим этот маршрут «Чаринг-Кросс».

Но в этот момент Джеймисон, занимавший номер по соседству, вошел с письмом, только что переданным ему из рук в руки. Увидев фамилию на конверте, Каупервуд улыбнулся, потом, прочтя письмо, передал его Сиппенсу.

– Ты провидец, Де Сота! Так что ты на это скажешь? – весело спросил он. Письмо от Гривса и Хеншоу гласило:

Уважаемый мистер Каупервуд,

Сегодняшние газеты сообщили о Вашем приезде в Лондон. Если это Вам удобно и Вы заинтересованы, мы бы хотели договориться о встрече предпочтительно в понедельник или вторник. Наша цель, конечно, обсудить дело, которое мы представили Вам в Нью-Йорке 15 марта этого года.

Поздравляем Вас с благополучным прибытием и желаем приятного пребывания в Лондоне.

Искренне Ваши

Гривс и Хеншоу,

доставлено посредством Монтэгю Гривса.

Сиппенс торжествующе щелкнул пальцами.

– Вот! Я же вам говорил! – Он чуть не расхохотался. – Они принесут вам линию на ваших условиях. И это лучшая линия в Лондоне. Имея ее у себя в кармане, шеф, вы можете позволить себе сидеть и ждать, в особенности если вы еще станете прибирать к рукам часть других опционов, которые тут в одной связке, потому что они прослышат о сделке, и им придется плыть к вам. Этот парень Джонсон! Экий наглец. Просит вас ничего не делать до встречи с ним, – кислым голосом добавил он; до Сиппенса уже дошли слухи о том, что Джонсон – этакий самоуверенный тип, не терпящий возражений, и потому он был готов отказать ему в симпатии. – У него, конечно, хорошие связи, – продолжил он, – у него и этого парня Стейна. Но без ваших денег, способностей и опыта они обречены. Они даже с этой линией «Чаринг-Кросс» ничего не смогли сделать, что уж говорить о других! И не смогут без вас.

– Ты, возможно, прав, Де Сота, – сказал Каупервуд, добродушно улыбаясь своему преданному соратнику. – Я встречусь с Гривсом и Хеншоу, вероятно, во вторник, и можешь не сомневаться, у меня между пальцами ничего не утечет. Как насчет того, чтобы завтра днем проехать этим твоим маршрутом по «Чаринг-Кросс»? Я думаю, что должен одновременно увидеть эту линию и линии петли.

– Отлично, шеф. Что если в час? Я вам все покажу и привезу сюда к пяти часам.

– Отлично! Только одну секунду. Ты помнишь Хэддонфилда, лорда Хэддонфилда, он приезжал в Чикаго несколько лет назад и учинил там такой переполох? Палмеры, Филды, Лестеры – они за ним как привязанные бегали. Помнишь? Я его тоже принимал у себя. Такой энергичный, худощавый.

– Конечно-конечно! Помню, – ответил Сиппенс. – Он хотел заняться упаковочным бизнесом, кажется.

– И моим бизнесом тоже. Кажется, я тебе об этом не говорил.

– Нет, не говорили, – заинтересованно ответил Сиппенс.

– Ну это неважно. Важно то, что сегодня утром я получил от него телеграмму. Приглашает меня в свое загородное имение – Шропшир, кажется – на ближайший уик-энд. – Он взял телеграмму со стола. – Поместье «Беритон», Шропшир.

– Интересно. Он один из тех, кто связан с компанией «Сити – Южный Лондон». Держатель акций, или директор, или уж не знаю что. Поспрашиваю – завтра расскажу вам о нем. Может быть, он как-то участвует во всех этих делах и хочет поговорить с вами об этом. Если так и если он дружески к вам настроен, то это нужный вам человек. Чужак в чужой стране, знаете ли.

– Да, знаю, – сказал Каупервуд. – Может, идея и недурна. Пожалуй, я поеду. Посмотри, что тебе удастся найти, и встретимся здесь в час.

Сиппенс поспешил прочь, а в дверь вошел Джеймисон с новыми записками, но Каупервуд отмахнулся от него.

– Больше до понедельника ничего, Джеймисон. Напиши Гривсу и Хеншоу, что я смогу принять их здесь во вторник в одиннадцать. Свяжись с Джаркинсом, скажи ему, чтобы ничего не предпринимал, пока от меня не поступит команда. Отправь телеграмму этому лорду Хэддонфилду: мистер и миссис Каупервуд будут рады принять его приглашение, узнай, как туда добраться, и купи билеты. Если появится еще что-нибудь, положи мне на стол – посмотрю завтра.

Он вышел из номера и направился к лифту. На улице он остановил экипаж. Хотя конечным пунктом он назвал Оксфорд-стрит, не доезжая двух кварталов до места, он приподнял крышку наверху и крикнул кучеру:

– Угол Оксфорд и Юберри-стрит с левой стороны.

Когда кучер остановился, он вышел и пошел обходным путем в «Кларидж».

Глава 24

В отношении Каупервуда к Бернис в этот период смешивались два чувства: отца и любовника. Его возраст и непреходящее восхищение ее умом и красотой вызывали у него желание защитить ее, развивать ее эстетически. И в то же время и безусловно он разделял ее плотские эмоции, хотя и ощущал время от времени странность этих отношений, поскольку не мог публично примирить свои шестьдесят лет с ее невообразимой молодостью. А с другой стороны, с частной, ее практичное поведение, которое, казалось, так часто совпадает с его собственным, давало ему дополнительные силы и наполняло гордостью. Потому что ее независимость и сила соединялись не столько с его мыслями о материальном обогащении, сколько с той частью возможных плодов этого обогащения, которые она могла бы использовать, чтобы достичь органического и социального совершенства. Это оправдывало его прибытие в Лондон и придавало его присутствию здесь надлежащую весомость. И теперь, найдя Бернис, как всегда, бодрой и исполненной энтузиазма, он обнял ее, прижал к себе и почувствовал, как немалая часть ее задора и уверенности передается ему.

– Добро пожаловать в Лондон! – были ее первые слова. – Значит, Цезарь все же пересек Рубикон!

– Спасибо, Беви, – сказал он, отпуская ее. – Я получил твое послание, очень его ценю. Но дай-ка мне посмотреть на тебя. Пройдись-ка по комнате!

Он разглядывал ее, испытывая бесконечное удовлетворение при виде того, как она отступила на несколько шагов и прошлась, подражая походке модели, потом, сделав ему реверанс, сказала:

– Прямо от мадам Сари! Цена – чистые гроши, впрочем, это секрет, – сказала она и надула губки.

На ней было темно-синее бархатное платье в стиле «принцесса» с крохотными жемчужинками по линии шеи и на поясе.

Каупервуд взял ее за руку и повел к маленькому дивану, на котором хватало места для них двоих.

– Исключительно, – сказал он. – Не могу тебе передать, как я рад снова быть с тобой. – Потом он спросил о ее матери и продолжил: – Для меня это чудо, Беви. Лондон мне никогда особо не нравился, но на сей раз, когда я знал, что увижу здесь тебя, я наслаждался видом этого города.

– А чем еще? – спросила она.

– И твоим видом, конечно. – Он засиял и принялся целовать ее, прикасаясь губами и пальцами к ее глазам, волосам, рту, наконец, она предупредила его, что любовью они смогут заняться лишь позже. Вынужденный согласиться, он вкратце рассказал ей о рейсе через Атлантику и обо всем, что произошло за это время.

– Эйлин остановилась со мной в отеле «Сесил», – продолжал он. – Художник сделал ее портрет для газеты. А твой Толлифер просто блистал, должен сказать, старался изо всех сил сделать ее жизнь прекрасной.

– Мой друг! Я его не знаю!

– Конечно, ты его не знаешь, но как бы там ни было, он оказался очень неглупым парнем. Видела бы ты, каким он пришел ко мне в Нью-Йорке и каким он был на пароходе. Аладдин и волшебная лампа под названием деньги! Кстати, он отправился в Париж, частично чтобы замести следы, насколько я понимаю. Я, конечно, позаботился о том, чтобы у него было достаточно денег на данный момент.

– Ты с ним встречался на борту? – спросила Бернис.

– Да, его представил капитан. Правда, он из тех людей, которые сами себя умеют представлять. И он, кажется, настоящий гений в том, что касается умения расположить к себе дам. Он практически обаял всех красивых женщин на пароходе.

– И это когда там же находился ты? И ты хочешь, чтобы я этому поверила?

– Признаю, это чудо, но он обладает какими-то сверхъестественными способностями. Он, кажется, чувствует, что именно ему следует делать. Лично я видел его очень мало, но ему удалось произвести впечатление на Эйлин – такое сильное впечатление, что она хочет пригласить его к нам на обед.

Он торжественно посмотрел на Бернис, а она в свою очередь восторженно посмотрела на него, добавив секунду спустя:

– Я рада. Правда. Ей нужна такая перемена. Нужно было это сделать сто лет назад.

– Согласен, – сказал Каупервуд. – Поскольку я не могу быть для нее тем, чем ей хотелось бы, почему нельзя найти мне замену? Как бы там ни было, я надеюсь, он сохранит голову, и склонен думать, что так оно и будет. Эйлин уже планирует отправиться в Париж за покупками. Так что, думаю я, все идет хорошо.

– Прекрасно, – сказала Бернис, улыбнувшись. – Похоже, наши планы воплощаются в жизнь. И благодаря кому?

– Ты или я тут ни при чем. Просто это одно из тех событий, которые должны случаться, как твой приход ко мне на Рождество прошлого года, когда я тебя ждал меньше всего.

Он снова принялся ласкать ее, но у нее на уме были свои соображения, и она воспротивилась ему со словами:

– Подожди, я хочу узнать про Лондон, а потом у меня есть что тебе сказать.

– Про Лондон? Пока все выглядит многообещающе. Я тебе говорил в Нью-Йорке про эту парочку – Гривса и Хеншоу, говорил, как я им отказал. Так вот меня только что перед моим выходом их отеля застало письмо от них. Они хотят меня видеть, и я назначил им встречу. Что касается более крупных планов, то тут есть группа заинтересованных лиц, и я хочу поговорить с ними. Как только что-то определится, я тебе сообщу. А пока я хочу спрятаться где-нибудь вместе с тобой. Нам нужны небольшие каникулы, прежде чем я влезу во все это. Конечно, есть еще и Эйлин, и пока она путается под ногами… – он помолчал, – …мой план, конечно, состоит в том, чтобы выдавить ее в Париж, а тогда мы могли бы сплавать куда-нибудь на север, на Нордкап, например, или на юг в Средиземноморье. Один из моих агентов сообщает о яхте, которую можно арендовать на лето.

– Яхта! Яхта! – возбужденно воскликнула Бернис и тут же приложила палец к губам. – Нет-нет-нет. Ты нарушаешь мои планы. Я должна уладить дела, которые наметила. Понимаешь…

Но, прежде чем она успела закончить, он заставил ее замолчать, накрыв ее рот своим.

– Ты такой нетерпеливый, – тихо сказала она, – но подожди… – Она подвела его к столу у открытого окна в соседней комнате. – Видите ли, милорд, тут будет пиршество на двоих. Вас приглашает ваша рабыня. Если вы изволите сесть и выпить со мной, блюдя при этом правила приличия, я вам расскажу о себе. Хочешь верь, хочешь не верь, но я решила все проблемы!

– Все-все! – добродушно проговорил Каупервуд. – И так быстро? Ах, если бы и я так умел!

– Хорошо. Почти все, – продолжила она, беря графин с его любимым вином и наливая им обоим. – Понимаешь, тебе это может показаться странным, но я думала. А когда я думаю… – Она замолчала, подняла глаза к потолку. Он выхватил бокал из ее руки и поцеловал ее, на что она и рассчитывала.

– Назад, Цезарь! – дразнящим голосом проговорила она. – Рано еще пить. Ты должен сесть здесь, я сяду здесь. И тогда я расскажу тебе все. Это будет исповедь.

– Озорница! Давай серьезно, Беви.

– Никогда не была серьезнее, – сказала она. – А теперь послушай, Фрэнк! Вот как все было. На борту нашего лайнера было с полдюжины англичан, старых и молодых, и все они красавцы, по крайней мере те из них, с кем я флиртовала.

– Не сомневаюсь, – снисходительно сказал Каупервуд, все еще испытывая некоторые сомнения. – И что?

– Если ты и дальше будешь таким же щедрым, то я тебе скажу, что флиртовала я в твоих интересах и к тому же совершенно невинно, впрочем, ты можешь мне не верить. Например, я узнала о маленьком пригородном местечке на Темзе под названием Бовени, не более чем в тридцати милях от Лондона. Об этом мне поведал привлекательнейший молодой холостяк по имени Артур Тэвисток. Он живет там со своей матерью, леди Тэвисток. Он уверен, она мне понравится. И моей матери он очень понравился. Так что, как ты понимаешь…

– Я понимаю, что мы будем жить в Бовени, твоя мать и я, – чуть ли не саркастически проговорил Каупервуд.

– Именно! – насмешливо сказала Бернис. – И это самое важное – ты и мама, я имею в виду. С этого момента ты должен уделять ей немало внимания. И очень мало мне. Ну разве что как мой опекун, иногда, – сказала она и дернула его за ухо.

– Иными словами, Каупервуд, опекун и друг семьи. – Он сухо улыбнулся.

– Именно, – гнула свое Бернис. – И это не все. Я очень скоро поеду кататься с Артуром на лодке. А еще лучше, – и тут она фыркнула, – он знает плавучий дом, который идеально подойдет мне и матери. И таким образом, лунными вечерами или солнечными днями, когда подойдет время чая, пока моя мать и его мать будут сидеть за вязаньем или гулять в саду, а ты курить и читать, мы с Артуром…

– Да, я знаю, очаровательная совместная жизнь: дом на колесах, любовник, весна, опекун, мать. Что уж и говорить, идеальное лето.

– Лучше и не придумаешь, – настойчиво проговорила Бернис. – Он рассказал, какие там маркизы на окнах, красные и зеленые. И все про своих друзей.

– Тоже красных и зеленых, я полагаю, – вставил Каупервуд.

– Практически да; фланелевые брюки и блейзеры. И все совершенно чинно. Он так маме сказал. Куча друзей, которым он представит меня и мою мать.

– И приглашения на свадьбу?

– Не позднее июня, я тебе обещаю.

– И мне будет позволено передать невесту жениху?

– Почему бы и нет? – ответила Бернис без тени улыбки.

– Господи боже! – Каупервуд громко рассмеялся. – Какое успешное путешествие, должен я сказать!

– Ты еще и десятой доли не выслушал, – бесцеремонно и чуть ли не сварливо продолжала она. – И десятой доли! Есть еще и Мейденхед – я краснею, упоминая об этом…[15]

– Краснеешь? Я возьму это на заметку.

– Я тебе еще не рассказала про полковника Хоксберри королевского чего-то там, – издевательски-насмешливо сказала она. – Какой-то там полк, у него там приятель-офицер, у которого родственник с коттеджем в каком-то парке на берегу Темзы.

– Два коттеджа и два плавучих дома! Или у тебя в глазах двоится?

– Как бы там ни было, взять такой дом в аренду – редкая удача. Он чуть ли не впервые пустует сейчас, этой весной. Просто идеальная мечта. Обычно сдается друзьям. Но для меня и моей матери…

– Мы теперь становимся дочерью полка!

– Ладно, хватит про полковника. Там есть еще и Уилтон Брэйтуэйт Райотсли – произносится Ротисли – с совершенно идеальными усиками, высотой шесть футов и…

– Хватит, Беви! Уже пошли интимные подробности! У меня в голову начинают закрадываться подозрения!

– Не Уилтон! Никогда, клянусь тебе! Полковник – может быть, но не Уилтон. – Она захихикала. – Как бы там ни было, чтобы сделать долгую историю в пять раз длиннее, мне уже известны не только четыре плавучих дома на Темзе, но и еще четыре идеально оснащенных дома в самом эксклюзивном жилом квартале Лондона или поблизости, и все они сдаются на сезон, или на год, или навсегда, если мы решим остаться там навсегда.

– Ну если ты хочешь, дорогая, – вставил Каупервуд. – Но какая же ты маленькая актриска!

– И все они, – продолжила Бернис, игнорируя его восторженное замечание, если я соизволю сообщить мой лондонский адрес – чего я так до сих пор и не сделала – будут показаны мне одним или всеми сразу моими почитателями.

– Браво! Ты прекрасна! – воскликнул Каупервуд.

– Но пока никаких обязательств, никаких договоренностей, – добавила она. – Но мы с мамой согласились посмотреть один из домов на Гросвенор-сквер и один на Беркли-сквер, после чего мы посмотрим, что нам делать дальше.

– А ты не думаешь, что тебе стоит проконсультироваться со своим престарелым опекуном касательно контракта и всяких таких дел.

– Что касается контракта – да, а насчет всяких дел…

– Насчет всяких таких дел – тут я пасую и делаю это с радостью. Я уже надавал достаточно указаний за мою жизнь, и мне будет занятно увидеть, что получится у тебя.

– Как бы то ни было, – продолжала она с довольно шаловливым видом, – я думаю, ты позволишь мне посидеть здесь. – Она уселась ему на колени, потянулась к столу, взяла бокал с вином и принялась целовать кромку. – Видишь, я загадываю в него желание. – Она отпила половину. – А теперь загадай ты, – сказала она, передала бокал ему, смотрела, как выпил остатки. – А теперь ты должен бросить его через мое правое плечо, чтобы больше никто из него не пил. Так поступали даны и норманны. А теперь…

Каупервуд швырнул бокал.

– А теперь поцелуй меня, и все сбудется, – сказала она. – Потому что я ведьма, и я умею делать так, чтобы предсказания сбывались.

– Я готов в это поверить, – сказал Каупервуд полным любви голосом и торжественно поцеловал ее.

После обеда они обсудили их ближайшие планы. Он обнаружил, что Бернис сейчас категорически не хочет уезжать из Англии. Стояла весна, а ей всегда хотелось поездить посмотреть соборы в английских городках – в Кентербери, в Йорке, в Уэльсе. Посетить римские бани в Бате, побывать в Оксфорде и Кембридже, посмотреть старинные замки. Они могли бы отправиться в такую поездку вместе, но, конечно, только после того, как он уладит все дела в связи с его лондонским проектом. Кстати, она хотела бы посмотреть коттеджи, о которых говорила, а потом, когда все это будет улажено, они могут сразу отправиться в совместную поездку.

А теперь он должен посетить ее мать, которая немного расстроена и мрачна в последние дни, опасается за их будущее. И после этого он должен вернуться к ней, и тогда… и тогда…

Каупервуд притянул ее к себе.

– Ну-ну, Минерва! – сказал он. – Может быть, мне и удастся все устроить, как хочешь ты. Не знаю. Но в одном можно не сомневаться: если тут будет слишком много проблем, мы отправимся в кругосветное путешествие. С Эйлин я как-нибудь устрою дела. А если она не согласится, что ж, тогда мы сделаем это, невзирая на ее протесты. Публичный скандал, которым она всегда пугает, можно так или иначе пережить. Я в этом уверен. Так оно всегда и было до сих пор.

Он нежно и с чувством поцеловал ее и отправился поговорить с миссис Картер – он нашел ее у открытого окна за чтением романа Марии Корелли[16]. Она явно оделась и причесалась к его приходу и удостоила его самой оптимистической улыбкой. Тем не менее он почувствовал, что она предается нервным размышлениям об осуществимости и опасности всего того, что делают он и Бернис. Ему даже показалось, что он увидел напряжение и угнетенность в ее глазах. А потому, сделав несколько замечаний о перспективе приятной весны в Англии для всех них, он словно ненароком и в то же время напрямую добавил:

– И я бы на вашем месте не стал ни о чем беспокоиться, Хетти. Мы с Беви абсолютно понимаем друг друга. И я думаю, она понимает и себя. Она блестящая и прекрасная, и я ее люблю. Если что-то пойдет не так, я думаю, мы сумеем с этим сладить. Попробуйте наслаждаться жизнью. Я, вероятно, буду очень занят, а потому не смогу видеться с вами так часто, как хотелось бы, но я буду начеку. И она тоже. Не волнуйтесь.

– Нет, Фрэнк, я не волновалась, – чуть не извиняющимся голосом сказала она. – Я, конечно, знаю, какая она предприимчивая и решительная и как вы всем сердцем блюдете ее интересы. И я надеюсь, что все идет так, как вы планировали. Она словно создана для вас, Фрэнк, такая одаренная и обаятельная. Жаль, что вы не видели ее на пароходе – как она вела себя с людьми, как их развлекала. Но в то же время вела себя так, чтобы они понимали свое место. Вы останетесь на какое-то время? Я рада. Я немного не в настроении, но я надеюсь увидеть вас попозже.

Она проводила его до двери, действуя как хозяйка, принимающая именитого гостя, каким она и воспринимала его на самом деле. Когда он ушел и дверь закрылась, она подошла к зеркалу и, посмотревшись в него некоторое время с выражением скорби на лице, наложила на щеки немного румян – на тот случай, если заявится Бернис, – взяла бутылку бренди, которую держала в запертом саквояже, и налила себе немного.

Глава 25

На следующий уик-энд оба Каупервуда оказались среди занятной группы гостей в поместье Беритон лорда Хэддонфилда. Громадное здание представляло собой знатное нагромождение английской архитектуры шестнадцатого века в юго-восточном углу Хардаунской пустоши и в центре хорошо сохранившегося владения. С северо-запада наступала сама пустошь, суровая, почти похожая на море, с ее холмистыми зелеными просторами, которые на протяжении многих веков сохраняли себя, бросая вызов плугу, сеялке и строителю. Главная ценность пустоши для бедных и богатых состояла в свободных пространствах, которые она предоставляла для зайцев, оленей и другой дичи, а также для охотничьих компаний с их лошадьми, гончими и наездниками, облаченными в красное. На юго-западе, куда и был обращен фасад особняка, были лесистые склоны и поля, в центре которых находился Литтл-Бертон, маленький рыночный городок, создававший впечатление гостеприимной сельской местности.

Хэддонфилд, встретивший Каупервудов на Беритонском вокзале, ничуть не изменился – оставался таким же умудренным и веселым, каким был пять лет назад. У него сохранились приятные воспоминания о той встрече, и он был рад гостям. Показывая Эйлин воистину впечатляющие газоны и дворы, он заметил:

– Я подумал, миссис Каупервуд, что пустошь произведет на вас и вашего мужа не самое приятное впечатление. А потому подготовил для вас комнаты, выходящие окнами в сад. Сейчас в гостиной подают чай, если вы устали после поездки.

Хотя у Эйлин был превосходный особняк в Нью-Йорке, а состояние Хэддонфилда никак не могло сравниться с богатством Каупервуда, у Эйлин на несколько секунд возникло чувство, что это место предпочтительнее ее дома в Нью-Йорке. Вот бы обзавестись таким имением в сочетании с высоким местом в лондонском обществе и связями этого человека! Жить постоянно в мире с самой собой. С другой стороны, если настроение Каупервуда отвечало такому пейзажу, то ни титул, ни незаслуженные привилегии не производили на него впечатления. Он сам себе создал богатство и имя.

Гости на этот уик-энд у лорда Хэддонфилда собрались разнообразные, но именитые. Из Лондона днем ранее приехал сэр Чарльз Стоунледж, актер, снискавший высокое положение и славу в лондонском театральном мире, неестественная и аффектированная личность, никогда не упускавшая случая посетить титулованных друзей или знакомых. С собой он привез мисс Констанс Хэтэуэй, игравшую в это время в популярной пьесе «Общественное мнение».

С ними контрастировали присутствовавшие здесь лорд и леди Эттиндж, он – личность довольно известная в железнодорожном и судоходном бизнесе – крупный, багроволицый человек с диктаторскими замашками, много пьющий и в состоянии хорошего подпития ограниченно радушный, в состоянии же трезвости склонный к резким obiter dicta[17], а не к уступчивой аргументации. Леди же Эттиндж, с другой стороны, была чрезвычайно дипломатична, а данном случае лорд Хэддонфилд пригласил ее еще и на роль хозяйки. Она прекрасно видела дурные наклонности и настроения мужа и относилась к ним снисходительно, но при этом ничуть не прогибалась под напором его личности. Она была высокая и плотно сложенная, с синими венами на руках, краснощекая, с довольно жесткими голубыми глазами. Когда-то она была красивой и привлекательной, обаятельной, как любая шестнадцатилетняя девица, и она хорошо это помнила, как и ее муж. Он серьезно ухаживал за ней. Ее чувство меры было развито куда как лучше, чем у ее мужа. Он принадлежал к древнему роду и унаследовал неплохое состояние, был склонен отдавать предпочтение праву первородства, а не фактическим достижениям, хотя сам и действовал на рынке довольно успешно. Однако его жену, тоже принадлежавшую к аристократическому роду, больше интересовали происходящие перемены, и она остро их чувствовала, а также восхищалась такими нетитулованными гигантами, как Каупервуд.

Приехали также лорд и леди Босвайк, оба молодые, энергичные и очень популярные. Они были знатоками всех видов спорта, любили азартные игры и скачки и в любом обществе были настоящей находкой благодаря своему энтузиазму и веселости. Они потихоньку посмеивались над Эттинджами, хотя в то же время чтили их положение и охотно соглашались с ними во всем.

Особо важным гостем – и уж определенно в глазах Хэддонфилда и Эттинджа – был Эбингтон Скарр. Человек довольно сомнительного происхождения – без титула, без семьи – он в это время произвел переполох в мире финансов. Кроме того, за последние четыре года он создал скотоводческую ферму в Бразилии и успешно управлял ею. Прибыли от этого предприятия уже приносили неплохие дивиденды акционерам. Теперь его заинтересовали возможности выращивания овец в Африке, где по причине почти немыслимых уступок со стороны правительства и благодаря изобретенным им методам уменьшения затрат и поиска рынков у него были хорошие перспективы стать вскорости миллионером, каким его уже и видели гости. Самая острая критика его бизнеса теми, кто был готов все подвергать сомнениям, пока не спровоцировала никаких недружественных поползновений в его адрес. Хэддонфилд, а с ним и Эттиндж находились под впечатлением его успехов, но в то же время пока не проявляли готовности последовать за ним. Они спекулировали его акциями, но не держали их сколь-нибудь долго. В настоящее время Скарр продвигал – правда, с меньшим успехом, чем свои прежние предприятия – линию «Бейкер-стрит – Ватерлоо», новую в лондонской подземке, и уже получил концессию на нее в Парламенте. По этой причине неожиданное явление Каупервуда заинтересовало его.

Поскольку Эйлин была исполнена решимости вырядиться к обеду наилучшим образом, к обеду Каупервуды опоздали. Когда они вошли в гостиную, большинство других гостей уже собрались и были слегка раздражены тем, что их заставили ждать, в особенности Эттиндж, который решил почти не замечать Каупервудов. Но когда они появились и Хэддонфилд выкрикнул задушевное приветствие, все мигом повернулись, возвратили на лица дружеские выражения и стали проявлять непритворный интерес к американцам. Эттиндж встал, сутулясь, и чуть поклонился, когда его представляли, одновременно пристально разглядывая Каупервуда. А леди Эттиндж, которая следила за отзывами английской прессы о делах Каупервуда, тут же решила, что, если не считать ее мужа, Каупервуд – ведущая фигура сегодняшнего собрания. Она инстинктивно простила его за Эйлин, решив, что он женился молодым, а позднее философически решил извлечь максимальную пользу из их несчастливого союза. Что касается Скарра, то он был достаточно умен и понимал, что видит перед собой хозяина созданного им же самим мира.

Эйлин, чувствовавшая себя немного неловко после долгого небрежения светской жизнью в Нью-Йорке, старалась как могла казаться естественной, но ей с ее не сходящей с лица улыбкой удалось только выставить себя чрезмерно слащавой и почти нетерпеливой. Она делала такие замечания, что все видели, насколько она не уверена в себе. Каупервуд отметил это, но решил, что в конечном счете может прийти ей на помощь. И он со своей обычной дипломатичностью обратился к леди Эттиндж, как к самой старшей и явно самой важной гостье.

– Я новичок в английской сельской жизни, – по-простецки сказал он, – но и по тому взгляду мельком, что мне удалось кинуть сегодня днем, я понял, что она вполне оправдывает восхищение, с которым к ней относятся.

– И в самом деле! – сказала леди Эттиндж, проникнувшись толикой любопытства касательно его вкусов и темперамента. – Такая жизнь кажется вам привлекательной?

– Да, и я думаю, что могу объяснить почему. Это источник того, что в настоящее время в моей стране считается лучшим. – Она отметила, что он подчеркнул слова «в настоящее время». – Культуру Италии, – продолжил он, – мы можем оценивать как культуру людей, совершенно на нас непохожих, то же самое, на мой взгляд, можно сказать относительно Франции и Германии. Но здесь мы естественно и с симпатией находим источник нашей собственной культуры и развития, даже те из нас, у кого не полностью английские корни.

– Вы чуть ли не слишком добры по отношению к Англии, – сказала леди Эттиндж. – У вас английские корни?

– Да, мои родители были квакерами. Меня в полной мере воспитывали в простоте английских квакеров.

– Боюсь, что не все американцы настолько доброжелательны.

– Мистер Каупервуд может говорить со знанием дела о многих странах, – сказал лорд Хэддонфилд, подходя поближе, – он целое состояние потратил за долгие годы, собирая повсюду коллекцию искусства.

– Ну у меня очень скромная коллекция, – сказал Каупервуд. – Она еще в самой начальной своей стадии.

– И его коллекция находится в одном из самых прекрасных музейных зданий, какие я видел, – продолжил лорд Хэддонфилд, обращаясь к леди Эттиндж. – И это дом мистера Каупервуда в Нью-Йорке.

– Я как-то раз имел удовольствие слышать разговор о вашей коллекции, мистер Каупервуд, это было во время моего последнего посещения Нью-Йорка, – сказал Стоунледж. – Правда ли, что вы приехали в Лондон с целью пополнить ее? Кажется, я на днях читал что-то об этом.

– Это слух, не имеющий под собой никаких оснований, – ответил Каупервуд. – В настоящий момент я не коллекционирую ничего, кроме впечатлений. Я в Лондоне проездом – скоро переберусь на континент.

Весьма довольная триумфом, которого Каупервуд вроде бы достиг, Эйлин за обедом пребывала в без меры веселом настроении, тем более что Каупервуд время от времени смотрел в ее сторону вопросительным взглядом, поскольку ему крайне хотелось произвести благоприятное впечатление. Он, конечно, знал о финансовых интересах Хэддонфилда и Эттинджа, а теперь еще тут появился Скарр, который, как было известно Каупервуду, искал возможности продвинуть один из проектов подземки. Что касается лорда Эттинджа, то Каупервуду требовалось узнать, что удастся, о его влиятельности и связях, и в этом отношении он добился некоторого успеха, потому что леди Эттиндж откровенно рассказала ему о политических интересах мужа. Он был тори, находился в близких отношения с лидерами партии тори и в настоящее время рассматривался как один из кандидатов на важное назначение в Индии. Все это зависело от политических поворотов, связанных с Бурской войной, сотрясавшей в это время Англию. Пока что война не принесла ничего, кроме потерь. Но политика нынешней кампании состояла в сокрытии этого неблагоприятного факта, и Каупервуд по дипломатическим соображениям придерживался такой же позиции.

Во время обеда он болтал о пустяках с другими гостями, спрашивая себя, кто из всех присутствующих может быть полезен ему и Бернис. Леди Босвайк пригласила его в свой домик в Шотландии. Скарр, после того как дамы оставили стол, первым подошел в Каупервуду и спросил, надолго ли он в Англию. Если надолго, то он, Скарр, будет рад видеть Каупервуда у себя в Уэльсе. Даже Эттиндж к этому времени разогнулся в достаточной мере, чтобы обсуждать вопросы американские и международные.

И эти отношения укрепились в понедельник, когда мужчины отправились на охоту и все увидели, что Каупервуд знает толк в этом деле. Что говорить: к тому времени, когда Каупервуды собрались уезжать, у всех гостей сложилось восторженное мнение о Фрэнке. Чего нельзя было сказать об Эйлин.

Глава 26

Заглянув к Бернис после своего возвращения из поместья Беритон, Каупервуд обнаружил, что она готовится посмотреть один из коттеджей, предложенных полковником Хоксбери в качестве подходящего летнего жилья для нее и для ее матери. Дом этот, как сказала она, стоит на берегу Темзы между Мейденхедом и Марлоу.

– А знаешь, кто владелец? – спросила она у него голосом, намекающим на тайну и сюрприз.

– Ни малейшего представления. Разве что попытаться прочесть твои мысли.

– Попытайся.

– Нет, не я. Слишком трудно. Так кто?

– Не кто иной, как тот самый английский лорд, о котором тебе писал мистер Сиппенс. Если только у них тут не два лорда с одинаковым именем. Лорд Стейн.

– Не может быть, – сказал Каупервуд, удивленный таким совпадением. – Расскажи-ка мне об этом. Ты его видела?

– Нет. Но полковник Хоксбери очень хвалил это место, он говорит, оно рядом с Лондоном. А ко всему прочему он и его «сестра живут там», – сказала она, подражая произношению отсутствующего полковника.

– Ну если дела обстоят так, то, я думаю, мы должны хорошенько во всем этом разобраться, – сказал Каупервуд, с восхищением отмечая ее одежду: длинная юбка, жакет в обтяжку из ярко-зеленого сукна, отделанный золотым плетением и с золотым пояском. Небольшая зеленая шляпка, украшенная одним красным пером, сидела наискосок на ее голове.

– Я бы хотел познакомиться со Стейном, – продолжал Каупервуд, – может быть, лучше способа не найдешь. Но осторожность прежде всего, Беви. Насколько я понимаю, он богат и очень влиятелен. Если мы сумеем заинтересовать его на наших условиях… – Он задумался.

– Я думала о том же, – сказала она. – Может быть, ты поедешь со мной и посмотришь? Мама сегодня устала, она остается дома.

Манеры ее, как и обычно, были легкомысленные, уклончивые, шутливые – такие, как нравились Каупервуду более всего, потому что они отражали ее природную силу, изобретательность и оптимизм при любых обстоятельствах.

– Удовольствия сопровождать этот костюм, я уж не говорю про все остальное, вполне достаточно! – сказал Каупервуд.

– Я, конечно, всем объяснила, – продолжила Бернис, – что все решения могу принимать только с ведома моего опекуна. Ты готов принять на себя исполнение своих обязанностей? – спросила она, смерив его фривольным взглядом.

Он подошел, обнял ее.

– Эти обязанности в новинку для меня, но я попробую.

– Как бы то ни было, – сказала Бернис, – я твои обязанности облегчаю. Я уже проконсультировалась с агентом по аренде, он будет ждать у Уиндзора. А потом, я думала, мы сможем выпить чай в какой-нибудь маленькой гостиничке.

– Решено! Но сначала словечко твоей матери, – сказал он и поспешил в комнату миссис Картер.

– Привет, Хетти, – сказал он, войдя. – Как дела? Как вам наша старая добрая Англия?

По контрасту с веселой Бернис ее мать казалась не только угнетенной, но и немного усталой. Все произошло так быстро – это блестящий и красочный спуск из самообмана ее социальной защищенности в это изобилие приключений, которое, несмотря на всю роскошь атрибутики, пугало ее таящимися впереди опасностями. Ах, это непостижимое дело бытия! Да, она вырастила одаренную и самодостаточную дочь, но такую же упрямую и не знающую рамок закона, как и сама она. Дочь, судьбу которой по этой причине невозможно было предсказать. И хотя Каупервуд и прежде, и теперь всегда был готов подкрепить их обеих огромными ресурсами его разума и богатства, ей все равно было страшно. Ее озадачивал тот факт, что он привез их в Англию в то время, когда так открыто пытался снискать расположение общества, да еще вместе с Эйлин, которую всюду выставлял напоказ. Бернис говорит, что все это делается по необходимости, пусть иногда и выглядит не вполне благопристойно.

Но эти объяснения не вполне устраивали ее. Она жила и потерпела поражение, и ее преследовал призрак страха, что и Бернис ждет поражение. Потому что есть Эйлин, есть переменчивость Каупервуда, есть безжалостный мир, который не щадит, не прощает никого. И все это вместе портило ей настроение, отражалось в ее глазах, в ее безвольной фигуре. Она втайне от Бернис снова пристрастилась к выпивке и за минуту до появления Каупервуда осушила большой стакан бренди, чтобы лучше подготовиться к этой встрече.

В ответ на его приветствие она сказала:

– Мне очень нравится Англия. Беви просто очарована всем, что видит. Как я понимаю, вы едете посмотреть один из этих коттеджей. Все зависит от того, сколько народа вы собираетесь принимать или уж скорее сколько не принимать, когда вы вместе.

– Я думаю, вы говорите, имея в виду Беви, а не меня. Это она настоящий магнит. Но я смотрю, вы немного не в себе, Хетти. Что с вами? – Он взыскующим, но и сочувствующим взглядом вглядывался в нее. – Послушайте меня, не позволяйте первым дням здесь вогнать вас в хандру! Я знаю, это немного затруднительно. У вас было нелегкое путешествие, и вы устали. – Он подошел к ней, положил сочувственную руку ей на плечо, но в этот момент уловил запах бренди. – Послушайте, Хетти, – сказал он. – Мы с вами сто лет знаем друг друга. Вы знаете, что, хотя я всегда был увлечен Беви, я не сделал ни одно жеста, который мог бы скомпрометировать ее каким-либо образом до ее прихода ко мне в Чикаго. Ведь это так, не правда ли?

– Да, Фрэнк, это так.

– Вы знаете, что мое единственное желание, после того как я понял, что не могу жениться на ней, состояло в том, чтобы устроить ее социально, выдать замуж, снять с вас груз ответственности за нее, прежде чем что-нибудь пойдет не так.

– Да, я знаю.

– Конечно, ответственность за то, что случилось в Чикаго, лежит на мне, но и это не совсем так, потому что она пришла ко мне, когда я очень в этом нуждался. Если бы не те неудачи, я и тогда, может быть, отверг бы ее. Как бы то ни было, мы все теперь в этой лодке и либо выплывем, либо потонем. Вы рассматриваете эту затею здесь как безнадежную. Я могу это понять. Я смотрю на происходящее иначе. Помните, что Беви блестящая и предприимчивая девушка. И мы в Англии, а не в Штатах. Люди здесь уступают место уму и красоте так, как у нас никто и мечтать об этом не смеет. Если только вы возьмете себя в руки и будете исполнять вашу роль, все будет хорошо.

Он снова потрепал ее по плечу, заглянул ей в глаза, проверить, возымели ли его слова хоть какое-то действие.

– Вы знаете, я буду стараться изо всех сил, Фрэнк, – сказала она.

– Вот только одно вы не должны делать, Хетти, я говорю о пристрастии к бутылке. Вы знаете эту слабость за собой. И если Беви узнает, это может выбить ее из колеи, и все наши усилия пойдут прахом.

– Я сделаю все, что надо, Фрэнк, что угодно, чтобы только искупить перед ней мою вину за все мои прошлые грехи.

– Вот такой настрой мне по душе!

Он одобряюще улыбнулся ей и направился к Бернис.

Глава 27

В вагоне поезда Каупервуд обсуждал с Бернис страхи ее матери. Она заверила его, что эти страхи ничего не значат, просто внезапная перемена настроения. Когда они добьются здесь хоть маленького успеха, матери станет лучше.

– Если откуда и придет беда, то, скорее всего, от американских визитеров, а не англичан, – задумчиво добавила она, глядя в окно на проплывающие очаровательные пейзажи, хотя и почти не видя их в этот момент. – И я безусловно не намерена знакомиться с американцами или принимать их приглашения здесь, в Лондоне, или принимать их у себя, если этого можно избежать.

– Ты права, Беви. Это самое мудрое, что ты можешь сделать.

– Мать при виде этих людей впадает в ужас. Знаешь, американцам, в отличие от англичан, как правило, не хватает воспитания, или вежливости, или толерантности. Я здесь чувствую себя как дома.

– Тебе нравится их более старая культура и дипломатичность, – сказал Каупервуд. – Они не так резки в своих высказываниях, не торопятся делать выводы. Мы, американцы, захватили неразвитый континент и теперь развиваем его или пытаемся развивать за сотню-другую лет, тогда как они тысячу лет трудились на своем островке.

В Виндзоре их встретил мистер Уорбертон, арендный агент, у которого было много что сообщить о собственности, которую он собирался им показать. Место на реке, где построен дом, одно из самых чудесных. Лорд Стейн провел там многие годы и только года два-три как оставил это жилище.

– После смерти отца, – доверительно сообщил агент, – он живет главным образом в Трегазале, где и находится основная часть его недвижимости. В прошлом году он сдавал этот дом мисс Констанс Хэтэуэй, актрисе, но она в этом году уехала в Бретань, и лорд Стейн только месяц или два назад сказал, что я могу сдать его коттедж, если найду подходящего съемщика.

– У него серьезная собственность в Трегазале? – спросил Каупервуд.

– Одна из крупнейших, сэр, – ответил агент. – Около пяти тысячи акров. Красивейшее место, хотя он там редко бывает.

В этот момент досадная мысль пришла в голову Каупервуду. Он без конца повторял себе, что никогда больше не позволит ревности выбить его из равновесия, но если говорить откровенно, то с приходом в жизнь Каупервуда Бернис его все же стали одолевать приступы этого чувства. В ней было все, чего он так желал. Не может ли она, оказавшись в таких обстоятельствах, предпочесть кого-нибудь более молодого, пусть и не столь блестящего и предприимчивого? Сможет ли он удержать ее, если она познакомится с такой личностью, как Стейн? Эта мысль добавила его отношениям с Бернис какой-то новый оттенок, которого не было прежде.

Бухта Приора оказалась мечтой архитектуры и ландшафтного дизайна. Особняку, растянувшемуся в длину почти на сотню футов, было около сотни лет, но его переоснастили по последнему слову техники. Под величественными деревьями, кроны которых важно нависали над восемнадцатифутовой высотой дома, он был опутан настоящим лабиринтом тропинок, живых изгородей, цветников и огородов. Сзади, к югу от дома, фасадом выходящего на реку, располагалась двойная пристройка живописных лестерширских конюшен с причудливыми оградами, воротами, гнездовьями, скворечниками и, как сказал мистер Уорбертон, там были верховые и упряжные лошади, которыми могли пользоваться арендаторы, черные куры минорка, овчарки и стадо овец, и за всем этим присматривали садовник, конюх и фермер; арендатор получал все эти услуги по условиям аренды.

Каупервуда, как и Бернис, очаровала эта буколическая атмосфера: стеклянная гладь Темзы, которая медленно и безмолвно ползла к Лондону; широкие просторы газонов, ведущие к реке, причаленный к пристани плавучий дом с яркими маркизами, порхающими на ветерке занавесками и плетеными стульями и столами. Он загляделся на солнечные часы, которые стояли посреди тропинки, ведущей к плавучему дому. Как же быстро пролетело время! Он и в самом деле стал стариком. А Бернис вскоре познакомится с этим более молодым человеком и может увлечься им. Придя к нему в Чикаго несколько месяцев назад, Бернис сказала, что она хозяйка собственной жизни и пришла она к нему только потому, что сама этого захотела. Но это означает, что когда она расхочет, то точно так же сможет и уйти от него. Он, конечно, не обязан арендовать это имение, не обязан завязывать финансовые отношения со Стейном. Есть и другие арендодатели, другие возможности. Среди них Эбингтон Скарр и лорд Эттиндж. Зачем предаваться страху поражения? Он всегда жил полной жизнью и так и собирается жить дальше, что бы ни случилось.

Он отметил, что Бернис экзальтированно восхищается красотами этого места. Она, не зная мыслей Каупервуда, уже пыталась вообразить, что представляет собой лорд Стейн. Он мог оказаться очень старым – она слышала, что он только недавно вступил во владение огромным отцовским наследством. Однако больше всего ее поразил классовый состав ближайших соседей, о которых рассказал мистер Уорбертон. В непосредственной близости жили мистер Артур Гарфилд Райотсли Гоул, судья королевской скамьи, сэр Геберман Кайпс из компании «Объединенная британская плитка и узоры», почтенный Рунсиман Мейнс из Государственного секретариата по колониям, а с ними еще сэр Бигуигс и сэр Литтлуигс, а также титулованные и успешные хозяйки. Каупервуда тоже в немалой степени интересовало все это, и он спрашивал себя, как воспользуются таким окружением Бернис и ее мать. Весной и летом здесь, заметила она теперь, будут устраивать приемы в домах, в садах, сельское воссоединение лондонских групп из политиков, правительства, искусства, света, так что формальные знакомства можно будет заводить сколько угодно.

– Что говорить, – заметил Каупервуд, – в этом месте та самая атмосфера, в которой можно заработать себе репутацию или потерять, и то и другое быстро и самым безвозвратным образом.

– Вот именно! – сказала Бернис. – Но я в этой атмосфере попытаюсь заработать.

И снова его пленили ее оптимизм и отвага.

Потом агент, который отправился проверить живые ограждения, вернулся, и Каупервуд теперь обратился к нему:

– Я сообщил мисс Флеминг, что она и ее мать получают мое разрешение взять в аренду это место, если у них будет такое желание. Можете отправить необходимые бумаги моему солиситору. Чистая формальность, но такова часть моих юридических обязанностей в качестве опекуна мисс Флеминг.

– Я понимаю, мистер Каупервуд, – сказал агент. – Но на подготовку бумаг уйдет несколько дней, вероятно, я в качестве агента смогу отправить их вам не раньше понедельника или вторника, поскольку агент лорда Стейна, мистер Бейли, до этого времени не вернется.

У Каупервуда немного отлегло от сердца, когда он узнал, что Стейн не занимается лично деталями договоров по аренде. Это позволит ему оставаться в тени по крайней мере некоторое время. Что же касается будущего, то тут он не мог не задумываться…

Глава 28

Путешествие Каупервуда по подземке с Сиппенсом в качестве проводника подтвердило его мнение о необходимости в качестве первого шага получить контроль над концессией линии «Чаринг-Кросс», и теперь он с интересом ждал разговора с Гривсом и Хеншоу у себя в офисе этим утром. Разговор открыл Гривс.

– Мы хотим знать, мистер Каупервуд, – начал он, – готовы ли вы приобрести пятьдесят один процент акций линии «Чаринг-Кросс» при условии, что мы пропорционально увеличим привлеченный капитал, необходимый для прокладки линии.

– Пропорционально? – переспросил Каупервуд. – Все зависит от того, что вы имеете в виду под этим словом. Если линия должна стоить один миллион, то гарантируете ли вы предоставить приблизительно четыреста пятьдесят тысяч?

– Не непосредственно из наших карманов, – неуверенно сказал Гривс. – У нас есть несколько клиентов, которые, вероятно, захотят присоединиться к нам своими инвестициями.

– Похоже, у вас не было таких клиентов, когда вы были в Нью-Йорке, – сказал Каупервуд, – и я тогда же решил, что тридцать тысяч за пятьдесят один процент акций компании, у которой нет ничего, кроме концессии и долгов, это для меня предел. Слишком много появилось компаний, у которых нет ничего, кроме прав и протянутой руки. У меня было время разузнать, как обстоят дела. Если вы пришли ко мне с уверенной гарантией четыреста пятидесяти тысяч, в каковую сумму, вероятно, обойдется строительство сорока девяти процентов этой линии, то это может меня заинтересовать. Но поскольку вы просто ждете, что я соглашусь принять пятьдесят один процент, чтобы вы, имея такой козырь, могли собрать ваши сорок девять процентов, то я этого не принимаю. Ведь на самом деле вам нечего предложить, кроме прав. При таких обстоятельствах я должен просить о полном контроле или отказаться от всякого участия. Потому что, только имея полный контроль, я смогу собрать ту огромную сумму, которую потребует строительство линии. И никто не понимает этого лучше вас, джентльмены. А потому, если вы не считаете возможным принять мое предложение – а именно тридцать тысяч за ваш опцион плюс мое согласие на исполнение вами контракта на строительство, – то я считаю наш разговор законченным.

Сказав это, он достал часы, подтверждая этим жестом подозрение, зревшее в головах Гривса и Хеншоу, что, если они не дадут своего согласия здесь и сейчас, то Каупервуд на этом поставит точку. Они обменялись вопросительными взглядами, после чего заговорил Хеншоу:

– Если мы предоставим вам этот полный контроль, мистер Каупервуд, то какие у нас будут гарантии того, что вы немедленно приступите к прокладке линии? Если мы не начнем строительные работы в течение определенного разумного периода времени, то я в таком раскладе не вижу вообще никакого выигрыша для нас.

– Я придерживаюсь такого же мнения, – сказал Гривс.

– Тут вы можете не опасаться, – сказал Каупервуд. – Я готов внести в контракт, который мы можем заключить, пункт, по которому, если деньги на строительство первой линии новой схемы не будут предоставлены в течение шести месяцев со дня подписания контракта, то договор не только будет отменен, но я к тому же выплачу вам десять тысяч в возмещение ущерба. Вас это удовлетворит?

Два подрядчика снова переглянулись. Они слышали: в том, что касается денег, Каупервуд практичен и скуп, но еще они знали, что подписанные контракты он всегда выполняет.

– Ну что ж, хорошо. Это представляется вполне резонным. А что насчет других линий? – Этот вопрос задал Гривс.

Каупервуд рассмеялся.

– Джентльмены, я сейчас продаю две трети всей уличной рельсовой сети в Чикаго. Я за последние двадцать лет в этом городе построил тридцать пять миль эстакад, сорок шесть миль пригородных троллейбусных линий, и я остаюсь владельцем контрольного пакета во всех этих предприятиях. На них ни один инвестор никогда не потерял ни цента. Они приносили прибыль и приносят по сей день, более шести процентов. И они все еще принадлежат мне. Я продаю их не потому, что они перестали быть прибыльными – и, кстати, я продаю их с прибылью для себя, – а по причине политической и социальной зависти местных воротил, которая меня раздражает.

Кроме того, я ввязался в эту лондонскую ситуацию не потому, что мне позарез нужны деньги. Не забывайте, что это вы пришли ко мне, а не я к вам. Но забудем об этом. Я не хвастаюсь и не собираюсь это делать. Что касается этих дополнительных секций, то время и деньги для них можно вписать в контракт, только, как вы, вероятно, знаете из опыта, реализация таких проектов не проходит без непредвиденных обстоятельств и задержек, которые влияют на реальные сроки. Главное то, что я сейчас готов вложить деньги в ваш опцион и впоследствии выполнять все пункты контракта в порядке очередности.

– Что скажешь? – спросил Гривс, обращаясь к Хеншоу. – Я не сомневаюсь, что мы сработаемся с мистером Каупервудом не хуже, чем со всеми другими.

– Отлично, – сказал Хеншоу. – Я готов.

– А как вы собираетесь оформить передачу концессии? – спросил Каупервуд. – Насколько я понимаю, вы должны сначала согласовать этот трансфер с Транспортной электрической компанией.

– Это верно, – ответил Хеншоу, который уже размышлял над этим. Если теперь они сначала должны были согласовать все с Транспортной электрической компанией, а потом с Каупервудом, это означало также, что им придется не только добыть тридцать тысяч, чтобы выкупить свой опцион, но и в дополнение по меньшей мере временно им придется взять в долг шестьдесят тысяч, чтобы передать консоли, которые Транспортная электрическая компания передала правительству как гарантию исполнения своих обязательств.

Поскольку сумма в девяносто тысяч была неподъемной, Хеншоу пришел к выводу о том, что будет гораздо лучше отправиться к Джонсону в офис Транспортной электрической компании и выложить все начистоту. Потом он может попросить директоров встретиться с Каупервудом, Гривсом и им самим, чтобы достичь полного взаимопонимания и решить проблему с помощью денег Каупервуда, и эта идея так ему понравилась, что он теперь сказал:

– Я думаю, было бы лучше, если бы мы включили все в один договор.

Он рассказал, что у него на уме, хотя о корнях этого плана не сообщил. Впрочем, Каупервуд прекрасно понимал, что к чему.

– Что ж, – сказал он. – Если вы договоритесь с директорами, то я не возражаю. Мы можем закончить все за несколько минут. Вы можете включить ваш опцион с моим чеком на тридцать тысяч с депозитом в шестьдесят тысяч или с ваучером на него, а я передам вам мой чек или чеки на то и другое. Насколько я понимаю, нам теперь нужно только набросать предварительное соглашение по главным пунктам, и вы можете его подписать.

Он позвонил секретарю и продиктовал ему самую суть достигнутого соглашения.

– А теперь, джентльмены, – сказал он, когда бумаги были подписаны, – я хочу почувствовать, что мы больше не торговцы, а компаньоны в важном предприятии, которое должно принести пользу всем нам. Я даю вам слово, что в ответ на ваше искреннее сотрудничество я буду отвечать вам тем же.

После этого они обменялись рукопожатиями.

– Что ж, – заметил Гривс, – должен сказать, что все случилось очень быстро.

Каупервуд улыбнулся.

– Я полагаю, это то, что в вашей стране называется «быстрая работа», – добавил Хеншоу.

– Всего лишь проявление здравого смысла со стороны всех заинтересованных лиц, – сказал Каупервуд. – Американский здравый смысл – хорошо. Английский – тоже хорошо. Только не забудьте, что для этого потребовался один американец и два англичанина!

Как только они ушли, Каупервуд послал за Сиппенсом.

– Не знаю, Де Сота, поверишь ты или нет, – сказал он, когда вошел Сиппенс, – но я только что купил тебе линию «Чаринг-Кросс».

– Купили! – воскликнул Сиппенс. – Ну, здорово! – Он уже представлял себя управляющим этой новой линии.

И Каупервуд на самом деле теперь собирался использовать его в этом качестве; по крайней мере, думал достаточно долго, чтобы тронуться с мертвой точки, но не дольше, поскольку он смотрел на Сиппенса и видел в нем слишком много американского, раздражительного для местных, чтобы он мог успешно взаимодействовать с людьми из мира высоких финансов в Лондоне.

– Посмотри-ка на это! – продолжил он, беря лист бумаги со стола, это осторожное, но тем не менее обязывающее соглашение, достигнутое между Гривсом, Хеншоу и им самим.

Сиппенс из коробки, которую ему протянул Каупервуд, вытащил длинную в золотистой фольге сигару и принялся читать.

– Вот здорово! – сказал он, завершив чтение и держа сигару на расстоянии вытянутой руки. – Когда договор прочтут в Чикаго и Нью-Йорке, это произведет настоящую сенсацию. И здесь тоже! Боже ты мой! Эта новость обойдет весь мир, едва лишь вы позволите опубликовать ее здесь.

– Но это только один из вопросов, о которых я хочу с тобой поговорить, Де Сота. Объявление такого рода сразу после моего приезда… Я немного побаиваюсь того впечатления, которое оно может произвести… Я не против того, чтобы они удивлялись или поражались… Меня беспокоит то, какое воздействие это может иметь на стоимость прав по прокладке подземки. Она может возрасти, и, скорее всего, возрастет, если эта информация станет известной. – Он помолчал. – А в особенности когда они прочтут, сколько денег в один прием будет передано из рук в руки. И это за одну только маленькую линию: приблизительно сто тысяч… потому что я, конечно, должен буду построить эту линию или потерять около семидесяти тысяч.

– Точно, шеф, – согласился Сиппенс.

– К этому примешивается много всяких глупостей, – задумчиво проговорил Каупервуд. – Вот мы с тобой – ты и я, оба работаем по много лет, а теперь бросаемся, как сумасшедшие, за этой новой работой, которая, сделаем мы ее или нет, не очень-то много значит для нас. Потому что долго мы здесь не задержимся, Де Сота, и ни мне, ни тебе деньги не нужны.

– И все же вы хотите ее построить, шеф!

– Я знаю, – сказал Каупервуд, – и все же и мне, и тебе нужно лишь немного поесть, немного попить, еще немного поиграть в эти игры, только и всего. Меня удивляет, как мы можем так возбуждаться по такому поводу. Ты самому себе хоть немного удивляешься?

– Что говорить, шеф, я не буду делать вида, что могу говорить, как вы, потому что вы – великий человек, и все, что вы делаете или не делаете, имеет значение. Что до меня, то я смотрю на все это как на разновидность игры, в которой я должен принять участие. Я прежде думал, что все гораздо важнее, чем мне кажется теперь. Может, я был прав тогда, потому что, если бы сидел без дела, а не сделал столько всего для себя, жизнь прошла бы мимо, и я бы не смог сделать всех тех вещей, что я сделал. И я думаю, в этом-то и весь ответ: постоянно чем-то быть занятым. Идет спектакль, и нравится он нам или нет, мы должны сыграть свои роли.

– Что ж, – сказал Каупервуд, – тебе очень скоро придется много играть, если мы хотим, чтобы эта линия была построена в срок.

И он дружески похлопал по спине своего невысокого истового друга.

Для Бернис известие о том, что он получает контроль над линией «Чаринг-Кросс», стало поводом устроить празднество. Потому что разве не она первой предложила это лондонское предприятие? И вот она наконец здесь, она часть великого мира тех дел, которые в недавнем прошлом она могла лишь смутно прозревать. Чувствуя возбужденное настроение Каупервуда, она принесла бутылку вина, чтобы выпить и по такому случаю, и друг за друга.

В какой-то момент их разговора он не смогла воспротивиться желанию спросить у него шаловливым голосом:

– Ты, случайно, уже не познакомился с твоим, нашим лордом Стейном?

– «Нашим»? – Он рассмеялся. – На самом деле ты хочешь сказать – твоим лордом Стейном?

– Моим и твоим, – возразила Бернис. – Ведь он может быть полезен нам обоим, разве нет?

«Ах, какое существо! – подумал Каупервуд. – Отвага и бравада у такой девчушки!»

– Несомненно, – уступчиво сказал он. – Нет, я с ним еще не познакомился. А он и в самом деле может сыграть немалую роль во всем этом. И все же со Стейном или без Стейна, я буду продвигать этот проект.

– И ты со Стейном или без Стейна добьешься того, чего хотел, – сказала Бернис. – Это знаешь ты, это знаю я. Тебе никто не нужен для этого. Даже я.

Она подошла к нему, взяла его руку в свои.

Глава 29

Предаваясь радостной мысли о том, какое влияние может оказать это приобретение на его дальнейшее пребывание в Лондоне, Каупервуд решил нанести профилактический визит Эйлин. Толлифер не давал о себе знать, и Каупервуд еще не составил плана касательно дальнейших шагов в этом направлении, которые не выдали бы его.

Подойдя к номеру Эйлин, соседствовавшему с его собственным, он услышал ее смех, а войдя, он увидел ее перед длинным зеркалом в окружении нескольких продавщиц и белошвеек из одного из лондонских магазинов. Она обозревала свое отражение, а ее горничная поправляла на ней платье. В комнате повсюду валялась бумага, коробки, бирки и одежда, и он отметил, что то платье, которое было на ней, выглядело великолепно, и она в данном случае проявила куда как больше вкуса, чем было свойственно ей обычно. Две белошвейки с иголками во рту стояли перед ней на коленях и на скорую руку вносили изменения в покрой, а весьма привлекательная и прекрасно одетая женщина отдавала им инструкции.

– Так-так, – произнес Каупервуд, входя, – я чувствую себя здесь немного лишним, хотя я был бы не против изображать здесь публику, если не будет возражений.

– Входи, Фрэнк! – сказала Эйлин. – Я примеряю вечернее платье. Еще немного – и всё. Это мой муж, – добавила он, обращаясь к группе женщин, и те уважительно кивнули.

– Должен сказать, светло-серый тебе особенно идет, – сказал Каупервуд. – Он подчеркивает цвет твоих волос. Немногие женщины могли бы носить его так, как это умеешь делать ты, моя дорогая. Но я зашел к тебе, чтобы сообщить, что нам придется еще некоторое время провести в Лондоне.

– Правда? – сказала она, чуть поворачивая голову в его сторону.

– Я только что завершил часть той сделки, о которой говорил тебе. Все улажено, остались только некоторые детали. Я подумал, тебе интересно будет узнать.

– Ах, Фрэнк, это просто замечательно! – Она была рада.

– Ну я больше не буду занимать твое время. У меня куча дел.

– Кстати, – сказала Эйлин, которая почувствовала его желание поскорее уйти и решила снять с него часть забот, связанных с ней. – Только что звонил мистер Толлифер. Он вернулся и придет на обед. Я ему сказала, что твои дела могут помешать тебе быть с нами. Я уверена, он поймет правильно.

– Дел масса, – сказал Каупервуд, – но я постараюсь прийти.

Эйлин приняла эти слова за то, чем они и были на самом деле: пустым звуком.

– Хорошо, Фрэнк, – сказала она, а он помахал на прощанье и вышел.

Она знала, что не увидит его до завтрашнего дня, а может, и завтра не увидит, но одно обстоятельство делало его рутинное безразличие не столь мучительным. Во время телефонного разговора с ней Толлифер извинился за его кажущееся небрежение и взволнованно спросил, едет ли она во Францию. Эйлин пребывала в некотором недоумении относительно того, чем вызвано влечение к ней столь популярной среди женщин личности. По какой именно причине он проявляет к ней такой интерес? Явно из-за денег. И все же – как он привлекателен! Какими бы ни были его мотивы, его внимание весьма льстило ей.

Но главная причина, по которой Толлифер желал приезда Эйлин во Францию – хотя эта причина по случаю совпадала с желанием Каупервуда выманить ее из Лондона – сводилась к тому непреложному факту, что сам он стал одной из самых безнадежных жертв парижских чар. В то время, когда автомобиль еще не вошел в повседневный быт, Париж даже в еще большей степени, чем в более поздние времена, был местом притяжения для богатых американцев, англичан, бразильцев, русских, греков, итальянцев – людей со всех концов света, которые приезжали сюда развлечься и которые сделали все это возможным: ювелирные магазины, чарующие глаз цветочные жардиньерки, многочисленные кафе, выставлявшие летом на улицу столики и столы, пошловатые кабаре, сверкающие парады в Буа, скачки в Отей, азартные игры, опера, театры, преступный мир.

Для них здесь построили международный отель класса люкс, «Ритц», для них работали рестораны с изысканнейшей кухней: «Кафе де ла Пэ», «Вуазен», «Маргери», «Жиру» и с полдюжины других. А для поэтов, художников, сочинителей без гроша в кармане существовал Латинский квартал. В дождь ли, в снег, весной, осенью, под ярким ли солнцем или серыми небесами Париж равно производил то действие, которое было дорого каждому чуткому и изобретательному сердцу. Париж пел. А с ним пели молодость, возраст воспоминаний, амбиции, богатство, даже поражение и отчаяние.

Не следует забывать, что мистер Толлифер впервые за свои годы был при деньгах и с блестящей перспективой побыть истинным прожигателем жизни. Как это было прекрасно – иметь возможность хорошо одеваться, жить в шикарном отеле (в настоящее время он жил в «Ритце»), посещать лучшие рестораны, обводить взглядом вестибюли, задерживаться в барах, приветствовать друзей и знакомых.

А как-то в воскресный день Толлифер в Буа столкнулся с бывшей своей пассией: прежде она называлась Мэриголд Шумейкер из Филадельфии, а теперь стала миссис Сидни Брейнерд из Брейнердов Бар-Харбора и Лонг-Айленда. Когда-то она была влюблена в него, но безденежье Толлифера вынудило ее бросить его ради Брейнерда, чьи денежные запасы казались неисчерпаемыми. Ее яхта стояла на якоре близ Ниццы. Вид безупречно одетого и явно пребывающего в поисках приключений Толлифера заставил ее вспомнить восхитительные и романтические времена ее юности. Она сердечно приветствовала его, представила своему сопровождающему и дала свой парижский адрес. Он видел возможность через нее и таких, как она, открыть по крайней мере часть из тех дверей, которые для него давно закрылись.

Вот если бы еще не это дело с Эйлин. А это дело совершенно иного рода. Оно требовало от него высшего мастерства: развлекать ее, не забывая в то же время о своих интересах. Нужно бы ему поискать рыбешку помельче, которую можно выдать за неотъемлемую часть социального слоя получше. Он тут же поинтересовался в нескольких отелях, не останавливались ли у них актрисы, музыканты, певицы, танцоры, которых он знал. Он гарантировал им оплату их трудов, и они приняли его предложение. Теперь он, будучи уверен, что у него есть чем занять Эйлин, если она приедет в Париж, взялся за решение другой проблемы. Он находил ее нынешний стиль одежды неудовлетворительным, но предполагал, что при дипломатичном подходе эту ситуацию можно исправить и таким образом облегчить ему бремя представления Эйлин друзьям, а потому посетил несколько ведущих парижских портных.

Одно из самых обещающих знакомств состоялось у него, когда его чикагский приятель представил его аргентинцу по имени Виктор Леон Сабинал. Этот богатый молодой человек благородного происхождения приехал в Париж несколько лет назад с деньгами, рекомендательными письмами и связями, которые позволили ему войти в разные светские круги этого космополитичного города. Тем не менее, идя на поводу у собственного темперамента, который подталкивал его в направлении экстравагантности и беспутного образа жизни, он через некоторое время исчерпал терпение своих южноамериканских родителей, которые вдруг отказались финансировать его эскапады. И потому он, как и Толлифер, был низведен до необходимости делать долги и идти на всякие мошеннические трюки, вследствие чего перед ним закрылись двери его прежних и более консервативных друзей.

Но никто из них не забыл, что его родители чрезвычайно богаты и, вполне вероятно, в некотором будущем изменят свое отношение к наказанию сына. Иными словами, богатство может вернуться к нему, а если так, то, возможно, он не забудет старых друзей. Поэтому у него сохранился круг беззаботных и разнообразно одаренных спутников: художников, военных, повес всех национальностей, привлекательных мужчин и женщин из разряда искателей состояний и удовольствий. Что говорить, в это самое время он сумел договориться с полицией и политиканами Франции, и ему разрешили открыть одно заведение, приманчивое, развлекательное и удобное для его многочисленных друзей, которые были не только клиентами, но и учредителями.

Сабинал был высокий, темноволосый, чуть ли не зловещего вида человек, отчасти обязанный этим своему узкому землистого цвета лицу и необычно высокому лбу. Один из его темных блестящих глаз казался чрезмерно круглым, открытым и словно сделанным из стекла, тогда как другой был поменьше, поуже и всегда оставался полуприкрытым вследствие опущения верхнего века. При том, что верхняя губа у него была тонкой и странно выступающей, нижняя выглядела вполне привлекательно. Его ровные сильные зубы отливали сверкающей белизной. Его длинные худые руки и ноги соответствовали длинному худому телу: гибкому и напряженному. Но все это вместе производило впечатление лукавого, изящного и не очень обезоруживающего обаяния. В общем и целом его вид наводил на мысль, что любому, кто окажется на его пути, следует поберечься.

Его заведение на рю[18] Пигаль никогда не закрывалось. Если кто-то заходил к нему на чай, то оставался и на завтрак. В части обширного третьего этажа, куда можно было добраться маленьким лифтом, располагался маленький бар, где заправлял необыкновенно ловкий земляк Сабинала, у которого иногда, если этого требовали обстоятельства, появлялись два, а то и три помощника. На цокольном этаже, кроме гардеробной, находилась комната отдыха, кухня, галерея превосходных картин и интересная библиотека. В доме имелся и винный погреб с немалыми запасами хороших вин. Шеф, готовивший ланчи, чаи, формальные и неформальные обеды и даже завтраки, – причем вроде бы не за какое-то серьезное вознаграждение, а всего лишь за скромные чаевые – тоже был аргентинцем.

Познакомившись с Сабиналом, Толлифер сразу же понял, что видит перед собой человека таких же, как у него, взглядов на жизнь, только обладающего гораздо бóльшими возможностями, и потому принял приглашение посещать это место. Там он познакомился с несколькими личностями, весьма его заинтересовавшими: банкирами и законодателями Франции, русскими великими князьями, южноамериканскими миллионерами, греческими картежниками и многими другими. Он сразу же почувствовал, что здесь можно найти для Эйлин такие знакомства, которые безусловно произведут на нее впечатление, поскольку она решит, что это люди мирового масштаба.

Именно это знание радовало его по прибытии в Лондон. После звонка в отель Эйлин он бóльшую часть дня провел на Бонд-стрит[19], где прикупил все, что ему может понадобиться для лета в Европе, после чего направился к Эйлин. Он решил, что сейчас не будет демонстрировать ей напускного расположения. Он должен играть роль бескорыстного друга, который симпатизирует ей просто от доброты душевной и желает без всяких прибылей для себя помочь ей обзавестись светскими связями, которые иначе ей недоступны.

Закончив обычные приветственные формальности, она сразу же рассказала ему о поездке в имение лорда Хэддонфилда.

– Хэддонфилд… ах, да, помню его, – сказал Толлифер. – Он приезжал в Штаты несколько лет назад. Я с ним пересекался то ли в Ньюпорте, то ли в Саутгемптоне. Довольно веселый человек. Любит умных людей.

На самом деле Толлифер никогда Хэддонфилда не видел, просто до него дошли какие-то слухи об этом английском аристократе. Он тут же перешел к рассказу о своем пребывании в Париже, потом добавил, что сегодня в Лондоне за ланчем был в обществе некой леди Лессинг, о светских достижениях которой Эйлин наверняка читала в сегодняшней утренней газете.

И хотя Эйлин все это выслушала с увлеченным вниманием, интерес к ней Толлифера так и оставался необъяснимым. Он явно не мог рассчитывать на то, что получит какие-то светские преимущества благодаря знакомству с ней. Может быть, через нее он рассчитывал получить что-нибудь от Фрэнка. Она пребывала в недоумении, но еще и в уверенности, что от Каупервуда за прислуживание ей никаких вознаграждений не дождешься. Фрэнк не из таких. И потому, несмотря на естественные подозрения, она была вынуждена, хотя и не без колебаний, примириться с мыслью, что просто нравится Толлиферу.

Тем вечером они поужинали вместе в «Принце», где он развлекал ее интригующим рассказом о тех развлечениях, что могут ее ждать, если на то будет ее желание. Он был в восторге от Парижа.

– А почему бы вам – если ваш муж так занят – просто не убежать? – предложил он. – Там столько всего интересно можно увидеть, посмотреть, купить. Никогда не видел Париж таким праздничным.

– Я бы с удовольствием, – призналась Эйлин, – потому что мне и в самом деле нужно побродить по магазинам. Вот только не знаю, сможет ли мой муж поехать со мной.

Последнее замечание немного развеселило Толлифера, но только немного, без крайностей.

– Я бы сказал, что любой занятой муж может позволить жене недельку-другую побродить по парижским магазинам, – сказал он.

Эйлин, которая загорелась желанием проверить возможности своего новообретенного друга, воскликнула:

– Я вам скажу, что я сделаю! Завтра же спрошу Фрэнка и дам вам знать.

После обеда они посетили неформальный и нерегулярный «Вторничный вечер» в квартире Сесилии Грант, актрисы, играющей в популярном ревю, и, к слову сказать, любовнице графа Этьена ле Бара, француза огромного обаяния и весьма популярного в Лондоне. Толлифер знал, что, постучавшись в дверь Сесилии, он с Эйлин будет встречен там доброжелательно. И люди, которых они там увидели – включая и экстравагантную графиню, жену одного из пэров Англии, – показались Эйлин важными личностями и убедили ее, что, какими бы мотивами ни руководствовался Толлифер, его связи гораздо важнее ее связей, а то и связей Каупервуда. И она моментально решила ехать в Париж, хотя и не обмолвилась об этом ни словом.

Глава 30

Гривс и Хеншоу, естественно, не стали откладывать в долгий ящик ознакомление Джонсона с подробностями их переговоров с Каупервудом, потому что Джонсон и Стейн, а также большинство тех, кто был связан с Транспортной электрической компанией, были тоже заинтересованы в развитии лондонской подземной сети, и их поддержка была ценным подспорьем для Гривса и Хеншоу как инженеров. Они были удовлетворены тем, что технически, а также этически они были в своем праве, поскольку в первом случае опцион принадлежал им, и они имели право поступать с ним так, как им вздумается, а во втором они вообще-то не ответили согласием на прямую просьбу Джонсона дать ему несколько дней, за которые он сможет представить предложение по перекупке, а ответили, что обдумают это предложение и дадут ему знать о своем решении. Они не знали о визите Джаркинса к Джонсону, которого теперь разбирало любопытство относительно того, что заставляет их искать встречи с ним.

В течение первых нескольких минут их рассказа он стал склоняться к мысли, что наилучшая часть возможностей, на которую указывала предполагаемая встреча с Каупервудом, растаяла как дым. Но постепенно он пришел к более благоприятной оценке плана контракта, который они предлагали. Короче говоря, чтобы очаровать его, хватило того факта, что за одну встречу этот американец согласился не только выложить более тридцати тысяч фунтов и выплатить проценты на шестьдесят тысяч в консолях, но и был готов поместить в банк десять тысяч, из которых ему не вернется ни шиллинга, если он не начнет строительство линии в течение года. Возможно, эта история с линией «Чаринг-Кросс» была только вершиной айсберга, и Джаркинс справедливо утверждал, что Каупервуд заинтересован главным образом в более крупных проектах объединения линий метро. Если так, то почему до привлечения остальных не предложить какую-нибудь общую схему, которая будет включать его и Стейна? Ясно было, что его и Стейна переговоры с Каупервудом все еще актуальны. Что ж, об этом можно было договориться на встрече в офисе Каупервуда, в которой он будет участвовать в связи с окончательным этапом переговоров, связанных с передачей линии «Чаринг-Кросс» под контроль американца.

В половине двенадцатого в день встречи Каупервуд и Сиппенс находились в кабинете Каупервуда, Сиппенс расхаживал туда-сюда, отпуская замечания, которые могли привлечь внимание его шефа. Но Каупервуд был странно задумчив. Он теперь думал о том, что действовал очень быстро, гораздо быстрее, чем обычно. А находился он на чужой земле, обычаи и настроения которой были для него тайной за семью печатями. Да, из того, что он приобретает права, вовсе не вытекало, что он не может их перепродать. С другой стороны, при всем его рационализме, над всем этим делом, казалось, довлеет какая-то предопределенность. Потому что если теперь, после приобретения им этого опциона, он позволит себе отказаться от него, то все это будет выглядеть как нерешительная попытка с его стороны, тогда как на настоящее дело ему не хватило ни мужества, ни средств.

Но тут появились Джаркинс и Клурфейн, которые ясно осознавали свою роль во всем этом, и Каупервуд заверил их, что его обязательства по отношению к ним остаются в силе. Сразу же за ними появился мистер Дентон, секретарь Сиппенса, и мистер Остейд, один из членов расследовательской команды Сиппенса. Немного позже пришел мистер Киттередж, преемник Сиппенса на посту президента принадлежащей Каупервуду Объединенной чикагской транспортной системы, – Киттеридж собирался обсудить с Каупервудом кое-какие из его чикагских дел. Наконец появился Оливер Бристоль, молодой, но чрезвычайно чуткий служащий юридического департамента Каупервуда, за которым послали, чтобы ввести его в курс текущей английской ситуации. Теперь он был готов к исполнению своей первой задачи. Каупервуду эти люди теперь, в данный момент, были нужны главным образом – кроме использования их в качестве свидетелей заключения сделки – как цвет и фон для него, чтобы впечатлить этих английских джентльменов.

Наконец и ровно в двенадцать часов появились мистер Гривс и мистер Хеншоу в сопровождении Джонсона, Райдера, Кэлтропа и Делафилда из Транспортной электрической компании, председателем совета директоров которой был мистер Кэлтроп, мистер Райдер – заместителем председателя, мистер Джонсон – солиситором. И на всех них, впервые появившихся наконец в обществе этого великого человека, он произвел сильное впечатление; Каупервуд сидел за столом, справа и слева от него сидели его помощники и его юрист.

Каупервуд поднялся и очень сердечно приветствовал Гривса и Хеншоу, а они в свою очередь с помощью Джаркинса и Сиппенса представили членов обеих групп. Но внимание и Каупервуда, и Сиппенса привлек в первую очередь Джонсон. Каупервуда – потому, что его интересовали связи Джонсона, а Сиппенса – потому, что он с первого взгляда почувствовал в нем соперника. Властность этого человека, почти царственная манера, с которой он откашлялся и вопросительно оглядел присутствующих, словно он ученый, который разглядывает насекомых, привела Сиппенса в ярость. И именно Джонсон открыл дискуссию.

– Мистер Каупервуд, джентльмены, – начал он, – я уверен, мы все в полной мере понимаем природу того, что должно произойти здесь и сейчас. Так что чем скорее мы начнем, тем скорее закончим.

(«Это ж надо же!» – подумал Сиппенс.)

– Да, я полагаю, это хорошая мысль, – сказал Каупервуд. Он нажал кнопку и приказал Джеймисону принести его официальную чековую книжку и временные соглашения.

Теперь Джонсон достал из квадратной кожаной сумки – которую носил посыльный мальчик, следовавший за ним по пятам – несколько бухгалтерских книг Транспортной электрической компании, ее официальную печать вместе с актом и положил все это на стол Каупервуда. А Каупервуд, по бокам которого сидели Бристоль и Киттередж, принялись изучать все это.

Проверив прочие различные обязательства, решения, расходы, Гривс извлек их опцион, приобретаемый Каупервудом, и пришедшие с Гривсом люди подтвердили подлинность документа. Мистер Делафилд как секретарь и казначей Транспортной электрической компании предъявил копию акта, устанавливающего их право на строительство линии. После чего некто мистер Блэндиш из банка «Лондон и графство» предъявил сертификат вклада на имя Фрэнка Алджернона Каупервуда на сумму шестьдесят тысяч фунтов в британских консолях, находящихся на хранении в названном банке. Банк вручит мистеру Каупервуду эти консоли в обмен на чек на названную сумму.

После этого Каупервуд подписал и вручил мистерам Гривсу и Хеншоу чек на тридцать тысяч фунтов, подлежащих теперь переводу в Транспортную электрическую компанию. Компания через своих представителей подтвердила факт получения чека. После чего он выписал чек на шестьдесят тысяч долларов, а банк «Лондон и графство» выдал ему подтверждение о переходе консолей в его собственность. После этого он передал Гривсу должным образом засвидетельствованное, действительное в течение года соглашение, не подлежащее пересмотру. На этом собрание закончилось в торжественной атмосфере, которую вряд ли можно было объяснить только бизнес-интересами.

Объяснением тому была личность Каупервуда и ее воздействие на всех присутствовавших. Например, Кэлтроп, председатель совета директоров компании Транспортная электрическая, светловолосый, плотного сложения человек пятидесяти лет, пришел предубежденно настроенный против американца, который пытается получить контроль над лондонской подземкой. Тем не менее было совершенно очевидно, что на него произвел впечатление деятельный, живой ум Каупервуда. Райдер разглядывал одежду Каупервуда, отметил его запонки с нефритами, вделанными в великолепную оправу, его темно-коричневые туфли, его точно по фигуре скроенный костюм песочного цвета. Америка явно рожала новых и особых людей, и вот перед ними был один из них, который при желании мог стать немалой силой в лондонских делах.

Джонсон пришел к выводу, что Каупервуд разрешил ситуацию с проницательностью и даже с допустимой хитростью. Он был беспощаден, но той разновидностью беспощадности, которая требовалась при столкновении интересов и противоречии подходов. Он уже собирался уходить, когда Каупервуд подошел к нему.

– Насколько мне стало известно, мистер Джонсон, у вас есть личный интерес к ситуации с подземкой, – сказал он, улыбаясь дружеской улыбкой.

– Да, в некотором роде, – вежливо, но не без осторожности ответил Джонсон.

– Мои юристы сообщили мне, что вы в той или иной мере специалист по местным транспортным концессиям. Дело в том, что я прошел подготовку по другую сторону океана, и ваши порядки для меня в новинку. Если вы не возражаете, я бы хотел поговорить с вами. Может быть, за ланчем или ужином. Можно в моем отеле или в каком-нибудь другом месте, где нам никто не помешает.

Они договорились о встрече во вторник вечером на следующей неделе в отеле «Браунс».

Когда все ушли, Каупервуд сказал оставшемуся с ним Сиппенсу:

– Ну, вот, Де Сота! Мы только что купили себе на голову целую кучу забот. Скажи мне, что ты думаешь об этих англичанах.

– Они хорошие ребята, когда имеют дело друг с другом, – сказал Сиппенс, который все никак не мог успокоиться – манеры Джонсона раздражали его. – Но вам с ними все время нужно быть настороже, шеф. Ваша самая надежная опора – те люди, которых вы сами подготовили.

– Пожалуй, ты прав, Де Сота, – сказал Каупервуд, понимая, что тревожит Сиппенса. – Но я не уверен, что мне не придется включить в команду кого-нибудь из этих ребят, чтобы все шло как по маслу. От них нельзя требовать, чтобы они вдруг и сразу приняли нас всех. Ты это понимаешь.

– Верно, шеф, но вам понадобится достаточное число американцев, чтобы они не застали вас врасплох.

Но Каупервуда не покидала мысль, что для дела, вероятно, требуется преданная и энергичная английская группа, люди вроде Джонсона, Гривса и Хеншоу и даже этого неприметного парня Райдера, который так внимательно разглядывал его, но не сказал ни слова. При столь быстром развитии событий часть его давно налаженных и устоявшихся американских связей теряет свою ценность. Он слишком хорошо знал, что сантименты в случае кризиса мало чем помогут, а потому хранить их не стоит. Если жизнь чему и научила его, то в первую очередь этому. А он был не из тех людей, что отворачиваются от своего самого безжалостного, но в то же время и толкового учителя.

Глава 31

Хотя между ними и было согласовано, что всякую информацию о передаче права собственности на линию «Чаринг-Кросс» до поры до времени следует придерживать, новость каким-то образом просочилась в прессу, возможно, это случилось по причине слуха, распространенного Райдером, Кэлтропом и Делафилдом. Будучи держателями акций и одновременно управленцами Транспортной электрической компании до передачи права собственности на нее в другие руки, они опасались за свое будущее и были склонны пообсуждать происходящее. А потому не прошло много времени, прежде чем финансовые и новостные репортеры заявились к Каупервуду и попросили его подтвердить эту информацию.

Каупервуд откровенно сказал им, что на данный момент процесс передачи собственности запущен и через некоторое время будет выписан сертификат о регистрации. Еще он сказал, что изначально приехал в Лондон не для заключения каких-либо сделок, понимая, что американские дела все еще отбирают много его времени, но некоторые представители лондонской подземной транспортной сети обратились к нему с просьбой использовать его управленческий и финансовый опыт применительно к интересующим их сетям. Следствием этого зондажа стало приобретение им линии «Чаринг-Кросс», кроме того, речь шла и о других начинаниях, которым он обещал уделить свое внимание. Приведет ли это к созданию объединенной системы, которой он пожелает заняться, зависит от того, какие результаты даст исследование вопроса, которое он собирается провести.

Появившиеся в чикагских газетах вслед за публикацией этого интервью отзывы иначе как остервенелым ревом ненависти и назвать было нельзя. Чтобы такой безжалостный мошенник, недавно изгнанный из города, отправился в Лондон и там, используя свое богатство, коварство и свойственное ему бесстыдство смог обманом убедить сильных этого великого города в том, что он и есть возможное решение их транспортных проблем – нет, для них это было слишком. Очевидно, что британцы даже не дали себе труда поинтересоваться его более чем сомнительной репутацией. Но как только сведения о нем станут достоянием гласности, а они-таки станут, он в Лондоне превратится в такую же нежелательную фигуру, какой был много лет и по сей час остается в Чикаго! Такие же неблагоприятные отзывы появились и в газетах некоторых других городов, редакторы и издатели которых основывали свое отношение к Каупервуду на чикагских настроениях.

В лондонской же прессе отношение к Каупервуду было весьма благоприятное, что не вызывало никакого удивления, поскольку общественные, финансовые и политические мнения имели здесь характер, максимально отвечающий действительности и никогда не основывались на чьих-то пристрастиях и недовольствах. «Дейли мейл» высказала мнение, что выдающиеся способности Каупервуда, будучи направлены на такую неповоротливую область, как лондонская подземная сеть, которая год за годом все больше отстает от потребностей общества, ничего, кроме пользы, не могут принести. «Кроникл» выступила с претензиями в адрес английского капитала, обвиняя его в бездействии, и выразила праведную надежду, что если некий американец из такого отдаленного места, как Чикаго, смог разглядеть нужды Лондона, то, может быть, заправилы транспортной отрасли Лондона проснутся и сами пойдут вперед. Подобные же мнения опубликовали «Таймс», «Экспресс» и другие журналы.

Мнения эти с финансовой точки зрения, как представлял себе это Каупервуд, были весьма некстати. Они, скорее всего, могли привести к тому, что не только английские, но и американские финансовые амбиции обратятся теперь к делу, инициатором которого был он, пробудится обструктивная активность. И он в этом не ошибся. Потому что как только подтвердилось известие о продаже линии и были обнародованы его признания касательно других предложений и возможных будущих интересов в лондонской транспортной проблеме, держатели акций двух наиболее сомнительных линий «Дистрикт» и «Метрополитен» пришли в яростное негодование и наверняка стали его противниками в том, что касается будущего развития сети.

– Каупервуд! Каупервуд! – презрительно говорил лорд Колвей, держатель акций и один из двенадцати директоров «Метрополитен», а также новой линии «Сити – Южный Лондон». Он завтракал, справа от него лежала газета «Таймс», которую он ценил главным образом за ее интеллектуальные достоинства, но в данный момент он читал «Дейли мейл», свою любимую газету. – И что за черт этот Каупервуд? Один из этих американских выскочек, которые скачут по миру и объясняют людям, что те должны делать! Мне интересно, а кто его так называемые советники – может быть, Скарр с этим его проектом «Бейкер-стрит – Ватерлоо», и Уиндем Уиллетс с линией «Дептфорт – Бромли». И, конечно, Гривс и Хеншоу, эти искатели подрядов. Да еще Транспортная электрическая, которая поспешила выйти из игры.

В не меньшем раздражении пребывал и сэр Хадспет Дайтон, директор линии «Дистрикт» и держатель акций «Метрополитен». Ему уже стукнуло семьдесят пять, он был ультраконсерватором и ничуть не сочувствовал радикальным транспортным решениям, в особенности если они требовали крупных расходов, а доход от них был труднопредсказуем. Он встал в половине шестого и, выпив чай и прочитав газету, пошел прогуляться среди цветов его имения в Брентфорде, поразмышлять о проблеме с этими американцами с их новомодными представлениями обо всем на свете. Да, подземная дорога не процветала, как могла бы процветать, да и оборудование ее следовало бы с выгодой модернизировать. Но с какой стати «Таймс» и «Мейл» тычут это всем в нос, а в особенности еще в связи с приездом какого-то американца, который явно не имеет шансов справиться с этим делом лучше, чем любой из десятка англичан? Это являлось не чем иным, как принижением британских способностей, что само по себе было несусветной глупостью. Англия правила и продолжит править миром. И никакая внешняя помощь ей не требуется. И с этого момента он был готов протестовать против любого иностранного вмешательства в развитие лондонской подземной транспортной сети.

Так же думал и сэр Уилмингтон Джимс, чей дом находился близ парка Уэмбли. Он тоже был одним из директоров «Дистрикта». Он готов был признать, что необходимы модернизация и развитие подземной системы. Но при чем тут какой-то американец? Когда придет время, для этого найдется и англичанин.

И мнения, сходные с мнением этих трех джентльменов, высказывало большинство директоров и держателей акций линий «Метрополитен» и «Дистрикт», а также других подземных лондонских линий.

Но наиболее агрессивным и энергичным из трех был Колвей, который в конечном счете предпринял некоторые оборонительные действия. В тот же день он провел ряд консультаций с другими директорами и прежде всего Стейном с целью выработать план действий в связи с таким развитием событий. Но Стейн к тому времени находился под впечатлением рассказа Джонсона о Каупервуде и газетных откликов об американце, а потому отвечал Колвею с изрядной долей осторожности. Он сказал, что предложение Каупервуда было естественным в создавшейся ситуации. Все, кроме пожилых директоров обеих компаний, давно видели необходимость подобных действий. Определенно, что теперь, когда сделано предложение об альтернативной системе, необходимо собрать заседание директоров «Метрополитен» и «Дистрикта», чтобы обе группы выбрали надлежащий курс действий.

После этого Колвей заехал к сэру Уилмингтону Джимсу и обнаружил того в смятенном состоянии.

– Сто к одному, Колвей, – сказал Джимс, – если мы и «Метрополитен» не соединимся, этот парень, вероятнее всего, перетянет на свою сторону достаточно держателей акций обеих компаний, и тогда нам конец. Можете рассчитывать на меня – я ваш союзник против Каупервуда, пока наши отдельные интересы полностью защищены.

Получив такое напутствие, Колвей отправился дальше, собираясь посетить столько директоров, сколько удастся найти в городе. Из двенадцати он нашел семерых, которые согласились с его доводами. Соответственно специальные заседания советов директоров обеих компаний были запланированы на следующую пятницу. На этих заседаниях было решено в следующий четверг провести совместное совещание директоров обеих компаний и рассмотреть новую сложившуюся ситуацию.

Стейну и Джонсону в связи с таким неожиданным развитием событий пришлось собраться и обсудить создавшееся положение. Все происходящее было очень занятно и весьма своевременно в связи с намеченным обедом, за которым собирались встретиться Джонсон и Каупервуд.

– Можешь не сомневаться! – сказал Джонсон. – Он знает про нас все от этого Джаркинса и теперь хочет нас прощупать.

– Ставлю паровоз против двух булавок за то, что ни «Дистрикт», ни «Метрополитен» не предпримут никаких действий, пока Каупервуд не сделает первого шага, – проговорил Стейн. – Происходящее сильно их расшевелило, но наши люди не склонны ни к каким радикальным переменам. Они даже сейчас не могут смириться с мыслью об объединении двух линий петли, я уж не говорю об их электрификации и управлении как одной системой. Если Каупервуд не выступит со своей программой, они не предпримут никаких действий. Я думаю, мы должны играть с ним до того момента, пока не увидим, насколько проработан его план и намерен ли он проводить его в жизнь. И тогда мы сможем решить, что этот план сулит нам. Пока не станет абсолютно ясно, что люди из «Метрополитен» и «Дистрикт» готовы присоединиться или предложить что-то лучше, я думаю, мы должны действовать совместно с Каупервудом, а с нашими старыми друзьями позднее найти компромиссное решение.

– Вполне разумно, вполне разумно! – вставил в этот момент Джонсон. – В этом я полностью с тобой. По крайней мере, в теории. Только не забудь, что моя позиция в этом вопросе немного отличается от твоей. Будучи владельцем акций обеих компаний, я соглашаюсь с тобой в том, что от тех, кто там верховодит в настоящее время, мало чего приходится ожидать. Но, будучи солиситором обеих компаний, я должен учитывать, какие наиболее вероятные последствия могут иметь мои действия в этих двух ипостасях. Как ты сам понимаешь, я не могу действовать одновременно на двух сторонах. Мой долг и мое искреннее желание в том, чтобы тщательно изучить вопрос, не принимая ничью сторону, посмотреть, можно ли совместить американские интересы и английские. Я как солиситор думаю, что не будет вреда, если я признаюсь, что мистер Каупервуд обратился ко мне, желая выяснить общее отношение к проекту. А как держатель акций этих компаний я должен решить для себя, какая программа наилучшая, и, по крайней мере частным образом, действовать соответственно. Ты в этом не видишь никакого нравственного конфликта?

– Абсолютно никакого, – сказал Стейн. – Мне это представляется весьма справедливой и откровенной позицией, которую и следует занять нам обоим. Если они возражают, ну и бог с ними. Нас это не должно беспокоить. И, уж конечно, мистер Каупервуд сможет о себе побеспокоиться сам.

– Я рад услышать это от тебя, – сказал Джонсон. – Меня это немного беспокоило, но теперь я думаю, что все может получиться. По крайней мере, никакого вреда из моей консультации с Каупервудом не будет. А потом, если это тебе покажется приемлемым, может быть, мы пойдем еще дальше. Я имею в виду нас троих, – осторожно добавил он.

– Конечно, нас троих, – ответил Стейн. – Как у тебя будут появляться какие-нибудь новости, сообщай мне. Одно мы, по крайней мере, можем сказать, – добавил он, вставая, чтобы размять свои длинные ноги. – Мы немного расшевелили это осиное гнездо. Или это сделал для нас Каупервуд. А мы теперь должны сидеть тихо и смотреть, куда эти осы полетят.

– Именно, – сказал Джонсон. – После разговора с Каупервудом во вторник я сразу же встречусь с тобой.

Глава 32

Обед в отеле «Браун» был судьбоносным не только для Джонсона и всего, что он представлял, но и для Каупервуда и всего, чего он желал достичь, хотя ни один из них тогда в полной мере этого не осознавал.

Как вскоре узнал Каупервуд, на Джонсона сильное впечатление произвела реакция директоров и инвесторов подземки, а потому солиситор, невзирая на весь свой прежний энтузиазм, искал теперь некую компромиссную линию, пока не узнает в точности, что собирается предложить Каупервуд. И тем не менее Каупервуд был доволен тем, что Джонсон, предвидя большие доходы в будущем в связи с развитием лондонской системы подземного транспорта, готов, если это возможно, встать на его сторону. А поскольку Каупервудом владело желание реабилитировать себя как в глазах общества, так и среди финансистов, то он был решительно настроен провести свои планы в жизнь. Он начал с того, что попросил Джонсона откровенно рассказать ему о трудностях, ждущих любого иностранца, который взялся бы за такую задачу и с теми целями, которые преследует он, Каупервуд.

Джонсон почувствовал облегчение, услышав столь откровенный вопрос, и с не меньшей откровенностью обрисовал сложившуюся ситуацию. Больше того: он объяснил Каупервуду, так же как объяснял Стейну, собственную позицию, дав с абсолютной прямотой понять, что, по его мнению, его наниматели упрямы и даже тупы, что они не способны брать в расчет огромные социальные и экономические перемены, которые происходят в стране, пусть и неторопливо. Он признал, что до этого часа не было основанного на здравом смысле понимания того, что следует предпринять. Но нынешняя их позиция объясняется завистью к иностранцу, а не каким-либо разумным желанием решить проблему по существу. Ему неловко об этом говорить, но так обстояли дела. И как бы он ни был согласен с Каупервудом в желании делать разумные вещи, если его лично как солиситора линий «Метрополитен» и «Дистрикт» заподозрят в том, что он продвигает какой-либо внешний план вмешательства, то, невзирая на его интересы как держателя акций, его выставят за дверь, лишат нынешних важных связей и возможности вообще что-либо делать, и все это делает его положение весьма уязвимым.

Тем не менее Джонсон настаивал на том, что стороннее вмешательство – дело вполне законное, а с практической точки зрения и весьма желательное. И по этой причине он готов помогать Каупервуду, если это возможно. Но он должен для этого во всех подробностях знать программу Каупервуда, чтобы они могли понимать, насколько далеко они могут зайти вместе.

Каупервуд составил план гораздо тоньше и безжалостнее, чем был готов в данный момент подозревать Джонсон. Прежде всего, поразмышляв над статусностью и преимуществами, которые он получает с приобретением одних только прав на «Чаринг-Кросс», и с учетом различных других прав, уже санкционированных Парламентом, – хотя почти всем им, видимо, не хватало средств, чтобы начать работы – он подумывал над тем, чтобы, не говоря никому об этом ни слова, приобрести как можно больше акций для себя. А впоследствии, если ему будут оказывать слишком упорное сопротивление, объединить все акции в один пакет и предложить Лондону альтернативную систему, и этот шаг, полагал он, заставит его противников прийти с ним к соглашению. Что же касается линии «Чаринг-Кросс», которая была не чем иным, как продолжением той же старой Транспортной электрической компании, он был готов при необходимости разделить справедливую часть акций ее основателей с теми английскими инвесторами, которые помогут ему заполучить контроль над линией «Дистрикт».

Хотя Каупервуд и говорил Бернис, что в его намерения входит поднять это лондонское предприятие на бóльшую нравственную высоту, чем любое другое из его начинаний, тем не менее опыт научил его необходимости основную часть прибыли держать в своих руках, пока у него не появится полной уверенности в том, что никто не сможет его перехитрить, воспользовавшись его абсолютной честностью, которая в такой ситуации станет для него разрушительной глупостью. Для него крайне важно было не только владеть не менее чем пятьюдесятью одним процентом акций и контролировать такой же пакет во всех компаниях, которые он возглавлял, но еще и владеть не менее чем пятьюдесятью одним процентом различных малых компаний, которые он неизбежно учреждал и которыми руководил посредством подставных лиц.

Так, например, в том, что касалось электрического оборудования, требующегося для новой линии, он уже планировал создание компании «Путевое оборудование и строительство», которая выполняла бы подряд по электрификации линии «Чаринг-Кросс». Он планировал создание и других дочерних компаний для поставки вагонов, рельсов, стальных ферм, станционного оборудования и всего остального. Естественно, прибыли будут громадные. Хотя в Чикаго все прибыли получал он один, здесь, в Лондоне, чтобы выиграть любое сражение, которое обещало быть трудным, он планировал разделять эти прибыли с теми, кто будет ему наиболее полезен.

Например, в его намерения входило при необходимости познакомить Стейна и Джонсона с его планом создания промышленно-строительной компании и, если они придут к согласию, показать им, каким образом он или все они совместно в том случае, если им удастся перекупить линии «Метрополитен» и «Дистрикт», смогут получать свою первую и вернейшую прибыль от этой промышленно-строительной компании. Более того, в его намерения входило подчеркнуть, что со строительством и оснащением каждого нового участка этой общей системы прибыли от промышленно-строительной компании будут только нарастать, создавая рычаг влияния, и это влияние, как знал он из опыта, будет огромным.

Каупервуд во время этой дружеской беседы выставлял себя этаким рубахой-парнем, которому нечего скрывать. В то же время он думал, что перехитрить такого человека, как Джонсон, будет нелегко. На самом деле Джонсон вполне мог бы стать неплохой заменой для Сиппенса, если бы это удалось организовать. И, как следствие, выслушав мнение Джонсона относительно разных возможностей и сочтя его человеком восприимчивым, хотя и сдержанным, он спросил его, будет ли он готов взять на себя функции главного советника и финансового агента в связи с крайне необходимым рядом действий, которые будут предварять объединение всех линий и прав в единую систему лондонской подземной сети. Как он теперь заверил Джонсона, приобретение «Чаринг-Кросса» на самом деле было не таким уж и важным или существенным, просто оно стало первым шагом на пути к завладению другими линиями.

– Откровенно говоря, мистер Джонсон, – продолжил он самым убедительным своим тоном, – прежде чем приехать сюда, я внимательно изучил здешнюю ситуацию, и я знаю, так же как знаете вы, что ключом ко всему бизнесу является эта центральная петля. Мне также известно, что вы и лорд Стейн являетесь крупнейшими из миноритарных акционеров линии «Дистрикт». Теперь я хотел бы знать, существует ли какой-то способ с вашей помощью реализовать слияние с «Метрополитен» и «Дистрикт», а также с другими линиями.

– Это будет очень непросто, – торжественно сказал Джонсон. – Против нас будет традиция, а Англия в этом смысле не похожа ни на одну другую страну. Однако если я правильно вас понимаю, вы ставите перед собой цель получить контроль над этими линиями, в особенности над петлевой, и объединить их, разумеется, под вашим руководством.

– Именно так, – сказал Каупервуд, – но я заверяю вас, что могу обеспечить вам щедрое вознаграждение.

– Вы не должны говорить мне это, – сказал Джонсон. – Но мне придется взять какое-то время на обдумывание того, что я услышал, мистер Каупервуд, провести собственные маленькие изыскания. А когда я обдумаю все это, мы сможем обсудить все с вами еще раз.

– Да, конечно, я это понимаю, – сказал Каупервуд. – К тому же я хочу на какое-то время уехать из Лондона. Давайте договоримся так – я буду ждать вашего звонка через дней десять-двенадцать.

На этом они обменялись дружеским рукопожатием; Джонсон был очарован мечтой об активной работе и богатстве. Для него победы на этом поприще, которому он отдал всю жизнь, были поздноваты. Но все же теперь, кажется, победа стала возможной.

Что касается Каупервуда, то он остался размышлять о прагматичном финансовом курсе, который ему следует проводить. В конечном счете самый верный способ достижения цели был прост: предложить достаточно фунтов стерлингов. Помахать пачкой денег перед глазами недовольных инвесторов, и, каковы бы ни были причины их недовольства, они с большой долей вероятности возьмут деньги и про свое недовольство забудут. Предположим, ему придется заплатить этим неуступчивым директорам и инвесторам два, три или четыре фунта на каждый фунт, который они контролируют в настоящее время. Прибыли, которые ему принесут строительная корпорация и увеличение пассажиропотока в огромном и растущем городе вроде Лондона, покроют все расходы – не только те неожиданные выплаты, которые он готов делать сейчас, но и выплата процентов по акциям будет такой, какую этим людям не хватает ума представить. Важно сейчас обеспечить себе контроль, а потом, позже, объединить эти линии за любую, пусть и кажущуюся сказочной цену. Все расходы покроет время и рост мирового капитала.

Он, конечно, не собирался покрывать из своих средств расходы на подготовительные мероприятия, а потому, предполагал Каупервуд, ему, наверное, придется в ближайшем будущем вернуться в Штаты и, умело представив перспективы, которые сулит это дело, заручиться обязательствами подписки на акции его главной холдинговой компании некоторых банков, трастовых компаний и отдельных финансистов, с методами и алчностью которых он был знаком не понаслышке. А эта холдинговая компания, в свою очередь, приберет к рукам всю лондонскую подземную сеть, а впоследствии перераспределит приобретенные активы между разными подписчиками из расчета по два-три доллара на каждый вложенный.

Но сейчас он должен был отдохнуть где-нибудь с Бернис, после чего он проконсультируется с Джонсоном и договорится о встрече с лордом Стейном, потому что от позиции, которую займут эти двое, зависит многое.

Глава 33

В ходе этой деловой суматохи – в которую вторгались то отъезд Эйлин в Париж, то хлопоты Бернис в связи с Бухтой Приора – Каупервуду приходилось удовлетворяться лишь мимолетными встречами с возлюбленной. Она внешне была явно занята, ездила по магазинам, обустраивалась. Но все эти изящные тривиальности, которыми она развлекала себя, в его глазах делали ее лишь личностью еще более загадочной. «Она такая живая, – часто говорил он себе. – Она любит делать покупки, они ей очень нравятся, а вместе с ней нравятся и мне. Она, кажется, интересуется всем на свете, а потому люди естественным образом начинают интересоваться ею».

И теперь, в свой первый приезд в Бухту Приора, он обнаружил, что дом полностью подготовлен к проживанию: кухарка, горничные, экономка, дворецкий, не говоря уже о персонале всего имения, оплачиваемом Стейном. И сама Бернис проявляла интерес – или только делала вид, что ее это интересует – к прелестям сельской жизни. Очень часто ее любовь к природе казалась неподдельной и даже трогательной. Птичка, дерево, цветок, бабочка – все это приводило ее в восторг. Сама Мария Антуанетта не сыграла бы эту роль лучше. Когда он приехал, ее не было в доме – она ушла с пастухом, который собрал все овечье стадо, чтобы показать ей. Когда пастушья повозка въехала на дорожку, в руках она держала самое крохотное существо из шерстистого приплода. Она разыграла сценку, которая понравилась ему, но ни в коем случае не обманула. Представление в мою честь, подумал он.

– Пастушка и ее овечка! – воскликнул он, шагнув вперед и прикоснувшись ко лбу овечки в ее руках. – Какие очаровательные существа! Они приходят и уходят, как весенние цветы.

Его взгляд признал высокий класс ее платья, хотя он ни слова не сказал об этом. Он ясно понимал, что для нее ношение необычного костюма – дело естественное. Она делала вид, что не осознает значения своих проделок, считая их естественными для себя, привилегией в той же мере, что и обязанностью, которая была частью ее физических даров.

– Тебе бы приехать немного пораньше, – сказала она. – Ты бы познакомился с нашим соседом Артуром Тэвистоком. Он тут помогал мне устраиваться. Ему пришлось уехать в Лондон, но он приезжает завтра и займется тут еще кое-чем.

– Прекрасно! Какая практичная хозяйка! Использует своих гостей! Неужели этот дом – такое место, где работа – основное развлечение? Что ты поручишь сделать мне?

– Ты будешь у меня мальчиком на побегушках. А поручений у меня – куча.

– Но я именно с этого и начинал свою жизнь.

– Будь осторожен, чтобы этим ее и не кончить. – Она взяла его под руку. – Идем, мой дорогой. Добсон, возьмите! – окликнула она пастуха, который подошел и взял овечку из ее рук.

Они прошли по ровному газону к плавучему дому. Там на веранде под навесом стоял накрытый стол. Внутри за одним из открытых окон была видна миссис Картер за книгой. Каупервуд тепло поздоровался с ней, после чего Бернис подвела его к столу.

– Теперь ты будешь сидеть здесь и созерцать природу, – приказала она. – Расслабься и забудь о Лондоне. – Потом она поставила перед ним его любимый напиток – мятный джулеп. – Вот! А теперь позволь мне сказать тебе о том, что у меня на уме, чем мы бы могли заняться, если у тебя появится время. Появится?

– Для тебя – все время, какое есть в мире, дорогая, – сказал он. – Я тут все устроил. Мы свободны. Эйлин уехала в Париж, – по секрету добавил он, – и, судя по ее словам, она не вернется раньше чем через десять дней. А теперь скажи, что на уме у тебя?

– Экскурсия по некоторым английским соборам для мамы, дочери и опекуна! – немедленно ответила она. – Я всегда хотела увидеть Кентербери, Йорк, Уэллс. Мы можем потратить наше время на это, поскольку на континент нам ехать не следует?

– Я думаю, это было бы идеально. Я Англию почти не видел, и для меня это тоже будет удовольствием. Мы сможем побыть одни. – Он взял ее руку в свою, а она прикоснулась губами к его волосам.

– Я думаю, что соответствую всему этому шуму, который подняли вокруг тебя газеты, – сказала она. – И тот факт, что великий Каупервуд – мой опекун, стал тут темой для разговоров. Человек, который передвигал у меня мебель, пожелал узнать, не одно ли лицо американский миллионер, о котором писали в «Кроникл», и мой опекун. И мне пришлось признаться. Но Артур Тэвисток, кажется, считает, что для меня вполне естественно иметь в качестве опекуна такого знаменитого наставника.

Каупервуд улыбнулся.

– Я полагаю, ты учла и слуг и то, что они, вероятно, о нас думают?

– Конечно, учла, дорогой! Это хлопотно, но необходимо. Поэтому я и хочу, чтобы мы отправились в путешествие. А теперь, если ты отдохнул, я хочу показать тебе кое-что интересное. – И она улыбнулась, дав знак Каупервуду следовать за ней.

Она прошла в спальню за центральным коридором, открыла ящик бюро, извлекла оттуда две щетки для волос с гербом графа Стейна на серебряной спинке колодки, запонку от воротничка и несколько заколок для волос.

– Поскольку назначение заколок, как и назначение щетки, сомнений не вызывает, то можно сказать, что за этим стоит любовная история, – сказала она с озорным выражением на лице. – Но я сохраню тайну благородного лорда.

В этот момент из-под деревьев вокруг коттеджа до них донесся звук овечьего колокольчика.

– Вот! – воскликнула она, когда звон прекратился. – Когда услышишь такой звон, где бы ты ни находился, ты должен будешь вернуться на обед. Колокольчик у нас будет заменять кланяющегося дворецкого.

Путешествие, как его запланировала Бернис, должно было начаться с юга от Лондона с возможной остановкой в Рочестере, а затем в Кентербери. Отдав дань уважения изысканной поэме в камне, они должны были направиться в какую-нибудь скромную прибрежную гостиницу на реке Стаур – не роскошный отель или особняк, который разрушил бы эстетическую простоту их поездки, – где они поселятся в номере с камином и простейшим оснащением на английский манер. Потому что Бернис читала Чосера и книги об этих английских соборах и надеялась уловить дух тех времен, когда они возводились. Из Кентербери они отправятся в Винчестер, а оттуда в Солсбери, а из Солсбери в Стоунхендж, а оттуда в Уэллс, Гластонбери, Бат, Оксфорд, Питерборо, Йорк, Кембридж и, наконец, домой. Но всегда, настаивала она, должны они избегать чистой обыденности. Они должны были искать самые маленькие из гостиниц и простенькие из деревень.

– Нам это пойдет на пользу, – утверждала она. – Мы слишком уж холим себя. Если ты увидишь все эти маленькие прелести, может быть, у тебя и подземка получится лучше.

– А ты должна довольствоваться простыми платьями из хлопка! – сказал Каупервуд.

Для Каупервуда истинное обаяние их путешествия составляли не соборы, и не деревенские коттеджи, и не гостиницы. Его привлекали живость темперамента Бернис и ее вкусы. В жизни Каупервуда не было ни одной знакомой женщины, которая, будь у нее выбор между Парижем на континенте в начале мая и маленькими кафедральными городками Англии, выбрала бы последнее. Но Бернис не была похожа на других, потому что вроде бы находила в себе радость и удовлетворение, которых и жаждала более всего.

В Рочестере они слушали экскурсовода, говорившего о короле Иоанне, Уильяме Руфусе, Симоне де Монфоре и Уоте Тайлере[20], которых Каупервуд отмел как чистых теней, людей или существ, поднявшихся когда-то на вершину славы и имевших эгоистичные представления того или иного рода, а потом ушедших в прошлое, превратившихся в ничто, как превратятся и все, кто был здесь. Ему больше нравился блеск солнечных лучей в реке и ощущение весны в воздухе. Даже Бернис, казалось, была немного разочарована довольно простецким видом.

Но в Кентербери настроение у всех у них резко изменилось, даже у миссис Картер, которую религиозная архитектура ничуть не интересовала.

– А вот это местечко мне нравится, – сообщила она, когда они вошли на одну из петляющих улочек города.

– Я хочу узнать, какой дорогой приходили пилигримы, – сказала Бернис. – Может быть, вот этой самой. Ой, посмотрите – собор! – и она показала на башню и пространство между сводами, видимые над низкой крышей каменного коттеджа.

– Превосходно, – сказал Каупервуд. – И денек для этого выдался неплохой. Что будем делать – сначала поедим или будем питаться красотами собора?

– Сначала собор! – ответила Бернис.

– А потом будем есть холодный ланч, – саркастически заметила ее мать.

– Мама! – укоризненным тоном проговорила Бернис. – Мы же в Кентербери!

– Видишь ли, мне кое-что известно об этих английских гостиничках, и я знаю, как важно не оказаться последним, если ты не смогла быть первой, – сказала миссис Картер.

– И вот вам сила религии в 1900 году! – заметил Каупервуд. – Религия отходит на второй план, уступая место маленькой гостиничке.

– Я ни слова не скажу против религии, – гнула свое миссис Картер, – но церкви – дело другое. Они никакого отношения к религии не имеют.

Кентербери. Городок десятого века, лабиринт петляющих улочек, тишина внутри стен церковного двора и величественные, почерневшие от времени шпили, остроконечные башни, контрфорсы собора. Беспокойные галки, конкурирующие за местечко получше. Внутри столпотворение надгробий, алтарей, каменных плит, ковчегов: Генрих IV, Фома Бекет, архиепископ Лод, гугеноты и Эдуард, или Черный принц[21]. Бернис было не оттащить от всего этого. Экскурсоводы и стайки путешественников медленно переходили от одной достопримечательности к другой. В подземной часовне, где жили и обрели убежище гугеноты, где они молились и ткали себе одежду, Бернис задержалась, задумавшись с путеводителем в руке. Потом она остановилась на том самом месте, где был убит Фома Бекет.

Каупервуд, который видел вещи крупным планом, едва выносил мелкие детали. Его мало интересовали дела давно умерших мужчин и женщин, он был слишком погружен в живое настоящее. И он спустя какое-то время вышел наружу, предпочтя широкий простор сада с его тропинками с высаженными вдоль них цветами и видами на собор. На его арки и башни, его витражи, на это тщательно высеченное из камня святилище, еще сохраняющееся обаяние, и все это благодаря рукам и мозгам, целеустремленности и мечтам эгоистичных и озабоченных самосохранением существ вроде него. И такое огромное их число, размышлял он, идя неспешным шагом, воевали за право владеть этой церковью. А теперь они лежат в ее стенах, возвеличенные и возведенные в ранг добропорядочных, благородные мертвецы! А были ли на этой земле истинно благородные? Существовала ли когда-нибудь хоть одна душа, чье благородство ни у кого не вызывало сомнений? Он не был готов в это поверить. Мужчины – все без исключения – убивали, чтобы жить и потакали своим похотливым желаниям, чтобы воспроизвести себя в потомстве. Да что говорить – войны, тщеславие, притязания, жестокости, жадность, похоть, убийство знаменовали их истинную историю, и только слабые обращались за помощью к мифическому спасителю, или богу. А сильные использовали эту веру в бога, чтобы еще надежнее поработить слабых. И делали это с помощью таких вот храмов и святилищ. Он смотрел на все это, погрузившись в свои мысли, и его как-то тронула тщета такой громады, которая все еще была такой прекрасной.

Но мелькавшей время от времени Бернис – она внимательно замирала то над крестом, то над какой-то религиозной надписью – было достаточно, чтобы вернуть его к действительности. В ней в такие мгновения было что-то казавшееся нематериальным, какое-то интеллектуально-созерцательное изящество, отметавшее налет этой языческой современности, которая в другие времена придавала ей силу и великолепие красного цветка на сером камне. Может быть, рассуждал он, ее реакция на эти выцветшие воспоминания и формы вкупе, чего уж греха таить, с ее тягой к роскоши была не так уж чужда той тяге, что он испытывал к картинам, и тому удовольствию, которое он находил в силе. Все это наполнило его уважением, которое еще усилилось, когда, закончив экскурсию, они уже готовились возвращаться, и она воскликнула:

– Мы вернемся сюда вечером после обеда! Будет новолуние.

– Неужели? – удивленно сказал Каупервуд.

Миссис Картер зевнула и сказала, что никуда не пойдет. После обеда она пойдет к себе в номер.

– Хорошо, мама, – сказала Бернис, – но Фрэнк должен пойти – это во благо его же души.

– Вот ведь как! Значит, у меня и душа есть! – снисходительно проговорил Каупервуд. И позднее, после простого ужина в гостинице, Бернис повела его по улице. Сумерки уже опускались на городок, когда они вошли в черные, высеченные из камня ворота, которые вели во двор, а луна, новое белое перо в крыше сине-черной стали, показалась украшением самой высокой остроконечной башни вытянувшегося вверх собора. Поначалу Каупервуд, вовлеченный в капризную прихоть Бернис, покорно смотрел на луну. Но потом его потрясла многосторонность реакции Бернис. Она такая молодая, такая очаровательная, и ее так трогают цвета, формы, тайна и бессмысленность человеческих трудов!

Но Бернис думала не только о выцветших воспоминаниях и нагромождении надежд и страхов, породивших все это, но еще и о тайне и громадности безголосого времени и пространства. Как ей понять и познать все это?! Всерьез и взыскующе пытаться найти смысл или оправдание жизни! Неужели и ее собственная жизнь – всего лишь существование умной, расчетливой и безжалостной решимости добиться успехов в обществе или как-то иначе утвердить себя? Какую выгоду это принесет ей или кому-то другому? Какую красоту это создаст или вдохновит? Сейчас… здесь… в этом месте… приправленном воспоминаниями и лунным светом… она почувствовала что-то у своего локтя и в своем сердце… что-то, шептавшее ей о тишине и покое… одиночестве… удовлетворенности… желании создать что-нибудь бесконечно прекрасное, чтобы ее жизнь обрела завершенность и смысл.

Но… все это были лишь сумбурные мечты… луна околдовала ее. Зачем ей еще чего-то хотеть? У нее было все, чего может желать женщина.

– Давай возвращаться, Фрэнк, – сказала она наконец, что-то внутри нее надломилось, какое-то ощущение красоты исчезло навсегда. – Идем в гостиницу.

Глава 34

Пока Каупервуд и Бернис осматривали соборы, Эйлин и Толлифер посещали парижские кафе, лавочки, торгующие наркотиками, популярные места отдыха. Удостоверившись, что Эйлин приезжает, Толлифер опередил ее на двадцать четыре часа и использовал это время для составления программы, которая будет настолько увлекательной, что задержит ее в Париже. Он знал, что этот французский мир для нее не в новинку. Она успела побывать – и не раз – здесь и на большинстве европейских курортов в те времена, когда Каупервуду больше всего хотелось сделать ее счастливой. Даже теперь эти воспоминания были для нее драгоценными и время от времени ярко вспыхивали перед ней.

И при этом она убеждалась, что Толлифер – настоящий гений в том, что касается умения развлекать. Вечером в день ее приезда он пришел в «Ритц», где она остановилась, вместе с горничной, сама толком не понимая, для чего она приехала. Да, она хотела побыть в Париже, но лелеяла надежду, что с ней будет Каупервуд. Однако пресса, которая вовсю кричала о его лондонских делах, и сам он, довольно пространно рассказывавший ей о них, убедили ее, что его время занято. К тому же она как-то утром столкнулась с Сиппенсом в холле отеля «Сесил», и тот позабавил ее живым и сочным рассказом о том клубке дел, который распутывает теперь Каупервуд.

– Он этот городок на уши поставит, миссис Каупервуд, если этого потребуют его интересы, – сказал Сиппенс. – Я только надеюсь, что он не загоняет себя этой работой. – Правда, надеялся он совсем на другое. – Он уже не так молод, как раньше, хотя теперь он проницательнее и реакция у него быстрее, чем когда-либо прежде.

– Я знаю, знаю, – ответила ему тогда Эйлин. – Меня рассказами про Фрэнка не удивишь – я про него все знаю. Он, наверно, до последнего дыхания будет работать.

Она попрощалась с Сиппенсом, чувствуя, что так все оно и есть на самом деле, но подозревая, что тут не обошлось и без женщины… возможно, Бернис Флеминг. Но все же миссис Фрэнк Каупервуд была она, Эйлин, а не какая-то Бернис. У нее оставалось это утешение: при каждом упоминании ее имени люди поворачиваются и смотрят на нее – в магазинах, отелях, ресторанах. К тому же и этот Брюс Толлифер был под боком. Не успела она приехать, как он объявился, вошел в ее номер люкс – красивый, как всегда, и со словами:

– Ага, вы таки воспользовались моим советом. А теперь, когда вы здесь, я возьму на себя обязанность развлекать вас. Если вы в настроении, вы должны немедленно одеться к обеду. Я подготовил для вас небольшую вечеринку. Я тут нашел нескольких моих друзей из Америки. Не знаю, знакома ли вам Сидни Брейнерд из Нью-Йорка.

– О да, – сказала Эйлин, и водоворот эмоций закружил ее. Понаслышке она знала: Брейнерды были богаты и признаны в обществе. Миссис Брейнерд, насколько она помнила, раньше звалась Мэриголд Шумейкер, родом из Филадельфии.

– Миссис Брейнерд сейчас здесь, в Париже, – продолжил Толлифер, – она с несколькими друзьями пообедает с нами в «Максиме», а потом мы заглянем к одному аргентинцу. Вам там понравится. Как вы – будете готовы через час?

Сказав это, он повернулся к двери с видом человека, предвкушающего прекрасный вечер.

– Думаю, буду готова, – со смехом ответила Эйлин. – Но если вы хотите, чтобы я начала готовиться, то вам придется уйти.

– Меня это совершенно устраивает. Наденьте что-нибудь белое и с темно-красными розами, вы будете просто обворожительны!

Эйлин чуть зарделась от такой фамильярности. Какой бесцеремонный поклонник, если не сказать больше!

– Я так и оденусь, – ответила она с радостной улыбкой, – если найду это платье.

– Отлично! Я вернусь за вами через час. А до тех пор… – Он поклонился и вышел.

Она одевалась, ловя себя на том, что ей не дает покоя мысль о таком неожиданном, уверенном вторжении в ее жизнь Толлифера. Было очевидно, что деньги у него водятся. К тому же он имел такие превосходные знакомства – зачем ему она? С какой стати этот обед с миссис Брейнерд, обед, на котором она, Эйлин, даже не будет главной гостьей? Хотя ее и преследовали сбивавшие ее с толку мысли, эта неожиданная дружба с Толлифером, пусть, вероятно, и притворная, все же была очаровательна. Если он и был авантюристом, который холодно охотится за деньгами, как и многие вокруг, то он явно был авантюристом умным. К тому же с такой кучей развлечений в запасе – ни у кого, кто имел свои виды на нее в последние несколько лет, ничего подобного и в помине не было. Их методы слишком часто были скучными, их манеры ее раздражали.

– Готовы? – беззаботно воскликнул Толлифер, войдя к ней в номер через час или около того и оглядывая ее в белом платье и с красными розами у пояса. – Если мы выйдем сейчас, то успеем как раз вовремя. Миссис Брейнерд будет с молодым греческим банкиром и своей подругой миссис Джудит Торн – ее я не знаю, – которая придет с одним арабским шейхом, его зовут Ибрагим Аббас Бей, а что он делает в Париже, то ведомо одному господу богу! Как бы там ни было, он говорит по-английски, как и грек.

Толлифер слегка раскраснелся и, казалось, чувствовал себя еще увереннее. Он легкой походкой расхаживал по комнате, пьяновато возвышенный знанием о том, что снова пребывает в хорошей форме. К удивлению Эйлин, он принялся поносить убранство ее номера.

– Нет, вы посмотрите на эти портьеры. И как им такое пришло в голову?! Я только что поднимался к вам лифтом, так он скрипел. Представить такое в Нью-Йорке просто невозможно! И именно такие люди, как вы, позволяете им подобное!

Эйлин была польщена.

– Разве все так уж плохо? – спросила она. – Я об этом даже и не подумала. В конечном счете, где еще здесь можно остановиться?

Он ткнул пальцем в шелковый абажур с кисточкой на торшере.

– На абажуре винные пятна. А этот поддельный гобелен кто-то прожег сигаретой. Я их не виню!

Эйлин рассмеялась – его мужская чванливость потешала ее.

– Да ладно вам, – сказала она, – мы могли оказаться где-нибудь и похуже. И к тому же вы заставляете ваших гостей ждать.

– Верно. Я вот думаю, знает ли этот шейх что-нибудь про американский виски. Давайте-ка выясним.

«Максим» 1900 года. Навощенные до блеска черные полы, в которых отражаются оранжево-красные стены, позолоченые потолки и свет трех огромных призматических люстр. Если не считать парадного и черного входа, вдоль стен повсюду стояли стулья с сиденьями, обтянутыми красновато-коричневой кожей, а перед ними уютные столики: галльская атмосфера, имеющая целью способствовать умственному и эмоциональному раскрепощению, которого сегодняшний мир ищет в единственном месте – в Париже! Достаточно было войти сюда, чтобы погрузиться в счастливое забвение. Типажи и костюмы разного нрава и всех народов со всего мира. И всё это на самой-самой вершине богатства, сановности, положения, знаменитости, и всё это подчинено жестким условностям поведения и одеяний, хотя все, привлеченные на эту безусловную выставку условностей, и ищут свободу от всяких условностей.

Эйлин пребывала в возбуждении от того, что видит она, и от того, что видят ее. Как и предчувствовал Толлифер, его друзья опаздывали.

– Шейх иногда теряется в Париже, – объяснил он.

Но несколько минут спустя появилась миссис Брейнерд со своим греком и миссис Торн с ее арабским кавалером. И тут же Толлифер в самой величественной своей манере взял на себя труд сделать заказ, к радости полудюжины официантов, которые вились над столом, словно мухи. Толлифер с удовлетворением отметил, что шейх мгновенно прельстился наружностью Эйлин. Ее округлые формы, яркие волосы и роскошная цветовая гамма привлекали его куда сильнее, чем худощавость и менее пышные прелести как миссис Брейнерд, так и миссис Торн. Шейх тут же все свое внимание перенес на Эйлин, принялся забрасывать ее вежливыми вопросами. Откуда она приехала? Миллионер ли ее муж, как и все американцы? Не даст ли она ему ее розы? Ему нравятся ее темные волосы. Была ли она когда-нибудь в Аравии? Ей бы понравилась жизнь бродячего бедуинского племени. В Аравии очень красиво.

Эйлин, словно завороженная его блестящими черными глазами над аккуратно подстриженной бородой, его длинным крючковатым носом и темной кожей, испытывала противоречивые чувства – возбуждение и сомнение. Интересно, каким бы мог быть интимный контакт с этим человеком? Если уехать в Аравию, то что бы стало с женщиной во власти такого существа? Хотя она улыбалась и вежливо отвечала на его вопросы, ее радовало, что рядом находятся Толлифер и его друзья, хотя ей и не особо нравилось их изумленное внимание.

Ибрагим, узнав, что она приехала в Париж на несколько дней, попросил позволить ему еще увидеть ее. Он ввел свою лошадь в скачки Гран-При на несколько дней. Она должна сходить с ним посмотреть на эту лошадь. А потом они пообедают. Она остановилась в «Ритце»? А у него апартаменты на улице Саид. Близ Буа.

Толлифер во время этой сцены пребывал в хорошем настроении и старался изо всех сил снискать расположение Мэриголд, которая попрекала его за его последний роман, природу которого она прекрасно понимала.

– Скажи мне, Брюс, – поддела она его в какой-то момент, – теперь, когда ты не знаешь недостатка в деньгах, что ты собираешься делать с остальными из нас?

– Если ты имеешь в виду себя, то сама можешь сказать мне об этом. А лично меня никто особо не осаждает.

– Правда? Неужели ты так одинок, бедняжка?

– Именно так, и даже более того, если бы ты только знала, – трезво сказал он. – А что с твоим мужем? Разве он не пресечет чье-либо вмешательство?

– Тут тебе не о чем беспокоиться, – ответила она улыбчиво и одобрительно. – Я как раз с ним столкнулась перед встречей с тобой. И потом – сколько лет прошло с тех пор, когда мы виделись в последний раз?

– О, довольно много. Но чья это вина? И что там насчет твоей яхты?

– Там только мой капитан, клянусь тебе! Как ты смотришь на то, чтобы отправиться в плавание?

Толлифер ошеломленно слушал ее. Вот перед ним была одна из тех возможностей, о которых он мечтал. Но теперь он явно не может воспользоваться ею. Он должен продолжать делать то, что согласился делать, или всему этому будет положен конец.

– Я надеюсь, ты не отплываешь завтра? – насмешливо спросил он.

– О, нет.

– Если ты всерьез, то будь осторожна!

– Никогда в жизни не была серьезнее, – ответила она.

– Это еще нужно проверить. В любом случае не хочешь пообедать со мной как-нибудь на неделе? А потом мы бы прогулялись в Тюильри.

Немного спустя он оплатил счет, и они ушли.

У Сабинала. Полночь. Обычная людская толкучка. Азартная игра. Танцы. Тесные группки, в которых ведутся оживленные или ленивые разговоры. Сам Сабинал выходит навстречу, чтобы приветствовать Толлифера и всех с ним, и приглашает их в его апартаменты в час ночи, когда там будет давать представление популярная труппа русских певцов и танцоров.

Сабинал владел замечательными драгоценностями, средневековым итальянским стеклом и серебром, азиатскими тканями редкой текстуры и цвета, но еще более впечатляющей, чем его коллекция – с которой он знакомил гостей с некой легкомысленной повадкой – была его собственная мефистофельская личность, темная, но и интригующая сила, которая влияла на всех как опий. Он знал столько людей и столько интересных мест. Осенью он собирался отправиться в путешествие, сказал он, придется на время закрыть его заведение. Он собирался на Восток, прикупить кое-какие изысканные вещицы, а потом продать их коллекционерам. Его доход от такого предпринимательства и в самом деле был весьма значительный.

Эйлин, как и все остальные, была очарована. Ей понравилось это место. Тем более что Толлифер предпочитал оставить в тайне для всех них коммерческую основу, на которой было построено их посещение этого заведения. Он собирался отправить Сабиналу чек на свое имя, но предпочитал, чтобы у них создалось впечатление о его близкой дружбе с Сабиналом.

Глава 35

Важность порученного ему задания была еще раз подтверждена изрядной суммой в две тысячи долларов наличными, которые ему два дня спустя после приезда Эйлин доставил парижский финансовый агент нью-йоркской «Сентрал Траст». Агент перед уходом попросил его сообщать их лондонскому и парижскому отделениям его адреса.

Он не сомневался в покладистости Эйлин по отношению к нему. Он ей позвонил часов через пять после сообщения Сабинала и пригласил на ланч, а по тону ее голоса понял, что она рада его звонку. Ею владело чувство родства с человеком, который, казалось, был заинтересован в том, чтобы сделать ее счастливой. В некоторых отношениях он очень напоминал Каупервуда прежних дней – энергичный, сердечный и ничуть не деспотичный.

Он повесил трубку, насвистывая. Он стал относиться к ней добрее, чем в первые дни, когда он только обдумывал поставленную перед ним задачу. Так как теперь он прекрасно понимал, что для нее, видимо, значили расположение и внимание Каупервуда. И к чему, вероятно, привела ее полная утрата всего этого. Он сам был подвержен перемене настроения, по причинам не очень отличающимся от тех, которые вводили в стресс и ее.

Прошлым вечером у Сабинала, когда Мэриголд и миссис Торн время от времени походя и хладнокровно исключали ее из своих разговоров, он отмечал потерянное и беспомощное выражение на ее лице. Это заставило его на несколько минут отвести ее от группы, чтобы сыграть в рулетку. Она, несомненно, обещала быть нелегкой протеже, но в этом и состояла его работа, а от ее успеха или неуспеха зависело его будущее.

Но боже мой, сказал он себе, ей нужно потерять как минимум фунтов двадцать. К тому же ей нужна правильная одежда и несколько привлекательных манер. Она слишком застенчивая. Ее нужно научить уважать себя, тогда и другие будут ее уважать. Если я не сумею сделать это для нее, то мне от нее будет больше вреда, чем пользы, выйду я из этого дела с деньгами или нет.

Он всегда яро боролся за то, что хотел получить, а потому решил предпринять срочные и энергичные действия. Понимая, что его собственная привлекательная внешность может вдохновить Эйлин, он предпринял максимум усилий, чтобы выглядеть наилучшим образом. Он улыбнулся, сравнивая себя с той фигурой, которую являл собой в Нью-Йорке шестью месяцами ранее. Розали Харриган, та несчастная комната, его безуспешные попытки найти работу.

Его апартаменты в Буа находились в нескольких минутах ходьбы от «Ритца», и он вышел из дома этим утром с видом всеобщего парижского любимца. Он перебирал в уме различных портных, парикмахеров, шляпниц, к услугам которых придется прибегнуть для преображения Эйлин. За углом располагался Клодель Ришар. Он отведет ее к Ришару и убедит того, чтобы он убедил ее: если она избавится от двадцати лишних фунтов, то он будет делать для нее костюмы, привлекающие внимание, и она первой будет их носить. Потом еще был Крауссмайер на бульваре Османа. По слухам, его обувь превосходила обувь всех других известных производителей. В этом Толлифер убедился лично. А на рю де-ля-Пэ было столько украшений, духов, драгоценностей! А какой salon de beauté[22] на улице Дюпон с Сарой Шиммель, главным авторитетом в этой области. Нужно сказать про нее Эйлин.

На балконе ресторана Наташи Лубовски, выходящем на парк напротив Нотр-Дама за чашкой кофе гляссе и яйцами суданофф[23] он прочел Эйлин лекцию о нынешних модах и вкусах. Слышала ли она, что Тереза Бьянка, испанская танцовщица, которая произвела настоящую сенсацию, носит туфли от Крауссмайера? А Франческа, младшая дочка герцога Толлера, одна из его клиенток? А слышала ли она, каких успехов в омоложении достигла Сара Шиммель? Он назвал ей с десяток примеров.

За этим последовал визит к Ришару, потом к Клауссмайеру и некоему Люти, новомодному изготовителю парфюмов, а закончились их визиты чаем у «Жерме». И в девять вечера в «Кафе де Пари» состоялся обед, на который пришли Рода Тейер, звезда американской оперетты, и ее спутник на нынешнее лето – бразилец Мелло Барриос, заместитель секретаря бразильского посольства. Еще одной гостьей была некая Мария Режтадт чешско-венгерского происхождения. В один из своих прежних приездов в Париж Толлифер познакомился с ней как с женой одного из тайных военных представителей Австрии во Франции. Недавно за ланчем в «Маргери» он снова увидел ее в обществе Сантоса Кастро, баритона французской оперы, который пел в паре с новой американской оперной звездой Мэри Гарден. Он узнал, что ее муж умер, и отметил, что она немного устала от Кастро. Если Толлифер свободен, сказала она, то она была бы рада снова его видеть. И поскольку ее настроения, а также природный ум и учтивая зрелость, казалось, больше отвечают вкусам Эйлин, чем повадки его молодых знакомых женщин, Толлифер сразу же принял решение представить ее Эйлин.

И когда их знакомство состоялось, Мэри Гарден произвела сильное впечатление на Эйлин. Мэри была привлекательна: высокая, с прямыми черными волосами и необычными серыми глазами, в тот день она надела вечернее платье, которое, казалось, представляло собой единое полотнище рубинового бархата, в которое она соблазнительным образом облачилась. Она не носила драгоценностей и волосы гладко зачесывала назад, убирая их с лица, чем резко отличалась от Эйлин. Судя по ее отношению к Кастро, он для нее не имел никакого особого значения, кроме, возможно, расчета на то, что появление с ним на публике могло привлечь к ней больше внимания. Она рассказала Эйлин и Толлиферу, что совсем недавно она с Кастро совершила поездку по Балканам, это признание – к тому же сделанное вскоре после того, как Толлифер сообщил Эйлин, что эта пара всего лишь добрые друзья – несколько шокировало Эйлин, поскольку она всегда и независимо от собственных грехов чтила условности, принятые в обществе. Но эта женщина была такой изысканной и уверенной в себе, что практически потешалась над требованиями хорошего тона.

– Видите ли, – сказала мадам Режтадт, рассказывая об этом путешествии, – на Востоке женщины – рабыни. Нет, правда, там свободны, кажется, одни цыгане, но они, конечно, не представлены в обществе. Жены большинства официальных лиц и знатных персон – настоящие рабыни, живут в страхе перед своими мужьями.

Эйлин слабо улыбалась, слушая это.

– Возможно, это справедливо не только для одного Востока, – сказала она.

На лице мадам Режтадт появилась умудренная улыбка.

– Да, – сказала она, – конечно. У нас здесь тоже есть рабыни, и в Омеррике тоже, йес? – Она продемонстрировала свои ровные белые зубы.

Эйлин рассмеялась, подумав о своем эмоциональном рабстве у Каупервуда. Как получается, что такая вот женщина может быть полностью эмансипирована, может не интересоваться мужчинами, ну или не в такой степени и не столь мучительно, тогда как она, Эйлин… Ей сразу же захотелось узнать мадам Режтадт поближе, может быть, в результате общения заразиться ее эмоциональным спокойствием и небрежением к общественной морали.

Странным образом мадам Режтадт демонстрировала более чем вежливый интерес по отношению к Эйлин. Она спросила Эйлин о ее жизни в Америке. Давно ли она в Париже? Где остановилась? Она предложила встретиться за ланчем, скажем, завтра, и Эйлин с живостью согласилась на это предложение.

И в то же время ее голова шла кругом от всех практических поворотов этого дня и участия в них Толлифера. Потому что ей с неприкрытой прямотой и приятной уклончивостью указали на ее недостатки, однако в то же время дали понять, что существуют средства для выправления ситуации. Есть доктор, есть массажист, есть диета и новый метод лицевого массажа. Она должна измениться. И Толлифер поможет ей в этом. Но с какой целью? И ради чего? Он явно не пытался фамильярничать с ней. Отношения между ними были чисто платонические. Она была озадачена. Но в то же время – а какая разница? Каупервуда она больше не интересует, а потому должна найти какой-то способ жить дальше.

Вернувшись к себе в отель, Эйлин ощутила неожиданное и мучительное желание близости с каким-нибудь одним человеком в целом мире, с человеком, которому она могла бы рассказать обо всех своих бедах, с которым она могла бы расслабиться и быть самой собой. Ей бы хотелось иметь друга, чьей критики не нужно было бы бояться, кому она могла бы довериться. Она увидела что-то в Марии Режтадт, когда они обменялись рукопожатием на прощанье, Эйлин тогда вдруг почувствовала, что она может обрести в Марии такого друга или по меньшей мере его подобие.

Но те десять дней, которые она собиралась провести в Париже, прошли довольно быстро. И когда они прошли, она еще ни в коем случае не была готова возвращаться в Лондон. Потому что, как она вдруг почувствовала, Толлифер с его советами и армией умелых работников запустил кампанию, которая означала физические, а также эстетические улучшения, и на эту кампанию требовалось время, и она могла даже привести к тому, что отношение Каупервуда к ней изменится. Она теперь убеждала себя, что еще не стара, и теперь, когда он вовлечен в эту всепоглощающую коммерческую борьбу, он, может быть, будет готов принять ее на основе прежней привязанности, а может быть, и чувственности. Она воображала, что ему в Англии потребуется стабилизация его места в обществе, и он, возможно, сочтет разумным, а также целесообразным чаще жить с ней под одной крышей, сделать более открытой и публичной семейную сторону своей жизни и получать от этого удовлетворение.

И теперь она принялась усердно разглядывать себя в зеркале, ретиво соблюдать диетические предписания и косметические инструкции, ежедневно получаемые от Сары Шиммель. Она начала признавать действенность уникальных костюмов, которые выбирались для нее. И потому очень скоро, обретя уверенность в себе и соответственно самообладание, она стала постоянно думать о Каупервуде, с радостью предвкушала встречу с ним, его удивление и, как она надеялась, удовольствие, когда он снова увидит ее. По этой причине она решила остаться в Париже до того времени, пока не потеряет не меньше двадцати фунтов и тогда сможет носить творения мсье Ришара, которые с таким энтузиазмом готовились для нее. А еще она горела желанием опробовать новые прически, которые ей предлагал ее парикмахер. Ах, только бы все эти ее труды не прошли даром!

Она написала Каупервуду, что ее пребывание в Париже оказалось таким интересным – спасибо мистеру Толлиферу, – что она остается еще на три-четыре недели. «Хоть раз в жизни, – добавила она не без шутливости, – я прекрасно обхожусь без тебя и окружена заботами».

Это письмо странным образом опечалило Каупервуда. Ведь это он все так ловко устроил. И в то же время в его голове мелькнула мысль, что и Бернис приняла участие в этом. Ведь идея-то принадлежала ей, а он ухватился за нее как за единственный способ обрести счастье с Бернис, и вот оно случилось. И все же какой нужно иметь разум, чтобы сплести все так складно и безжалостно? Не будет ли когда-нибудь что-то подобное использовано против него? И что тогда – ведь он так любит ее? Эта мысль не давала ему покоя. Чтобы выкинуть ее из головы, он убедил себя в том, что всегда справлялся со всеми трудностями в своей жизни, придет время – справится и с этой.

Глава 36

По результатам своего разговора с Каупервудом в отеле «Браун» Джонсон решил, что следующим логичным шагом будет встреча Каупервуда с лордом Стейном, после чего можно будет принять решение относительно той роли, которую они смогут играть в будущих переговорах.

– Ты ничем не рискуешь, идя с ним на встречу, – сказал он Стейну. – Конечно, мы со всей ясностью скажем ему, что, если примем его сторону, наша помощь ему в получении контроля над петлей будет стоить ему пятидесяти процентов от всего того, что он будет контролировать. Потом мы сможем договориться с некоторыми держателями акций «Метрополитен» и «Дистрикт», попросим их о помощи в сборе пятидесяти одного процента и таким образом сохраним контроль.

Лорд Стейн кивнул.

– Продолжай, – сказал он.

– Таким образом, мы зафиксируем ситуацию, – продолжил Джонсон, – и что бы ни случилось, мы вместе с некоторыми другими – Колвеем, Джимсом и, может, Дайтоном – будем владеть контрольным пакетом, и ему придется смириться с этим и иметь дело с нами как с совладельцами этой центральной петли.

– Меня это определенно устраивает, – сказал Стейн, спокойно разглядывая Джонсона. – Как бы там ни было, я хочу с ним встретиться. Можешь пригласить его в мой дом, когда захочешь. Только дай мне знать когда. После разговора с ним я смогу сказать больше.

И таким образом в один из теплых июньских дней Каупервуд сел в экипаж с Джонсоном, и они по приятным лондонским улицам поехали к дому лорда Стейна.

Каупервуд пока не решил, какую часть своего хитроумного тайного плана он выложит в ходе переговоров. На самом же деле в голове у него крутилась мысль о том, что каких бы успехов он ни добился сегодня со Стейном и Джонсоном, неплохо будет прощупать еще и Эбингтона Скарра. Он мог бы привлечь его с имеющимся у него актом на «Бейкер-стрит – Ватерлоо». Владея этим и другими подобными актами, которые он сможет получить с помощью Хэддонфилда и, возможно, лорда Эттинджа, он будет диктовать свои условия даже по организации этой петли.

Они подъехали к дому лорда Стейна на Беркли-сквер – дом произвел на Каупервуда впечатление своей величественной геометрической основательностью. Дом, казалось, дышит надежностью, которая определенно не имеет ничего общего с торгашеством. Внутри – слуга в ливрее, тишина просторов первого этажа – приятная для него атмосфера, и в то же время недостаточная, чтобы пошатнуть его собственную систему ценностей. Этот человек имел полное право заботиться о своей безопасности. А он, Каупервуд, имел такое же право, если удастся, привлечь этого человека на свою сторону, сделать его еще богаче или использовать его, и если чутье подведет Стейна, прибрать все добро к рукам.

Но пока Джонсон предложил ему, если есть желание, посмотреть коллекцию живописи лорда Стейна, поскольку дворецкий только что сообщил о звонке Стейна, который просит его извинить – он опаздывает на несколько минут. Солиситор в роли временного хозяина чувствовал себя не в своей тарелке. Каупервуд сказал, что с удовольствием проведет время таким образом, и Джонсон повел его в просторную галерею за главным входом.

Они шли по галерее, останавливались перед изысканными портретами Ромни и Гейнсборо, а Джонсон вкратце рассказывал Каупервуду историю дома Стейна. Покойный граф был личностью осторожной и усердной, интересовали его главным образом раскопки на месте Хеттского царства и переводы древних текстов, и он потратил на эти дела немало денег, за что историки были ему, как говорилось, премного благодарны. Молодой Стейн, которому антикварные интересы отца были довольно чужды, ради развлечения и развития занялся обществом и финансами. Он был весьма популярен и как титулованная светская личность, и как финансист. И в сезон его дом становился местом множества светских событий. Его загородное имение в Трегазале было одной из достопримечательностей Англии. Стейн владел еще и очаровательным летним коттеджем у Бухты Приора близ Марлоу на Темзе и винодельческой фермой во Франции.

При упоминании нынешнего обиталища Бернис Каупервуд сдержал улыбку, но что-то сказать на сей счет ему помешало появление Стейна, который раскованно и непринужденно приветствовал их обоих.

– Привет, Джонсон! А это, конечно, мистер Каупервуд.

Он протянул руку, и Каупервуд, окинув Стейна взглядом – его фигура производила благоприятное впечатление, – дружески пожал ее.

– Заверяю вас, для меня знакомство с вами – честь и удовольствие, – сказал он.

– Ну что вы, что вы, – ответил Стейн. – Элверсон мне все о вас рассказал. Я думаю, нам будет удобнее поговорить в библиотеке. Прошу?

Он дернул веревку колокольчика, попросил слугу принести выпивку и провел их в очаровательную комнату с балконными дверями, выходящими в обнесенный стеной сад. Пока Стейн двигался, исполняя роль хозяина, Каупервуд продолжал разглядывать его. Он сразу же почувствовал решительно дружеское расположение к этому человеку. В нем чувствовалась какая-то легкая, искренняя вежливость и предупредительность, которые многое обещали тому, кто сумеет завоевать его доверие. Но завоевать его доверие было нелегко. Честность и рациональность – вот что было ключом к этому человеку.

И тем не менее Каупервуд решил со всей определенностью пока не раскрывать внутреннюю суть своего предложения. В то же время он поймал себя на том, что думает о Бернис, так как между ними существовало молчаливое соглашение, по которому она в случае необходимости должна была выступить в роли социальной наживки именно для такого рода людей, как Стейн. Но теперь, видя всю привлекательность Стейна, он вовсе не был уверен, что хочет использовать ее в таком качестве. Впрочем, он сосредоточился, когда Джонсон начал делиться своими идеями относительно ситуации с подземной дорогой.

Когда Джонсон закончил, Каупервуд негромким убедительным голосом начал излагать свой план объединения. Он в особенности задержался на электрификации, освещении, новом методе оснащения каждого вагона отдельным двигателем, пневматических тормозах, автоматической сигнализации. И только раз Стейн прервал его вопросом:

– Каким вы видите управление всей системой – через совет директоров или единоличное?

– Через совет, конечно, – ответил Каупервуд, хотя на уме у него было совсем другое. – Видите ли, – продолжал он, пока они молча разглядывали его, – мой план, в случае если мне удастся создать объединенную систему, состоит в том, чтобы образовать новую компанию и включить в нее «Чаринг-Кросс», который уже мне принадлежит. А чтобы привлечь нынешних держателей акций компаний петли, я готов предложить им по три акции в этой новой компании за каждую, которая им принадлежит в этих меньших компаниях. А поскольку строительство линии «Чаринг-Кросс» обойдется не менее чем в два миллиона фунтов, то, как вы понимаете, стоимость их акций значительно повысится. – Он сделал паузу, чтобы понять, произвели ли его слова должное впечатление на слушателей, и увидел: да, произвели самое благоприятное впечатление, после чего он продолжил: – Как, по вашему мнению, будет ли этот план прибыльным, в особенности если заранее согласовать, что все линии этой новой компании должны быть модернизированы и действовать как единая система, при этом без привлечения дополнительных средств держателей акций, а за счет привлечения новых акционеров, то есть открытой продажи?

– Я бы уверенно сказал: да, будет, – ответил Стейн. Джонсон согласно кивнул.

– Я вам изложил мой план в общих чертах, – сказал Каупервуд. – Конечно, могут возникнуть еще всевозможные варианты, но какой из них принять, может решать совет директоров новой укрупненной системы.

Он думал о Скарре, Хэддонфилде и других, чьи акты, если он приберет их к рукам, придется выкупать у него.

Но в этот момент Стейн задумчиво поскреб ухо.

– Насколько я понимаю, – сказал он, – эта схема «три акции за одну» распространяется только на тех держателей акций, которые пожелают присоединиться к вам на ваших условиях. Но, я думаю, вы забываете о проблеме симпатий, а они будут не на вашей стороне. И если принять это за факт, то вы можете не сомневаться, что ваше предложение трех акций за одну не привлечет достаточное количество имеющихся держателей, чтобы позволить вам действовать по вашему усмотрению, которое, как я предполагаю, означает полный контроль с вашей стороны. Потому что, видите ли, они настроены исключительно на английский контроль. Мы с Джонсоном это поняли после объявления о покупке вами акта на линию «Чаринг-Кросс». Кроме того, на линиях «Метрополитен» и «Дистрикт» уже возникла некоторая оппозиция, даже тенденция объединяться против вас. И, господь свидетель, директора этих линий никогда не питали особой любви друг к другу вплоть до настоящего времени!

Тут Джонсон иронически хохотнул.

– Так что если вы не будете действовать с величайшей осторожностью и тактом в каждый момент, – продолжил Стейн, – не будете искать нужный подход к нужным людям, причем делать это должны предпочтительно английские, а не американские агенты, то вы, скорее всего, в ближайшем будущем окажетесь в полной блокаде.

– Согласен, – сказал Каупервуд, который ясно понимал, о чем ведет речь Стейн. Если Каупервуд хочет привлечь их к тому, чтобы они помогли ему вытащить этот английский каштан из огня, то они потребуют не столько дополнительную компенсацию – вряд ли они могут попросить больше того, что он уже предложил, – но, вероятнее, какую-то форму совместного контроля. Или, если это будет невозможным, то они потребуют обеспечить безопасность их вложений и, вполне вероятно, каждому, как и ему, соответствующее увеличение доли с развитием предполагаемой системы. А как это можно устроить?

Он на мгновение задумался, потом, чтобы прояснить свои и их мысли, добавил:

– Это связано и с моими мыслями о том, как я могу заинтересовать вас обоих, поскольку я знаю, что вы понимаете сложившуюся ситуацию, и предполагаю, что вы готовы к сотрудничеству со мной и можете многое сделать для того, чтобы сложилась более благоприятная обстановка. Какую, по вашему мнению, вы должны получить компенсацию, не считая обмена трех акций на одну? Какие конкретные условия сотрудничества нас троих будут приемлемы для вас? – спросил он и замолчал.

Но разговор об этой стороне дела был слишком пространный и запутанный, чтобы излагать его здесь. Главным образом он вертелся вокруг той предварительной работы, которую должны будут проделать Стейн и Джонсон. И эта предварительная работа, как они теперь объяснили Каупервуду, была связана в большей мере со светским общением, а не с чем-то другим, потому что без этого общения чисто финансовые дела, скорее всего, вряд ли смогут продвинуться далеко.

– Видите ли, в Англии, – продолжал Стейн, – можно добиться бóльших успехов через благосклонность и дружбу в финансовых и светских группах, чем через отдельных людей, какими бы талантливыми они ни были. И если та или иная группа не знает вас, причем с положительной стороны, если она вас не приемлет, то вряд ли вы сможете добиться каких-либо успехов. Вы меня понимаете?

– Абсолютно, – ответил Каупервуд.

– Но перед этим у вас должно быть очень ясное понимание того, чтó, кроме обмена акций, будет вознаграждением для тех, кто сделал возможным столь выгодное для вас попадание в те или иные круги для проведения в жизнь ваших планов.

Пока Стейн говорил, Каупервуд расслабленно сидел на своем стуле и, казалось, слушал с достаточным пониманием, но внимательный наблюдатель заметил бы некоторую жесткость его взгляда и плотно сжатые губы. Он ясно понимал, что, говоря ему все это, Стейн проявляет снисходительность. Потому что он, конечно, был наслышан о скандалах, сопровождавших карьеру Каупервуда, и знал о том, что тот не был допущен в светское общество Чикаго и Нью-Йорка. И хотя Каупервуд проявлял крайнюю дипломатичность и вежливость, он все же принял его объяснение за то, чем оно и было на самом деле: объяснение человека, который имеет твердое положение в haut monde[24], человеку, которого этот свет отвергает. И тем не менее это ничуть не раздражало и не огорчало его. Напротив, вызвало у него ироническое изумление. Потому что он находился в выигрышном положении. Он был в положении человека, который мог сделать для Стейна и его друзей то, что никто другой сделать был не в состоянии.

Когда Стейн наконец замолчал, Каупервуд задал ему вопрос о подробностях этого понимания, но Стейн очень вежливо ответил, что, по его мнению, лучше будет, если ответ на этот вопрос даст Джонсон. Однако он в настоящий момент имеет в виду не только гарантию обмена трех на одну имеющихся у него акций линий «Дистрикт» и «Метрополитен», но и еще тайное и обязующее соглашение с Каупервудом, согласно которому он и Джонсон останутся частью этого важнейшего предприятия и получат защиту и финансовую выгоду от него.

И теперь, когда Стейн спокойно вытащил свой монокль и закрепил в правом глазу, чтобы с его помощью лучше разглядеть Каупервуда, тот выразил свою благодарность за личный интерес Стейна и его желание прояснить суть ситуации. Он уверен, что все проблемы могут быть решены к взаимному удовольствию. Однако существует проблема финансирования, которой будет вынужден заняться он лично. Ему, вероятно, в скором времени потребуется вернуться в Америку, чтобы собрать там деньги, прежде чем начинать разговоры с различными английскими держателями акций. Стейн согласился с этой точкой зрения.

Однако на уме у Каупервуда уже была ссудная компания, в которой ему принадлежит от сорока девяти до пятидесяти одного процента, эта компания предоставит кредит его лондонской компании, чтобы обеспечить владение и контроль над нею в случае катастрофы. Он этим займется.

Что же касается Бернис и Стейна, хорошо, он подождет и решит, что ему делать и с этим. Ему шестьдесят, и если не считать славы и общественного признания, то все остальное через несколько коротких лет не будет иметь особого значения. Вообще-то по причине безжалостного вихря обязанностей, угрожающего поглотить его, он начал чувствовать какую-то усталость. Иногда к концу хлопотливого дня ему казалось, что вся эта лондонская затея сплошная бессмыслица – не стоило ему заниматься этим. Да всего год или два назад он в Чикаго говорил себе, что если ему удастся продлить свою концессию, то он самоустранится от управления, отойдет от дел и отправится путешествовать. Он даже думал, что если Бернис наконец откажет ему и он снова будет сам по себе, то он сможет заключить своего рода мир с Эйлин и вернуться в свой нью-йоркский дом к таким развлечениям и деятельности, которые будут не слишком перегружать его заслуженный отдых.

И вот, пожалуйста. А к чему вся эта суета? Что он будет с нее иметь, кроме радостей с Бернис, тех радостей, которые, пожелай она чего-нибудь другого, он мог бы получить и без таких затрат. В то же время она и даже сам он говорили, что это его долг перед самим собой, перед своей жизнью, репутацией человека, обладающего огромной творческой энергией, фигурой первого ряда в мире финансов, обязанной завершить свою карьеру именно в таком кульминационном ключе. Но разве нельзя было сделать это, не ухудшая свою репутацию, не ставя под угрозу состояние? Сможет ли он с учетом устоявшегося о нем мнения в Америке вернуться и за довольно короткий промежуток времени собрать требующуюся сумму?

Короче говоря, его положение, как ни посмотри, было хлопотное и мучительное. Он чувствовал себя измотанным и обескураженным. Может быть, ощущал первое предупреждающее дыхание наступающей старости.

Этим вечером он после обеда поговорил с Бернис о своих планах. Предпочтительнее было бы, подумал он, если бы его в Нью-Йорк сопровождала Эйлин. Ему придется развлекать кучу народу, и это выглядело бы лучше, если бы рядом с ним была жена. Кроме того, в этот период они должны быть особенно осторожны, чтобы Эйлин, когда все висит на волоске, пребывала в хорошем настроении.

Глава 37

А тем временем Эйлин в Париже в конце месяца стала тем, кем объявляли ее новые друзья: «совсем другим человеком!» Она похудела на двадцать фунтов, цветá ее волос и ее глаз, ее настроение стали ярче, ее волосы были причесаны à la chanticleer[25], как это называла Сара Шиммель, ее платья были пошиты мьсе Ришаром, туфли он купила у мсье Крауссмайера – все как спланировал Толлифер. Она по-настоящему подружилась с мадам Режтадт, а шейх, хотя знаки его внимания досаждали ей, оказался забавным парнем. Она вроде бы нравилась ему такой, какая она есть, да что говорить, он, судя по всему, был готов завязать с ней роман. Но это его одеяние! Белое, из лучшего шелка и шерсти, перевязанное белым шелковым шнуром на талии. А его маслянистые черные дикарские волосы! И маленькие серебряные колечки в ушах! И длинные, тонкие, заостренные вверх красные кожаные туфли на ногах, явно не таких уж и маленьких. А этот ястребиный нос и темные пронзительные глаза! Если она являлась куда-нибудь с ним, то становилась частью шоу, все глазели на нее. А если она развлекала его в одиночестве, то ей то и дело приходилось избегать его ласк.

– Ну-ну, прошу вас, Ибрагим, – говорила она. – Не забывайте: я замужем и люблю моего мужа. Вы мне нравитесь, правда. Но вы не должны просить меня делать то, что я не хочу делать, потому что я не буду это делать, а если вы будете настаивать, я вообще перестану с вами встречаться.

– Но видите ли, – гнул свое шейх на вполне приличном английском, – у нас столько общее. Вы люблю играть, и я люблю играть. Нам нравится разговор, езда, рулетка, выигрыш на скачка. Но вы похож на меня, трезвомыслая, не очень… не очень…

– Вертлявая? – вставила Эйлин.

– Что вы иметь в виду – «вертлявая»? – спросил он.

– Ой, не знаю. – У нее было такое чувство, будто она разговаривает с ребенком. – Суетливая, непоседливая. – Она махала руками, демонстрируя неустойчивость как умственную, так и эмоциональную.

– Так? Так? Ха-ха! Вертлявая. Да, я понимай. Вы не вертлявая! Хорошая. Я вас очень нравится. Ха-ха. Очень. А меня? Вам меня нравится – шейх Ибрагим?

Эйлин рассмеялась.

– Да, вы мне нравитесь, – сказала она. – Мне, конечно, кажется, что вы слишком много пьете. И, я думаю, назвать вас добрым человеком нельзя – вы жестокий, эгоистичный, вы много чего такого. Но вы мне все равно нравитесь, и…

– Шшш, шшш, – зашипел шейх. – Это слишком для такой человек, как я. Если я не любить, я не спать.

– Ой, прекратите дурачиться! – воскликнула Эйлин. – Идите вон туда, пусть вам дадут выпить, а потом уходите и приходите вечером, отвезете меня на обед. Я снова хочу к мистеру Сабиналу.

Так, вполне пристойно, и проходили дни Эйлин.

Ее прежняя склонность к меланхолии прошла, и она стала чувствовать, что ее состояние не так безнадежно, как было прежде. Каупервуд написал ей, что собирается в Париж, и в ожидании его приезда она приготовила ему сюрприз в виде самого впечатляющего творения мсье Ришара. А Толлифер предложил отвезти его на обед в ресторан «Орсинья», маленькое занятное заведение, недавно им открытое. Оно было такое чарующее, расположено совсем рядом с Нотр-Дамом. Сабинал по такому случаю привезет в «Орсинья» вина, бренди, ликеры, аперитивы и сигары. А «Орсинья» под руководством Толлифера должен будет заказать трапезу, которую смогут оценить лишь настоящие гурманы. В этот раз именно Толлифер желал произвести впечатление. Среди гостей будут мадам Режтадт, влюбленный шейх и Мэриголд, которую не отпускал из Парижа ее интерес к Толлиферу и которая по его требованию примирилась с присутствием Эйлин.

– Вы и ваш муж, – сказал он Эйлин, – настолько привыкли к широко известным заведениям, что мне кажется, оригинальнее было бы для разнообразия заявиться в какое-нибудь место попроще.

И он объяснил ей свой план.

Чтобы наверняка обеспечить приезд Каупервуда, Толлифер уговорил ее послать ему настойчивое приглашение на обед, который они приготовили в его честь. Каупервуд получил телеграмму, улыбнулся и отправил ответ, подтверждающий свой приезд. К своему искреннему удивлению, по прибытию он увидел, что Эйлин стала физически привлекательнее, чем, как ему казалось, можно было стать в ее возрасте, а в особенности после всего, что ей пришлось пережить. Ее волосы превратились в настоящий вихрь локонов, которые подчеркивали хорошие очертания ее лица, а платье на ней акцентировало формы ее изрядно похудевшей фигуры.

– Эйлин! – воскликнул он, увидев ее. – Ты никогда не выглядела лучше! Чем ты тут занималась? Это платье на тебе просто вершина мастерства. И мне нравится твоя прическа. Ты чем тут питалась – птичьим кормом?

– Почти что так, – ответила Эйлин с улыбкой. – Тридцать дней я ни разу не ела того, что раньше называла едой. Но в одном ты можешь не сомневаться! Теперь, когда я избавилась от лишнего веса, я такой и останусь. Но скажи мне – как ты добрался сюда?

Она говорила, наблюдая за действиями Уильямс, которая расставляла бокалы и напитки на столе, готовясь к приему гостей.

– Канал[26] был тих, как пруд, – сказал он, – если не считать минут пятнадцати, когда казалось, что все мы сейчас пойдем на дно. Но все кончилось хорошо, и мы высадились на берег.

– Ах, этот ужасный Канал! – сказала Эйлин, чувствуя, что все глаза устремлены на нее, и против воли пребывая в нервном возбуждении после его комплиментарных замечаний.

– А что это за банкет сегодня?

– Мы с мистером Толлифером организовали небольшую вечеринку. Знаешь, этот Толлифер – настоящий алмаз. Я его просто обожаю. И я думаю, тебя заинтересуют некоторые из приглашенных, в особенности моя подруга мадам Режтадт. Мы с ней часто бываем вместе. Она обаятельная, не похожая на других женщин, которых я знаю.

Проведя месяц в обществе Толлифера и его колоритной группы, она с легкостью могла представить Каупервуду такую женщину, как мадам Режтадт, тогда как прежде она бы ревниво интриговала, чтобы помешать ему заметить столь привлекательную женщину, как ее новая подруга. Он отметил эту новую уверенность в ней, ее раскрепощенность, ее добродушие и возродившийся интерес к жизни. Если дела пойдут так и дальше, то решительно в будущем, возможно, не станет причин для той прежней горечи, которая отравляла их отношения. И в то же время его не отпускала мысль, что это преображение – дело не ее рук, а его. А она даже не догадывалась об этом. Но не успела эта мысль утвердиться в его голове, как он понял, что на самом деле все это произошло даже благодаря не ему, а Бернис. Потому что он понял, что источник вдохновения Эйлин вовсе не он, а тот человек, которого он нанял.

Но где он? Каупервуд чувствовал, что не имеет права задавать этот вопрос. Он пребывал здесь в роли лица, который замышляет шоу, маскарады, но объявлять себя постановщиком ему не дозволено. Но тут Эйлин сказала ему:

– Фрэнк, тебе нужно переодеться. А мне еще нужно успеть кое-что, пока не появились остальные.

– Хорошо, – сказал он. – Но у меня для тебя новость. Как ты – можешь сейчас оставить Париж и отправиться со мной в Нью-Йорк?

– Ты что имеешь в виду? – спросила она удивленным голосом. Она ведь надеялась, что они смогут посетить хотя бы два-три ведущих европейских курорта этим летом, а он вдруг заговорил о возвращении в Нью-Йорк. Может быть, он полностью отказался от своих лондонских планов и навсегда возвращается в Америку? Это немного обеспокоило ее, потому что, казалось, затеняет все, чего она достигла за этот месяц, даже угрожает ее достижениям.

– Да нет, ничего серьезного не случилось, – с улыбкой сказал Каупервуд. – В Лондоне все идет по плану. Никто меня оттуда не выкинул. Напротив, они, кажется, хотят, чтобы я остался. Но только при том условии, что я съезжу домой и вернусь с мешком денег. – Он иронически улыбнулся, и Эйлин с облегчением улыбнулась ему. Зная столько всего о его прошлом, она не могла не разделять его цинизма.

– Меня это не удивляет, – сказала она. – Но давай поговорим об этом завтра. А сейчас – ты не хочешь одеться?

– Хорошо. Я буду готов через полчаса.

Эйлин обвела его взглядом, когда он проходил мимо. Он, как и обычно, явно являл собой образчик успеха – был весел, ухватист, агрессивен. И его определенно привлекла ее новая внешность и манеры. Она была уверена в этом, хотя и осознавала тот факт, что он ее не любит, а она его боится. Какое счастье, что веселый, красивый Толлифер вдохнул в нее жизнь! Если она вернется в Лондон, то что станет с этой необъяснимой и довольно крепко установившейся дружбой между нею и этим красивым молодым бездельником?

Глава 38

Толлифер появился до возвращения Каупервуда. Передав котелок и стек Уильямс, он быстрым шагом прошел к спальне Эйлин, постучал.

– Привет! – отозвалась она. – Мистер Каупервуд здесь, одевается. Я выйду через минуту.

– Договорились! Остальные вот-вот появятся.

В этот момент он услышал какой-то звук у себя за спиной, повернулся и увидел, как из другой двери в гостиную входит Каупервуд. Они обменялись взглядами, и Толлифер, видя, что узнан, сделал было быстрый дружеский шаг к Каупервуду, но тот опередил его, сказав:

– Вот мы и опять встретились. Как вам Париж?

– Париж прекрасен, – сказал Толлифер. – Сезон выдался приятный. Столько всякого народа приехало. И погода стоит идеальная. Вы же знаете Париж весной. Это здесь самое приятное и освежающее время.

– Как я понял, мы сегодня вечером будем гостями моей жены.

– Да, и еще несколько человек. Боюсь, я пришел чуть раньше назначенного.

– Что, если нам выпить что-нибудь?

Они принялись говорить о Лондоне, о Париже, оба старались делать вид, что никаких других отношений между ними, кроме этого светского знакомства, не существует, и обоим это удавалось. Вышла Эйлин, поздоровалась с Толлифером. Потом появился Ибрагим и, игнорируя Каупервуда, как он проигнорировал бы пастуха у себя дома, принялся раздавать комплименты Эйлин.

Каупервуд сначала немного удивился, потом рассмеялся в душе. Сверкающие глаза араба заинтриговали его. «Занятно, – сказал он себе. – Этот парень Толлифер и в самом деле умелец. А этот бедуин в халате зарится на мою жену. Кажется, ожидается неплохой вечер!»

Вскоре появилась Мэриголд Брейнерд. Она понравилась ему внешне, и ему показалось, что это чувство было взаимным. Но это rapprochement[27] вскоре было приостановлено появлением беззаботной и экзотичной Режтадт, закутанной в кремово-белую шаль, длинный шелковый конец которой висел на одной ее руке, доходя чуть не до пола. Каупервуд одобрительно посмотрел на ее лицо оливкового оттенка, так привлекательно обрамленное гладкими блестящими черными волосами, на пару тяжелых агатовых сережек, свисавших чуть не до плеч.

Мадам Режтадт посмотрела на него, и он явно произвел на нее впечатление, какое производил и на других женщин. Мадам Режтадт тут же поняла, в чем беда Эйлин. Этот мужчина не мог принадлежать какой-то одной женщине. Каждая из его женщин должна пить из этого бокала по глотку и довольствоваться тем, что имеет. Нужно будет довести эту истину до Эйлин.

Но Толлифер настаивал, говорил, что они опаздывают, и они, подчинившись его настойчивости, отправились в «Орсинья».

Отдельный банкетный зал выходил на полубалкон, через открытые двери открывался полный вид на Нотр-Дам и зеленую площадь перед ним. Но когда они вошли, все отметили кажущееся отсутствие готовности к трапезе, потому что простой деревянный стол был абсолютно пуст. Толлифер, вошедший последним, воскликнул:

– Что это еще за чертовщина? Не понимаю. Тут что-то не так. Они наверняка ждут нас. Постойте, я сейчас узнаю. – Он быстро развернулся и исчез.

– Ничего не понимаю, – сказала Эйлин. – Я думала, тут все готово.

Она нахмурилась, насупилась, напустила на себя самый недовольный свой вид.

– Может быть, нас провели не в тот зал, – сказал Каупервуд.

– Нас не ждали, да? – спрашивал шейх у Мэриголд, когда дверь соседней служебной комнаты неожиданно распахнулась и в зал к ним влетел сильно озабоченный арлекин. Это был сам Панталоне, высокий и неуклюжий, облаченный в обычный подстроченный балахон со звездами и луной, на голове у него красовался рог изобилия, уши были покрыты желтым гримом, глазницы – зеленым, щеки – вишнево-красным, на запястьях и шее – браслеты и рюш, из-под шляпы с рогами торчали клочья волос, на руках были громадные белые перчатки, на ногах – длинные остроносые туфли с помпонами. Оглядываясь с каким-то сумасшедшим страданием и отчаянием в глазах и на лице, он воскликнул:

– Ах, Mon Dieu! Святая дева Мария! Ах, дамы и господа. Это… в самом деле, это… ни скатерти! Ни приборов! Ни стульев! Pardon! Pardon! Что-то с этим нужно сделать. Пардон, mesdames и messieurs, вероятно, что-то пошло не так. Нужно что-то делать! Ах! – Он хлопнул в ладоши длинных рук, глядя на дверь, словно в ожидании толпы слуг, которые вот-вот должны появиться на его зов, но он ждал безответно. Тогда он хлопнул в ладоши еще раз, подождал, повернув одно ухо к двери. После чего, когда и этот его призыв остался без ответа, он повернулся к гостям, которые, начав понимать, отступили к стенам, освобождая пространство арлекину.

Прижав палец к губам, он на цыпочках подошел к дверям и прислушался. По-прежнему ничего. Тогда он нагнулся и приложил глаз к скважине, наклонив голову, а потом снова посмотрел на них, скорчив невиданную гримасу, снова прижал палец к губам и опять прилип глазом к скважине. Наконец он отпрыгнул назад и упал на спину, потом вскочил и отступил, а дверь в этот момент распахнулась и с полдюжины официантов со скатертью, блюдами, приборами, подносами – чинно и по-деловому – принялись накрывать стол, совершенно не замечая его, а он подпрыгивал и стучал каблуками, восклицая:

– Вот как! Вот как! Пришли, значит. Свиньи! Лодыри! Ставь тарелки! Ставь тарелки, тебе говорят! – кричал он человеку, который очень быстро и ловко расставлял тарелки. А официанту, который раскладывал приборы: – Эй, ты, свинья, раскладывай приборы, тебе говорят. И смотри – чтобы без шума! – После этого он взял один из ножей и переложил его точно в то же место. Официанту, который расставлял бокалы, он крикнул: – Нет-нет-нет! Болван! Вы ничему не учитесь. Смотри! – Он принялся поднимать бокалы и ставить их ровно на те же места. Потом отошел, чтобы посмотреть со стороны, наклонился, прищурился, передвинул одну маленькую ликерную рюмку – на тысячную долю дюйма.

Во время всей этой клоунады все, за исключением Ибрагима – который просто смотрел с недоумением на происходящее, – или улыбались, или смеялись по очереди, в особенности когда арлекин принялся ходить следом за метрдотелем, чуть не наступая ему на пятки, а тот делал вид, что даже не замечает его. Когда метрдотель вышел, арлекин последовал за ним, оглядываясь и крича:

– Ага! Заговор! Ага.

– Хорошее шоу, – заметил Каупервуд, повернувшись к мадам Режтадт.

– Это Грелизан из «Трокадеро», умнейший клоун Европы, – сказала она.

– Не может быть! – воскликнула Мэриголд, куда благосклоннее взглянувшая на эти шутки, когда узнала, что клоун – знаменитость.

Эйлин, которая поначалу опасалась за успех этой авантюры, теперь облегченно вздохнула. Поскольку Каупервуд решил похвалить ее остроумие и остроумие Толлифера, что бы теперь ни сделал Грелизан, все казалось ей смешным, хотя он и вызвал у всех ужас на несколько мгновений, когда споткнулся и упал с большим серебряным сосудом, наполненным чем-то вроде ярко-красного супа из томатов. Блестящее оранжевое конфетти тут же закружилось в воздухе и осыпало всех гостей под сопровождающие все это охи, крики и смех.

Он поспешил назад в кладовку и принес гренок в сахарных щипцах, а потом опять и опять ходил по пятам официантов, придирчиво наблюдая за ними, пока они аккуратно расставляли блюда.

Последними были поданы имитации кубиков льда. Под поверхностью каждого находился непрочный воздушный шарик, когда зубья вилки прокалывали его, на свет появлялось нечто неожиданное: в случае Каупервуда, например, ключ от Лондона, в случае Эйлин – кланяющаяся и улыбающаяся фигурка мсье Ришара с ножницами в руке, в случае мадам Режтадт – маленький глобус мира, исчерченный штриховой линией, которая соединяла все места, где она побывала, в случае Ибрагима – крохотная лошадка с шейхом в седле, в случае Толлифера – маленькое колесо рулетки с шариком на «зеро», для Мэриголд – стайка мужских фигурок: солдат, король, денди, художник, музыкант. Все это вызывало громкий смех, а после кофе Грелизан поклонился под всеобщие аплодисменты и крик мадам Режтадт «Браво! Браво!»

– Прекрасно, – воскликнула она. – Я напишу ему записку.

После полуночи в Le Grand Guignol[28] они увидели знаменитого Лалута, изображавшего знаменитостей. А потом Толлифер предложил поехать к Сабиналу. К рассвету все они исполнились убеждением, что эта ночь в Париже прошла прекрасно.

Глава 39

Каупервуд на основании всего увиденного пришел к выводу, что в Толлифере он нашел человека даже еще более предприимчивого, чем он сам. Этот человек явно имел дар. При малом одобрении и, конечно, финансовой поддержке он безусловно сможет сотворить для Эйлин мир, которым она в случае окончательного разрыва с ней Каупервуда вполне удовлетворится. Эта ситуация требовала некоторого обдумывания. Потому что, конечно, если Эйлин станет известно о Бернис, то она, вероятно, обратится за советом к Толлиферу. И тогда встанет вопрос о том, чтобы откупиться от них. В общем, та еще ситуация. Кроме того, если Эйлин начнет появляться в свете без мужа, то начнутся всевозможные спекуляции о том, куда же он делся, и это неизбежно приведет к Бернис. Нет, лучше всего убедить Эйлин вернуться в Нью-Йорк с ним, а Толлифера оставить здесь. Это на какое-то время ослабит очевидное влияние на нее Толлифера и не допустит, чтобы это влияние стало слишком очевидным для других.

Оказалось, что Эйлин со своей стороны ничуть не против этого. Она руководствовалась разными резонами. Опасалась, что если она будет возражать, то Каупервуд возьмет с собой другую женщину или познакомится с кем-нибудь в Нью-Йорке. Кроме того, это должно было оказать должное воздействие на Толлифера и его друзей. Сегодня Каупервуд был фигурой более публичной, чем когда-либо в прошлом, и статус его признанной жены возвышал ее в глазах общества. Более всего в сложившейся ситуации ее снедало любопытство: последует ли за ней Толлифер или нет. Ведь их пребывание в Нью-Йорке наверняка продлится не меньше полугода, а то и больше.

Поэтому она тут же сообщила ему об их отъезде. Это вызвало у него довольно сложную реакцию, потому что на заднем плане его мыслей маячила Мэриголд, которая хотела, чтобы он отправился с ней в морское путешествие на Нордкап. Он уже понимал, что если продолжит свой роман с ней, то она, вероятно, разведется с нынешним мужем и выйдет замуж за него, а у нее деньги водились немалые. Он по большому счету не любил ее, все еще мечтал о романе с молоденькой девицей. Кроме того, перед ним стоял вопрос о насущных доходах и их продолжении. Прекращение выплат немедленно приведет к концу его беззаботного существования. Он чувствовал, что Каупервуд, хотя и не сделал ему никаких намеков, предпочел бы, чтобы он тоже вернулся в Лондон. Но еще он чувствовал, что независимо от того, останется он или нет, ситуация подошла к такой развилке, когда продолжение его отношений с Эйлин без какого-либо изъявления чувств станет для нее необъяснимым. Его устраивало, что своих чувств она никак не выдавала, но какие-либо объяснения с его стороны польстили бы ей. И уже одно это было достаточным поводом для его излияний.

– Ну и ну! – воскликнул он, услышав это известие от нее. – Значит, я остаюсь не у дел! – Он нервно заходил туда-сюда по комнате. Он пришел к ней после ланча с Мэриголд в баре мадам Жеми. На его лице появилось выражение озабоченности и разочарования.

– Что случилось? – встревоженно спросила Эйлин. – Какие-то неприятности?

Она обратила внимание, что он выпил, правда, не так много, чтоб выбить его из колеи, но достаточно, чтобы испортить настроение.

– Все очень плохо, – сказал он. – И как раз в тот момент, когда я стал было думать, что из этого может что-то получиться для нас обоих.

Эйлин уставилась на него в полном недоумении. Да, конечно, эти более или менее аномальные отношения приходились ей все больше по вкусу. Хотя она никогда не облекала это в словесную форму, но ее влекло к нему сильнее, чем она готова была себе в этом признаться. Правда, наблюдая за ним с Мэриголд и другими женщинами, она проникалась убеждением, как не раз говорила, что женщина не может ему доверять, если он хоть на шаг от нее отойдет.

– Я не знаю, чувствуете вы это или нет, – расчетливо сказал он, – но между нами есть что-то большее, чем просто светское знакомство. Я признаюсь, когда я только познакомился с вами, я не думал, что так получится. Меня интересовало то, что вы миссис Каупервуд, что вы – часть жизни человека, о котором я был немало наслышан. Но после нескольких наших разговоров я начал чувствовать еще что-то. В моей жизни случалось немало бед. Были всякие взлеты и падения, как полагаю, будет и дальше. Но в вас было что-то в те первые дни на пароходе, отчего мне показалось, что, может быть, и вы пережили что-то подобное. Вот почему мне хотелось быть с вами, хотя, как вы сами это видели, вокруг меня были и другие женщины.

Он лгал с видом человека, который никогда не говорил ничего, кроме правды. И его вранье произвело на нее впечатление. Она подозревала, что он охотится за деньгами, что ж, возможно, так оно и было. Но если она ему на самом деле не нравилась, то зачем он тогда прикладывал столько усилий, чтобы улучшить ее внешность и вернуть ей прежнюю власть над мужчинами? Она неожиданно испытала эмоциональный взрыв, вероятно, отчасти в этом взрыве присутствовало материнское чувство, а отчасти девическое, исполненное желанием. Потому что невозможно было не влюбиться в этого прожигателя жизни – он был такой чуткий, такой веселый и в какой-то мере любящий.

– Но что меняется, если я поеду в Нью-Йорк? – недоуменно спросила она. – Разве мы не можем оставаться друзьями?

Толлифер задумался. Ну хорошо, свои чувства к ней он обозначил. Что теперь? Ему постоянно не давала покоя мысль о Каупервуде. Чего хочет от него Каупервуд в данный момент?

– Вы подумайте, – сказал он, – вы уезжаете отсюда в идеальное время – июнь, июль. В тот момент, когда тут все только начинается! – Он закурил, налил себе выпивку. Почему Каупервуд никак не дал ему знать, что ему надо – чтобы Эйлин задержалась в Париже или ехала в Нью-Йорк? Может быть, Каупервуд еще свяжется с ним. Чем скорей он это сделает, тем лучше.

– Фрэнк попросил меня поехать с ним, так что мне ничего другого не остается, – спокойно сказала она. – Что же касается вас, то я не могу представить, что вы останетесь тут в одиночестве.

– Вы не понимаете, – сказал он. – Вы стали для меня чем-то вроде центра притяжения здесь. Я чувствую себя счастливее, чем когда-либо прежде, я давно не испытывал такого удовлетворения. А если вы теперь уедете, то все это будет сломано.

– Чепуха! Пожалуйста, не будьте таким глупцом. Признаюсь, я бы осталась здесь с удовольствием. Только я не понимаю, как это можно устроить. Я вернусь в Нью-Йорк, посмотрю, как там идут дела, и дам вам знать. Но я уверена, мы вскоре вернемся. Если нет и если ваши настроения не изменятся, вы сможете вернуться домой, и мы будем видеться там точно так же, как здесь.

– Эйлин! – с чувством воскликнул Толлифер, увидев крывшуюся здесь возможность. Он подошел к ней, взял ее за руку. – Это замечательно! Именно это я и хотел сказать. Вы так чувствуете, да? – спросил он, взыскующе заглядывая ей в глаза, и, прежде чем она успела предотвратить это, обхватил ее за талию и поцеловал, но без страсти, а с искренним, казалось, чувством. Но Эйлин, чувствуя свое главное желание сохранить Толлифера и в то же время не дать Каупервуду причин для негодования, воспротивилась Толлиферу, впрочем, сделала она в добродушно-шутливой манере.

– Нет-нет-нет, – сказала она, – не забывайте о том, что вы только что сказали. Между нами возможна только дружба, если вы захотите ее продолжать. И ничего, кроме дружбы. К тому же почему бы нам не отправиться куда-нибудь. Я сегодня еще нигде не была. И у меня новое платье – я хочу его надеть.

Удовлетворившись тем, что ситуация пока осталась в подвешенном состоянии, он предложил ей отправиться в новое место близ Фонтенбло, и они вышли на улицу.

Глава 40

Нью-Йоркская гавань, на берег с борта лайнера «Саксония» сходят Каупервуд и Эйлин. Газеты, знавшие о его публично выраженном желании начать действовать на площадке лондонской подземной дороги, теперь хотят узнать, кто станет его директорами, инвесторами, менеджерами, а еще не его ли люди неожиданно скупили – о чем сообщалось в прессе – большие партии простых и привилегированных акций «Дистрикта» и «Метрополитен». Он хитроумным ответом отвергает это предположение, которое, будучи опубликовано, заставило улыбнуться многих лондонцев и американцев.

Фотографии Эйлин, ее новые платья, упоминания о ее выходе в том, что называлось практически высшим светом на европейском континенте.

И одновременное путешествие Брюса Толлифера с Мэриголд, впрочем, в газетах не освещавшееся.

А Бернис в Бухте Приора добилась исключительных успехов местного масштаба. Поскольку она так умело до поры до времени скрывала свою проницательность за внешней простотой, невинностью и заурядностью, то теперь все были убеждены, что ее в свое время ждет выдающаяся и выгодная партия. Потому что она явно обладала даром избегать всего скучного, банального, распутного, а благосклонно принимала только людей традиционных, консервативных – как мужчин, так и женщин. Еще более обещающей чертой, как отметили ее новые друзья, было ее тяготение к непривлекательным женщинам – жена, к которой муж потерял всякий интерес, старая дева, незамужняя тетушка, – по рождению принадлежавших к свету, но так и не удостоившихся сладостного внимания любого рода. А она, с одной стороны, могла не бояться конкуренции более молодых и привлекательных хозяек и замужних дам, а с другой – знала: чем больше сердец одиноких женщин она завоюет, тем легче ей будет и дальше подниматься по социальной лестнице.

Не менее выигрышна была и ее склонность восхищаться абсолютно безобидными и учтиво воспитанными юнцами или наследниками титулов и социальных почестей. Да что говорить, молодые кураты и ректоры приходов на мили вокруг Бухты Приора уже были в выигрыше благодаря духовной мудрости этой молодой пришелицы. Ее спокойного появления на утренней воскресной службе в одной из соседних церквей Высокой английской церкви неизменно в сопровождении матери или одной или нескольких женщин старшего возраста, было достаточно, чтобы подтвердить все то хорошее, что говорилось про нее.

Так уж получилось, что в это же время Каупервуд в ходе своих связанных с его лондонскими планами мимолетных визитов в Чикаго, Балтимор, Бостон, Филадельфию, в святая святых банков и трастовых компаний, этих самых религиозных из американских институтов, совещался с персонами, которые могли бы стать для него и самыми полезными, и самыми влиятельными, и наиболее управляемыми. И вкрадчивым голосом говорил о стопроцентности более крупных и более постоянных прибылей, какие когда-либо извлекались из проекта подземной транспортной системы. И, невзирая на совсем недавние обвинения, предъявленные ему, его выслушивали с восхищением и искренним уважением. Да, в Чикаго бурчали, говорили о нем с презрением и ненавистью, но и в этом слышалась нотка зависти. Потому что этот человек являл собой силу, притягивавшую к себе, как всегда, заинтересованное и пристальное внимание.

Всего лишь за один месяц он решил все свои главные проблемы. Во многих местах были заключены предварительные соглашения о покупке акций его холдинговой компании, создание которой намечалось в ближайшее время с целью вступить по владение всеми лондонскими линиями. За каждую акцию поменявших владельца линий предполагалось выдавать три акции его собственной главной компании. И вот он уже мог возвращаться в Англию – оставалось провести только несколько незначительных встреч в Чикаго, связанных с его местной собственностью. И он бы вернулся, если бы не одна из новых встреч из разряда старых и привычных. Такое – когда его имя выставлялось в дурном свете перед общественностью – в прошлом случалось нередко: амбициозные и привлекательные женщины обращались к нему, потому что его богатство, слава и личное обаяние были неотразимы. И теперь в связи с необходимым посещением Балтимора состоялась одна из ярких встреч такого рода.

Это случилось в отеле, где он остановился. И ему в то время показалось, что эта встреча ничуть не затмила его любовь к Бернис. Тем не менее в полночь, когда он только вернулся из дома президента Мерилендской трастовой компании и сидел за письменным столом, делал памятные записи по только что состоявшемуся разговору, в дверь раздался стук. Когда он отозвался, женский голос сообщил ему, что с ним желает поговорить родственница. Он улыбнулся, потому что за всю жизнь не помнил такого способа подобраться к нему. Он открыл дверь и, увидев пришедшую к нему девушку, тут же решил, что игнорировать ее не следует, потому что она сразу же вызвала его любопытство. Она была молода, стройна, среднего роста, напористая и привлекательная. Ее черты были так же красивы, как ее платье.

– Родственница? – сказал он с улыбкой, впуская ее.

– Да, – ответила она с необыкновенным спокойствием. – Я ваша родственница, хотя, может быть, вы и не сразу в это поверите. Я внучка брата вашего отца. Хотя моя фамилия по отцу – Мэрис. Фамилия моей матери Каупервуд.

Он попросил ее сесть, а сам расположился напротив нее. Она смотрела на него большими круглыми немигающими глазами цвета неба с серебром.

– И откуда же вы родом? – спросил он.

– Цинциннати, – ответила она. – Хотя моя мать родилась в Северной Каролине. А вот ее отец был родом из Пенсильвании, и жил он недалеко от того места, где родились вы, мистер Каупервуд, – он из Дойлстауна.

– Все верно, – сказал он. – У моего отца был брат, который жил когда-то в Дойлстауне. К тому же могу добавить, что у вас каупервудовские глаза.

– Спасибо, – сказала она и продолжила смотреть на него так же пристально, как он на нее. Потом она, ничуть не смущенная его взглядом, добавила: – Вам это может показаться странным – мой приход к вам сюда в этот час, но я тоже остановилась в этом отеле. Я танцовщица, и моя компания на этой неделе выступает здесь.

– Возможно ли такое – чтобы мы, квакеры, посвящали себя таким странным занятиям?

– Да, – ответила она, тепло улыбнувшись, улыбка у нее была сдержанная, но в то же время щедрая, наводила на мысли о воображении, любви, умственной силе и чувственности. Он ощущал эту силу в полной мере, наблюдая за ней. – Я только что из театра, – продолжала она. – Но я читала о вас и видела вашу фотографию в здешних газетах, а поскольку всегда хотела познакомиться с вами, то решила, что более удобного случая мне не представится.

– И вы хорошая танцорка? – спросил он.

– Я бы хотела, чтобы вы пришли, посмотрели и решили сами.

– Я собирался сесть на поезд в Нью-Йорк завтра утром, но, если вы позавтракаете со мной, я думаю, что мог бы задержаться.

– Конечно, позавтракаю, – сказала она. – Но знаете, я много лет представляла этот мой разговор с вами. Как-то раз, два года назад, когда мне никак не удавалось найти работу, я написала вам письмо, но потом порвала его. Дело в том, что мы – бедные Каупервуды.

– Жаль, что вы не отправили то письмо, – заметил он. – А что вы мне хотели написать?

– Ой, о том, какая я талантливая, о том, что я ваша внучатая племянница. И если мне дать шанс, то я наверняка стану великой танцоркой. А теперь я рада, что не отправила вам то письмо, потому что я теперь здесь с вами, и вы можете сами увидеть меня в танце. Кстати, – продолжила она, не спуская с него магнетического взгляда голубых глаз, – наша компания открывает летние гастроли в Нью-Йорке, и я надеюсь, вы меня и там увидите.

– Ну, если вы танцуете так же хорошо, как выглядите, то вы должны произвести сенсацию.

– Я буду ждать, что вы скажете об этом после представления. – Она шевельнулась, словно собираясь уходить, но осталась сидеть.

– Как, вы сказали, вас зовут? – спросил он наконец.

– Лорна.

– Лорна Мэрис, – повторил он. – Это и ваше сценическое имя?

– Да, я как-то думала поменять его на Каупервуд – думала, может быть, так вы услышите обо мне. Но потом решила, что для танцорки это имя не так хорошо, как для финансиста.

Они продолжали смотреть друг на друга.

– Сколько вам лет, Лоррна?

– Двадцать, – просто ответила она. – Вернее, будет в ноябре.

Последовавшее за этим молчание было полно смысла. Глаза говорили все, что могли сказать. Еще несколько секунд, и он всего лишь сделал движение пальцем. Она поднялась и быстрым шагом подошла к нему, почти танцуя на ходу, и бросилась в его объятия.

– Красавица! – сказал он. – И пришла вот так… ты очаровательна.

Глава 41

Каупервуд со смятенными мыслями простился с Лорной на следующий день в полдень. На протяжении всего того времени, что длилась эта лихорадка, диктовавшая свою волю каждой его клетке, каждому движению, он тем не менее не забывал о Бернис. Глупо утверждать, что огонь, предоставленный самому себе, ничем не ограничиваемый, не сожжет дом. И не было никаких сил, сдерживающих или даже способных в сложившихся обстоятельствах удержать либо Каупервуда, либо Лорну. Но когда она оставила его и ушла в театр, его мозг вернулся к нормальному функционированию и занялся изучением аномалий, какие являли собой Лорна и Бернис. На протяжении всех восьми лет его пожирало желание и одновременно невозможность его реализации в отношении Бернис, а в последнее время он поддался власти ее физического и эстетического совершенства. И все же он позволил этой более грубой, но все еще прекрасной силе затмить и даже временно частично выдавить Бернис из его памяти.

Оставшись один в своем номере, он спрашивал себя, виноват ли он. Он не искал этого последнего искушения, оно само пришло к нему. И пришло так неожиданно. И, кроме того, в его душе оставалось место и даже потребность в разнообразии ощущений, в разнообразии источников и потоков наслаждения. Да, он когда-то сказал Бернис в снедавшей его лихорадке вожделения к ней и почти постоянно с тех пор повторял, что она – вершина его существования. И, по существу, так оно и было на самом деле. И тем не менее вдруг здесь и сейчас появилась эта всепоглощающая и всеподавляющая сила в лице Лорны, и силу эту можно было определить как таинственное и непреодолимое обаяние нового и неизведанного, тем более что речь шла о молодости, красоте и сексе.

Предательская мощь этой силы, объяснял он себе, наилучшим образом могла быть объяснена тем фактом, что она была мощнее личности или ее намерений. Эта сила сама разожгла пожар и предопределила его исход. Так было с ним и Бернис, а теперь то же случилось с Лорной Мэрис. Но одно он четко признавал даже теперь: нынешняя лихорадка никогда не поколеблет его любви к Бернис. Вот в чем состояло различие, и он видел и чувствовал это со всей очевидностью. И различие это определялось разницей характеров и умственных установок двух девушек. Хотя Лорна была ровесницей Бернис, жизненный опыт она имела куда как более жесткий и протяженный, она все еще довольствовалась тем, что можно было получить эксплуатацией ее собственных физических и чисто чувственных достоинств: славу, вознаграждение и аплодисменты, по праву причитающиеся соблазнительной и вызывающей желание танцовщице.

Импульсивная реакция Бернис и, соответственно, ее жизненные планы были абсолютно другими: более широкими, более разнообразными, они были продуктом социального и эстетического чувства, включающего народы и страны. Она, как и он, безусловно верила в главенствующую роль разума и вкуса. Отсюда и та легкость и изящество, с которыми она вливалась в атмосферу, в социальные формы и обычаи Англии. Очевидно и невзирая на всю яркую и волнующую чувственную силу Лорны, Бернис обладала более глубокими и стойкими силой и обаянием. Иными словами, ее амбиции и реакции были во всех отношениях более значительными. И если Лорна, уйдя, исчезла – впрочем, в тот момент он не дал себе труда задуматься об этом, – то Бернис, уходя, умела оставаться.

И все же как в конечном счете сможет он совместить все это? Сможет ли он скрыть это приключение, которое он ни в коем случае не имел желания заканчивать немедленно? А если Бернис узнает об этом, то как он объяснится с ней? Он не смог решить это ни перед зеркалом во время бритья, ни в ванной, ни в гардеробной.

Тем вечером после представления Каупервуд решил, что Лорна Мэрис была не столько выдающейся, сколько сенсационной танцовщицей, которая может блистать несколько лет, а в конечном счете выйдет замуж за какого-нибудь денежного мешка. Но сегодня, глядя, как она танцует, он находил ее соблазнительной в этом шелковом клоунском костюме с широкими панталонами, в перчатках с длинными пальцами. Под аккомпанемент света, который образовывал гигантские тени, и призрачной музыки она пела и танцевала, изображая страшилу, который может схватить и унести тебя, если ты не будешь осторожным. Следующий танец отличался разнузданностью. В короткой безрукавной мантии из белого шифона, с оголенными руками и ногами, поражающими своим изяществом, с вихрем напудренных золотистых волос, она наводила на мысль о полностью раскрепощенной вакханке. Но в следующем танце она предстала перед зрителем преследуемой и испуганной невинной девочкой, ищущей спасения от притаившихся фигур потенциальных насильников. Ее так часто вызывали на бис, что организаторы ограничили число вызовов, а позднее, в Нью-Йорке, она на весь сезон определила настроение, возобладавшее в городе, – настроение любви.

К удивлению и удовольствию Каупервуда, о Лорне говорили не меньше, чем о нем самом. Оркестры повсюду играли ее песни, в популярных варьете выступали ее подражатели. Одно только появление где-нибудь в ее обществе вызывало множество сплетен, и в этом-то и заключалась главная проблема, потому что те самые газеты, которые регулярно пели осанну Лорне, с такой же частотой писали и о нем. И это требовало от него величайшей осторожности, а к тому же пробудило в нем настоящее умственное расстройство в связи с Бернис. Она может прочесть, или услышать, или же ей кто-то может принести на хвосте слух о том, что их видели вместе. Но в то же время он и Лорна были увлечены друг другом и хотели как можно больше времени проводить вместе. Что же касается Эйлин, то он решился на откровенное признание и рассказал ей, что в Балтиморе познакомился с внучкой его брата, очень талантливой девушкой, которая сейчас выступает в Нью-Йорке. Не хочет ли Эйлин пригласить ее в дом?

Эйлин, которая читала заметки про Лорну, видела ее фотографии в газетах, разбирало любопытство, а потому она готова была пригласить Лорну. В то же самое время красоты, самообладания и уверенности в себе этой девицы, а также того факта, что она по собственной инициативе познакомилась с Каупервудом, было достаточно, чтобы настроить Эйлин против нее и разжечь в ней старые подозрения относительно настоящих мотивов, которыми руководствуется Каупервуд. Молодость – вещь необратимая. Красота – призрак идеала, который приходит и уходит, как тень. И в то же время и то и другое было пожаром и бурей. Эйлин не получила ни малейшего удовольствия, сопровождая Лорну по галереям и саду построенного Каупервудом дворца. Поскольку, как понимала это Эйлин, при том, что имела Лорна, ей не требовалась вся эта роскошь, а Эйлин все это было без пользы, потому что она не владела тем, чем владела Лорна. Жизнь шла рука об руку с красотой и желанием, а там, где они отсутствовали, не было и ничего другого… А вот Каупервуд жаждал красоты и получал ее для себя – жизнь, насыщенность, известность, любовь… Тогда как она…

Чтобы обезопасить свой новейший рай, Каупервуд был вынужден изобретать всевозможные предлоги – деловые встречи, ведение несуществующего бизнеса. Наконец он решил, что присутствие Толлифера облегчит ему жизнь, а потому поручил Центральной трастовой компании отозвать его из Европы. Толлифер поможет отвлечь мысли Эйлин от Лорны.

Толлифер, отправившийся в развлекательное путешествие с Мэриголд и ее друзьями на Нордкап и сильно разочарованный известием об отзыве, был вынужден сообщить, что финансовые дела требуют его немедленного возвращения в Нью-Йорк. И вскоре после его возвращения, в разгар его попыток развлечь себя и Эйлин, до него дошли слухи о Лорне и Каупервуде, естественно заинтересовавшие его. И хотя он и завидовал удачливому Каупервуду, но при каждом случае старался либо преуменьшить, либо отрицать все слухи, которые до него доходили, а в особенности защищать Каупервуда от любых подозрений со стороны Эйлин.

К сожалению, он приехал слишком поздно, чтобы упредить неизбежную статью в «Городских новостях», которая мгновенно попала в руки Эйлин. Статья произвела на нее ожидаемое впечатление: она тут же погрузилась в свои прежние горькие мысли о муже как об источнике непреходящего зла. Как бы ни были велики его заслуги перед миром, как бы громадны ни были его финансовые достижения, ему непременно хотелось, чтобы эти жалкие бродяжки, стоящие бесконечно ниже его, пятнали и порочили то, что в ином случае было бы выдающимся и незапятнанным положением в обществе.

У нее было одно только утешение. Если она снова испытает подобное унижение, то унижение достанется и на долю Бернис Флеминг. Потому что Эйлин давно уже раздражало невидимое присутствие Бернис на заднем плане. И видя, что нью-йоркский дом Бернис закрыт, она решила, что Каупервуд бросил и эту девчонку. Потому что он явно не демонстрировал ни малейшего желания оставить город.

Одним из предлогов, которым он объяснял свое нежелание уезжать из Нью-Йорка, было выдвижение и возможное избрание президентом Уильяма Дженнингса Брайана[29], политического авантюриста, который со своими экономическими и социальными теориями, в некотором роде расходящимися с нынешними капиталистическими представлениями о том, как следует управлять деньгами и распределять их, пытался преодолеть непреодолимую тогда пропасть между богатыми и бедными. И, как следствие, в это время Соединенными Штатами овладел настоящий коммерческий страх, чуть ли не паника, что этот человек и в самом деле станет президентом. Это позволило Каупервуду сказать Эйлин, что ему было бы опасно покидать страну в такое время, поскольку, если Брайан выиграет выборы и тем самым дестабилизирует ситуацию, то на его, Каупервуда, финансовых успехах можно будет поставить крест. То же самое он написал и Бернис. Но ей не позволило поверить ему другое почтовое отправление, которое содержало экземпляр «Городских новостей», отправленный Эйлин на нью-йоркский адрес Бернис и пересланный оттуда в Бухту Приора.

Глава 42

Из всех известных Бернис на этот день мужчин один только Каупервуд с его силой и достижениями обладал настоящей чарующей властью обаяния. Но независимо от мужчин, независимо даже от Каупервуда и предлагаемой им атмосферы удовлетворенности и успеха, в Бухте Приора существовал свой, независимый ни от чего колорит. Здесь впервые в жизни Бернис ее социальные амбиции, пусть и не удовлетворенные, временно отошли на второй план, и она могла спокойно предаваться своему не знающему границ эгоизму, удовлетворять свои нарциссические порывы рисоваться и актерствовать.

Жизнь в Бухте Приора была процессом приятно уединенным и неторопливым. По утрам, проведя несколько часов в ванной и перед зеркалом, она любила выбирать себе одежду по настроению: эта шляпка соответствует этому, эта ленточка – этому, этот поясок, эти туфли… и так далее. Иногда, оперев подбородок о руку, а локти в золоченый мрамор туалетного столика, она рассматривала в зеркало всю себя – свои волосы, свои губы, свои глаза, свои груди. И всегда с особым тщанием подбирала серебро, фарфор, скатерти, цветы для стола, неизменно имея в виду то впечатление, которое они должны произвести, и хотя обычно никто, кроме ее матери, экономки мисс Эванс и горничной Розы, не видел этой красоты, главным зрителем всегда была она сама. И когда всходила луна, Бернис прохаживалась и мечтала в прекрасном огороженном стенами саду, примыкающему к ее спальне, она думала о Каупервуде и нередко сильно тосковала о нем. Но при этом ее не покидала замещающая мысль о том, что за коротким расставанием последует исключительно удовлетворительное воссоединение.

Миссис Картер нередко удивлялась тому, что ее дочь настолько занята собой, недоумевала, почему та так часто ищет одиночества, когда перед нею готовы распахнуться двери здешнего общества. И вот в свой час на пике одиночества Бернис появился лорд Стейн. Это случилось недели три спустя после отъезда Каупервуда: Стейн возвращался на машине в Лондон из Трегазаля и заглянул якобы для того, чтобы проверить, как поживают его лошади, и познакомиться со своими новыми арендаторами, которые его особо интересовали, поскольку опекуном девушки был Фрэнк Каупервуд.

После всех разговоров между нею и Каупервудом о владельце дома Бернис испытывала к Стейну не только интерес, но и некоторое любопытство, вспоминая заколки для волос, кисточки и неизвестную мисс Хэтэуэй. Тем не менее, приветствуя его, она улыбалась и выглядела уверенной. Мимо взгляда Стейна не прошли незамеченными ее белое платье, голубые туфли, голубая лента на поясе и голубой бархатный бант, охватывающий ее пышные рыжие волосы. Склоняясь над ее изящной рукой, он сказал себе, что перед ним женщина, для которой каждый момент жизни чреват возможностями и которая является достойной подопечной честолюбивому и энергичному Каупервуду. Он сумел скрыть удивление в своем взгляде, но не восхищение.

– Я надеюсь, вы простите вторжение вашего домовладельца, – начал он. – У меня здесь несколько лошадей, которых я собираюсь отправить во Францию, и мне необходимо их осмотреть.

– Я и моя мать с самого первого дня, как поселились тут, надеялись познакомиться с хозяином такого дивного места. Словами его не описать. И мой опекун, мистер Каупервуд, говорил о вас.

– Я решительно признателен ему за это, – сказал Стейн, очарованный ее манерами. – Что же касается Бухты Приора, то я не могу принять похвалы за нее. Это наследственное владение, одно из драгоценностей нашей семьи.

Он принял приглашение на чай, потом спросил, как долго они планируют оставаться в Англии. Тем временем его взгляд снова и снова возвращался к ее голубым глазам, и она, видя это, отважилась на некоторые невинные шалости, которые не позволила бы себе в иной ситуации. Если он собирается осмотреть своих лошадей, то, может быть, ей позволительно присоединиться к нему?

Стейн был рад этой просьбе, и они вместе прошли на выгул за конюшнями. Он спросил, все ли ее устраивает. Пользуются ли они с матерью лошадьми для верховой или колясочной езды? Не нужно ли им, чтобы фермер или садовник действовали как-то иначе? Может быть, овец развелось слишком много? Он собирается продать часть стада. Бернис возразила – она обожает овец и ничего не хочет менять. Он через две-три недели вернется из Франции и поедет в Трегазаль, и если они будут дома, то он может заглянуть еще раз. Может быть, мистер Каупервуд уже вернется. Если так, то он с удовольствием встретится с ним еще раз.

Это явно был предложением дружбы, и она решила извлечь из этого максимум пользы для себя. Перед нею открывалась возможность флирта, которая всегда присутствовала на заднем плане в ее голове с того самого дня, когда она узнала, что Стейн – владелец дома и, возможно, в будущем партнер Каупервуда. Когда Стейн уехал, она мечтательно вспоминала его длинную, гибкую фигуру, его идеальную для загорода одежду, его красивое лицо, его руки, его глаза. Его вид, походка, манеры излучали обаяние.

С другой стороны, о каком флирте может идти речь, если у Каупервуда с ним деловые связи? А еще и двойственность ее с матерью положения. Неужели он не догадается? Он ведь не полковник Хоксберри и не Артур Тэвисток, не деревенский курат и не старая дева – его так просто не проведешь. Она это понимала, как понимала и то, что не проведешь ни ее, ни Каупервуда. Если сейчас она допустит малейшую вольность в направлении флирта, не перейдет ли он тут же к действиям, исходя из допущения, что она ничуть не лучше, чем ей следует быть, одна из тех, кого он может включить в свой список побед, не требующих постоянства? С учетом ее связи с Каупервудом и ее огромного интереса к будущему Каупервуда, она не была готова ни к чему такому, что хотя бы отдаленно можно было истолковать как предательство такого рода. Это было бы для него ударом. Она не исключала и его ответного гнева. Она даже сомневалась в правильности выраженного ею согласия принять Стейна еще раз.

Как бы то ни было, в одно августовское утро, пока Бернис на нарциссический манер разглядывала себя в зеркале, к ней-таки пришло сообщение от Стейна. Он покидал Париж следом за конюхом с двумя из его лошадей, отправляемыми в Бухту Приора. Он бы хотел с ее разрешения сопроводить их до места. Она отправила ему записку с сообщением, что она и ее мать будут рады принять его. После чего она так разволновалась, что начала сомневаться в правильности своих действий, вспомнив при этом и Каупервуда, который в тот самый момент наслаждался объятиями Лорны Мэрис.

Стейн, хотя и не столь проницательный в мире финансов, как Каупервуд, в мире любви был ему достойным соперником. Если кто-то вызывал у Стейна сильный интерес, он становился агрессивным и изобретательным. Он любил красивых женщин, и как бы ни был загружен делами, у него в любой момент времени имелась новая пассия, благосклонности которой он добивался. Увидев Бернис, он проникся к ней страстью. Он думал о ней в этой прелестной обстановке в обществе одной только матери, представлял ее достойной целью его домогательств, но, помня о Каупервуде, понимал, что должен двигаться к этой цели не торопясь. Однако с учетом того, что Каупервуд даже словом не обмолвился о своей подопечной, а та была его арендатором, он не видел причин отказываться от визитов к ней, по крайней мере пока ему не станет известно про нее больше. И потому, когда время пришло, он взялся за дело с большим энтузиазмом, исполненный решимости использовать предоставлявшуюся ему возможность по максимуму.

Бернис же со своей стороны тоже была готова. Она надела свое любимое светло-зеленое платье и вела себя менее формально и более игриво, чем в прошлый раз. Хорошо ли он провел время во Франции? Какая лошадь выиграла скачки – гнедая с белыми кругами вокруг глаз или черная с белыми носками? Выиграла высокая черная, и он получил приз в двенадцать тысяч франков, а кроме того, еще и по дополнительным ставкам, что в сумме составило тридцать пять тысяч.

– Вероятно, этого достаточно, чтобы превратить какую-нибудь бедную французскую семью в богачей.

– Ну, французы народ довольно экономный, – сказал Стейн. – Кто-то из сельских жителей вполне может превратиться в богачей. Да и из наших сельчан тоже. В горах Шотландии, откуда вышли предки моего отца, судя по всему, на такие деньги можно было заложить фундамент графства. – Он задумчиво улыбнулся. – Впрочем, первые графы моей семьи начинали с суммы гораздо меньшей, – добавил он.

– А нынешний получает такую сумму за одни скачки!

– В этот раз – да, но вовсе не всегда. Мое прошлое участие в дерби обошлось мне в сумму в два раза бóльшую.

Они сидели на палубе плавучего дома в ожидании, когда подадут чай. Мимо проплыла плоскодонка, наполненная какими-то бездельниками, и он спросил Бернис, не пользуется она каноэ или плоскодонками.

– О да, – сказала она. – Мы с мистером Тэвистоком и полковником Хоксберри, который живет близ Уимблдона, доплыли на этой штуке до самого Уиндзора в ту сторону, а в другую до Марлоу и дальше. Даже в Оксфорд собирались.

– На плоскодонке? – спросил Стейн.

– Не на одной, а на двух или трех. Полковник Хоксбери намерен собрать компанию.

– Добрый старый полковник! Значит, вы с ним познакомились? Мы знали друг друга еще мальчишками. Но я его целый год не видел. Он, кажется, был в Индии.

– Да, так он мне сказал.

– Но страна вокруг Трегазала куда как интереснее, – сказал Стейн, игнорируя Тэвистока и Хоксберри. – Там у нас море со всех сторон и самый скалистый берег в Англии, очень впечатляюще, и это не считая вересковых пустошей, болот, оловянных и медных рудников и старых церквей, если они вас интересуют. И климат прекрасный, в особенности в это время года. Мне бы очень хотелось, чтобы вы с матерью приехали в Трегазаль. Там чудная маленькая гавань, где я держу мою яхту. Мы могли бы добраться до островов Силли – до них оттуда всего-то миль тридцать.

– Ой, как мило. И как любезно с вашей стороны, – сказала Бернис, думая при этом о Каупервуде и о том, что бы он сказал на это. – Мама, как ты смотришь на то, чтобы на яхте сплавать на острова Силли? – крикнула она в открытое окно. – У лорда Стейна яхта и собственная пристань в Трегазале, он уверен, нам понравится.

Она отбарабанила эти слова с шутливым видом, в то же время не без некоторой снисходительности. Стейну понравилась ее легкомысленная беззаботность, беспечное отношение к приглашению, которого в других домах могли бы безрезультатно искать годами.

В окне появилась мисс Картер.

– Вы уж извините мою дочь, лорд Стейн, – сказала она. – Она очень своенравная девчонка. Она меня никогда не слушалась. Да и никого другого, насколько мне известно. И тем не менее, если мне позволительно сказать словцо от себя лично, – тут она посмотрела на Бернис, словно спрашивая разрешения, – так это замечательное приглашение. И я уверена, Беви тоже так считает.

– Ну вот и чай, – протараторила Бернис. – А потом вы сможете прокатить меня на плоскодонке, хотя каноэ мне нравится больше. Или мы можем прогуляться, или попробовать сыграть в сквош перед обедом. Я уже пробовала, и у меня неплохо получалось.

– Ну, для сквоша сейчас жарковато, вы так не думаете? – возразил Стейн.

– Ленивец! Я думала, что англичане предпочитают тяжелую работу на корте всему остальному. Вероятно, империя деградирует.

Но никакого сквоша вечером не было, вместо этого они прокатились по Темзе на каноэ, после чего неторопливо пообедали при свечах. Стейн рассказывал о красотах дома в Трегазале, который, по его словам, хотя и не был таким современным и таким красивым, как многие другие хорошие дома в Англии, но из него открывался вид на море и скалистый берег, который производил необычное, чуть ли не нездешнее впечатление.

Но Бернис все еще опасалась принимать приглашение, хотя и была очарована рассказом Стейна об этом месте.

Глава 43

У Бернис и Стейна оказались практически одинаковые характеры. Как и она, он, в отличие от Каупервуда, был не очень категоричен и в некоторой мере не столь практичен. С другой стороны, Стейн, будучи пропорционально лишен практицизма, которым блистал Каупервуд, был куда как более блестящ в той атмосфере, которой более всего наслаждалась Бернис – атмосфере роскоши, ограниченной эстетическим чувством. Она узнала о его вкусах и философии за те несколько минут их вечерней прогулки, во время которых Стейн свободно рассказывал про себя. Как и Каупервуд, он был склонен принимать свою судьбу такой, какая она есть, даже наслаждаться ею. Он был богат. Он был на свой манер не лишен талантов. Он имел титул.

– Но я и пальцем не пошевелил, чтобы заработать или заслужить хоть кроху из того, что имею, – признался он в какой-то момент.

– В это легко верится, – рассмеялась Бернис.

– Но я такой, какой я есть, – продолжал он, игнорируя ее замечание. – Мир несправедлив, в нем много даров для одних и ничего – для других.

– В этом я совершенно с вами согласна, – сказала Бернис, внезапно посерьезнев. – Жизнь, кажется, полна сумасшедших предопределенностей, некоторые из них прекрасны, некоторые ужасны, или постыдны, или жестоки.

Стейн продолжил рассказывать про свою жизнь. Его отец, сказал он, хотел, чтобы он женился на дочери его друга, тоже графа. Но, по словам Стейна, между ними не было достаточного взаимного притяжения. А позднее, в Кембридже, он решил отложить женитьбу на более поздние времена, когда успеет повидать мир.

– Но меня тревожит, – сказал он, – что я, кажется, обрел привычку путешествовать. А между путешествиями у меня есть Лондон, Париж, Трегазаль и Бухта Приора, когда в доме нет арендаторов.

– А меня тревожит другое, – сказала Бернис, – меня тревожит вопрос: на что одинокому холостяку столько домов?

– Они обслуживают мою первейшую потребность. А она состоит в приеме гостей, – ответил он. – В наших краях без этого не обойтись, как вы, должно быть, уже поняли. Не заметить этот трудно. Но, кроме того, я еще и работаю. И иногда до изнурения.

– Ради удовольствия работать?

– Да, пожалуй. По крайней мере, работа позволяет мне примиряться с самим собой, устанавливает баланс, который я нахожу здоровым.

И он принялся излагать свою излюбленную теорию, согласно которой титул ничего не значит, если владелец этого титула не имеет никаких личных достижений. Кроме того, развитие мира определяется сегодня людьми, которые работают в области науки и экономики, а его более всего интересует экономика.

– Но я не об этом хочу говорить, – заключил он, – я хочу поговорить о Трегазале. Он расположен на отшибе и, слава богу, довольно неустроен для обычного приема гостей. А потому, когда мне хочется собрать кучу народа, мне приходится заниматься планированием. Там все резко контрастирует с тем, что обычно происходит в Лондоне, там все другое, и я часто использую Трегазаль как некую отдушину.

Бернис сразу же почувствовала, что он хочет добиться лучшего взаимопонимания между ними. И будет лучше, подумала она, если она раз и навсегда положит этому конец прямо сейчас. Но что-то в ней воспротивилось этому в отношении человека, взгляд которого на мир был так же широк, как и ее взгляд. Она, глядя на ходу на Стейна, даже подумала: а что, если сказать ему о ее истинных отношениях с Каупервудом? Ведь тогда Стейн, может быть, не позволит своим природным инстинктам взять верх над благовоспитанностью, приверженностью нормам поведения, принятым в обществе. Потому что ведь он в конечном счете теперь связан с Каупервудом и финансовыми обязательствами и, вероятно, уважает Каупервуда в достаточной степени, чтобы распространить это уважение и на нее.

В то же время она испытывала к нему влечение и решила отложить разговор на вечер. Но на следующее утро и вскоре после восхода, стоило им встретиться за ранним завтраком и последующей верховой поездкой, все началось снова. Он продолжал говорить, что убегает в Трегазаль не только для нескольких дней отдыха, но и для того, чтобы со свежей головой поразмыслить над важными финансовыми вопросами, требовавшими его внимания.

– Видите ли, я позволил себе взвалить на свои плечи массу работу в связи с планами вашего опекуна касательно лондонской подземки, – доверительно сказал он. – Может быть, вам известно, у него довольно сложная программа, для которой, как он считает, ему понадобится моя помощь. И я пытаюсь понять, могу ли я и в самом деле быть ему полезен.

Он замолчал, словно проверяя, найдется ли ей что-нибудь сказать на это.

Но Бернис, чья кобыла трусила рядом с конем Стейна, была исполнена решимости никак не выражать своего мнения на этот счет. Поэтому теперь она ответила:

– Хотя мистер Каупервуд мой опекун, его финансовые дела для меня тайна за семью печатями. Меня больше интересуют те прекрасные вещи, которые можно купить за деньги, чем то, как эти деньги добываются.

Она неуверенно улыбнулась ему.

Стейн на мгновение остановил своего коня, повернулся к ней и воскликнул:

– Господи боже, вы же думаете точно, как я. Я часто недоумеваю: если человек любит красоту, как люблю ее я, то зачем ему соваться в практические дела в какой-либо форме. Я нередко спорю сам с собой по этому поводу.

И Бернис снова стала сравнивать Стейна с ее агрессивным и безжалостным любовником. Финансовый гений Каупервуда и его жажда власти в какой-то мере смягчались его любовью к искусству и красоте. Но сильно развитое эстетическое чувство Стейна доминировало в нем, а кроме того, он, как и Каупервуд, владел богатством, имел собственное лицо, а еще то, чего никогда не сможет иметь Каупервуд: благородного титула, признаваемого миром. Это различие привлекало ее, поскольку она явно произвела сильное впечатление на Стейна. Английский аристократ против Фрэнка Каупервуда, американского финансиста и магната городского рельсового транспорта.

Она ехала под кронами деревьев на серой в яблоках кобыле и пыталась представить себя леди Стейн. У них даже мог бы родиться сын, наследник графского титула. Но потом она, увы, вспомнила о своей матери, печально известной Хетти Старр из Луисвилла, и о собственных сомнительных отношениях с Каупервудом, которые в любой момент могут быть выставлены в скандальном свете. Потому что еще есть Эйлин и вероятная ярость Каупервуда с последующей враждой, которая с учетом его изобретательности в том, что касается интриги и мести, может принять любую форму. Перед пеклом реальности ее прежняя восторженность исчезла, как туман. На мгновение она чуть не замерла, осознав, чем чревато ее нынешнее положение, но секунду спустя немного успокоилась, услышав голос Стейна:

– Вы позволите мне сказать вам, что ваши блеск и понимание не уступают вашей красоте?

На что Бернис, несмотря на охватившую ее тревогу, весело помахала ему в ответ.

– Почему не позволить? Вы предполагаете, что я буду отвергать все то, чего не заслуживаю?

Стейн был заинтригован еще сильнее и пришел к мысли, что отношения между нею и Каупервудом могут быть и вполне нормальными. Потому что Каупервуду никак не меньше пятидесяти пяти – шестидесяти лет. А Бернис, судя по ее виду, никак не больше восемнадцати или девятнадцати. Может быть, она его незаконнорожденная дочка. С другой стороны, а разве исключено, что Каупервуд надеется привлечь ее подарками и вниманием, дождем просыпающимися на нее и ее мать? Потому что, изучая миссис Картер, Стейн почувствовал нечто такое, чему не смог найти объяснения. Она явно была матерью Бернис – сходство между ними не оставляло сомнений на сей счет. Он был озадачен. Но теперь он хотел взять ее в Трегазаль и, размышляя над тем, как сделать это, произнес следующую тираду:

– С одним я должен вас непременно поздравить, мисс Флеминг. Я хочу сказать, что опекун у вас блестящий. Я считаю его человеком исключительно талантливым.

– Да, он такой и есть, – сказала она. – И мне приятно знать, что вы с ним сотрудничаете. Или собираетесь сотрудничать.

– Кстати, вы не знаете, когда он собирается возвращаться из Америки?

– В последний раз он дал о себе знать из Бостона, – ответила она. – У него было много работы в Чикаго и других местах. Я не знаю, когда он собирается возвращаться.

– Когда он вернется, может быть, я буду иметь удовольствие развлечь вас всех вместе, – сказал Стейн. – Но есть и Трегазаль, как вы знаете. Неужели это нужно откладывать до возвращения мистера Каупервуда?

– Пожалуй, нужно. Еще недели три-четыре. Мама неважно себя чувствует, и сейчас для нее главное оставаться здесь и отдыхать.

Она одобрительно улыбнулась ему, одновременно чувствуя, что по возвращению Каупервуда или если она найдет время написать ему письмо или отправить телеграмму, все можно будет устроить. Лично ей очень хотелось принять это приглашение. И эта дружба с одобрения Каупервуда, пусть и в его отсутствие, может продвинуть его дела со Стейном. Она сегодня же напишет Каупервуду.

– Но недели через три-четыре, как вы считаете, это будет возможным? – спросил Стейн.

– Я в этом уверена. И ничто не доставит нам большего удовольствия, заверяю вас.

И Стейн принял это противоречивое согласие с самой большой любезностью, на какую был способен. Потому что эта юная американская красавица явно не нуждалась ни в нем, ни в Трегазале, ни в его связях среди английской знати. Она была личностью самодостаточной, и принимать ее следовало такой, какая она есть.

Глава 44

Хотя Бернис и сомневалась в правильности решения развивать эту неожиданную дружбу, задержка Каупервуда отчасти создавала благоприятную почву для ее отношений со Стейном. Он уже написал, что до президентских выборов не сможет вернуться в Лондон, хотя истинной причиной была Лорна. Кроме того, проницательно добавил он, если он не сможет вернуться в ближайшем будущем, он пошлет за ней, чтобы они встретились в Нью-Йорке или Чикаго.

Его письмо заставило ее задуматься, но никаких подозрений оно не вызвало. И ничего бы в этом смысле не случилось, если бы не газетная вырезка, отправленная Эйлин и доставленная Бернис через неделю после ее разговора со Стейном. Как-то утром она, перебирая почту в восточной спальне коттеджа, обнаружила безликий конверт, отправленный на ее нью-йоркский адрес, а оттуда пересланный в Англию. В конверте она обнаружила фотографии и описания Лорны Мэрис, а также статью, вырезанную из «Городских новостей», в которой она прочла:

Слухи о пикантной новости, передающиеся теперь из уст в уста, касаются международно известного мультимиллионера и его новой протеже – танцовщицы и его нынешней фаворитки. Новость в том виде, как ее пересказывают, романтична до крайности. Утверждается, что этот джентльмен, знаменитый своими финансовыми победами в одном городе на Среднем Западе, а также пристрастием к молоденьким и хорошеньким девицам, познакомился в одном из далеких городов с самой прекрасной и самой знаменитой звездой Терпсихоры в этом сезоне и, видимо, мгновенно одержал над ней победу. Как бы велико ни было богатство этого мецената, как бы ни был он знаменит своими экстравагантными расходами, ей не было предложено оставить сцену и поехать с ним в Европу – откуда он недавно приехал в поисках капитала для своего последнего предприятия – а скорее его влюбленность стала причиной того, что его, видимо, уговорили остаться здесь. Европа ждет, но главное финансовое предприятие его жизни приостановлено для того, чтобы он мог купаться в лучах славы этой последней звезды сцены. Почитатели в шелковых шляпах напрасно ждут у служебного выхода, потому что частная машина увозит ее навстречу таким утехам, о каких мы можем только догадываться. Атмосфера клубов, ресторанов, баров накалена разговорами об этом романтическом приключении. Потому что никто не знает, чем оно завершится, и уж конечно, Европу нельзя заставлять ждать вечно. Veni, vidi, vici![30]

Поначалу Бернис испытала скорее удивление, чем потрясение. Любовь к ней Каупервуда, а также его казавшаяся безусловной удовлетворенность ее обществом и его работой заставила ее поверить, что она в безопасности, по крайней мере на какое-то время. И в то же время, разглядывая фотографии Лорны, она сразу же обратила внимание на чувственный огонь, который заметно оживлял личность этой фаворитки. Правда ли это? Неужели он нашел другую и так скоро? Она несколько мгновений не могла простить ему этой замены. Всего два месяца прошло с того дня, когда он называл ее квинтэссенцией утонченной женственности, говорил, что она одна может не бояться непостоянства или конкуренции. И все же он был в Нью-Йорке, и никакой убедительной причины, кроме Лорны, его там не держало. А он писал ей всякую ерунду про президентские выборы.

Она постепенно раскалялась все сильнее и сильнее. Ее серо-голубые глаза стали холодными. Но в конечном счете ей на помощь пришел здравый смысл. Разве сама она не владела собственным убийственным оружием? Был Тэвисток, пусть он и пустышка, щеголь, но его с матерью часто включают в список приглашенных на прием в королевский дворец. Были другие: косые взгляды, оценивающие глаза десятков весьма важных в этом новом для нее мире и в то же время привлекательных персон, словно говоривших: «Подумай обо мне!» И, наконец, был еще и Стейн.

Но какими бы ненавистными по отношению к Каупервуду ни казались эти ее мысли, в них не чувствовалось отчаяния. Потому что он был ей небезразличен. Они оба понимали, сколько истинных ценностей стало доступно им благодаря друг другу. Она была ошеломлена, уязвлена, испугана, очень зла, но не безоговорочно. Разве она сама не задавала себе вопроса, сможет ли она с ее привязанностью и темпераментом заставить его отказаться от прежних привычек и настроений? И она признавалась себе или верила отчасти, что нет, не сможет. В лучшем случае она надеялась на то, что сочетания их качеств и интересов будет достаточно, чтобы удержать обоих в рамках установившихся отношений, которые будут соблазнительными и уж как минимум выгодными обоим. И что же – неужели теперь она готова сказать себе и так скоро сказать, что все это рухнуло? Думая о своем и о его будущем, она не готова была согласиться с этим. То, что происходило с ней до сего дня, было слишком прекрасным.

Она уже отправила Каупервуду письмо, в котором писала о приглашении от Стейна, и собиралась дождаться его ответа. Но теперь, имея перед глазами это свидетельство его измены и независимо от того, каким будет ее окончательное решение по Каупервуду, она решила принять приглашение его светлости, поощрить его интерес к ней. А потом уж она решит, что ей делать с Каупервудом. Особенно ее интересовало, какое впечатление произведет на него нескрываемый интерес к ней Стейна.

И потому она написала Стейну, что, поскольку ее матери стало значительно лучше и теперь ей было бы полезно сменить обстановку, она будет рада принять его второе приглашение, которое прибыло несколько дней назад.

Что же касается Каупервуда, она решила перестать писать ему. И поскольку она никоим образом не собиралась компрометировать себя со Стейном, не имела она намерений и делать что-либо такое, что привело бы к разрыву ее отношений с Каупервудом. Лучше подождать – посмотреть, какое впечатление на него произведет ее молчание.

Глава 45

А тем временем в Нью-Йорке Каупервуд, казалось, продолжал безмятежно наслаждаться своей новой страстью, но под поверхностью и при этом очень близко к ней были мысли о Бернис. Как это почти всегда происходило с ним, его чисто чувственные порывы были ограничены во времени. В его потоке крови был что-то такое, что в свой срок неизбежно вызывало неожиданное и – даже для него самого – необъяснимое исчезновение интереса. Но теперь, после Бернис, он поймал себя на том, что его беспокоит тревожная мысль, будто сейчас и впервые в его жизни он на прямом пути к потере, которая не будет чисто чувственной, а потому может оказаться опустошительной не только эстетически, но и интеллектуально. Она одна из всех женщин привнесла в его жизнь нечто большее, чем ум и страсть, нечто, чувственно связанное с красотой и полетом мысли.

А теперь еще две другие причины заставляли его задуматься. Первая и самая главная была письмо от Бернис, которым она сообщала ему о визите Стейна в Бухту Приора и его приглашении ей и матери посетить Трегазаль. Это не на шутку взволновало Каупервуда. Потому что интеллектуальное и физическое обаяние Стейна не вызывало у него сомнений. И он чувствовал, что эти качества Стейна найдут отклик у Бернис. Следует ли ему тут же прекратить роман с Лорной и вернуться в Англию, чтобы пресечь всякие поползновения со стороны Стейна в отношении Бернис? Или ему следует еще немного задержаться, чтобы до дна выпить чашу наслаждений с Лорной и таким образом показать Бернис, что он ничуть не ревнует ее, может со спокойным сердцем терпеть такого знатного и компетентного соперника и таким образом убедить ее, что с ним она будет в большей безопасности, чем со Стейном?

Но на его настроение повлияла и еще одна проблема: внезапная и неожиданная болезнь Кэролайн Хэнд. Из всех женщин, предшествовавших Бернис, Кэролайн была самой полезной. И ее умные письма по-прежнему убеждали его в неизменной ее преданности и желали ему успехов в лондонском проекте. Но недавно от нее пришло письмо, которым она сообщала, что ей предстоит операция по удалению аппендикса. Она пожелала увидеть его – хотя бы на час или два. Она о многом хотела сказать ему. И поскольку он вернулся в Америку, то, может быть, сумеет вырваться к ней. Сочтя это своим долгом, он решил съездить в Чикаго и увидеться с ней.

Ни разу за всю его жизнь не было у него случая, чтобы и самая легкая болезнь потребовала его посещения прежней любовницы. Все его связи были такими радостными, юными, проходящими. И теперь его приезда в Чикаго в поисках Кэрри, как он ее называл, страдающей от боли в ожидании операции, было достаточно, чтобы он серьезно задумался о бренности человеческого бытия. Кэролайн вызвала его, имея в виду в первую очередь выслушать его совет. Исходя из предположения, что все может обернуться не так хорошо, как хотелось бы, сказала она довольно веселым голосом, она просит его проследить, чтобы были выполнены некоторые ее желания. Ее сестра жила в Колорадо с двумя детьми, Кэролайн их любила и хотела, чтобы они унаследовали известные Каупервуду облигации – он когда-то сам посоветовал ей купить их, и теперь они в порядке доверительного управления лежали в его нью-йоркском банке.

Он поспешил заверить Кэролайн, что в ее возрасте – он на двадцать пять лет старше ее – рано готовиться к смерти, но в то же время предосторожность не помешает. Она, конечно, может умереть, все они смертны – Лорна, Бернис, кто угодно. И как на самом деле тщетна его краткосрочная борьба, в которую он с почти юношеским энтузиазмом ввязывается в шестьдесят лет, тогда как Кэролайн в тридцать пять боится проиграть схватку. Странно. Грустно.

И все же ее предчувствия оправдались, и она умерла через сорок восемь часов после того, как легла в больницу. Узнав о ее смерти, он счел за благо немедленно покинуть Чикаго, поскольку в городе было известно об их любовной связи. Однако перед отъездом он вызвал одного из своих чикагских юристов и оставил ему инструкции относительно того, что тот должен сделать.

И все равно ее смерть не давала ему покоя. Она была такой красивой, такой яркой, такой умной даже в тот момент, когда ее увезли в больницу. Перед тем как покинуть дом и после того, как он выразил сожаление, что не может проводить ее, последними ее словами были: «Ты знаешь меня, Фрэнк, я чертовски хорошо пою соло. Но ты не уезжай, пока я не вернусь. Во мне еще осталось духа на несколько дуэтов».

А потом она не вернулась. И с ней ушло одно из самых ярких его чикагских воспоминаний того времени, когда он вел свою жестокую борьбу и мог уделить ей только жалкие минуты. А теперь Кэролайн не стало. Эйлин тоже по большому счету ушла, сколько бы ему ни казалось, что она оставалась рядом. Ушла Хегенин, как ушла и Стефани Платоу и другие. А он продолжал свой путь. Сколько еще ему осталось? Его вдруг переполнило всеподавляющее желание поскорей вернуться к Бернис.

Глава 46

Однако избавиться от Лорны оказалось не так-то просто. Потому что она, как Бернис, или Арлетт Уэйн, или Кэролайн Хэнд, или любая другая из дюжины его прошлых чаровниц, была не лишена хитрости. А иметь великого Каупервуда в роли поклонника было слишком лестно, чтобы отдать его без боя.

– Ты надолго в Лондон? Ты будешь мне часто писать? Ты вернешься на Рождество? Ты знаешь: уже решено, и мы остаемся в Нью-Йорке на всю зиму. Даже поговаривают, что мы отсюда отправимся в Лондон. Ты будешь рад, если я там появлюсь?

Она сидела у него на коленях и шептала ему в ухо. Она добавила, что, если приедет в Лондон, то из-за Эйлин и его тамошних дел будет такой же ненавязчивой, как и здесь, в Нью-Йорке.

Но Каупервуд, думая о Бернис и Стейне, вынашивал совсем другие планы. Да, что касается чувственной стороны, то Лорна была способна устроить настоящий праздник плоти, но в социальном, эстетическом и дипломатическом плане она никак не была ровней Бернис, и он уже начал ощущать разницу. Нет, отношениям с ней нужно положить конец. Раз и навсегда.

Несмотря на множество писем и телеграмм, которые он отправил в ответ на письмо Бернис о приглашении от Стейна и о ее намеком выраженном желании принять его, Бернис ему так и не ответила. И потому он понемногу стал связывать ее молчание со статьей в «Городских новостях». Его всегда телепатический мозг решил теперь, что больше писать не следует, что нужно немедленно уезжать в Лондон.

И вот как-то утром после проведенной с Лорной ночи, когда она одевалась на встречу с кем-то за ланчем, он начал мостить дорожку к своему уходу.

– Лорна, нам с тобой нужно поговорить. О нашем расставании и моем возвращении в Лондон.

И, не обращая внимания на ее вопросы и возражения, которые она считала нужным вставлять время от времени, он выложил ей суть дела с максимальными подробностями, но не назвал Бернис по имени. Да, у него была женщина. И его счастливая связь с ней стала самой необходимой и важной вещью в ее жизни. Кроме того, была Эйлин и особенности его лондонских дел. Лорна не должна рассчитывать на то, что их отношения могут продолжаться до бесконечности. То, что было между ними, прекрасно. Оно прекрасно и сейчас. Но…

Несмотря на замечания Лорны, а иногда ее обильные слезы, все происходило так, будто король разговаривает со своей любимой фавориткой, перед тем как бросить ее. Она сидела удрученная, раненая и в немалой степени подавленная и смущенная. Она никак не могла поверить, что едва начавшаяся сказка подошла к концу. И все же, глядя на него, она знала: это конец. Потому что никогда за все их проведенные вместе часы он ни разу не сказал, что не может жить без нее или что это будет длиться без конца. Ничего такого он ей не говорил. И все же она не верила, что с ее красотой и талантом кто-то, познавший ее так близко, даже сам Каупервуд, найдет в себе силы оставить ее. Как ему такое пришло в голову? Фрэнк Каупервуд, ее двоюродный дядя, ее настоящая плоть и кровь и ее любовник!

Но Каупервуд, динамичный, вдумчивый, холодный, палач и любовник одновременно, стоял перед ней и говорил, что, конечно, есть и кровные узы, и поэтому и по причине его настоящей любви к ней окончательное интеллектуальное разделение между ними невозможно. Но физического расставания не избежать.

И оно произошло, вот только еще несколько дней, когда он готовился к отъезду, между ними шли долгие разговоры – она говорила, что он должен и дальше смотреть на нее как на родственницу, она никак не собирается вмешиваться в его жизнь. На это он ответил, что там будет видно. В то же время все его мысли вращались вокруг Бернис. Насколько он ее знал, она, скорее всего, не бросит его, невзирая на Лорну, но, вероятно, будет чувствовать себя менее обязанной ему, а потому лишит его интеллектуальной и эмоциональной поддержки. А тут еще и Стейн маячит на заднем плане. Он не должен задерживаться, потому что Бернис бесспорно не зависит от него. Он должен как можно скорее примириться с нею.

Сделав все необходимые приготовления и никак не раньше, он решил сообщить Эйлин, что они возвращаются в Лондон. И как-то вечером, когда он входил в дом, готовясь к разговору с ней, он у дверей столкнулся с Толлифером. Каупервуд сердечно поздоровался с ним и после двух-трех вопросов о его делах в Нью-Йорке словно невзначай сказал, что они с Эйлин через день-другой возвращаются в Лондон. Эти сведения Толлифер ясно понял как знак ему тоже собираться в дорогу, что он и воспринял с облегчением. Потому что теперь он мог вернуться в Париж и, может быть, к Мэриголд Брейнерд.

Но как легко и мастерски умел этот человек устраивать дела! Он мог иметь в любовницах Лорну в Нью-Йорке, и один господь знает кого еще за границей, и одновременно вместе с Эйлин собираться в Лондон или на континент! И при этом все время сохранять тот безмятежный вид, который Толлифер отметил у него при первой встрече. Тогда как он, Толлифер при известии о грядущих планах должен был отменить все его нынешние договоренности, чтобы этот человек мог и дальше с комфортом и приятностями идти по жизни!

Глава 47

Тем временем Бернис в течение четырех дней в конце сентября упивалась живописными и историческими видами Трегазаля. Стейн решил, что среди его гостей должны быть также веселая и занятная пара, жившая в соседнем имении, некто мистер и миссис Роберт Уэйлер, а еще Уоррен Шарплесс, процветающий владелец одного из самых крупных рыболовных предприятий в районе, который давно уже перешел из класса торговцев в класс джентльменов. Эти трое и были призваны развлекать миссис Картер.

И Стейн, в соответствии со своей натурой, произвел на Бернис впечатление человека, явно склонного устраивать развлечения в том немалом масштабе, какой позволяли его значительные финансовые возможности. Иными словами, он умел играть. В Трегазале на громадном плато вересковой пустоши, которая где-то граничила с лесом, где-то – со сланцевыми возвышенностями, где-то – с западной береговой полосой, Стейн с энтузиазмом рассказывал о том, чтó в его графстве есть достойного внимания. Он показывал Бернис (с которой старался как можно чаще бывать наедине) круги и линии, выложенные камнем в некоторых местах, – религиозные символы друидской или какой-то еще более ранней религии, придававшие его владениям таинственную и явно доисторическую атмосферу. Еще он рассказывал ей о медных и оловянных рудниках, относящихся к временам до римского владычества, об огромных рыболовных флотах, отправляющихся в море из Маунтс-Бей, Сент-Айвса и Пензанса, о старых и примитивных, говорящих на почти забытых теперь языках обитателях деревень вдали от побережья, часть которых расположена на его земле. А с вершины горы на плато Трегазаля можно увидеть как Английский канал, так и канал Святого Георга[31].

Бернис, конечно, заметила, что Стейн гордится этой необычной землей почти так же, как и сооружениями на ней. Он здесь чувствовал себя хозяином, каким он и был – признанным и уважаемым всеми. Она подумала, что, может быть, сейчас в нем начинается процесс отрезвления, который вернет его навсегда в эти края. Для нее же эти виды не были столь соблазнительны. Они казались ей мрачноватыми и примитивными, хотя она и восхищалась представлением. «Трегазаль-Холл» – длинный, серый, угрюмый, по ее оценке, если в нем что и было, так это в высшей степени живописный интерьер. Здесь были яркие занавеси и ковры, старинная французская мебель, французские и английские картины, современное освещение и водопровод. Еще на нее произвела впечатление, чуть ли не сразила наповал библиотека, собранная предыдущими графами за период в полтора века и являвшая собой собрание библиофильских драгоценностей.

На протяжении всего этого визита, который включал и день плавания на яхте, день купания и трапезничания на природе под скалами, Бернис не уставала поражаться некой грубой простотой, которая странным образом контрастировала с любовью Стейна к комфорту и материальному совершенству. Он был силен, что и продемонстрировал, подтянувшись с полдюжины раз на ветке дерева. А еще он показал себя отличным пловцом. Он отваживался заплывать далеко в волны и буруны, а Бернис могла только созерцать это с сомнением и удивлением. Он постоянно спрашивал ее мнение обо всем том, что нравилось ему, и радовался, когда в ее ответах слышался хоть какой-то намек на согласие с ним. А еще он постоянно придумывал что-нибудь такое, что они могли бы делать совместно то ли в отдаленном, то ли в не очень отдаленном будущем.

Но каким бы обаятельным, каким бы занятным он ни был в это время по контрасту с Каупервудом и его неверностью, она после долгих размышлений все же решила, что ему не хватает бешеной энергии Каупервуда. Нимб великих дел и могущества не сиял над его головой. Он скорее был тихим претендентом на высокое место без чарующих фанфар и шума, которые, казалось, всегда сопровождали великих во времена творения, требовавшего напора и страсти. И в этом смысле Бернис все еще находилась и всегда будет находиться во власти Каупервуда. Пусть он отсутствовал, пусть он был очарован другой женщиной, пусть расстояние заволокло туманом ее, Бернис, личность, он по-прежнему занимал ее мысли даже в то самое время, когда она чувствовала на себе обаяние менее напористой и более мягкой личности Стейна. Потому что разве можно было исключать вариант, при котором ей придется преодолеть чары Каупервуда и посвятить себя исчерпывающему социальному очищению посредством пленения Стейна или кого-то ему подобного? Она не могла отрицать своего желания иметь хоть какую-то гарантию безопасности. Она размышляла над тем, что может сделать с ней Эйлин, если обнаружит, что она в Англии и к тому же с Каупервудом. А может быть, она уже и знает. Бернис почти не сомневалась, что именно Эйлин прислала ей газетные вырезки из «Городских новостей». И еще прошлая жизнь ее матери – разве это не может всплыть в один прекрасный момент? И в то же время она не сомневалась в том, что Стейн проникся к ней чувством. Может быть, если бы удалось скрыть кое-что из ее прошлой жизни, он бы женился на ней. А может быть, даже если бы он и знал все, он отыскал бы способ помочь ей избежать огласки того, что помешало бы их совместному счастью.

Они возвращались рано утром в Трегазаль после верховой прогулки, после скачки по принадлежащим ему унылым акрам, и она размышляла о том, насколько прочно он на самом деле встроен в традиции своего класса, будет ли он готов пойти на жертвы ради того, чтобы сохранить ту единственную, кого он любит по-настоящему?

Глава 48

Лондон. Обычная шумиха, сопутствующая возвращению мистера и миссис Каупервуд. Бернис, получившая немало телеграмм от Каупервуда, знает о его приезде и о том, что главный его интерес – мир и любовь между ним и ею.

И Стейн, весьма довольный тем, что за время отсутствия Каупервуда он добился некоторого прогресса не только с продвижением планов подземки, но и с подопечной Каупервуда. Говоря по правде, Стейн был наполовину влюблен. После посещения Бернис Трегазаля он несколько раз заезжал в Бухту Приора. И надежда, возникшая на почве его страсти, укрепляла мысль о том, что он должен добиваться своей цели. Он мог победить. Бернис могла полюбить его и согласиться стать его женой. Каупервуд не должен противиться такому развитию событий. Это только укрепит их деловой союз. Ему, конечно, нужно побольше разузнать о Бернис и ее истинных отношениях с Каупервудом. Он еще не дал себе труда заняться этим вопросом. Но даже если он узнает, что ее прошлое не так идеально, как могло бы быть, Бернис все равно оставалась самой очаровательной из женщин, каких он встречал. Она явно не пыталась завлечь его, напротив, именно он ее преследовал.

В то же самое время два обстоятельства радовали и беспокоили Бернис одновременно. Одно из них заключалось в том, что Стейн, казалось, все больше и больше увлекается ею, а другое было новым приглашением: после ее посещения Трегазала он среди прочего предложил совершить до конца осени на его яхте «Айола» совместное путешествие, участниками которого должны были стать она с матерью и чета Каупервудов. Это путешествие может включать остановку в Каусе, где в это время, весьма вероятно, будут находиться король Эдуард и королева Александра, и он будет рад представить всех их величествам, поскольку король и королева были старинными друзьями его отца.

При упоминании Эйлин Бернис пережила умственный ступор. Потому что если в это путешествие отправится Эйлин, об участии в нем Бернис или ее матери не могло быть и речи. Если же Эйлин не отправится в это путешествие, то Стейну нужно будет предъявить какое-то непробиваемое объяснение. Если она и Каупервуд примут приглашение, это означает, что они должны будут прийти к дипломатическому, пусть и не вполне благодушному соглашению, а для нее в данный момент это не очень желательно. Если она не поедет с Каупервудом или отправится в путешествие без него, это будет означать устранение его из ее жизни. И опять это потребует объяснений и перестроек, вероятно, роковых для всех участников.

Ввиду ее нынешнего негодования в адрес Каупервуда она не могла принимать быстрые решения. Несмотря на все ее мечты, связанные со Стейном, ей было вполне очевидно, что без доброй воли Каупервуда она не сможет выпутаться из всевозможных осложнений, которые ожидали ее. Разозленный в достаточной мере, он сможет уничтожить ее в одну минуту. Впав в достаточной мере в безразличие, он может позволить Эйлин сделать это. Кроме того, обдумывая все возникшие обстоятельства, она вдруг поняла, что ее темперамент, а также ее общее мировосприятие ближе к Каупервуду, а не Стейну. Сильнее всего она становилась, когда ее дополнял он. И, взвесив все, что можно было взвесить в связи со Стейном, она поняла, что остается один непреложный факт: Стейн не может сравниться с Каупервудом по напористости, изобретательности, естественности или человеческим качествам, с которыми он идет по жизни. И именно эти качества прежде всего остального привели ее к пониманию того, что она хочет быть с Каупервудом больше, чем с кем-нибудь другим, слышать его голос, видеть его жесты, ощущать его энергию и кажущийся бесстрашным подход к жизни. И только когда он был с ней, чувствовала она, как становится сильнее, а без его бравой поддержки какими будут ее личные реакции на все это? И она была вынуждена, выслушав предложение Стейна, дать пространный ответ, что, мол, ее опекун временами бывает странно упрямым и непредсказуемым и она вынуждена оставить его, Стейна, приглашение в подвешенном состоянии до возвращения Каупервуда в Англию. В то же время, добавила она с улыбкой, сама она ничего бы так не хотела, как отправиться в подобное путешествие. И если он предоставит ей возможность решать, то, вероятно, все можно будет устроить в лучшем виде.

Когда Каупервуд добрался до отеля, его ждало веселое, хотя и немного формальное приветствие от Бернис, не содержащее ни малейших намеков на какие-либо трудности. Он, однако, был из тех людей, который не только мог чувствовать опасность, но и ясно воспринимать эмоциональные мысли других, если эти мысли касались его, и он уже ощущал недружелюбные волны, исходящие от нее. Что говорить, задолго до его прибытия в Англию он проникся убеждением, что Бернис известно о его романе с Лорной. Он чувствовал это каким-то неведомым органом в области солнечного сплетения. От этого он пришел в боевую готовность, заострил свой ум, чтобы не оплошать перед любыми неожиданностями. Он уже решил, что не будет прибегать ни к каким уверткам, а, прощупав настроение, посмотрев, как ведет себя Бернис, станет действовать соответствующим образом.

И вот Бухта Приора, расцвеченная в осеннее настроение слегка покрасневшими и пожелтевшими листьями. На реке даже в полдень, в час его приезда, висели клочья тумана. А подъехав поближе, он очень живо почувствовал яркость тех летних дней, которые он мог бы провести здесь с Бернис. Но сейчас ему предстоял откровенный разговор с нею, и он собирался дать ей еще раз почувствовать его таким, какой он есть. Этот метод не раз показал себя продуктивным и эффективным в других трудных ситуациях, и теперь он утешался мыслью о том, что он сработает и еще раз. И потом, на другую чашу весов против Лорны он ведь может поставить Стейна? Виновата она или нет, нужно дать понять Бернис, что и ее позиция не лишена шаткости.

Когда он въехал на территорию коттеджа, ему приветственно поклонился Пигготт, садовник, чья фигура маячила за живой изгородью, которую он подравнивал. На выгуле за конюшнями Стейна разогревались на осеннем солнышке лошади, а у дверей конюшни два конюха возились с упряжью. Навстречу ему по газону шла миссис Картер – она явно была не в курсе проблем, которые беспокоили его и ее дочь, потому что на ходу расплывалась в улыбке. Из такого доброжелательного приема он заключил, что Бернис, вероятно, не делилась с матерью самым сокровенным.

– Ну как тут у вас дела? – спросил он, подойдя к миссис Картер и пожимая ей руку.

Бернис, судя по словам матери, чувствовала себя, как всегда, превосходно, а теперь в музыкальной комнате играла на рояле. Доносившиеся из окна звуки «Сцены в купеческих рядах» Римского-Корсакова подтверждали это.

На мгновение Каупервуду показалось, что ему, как и в случае с Эйлин, придется выуживать ее из дома и начинать какие-то раздраженные объяснения того или иного рода, но не успел он додумать эту мысль, как музыка прекратилась, и она появилась в дверях, как всегда, уверенная в себе и улыбающаяся. Наконец-то он вернулся! Как это прекрасно! Как он жил-поживал? Как прошло плавание? Она так рада его видеть. Она побежала к нему, целовать не стала, что он тут же отметил, но в остальном вела себя так, словно никакие тревожные мысли не беспокоили ее. Напротив, она выглядела вполне восторженной, когда добавила, что он приехал как раз вовремя, чтобы насладиться ласкающими взгляд осенними видами, с каждым днем это место становится лишь красивее. И Каупервуд на минуту присоединился к этому притворству, спрашивая себя, как долго оно будет длиться, прежде чем разыграется настоящая буря. Но поскольку веселость Бернис не сникала, напротив, продолжилась приглашением пройти в плавающий дом и выпить коктейль, он оборвал ее.

– Прогуляемся по бережку, если ты не возражаешь, Беви? – С этим словами он взял ее под руку и повел вниз по тропинке, петляющей под кронами деревьев. – Беви, я должен сказать тебе кое-что, прежде чем мы займемся чем-нибудь. – Он уставился на нее жестким, холодным взглядом, и мгновенно ее манеры изменились.

– Ты меня извинишь на минутку, Фрэнк, мне нужно сказать пару слов миссис Эванс…

– Нет, – решительно сказал он, – не уходи, Беви. Я хочу с тобой поговорить кое о чем гораздо более важном, чем миссис Эванс и все остальное. Я хочу рассказать тебе о Лорне Мэрис. Возможно, ты знаешь о ней, но я все равно хочу тебе рассказать.

Он говорил, а она молча слушала его, неслышно и ровно идя рядом.

– Ты знаешь про Лорну Мэрис? – спросил он.

– Знаю. Мне из Нью-Йорка прислали газетную вырезку и несколько фотографий. Она очень красивая.

Он отметил ее сдержанность. Никаких сетований. Никаких уточнений. И в то же время он чувствовал, что тем важнее ему узнать ее истинное настроение.

– Как это непохоже на все, что я тебе говорил, правда, Беви?

– Да, непохоже. Но ты ведь не собираешься мне говорить, что раскаиваешься, я надеюсь.

Уголки ее губ говорили о тонкой иронии ее слов.

– Нет, Беви. Я тебе расскажу только то, что случилось. А там суди сама. Ты хочешь услышать это?

– Не очень. Но если ты и вправду хочешь говорить об этом – пожалуйста. Я думаю, что догадываюсь, как это произошло.

– Беви! – воскликнул Каупервуд. Он остановился и посмотрел на нее, в каждой его черточке – восхищение и искренняя любовь. – Мы… по крайней мере я… так ни к чему не придем. Я тебе это рассказываю по одной причине: хочу, чтобы ты знала: ты мне по-прежнему очень дорога. Это может показаться мелким и фальшивым после всего, что случилось, после того как мы расстались, но я верю: ты знаешь, что так оно и есть. Ты знаешь, и я знаю, что есть личностные ценности, которые не измеряются только физической красотой или сексуальными наслаждениями. В выборе между двумя красивыми женщинами тот или иной мужчина всегда учитывает прочие важные особенности: характер, понимание, чрезвычайно точное совпадение целей и идеалов и…

Он замолчал, потому что она вставила довольно холодным голосом:

– Неужели? И эти особенности имеют достаточный вес, чтобы изменить поведение, верность, постоянство?

Полускрытые искорки в ее глазах сказали ему о том, что это уклончивое замечание в ее случае имеет весьма высокую цену.

– Достаточный вес, чтобы изменить все, Беви. Ты ведь видишь меня здесь, верно? Десять дней назад в Нью-Йорке…

Бернис оборвала его:

– Да, я знаю. Ты ее оставил, проведя в ее обществе лето, полное наслаждений. Ты ею к этому времени насытился. Отсюда Лондон, твои планы все исправить… – Ее хорошенький рот презрительно искривился. – Но правда, Фрэнк, тебе нет нужды рассказывать мне все это. Я ведь очень похожа на тебя, и ты это знаешь. Я могу объясняться не хуже тебя. И только потому, что я многим обязана тебе и, может быть, готова до определенной степени жертвовать чем-то, пока я нуждаюсь в этом многом, только потому я должна быть осторожнее тебя, гораздо осторожнее. Или… – Она замолчала и посмотрела на него, а он чувствовал себя так, будто получил сильный удар в грудь.

– Но Бернис, я говорю тебе правду. Я оставил ее. Я вернулся к тебе. Я готов все объяснить тебе или ничего не объяснять – как тебя больше устраивает. Но одно я хочу сделать – и это помириться с тобой, получить твое прощение, жить дальше и жить только с тобой. Ты мне не поверишь, но я обещаю тебе здесь: ничего подобного больше не случится. Неужели ты этого не чувствуешь? Неужели ты не позволишь мне восстановить между нами добрые и взаимные отношения? Подумай о том, что мы значим друг для друга! В моих силах помочь тебе, я хочу помогать тебе, буду помогать, независимо от того, пожелаешь ты порвать со мной или нет. Ты мне веришь, Беви?

Они стояли на небольшом зеленом пятачке на берегу Темзы под старыми деревьями, вдали они видели кровли деревенских домов, перья синих дымков, поднимающихся из труб. Мир и покой царили вокруг них. Но он думал о том, что, несмотря на всю эту достаточность и очевидное его желание загладить свою вину, Бернис не была настроена прощать. В то же время он не мог не сравнивать ее с другими женщинами при сходных обстоятельствах. В особенности с Эйлин. Здесь он не видел ни угрюмости, ни слез, ни ругани. Хотя, как он подумал теперь и в первый раз за всю свою жизнь, настоящая любовь, истинная любовь, пусть и разрушительная для ее предмета, должна впадать в угрюмость, плакать, браниться (и быть прощена за это), выторговывая сделку.

С другой стороны, он видел здесь перед собой некую разновидность любви, несущую в себе ценности, в которых нельзя отказать, которые нельзя приуменьшить. Очевидно, что он в некотором роде девальвировал их, и в одно мгновение теперь стал проницательным, внимательным и динамичным Каупервудом, участвующим в финансовых переговорах.

– Послушай меня, Беви! – твердо сказал он. – Двадцатого, кажется, июня, я отправился в Балтимор по делам… – И с этого момента он рассказал ей все, что случилось дальше. Возвращение к полуночи в свой номер. Стук в дверь Лорны. Всё. Он в точности рассказал ей о своем очаровании, о том, как и где он развлекал Лорну, о замечаниях его критиков. Он настаивал на том, что Лорна, как и Бернис, заворожила его. Он не имел в виду никакой неверности. Все, что случилось, случилось не по его воле, и чтобы у нее не осталось никаких сомнений, он выдвинул теорию, которая возникла в его голове на основании этого и других сходных увлечений в его прошлом: мол, в чувственном желании есть нечто, доминирующее над всем остальным, и, значит, над разумом и волей. И в данном случае эта сила подточила и смыла все, что было предопределено.

– Если быть до конца честным, – добавил он в этот момент, – то я должен сказать, что, вероятно, единственный способ избежать таких казусов состоит в том, чтобы избегать встреч с красивыми женщинами. А это, конечно, не всегда возможно.

– Это, конечно, не так.

– Как ты сама знаешь, – продолжал он, исполненный решимости договорить до конца, – стоит мужчине оказаться рядом с такой женщиной, как Лорна Мэрис, он никак не может не подпасть под ее чары, а если ему это удалось, то он уже не мужчина. А в моих устах это довольно сильное признание.

– Вполне, – сказала Бернис. – Но я с тобой согласна. Она очень привлекательна. Но как насчет меня в связи с другими мужчинами? Ты готов предоставить мне такие же привилегии?

Она вопросительно смотрела на него, тогда как он отвечал ей взглядом в упор.

– Теоретически – да, – ответил он. – Я бы терпел это столько времени, сколько было бы необходимо, потому что я тебя люблю. А потом я бы, наверное, отпустил тебя, как отпустила бы меня ты, если бы я стал тебе безразличен. Но сейчас, зная то, что знаешь ты, я хочу услышать от тебя вот что: ты все еще любишь меня, дорогая? И это очень важно, потому что я люблю тебя, как прежде, без памяти.

– Фрэнк, ты спрашиваешь меня о том, на что я в эту самую минуту не могу ответить, потому что не знаю.

– Но, как ты понимаешь, – настаивал он, – в данном случае ее влияние сошло на нет, иначе меня бы здесь не было. И я тебе говорю об этом как о факте, а не прибегаю к этому как к извинению.

– Иными словами, – сказала Бернис, – она не приплыла с тобой на одном пароходе.

– Она всю зиму танцует в Нью-Йорке. Любая американская газета сообщит тебе об этом. Я утверждаю, Беви, что мое влечение к тебе не только сильнее, оно еще и другого качества, оно выше. Ты нужна мне, Беви. Мы с тобой два разума, два темперамента, которые мыслят и действуют одинаково. Вот почему я снова здесь и почему я хочу остаться. Эта связь была менее ценной. Я все время чувствовал это. Когда ты перестала писать, я понял, насколько ты мне нужна. Вот тебе главное. Что ты мне ответишь, Беви?

В сгущающихся сумерках он подходил к ней все ближе и ближе. И теперь вдруг схватил ее, прижал свои губы к ее. И она сразу же почувствовала, что уступает ему, уступает умственно и эмоционально. Но в то же время она ощущала потребность четко заявить о своей позиции.

– Я люблю тебя, Фрэнк, да. Но с твоей стороны есть только чувственное притяжение. Когда оно пройдет… когда оно пройдет…

Оба они смолкли в объятиях друг друга, позволив желанию, эмоции загасить на время маленький слабый светильник человеческого разума и подавить ненадолго ту совершенно безрассудную силу, которая называется человеческой волей.

Глава 49

Позднее в ее спальне той первой ночью Каупервуд продолжил свои аргументы относительно разумности сохранения принятых ими ролей – опекуна и подопечной.

– Видишь ли, Беви, – сказал он, – такого рода отношения между нами уже закрепились в умах Стейна и других.

– Ты хочешь узнать, не планирую ли я уйти от тебя? – спросила она.

– Я, естественно, предполагал, что ты можешь обдумывать такой вариант. У этого парня – у Стейна – есть немало, чтобы предложить тебе.

Он сидел на краю ее кровати. Лунный свет, пробивавшийся в спальню сквозь закрытые ставни, лишь немного рассеивал сумерки. Бернис сидела в кровати, подсунув под спину подушки, курила.

– Но не столько, сколько у тебя, – сказала она, – если тебя это и в самом деле интересует. Но если хочешь знать, я не обдумывала ничего такого, кроме той проблемы, которую ты мне навязал. Мы с тобой заключили соглашение, а ты нарушил его. Чего ты ожидал от меня в сложившихся обстоятельствах? Чтобы я предоставила тебе полную свободу и ничего не попросила для себя?

– Я не ожидаю ничего, что может стать для тебя неприятным или болезненным, – сказал он агрессивным тоном. – Я только предполагаю, что если ты собираешься увлечься Стейном, то мы должны решить, каким образом продолжать наши отношения опекуна и подопечной, пока ты не утвердишься в своем новом положении. С одной точки зрения, – добавил он с откровенной прямотой, – я буду рад знать, что ты устроилась с таким человеком, как Стейн. С другой стороны, есть программа, которую мы запланировали, и если ты, Беви, перестанешь быть ее частью, то я тебе скажу напрямик, она потеряет для меня интерес. Может быть, я буду тащить ее и дальше продвигать ее. Может быть – нет. Все зависит от того, как я себя буду чувствовать. Я знаю, ты думаешь, что поскольку я связался с Лорной Мэрис, то я легко могу создавать для себя благоприятные условия и в других случаях. Но я смотрю на это иначе. Связь с ней была чистой случайностью, определялась страстью, а не разумом – я тебе уже говорил об этом. Если бы ты была со мной в Нью-Йорке, ничего бы этого не случилось. Но поскольку это уже случилось, я вижу единственный выход: наладить между нами наилучшие возможные отношения. И тебе решать, какими они должны быть.

Он встал и отправился за сигарой.

После таких откровений Каупервуда Бернис пребывала в сильном замешательстве. Потому что он был ей вовсе не безразличен, его проблемы, его успехи были для нее не менее важны, чем ее собственные. Но на другой чаше весов была ее жизнь, ее будущее. Вероятность того, что он будет еще жив, когда ей стукнет тридцать пять или сорок, была низка. Она лежала молча, думала, а Каупервуд ждал. И настало время, когда она ответила, хотя дурные предчувствия и одолевали ее. Да, да, отношения между ними сохранятся, конечно, сохранятся, по крайней мере пока. Потому что ведь ни он, ни она не знают его будущих шагов и решений?

– Второго такого, как ты, Фрэнк, нет, – заметила она в какой-то момент. – По крайней мере для меня. Мне, конечно, нравится лорд Стейн, но я его слишком мало знаю. Глупо было бы даже просто думать об этом. И все равно он, конечно, человек интересный, даже обаятельный. И если ты собираешься держать меня при себе на правах приживалки, то с моей стороны было бы глупо его игнорировать, при условии, что он хотел бы жениться на мне. И в то же время полагаться целиком на тебя – нет, увольте. Я, конечно, могу оставаться с тобой и изо всех сил стараться помочь тебе добиться всего, что мы запланировали. Но если так, то лишь на тех условиях, что я не буду полностью зависеть от тебя. Я буду дарить тебе мою молодость, мои идеалы, мой энтузиазм и мою любовь, не ожидая ничего взамен.

– Беви! – воскликнул он, испуганный ходом ее рассуждений. – Так не бывает.

– Тогда скажи мне, где ты видишь фальшь в моих словах. Скажем, я буду вести себя именно так, что я, вероятно, и буду делать, и что тогда?

– Что ж, – сказал Каупервуд, устраиваясь на стуле против кровати. – Должен признать, ты подняла серьезный вопрос. Я гораздо старше тебя, и если ты останешься со мной, то ты определенно будешь подвергаться огромному риску, и если наши истинные отношения перестанут быть тайной, то ты подвергнешься социальному остракизму. Отрицать это невозможно. Все, что я могу оставить тебе, – это деньги, и независимо от того, что мы решим сегодня, я скажу тебе, что собираюсь немедленно заняться этим. Ты будешь иметь достаточно, и если будешь с умом распоряжаться тем, что я тебе оставлю, то проживешь всю жизнь в роскоши.

– Я знаю, – сказала Бернис. – Никто не будет отрицать, что если кто-то тебе небезразличен, то твоя щедрость не знает границ. Я этого даже не оспариваю. Меня беспокоит другое – отсутствие настоящей любви с твоей стороны и обоснованная уверенность в том, что я не только останусь без любви, но мне еще к тому же придется впоследствии заплатить за мою любовь другой монетой.

– Я понимаю твою проблему, Беви, поверь – понимаю. И я не имею права просить тебя сделать для меня больше, чем ты хочешь делать. Ты должна спросить себя, что для тебя лучше всего, и поступать соответственно. Но я обещаю тебе, дорогая, если ты останешься со мной, я постараюсь быть верным тебе. И если ты когда-нибудь почувствуешь, что тебе следует покинуть меня и выйти замуж за кого-то, я обещаю, что не стану тебе мешать. И это мое последнее слово. Как я тебе уже говорил, ты мне очень нужна, Беви. Ты это знаешь. Ты не только моя любовь, ты еще и мое дитя.

– Фрэнк! – Она поманила его. – Ты знаешь, я не могу уйти от тебя. Это невозможно, по крайней мере я и подумать об этом не могу.

– Беви, дорогая моя девочка! – Он обнял ее прижал к себе. – Как замечательно, что ты снова со мной!

– Только одну вещь мы должны уладить, Фрэнк, – сказала она в этот момент, спокойно разглаживая свои растрепавшиеся волосы. – Я имею в виду это приглашение отправиться в путешествие на яхте. Что ты об этом скажешь?

– Я пока не знаю, дорогая, но я полагаю, что, пока ты интересуешь его, он вряд ли станет как-то особенно враждебен ко мне.

– Разбойник! – со смехом воскликнула Бернис. – Если когда-либо жил на свете отъявленный негодяй…

– Нет, всего лишь молодой, честолюбивый американский бизнесмен, пытающийся найти тропу в английских финансовых джунглях. Мы поговорим об этом завтра. А теперь я хочу думать о тебе, только о тебе…

Глава 50

Каупервуд, как умелый шахматист, собирался перехитрить все это патриотическое сонмище и, конечно, по-человечески эгоистичные элементы, которые восстали против его планов на лондонскую подземку.

Во-первых, уже существовала линия «Чаринг-Кросс», к которой надлежало добавить существующую центральную петлю, состоящую из линии «Дистрикт» и «Метрополитен» с их совершенно безмозглыми и враждующими группировками. Если бы все прошло так, как задумано, то в руках у Стейна, Джонсона, но главным образом в его руках оказался бы ключ к разрешению этой ситуации.

Далее, при условии, что он получает контроль над «Дистрикт» и «Метрополитен» – с которыми он в зависимости от обстоятельств вольется или не вольется в его компанию «Путевое оборудование и строительство», – Каупервуд собирался учредить «Объединенную транспортную подземную, лимитед», которая контролировала бы все имеющиеся линии.

Но время от времени и в тайне от других его нынешних партнеров он подумывал о покупке у Абингтона Скарра права на линию «Бейкер-стрит – Ватерлоо», а еще права на «Бромптон – Пикадилли», линию, которая, как он узнал, пребывала в таком же состоянии, что и «Чаринг-Кросс». А еще он подумывал о покупке других перспективных линий, права на которые собирался приобрести через других лиц.

Его инстинкты говорили ему, что со всем этим в своем портфеле он сможет учредить «Вселондонскую подземную дорогу», которой будут принадлежать все активы «Объединенной транспортной подземной, лимитед», а также права и линии, которые он приобретет частным образом, обеспечив таким образом единство транспортной подземной системы, а одновременно благодаря своим холдингам получив над ней полный контроль. А если он по каким-то причинам не сможет публично занять председательствующее кресло как владелец всей этой громадной собственности, то в этом случае он станет признанным кукловодом формального президента. Кроме того, если он не сможет посадить в кресла директоров своих людей, он так устроит дела, что никто из этих директоров не сможет нанести ущерба компании.

И в конечном счете, если все пройдет по плану, он потихоньку избавится от своих холдингов, получив при этом огромную прибыль, после чего оставит свою главную компанию и будет жить припеваючи. Он утвердит за собой звание не только организатора, но и создателя, построившего для Лондона полноценную современную систему подземного транспорта, которая будет нести на себе печать гения, как несла эту печать петля в центре Чикаго. А после этого он сможет содержать свою художественную галерею, открывать благотворительные учреждения, построить больницу, о которой столько думал в прошлом, и в то же время оставить более чем достаточно средств всем, кому, по его мнению, он был чем-то обязан. Эта мечта манила его. Несколько лет напряженной работы, не больше пяти-шести, как он планировал, сделают его мечту явью.

Но проследить все действия, интеллектуальные, а также физические, которые он предпринимал в связи с этим планом, было бы все равно, что пытаться проследить быстрые, сбивающие с толку мысли, трюки и движения иллюзиониста. Главными, конечно, были его переговоры с Джонсоном и Стейном. Общаясь с Джонсоном сразу же после своего примирения с Бернис, он обнаружил в нем бóльшую готовность к сотрудничеству, чем прежде. Джонсон сообщил, что они со Стейном много думали над проектом во время отсутствия Каупервуда, но он бы предпочел говорить об этом в присутствии Стейна.

Это привело к новой встрече, последовавшей почти сразу же за этой – встрече на Беркли-сквер, где Каупервуда ждала скорее дружеская, чем деловая атмосфера. Джонсон задерживался – и его не было, когда пришел Каупервуд, который сразу же обратил внимание на общительное настроение Стейна. Тот интересовался событиями в Соединенных Штатах: что предвещают выборы? Хорошо ли его встретил Лондон? Как поживает его подопечная мисс Флеминг? И ее мать? Каупервуд, вероятно, знает, он довольно часто бывал в Бухте Приора. Как же они обаятельны – мать и дочь! Он сделал проницательную паузу, глядя в глаза Каупервуда после этих слов. Но Каупервуд был готов к этому вызову.

– Вы, несомненно, задаете себе вопросы о том, какие между нами существуют отношения, – вежливо сказал он. – Я много лет знаю миссис Картер. Она вышла замуж за моего дальнего родственника, который назвал меня своим душеприказчиком и опекуном in loco parentis[32]. Естественно, Бернис очаровала меня. Она блестящая девочка.

– Должен сказать, что и я ее считаю таковой, – сказал Стейн. – И меня радует, что Бухта Приора понравилась миссис Картер и ее дочери.

– Да, они определенно считают это место идеальным. Оно по-настоящему прекрасно.

К счастью, в этот момент появился Джонсон и разговор на личные темы пришлось свернуть. Он вбежал с извинениями за опоздание, которого не смог избежать, он спросил, как здоровье Каупервуда, после чего принял свой обычный официально выжидательный вид. За этим последовало его сжатое и энергичное сообщение обо всем, что он сделал, сопровождаемое обзором ситуации, какой она была на настоящий момент. Определенно, сказал Джонсон, предполагаемое вторжение Каупервуда в дела лондонской подземки вызвало настоящий скандал. За несколькими исключениями все директора и держатели акций обеих компаний старой петли настроены против него.

– Похоже, они перехватывают ваши идеи, мистер Каупервуд, – сказал он, – и собираются сами воплотить их в жизнь. Единственное, что их останавливает, – это отсутствие согласия между ними, и конечно, – добавил он с огоньком в глазах, – их беспокоит сумма, которая потребуется на все это. Они не представляют, как им добыть такие деньги, чтобы при этом самим не понести больших расходов.

– Вот именно, – сказал Каупервуд. – И по этой причине задержка будет самым дорогостоящим обстоятельством на этом пути. Я предлагаю программу, которая, если взяться за нее энергично, может быть осуществлена в довольно соблазнительных финансовых рамках. Задержки и споры только привлекут спекулянтов и разведчиков, а они нагромоздят опционы на те акции и концессии, о которых идет столько разговоров, и будут держать их в ожидании скачка цен. По этой причине нам нужно как можно скорее достичь согласия.

– Как я это понимаю, – довольно доброжелательным тоном вставил Стейн, – вы предлагаете мне и Джонсону действовать заодно в линиях «Дистрикт» и «Метрополитен», а кроме того, либо купить, либо соединить по какому-нибудь рабочему соглашению, контролировать которое будете вы, пятьдесят один процент либо «Дистрикт», либо «Метрополитен», либо того и другого.

– Верно! – сказал Каупервуд.

– А вы со своей стороны гарантируете на условиях столетнего договора аренды либо на условиях пожизненной ренты доход в пять процентов.

– Верно.

– А кроме того, откажетесь не менее чем от десяти процентов привилегированных акций линии «Чаринг-Кросс» вместе с десятью процентами акций любой дополнительной дочерней компании, которую вы или более крупная компания сочтете нужным учредить и слить с родительской за восемь процентов их номинальной стоимости.

– Верно!

– Проценты по этим акциям будут иметь право удержания первой очереди от всей собственности компании по окончании ее полного учреждения.

– Таково мое предложение, – сказал Каупервуд.

– Должен сказать, я не вижу в этом ничего противозаконного, – сказал Стейн, уставившись на Джонсона, который, в свою очередь, уставился на Стейна.

– Короче говоря, – сказал Джонсон, повернувшись к Каупервуду, – как только мы исполним свои обязательства, вы должны будете реконструировать и переоснастить на самый современный манер обе старые линии, а также те новые, которые вам удастся выкупить, после этого вы должны будете заложить всю эту собственность таким образом, чтобы гарантировать прибыли всем выпущенным на данный момент акциям «Дистрикт» и «Метрополитен», а также тем акциям в количестве не более десяти процентов от общего числа акций этих новых компаний или их дочек, которые мы, возможно, захотим приобрести по цене восемьдесят фунтов.

– Таковы мои намерения, – сказал Каупервуд.

Джонсон и Стейн снова переглянулись.

– Что ж, – сказал наконец Стейн, – с учетом тех трудностей, с которыми мы непременно столкнемся, я заявляю о своей готовности выполнить свои обязательства по задуманному предприятию как можно скорее и наилучшим образом.

– А я, – сказал Джонсон, – буду рад работать в полном согласии с лордом Стейном и делать все, что в моих силах, чтобы привести наши планы к успешному завершению.

– Что ж, джентльмены, – сказал Каупервуд, поднявшись. – Я не только рад, для меня большая честь встретить такое понимание и продемонстрировать вам искренность моих намерений. Я имею в виду – если, конечно, вы оба согласитесь с этим – попросить мистера Джонсона действовать в роли моего юридического советника и подготовить все бумаги, необходимые для заключения договора по достигнутому между нами устному согласию. А когда придет время, – добавил он с улыбкой, – я буду рад видеть вас на позициях директоров.

– Ну касательно последнего все будет зависеть от времени и обстоятельств, – сказал Стейн. – В любом случае это было полезно.

– Я буду рад служить вам обоим по мере моих сил и способностей, – сказал Джонсон.

Все трое чувствовали некоторую аффектированность, проникшую в эти взаимные филиппики, но Стейн быстро снял напряженность, предложив на прощанье выпить по бокалу старого коньяка, целый ящик которого он без предупреждения отправил в номер Каупервуда в отеле «Сесил».

Глава 51

Одним из мучительных обстоятельств дальнейших переговоров Каупервуда на этом этапе была стоявшая перед ним необходимость использовать в качестве помощников англичан, а не американцев, о чем бы ни шел разговор. Де Сота Сиппенс пал первой жертвой. И это чуть не разбило сердце Де Соты, потому что он уже попривык к Лондону. Он собирался блистать здесь, присоединившись к своему неизменно успешному шефу. Более того, он горел желанием изощрить свой ум и свои ресурсы в противостоянии с этими самоуверенными и чуть ли не снисходительными англичанами, которые ни бельмеса не понимают в транспортном бизнесе. Но чтобы смягчить удар, Каупервуд поставил Сиппенса ответственным за его чикагские финансовые дела.

У Каупервуда было несколько излюбленных методов добывания денег, и один из них состоял в использовании холдинговой компании, основной организации, собиравшей достаточно средств для приобретения тех компаний, которыми он хотел управлять, и в то же время обеспечивавшей его достаточным количеством акций для такого управления. В данном случае была учреждена его компания «Путевое оборудование и строительство» с марионетками-директорами и марионеткой-председателем. И все, кто присоединился к нему, должны были фактически владеть учредительскими акциями этой компании. Джонсону, исполнявшему функции солиситора и советника, было положено жалованье в три тысячи фунтов в год. После чего в частном соглашении, составленном Джонсоном – но очень внимательно прочитанном юристами Каупервуда – и подписанном Джонсоном, Стейном и Каупервудом, обусловливалось, что с момента вступления в силу этого соглашения различные акции линий «Дистрикт» и «Метрополитен», либо уже находящиеся во владении, либо те, что будут приобретены впоследствии, при всяком официальном голосовании голосуют консолидированно по всем вопросам, касающимся реорганизации и продажи линий «Дистрикт» и «Метрополитен» новой компании, которая будет учреждена позднее. И в этой новой компании они должны были получить по три акции за каждую акцию старой компании.

И теперь перед Джонсоном стояла воистину неподъемная задача отыскивать и приобретать разбросанные здесь и там пакеты акций «Дистрикт» и «Метрополитен», каковые акции общей стоимостью пятьсот тысяч фунтов стерлингов он должен был приобрести под разными именами. Кроме того, ему было поручено сеять среди старых директоров сведения о планах Каупервуда и энтузиазм в связи с этими планами. Что же касается Стейна, то он должен был приобрести как можно больше акций этих старых компаний с целью голосовать ими консолидированно с Каупервудом в его новом предприятии, и там, где это было возможно, он тоже должен был использовать свое личное влияние для воздействия на всех, кого он знал.

Вследствие этой активности на Каупервуда сошла настоящая лавина инвесторов. И множество американских и английских финансистов, понимая важность той собственности, которую он прибирает к рукам, теперь тоже стали пытаться обзавестись концессиями, приобретать которые к этому времени стало очень нелегко. Одним из заинтересовавшихся лиц был не кто иной, как Стэнфорд Дрейк, тоже американский финансист, который подал в Парламент заявление на концессии для тех линий, которые, если их построить, на большой протяженности дублировали бы линии Каупервуда и, таким образом, практически поделили бы доходы от районов, обслуживаемых этими линиями.

Это сильно обеспокоило Каупервуда, поскольку остановить мистера Дрейка нужно было так, чтобы английская оппозиция не ополчилась против них обоих, так как англичане возражали против прихода в эту область американского капитала, будь то капитал мистера Дрейка или мистера Каупервуда. Как следствие, были начаты обычные для таких случаев юридические баталии. Каждый указывал на предполагаемые дефекты в системе другого, и каждый минимизировал положительные стороны того, что пытался создать конкурент.

Каупервуд со своей стороны указывал, что линия Дрейка будет частично проходить по довольно густонаселенному жилому району, но помимо этого десять ее миль будут проходить по пустынным полям, прежде чем выйдут на территорию, которая сможет приносить доход. Еще он указывал на то, что линия Дрейка предполагается одноколейной, то есть в туннеле будет всего одна колея, тогда как его система на всем протяжении будет двухколейной. Дрейк же, отстаивая свои интересы, утверждал, что линии Каупервуда пройдут под набережной Темзы, тогда как его дороги будут проложены под Стрендом и другими деловыми улицами, что линии Каупервуда удалены от мест работы, тогда как его линии будут доставлять людей прямо к месту работы. На это Каупервуд отвечал, что параллельные линии только принесут убытки друг другу, так как понимал, что если команда Дрейка получит концессии на свою систему, то, как бы эта система ни развивалась, это нанесет значительный ущерб его линиям. Он, конечно, не говорил об этом в то время открыто, вместо этого он заявил, что не понимает, зачем торговой фирме Дрейка понадобилось это предприятие. И чтобы максимально смягчить противостояние, он заявил, что, по его убеждению, за эту ошибку ответственность несет не мистер Дрейк, а лондонская ветвь его бизнеса. Далее он заявил, что мистер Дрейк – великий человек, и он, Каупервуд, считает, что если ему открыть глаза на эту ситуацию, то мистер Дрейк не станет вкладывать деньги в эту затею.

Но несмотря на эти любезные слова, юристы мистера Дрейка подали в Парламент заявление на концессию для запланированной им прокладки линий, и мистер Каупервуд подал такое же заявление на свои предполагаемые линии. Парламент в конечном счете отложил рассмотрение обеих заявок до следующего ноября, не отдав предпочтения ни одной из них, и эта отсрочка была в некотором роде победой Каупервуда, потому что он намного опережал Дрейка в развитии собственной общей системы. Что говорить, он даже заявлял, что не любит заниматься проектами, если у них нет каких-либо конкурентов, а поскольку в любви и войне нет никаких запретов, он был готов отстаивать свои интересы до последней капли крови.

Но интересы Стэнфорда Дрейка выросли до необходимости реального сражения с Каупервудом. Имея в своем распоряжении огромные резервы, он предложил Каупервуду пять миллионов долларов за раздел принадлежащей Каупервуду станции «Пикадилли-Серкус» и явно необходимой Дрейку для его системы. В то же время он предложил Каупервуду два с половиной миллиона долларов за то, чтобы тот отозвал армию своих юристов, которые в это время готовились принести возражения на заявку Дрейка в Парламент с просьбой разрешить ему строить предполагаемую линию. Каупервуд, конечно, предложения Дрейка отмел.

В то же время существовала «Объединенная лондонская компания», планировавшая построить линию от Гайд-Парк-корнер до Шефердс-Буш, о которой уже были проведены предварительные переговоры. Представители этой компании пришли к Дрейку и предложили соединить свою линию и линию Дрейка и запросили у города концессию на это. А еще они попросили Дрейка управлять объединенной системой, как единым целым, когда она будет завершена. Дрейк отказался. Тогда они попросили его согласия на то, чтобы они управляли своей частью. Дрейк снова отказался. После чего они предложили свою часть Каупервуду, хотя пока еще и не имели на нее концессии. Каупервуд посоветовал им обратиться в «Спейер энд компани», финансовый концерн, который действовал не только в Англии и Америке, но и во всей Европе. Эта фирма, исследовав вопрос и увидев, что они, давая возможность выиграть Каупервуду, выигрывают и сами, решили выкупить все существующие права, которыми владела данная компания, после чего начали скупать все ее акции. Затем их советник, который в это время решал в Парламенте другие вопросы, обратился в Парламентский комитет по подземному транспорту и отозвал свою заявку на концессию. Поскольку Дрейк запрашивал всего одну полную концессию на год, то эти действия обесценили его запрос. Тогда Дрейк сделал запрос на концессию, дублировавший запрос, отозванный «Спейер энд компани». Но в первоначальном его запросе не содержалось такого пункта и Комитет его не рассматривал, а потому юристы Каупервуда потребовали, чтобы Комитет отказал Дрейку. Так и случилось.

Драматическое завершение этой борьбы между двумя выдающимися финансистами освещалось в английской и американской прессе, и Лондонский городской совет, предпочитавший систему объединенной сети, которая сделает удобным сообщение по всему Лондону, поздравил с победой Каупервуда, назвав его человеком широких взглядов во благо общества, заслуживающих самого благоприятного приема повсюду.

Каупервуд воспользовался этой оценкой и стал выставлять напоказ те общественные блага, которые станут следствием его громадного предприятия. Его система, объявил он, будет перевозить до двухсот миллионов человек в год, будет иметь вагоны одного класса, одинаковую для всех плату в пять центов, будет взаимосвязанной, то есть обеспечит пассажиру возможность добраться до любой из существующих станций, не выходя из подземки, будет сочетать в себе быстроту, доступность и высокую частоту движения поездов.

Лично Каупервуд к этому времени добился таких громадных успехов, что мог позволить себе заняться и другими делами, а не только покупкой акций и сбором прибылей. Например, он чисто в репутационных целях приобрел за семьдесят восемь тысяч долларов картину Тернера «Ракеты и голубые огни»[33] и повесил ее у себя в кабинете.

Глава 52

Невзирая, однако, на все успехи, на Каупервуда со всей силой была готова обрушиться новая и трудноразрешимая проблема, связанная с Эйлин.

Эйлин вернулась в Париж, где ее опять развлекали и ублажали Толлифер и его друзья. Однако Мэриголд Брейнерд отметила, что благоволение Эйлин Толлиферу достигло опасного уровня, при котором может перерасти и в желание выйти за него замуж. А потому она решила, что ей пора пресечь аппетиты соперницы. Зная о связях Толлифера с Каупервудом (потому что Толлифер как-то во время вечерней прогулки на яхте, напившись, признался ей в этом), она сочла, что имеет в руках оружие, которое может легко расчистить ей дорогу. И как только ей представилась такая возможность, она перешла к действию.

Это случилось на вечеринке, которую устроил Толлифер в студии одного из своих друзей, празднование в честь их возвращения в Париж: Мэриголд, проглотив алкоголя больше обычного и отметив, как весело Эйлин болтает с Толлифером, неожиданно напустилась на нее.

– Если бы вы знали о вашем друге столько, сколько знаю я, вы бы не держали его все время на привязи при себе, – саркастически сказала она.

– Ну, если вы знаете что-то такое, что наверняка будет мне неприятно, то почему бы вам сразу и не выложить карты вместо инсинуаций? Или вам ревность мозги застила?

– Ревность? Чтобы я ревновала к вам Толлифера?! Мне случайно стало известно, что стоит за всеми этими знаками внимания, которыми он вас удостаивает, только и всего!

В испуге и раздражении на это неожиданное заявление Эйлин воскликнула:

– На что вы намекаете? Ну же, скажите мне. А не скажете – тогда обращайте свою ревность на кого-нибудь другого!

– Ревность! Вот ведь глупость какая! Я уверена, вам и в голову не приходило, что ваш внимательный друг обхаживает вас вовсе не по той причине, что его влекут ваши женские прелести. И к тому же где, по вашему мнению, он добывает все деньги, что тратит на вас? Я его сто лет знаю – у него никогда и шиллинга своего не было, ну вы и сами это знаете.

– Нет, ничего такого я не знала. Но прошу вас, скажите уже то, что хотите сказать, – проговорила Эйлин.

– Я вам предлагаю поговорить об этом с Толлифером. А еще лучше – с вашим мужем. Уверена, он сможет просветить вас на этот счет, – завершила свой ответ Мэриголд, после чего оставила Эйлин.

После этого сильно взвинченная Эйлин вышла из комнаты, облачилась в уличную одежду и вернулась в свой номер, но вовсе не для того, чтобы выбросить услышанное из головы. Толлифер! Та особенная энергия, с которой он втерся в ее жизнь! Без гроша в кармане он расходовал на нее столько денег! И откуда эта готовность Каупервуда поощрять дружбу между нею и Толлифером, даже его редкие приезды в Париж, чтобы побывать на вечеринке, устраиваемой Толлифером? Самые темные подозрения, навеянные словами Мэриголд, внезапно поразили ее в самое сердце: Каупервуд использовал Толлифера, чтобы устранить ее из его жизни! Нет, она должна докопаться до самой сути, она должна знать все.

Не прошло и часа, как Толлифер, обнаружив ее исчезновение, позвонил ей по телефону, и она тут же потребовала, чтобы он немедленно приехал к ней, потому что ей необходимо обсудить с ним кое-что. И конечно, когда он появился, его ждала бурная сцена. Чья это была идея – пригласить ее в Париж, оказывать ей столько внимания и тратить на нее кучу денег? Ее мужа или Толлифера?

Что за чушь! С какой стати стал бы он тратить на нее свои деньги, если бы не питал к ней известных чувств? На это Эйлин ответила, что по ее информации у него нет своих денег и никогда не было. И если хорошенько подумать, то у него эти деньги могли появиться только за услуги личного свойства, например, быть мальчиком на побегушках у кого-то, кто хочет проводить время в развлечениях, но не желает утомлять себя утомительными подробностями? Это оскорбление пробрало его до костей, потому что помещало его в класс прислуги.

– Это неправда, – тихим голосом сказал он.

Но в его голосе слышалось что-то такое, что заставило Эйлин усомниться в правдивости его слов, а это разбудило в ней ярость. Подумать только, чтобы мужчина мог опуститься до такого низкого занятия. Подумать только, что она, жена Фрэнка Алджернона Каупервуда, вследствие мошеннических действий мужа стала жертвой такого обмана. Выставить ее на всеобщее обозрение как нежеланную жену, настолько отвратительную для мужа, что ему приходится прибегать к посторонней помощи, чтобы избавиться от нее!

Но постой! Она здесь и сейчас или не позднее завтрашнего утра покажет этому паразиту и пройдохе, а еще и ее мужу, что никому не позволено унижать ее таким образом. Потому что вот с этого самого момента услуги Толлифера, насколько это касается ее, заканчиваются. А Каупервуд получит сообщение телеграммой о том, что она в курсе его махинаций и покончила с ним навсегда, она возвращается в Нью-Йорк и по праву поселяется в своем доме, а если он попытается последовать за ней, то она обратится в суд и расскажет всю правду о нем прессе, она раз и навсегда порывает с его ложью, изменами и нравственной жестокостью!

После этого она, повернувшись к Толлиферу, воскликнула:

– Теперь вы можете идти. Я больше в ваших услугах не нуждаюсь. Я немедленно возвращаюсь в Нью-Йорк, и если вы когда-нибудь окажетесь на моем пути или каким-то образом рассердите меня, я постараюсь, чтобы весь мир узнал, кто вы такой. Бегите к мистеру Каупервуду – может быть, он найдет вам более достойное занятие!

С этими словами она подошла к двери и распахнула ее для Толлифера.

Глава 53

Одновременно с тем, что происходило с Эйлин в Париже, Бернис, все еще остававшаяся в Бухте Приора, вдруг обнаружила, что на нее как из рога изобилия посыпались приглашения, знакомства, успехи, превосходившие все ее ожидания. И хотя она чувствовала, что отчасти обязана этим Каупервуду, но прекрасно понимала и то, что в немалой степени ее успехи объясняются страстью, которую питает к ней лорд Стейн, и его желанием представить ее своему кругу знакомых и к тому же весьма важных персон.

Каупервуд решил, пока Эйлин находится в Париже, принять приглашение Стейна отправиться в путешествие на его яхте «Иола». Среди гостей на борту были леди Клиффорд из Чедли, чей муж был носителем одного из самых старых титулов в Англии, герцогиня Мальборо, одна из самых близких друзей Стейна, а также одна из фавориток королевы, и сэр Уиндхам Уитли, дипломат, близкий ко двору.

Когда «Иола» бросила наконец якорь в Каусе, Стейн сообщил гостям, что, по его сведениям, здесь сейчас находится королева и она будет рада принять его и его друзей завтра днем за чаем; это сообщение вызвало немалый восторг среди всех, а в особенности у Бернис – она остро ощущала новый вероятный всплеск известности после этой встречи. Королева была чрезвычайно любезна и, казалось, сама наслаждалась этим неформальным визитом. Она проявила особый интерес к Бернис, задала множество вопросов, которые, если бы Бернис отвечала на них правдиво, могли бы нанести ей серьезный ущерб, но поскольку она отвечала иначе, разговор закончился тем, что королева пожелала увидеть Бернис в Лондоне, она даже выразила надежду, что Бернис сможет присутствовать на следующем приеме. Эта учтивость со стороны королевы ошеломила Бернис, но в то же время придала ей больше уверенности в себе, в том, что она может многого добиться для себя, если пожелает.

Что же касается Стейна, то его желание снискать ее расположение еще больше распалилось. В то же время это наполнило Каупервуда дурными предчувствиями относительно возможного влияния Стейна на Бернис.

Но у него нашлись гораздо большие основания для беспокойства, которые ждали его, когда он вернулся в свой номер в отеле – письмо от Эйлин, отправленное ему перед ее отплытием в Нью-Йорк:

Наконец я знаю правду о моем унизительном положении в связи с действиями твоего слуги Толлифера и твоими, о твоем постыдном использовании Толлифера с целью избавиться от меня и получить свободу предаваться столь любезному тебе разврату. Какое вознаграждение за все годы моей преданности! Однако можешь не беспокоиться, теперь ты свободен, можешь носиться со своими шлюхами где тебе заблагорассудится. Потому что я сегодня отправляюсь из Парижа в Нью-Йорк, где, надеюсь, обрету теперь свободу от твоих измен и твоих милостей. Я предупреждаю тебя: не смей отправляться следом за мной. Если ты сделаешь это, я вызову тебя и твою нынешнюю любовницу в суд и расскажу всю подноготную о тебе нью-йоркской и лондонской прессе.

Эйлин

Получив это письмо, Каупервуд немало времени отдал обдумыванию возможных поворотов и результатов этого дикого обвинения. Ему казалось, что наилучшим решением было бы немедленно отправиться в Нью-Йорк и посмотреть, можно ли сделать что-нибудь, чтобы избежать публичного скандала. Однако действия Эйлин могли больно ударить по Бернис. Потому что, если Эйлин будет действовать так, как она угрожала в письме, это может нанести немалый ущерб будущему Бернис. А он любой ценой хотел избежать этого.

А потому он первым делом отправился к Бернис, которую нашел в веселом настроении, полной честолюбивых ожиданий. Но стоило ему сказать ей о последних нападках Эйлин и о характере ее угроз, как ее выражение сразу же изменилось – она отнеслась к услышанному со всей серьезностью. Она спросила, что могло убедить Толлифера пойти на это признание.

– Он ведь явно только выигрывал от молчания, – нервно сказала она.

– Ты не понимаешь леди Эйлин, дорогая, – иронически ответил Каупервуд. – Она не тот человек, который обдумывает проблему и приходит к окончательному выводу. Вместо этого она впадает в ярость и этим наносит больше вреда себе, чем кому-либо из своих врагов. Что говорить, она может довести себя до белого каления и выудить из кого угодно признания, которые повредят им обоим. Единственно, что мне приходит в голову, – это немедленно вернуться в Нью-Йорк самым быстрым пароходом, может быть, даже опередить ее. А пока я уже телеграфировал Толлиферу, чтобы он немедленно возвращался в Лондон, потому что, пока он остается у меня на службе, я могу легко добиться его молчания. Но я подумал, а ты ничего не хочешь предложить, Беви?

– Я согласна с тобой, Фрэнк, – сказала она. – Я думаю, ты должен как можно скорее вернуться в Нью-Йорк и посмотреть, что можно сделать, чтобы ее успокоить. После разговора с тобой она, скорее всего, поймет, насколько невыгоден ей самой этот скандал. Потому что обо мне она, конечно, знала и до этого, как и о других, – тут она улыбнулась иронической улыбкой. – Ведь наверняка ты сам и сообщил ей об этом. В общем и целом, на этот раз ты не причинил ей никакого вреда. Как и Толлифер, если уж на то пошло. Напротив, ты дал ей наилучшего проводника по развлечениям Парижа, о каком можно только мечтать. И, кстати, ты можешь заметить ей, что твоя работа здесь не оставляет у тебя ни минуты свободного времени. В конечном счете я думаю, что это не может не произвести на нее положительного действия. Газеты только и пишут о твоих трудах и достижениях – можешь и об этом ей сказать.

Эти мудрые слова не прошли мимо Каупервуда. Его главная проблема в том, объявил он теперь, что ехать куда-то нужно не Стейну, а ему.

– Не беспокойся, дорогой, – утешительно сказала она. – Ты слишком велик, чтобы это сломало тебя. Я уверена, что ты вернешься победителем. Как всегда. И ты знаешь, я все время буду с тобой. – Она обняла его, улыбнулась, и ее улыбка была полна любви.

– Если так, то я не сомневаюсь: все будет хорошо, – уверенно сказал он.

Глава 54

Перед тем как отправиться в Нью-Йорк, Каупервуд поговорил с Толлифером, который сообщил ему о своей личной невиновности в том, что случилось, кроме того, на его устах неизменно была печать, а он всегда говорил только то, что хотел услышать Каупервуд.

Пять дней спустя, когда Каупервуд высадился в Нью-Йорке, его встретила толпа журналистов с вопросами, которых хватило бы на небольшую книгу. Приехал ли он за новой порцией денег, чтобы приобрести еще кусок лондонской подземки. Или он приехал для того, чтобы продать еще какие-то из своих рельсовых холдингов? Какие картины купил он в Лондоне? Правда ли, что он за семьдесят восемь тысяч долларов купил картину Тернера «Ракеты и голубые огни»? И уж если заговорили о картинах, правда ли, что он согласился заплатить одному художнику двадцать тысяч за его, Каупервуда, портрет, а когда художник принес ему работу, Каупервуд заплатил ему тридцать тысяч? И еще – что он теперь думает об английских методах ведения бизнеса?

По вопросам он понял, что, если его интерес как к публичной фигуре вырос по сравнению с прежним, пока никаких скандальных сведений о нем сюда не просочилось. И он потому чувствовал большее желание отвечать на вопросы, и их количество его не пугало, покуда он мог отвечать на них с дипломатичностью, не вредя собственной репутации.

По его словам, в Лондоне все шло чудесно. Что говорить – у него есть все основания гордиться, поскольку он рассчитывает электрифицировать и запустить лондонскую подземку к январю 1905 года. Сумма вложений составит восемьдесят пять миллионов долларов, а протяженность путей – сто сорок миль. Да, правда, что он строит самую большую в мире электростанцию, и когда станция будет готова, у Лондона будет лучшее в мире метро. Что касается англичан, то он убедился: их отношение к большим бизнес-проектам вроде того, которым теперь занят он, превосходит отношение американцев, то есть англичане вроде лучше понимают важность крупных строительных программ, а когда дают концессию, то не на какое-то ограниченное время, а бессрочно, что, в свою очередь, дает людям, одержимым созиданием, импульс строить то, что простоит долго.

Что касается картин, то да, он после отъезда из Нью-Йорка купил несколько и теперь привез их с собой: картину кисти Ватто, еще одну кисти сэра Джошуа Рейнольдса (портрет леди О’Брайан) и другую Франса Халса. И да, он заплатил художнику тридцать тысяч, тогда как по договоренности должен был двадцать, но художник вернул ему десять и попросил отдать их на благотворительность – это вызвало у газетчиков вздох удивления.

Важность таких сведений, приукрашенных многими газетами, произвела впечатление и на Эйлин, которая под другим именем прибыла в Нью-Йорк на два дня раньше Каупервуда. Невзирая на одолевавшую ее ярость, она стала сомневаться в мудрости ее плана, принятого сгоряча. Что станется с купленными им картинами? Она вспомнила, что он недавно говорил о планах расширить его нью-йоркский особняк с целью разместить там больше художественных произведений. Если так, то задуманное ею разоблачение Каупервуда и угроза разводом могут вынудить его изменить свои планы в пользу кого-то другого – не ее. Перед такой же дилеммой она стояла несколько лет назад и проиграла.

Но Каупервуд, приняв ее угрозу за чистую монету, счел за лучшее остановиться в «Уолдорф-Астории», а не в доме на Пятой авеню, и, обосновавшись там, он попытался дозвониться до Эйлин, но безуспешно. Потому что она решила, что не позволит ему прийти и обсуждать его преступление, казавшееся ей непростительным. Она даже зашла настолько далеко, что попросила одного нью-йоркского адвоката связаться с ней. Однако чтение газет, которые продолжали сообщать о его деяниях, с каждым часом все больше изменяло ее настроение. Потому что она, естественно, гордилась его успехами, но в то же время и ревновала, так как знала: где-то на заднем плане находится одна из его любовниц – наверняка Бернис, – которая явно разделяет с ним самый яркий период в его жизни. Потому что Эйлин любила пышность и блеск. Временами она чуть ли не по-детски замирала, очарованная любым ошеломительным этапом общественного внимания, направленного на Каупервуда, каким бы для этого внимания ни был повод – положительным, отрицательным, нейтральным. Помещенная в газете фотография огромной электростанции, которую он строил в Лондоне, так очаровала ее, что она почти забыла о своих обидах. С другой стороны, если он подвергался суровым нападкам в какой-то газетной статье, она не могла не ощущать негодования, хотя одновременно с этим сама готовилась к атаке на него.

Обозрев огромное разнообразие мнений и аплодисментов, приветствовавших его возвращение, Эйлин почувствовала, что к ее ярости примешивается и некоторое восхищение, и в этот момент ее колеблющихся настроений в гостиную тихим шагом вошел Каупервуд и обнаружил ее лежащей в шезлонге. Пол вокруг был забросан газетами, которые она явно прочла перед его приходом. Она вскочила на ноги, когда он вошел, попыталась, стоя перед ним, распалить в себе свой драгоценный гнев.

– Ну, я смотрю, дорогая, ты в курсе всех новостей, правда? – сказал он, улыбаясь широкой, свободной улыбкой. – А новости неплохие, верно?

– Ты! – чуть не закричала она. – Ты само бесстыдство! Если бы только они знали тебя, как знаю я! Лицемерие во всем! Жестокость!

– Послушай меня, Эйлин, – продолжил он самым спокойным тоном, на какой был способен, – если ты перестанешь себя заводить, то ты поймешь, что никакой обиды я тебе не нанес. Если ты читала какую-нибудь из этих газет, то ты знаешь, что со времени моего приезда в Лондон я работал по двадцать четыре часа в сутки. Что же касается этого человека – Толлифера, то это лучший из проводников, какого можно пожелать постороннему человеку в Париже. Если память мне не изменяет, в прежние времена ты, бывая со мной в этом городе, постоянно осыпала меня горькими упреками в том, что я не могу проводить все время с тобой, когда ты бродишь по всяким интересным местам, на которые у меня нет ни минуты. И потому, когда я столкнулся с Толлифером и узнал, что он так или иначе собирается в Париж, я подумал, поскольку он вроде бы тебе нравится, почему бы не воспользоваться этой возможностью удовлетворить твое старое желание познакомиться с Парижем получше и так, чтобы я тебе не мешал. И это единственная причина, по какой Толлифер был с тобой, и ты это знаешь!

– Ложь, ложь, ложь, – яростно воскликнула Эйлин. – Всегда одна только ложь. Но на этот раз у тебя ничего не получится. Я по крайней мере сообщу миру, что ты такое на самом деле и как ты обошелся со мной. Тогда статейки о тебе будут читаться немного по-другому, можешь не сомневаться!

– Послушай, Эйлин, – оборвал ее Каупервуд, – я взываю к твоему разуму. Ты знаешь, что в материальном плане я тебя ничего никогда не лишал, ты имела все, что хотела, и я собирался поручить тебе вести мои дела, когда меня не станет. Этот дом, которым ты явно гордишься. Как тебе известно, я собирался делать пристройку к нему, чтобы он стал еще красивее. Я уже некоторое время собираюсь прикупить соседний дом, чтобы увеличить для тебя оранжерею и увеличить выставочное пространство. Я собирался оставить все это в твоих руках, чтобы ты могла выразить себя, как считаешь нужным.

Однако будучи от природы человеком скрытным, он не стал говорить, что перед отъездом в Лондон уже купил дом, о котором обмолвился сейчас.

– Почему не позвать Пайна, пусть поделится своими планами, – продолжил он, – а мы с ними познакомимся.

– Да, – задумчиво сказала она, – это будет интересно.

Но Каупервуд не останавливался.

– Поскольку мы живем разными жизнями, Эйлин, это смешная идея, правда. Во-первых, мы слишком долго были вместе, и, хотя ссор между нами хватало, мы до сих пор неразлучны. За пределами моей работы, которая требует от меня громадных физических усилий, моя личная жизнь – ничто. К тому же я немолод, и, если ты пожелаешь снова со мной подружиться, когда я сбагрю с рук этот Лондонский проект, я буду рад вернуться в Нью-Йорк и жить здесь с тобой.

– Ты имеешь в виду, со мной и шестью другими? – саркастически спросила она.

– Нет, я имею в виду то, что я сказал. Я полагаю, ты, видимо, понимаешь, что настанет день – и я отойду от дел. А если так, то у меня начнется тихая и мирная жизнь. И без всякой работы.

Эйлин приготовилась сделать еще одно ироническое замечание, но посмотрела на него и увидела особо усталое и почти подавленное выражение на его лице – такого она не видела никогда прежде, и от этого ее настроение изменилось с критического на неожиданное сочувствие. Вероятно, он устал и ему нужен отдых, потому что он стареет и у него куча дел: это была одна из самых добрых мыслей по отношению к нему за многие годы.

В этот момент в комнату вошла горничная и сказала ей, что на проводе мистер Робертсон, адвокат. Это вызвало у нее неловкое движение, а потом он сказала с вызовом:

– Скажи ему, что меня нет!

Смысл происходящего не прошел мимо Каупервуда.

– Ты кому-нибудь говорила обо всем этом? – спросил он.

– Нет, – ответила она.

– Хорошо! – искренне сказал Каупервуд.

И, объяснив различные финансовые детали, которые потребовали его поездки в Чикаго на несколько дней, он успешно извлек из нее обещание ничего не предпринимать до его возвращения. Потому что за это время, сказал он ей, они смогут выработать какой-то план по достижению взаимного согласия.

Поскольку, как ему показалось, ее устроило отложить на время решение вопроса, он достал часы и сказал, что сможет успеть на поезд. Они встретятся, когда он вернется. Уже достаточно успокоившаяся, она проводила его до двери, потом вернулась и стала перечитывать газеты.

Глава 55

Поездка в Чикаго была достаточно важной, она включала переговоры о кредите в пять миллионов. Потом нужно было встретиться с Сиппенсом, от которого он хотел услышать отчет, касающийся постепенной продажи его активов.

Еще один вопрос требовал его внимания – недавнее судебное преследование одной из крупных транспортных компаний Чикаго, которая два года назад перекупила две линии надземного транспорта, изначально построенные и управлявшиеся Каупервудом. Однако, стоило ему уехать из Чикаго в Лондон, как эти транспортные пути вследствие плохого управления не только потеряли доход, который прежде был обеспечен высоким спросом на них, но и оказались в огромных долгах перед пайщиками, на руках которых все еще оставались акции. В местном обществе утвердилось мнение, что в истории ни одна еще компания общественного обслуживания не переживала такого полного и окончательного краха. А поскольку вину за это возложили на Каупервуда, то возникла необходимость объяснить инвесторам, что его вины в этом нет, что крах компании объясняется плохим управлением тех, кто перехватил у него эту собственность. Это объяснение позднее стало причиной, по которой к нему прилепилось прозвище «финансовый волшебник» вместо «жулик», потому что в то время, когда он управлял этой транспортной линией, все знали, что держатели акций получали по ним от восьми до двенадцати процентов дивидендов. И вот теперь он не только получил кредит на пять миллионов долларов, но и значительно улучшил свою репутацию.

Но во время его поездки в Чикаго произошел один неожиданный инцидент – на его горизонте опять появилась Лорна Мэрис, которая, узнав о его визите в город, нашла его и попыталась возродить в нем былой интерес к ней. Однако ее планы были обречены на провал, потому что теперь его настроение переменилось, и он спешил назад, в Нью-Йорк, а оттуда поскорее к Бернис. Однако, обратив внимание на то, что ее одежда отражала менее успешное ее состояние по сравнению с тем, каким оно было, когда он видел ее в последний раз, он счел своим долгом поинтересоваться ее жизнью и, узнав, что спрос на нее у публики упал, а вместе с этим упали и ее доходы, изобразил интерес к ее благополучию и заверил ее, что откроет для нее устойчивый пополняемый счет и, более того, посмотрит, каким образом можно заинтересовать какого-нибудь театрального продюсера в ее карьере; этот ряд благодеяний заново разжег в ней природный кураж и веселость.

Но когда он сел в поезд и тот начал двигаться, а Лорна за окном на платформе в последний раз задумчиво махнула ему на прощанье, он не мог не задуматься о переменчивых перекрестьях, сплетаемых на полотне жизни людьми и судьбами. Потому что вот он – под атакой чикагских держателей акций и под пристальным оком прессы, а еще и Эйлин в Нью-Йорке и, если уж откровенно, то и красавицы Бернис в Лондоне, которая теперь небезосновательно доверяет ему не больше, чем доверяет ему Эйлин. А все почему? Эмоции, чувственное предрасположение, реакции на другую разновидность человеческих существ – ведь это не его выдумка или творение.

Стук-стук-стук – грохотали колеса на стыках. Ту-туу, ту-тууу – гудел паровоз. И равнина, как и время, проплывала мимо за окном, через которое он смотрел, мечтательно размышляя о жизни, времени, переменах.

Глава 56

Когда Каупервуд, вернувшись в Нью-Йорк заглянул к Эйлин, его ждал приятный сюрприз, потому что за время его отсутствия она размышляла над тем, чего стоят его предложения по возможному увеличению выставочных площадей, его заявленное желание учитывать ее вкус в том, что касается предполагаемых изменений. Это порадовало ее больше, чем все остальное, что он мог бы сказать. И вот она показала ему несколько набросков, планов, цветовые гаммы, которые уже приготовила вместе с архитектором, и теперь хотела, чтобы он высказал свое мнение.

Его порадовало, что Реймонд Пайн, американский архитектор, который когда-то и создал этот особняк, сделал ряд зарисовок в связи с предполагаемыми изменениями, выполненными в стиле архитектуры уже построенной части. Эйлин особо отметила понравившиеся ей варианты художественного видения. И Каупервуд, решив, что встретится с Пайном и попросит его не спешить с этим обновлением, оставил Эйлин, пребывавшую в уверенности, будто она будет играть важную роль в связи с чем-то, что не только будет отражать их общие художественные вкусы, но и может в конечном счете привести к их воссоединению, пусть и формальному.

Как бы там ни было, но Каупервуду на сей раз было труднее приспосабливаться к Америке. Его взгляды на общество после жизни в Лондоне изменились. И дело было не в том, что англичане оказались менее проницательными или сообразительными в их умении продвигать собственные интересы. Но, как он отметил, познакомившись со Стейном, Джонсоном и их единомышленниками, в Англии существовало почти бессознательное понимание необходимости соединять в единое целое, взаимопереплетающееся, отдых, или удовольствия, и бизнес, работу, тогда как здесь, дома, считалось, согласно поговорке, что бизнес есть бизнес, и нечего приплетать к нему что-то еще.

После прибытия в Нью-Йорк он не знал ничего, кроме деловых переговоров. Казалось, для него не осталось ничего другого интересного, кроме бизнеса, и именно поэтому его мысли постоянно возвращались к Бернис и Бухте Приора, хотя он по-прежнему считал необходимым посещать все города, которые наметил как источники вложений, и эти короткие поездки по всему восточному побережью изматывали его физически. Он впервые в жизни начал не только чувствовать себя старым, но и думать о том, что он стареет. Однако, к его удовлетворению, ситуация был разрешена, когда он получил срочную телеграмму от Джонсона, в которой сообщалось, что вследствие активности различных групп давления крайне важным становится его немедленное возвращение.

Он показал телеграмму Эйлин, она прочла ее, посмотрела на него, сказала ему об усталости, которая печатью легла на его лицо, сказала, чтобы он не забывал о своем здоровье, ведь оно в конечном счете важнее всего, и ему нужно поскорее свернуть свои европейские дела и отойти от дел. Он ответил, что уже подумывал об этом, а чтобы облегчить ее заботы, пока он будет отсутствовать, назначил мистера Катберта ответственным за его коллекцию, потому что в суждениях этого человека он не сомневался.

Тем временем Бернис начала недоумевать: почему он не возвращается. Шло время, и она без него чувствовала себя все более и более одинокой. Хотя лорд Стейн приглашал ее на различные приемы и вечеринки, знакомил ее со своими друзьями, а раз она даже побывала при дворе, ей странным образом и необъяснимо не хватало Каупервуда. Он стал главенствующей силой в ее жизни, и рядом с этой его силой социальное положение лорда Стейна казалось чем-то мелким, второстепенным. Потому что, хотя она и считала Стейна дружелюбным и привлекательным, но, возвращаясь в тихую Бухту Приора, она снова неизменно настраивалась на эмоциональную, а также умственную волну Каупервуда. Чем он занимался? С кем встретился? Не влюбится ли он снова в Лорну Мэрис? Или какую-нибудь новенькую? И вернется ли он к ней таким же, каким был до отъезда? И вернется ли Эйлин вместе с ним или он в достаточной мере успокоил ее, и она готова дать ему отдохнуть какое-то время?

Женская ревность! Ее собственная ревность, когда речь заходила о нем!

И это после всего того, что он сделал для нее! И не только для нее, но и для ее матери! Он заплатил за ее учебу, а после этого подарил ей прекрасный дом в Нью-Йорке на модной Парк-авеню.

Умственно и философически Бернис была более склонной к холодному, реалистичному взгляду на происходящее, и перед отъездом Каупервуда в Нью-Йорк ввиду угроз от Эйлин она почти приняла решение: если эта последняя атака Эйлин не принесет ей, Бернис, существенного урона, то ей следует начать относиться к лорду Стейну с большей благосклонностью, чем прежде. Потому что он, несомненно, был влюблен в нее, даже намекал ей на то, что подумывает о женитьбе.

Если бы только она прониклась к нему достаточным чувством. Если бы только он не был таким традиционным, таким английским. Она слышала, что в Англии нет такого закона, который не позволял бы ему развестись с женой, завладевшей его сердцем с помощью обмана, виновной в котором она будет признана в случае замужества, и эта вероятность в течение всего времени отсутствия Каупервуда заставляла ее помалкивать и держаться на удалении в размышлениях о собственном положении в обществе, положении, в котором она окажется, если угомонить Эйлин не удастся.

Но ее тревога понемногу спадала с каждым днем молчания о скандале английской прессы, поспособствовало ее успокоению и письмо от Каупервуда с описанием различных трудностей, среди которых он отмечал и неожиданную утрату здоровья и сил, но в то же время выражал желание вернуться в Англию, чтобы отдохнуть и снова увидеть ее. Упоминание о его здоровье навело ее на мысль о желательности отправиться в какое-нибудь тихое и красивое место, в котором можно будет отчасти забыть суету и шум бизнеса. Но где она была – такая земля? Может быть, он уже успел побывать там и устать от нее, ведь он столько путешествовал – побывал в Италии, Греции, Швейцарии, Франции, Австро-Венгрии, Германии, Турции и Святой Земле.

А как насчет Норвегии? Она вдруг вспомнила, что он ни разу не говорил ей про Норвегию. И теперь она так загорелась желанием убедить его отдохнуть в незнакомой и не похожей на все, что они знают, стране, что она купила книгу о Норвегии, чтобы узнать подробности о ее необычности и красоте. Она с энтузиазмом переворачивала страницу за страницей, разглядывала фотографии темных высоких скал, гор, или fjell[34], устремляющихся вверх на тысячи футов над безднами, проложенными строгой, безжалостной природой, водопадов, источниками которых служат прекрасные тихие озера. А к склонам высоких гор цеплялись маленькие фермы, словно потерпевшие кораблекрушение моряки за спасательный плот. Она прочла об их странных божествах – Одине, боге войны, Торе, боге грома. И о Валгалле, своеобразном загробном месте для душ тех, кто погиб в сражении.

Она читала и разглядывала фотографии, и эта страна представала перед ней как место, свободное от всякого индустриализма. Он сможет по-настоящему отдохнуть на этой земле.

Глава 57

Когда Каупервуд, выглядевший совершенно разбитым, прибыл в Англию, Бернис сумела заразить его частичкой собственного энтузиазма касательно Норвегии, в которой он, как это ни странно, еще не успел побывать.

И вот, немного времени спустя, он поручил Джеймисону найти и нанять яхту. Но, прежде чем Джеймисон нашел яхту, некий лорд Тилтон, узнав через Стейна о намерении Каупервуда, принялся весьма благородно настаивать на предоставлении Каупервуду для этой цели собственной яхты, называвшейся «Пеликан». И вот к середине лета он и Бернис не спеша плыли вдоль западного побережья Норвегии к фиорду Ставангер.

Яхта поражала своей красотой, а Эрик Хансен, норвежский шкипер, оказался умелым моряком – мощного сложения при среднем росте, с багровым лицом и песочного цвета волосами, ниспадавшими ему на лоб. Его глаза голубовато-стального цвета словно бросали вызов морю или любому подвоху, который оно может подстроить. Его движения, казалось, говорили о врожденном умении противостоять морской стихии, даже когда он шел по ровной земле; он представлял собой некое ритмическое единство с морем во все времена. Он всю жизнь был мореплавателем и искренней любовью любил эти внутренние водные пути, петлявшие в лабиринте таинственных гор, воспарявших к небесам на многие тысячи футов из тысячефутовых глубин. Кто-то говорил, что это последствия растрескивания земной коры, другие утверждали, что причины – извержения древних вулканов. Но Эрик знал, что эти проходы были прорублены могучими доисторическими викингами, которые могли проложить себе путь через любую преграду, чтобы проложить дорогу к остальному миру.

Но Бернис, оглядывая эти крутые склоны, к которым так высоко над уровнем моря лепились домики, не могла себе представить, как их обитатели спускаются к своим лодкам или возвращаются в свои крохотные дома. Или по какой причине они делают это. Все это казалось таким странным. Она не была знакома с искусством скалолазания, которое, вероятно, норвежцы освоили по необходимости, глядя, как их козы перебираются с утеса на утес.

– Какая странная земля, – сказал Каупервуд. – Я рад, что ты привезла меня сюда, Беви, но мне все же кажется, что, как бы ни была красива эта страна, Норвегия – одна из климатических ошибок природы. Здесь слишком много света летом и слишком мало зимой. Слишком много романтических водных потоков и слишком много суровых гор. Хотя, признаюсь, у меня все это вызывает огромный интерес.

Бернис и в самом деле отметила его небывалый интерес к Норвегии. Он нередко звонком вызывал своего весьма уважительного шкипера, чтобы задать ему вопросы.

– На что живут люди в этих городках, кроме рыбы? – спросил он у Эрика.

– Понимаете, мистер Диксон, – под этим именем Каупервуд отправился в путешествие, – у них есть немало других занятий. У них есть козы, и они продают козье молоко. У них есть куры – отсюда яйца. У них есть коровы. Что говорить, они часто судят о богатстве человека по числу коров у него. Еще они делают масло. Это такой крепкий, работящий народ, и они из пяти акров земли могут выжать столько, что вы и представить себе не можете. Хотя я и не специалист в этих делах и не могу вам точно сказать, сколько это будет, но живут они лучше, чем вам кажется. А кроме того, – продолжил он, – большинство здешних молодых людей уходит учиться мореплаванию. Повзрослеют немного, становятся капитанами, помощниками или коками на сотнях судов в здешних морях и доходят до торговых столиц всего мира.

В этот момент вмешалась Бернис:

– Мне пришло в голову: того, что им не хватает в количестве, они компенсируют качеством, – таким было ее замечание.

– Вы правы, мадам, именно это я и имею в виду, – сказал шкипер, а потом продолжил с еще большим энтузиазмом: – Да что говорить – они научились жить безбедно среди себе подобных. Но они знают мир не только снаружи, по книгам, но и изнутри. Мы, норвежцы, книгочеи, мы ценим знание. Здесь почти нет неграмотных, вы не поверите, но в Норвегии телефонов больше, чем в Испании или Польше. У нее даже есть свои музыкальные или литературные знаменитости: Григ, Гамсун, Ибсен, Бьёрнсон. – Эти имена заставили Каупервуда задуматься о том, какую малую роль в его жизни играла литература, и попросить у Бернис, чтобы она дала ему какую-нибудь из прочитанных ею книг.

А Бернис, заметив его задумчивость и подозревая, что он, вероятно, сравнивает этот мир чудес с собственным беспокойным миром, решила переключить разговор на что-нибудь более веселое и, обратившись к шкиперу Хансену, спросила:

– Шкипер Хансен, а мы увидим лапландцев, когда пройдем еще дальше на север?

– О да, мадам, – ответил капитан. – Мы их можем встретить почти повсюду к северу от Трондхейма. Мы уже почти у этой точки.

От Трондхейма яхта направилась еще дальше на север – к Хаммерфесту, земле полуночного солнца. По пути они сделали несколько остановок, одну из них у небольшого мыска, отходящего от одной из мощных скал, носящей название Гротто. Поселение было совсем маленькое, состояло не более чем из дюжины домов и использовалось главным образом как киторазделочная станция. Дома здесь были обычные – каменные, с крышами из травы и земли.

Обычно китобои Гротто покупали уголь или дерево с одного из судов, идущих на север или на юг. И теперь небольшая группа рыболовов приблизилась к яхте. И хотя угля на яхте было ровно столько, сколько требовалось ее паровым котлам, Каупервуд попросил шкипера дать им несколько тонн, потому что ему казалось, что у этих людей почти ничего нет в жизни.

После завтрака шкипер Хансен сошел на берег, а возвратившись, сообщил Каупервуду, что племя лапландцев, обитающее обычно гораздо севернее, разбило лагерь в полумиле от Гротто. Там около полутора тысяч оленей, сказал он, и больше сотни лапландцев с детьми и собаками. Услышав об этом, Бернис загорелась желанием увидеть их. И тогда шкипер Хансен и его помощник доставили их на берег, чтобы они смогли посетить лагерь.

Сойдя на твердую землю, они направились к оленям, бродившим вокруг палаток из шкур, разбросанных здесь и там. Шкипер, знавший несколько слов на языке лапландцев, поговорил с ними, и некоторые из них подошли к гостям, пожали им руки, пригласили в свои палатки. В одной из палаток над костром висел большой котел, к нему подошел помощник капитана, принюхался и сказал: «Собачья еда», но оказалось, что это прекрасная, жирная, сочная медвежатина, отведать которую предложили гостям.

В другую палатку набилось множество рыбаков и фермеров из близлежащих деревень, потому что здесь проходило что-то вроде ежегодной ярмарки, где лапландцы продавали товары, которые давал им олений промысел, и покупали припасы на зиму. В этот момент через толпу протолкалась лапландка. Она поздоровалась со шкипером Хансеном как со старым знакомым, а капитан сказал Каупервуду, что эта женщина – одна из богатейших в племени. После этого начались групповые танцы и пение, к которым все пытались присоединиться. А потом, выпив, закусив и вдоволь посмеявшись, Каупервуд и его сопровождающие попрощались и вернулись на «Пеликан».

В свете никогда не заходящего солнца яхта развернулась и направилась назад – на юг. К этому времени в пределах видимости появился с десяток полярных китов, и шкипер приказал поставить паруса таким образом, чтобы яхта могла иметь максимальную маневренность среди этих гигантов. Пассажиры и команда с радостным волнением наблюдали за китами. Но Каупервуда больше интересовало мастерство шкипера, чем спектакль, разыгрывающийся перед его глазами.

– Ты только посмотри! – сказал он Бернис. – Каждая профессия, каждое ремесло, каждая форма труда требует внимания и мастерства. Шкипер, как ты сама видишь, полностью владеет яхтой, и уже одно это является достижением.

Она улыбнулась этому замечанию, но ничего не сказала, а он предался размышлениям и философствованию об этом поразительном мире, частью которого на короткое время стал он сам. Больше всего в этой северной сцене поразил его тот факт, что она представляла собой суровую и общественно малозначимую часть мира, которая ничуть не нуждалась в таких темпераментных людях, как он. По большому счету жизнь здесь поддерживалась бескрайним океаном, который снабжал этих людей рыбой, а когда они возвращались с моря, рабочих рук им хватало, чтобы строить, чтобы делать пригодными к обитанию достаточные пространства земли и, наконец, заканчивать свои жизни в относительном комфорте. И в то же время он чувствовал, что эти люди от их жизни в простой красоте, в убогом комфорте и очаровательных общественных обычаях получают больше, чем он и тысячи других, подобных ему, кто так неутомимо занят процессом накопления денег. Что же касается его самого, то он стареет, лучшая часть его жизни позади. Что ждет его? Новые линии подземки? Новые художественные галереи? Новые уколы общественного мнения?

Да, это путешествие дало ему возможность перевести дух. Но теперь он с каждым часом приближался к делам, не обещавшим ни минуты покоя, и если он и дальше будет жить по-прежнему, то это приведет только к еще большим спорам, большему количеству привлеченных юристов, большей газетной критике, большим домашним неурядицам. Он иронически улыбнулся про себя. Он не должен слишком много думать. Нужно принимать вещи такими, какие они есть, и использовать их с максимальной пользой, в конечном счете мир дал ему больше, чем большинству, и уже за одно это он должен быть благодарен. И он был благодарен.

Несколько дней спустя на подходе к Осло он предложил Бернис, чтобы избежать публичности, сойти с яхты и вернуться пароходом в Ливерпуль, от которого до Бухты Приора рукой подать. Он порадовался, увидев, с какой практичностью она отнеслась к этому предложению, но в то же время он по ее взгляду понял, какое негодование вызывают у нее те силы, которые неустанно контролируют и отрывают их друг от друга.

Глава 58

Путешествие в Норвегию настолько укрепило Каупервуда, что у него руки чесались взяться поскорей за дело, сосредоточить усилия на том, чтобы добиться цели, которую он поставил перед собой: собрать капитал в сто восемьдесят пять миллионов и добиться к 1905 году пуска электрифицированных подземных линий общей протяженностью в сто сорок миль. Эти новые честолюбивые планы и желание завершить работу и доказать ее необходимость настолько захватили его, что он почти не позволял себе отдыхать ни в Бухте Приора, ни в каком-либо другом месте.

Так и прошли несколько следующих месяцев: совещания директоров, встречи с заинтересованными и важными инвесторами, решение технических проблем, частные встречи (иногда по вечерам) с лордом Стейном и Элверсоном Джонсоном. Наконец возникла необходимость съездить в Вену, чтобы протестировать электромотор, изобретенный человеком по фамилии Ганц[35] – это изобретение обещало значительно снизить стоимость эксплуатации подземки. Увидев этот двигатель, посмотрев его в работе, он проникся убежденностью в его ценности и тут же отправил телеграммы нескольким своим инженерам с приказом отправляться в Вену и подтвердить или опровергнуть правильность его выводов.

По пути в Лондон он остановился в отеле «Ритц» в Париже. В первый же вечер там он в вестибюле отеля столкнулся со стародавним коллегой Майклом Шэнли, когда-то служившим у него в Чикаго, и тот предложил Каупервуду послушать концерт в Парижской опере. Повсюду говорили о композициях поляка по фамилии Шопен, чьи опусы должны были исполняться в тот вечер. Фамилию композитора Каупервуд вроде бы слышал когда-то, а Шэнли она вообще ничего не говорила, но все же они пошли, и музыка так очаровала Каупервуда, что он, прочтя в программке о месте захоронения Шопена – на кладбище Пер-Лашез – решил сходить туда на следующий день и позвал с собой Шэнли.

И вот на следующее утро он и Шэнли отправились на кладбище, где наняли экскурсовода, который, прогуливаясь с ним по обсаженным кипарисами дорожкам кладбища, немало рассказал им об этом месте. Так они узнали, что здесь, вот под этим надгробьем, упокоилась Сара Бернар[36], которая в прошлой жизни Каупервуда в Чикаго так потрясла его своим золотым голосом. Чуть дальше расположилось надгробье Бальзака, о чьих романах он знал только то, что их считают великими. Он стоял и смотрел, в очередной раз осознавая тот факт, что его собственные конкретные труды не оставили ему возможности познакомиться с интеллектуальными и художественными творениями гениев во многих других сферах. Они прошли мимо могил Бизе, де Мюссе, Мольера и, наконец, оказались у места упокоения Шопена, на котором увидели множество обвязанных ленточками букетов роз и лилий.

– Подумать только! – воскликнул Шэнли. – Да, он, конечно, великий композитор, но его нет вот уже более полувека, а посмотрите, сколько здесь цветов! Можете не сомневаться, мне столько никогда не принесут, уж я-то знаю!

Эта мысль заставила Каупервуда усомниться в том, что и его собственная могила, даже год спустя после смерти, будет засыпана цветами – что скорее позабавило, чем огорчило его, поскольку он прекрасно знал, что во всем мире мало найдется могил завзятых трудяг или завзятых лодырей, на которых по прошествии стольких лет будут лежать цветы.

Но до выхода с кладбища Пер-Лашез судьба подбросила ему еще один сюрприз: когда они свернули на юг, к воротам, их взору предстало очаровательное двойное надгробье Абеляра и Элоизы[37], и их проводник рассказал широко известную трагическую историю этой злосчастной пары. Элоиза и Абеляр! Любовь молодой девушки к блестящему философу и монаху, дикая бессердечность ее отца, жестокого члена епископского совета при соборе в одиннадцатом веке! Каупервуд до этого часа никогда не слышал про Абеляра и Элоизу. Но теперь, пока экскурсовод рассказывал о судьбе этой пары, к гробнице подошла явно утонченная и привлекательная женщина с наполненной цветами корзиной и принялась укладывать на надгробье и вокруг многоцветные букеты. И Каупервуд, и Шэнли были настолько тронуты, что сняли шляпы и, поймав ее взгляд, почтительно поклонились. Она выразила им признательность словами «Merci beaucoup, messieurs» и ушла.

Но это красочное и трогательное действо разбудило в Каупервуде воспоминание и мысль, связанные с ним и Эйлин в начале их отношений. Потому что в конечном счете в тот период жизни, когда его поместили в тюрьму в Филадельфии, именно она перед лицом всех врагов, включая и ее отца, преданно приходила к нему, чтобы заявить о своей неизменной любви и облегчить его судьбу любым из доступных ей способов. Как Элоиза по отношению к Абеляру, она хотела только его и никого другого, и, насколько это было ему известно, по сей день оставалась при этом своем желании.

Внезапно ему пришла в голову мысль о надгробье для них двоих, красивом и долговечном месте упокоения. Да, он наймет архитектора, оговорит требования, и на его могиле будет стоять прекрасное надгробье, которое увековечит тот факт, что был такой период в его жизни, когда он любил ее так же сильно, как она любила его.

Глава 59

Когда Каупервуд вернулся в Лондон, Бернис ужаснулась, взглянув на него. Выглядел он совершенно измотанным и явно похудевшим. Она стала сетовать на то, что он ничуть не следит за своим здоровьем, и на то, что она так мало видит его.

– Фрэнк, дорогой, – начала она взволнованным голосом, – почему ты позволяешь этим проблемам забирать столько твоего времени и сил? Ты выглядишь таким измученным и нервным. Ты не думаешь, что тебе нужно обратиться к доктору и обследоваться, прежде чем продолжать?

– Беви, дорогая, – сказал он, обнимая ее за талию, – нет нужды так беспокоиться. Я знаю, что слишком много работаю, но скоро это закончится и мне не нужно будет заниматься множеством мелочей, как теперь.

– Но ты и в самом деле себя хорошо чувствуешь?

– Да, дорогая, я думаю, ничего страшного со мной не происходит. Просто сейчас у проекта такая важная фаза развития, что я должен всему уделять личное внимание.

Но не успел он произнести эти слова, как его согнуло, словно от сильной боли. Она подбежала к нему с криком:

– Фрэнк! Что с тобой? Что случилось? У тебя такое было уже когда-нибудь?

– Нет, дорогая, ничего подобного со мной не случалось, – сказал он. – Но я уверен, ничего серьезного со мной не происходит. – Он понемногу приходил в себя. – Но, конечно, – продолжил он, – что-то да вызвало такую резкую боль. Может быть, ты позвонишь доктору Уэйну, попросишь его прийти, осмотреть меня…

Услышав это предложение, Бернис тут же бросилась к телефону.

Доктор пришел, удивился такому изможденному виду Каупервуда, осмотрел его на скорую руку, выписал рецепт для немедленного исполнения и попросил прийти к нему в кабинет на следующее утро для тщательного осмотра, на что Каупервуд и согласился. Два приглашенных доктором Уэйном ведущих лондонских специалиста, принявших участие в обследовании Каупервуда, через неделю начисто сразили доктора своим заключением: у Каупервуда тяжелая болезнь почек, которая может завершиться фатальным исходом в течение сравнительно короткого времени. Доктор предписал Каупервуду отдых и прием лекарств, которые должны были замедлить развитие болезни.

Однако, придя через несколько дней в кабинет доктора Уэйна на врачебный осмотр, Каупервуд сообщил, что ему стало лучше и аппетит у него пришел в норму.

– Трудность с болезнью такого рода, мистер Каупервуд, – сказал доктор Уэйн в этот момент очень тихим, спокойным голосом, – состоит в том, что она нестабильна в своих симптомах, боль, которую она вызывает, может не проявляться некоторое время. Однако это не говорит, что больной вылечился или даже что его состояние улучшилось. Боли могут вернуться, и это может вызвать разноречивые прогнозы специалистов, которые нередко уверенно делают роковые предсказания, не всегда, впрочем, корректные. Иногда пациенту становится лучше, и он живет еще много лет. Но, с другой стороны, его состояние может ухудшиться. И такая вот нестабильность сильно затрудняет лечение болезни. Поэтому, мистер Каупервуд, я не могу говорить с вами с той определенностью, с какой мне хотелось бы.

На этом месте Каупервуд оборвал его:

– Я чувствую, есть кое-что, о чем вы хотели бы мне сказать, доктор Уэйн. И я безусловно хочу знать, что сказано в заключении специалистов. Что бы они там ни написали, я хочу знать. Насколько плохи мои почки? Их повреждение грозит мне фатальным исходом?

Доктор Уэйн посмотрел на него немигающим взглядом.

– В заключении специалистов сказано, что при отдыхе и отсутствии тяжелой работы вы сможете прожить год или немного больше. У вас хронический нефрит, или брайтова болезнь[38], мистер Каупервуд. Однако, как я вам уже сказал, заключения специалистов не всегда верны.

Каупервуд спокойно и задумчиво выслушал заученный ответ, хотя сейчас, впервые в его жизни, прошедшей, по существу, без болезней, он узнал, что болен и его болезнь практически неизлечима. Смерть! Вероятно, у него осталось не больше года! Конец всем его созидательным трудам! Но чему быть, того не миновать, и он должен взять себя в руки и принять свою судьбу.

Выходя из кабинета доктора, он был не столько озабочен собственным состоянием, сколько тем, как его уход повлияет на тех, кто был тесно с ним связан на протяжении его жизни: Эйлин, Бернис, Сиппенс, его сын Фрэнк Каупервуд-младший, его первая жена Анна (теперь миссис Уилер), их дочь Анна, которую он не видел много лет, но которую щедро обеспечивал все эти годы. Были и другие, перед кем он чувствовал себя в долгу.

На пути в Бухту Приора в тот день он так и сяк обдумывал необходимость приведения всех своих дел в порядок. Первым делом нужно составить завещание, даже если специалисты ошибаются на его счет. Он должен обеспечить безбедное существование всех тех, кто был ему ближе других. Потом была его драгоценная галерея, которую он хотел открыть для публики. Потом была больница, которую он так страстно желал основать в Нью-Йорке. Он должен распорядиться как-то на этот счет. После выплат всевозможным наследникам и тем бенефициариям, которых он хотел отблагодарить, должно остаться достаточно на больницу, которая будет предлагать наилучшие услуги всем, у кого нет средств и кому больше некуда обратиться.

Кроме того, был еще и склеп, который он хотел построить для себя и Эйлин. Он должен проконсультироваться с архитектором – пусть предложит какой-нибудь проект, чтобы все было красиво и подобающе.

А как быть с Бернис? Он теперь понимал, что не может открыто оставить ей средства в своем завещании. Он не хотел подвергать ее назойливому любопытству прессы и неизбежной зависти публики в целом. Но он устроит это иначе. Хотя он уже учредил независимый трастовый фонд для нее, теперь он продаст дополнительный пакет бондов и акций, которые держал в разных корпорациях, и переведет эти средства на ее счет. Это обеспечит ее безбедное существование на многие годы вперед.

Но тут его экипаж остановился у Бухты Приора, и его тревожные мысли прервало появление Бернис с любящей улыбкой на устах – она спешила узнать, что ему сказал доктор. Но он, как обычно, на свой независимый стоический манер отмел ее вопрос как не слишком важный.

– Это все ерунда, дорогая, – сказал он. – Небольшое воспаление мочевого пузыря, возможно, связанное с перееданием. Он выписал мне лекарства и рекомендовал не надрываться на работе.

– Я так и знала! Я это все время говорила! Ты должен побольше отдыхать, Фрэнк, и как можно меньше заниматься физическим трудом.

Но в этот момент Каупервуд искусно сменил тему.

– Говоря о тяжелой работе, – сказал он, – есть тут кто-нибудь, кто бы принес курицу и специальную бутылку вина, о которых ты мне говорила утром?..

– Ты неисправим! Вот идет Фени накрывать на стол. Обедать мы будем на террасе.

Он ухватил ее за руку и сказал:

– Видишь – господь бережет честных и предприимчивых…

И они весело, держась за руки, вместе вошли в дом.

Глава 60

Хотя внешне все выглядело так, будто Каупервуд наслаждается обедом с Бернис, его мысли, словно мельничные жернова, вращались и вращались вокруг его коммерческих и финансовых интересов, потом вокруг различных личностей, мужчин и женщин, которые работали с ним, вместе строили и завершали великие транспортные проекты, которым он посвятил себя. Мужчин, в основном его союзников, женщин, таких прекрасных, – все они вместе на протяжении тридцати лет делали его жизнь такой красочной. А теперь, хотя он не особо верил, что приговор врачей окончателен, как это могло показаться на первый взгляд, все же их предсказание его скорого конца, и этот прекрасный час с Бернис здесь, на берегу Темзы, и эта милая лужайка, лежащая перед ним, делали свое дело: он не мог не чувствовать скоротечную красоту жизни и ее навязчивую горечь. Потому что его жизнь была такой полной, такой насыщенной, такой яркой. Только теперь, когда обстоятельства вынудили его задуматься о возможности неожиданного исчезновения всего, что он считал частью себя самого, все то, чему он радовался в жизни, стало вдруг казаться ему еще прекраснее. Бернис – такая юная, такая умная, такая привлекательная, – с которой при благоприятных обстоятельствах он мог бы прожить еще много лет. И он чувствовал, что она сейчас так весело и отзывчиво думает именно об их будущем. Впервые не мог он смотреть на роковой процесс жизни со своей обычной отстраненностью. Вообще-то сейчас он мог думать только о поэтической ценности этого часа, его мимолетности, которая несла лишь печаль, ничего, кроме печали.

Однако, глядя на него, невозможно было сказать, что его угнетают грустные мысли, потому что для себя он решил: он должен притворяться, играть роль. Он должен заниматься своими делами, как обычно, до самого того часа или мгновения, когда прогноз врачей начнет сбываться, если только он верен. И потому утром он оставил Бухту Приора и, как обычно, отправился в свой офис, где занимался своими рутинными делами так, будто ничего не случилось, с обычными своими спокойствием и точностью, которые он всегда демонстрировал, когда дело касалось решений, процедур и прочего. Только теперь он чувствовал, что призван запустить те разнообразные процессы, которые в случае его смерти приведут к исполнению его личных пожеланий.

Одним из объектов его забот было изготовление надгробья для него и разочарованной Эйлин. Он вызвал своего секретаря Джеймисона и попросил его принести ему список имен архитекторов, будь то в Англии или на континенте, обладающих опытом и репутацией мастеров по строительству мавзолеев. Ему нужны были эти сведения как можно скорее, потому что это требуется его приятелю. Покончив с этим, он перешел к своему главному интересу: художественной галерее, к которой он хотел добавить картины, сделавшие бы его коллекцию выдающейся. С этой целью он написал несколько писем людям, которые покупали и продавали подобные шедевры, и в конечном счете приобрел нескольких весьма ценных картин, среди которых «Вторжение в царство Купидона» Бугро, «Тропинка в деревню» Коро, «Портрет женщины» Франса Халса, «Воскрешение святого Лазаря» Рембрандта. Эти картины он отправил в Нью-Йорк.

Параллельно с этими специфическими трудами ему неизбежно приходилось заниматься всякими мелочами, связанными с подземным проектом. Претензии, ссоры, вмешательство конкурентов, мелкие судебные процессы! Однако спустя какое-то время ему удалось закрыть все вопросы, а еще к этому времени он стал чувствовать себя настолько лучше, что пришел к выводу: в тех болях, которые заставили его обратиться к врачу, не было ничего серьезного. Напротив, его будущее представлялось ему в более розовых тонах, чем когда-либо прежде после его приезда в Лондон. Даже Бернис решила, что вернулась его прежняя физическая выносливость.

А тем временем лорд Стейн, на которого сильное впечатление произвела энергия Каупервуда, проявлявшаяся во множестве новых и оригинальных идей, решил, что пора устроить светский прием в честь Каупервуда в его, Стейна, прелестном приморском поместье в Трегазале, куда можно пригласить две сотни гостей. И вот после многих размышлений по поводу списка важных персон, которых следует пригласить, была назначена дата события, а Трегазаль с его прекрасными пейзажами, огромным танцевальным залом с канделябрами, соперничающими блеском с лунным светом, стал декорацией.

Лорд Стейн, стоявший у главного входа, приветствовал входящих гостей. Увидев Бернис, которая входила, держа под руку Каупервуда, он подумал, что сегодня она в особенности красива – в белом греческого фасона и простоты платье со шлейфом, схваченном на талии поясом золотого цвета, ее рыжие волосы венчали ее одеяния, как мог бы это сделать золотой венок. И вершиной всего этого для Стейна стали его слова, произнесенные, когда она приблизилась и улыбнулась ему такой улыбкой, на которую он не смог среагировать иначе: «Бернис! Красавица. Вы образец очарования!» Каупервуд не услышал этого приветствия, потому что остановился обменяться несколькими словами с одним из наиболее важных держателей акций.

– Мой танец второй, – сказал Стейн, задержав на мгновение ее руку. И она милостиво кивнула.

Встретив Бернис, он теперь самым сердечным образом приветствовал Каупервуда, почетного гостя, он задержал его достаточно долго, чтобы многочисленные официальные лица подземки и их жены успели поприветствовать американца.

Вскоре всех пригласили в зал на трапезу, и гости вошли, расселись, погрузились в разговоры, принялись пригубливать вино редкого урожая и особый сорт шампанского, который, как надеялся Стейн, удовлетворит самые изысканные вкусы. Смех и гул разговоров становились все громче, их украшали мягкие звуки музыки, приплывающие из соседнего зала.

Бернис досталось место чуть ли не во главе стола, с одной стороны от нее сидел лорд Стейн, с другой – граф Брекен, довольно привлекательный молодой человек, который задолго до конца третьего блюда умолял ее быть милосерднее к нему и оставить за ним хотя бы третий или четвертый танец. Но как бы она ни была увлечена и польщена, ее глаза постоянно следили за движениями Каупервуда, который сидел на другой стороне стола и оживленно разговаривал с необыкновенно привлекательной брюнеткой, сидевшей с одной стороны от него, но при этом не пренебрегал и очаровательной красавицей с другой стороны. Она была довольна тем, что он расслаблен и весел – сама она давно не видела его таким.

Но трапеза продолжалась довольно долго, а запас шампанского был неисчерпаемым, и ею понемногу овладел страх за Каупервуда. Его жесты и разговор, как отмечала она, становились все более оживленными явно из-за выпитого шампанского, и это ее беспокоило. И когда, наконец, лорд Стейн объявил, что все, кто хочет танцевать, могут теперь перейти в танцевальный зал, и Каупервуд подошел к ней и пригласил ее, его раскованные манеры еще больше обеспокоили ее. Тем не менее двигался он, как самый трезвый из всех присутствующих. Когда они танцевали вальс, она прошептала ему:

– Ты счастлив, дорогой?

– Никогда не был счастливее, – ответил он. – Я с тобой, моя красавица.

– Дорогой! – прошептала Бернис.

– Все прекрасно, Беви, правда? Ты, это место, эти люди! Это то, что я искал всю мою жизнь!

Она улыбнулась ему радостно, но в этот самый момент почувствовала, как его качнуло, он схватился рукой за грудь и пробормотал:

– Воздух, воздух. Мне нужно выйти на воздух!

Она взяла его за руку и повела к открытой двери на балкон, выходящий на море, а там подвела к ближайшей скамье, на которую он тяжело и беспомощно рухнул. Она, объятая ужасом и тревогой, бросилась к проходящему мимо слуге с подносом.

– Пожалуйста! – воскликнула она. – Мне нужна помощь. Позовите кого-нибудь, чтобы помочь мне отвести его в спальню. Он серьезно болен.

Испуганный слуга тут же позвал дворецкого, тот позвал других слуг, и они отнесли Каупервуда в свободную комнату на том же этаже, после чего поставили в известность лорда Стейна, который, увидев Бернис, был настолько потрясен ее отчаянием, что приказал дворецкому перенести Каупервуда в свои покои на втором этаже и немедленно вызвал врача – доктора Миддлтона. Кроме того, дворецкому сказали, чтобы слуги помалкивали о случившемся.

Каупервуд тем временем начал шевелиться, и когда появился доктор Миддлтон, он настолько пришел в себя, что больше был озабочен не своим состоянием, а мерами предосторожности. Он сказал Стейну, что чем меньше будут говорить об этом происшествии, тем лучше, а если что и будут говорить, так пусть о том, как он оступился и упал. Он сказал, что не сомневается: к утру он придет в себя. Доктор Миддлтон, однако, имел на сей счет другое мнение и дал Каупервуду успокоительное. После чего посоветовал пациенту оставаться на месте минимум день-другой, чтобы он, доктор, мог понять, нет ли осложнений после случившегося приступа. Потому что, как он сказал Стейну, происшедшее с Каупервудом, вероятно, выходит за рамки обычного обморока.

Глава 61

На следующее утро, проснувшись в покоях Стейна, Каупервуд обнаружил, что он здесь один, если не считать очень вежливых слуг, которые то приходили, то уходили, и вот тогда-то он и начал перебирать в уме тревожные подробности всего, что так мгновенно произошло с ним вчера. Он был немного напуган, потому что, стоило ему только обрести некоторую уверенность в устойчивости своего физического состояния, как его болезнь столь неожиданно дала знать о себе.

Неужели он и в самом деле стал жертвой роковой брайтовой болезни? Когда к нему приходил доктор Миддлтон, он еще не настолько пришел в себя, чтобы обсуждать причины своего приступа. С одной стороны, как он вспоминал теперь, он ощущал страшное удушье, которое вызвало физическую слабость, приведшую к обмороку. Что было тому причиной – болезнь почек, о которой говорил доктор Уэйн, или он просто выпил слишком много шампанского, слишком много съел? Он теперь вспомнил, что доктор говорил ему: не пить ничего, кроме воды, и есть понемногу.

Чтобы убедиться, что он выбрал для себя правильную линию поведения, он решил попросить Бернис отправить телеграмму в Нью-Йорк его старому приятелю и личному врачу доктору Джефферсону Джеймсу, попросить его немедленно приехать в Лондон. Этот друг, которому он может полностью доверять, скажет ему правду о его истинном состоянии.

Однако, когда он медленно и в некоторой степени спокойно принялся изучать сложившуюся ситуацию, раздался стук в дверь, и вошел лорд Стейн, всем своим видом изображавший беззаботность и хороший тон.

– Ну, слава богу! – воскликнул он. – Вы, прекрасные девушки вокруг вас и шампанское! Подумать только! Впрочем, удержаться было невозможно. – Каупервуд широко улыбнулся. – И, кстати, – продолжил Стейн. – Я получил приказ подвергнуть вас жесточайшему наказанию на ближайшие как минимум двадцать четыре часа. Никакого шампанского! Вместо него вода! Никакой икры – ни икринки, только тоненький ломтик говядины, а к нему опять же вода! Может быть, если вы будете на грани коллапса, мисочку жидкой овсянки и еще воды!

Каупервуд сел на кровати.

– Я бы назвал это звериной жестокостью, – сказал он. – Но, может быть, вас удастся вынудить разделить со мной овсянку и воду. А пока и строго конфиденциально, не могли бы вы сказать мне, что доктор Миддлтон сообщил вам.

– На самом деле, – ответил Стейн, – он сказал, что вы забываете о вашем возрасте, а шампанское и икра лежат за пределами возможностей вашей пищеварительной системы. А к этому добавились танцы до восхода солнца. Отсюда и ваше падение на полированный пол моего танцевального зала. И доктор Миддлтон вскоре прибудет с еще одним визитом, посмотреть, как вы поживаете, впрочем, он сказал, что не видит у вас каких-то серьезных проблем, кроме переутомления, что, впрочем, легко поддается лечению. И я должен сказать вам, что ваша прекрасная подопечная, которая любезно согласилась принять мое приглашение остаться на ночь, вот-вот должна появиться у вас. И мне нет нужды говорить вам, что она озабочена не меньше меня, независимо от заключения доктора Миддлтона… – Это заявление вызвало довольно уверенную реакцию Каупервуда:

– Но со мной все в порядке. Я, конечно, не мужчина в расцвете сил, но довольно близок к этому состоянию. Во всяком случае, в том, что касается вопросов бизнеса, я буду готов решать любые проблемы, какие могут возникнуть. Собственно говоря, вы сами можете судить по результатам на сегодня, хорошо ли управляется наш проект.

Стейн отметил укоризненную нотку в голосе Каупервуда.

– Результаты великолепны, – сказал он. – Любой, кто мог бы приехать сюда с такими предложениями, какие сделали вы, и привезти двадцать пять миллионов американских вложений, определенно заслуживает от меня только глубочайшего почтения. И я рад выразить вам мою и наших инвесторов благодарность за ваши труды. Меня только одно беспокоит, мистер Каупервуд: вся эта махина покоится на ваших широких американских плечах и зависит от вашего здоровья и сил. И это весьма важно.

В этот момент в дверь раздался стук, после чего вошла Бернис. После приветствия и обмена ничего не значащими словами Стейн предложил обоим оставаться, сколько их душе будет угодно – хоть неделю, хоть месяц. Но Каупервуд, чувствуя необходимость в соблюдении чрезвычайной секретности, настоял на скором отъезде. Когда Стейн ушел, Каупервуд сказал Бернис:

– Я не так уж плохо себя чувствую, дорогая. Правда. Но мы должны избегать огласки какого-либо рода, а потому я хочу как можно скорее уехать отсюда, и если ты меня спросишь, я бы предпочел отправиться в Бухту Приора, а не в отель. Не могла бы ты договориться с лордом Стейном о нашем отъезде сегодня утром?

– Конечно, дорогой, – ответила Бернис, – если ты так хочешь. Я бы и себя чувствовала спокойнее, если бы ты был рядом со мной.

– Но я вот о чем хочу тебя попросить, – продолжил Каупервуд. – Я хочу, чтобы ты через Джеймисона отправила телеграмму доктору Джефферсону Джеймсу в Нью-Йорк. Он мой старый друг и врач. Пусть он приедет в Лондон, если может. Скажи Джеймисону, это конфиденциально и телеграмма должна уйти в закодированном виде. Найти его можно в Нью-Йоркском медицинском сообществе.

– Значит, ты все же чувствуешь, что болен, да? – Ее голос выдавал волнение.

– Нет! Ничего серьезного в любом случае, но ты сама видишь, я пребываю в некоторой неопределенности относительно моего нынешнего состояния. Кроме того, насколько это касается публичной сферы, любой человек, в особенности мои держатели акций и инвесторы, могут счесть подозрительным такой неожиданный коллапс по непонятным причинам, хотя, вероятнее всего, причина в том, что я вчера вечером переел и перепил, в особенности шампанского. Но определенно раньше со мной ничего подобного не случалось. И потому я очень хочу увидеть Джефферсона. Он во всем разберется и скажет мне правду.

– Фрэнк, – оборвала его Бернис, – что тебе такого сказал в последний раз доктор Уэйн, когда ты был у него, о чем ты не говорил мне? Что сказано в заключении специалистов?

– Ну, доктор Уэйн сказал мне, что боль, которую я тогда почувствовал, может быть отдаленно связана с брайтовой болезнью, только он не уверен, потому что, как он говорит, у брайтовой болезни есть две фазы – хроническая и острая. Моя, по его словам, ни та и ни другая. Он сказал, что я должен подождать, посмотреть, не разовьется ли что-нибудь более серьезное, и тогда специалисты смогут поставить правильный диагноз.

– Если так, то, я думаю, нужно приглашать доктора Джеймса. Я завтра попрошу Джеймисона отправить ему телеграмму. А пока, я думаю, самое подходящее для тебя место – Бухта Приора. А когда приедет доктор Джеймс и скажет, что с тобой все в порядке, тогда посмотрим.

Сказав это, она подошла к окну, задернула шторы и попросила его попытаться отдохнуть, пока она будет готовиться к их отъезду утром. Но и пока она занималась этими делами, ее мысли были заняты Каупервудом, последствиями его болезни, и, хотя внешне она оставалась любезной, внутри ее пробирала дрожь.

– Вы абсолютно правы, моя дорогая, – сказал Стейн, когда она сообщила ему об их решении ехать в Бухту Приора. – Бухта наверняка окажет на него успокаивающее действие, как не раз оказывала на меня в прошлом. К тому же там ваша мать, она будет вам в помощь. Если вы позволите, я сам отвезу вас утром. Мистер Каупервуд слишком важный человек для меня, и мне важно сделать все, что может способствовать его удобству и скорейшему выздоровлению.

Глава 62

Все эти события привели к тому, что, не прошло и двух недель, как в Бухту Приора прибыл доктор Джеймс, который при виде Каупервуда, удобно устроившегося в спальне с видом на Темзу, сказал:

– Видишь ли, Фрэнк, я вижу, ты не так уж и болен, если можешь наслаждаться прекрасным видом в этих окнах. Я готов предложить тебе побыстрее встать и отправиться в Нью-Йорк, а я тут понежусь, пока не приду в себя после всех трудов праведных, которых потребовала эта гонка через океан. Столько лет у меня не было приличного отдыха.

– Тебе не понравилось плавание? – спросил Каупервуд.

– Я никогда в жизни так сильно не желал перемен. Все прошло прекрасно. Море было спокойно, на пароходе был песенный ансамбль – мне они ужасно понравились. Они направлялись – кто бы мог подумать? – в Вену, и половина из них были негры.

– Все тот же старый добрый Джефф! – сказал Каупервуд. – Господи боже, какая же это радость снова видеть тебя! Сколько раз я хотел, чтобы ты оказался здесь и мог поизучать некоторые странности этих англичан.

– Они так плохи? – изумленно спросил Джеймс. – Но почему бы тебе не рассказать мне эту историю с самого начала? Итак, где ты был и почему тебя арестовали?

И Каупервуд медленно и тщательно принялся пересказывать события своей жизни со времени его возвращения из Норвегии, добавив ко всему этому мнения доктора Уэйна и специалистов.

– Поэтому я и захотел, чтобы ты приехал, Джефф, – закончил он. – Я знал, ты скажешь мне правду. Специалисты сказали, это может быть брайтова болезнь. Они даже добавили, что я протяну год, максимум полтора, хотя доктор Уэйн и говорит, что заключения специалистов не всегда верны.

– Вот это точно! – выразительно проговорил доктор Джеймс.

– Мнение доктора Уэйна, – продолжил Каупервуд, – возможно, придало мне ложное ощущение безопасности, потому что вскоре после разговора с ним я поучаствовал в некоем празднестве в имении лорда Стейна, что закончилось тем прискорбным инцидентом, который я тебе описал. Мне вдруг стало не хватать воздуха, и без посторонней помощи мне бы не удалось выйти из зала. Поэтому я засомневался в диагнозе доктора Уэйна. Но теперь, когда ты здесь, я рассчитываю узнать правду и встать на правильный путь.

В этот момент доктор Джеймс подошел к Каупервуду и положил обе руки на его грудь.

– Покажи-ка мне, как глубоко ты можешь вздохнуть, – сказал он, и после того как Каупервуд вложил все свои силы в этом направлении, доктор заметил: – Я вижу некоторое увеличение желудка. Нужно будет что-нибудь оставить тебе против этого.

– Ну, похоже, что у меня смертельная болезнь, Джефф?

– Не спеши, Фрэнк. Мне ведь нужно тебя осмотреть. А пока я могу сказать тебе вот что. Тебя уже осматривали два доктора и два специалиста, и от них ты узнал, что болезнь может закончиться твоей смертью. Как тебе известно, всегда существует большой зазор между возможным и невозможным, между определенным и неопределенным, и всегда большой зазор между здоровьем и болезнью. Но глядя на тебя сейчас и учитывая твой общий физический тонус, я думаю, ты еще побудешь здесь несколько месяцев, а может быть, лет. Ты должен дать мне время поработать с тобой, решить, что для тебя будет лучше всего. Как бы там ни было, завтра довольно рано утром я вернусь и проведу твой полный физический осмотр.

– Постой-ка! – воскликнул Каупервуд. – Мой приказ тебе был оставаться здесь, с нами – со мной, моей подопечной мисс Флеминг и ее матерью.

– Спасибо тебе, Франк, за предложение, но сегодня я не могу остаться. Так сложились обстоятельства, что я должен найти в Лондоне одно-два лекарства, прежде чем займусь тобой. Но я буду завтра около одиннадцати, а после этого останусь с тобой, как ты хочешь, и на время достаточное, чтобы сделать тебя получше, если не поумнее. А пока – никакого шампанского и вообще никаких напитков, по крайней мере на какое-то время. И никакой еды, кроме разве что супа-пюре и кислого молока в больших количествах.

В этот момент в комнату вошла Бернис, и Каупервуд представил ее. Доктор Джеймс, поздоровавшись с Бернис, повернулся к Каупервуду и воскликнул:

– Как ты можешь болеть, когда у тебя такое лекарство прямо под боком? Можешь не сомневаться, я буду здесь завтра рано утром.

После чего он очень профессиональным языком объяснил Бернис, что к его возвращению нужно приготовить горячую воду, полотенца, немного угля из ярко горящего камина, который он видел в соседней комнате.

– Подумать только – я тащился сюда из самого Нью-Йорка, а лекарство у него под боком, – заметил он с улыбкой. – Этот мир нелепо устроен, как ни посмотри.

Бернис, мимо которой не прошли мудрость и остроумие этого человека, он сразу понравился, и она подумала о многих сильных и интересных людях, которых Фрэнк неизбежно притягивал к себе.

И вот после еще одного приватного разговора с Каупервудом Джеймс уехал в Лондон, однако перед этим дал понять своему другу, что его гигантские финансовые обязательства сами по себе представляют собой некоторую разновидность болезни.

– Все это множество проблем, Фрэнк, питается твоим мозгом, – с серьезным видом сказал он. – Мозг – это думающий, творящий и командующий орган, который может принести тебе не меньше бед, чем неизлечимая болезнь, – вот о чем тебе нужно беспокоиться в первую очередь, и, по моему мнению, эта болезнь и съедает тебя теперь. Моя задача в том, чтобы убедить тебя в справедливости моих слов, в том, что твоя жизнь для тебя важнее десятка подземных линий. Если ты будешь настаивать на том, чтобы отдавать приоритет работе, любой коновал скажет тебе, не погрешив против истины, что ты, скорее всего, умрешь в ближайшем будущем. Так что моя задача – перевести твои мысли с подземных систем на необходимость хорошего отдыха.

– Я постараюсь последовать твоему совету, – сказал Каупервуд, – но от некоторых моих обязательств отказаться не так-то легко, что бы ты ни думал. Они затрагивают интересы сотен людей, которые полностью доверились мне, я уж не говорю о миллионах лондонцев, которые никогда не имели возможности отправиться куда-нибудь за пределы своего района. Когда мой план будет воплощен в жизнь, они смогут отправиться в любой район Лондона всего за два пенса и получить представление о том, что собой представляет их город.

– Боже мой, Фрэнк! Если твоя жизнь вдруг закончится, то куда денутся твои бедные лондонцы?

– С моими лондонцами ничего не случится, буду ли я жить или умру, при условии, что я до смерти успею в полной мере запустить реализацию моего плана. Да, Джефф, боюсь, что я ставлю мою работу выше себя. На самом деле то, что я тут затеял, уже достигло таких размеров, что оно не остановится, кто бы ни умер, даже сам я, хотя есть много чего, что мог бы сделать я лично, если мне удастся прожить достаточно долго, чтобы воплотить в жизнь мои идеи.

Глава 63

А доктору Джеймсу тем временем нужно было много что обдумать в связи с болезнью Каупервуда и финансовыми проблемами, лежащими на его плечах. Что касается брайтовой болезни, которую лондонский врач счел смертельной и к тому же в скором времени, то Джеймс знал много случаев, когда люди с этой болезнью жили многие годы. Но в состоянии Каупервуда были симптомы, которые вызывали у доктора тревогу. Одним из таких симптомов было увеличение желудка, другим – острые боли, случавшиеся у него время от времени, конечно, это, а еще волнение, связанное с потребностью днем и ночью заниматься работой, могло приносить ему немалый вред. Еще одним тревожным фактором была его тревога, касающаяся различных проблем, связанных с прошлой его жизнью, о которой Джеймсу было известно немало – его первая жена, его сын, Эйлин и прочие дополнения, которые время от времени всплывали в газетах.

Что он может сделать для человека, которого так хорошо знал?! Какие конкретные меры, кроме медицинских, могли бы способствовать его восстановлению хотя бы даже на короткое время?! Разум! Разум! Если бы он только мог умственно, а также медицинским способом заставить его разум прийти на его (разума) собственное спасение! И вдруг он почувствовал, что наткнулся на ту самую идею, которая ему требовалась. И состояла она вот в чем: Каупервуда нужно укрепить физически настолько, чтобы у него возникло желание отправиться в путешествие, нужно не только заинтересовать его в перемене обстановки, но вызвать у публики – английской и американской – удивление известием о том, что он в достаточно хорошей форме для путешествий, чтобы люди говорили: «Да нет, этот человек вовсе не болен! Он настолько поправился, что может путешествовать в свое удовольствие!» Следствием этого будет не столько восстановление ослабевшей нервной энергии Каупервуда, но и то, что он сам поверит – с ним все в порядке. Или что ему по меньшей мере стало значительно лучше.

Как это ни странно, но место, к которому снова и снова возвращалась мысль доброго доктора в поисках решения проблемы, была Ривьера, Монте-Карло, знаменитый центр азарта. Как это будет великолепно, если пресса сообщит о приезде туда Каупервуда, о его участии в азартных играх вместе с величественными герцогами и азиатскими принцами! Психологически великолепно! Разве это не улучшит репутацию Каупервуда-финансиста? Тысяча к одному, что улучшит! На следующий день доктор вернулся в Бухту Приора и после тщательного осмотра Каупервуда поделился с ним своей идеей.

– Лично я, Фрэнк, считаю, что ты через три недели вполне будешь в состоянии уехать в такое тихое-спокойное путешествие. А потому вот тебе мое предписание на данный момент: через три недели ты должен будешь временно оставить жизнь здесь и отправиться со мной за границу.

– За границу? – переспросил Каупервуд удивленным тоном.

– Да. И хочешь знать почему? Потому что газеты непременно отметят тот факт, что ты в состоянии путешествовать. А тебе только этого и надо, разве нет?

– Надо, – ответил Каупервуд. – И куда мы поедем?

– Ну, может быть, в Париж, а может – в Карлсбад, в это, насколько я знаю, самое отвратительное из мест, куда ездят на воды, но для твоего физического состояния ничего лучше не придумаешь.

– Бога ради, а куда я поеду оттуда?

– Не знаю. У тебя выбор из Праги, Будапешта, Вены и Ривьеры, включая Монте-Карло.

– Что? – воскликнул Каупервуд. – Я в Монте-Карло?

– Да, ты в Монте-Карло, больной ты, каким ты себя воображаешь. Твое появление в Монте-Карло в это время вызовет ту самую реакцию, которая тебе нужна. Но на самом деле тебе нужно всего лишь появиться в каком-нибудь игровом зале и проиграть несколько тысяч долларов, чтобы эта новость распространилась по всему миру. Люди будут говорить о тебе в Монте-Карло и о том, что тебе безразлично, сколько денег ты пускаешь на ветер.

– Постой-постой! – прокричал Каупервуд. – Если у меня будут силы, я поеду, а если из этого ничего не получится, я подам на тебя в суд за нарушение обязательства.

– Я согласен, – ответил Джеймс.

И вот через три недели, в течение которых он принимал лекарства, находясь под постоянным наблюдением доктора Джеймса, поселившегося в Бухте Приора, Каупервуд почувствовал себя гораздо лучше, а Джеймс, следивший за его состоянием день за днем, решил, что его пациент в достаточной мере восстановил силы, чтобы выполнить намеченную программу путешествий.

Но Бернис, хотя и радовалась улучшению состояния Каупервуда, тем не менее беспокоилась в связи с предстоящим путешествием. Она прекрасно понимала, что слухи о его роковом заболевании могут полностью провалить весь его экономический план, но, любя его, не могла подавить в себе страхи, что такое путешествие может оказаться не столь благотворным и эффективным, как надеются доктор Джеймс и Каупервуд. Но Каупервуд заверил ее, что беспокоиться ей не о чем, поскольку чувствует он себя лучше, а план доктора идеален.

Они покинули Лондон в следующий уик-энд. И лондонская пресса сразу же, как по заказу, сообщила, что Фрэнк Каупервуд, о серьезной болезни которого в последнее время ходили слухи, судя по всему, полностью выздоровел, поскольку отправился в развлекательное путешествие по Европе. Немного позднее стали приходить сообщения из Парижа, из Будапешта, из Карлсбада, Вены и, наконец, из Монте-Карло. Газеты особо подчеркивали последнее, в них говорилось, что «несокрушимый Каупервуд, который еще недавно был тяжело болен, выбрал Монте-Карло для отдыха и проведения досуга».

Однако по его возвращению в Лондон вопросы стали носить откровенный и открытый характер. Один из репортеров спросил:

– Есть ли хоть частичка правды, мистер Каупервуд, в слухе, что вы были серьезно больны?

– Вообще-то говоря, мой мальчик, – ответил Каупервуд, – я переработался и почувствовал, что мне нужен отдых. В этом путешествии меня сопровождал один мой хороший друг, к тому же еще и доктор, и мы с ним, не преследуя никаких целей, просто прокатились по континенту.

Он рассмеялся от всего сердца, когда корреспондент газеты «Уорлд» спросил, правда или нет, что он завещал свою бесценную коллекцию живописи Музею искусств «Метрополитен».

– Если люди хотят узнать текст моего завещания, – сказал он, – им придется подождать, когда меня зароют, а я могу только надеяться, что их доброта по силе чувства не уступает любопытству.

Эти ответы вызвали улыбки на лицах Бернис и доктора Джеймса, когда они читали их на просторной лужайке Бухты Приора. Доктор Джеймс, хотя остро ощущал необходимость вернуться в Нью-Йорк к своей практике, с каждым днем все больше прикипал душой к этому дому, к Каупервуду и Бернис. Оба были благодарны ему без меры за то, что он вернул Каупервуду здоровье и силы. И вот, когда доктору подошло время уезжать, всех троих переполняло эмоциональное ощущение благодарности и душевное единство.

– Я ничего такого не могу сказать тебе, Джефф, – сказал Каупервуд, когда они с Бернис провожали доктора к трапу парохода, на котором тот уплывал в Нью-Йорк. – Все, что я могу для тебя сделать, – ты только попроси. Я же прошу только об одном: пусть наша дружба длится, как она длилась в прошлом.

– Не пытайся меня вознаградить, Фрэнк, – возразил Джеймс. – Моим вознаграждением была дружба с тобой все эти годы. Приезжай повидаться в Нью-Йорк, когда сможешь. Буду ждать нашей следующей встречи. – Потом он взял свою сумку и добавил: – Что ж, друзья, пароходы никого не ждут! – С этими словами он улыбнулся, еще раз пожал им руки и наконец смешался с толпой, идущей на посадку.

Глава 64

Теперь, когда доктор Джеймс уехал, Каупервуду предстояло разобраться с грудой накопившихся за время его отсутствия дел. А это требовало несколько месяцев сосредоточенной энергии и внимания, в то же время он обнаружил, что ему необходимо вернуться к некоторым из его личных проблем, одной из которых было письмо от Эйлин, в котором она сообщала, что одновременно с внесением изменений идет строительство пристройки под наблюдением архитектора Пайна, и она считает, что Каупервуду следует как можно скорее вернуться в Нью-Йорк, чтобы пересмотреть весь план и либо одобрить, либо отвергнуть изменения, пока не поздно. Она не уверена, что в новой галерее будет достаточно места для картин, которые он недавно добавил к своей коллекции. Хотя она и уважает мнение мистера Катберта как искусствоведа, есть моменты, с которыми Каупервуд, по ее мнению, чистосердечно не согласился бы с ним, если бы находился на месте.

Каупервуд решил, что эта проблема заслуживает его внимания. И все же в данный момент он не мог позволить себе отправиться в Нью-Йорк. Слишком много важных проблем, связанных с общей ситуацией и практическими деталями, касающимися подземки, требовали его личного участия. Лорд Стейн, который часто появлялся в его офисе, конечно, заверил его в том, что теперь они дошли до такой стадии, когда развитие всей системы уже обеспечено и никаких серьезных проблем на их пути не возникнет, а его, Стейна, собственные усилия во благо всех сторон привели к снижению напряженности между разнонаправленными интересами. Выздоровление Каупервуда, казалось, принесло Стейну немалое облегчение и радость.

– Ну, Каупервуд, – сказал он в первый день его возвращения, – вы выглядите просто как новенький. Как вам это удалось?

– Я тут ни при чем, – ответил Каупервуд. – Это все труды моего старого друга Джеффа Джеймса. Он и в прошлом помог мне избавиться от некоторых болезней, но в этот раз вытащил меня и из финансового кризиса.

– В этом вы правы, – сказал Стейн. – Вы просто мастерски обдурили публику.

– Это была блестящая идея Джеймса. Он не только отправился со мной в путешествие, чтобы угомонить подозрения и слухи, но по пути еще и лечил меня, – сказал Каупервуд.

Еще одно дело, требовавшее его внимания в это время, было обсуждение с Рексфордом Линнвудом, одним из трех американских скульпторов, предложенных ему Джеймисоном, характера надгробья, которое он собирался построить. Мастерство Линнвуда вызвало отклик в душе Каупервуда, в частности, еще и потому, что на его недавней работе (надгробье и скульптура на могиле недавно скончавшегося губернатора одного из южных штатов) было изображение хижины, в которой когда-то родился губернатор, а с другой стороны был изображен громадный, поросший мхом дуб, а на его фоне – боевой конь, на котором покойный губернатор не раз скакал в бой во время Гражданской войны. Каупервуда, который долго разглядывал фотографии этого надгробья, тронули пафос и простота замысла.

Позднее, сидя против Линнвуда по другую сторону своего массивного рабочего стола, Каупервуд поражался, глядя на классические черты скульптора, его глубоко посаженные глаза, высокую угловатую фигуру. Что говорить, он немедленно проникся симпатией к этому человеку.

Как рассказал Каупервуд Линнвуду, его представление о том, каким должно быть надгробье, склонялось к предпочтению греко-романского стиля, только не в его чистейшей классической разновидности. Он бы предпочел какое-нибудь отклонение от этого стиля с некоторой оригинальностью замысла в деталях. Надгробье должно быть большим по размерам, потому что ему всегда нравилась идея пространства. Кроме того, он хотел использовать в качестве материала галечно-серый гранит богатой текстуры. Еще он просил сделать в торце узкую щель окна, а с другой стороны – две массивные бронзовые двери, открывающиеся внутрь и ведущие в пространство, достаточное для размещения двух саркофагов. Линнвуд согласился с таким решением и даже ухватился за возможность реализовать такой проект. Он сделал несколько набросков, пока Каупервуд говорил, и эти наброски очень понравились Каупервуду. Они заключили договор, и Каупервуд попросил скульптора немедленно приступить к работе. Линнвуд принялся собирать свои наброски, укладывать их в портфель, но в какой-то момент остановился и посмотрел на Каупервуда.

– Хочу сказать, мистер Каупервуд, – проговорил он перед уходом, – судя по вашему виду, вам это сооружение понадобится еще очень нескоро. По крайней мере я на это надеюсь.

– Благодарю, – сказал Каупервуд. – Но не рассчитывайте на это.

Глава 65

В это время Каупервуд жил главным образом с приятной мыслью о возвращении в конце дня в Бухту Приора и к Бернис. Впервые за многие годы он радовался обыденностям семейной жизни, настоящего дома, места, где благодаря той атмосфере, которой наполняла его Бернис, все и что угодно, начиная от игры в шашки и кончая короткой прогулкой вдоль берега Темзы, казалось насыщенным цветом и чувствами и наполняло его желанием длить это вечно. Даже старение не будет такой уж мукой, если оно будет происходить в таких вот условиях.

И все же как-то утром месяцев пять спустя после его возвращения к делам у него случился самый острый из всех приступов боли за время его болезни. В него словно вонзили острый нож и крутанули в области левой почки. А оттуда боль, казалось, перескочила прямо в сердце. Он попытался подняться с кресла, но не смог. У него, как тогда в Трегазале, перехватило дыхание, он не мог пошевелиться. Однако через несколько секунд боль немного отступила, и он смог дотянуться до кнопки звонка, чтобы вызвать Джеймисона. Однако в последний момент он убрал руку, решив, что, возможно, у него случился один из тех острых приступов боли, о возможности которых его предупреждали и которые, как его заверяли, не будут фатальными. И потому он посидел еще несколько минут, крайне угнетенный той мыслью, что болезнь никуда не ушла – он только что получил яркое тому подтверждение и теперь опасался, что именно таким образом все и закончится. Ухудшало его положение еще и то, что ему не с кем было разделить свои опасения. Потому что огласка приведет все к той ситуации, в которой они уже были. А Бернис! Стейн! Эйлин! Газеты! И новые, новые дни в постели!

Он решил, что ему нужно возвращаться в Нью-Йорк. Там у него под боком будет доктор Джеймс, и он сможет снова встретиться с Эйлин, обсудить проблемы, которые тревожат ее. Если он умрет, то нужно успеть привести в порядок кое-какие незавершенные дела. Что же касается Бернис, то он мог бы объяснить ей все, не упоминая о последнем приступе, и убедить ее тоже вернуться в Нью-Йорк.

Приняв это решение, он очень осторожно поднялся с кресла, а спустя несколько часов смог вернуться в Бухту Приора, делая вид, что ничего не случилось. Но после обеда Бернис, пребывавшая в особо приятном расположении духа, спросила у него, все ли в порядке.

– Ну нельзя сказать, что всё и в полном, – ответил он. – Я получил письмо от Эйлин, она сетует на то, как идут дела – пристройка к дому и все такое. Она считает, что для картин, которые я недавно купил, не хватит места. И некоторые из агентов, видевших план пристройки, похоже, согласны с ней, что бы ни думал на сей счет Пайн. Я склоняюсь к тому, что нужно съездить туда. Но это не единственная причина. Еще мне нужно предпринять кое-какие шаги в связи с кредитами, которые я получил там в прошлый мой приезд.

– Ты уверен, что тебе хватит сил на такое путешествие? – спросила Бернис, посмотрев на него встревоженным взглядом.

– Вполне, – ответил Каупервуд. – Вообще-то говоря, я сейчас чувствую себя как никогда хорошо за последние месяцы. И я не могу слишком долго отсутствовать в Нью-Йорке.

– А что я? – спросила она взволнованным голосом.

– Ты поедешь со мной, конечно, а чтобы тебе было удобнее, ты можешь остановиться в «Уолдорфе», когда приедешь. И, конечно, инкогнито… – Этот ответ изменил огорченное выражение на ее лице.

– Но на разных пароходах, как всегда?

– К сожалению, как мне ни неприятно об этом думать, но так будет лучше всего. Ты же прекрасно знаешь, моя дорогая, что огласка чревата для нас неприятностями.

– Да, я знаю. Я понимаю, что ты чувствуешь по этому поводу. Если тебе нужно ехать, значит, так тому и быть, а я поеду следующим пароходом. Когда?

– Джеймисон говорит, что следующий рейс в среду. Ты сможешь подготовиться к тому времени?

– Я могу быть готова и завтра, если нужно, – ответила Бернис.

– Дорогая, ты всегда такая безотказная, такая отзывчивая… Не знаю, чем бы моя жизнь была без тебя…

Когда он сказал это, Бернис подошла к нему, обвила руками и прошептала:

– Я люблю тебя, Фрэнк. Так почему же я не должна делать все, что в моих силах, чтобы помочь тебе?..

Глава 66

Каупервуд на пароходе чувствовал себя одиноким, духовно одиноким, он наконец-то признался самому себе, что ни он и никто другой ничего не знали о жизни или о ее творце. Он теперь чувствовал, что по какой-то причине претерпевает перемену, связанную с этой великой и прекрасной тайной, которая открывает себя перед ним.

Он отправил телеграмму доктору Джеймсу – просил встретить его в порту, и почти сразу же получил ответ: «Добро пожаловать в Нью-Йорк. Я тебя встречу. Твой Джефф Монте-Карло». Это послание заставило Каупервуда рассмеяться и принесло ему спокойную ночь. Но перед тем как лечь спать, он взял бумагу и чернила и написал следующее послание Бернис, которая купила билет на имя Кэтрин Трент на пароход «Король Хокон»: «Нас разделяет только день, но для меня это хуже, чем десять лет. Доброй ночи, прекрасный дух, одна твоя близость утешает меня и дает покой».

Утром в воскресенье Каупервуд проснулся, чувствуя себя менее энергичным и менее физически крепким, чем предыдущим вечером. А когда слуга помогал ему одеваться, он понял, что силы его уменьшились настолько, что он снова лег в кровать на весь день. Поначалу его свита, состоявшая из Джеймисона, мистера Хартли, помощника Джеймисона, и слуги Фредериксона, отнеслась к этому спокойно, решив, что он просто решил отдохнуть. Но во второй половине дня он попросил Джеймисона вызвать корабельного врача, потому что ему стало совсем нехорошо. Доктор Кэмден после осмотра решил, что Каупервуд с температурой сто пять градусов[39] тяжело болен, и посоветовал известить его личного врача, чтобы тот встречал его у трапа со «Скорой помощью».

Услышав эту новость, Джеймисон взял ответственность на себя – отправил Эйлин телеграмму, в которой сообщал, что ее муж очень болен и его нужно вывозить из порта на «Скорой помощи», далее он спрашивал, что она может предложить относительно дальнейшего устройства дела. На что Эйлин ответила: ввиду того, что в резиденции Каупервуда сейчас идет перестройка с целью добавления еще одной галереи, в доме стоит сильный шум и толкутся посторонние люди, а потому она полагает, что лучше всего ему было бы разместиться в «Уолдорф Астории», где можно будет обеспечить надлежащий уход и где ему будет гораздо удобнее.

После того как доктор Кэмден облегчил страдания пациента дозой морфина, Джеймисон прочитал Каупервуду послание от Эйлин.

– Да, так будет гораздо лучше, – слабым голосом сказал Каупервуд. – Распорядись, чтобы там все было готово.

Но срыв его планов и мысли о том, что он не в состоянии теперь заняться намеченными делами, вызвали у него приступ усталости. Его дом! Его художественная галерея! Больница, которую он хотел построить! Мысль о том, что ему нужно возвращаться в Лондон и заниматься делами подземки! Он вдруг обнаружил, что не хочет думать ни о чем и ни о ком, кроме Бернис.

В этом состоянии он оставался до утра, когда пароход уже подошел к причалу и начал швартоваться, шум, суета и движение вокруг вывели его из состояния полузабытья, он вдруг осознал, что они добрались до места.

К этому времени доктор Джеймс, нанявший лоцманский бот, поднялся на палубу парохода «Императрица», когда судно было еще в нижней гавани. Потом они с доктором Кэмденом и Джеймисоном составили план действий, после чего он вошел в каюту Каупервуда.

– Привет, Фрэнк, это Джефф, – объявил он. – И мне нужно точно знать, что ты чувствуешь. Я считаю, что это пройдет, когда я подберу тебе надлежащие лекарство. Но я хочу, чтобы ты ни о чем не беспокоился. Предоставь все мне – твоему старому дружку по Монте-Карло.

– Я знаю, Джефф, – слабым голосом проговорил Каупервуд, – когда ты приходишь, все становится на свои места.

Он с чувством признательности сжал руку Джеффа.

– Мы организовали твой переезд в «Уолдорф» на «Скорой помощи», – продолжил Джеймс. – Ты не возражаешь? Так будет лучше, гораздо легче для тебя.

– Нет, не возражаю, – ответил Каупервуд. – Но я не хочу, чтобы меня беспокоила пресса, по крайней мере пока я не устроюсь в отеле. Я не уверен, что Джеймисон знает, как с ними обращаться.

– Предоставь это мне, Фрэнк. Я все устрою. Сейчас главное для тебя отдыхать и помалкивать, пока я не заговорю с тобой попозже. А пока я пойду – поруковожу там.

В этот момент в каюту вошел Джеймисон.

– Идемте, Джеймисон, – сказал доктор Джеймс, – первым делом нам нужно найти капитана.

На этом они оба вышли.

Сорок пять минут спустя «Скорую», которая ждала на улице, пропустили в выход № 4, в котором не было ни одного человека, будто все пассажиры уже покинули корабль. Два санитара с брезентовыми носилками прошли в сопровождении Джеймисона в каюту Каупервуда, откуда его вынесли в ожидавшую пациента «Скорую». Двери закрылись, водитель подал сигнал, и автомобиль уехал, а из группы стоявших неподалеку удивленных репортеров донеслись недовольные слова:

«Кто-нибудь знает, что это за история? На этот раз нас обвели вокруг пальца! Кто это был?»

Хотя они и были разочарованы тем, что им не удалось узнать, кто был болен настолько, что его пришлось увозить на «Скорой», прошло совсем немного времени, когда один из них, хваставшийся дружбой с одной из корабельных сестер, вернулся с информацией, что в «Скорой» увезли не кого иного, как Фрэнка Алджернона Каупервуда, знаменитого финансиста. Однако чем он болен или куда его повезли, еще предстояло узнать. Но когда один из репортеров предложил связаться с миссис Каупервуд, несколько человек из присутствующих тут же поспешили к ближайшей телефонной будке, чтобы спросить у Эйлин, ее ли это мужа увезли в «Скорой» с парохода «Императрица», и если да, то куда? Она ответила: да, он болен, и что его бы привезли в его особняк, но в настоящий момент тут идут работы по перестройке всего здания с целью увеличения площади галереи, которая позднее будет передана в собственность Нью-Йорка. И мистера Каупервуда по его собственному желанию перевезли в «Уолдорф-Асторию», где ему можно обеспечить тишину и уход, которые в настоящий момент невозможны в его собственном доме.

И потому в тот же день к часу дня новость о прибытии Каупервуда, о его болезни и месте нахождения в настоящий момент появилась во всех дневных газетах города, хотя благодаря мерам предосторожности никакие визитеры к Каупервуду не допускались без разрешения самого доктора – три сестры были назначены проводить в жизнь это требование.

Но Каупервуд, предвидя возможное получение Бернис тревожных новостей о его болезни, попросил доктора Джеймса отправить ей на борт парохода телеграмму следующего содержания: «Сообщения о моей болезни сильно преувеличены. Поступай точно в соответствии с договоренностями. Доктор Джеймс взял бразды правления в свои руки. Он скажет тебе, что делать. С любовью, Фрэнк».

Хотя эта телеграмма несла гнетущие известия, Бернис в некотором роде утешил тот факт, что он сумел написать ей столь успокаивающее письмо. И все же ее преследовало чувство неопределенности, когда речь заходила о характере его болезни. Как бы там ни было, она чувствовала, что ее место, независимо от исхода, было рядом с ним.

Но когда ближе к вечеру она проходила по большому салону парохода, ее испугало сообщение, приклеенное к доске объявлений: «Фрэнк Каупервуд, знаменитый американский финансист и лондонский магнат подземного транспорта сражен приступом болезни на борту парохода „Императрица“ и доставлен в нью-йоркский отель „Уолдорф-Астория“».

Ошеломленная и опечаленная этими холодными черными словами на белом фоне, она испытала облегчение от того, что его поместили в отель, а не отвезли домой. Она забронировала себе номер в этом же отеле, так что она по крайней мере будет рядом. Хотя там и существовала опасность нос к носу столкнуться с Эйлин, и это было мучительно; не только для Бернис, но и для Каупервуда. Тем не менее он просил ее остановиться в этом отеле, как они и договаривались изначально, значит, у него есть какие-то соображения на сей счет. И все же эта уязвимая ситуация настолько контрастировала с защищенным уединением Бухты Приора, что она теперь спрашивала себя, хватит ли ей мужества или стойкости духа, чтобы пережить все это. Но даже перед лицом этих трудностей и опасностей она чувствовала, что должна быть рядом с ним независимо от последствий. Потому что она была нужна ему, а значит, ее долг состоял в том, чтобы отвечать этому требованию.

Приняв это решение, она на следующее утро, как только пароход пришвартовался в гавани и ей выдали ее багаж, поспешила в отель, где спокойно зарегистрировалась под именем Кэтрин Трент. Но, оставшись в уединении своего номера, она оказалась лицом к лицу с проблемами ее положения. Что делать? Насколько она знала, Эйлин сейчас может быть с ним. Но пока она размышляла об этом, ей позвонил доктор Джеймс и сообщил, что Каупервуд хочет как можно скорее видеть ее в своем номере 1020. Она сердечно поблагодарила его, сказала, что немедленно пойдет туда. Доктор Джеймс добавил, что хотя Каупервуду в данный момент не грозит непосредственная опасность, главная его потребность в настоящее время – покой и отдых, он распорядился, чтобы к нему в течение нескольких дней не допускали никого, за исключением одного человека – ее.

Как только она вошла в его номер, ее тут же провели к нему – он полулежал на подоткнутых ему под спину подушках, вид у него был бледный и довольно отстраненный, но он как-то сразу посветлел, когда появилась она. Она подошла, наклонилась над ним и поцеловала его.

– Дорогой! Как это ужасно. Я боялась, что это путешествие будет тебе не по силам. И к тому же меня с тобой не было! Но доктор Джеймс заверяет меня, что это не страшно. Ты же знаешь, что ты отошел после своего первого приступа, и я уверена, при надлежащем уходе отойдешь и от этого. Но, господи, если бы только я могла все время быть с тобой. Я думаю, я сама бы выходила тебя!

– Ах, Беви, детка, стоит мне только посмотреть на тебя, как мне сразу же становится лучше. И мы придумаем, как тебе быть со мной побольше. Конечно, сейчас много шума в газетах, и чем меньше будут упоминать твое имя, тем лучше я буду себя чувствовать. Но я все объяснил Джеффу, он все понимает и проявляет участие. Более того, он будет оповещать тебя о времени и возможности меня увидеть. Есть всего лишь один человек, которому тебе лучше не попадаться на глаза. Но если ты будешь на связи с доктором Джеффом, я думаю, мы справимся, а там я выкарабкаюсь, и мы все наладим как полагается. Я в этом не сомневаюсь.

– Дорогой, ты такой мужественный, и я ряда быть с тобой в любом качестве. Я буду осторожна и бдительна, насколько это возможно. А пока буду любить и молиться за тебя постоянно.

Она снова наклонилась и поцеловала его.

Глава 67

О внезапной болезни и выходе Каупервуда из строя сначала прочли читатели нью-йоркских газет, и это быстро стало международной сенсацией. Потому что это затрагивало и включало интересы и вложения тысяч, не говоря уже об их банках и банкирах. Что говорить, в день, когда с ним случился приступ, репортеры главных газет Англии, Франции и Европы в целом посредством Юнайтед и Ассошиейтед Пресс проинтервьюировали не только Джеймисона и доктора Джеймса, но еще и связались с виднейшими финансистами в Штатах и попросили их дать прогноз ситуации в случае смерти Каупервуда.

И эти тревожные прогнозы и опасения в связи с возможным непредсказуемым поведением инвесторов были столь многочисленны, что большинство остающихся менеджеров лондонской подземки были вынуждены высказать свое мнение о том, какое влияние на проект может оказать болезнь Каупервуда. Например, мистер Ликс, действующий на то время председатель совета директоров линии «Дистрикт», о котором говорили, что он близок к Каупервуду, цитировался как автор следующих слов: «необходимые механизмы для решения любой возможной ситуации, которая может возникнуть в случае болезни мистера Каупервуда в любой момент времени, уже давно были предусмотрены. Директорат всей подземной системы, – добавил мистер Ликс, – существует и действует в полной гармонии. Что же касается будущей политики этой огромной системы, то я хочу сказать, что в ней нет ни малейшего замешательства или беспорядка». Кроме того, некто Уилльям Эдмундс, директор лондонской компании «Путевое оборудование и строительство», заявил: «Все в идеальном рабочем порядке. Организация работ настолько хороша, что болезнь мистера Каупервуда или его временное отсутствие никак не скажутся на производстве».

Лорд Стейн сделал следующий комментарий: «Подземка в идеальном состоянии, и ее дела с самого начала администрировались таким образом – притом самим мистером Каупервудом, – что его неизбежное отсутствие не может нанести никакого серьезного ущерба системе. Мистер Каупервуд слишком великий организатор, он не мог организовать дела таким образом, чтобы столь гигантское предприятие функционировало на основе незаменимости одного лица. Мы, естественно, все надеемся на его скорое выздоровление и возвращение, потому что ему здесь рады».

Хотя доктор Джеймс пытался избавить Каупервуда от публичности, были персоны, которых невозможно было не допустить к больному. К этой категории принадлежали дочь Каупервуда Анна и его сын Фрэнк-младший, которых Каупервуд не видел много лет. Из своих разговоров с ними Каупервуд мог судить о реакции публики на его болезнь, а реакция эта как минимум не была лишена симпатий.

Следом за ними пришла Эйлин, и физическое состояние Каупервуда сильно ее встревожило – настолько плохи были его вид и самочувствие. Доктор Джеймс настоял на том, чтобы она отложила разговор обо всех важнейших делах на потом, и она с готовностью согласилась на его предложение и благоразумно не стала затягивать свой визит.

После ухода Эйлин Каупервуд мысленно сосредоточился на разных общественных и финансовых проблемах, ставших следствием его неожиданной болезни, проблемах, которые он должен был решить, насколько это в его силах. Одна из этих проблем состояла в выборе человека, который ввиду его, Каупервуда, неизбежного отсутствия временно исполнял бы его обязанности. Естественно, первым делом ему в голову пришел лорд Стейн, но, учитывая его многочисленные и агрессивные интересы, он решил, что Стейн не подойдет. Потом он вспомнил Горация Альбертсона, президента «Электрических транспортных систем» из Сент-Луиса, который, насколько знал Каупервуд по прежним совместным делам, был одним из способнейших специалистов Америки по рельсовому транспорту. В такой кризисной ситуации Альбертсон был вполне подходящей для этой роли кандидатурой. Не успела это мысль родиться, как он попросил Джеймисона встретиться с мистером Альбертсоном из Сент-Луиса и изложить ему суть проблемы, а его вознаграждением пусть будет та сумма, которую, по его мнению, он заслуживает.

Но мистер Альбертсон отклонил предложение, сказав, что для него это большая честь, но его собственные проекты отнимают у него все больше времени, и он не может себе позволить уйти с американской площадки. Это разочаровало Каупервуда, но отказ Альбертсона он вполне мог понять и оправдать. Хотя некоторое время эта проблема доставляла ему беспокойство, он испытал облегчение, получив телеграмму от Стейна и директоров «Вселондонской подземной дороги», в которой говорилось, что сегодня временно исполняющим обязанности главы системы они назначили хорошо известного ему сэра Хамфри Бэббса. Пришли и несколько других телеграмм, включая и телеграмму от Элверсона Джонсона, которой тот сообщал, что все в Лондоне переживают за Каупервуда и желают ему скорейшего выздоровления и возвращения в Лондон.

И все же, невзирая на все дифирамбы, Каупервуда посещали беспокойные мысли в связи со складывающейся сложной и зловещей ситуацией во всех его делах. С одной стороны, он волновался за Бернис, его преданную любовь, которая многим рисковала, используя редкую возможность тайно посещать его вечерами или на рассвете с помощью и с согласия доктора Джеймса. И опять же Эйлин – с ее отсутствием понимания жизни в целом, а также необъяснимых жизненных поворотов и превратностей – тоже время от времени посещала его, не ведая о том, что в этом же отеле остановилась Бернис. Он чувствовал, что должен попытаться выжить, но, несмотря на все его усилия, жизненные силы покидали его. Слабость его дошла до такой точки, что как-то раз, когда в комнате с ним находился только доктор Джеймс, Каупервуд заговорил с ним об этом.

– Джефф, я болею уже почти четыре недели, и у меня такое чувство, что лучше мне уже не станет.

– Послушай меня, Фрэнк, – тут же сказал Джеймс, – ты занимаешь неверную позицию. Ты должен стараться выздороветь, и шансы на твое выздоровление есть. Другие больные в таком же состоянии, как ты сейчас, выздоравливали.

– Да, я знаю, – сказал Каупервуд своему другу, – и ты, естественно, хочешь меня подбодрить. Но меня одолевает предчувствие, что мне уже не подняться. И поэтому я тебя прошу, вызови Эйлин, я хочу обсудить с ней кое-какие имущественные вопросы. Я думал об этом какое-то время, но теперь мне кажется, что откладывать на потом уже нельзя.

– Как скажешь, Фрэнк, – сказал Джеймс. – Но я бы не хотел, чтобы ты ставил точку на своем выздоровлении. Это не идет тебе на пользу. К тому же я вовсе не считаю, что ты безнадежен. Окажи мне такую услугу и постарайся еще немного.

– Я постараюсь, Джефф, но ты, пожалуйста, вызови Эйлин. Хорошо?

– Конечно, Фрэнк, только не затягивай разговора, пожалуйста!

И Джеймс удалился в свою комнату, откуда позвонил Эйлин и попросил ее прийти к мужу.

– Могли бы вы быть здесь сегодня, если возможно, около трех часов? – спросил он.

Она задумалась на секунду, потом ответила:

– Да, конечно, доктор Джеймс.

И она пришла приблизительно в названное время, встревоженная, недоумевающая и немало расстроенная.

Когда Каупервуд увидел ее, на него накатила усталость, та самая усталость, которую он испытывал по отношению к ней, не столько физическая, сколько эстетическая. Ей так печально не хватало той внутренней утонченности, которой владели женщины вроде Бернис. И вот она была перед ним, все еще считалась его женой, и по этой причине он чувствовал, что должен уделить ей толику внимания в ответ на ее доброту и любовь, которые она демонстрировала в те времена, когда он более всего в этом нуждался. И при этой мысли его отношение к ней смягчилось, он пожал ее руку, протянутую для приветствия.

– Как твои дела, Фрэнк? – спросила она.

– Понимаешь, Эйлин, я лежу здесь уже четыре недели, и хотя доктор полагает, что я поправляюсь, я чувствую, что с каждым днем слабею. И поскольку я наметил несколько дел, которые хочу с тобой обсудить, то я решил, что этим пора заняться. Но сначала ты ничего не хочешь рассказать мне о доме?

– Да, хочу, кое-что, – неуверенно ответила она. – Но все эти дела могут и подождать, пока ты не встанешь на ноги, разве нет?

– Понимаешь, Эйлин, я уже не думаю, что встану на ноги, поэтому-то я и хотел поговорить с тобой сегодня, – тихим голосом сказал Каупервуд.

Эйлин хотела было что-то сказать, но промолчала.

– Понимаешь, Эйлин, – продолжил он, – основная часть моего состояния отходит к тебе, хотя я в завещании упомянул и других, например, моего сына и дочь. Но главная ответственность по управлению состоянием переходит к тебе. Это существенная сумма, и я хочу знать, чувствуешь ли ты себя адекватной этой задаче. И если да, выполнишь ли ты все те распоряжения, которые я сделал в завещании.

– Да, Фрэнк, я сделаю все, что ты скажешь.

Он внутренне вздохнул и продолжил:

– Хотя согласно моему завещанию ты получаешь мое состояние в полное свое распоряжение, тем не менее именно по этой причине я чувствую необходимость предупредить тебя о недопустимости чрезмерного доверия к кому бы то ни было. Потому что, как только меня не станет, наверняка найдется немало людей, которые придут к тебе с теми или иными планами, предложат сделать что-то для такого-то начинания, для другого, для такого-то института. Я попытался защитить тебя от таких опасностей, дав распоряжение душеприказчикам любой план, который может у них появиться, подавать тебе на одобрение. Ты будешь судьей, ты будешь решать, достоин этот план воплощения или нет. Одним из душеприказчиков будет доктор Джеймс, и это человек, на суждения которого я могу полагаться. Он не только превосходный доктор, он еще и человек с добрым сердцем и намерениями. Я ему сказал, что тебе может потребоваться его совет, и он обещал мне добросовестно давать тебе советы по мере своих знаний и способностей. Я хочу сказать тебе, что он настолько честный человек, что, когда я сказал ему о деньгах, которые завещаю ему за его услуги мне, он отказался принять эти деньги, хотя и готов выступать твоим советником. Так что если ты вдруг обнаружишь, что попала в трудную ситуацию и не знаешь, как тебе поступать, пожалуйста, обратись сначала к нему, узнай, что он думает на сей счет.

– Хорошо, Фрэнк, я сделаю все, что ты скажешь. Если ты ему доверяешь, то и я, конечно, тоже.

– Конечно, – продолжил он, – в моем завещании есть конкретные пункты, которые нужно выполнить, когда все бенефициарии получат свое. И один из этих пунктов – завершение и сохранение моей галереи. Я хочу, чтобы особняк сохранился в своем сегодняшнем виде, то есть в виде музея для посещения публикой. И поскольку у меня хватает денег для поддержания его в рабочем состоянии, то в твои обязанности входит наблюдать, чтобы он в таком состоянии и оставался.

Я не знаю, Эйлин, понимаешь ли ты, как много это место значит для меня. Оно помогало мне пережить бесконечные проблемы, которые мне приходилось решать. Строя этот дом, покупая вещи для него, я пытался привнести в мою и твою жизни красоту, которая чужда городу и бизнесу.

Каупервуд говорил, и Эйлин только теперь, по крайней мере хоть отчасти и, вероятно, впервые в жизни понимала, что этот дом значит для него, и опять она пообещала ему сделать все так, как он скажет.

– Есть и еще кое-что, – продолжал он. – Я говорю о больнице. Ты ведь знаешь, я давно собирался построить больницу. Она не обязательно должна располагаться на каком-то дорогостоящем месте. В моем завещании указано довольно удобное место в Бронксе. Далее, больница предназначается для бедных – не для людей с деньгами, не для людей, которые могут позволить себе лечиться в платных клиниках – и ни раса, ни вероисповедание, ни цвет кожи не должны быть препятствием для принятия на лечение того или иного человека.

Она сидела молча, пока он собирался с мыслями.

– И есть еще одно, Эйлин. Я не говорил тебе об этом прежде, потому что не знал, как ты к этому отнесешься. На Гринвудском кладбище по моему заказу строят гробницу, она уже близка к завершению, это прекрасная копия древнегреческого надгробья. В нем два бронзовых саркофага, один для меня, другой для тебя, если захочешь, чтобы тебя похоронили там.

Услышав эти слова, она неловко поежилась, потому что он относился к своей смерти практически, как относился к задачам, стоявшим перед ним в бизнесе.

– Ты говоришь, на Гринвудском? – спросила она.

– Да, – печально ответил Каупервуд.

– И она уже почти завершена?

– Она завершена настолько, что, если я умру в ближайшее время, меня уже можно будет там похоронить.

– Нет, Фрэнк, ты все же такой странный человек! Эта идея построить себе гробницу – и мне, – когда ты вовсе не уверен, что умрешь от этой…

– Эта гробница, Эйлин, простоит тысячу лет, – сказал он, чуть повысив голос. – И к тому же придет время – и ты тоже умрешь, и ты сможешь упокоиться там рядом со мной. Конечно, если будет на то твое желание.

Она на это промолчала.

– Ну вот, – закончил он, – я думаю, она должна быть для нас двоих, поскольку так она и задумывалась. Но если ты считаешь, что тебе там не место…

Но тут она оборвала его:

– Ах, Фрэнк, давай не будем об этом сейчас. Если ты хочешь, чтобы я там лежала, так тому и быть. Ты это знаешь. – И подавленное рыдание прозвучало в ее голосе.

Но в этот момент дверь открылась, вошел доктор Джеймс и сказал, что Каупервуду не следует говорить так долго, она сможет прийти и в другой день, если позвонит предварительно. Она поднялась со стула рядом с кроватью, взяла его за руку и сказала:

– Я приду завтра, Фрэнк, ненадолго, и если я чем-то могу помочь, доктор Джеймс, пожалуйста, звоните мне. Но ты должен поправиться, Фрэнк. Ты сам должен в это верить. Ты еще столько всего хочешь сделать. Постарайся…

– Хорошо, дорогая, я буду стараться, – сказал он, махнул рукой и добавил: – До завтра.

Она развернулась и вышла в коридор, направилась к лифтам, печально размышляя об их разговоре, вдруг увидела женщину, выходящую из лифта. Эйлин уставилась на нее и, к своему удивлению, поняла, что эта женщина – Бернис. Они обе замерли на несколько секунд друг перед другом, словно остолбенев, потом Бернис пересекла коридор, открыла дверь и исчезла на лестнице, ведущей на нижний этаж. Эйлин, все еще остолбеневшая, повернулась явно с намерением возвратиться в номер Каупервуда, но потом вдруг резким движением двинулась в противоположном направлении – к лифтам. Но, сделав несколько шагов, остановилась, замерла. Бернис! Значит, она здесь, в Нью-Йорке, и явно по просьбе Каупервуда. Конечно, по его просьбе! А он и сейчас делает вид, будто умирает! Неужели нет предела вероломству этого человека? И представить только – он еще просил ее прийти завтра! И говорил о гробнице, в которой она должна лежать рядом с ним! С ним! Ну это предел всего. Она ни за что в жизни больше не встретится с ним, пусть хоть тысячу раз в день ей звонят! Она скажет своим слугам, чтобы игнорировали все звонки от ее мужа или его сообщника доктора Джеймса. Или любого другого человека, который будет делать вид, что говорит от его имени!

Когда она вошла в лифт, ее разум превратился в центр мысленного шторма, циклона, ревущего под буйные волны ярости. Она расскажет прессе об этом негодяе, о его злоупотреблениях и унижениях в отношениях жены, которая столько сделала для него! Она ему отплатит сполна!

Выйдя из отеля, она села в такси и со всей яростью потребовала, чтобы водитель ехал, ехал скорей куда-нибудь, а она повторяла про себя, словно перебирала невероятно длинные четки, все возможные несчастья, какие могла выдумать, которые можно обрушить и которые будут непременно обрушены, если ей удастся, на голову Каупервуда. Она ехала, а ярость ее гнева снова обратилась на Бернис.

Глава 68

Бернис тем временем сидела в своем номере, словно одеревенев, она не могла найти в себе силы, чтобы думать, настолько ее переполняли страхи за Каупервуда, за себя. Эйлин, возможно, вернулась в номер Каупервуда, и какое ужасное воздействие это может оказать на него, когда он в таком состоянии! Это может просто убить его. И как ужасно, что она ничего не может для него сделать! Наконец она надумала сходить к доктору Джеймсу и спросить у него, как можно побороть это злобную, безжалостную атаку со стороны Эйлин. Но ее удержал страх снова столкнуться с ней. Может быть, она в коридоре. Или в комнате Джеймса! Постепенно ситуация стала настолько невыносимой, что у Бернис родилась полезная идея. Она подошла к телефону и позвонила доктору Джеймсу, и тот, к ее облегчению, ответил.

– Доктор Джеймс, – начала она дрожащим голосом, – это Бернис, я бы хотела знать, не будете ли вы настолько любезны, чтобы немедленно прийти ко мне в номер. Случилось нечто ужасное, и я так взвинчена, так нервничаю, что должна поговорить с вами!

– Конечно, Бернис, я сейчас буду у вас, – ответил он.

Потом она добавила неровным голосом:

– Если увидите в коридоре миссис Каупервуд, пожалуйста, не позволяйте ей прийти сюда ко мне.

На этом ее голос сорвался, и Джеймс, чувствуя опасность, повесил трубку и, схватив свой медицинский саквояж, поспешил к ней. Он постучал в дверь ее номера, и Бернис шепотом ответила:

– Вы один, доктор?

Когда он заверил ее, что один, она отперла дверь и он вошел внутрь.

– Что случилось, Бернис? О чем все это? – спросил он чуть ли не бесцеремонно, в то же время вглядываясь в ее бледное лицо. – Почему вы так испуганы?

– Ох, доктор, не могу вам передать. – Она чуть не дрожала от страха. – Это миссис Каупервуд. Я увидела ее в коридоре, когда шла к Фрэнку, а она увидела меня. У нее было такое свирепое выражение, что я боюсь за Фрэнка. Вы не знаете, видела ли она его после моего ухода? У меня такое чувство, что она могла вернуться в его номер.

– Нет, конечно, – сказал Джеймс. – Я же только что оттуда. Фрэнк в порядке, в безопасности. Но вот, – он достал несколько маленьких белых таблеток из саквояжа, протянул ей одну. – Примите и помолчите немного. Нервы у вас немного успокоятся, и тогда вы мне все расскажете. – Он направился к дивану и жестом пригласил ее сесть рядом с ним. Он увидел, что она постепенно успокаивается. – Послушайте меня, Бернис, – сказал он. – Я знаю, ваше положение здесь довольно затруднительно. Я это знал с момента вашего появления здесь. Но почему вы так взвинчены сейчас? Вы боитесь, что миссис Каупервуд нападет на вас лично?

– Нет-нет, я не о себе волнуюсь, – ответила она более спокойным голосом. – Я боюсь за Фрэнка. Он так болен, так слаб и беззащитен сейчас, а я боюсь, как бы она не сказала или не сделала чего-нибудь, что могло бы повредить ему так сильно, что у него пропало бы желание жить. А он всегда был так покладист, так доброжелателен к ней. А теперь, когда ему нужна любовь, а не ненависть, и после всего, что он сделал для нее, она готова… я даже не знаю на что – оскорбить его так жестоко, что у него снова случится приступ. Он мне не раз говорил, что она от ревности теряет контроль над собой.

– Да, я знаю, – сказал Джеймс. – Он великий человек, который женился не на той женщине, и сказать вам правду, я опасался чего-то в таком роде. Я думал, что вам не стоит останавливаться в одном отеле. Однако любовь – мощная сила, и я, когда был в Англии, видел, как сильно вы любите друг друга. Но еще я знал, как знали и многие, что его отношения с миссис Каупервуд вредны для него. Кстати, вы обменялись с ней какими-то словами?

– Нет-нет, – заверила доктора Бернис. – Я видела ее, когда только вышла из лифта, а ее злость и негодование, когда она узнала меня, были такими неподдельными, я чувствовала их всем телом. Мне показалось, что она могла бы совершить что-нибудь ужасное в отношении нас обоих, будь у нее такой шанс. И потом, я боялась, что она тут же вернется в его номер.

В этот момент доктор Джеймс посоветовал Бернис оставаться у себя, пока этот шторм не кончится, ждать его сигнала. Самое главное, сказал он ей, она ни слова об этом не должна говорить Каупервуду, когда снова увидит его. Он очень болен – это известие может оказаться для него слишком тяжелым в его нынешнем состоянии. В то же время, терпеливо объяснил ей доктор, он не побоится гнева миссис Каупервуд и позвонит ей, чтобы понять, если это будет возможным, что она делает или что собирается сказать публично. После этого он оставил Бернис и пошел к себе, чтобы обдумать новую проблему. Но, прежде чем он успел дозвониться до Эйлин, к нему пришла одна из медсестер и спросила, не посмотрит ли он мистера Каупервуда – он, кажется, стал беспокойнее обычного. Когда он вошел к Каупервуду тот вертелся на кровати, словно ему что-то мешало. А когда доктор Джеймс спросил, как прошел его разговор с женой, тот устало ответил:

– Все прошло нормально, я думаю. По крайней мере, самое главное я с ней обговорил. Но почему-то, Джефф, я чувствую усталость и изнеможение после нашего долгого разговора.

– Я так и предполагал. В следующий раз не разговаривай так долго. А теперь прими-ка кое-что, это тебя немного успокоит. – С этими словами он протянул Каупервуду порошок и стакан воды, а когда тот запил лекарство водой, доктор Джеймс добавил: – Ну пока этого хватит. Я к тебе загляну попозже.

После этого он вернулся к себе и позвонил Эйлин, которая к этому времени вернулась домой. Услышав его имя, названное горничной, сообщившей ей о звонке, она поспешила к телефону. Джеймс самым вежливым своим тоном сказал, что звонит, чтобы узнать, как прошел ее визит к мужу, и спросил, не может ли он чем-нибудь помочь ей.

Она заговорила, и голос ее звучал рассерженно и неконтролируемо.

– Да, доктор Джеймс, вы можете мне очень помочь, если больше не будете мне звонить, потому что я только сейчас выяснила, что тут творится все время – в Лондоне и здесь – между моим так называемым мужем и мисс Флеминг. Я знаю, она жила с ним там, она и теперь живет с ним прямо на ваших глазах и явно с вашей помощью и с вашего одобрения. И вы еще хотите знать, нормально ли я с ним поговорила! А эта женщина скрывается в том же отеле! Я ничего наглее в жизни не видела. И я уверена, что публике будет интересно об этом узнать! И она узнает, можете не сомневаться! – А потом своим голосом, срывающимся от ярости, она добавила: – Вы – доктор! Человек, который, как считается, должен быть воплощением пристойности…

В этот момент доктор Джеймс, чувствуя всю ярость ее гнева, сумел прервать ее на время достаточное, чтобы страстно, но спокойно сказать:

– Миссис Каупервуд, я возмущен вашими обвинениями. Меня позвал мистер Каупервуд в моем чисто профессиональном качестве, а не как судья некоторых отношений, к которым я не имею никакого отношения. И вы тоже не имеете права судить мотивы человека, о котором знаете не больше, чем обо мне. Вы можете верить в это или нет, но ваш муж очень болен. Очень. И если вы совершите прискорбную ошибку, рассказав какую-нибудь историю прессе, вы повредите себе в тысячу раз сильнее, чем когда-либо сможете повредить ему или кому-либо связанному с ним. Потому что у него есть не только влиятельные друзья, но и поклонники, как вы знаете – друзья, у которых предполагаемые вами действия вызовут сильное негодование и которые не предадут его. Если он умрет, а его жизнь висит на волоске, то подумайте, как будут встречены публикой ваши нападки на него.

Эти слова напомнили Эйлин о некоторых ее неблаговидных поступках в не слишком далеком прошлом, и ее голос внезапно частично утратил вибрато, которое слышалось в нем секунду назад. Она сказала:

– Я не хочу обсуждать какие-либо персональные вопросы с вами или с кем-нибудь еще, доктор Джеймс, а потому прошу вас больше мне не звонить ни по каким вопросам, связанным с мистером Каупервудом. У вас там есть мисс Флеминг, чтобы обслуживать и утешать моего мужа. Пусть она решает все дела, и, пожалуйста, не звоните больше мне. Я устала от всех этих несчастных отношений. И мое решение окончательное, доктор Джеймс.

На этом раздался щелчок – она повесила трубку.

Когда доктор Джеймс отвернулся от телефона, по его лицу гуляла слабая улыбка. За долгие годы профессионального опыта работы с истеричками он много узнал об их особенностях и теперь понимал, что сила ярости Эйлин растратилась за те часы, что прошли со времени ее встречи с Бернис. Потому что ему было известно: эту историю Эйлин узнала не сегодня. И у него имелось достаточно оснований быть уверенным в том, что ее тщеславие не позволит ей дать полную свободу слухам. Она не сделала этого в прошлом, не сделает и теперь – он хорошо это чувствовал. Вооружившись этой уверенностью, он отправился к Бернис, которая все еще нервничала и нетерпеливо ждала его.

Он все еще улыбался, говоря Бернис о своей уверенности в том, что лай Эйлин страшнее, чем укус. И хотя она угрожала и ему, и Каупервуду, и Бернис обличением, он довольно уверенно чувствовал, что после разговора с ним ее ярость растратила себя и более ничего безрассудного она почти наверняка не совершит. А теперь, добавил он, поскольку Эйлин заявила наконец, что больше никогда не хочет видеть своего мужа, ему кажется, что он должен попросить Бернис стать хозяйкой положения, и тогда они вдвоем посмотрят, удастся ли им вытащить его. Она может взять на себя обязанности сиделки в вечернюю смену сегодня с четырех до двенадцати.

– Это замечательно! – воскликнула Бернис. – Я буду так счастлива сделать все, что смогу, чтобы выходить его, – все, что в моих силах. Потому что он должен выжить, доктор! Он должен поправиться и завершить то, что начал. И мы должны ему помочь.

– Я вам очень благодарен за это. Я знаю, он вас очень любит, – сказал Джеймс, – и ему, несомненно, станет гораздо лучше от вашего ухода.

– Что вы, доктор, это я вам благодарна! – воскликнула она, беря его руки в свои.

Глава 69

Попытка Каупервуда объяснить Эйлин значение богатства, которое перейдет к ней после его смерти, и необходимости с ее стороны практического понимания проблем, с которыми она столкнется, будучи хранителем его наследства, вовсе не создала атмосферу нежной заботы, напротив, оставила его с ощущением вероятной тщетности этой затеи. И этим ощущением обязан он был знанию о том, что она не в силах понять, насколько все это важно для него и для нее тоже. Потому что он прекрасно знал: она не разбирается ни в людях, ни в их намерениях, и где гарантия того, что, когда его не станет, будут воплощены в жизнь те его идеалы, которые нашли выражение в главной части его завещания? И эта мысль по-настоящему расхолаживала Каупервуда, лишала жажды жизни, а никак не изменяла его настроения в лучшую сторону. Это негативное воздействие на него привело к тому, что его стала одолевать не только усталость, но еще и скука и душевные сомнения – сама жизнь для него лишалась смысла.

И какой бы странной и почти неизменно пронизанной подспудным раздражением ни была их совместная жизнь, она растянулась более чем на тридцать лет! Ведь в начале он искренне любил ее – ей тогда было семнадцать, а ему двадцать семь, а потом, немного позднее, он вдруг обнаружил, что за ее красотой и физической силой скрывался недостаток ума, который не позволял ей понять его финансовые и интеллектуальные способности, тот же недостаток привел ее к мысли, что он находится в ее пожизненном владении, что интерес к другим женщинам не может поколебать ее право собственности на него, как недавно поколебал право другой женщины, у которой она отняла его. И все же, несмотря на все бури, которые сопровождали его даже самые мимолетные увлечения, они до сих пор оставались мужем и женой, хотя она не могла по достоинству оценить те его качества, которые медленно, но неуклонно сделали его тем, кем он стал.

И при всем при том ему все же удалось найти женщину, благодаря которой его жизнь обрела смысл. Он нашел Бернис, а Бернис нашла его. И, соединившись, они смогли лучше познать себя и друг друга. Ее чудесная любовь сияла в ее голосе, в ее глазах, в ее словах, прикосновениях. И когда она склонялась над ним время от времени, он слышал, как она говорит: «Дорогой мой, возлюбленный мой! Наша любовь – она не на сегодня, она навсегда. Моя любовь будет жить в тебе, где бы ты ни находился, как и твоя любовь – во мне. Мы этого не забудем. Дорогой, отдыхай и набирайся сил».

И в этот миг его размышлений к нему в комнату вошла Бернис в белом халате медсестры. Он шевельнулся, услышав ее знакомый голос, когда она поздоровалась с ним, и уставился на нее, словно не вполне давая себе отчет в том, что видят его глаза. Ее одеяние добавило такую привлекательную оправу к ее необыкновенной красоте. Он с трудом поднял голову и, преодолевая слабость, воскликнул:

– Ты! Афродита! Богиня моря! Безупречно белая!

Она наклонилась, поцеловала его.

– Богиня! – пробормотал он. – Рыжее золото твоих волос! Голубизна твоих глаз! – А потом, сжав ее руку, он притянул ее поближе к себе. – И теперь ты со мной. Я вижу, как ты манила меня в тот день в Салониках голубизной Эгейского моря!

– Фрэнк! Фрэнк! Если бы я только была твоей богиней отныне и вовеки!

Она понимала, что у него начался бред, и попыталась успокоить его.

– Эта улыбка, – продолжал Каупервуд. – Улыбнись мне еще раз. Она как солнце. Возьми меня за руки, моя Афродита моря.

Бернис села на край кровати и заплакала, тихо заплакала про себя.

– Афродита, никогда не покидай меня! Ты так мне нужна! – сказал он, сжимая ее руки.

В этот момент в комнату вошел доктор Джеймс и, увидев состояние Каупервуда, сразу же направился к нему.

– Гордитесь, моя дорогая, – сказал он, взглянув на Бернис. – Великий человек приветствует вас. Но оставьте нас на минуту-другую. Мне нужно вернуть его в реальность. Он не умрет.

Она вышла, доктор дал Каупервуду укрепляющее средство, и Каупервуд через несколько минут вышел из бредового состояния и спросил:

– Где Бернис?

– Она сейчас вернется, Фрэнк, только для тебя теперь лучшее средство покой и отдых, – сказал Джеймс.

Но Бернис услышала его голос, вошла и в ожидании села на маленький стул у кровати. Через несколько минут он открыл глаза и начал говорить так, будто они только что прервали разговор:

– Знаешь, Бернис, очень важно сохранить особняк в неприкосновенности, как дом для моих картин и статуй.

– Да, Фрэнк, я знаю, – тихо и сочувственно ответила Бернис. – Ты всегда так любил его.

– Да, я всегда любил его. Сойти с асфальта Пятой авеню и через десять секунд оказаться в пальмовом саду, пройти мимо цветов, растений, сесть среди них, услышать, как плещется вода, звенит ручеек, ниспадая в маленький пруд, услышать ноты водяной музыки, словно войти в прохладную зелень леса и услышать, как журчит родник…

– Я знаю, дорогой, – прошептала Бернис. – А теперь ты должен отдохнуть. Я буду рядом, даже когда ты будешь спать. Я твоя сиделка.

И Бернис, исправно исполняя свои обязанности тем вечером и в другие вечера, поражалась его неослабевающему интересу ко многим делам, участвовать в которых он более не мог. Сегодня это была его художественная галерея, завтра – подземка, послезавтра – больница.

Хотя она и не предчувствовала этого, как, впрочем, и доктор Джеймс, Каупервуду оставалось жить всего несколько дней. И все же в те часы, что она проводила с ним, он казался жизнерадостнее, вот только стоило ему поговорить минуту-другую, как его одолевала огромная усталость и желание уснуть.

– Пусть спит как можно больше, – сказал доктор Джеймс. – Он так сохраняет силы.

Эти слова обескуражили Бернис. Настолько, что она спросила, можно ли ему помочь еще чем-нибудь.

– Нет, – ответил Джеймс. – Сон для него – лучшее лекарство, и он сможет выкарабкаться, я пытаюсь давать ему восстанавливающие средства, но по-настоящему мы можем только ждать. Перемена к лучшему реальна.

Только перемены к лучшему не случилось. Напротив, за сорок восемь часов до его ухода случилась перемена к худшему, а потому доктору Джеймсу пришлось послать за его сыном Фрэнком Э. Каупервудом-младшим и дочерью Анной, которая теперь носила фамилию Темплтон. Но, как заметили, придя, дети Каупервуда, Эйлин нигде не было. Когда они спросили, почему нет миссис Каупервуд, доктор Джеймс объяснил им, что она по своим соображениям отказалась его посещать.

Однако, хотя они знали о существующем разрыве между Эйлин и Каупервудом, сын и дочь имели свои соображения на тот счет, почему она отказалась видеть Каупервуда в такой критический час, а потому сочли своим долгом сообщить ей о его состоянии.

Они поспешили к телефону-автомату и позвонили ей. Но, к их немалому удивлению, они обнаружили, что она не в настроении обсуждать что-либо, связанное с ним или с ними. Она заявила, что доктор Джеймс и мисс Флеминг с согласия Каупервуда заправляют его делами как хотят, а ее пожелания не учитывают, так что они смогут сами обо всем позаботиться. Она категорически отказалась приходить.

И они, хотя и ошеломленные этой лицемерной жестокостью со стороны Эйлин, решили, что ничего поделать с этим не могут, а потому вернулись созерцать последствия ухудшения его состояния. Страх обуял всех присутствующих: доктора Джеймса, Бернис и Джеймисона, все они стояли беспомощные, не видя никакого способа помочь ему. Они ждали, час проходил за часом, они слышали его тяжелое дыхание, которое прерывалось периодами тишины, и вдруг неожиданно, двадцать четыре часа спустя он, словно чтобы избавиться от невыносимой усталости, резко шевельнулся, даже чуть приподнялся на одном локте, словно оглядываясь, после чего так же неожиданно упал и замер.

Смерть! Смерть! Она пришла на их глазах, неодолимая и жестокая.

– Фрэнк! – вскрикнула застывшая Бернис, глядя на него словно в крайнем недоумении. Потом бросилась к нему, упала на колени, сжав его влажные ладони, зарылась в них лицом. – Фрэнк, дорогой мой, только не ты! – закричала она, а потом медленно в полуобмороке осела на пол.

Глава 70

Смятение, которое охватило всех после смерти Каупервуда, было обусловлено таким количеством срочных, а также требовавших решения в будущем проблем, что несколько минут все стояли, словно остолбенев. Самым спокойным и изобретательным из них в мыслях и действиях был доктор. Первым делом он попросил Джеймисона помочь ему усадить Бернис на один из диванов, стоявших в комнате. После этого он предложил Джеймисону позвонить миссис Каупервуд и спросить, какие будут ее указания в связи с похоронами.

Звонок Джеймисона вызвал самую шокирующую и тревожную реакцию со стороны Эйлин, реакцию и позицию, ставившую перед ними проблему, преодолеть которую, казалось, было можно только ценой скандала национального масштаба.

– Почему вы спрашиваете меня? – сказала она. – Спросите доктора Джеймса и мисс Флеминг. Они целиком и полностью отвечали за ведение его дел, когда он приехал сюда и еще раньше.

– Но, миссис Каупервуд, – сказал ошарашенный Джеймисон. – Ведь это ваш муж. Вы хотите сказать, что не желаете, чтобы его перевезли в ваш дом?

Этот вопрос вызвал ее резкий и чеканный ответ:

– Мистер Каупервуд лично игнорировал меня и лгал мне, это же делали его доктор и любовница. Пусть они сами все устраивают, пусть отправляют его тело в похоронный дом и пусть его хоронят оттуда.

– Но, миссис Каупервуд, – настаивал Джеймисон взволнованным голосом, – это нечто немыслимое – то, что вы предлагаете. Это станет известно всем газетам. Вы ведь не хотите, чтобы такое случилось со столь выдающейся личностью, как ваш муж.

Но в этот момент доктор Джеймс, услышав шокирующие слова Джеймисона, взял у него трубку.

– Миссис Каупервуд, это доктор Джеймс говорит, – холодно сказал он. – Я, как вы знаете, врач, которого призвал на помощь мистер Каупервуд, вернувшись в эту страну. Мистер Каупервуд мне не родственник, и я помогал ему, как помогал бы любому пациенту, включая и вас. Но если вы настаиваете на таком поразительном отношении к человеку, который был вашим мужем и чью собственность вы должны получить в наследство, то я вас заверяю, что вы никогда не отмоетесь от скандала, который за этим последует. Я буду преследовать вас до конца ваших дней. Вы, несомненно, должны понимать значение моих слов.

Он выждал секунду-другую, но она молчала.

– И теперь я прошу вас оказать услугу не мне, миссис Каупервуд, – продолжил он. – Только себе самой. Конечно, его тело можно увезти в похоронный дом и похоронить где угодно, если таково ваше желание. Но таково ли оно на самом деле? Как вы догадываетесь, пресса может от меня или из похоронного дома узнать, куда делось его тело. Но я еще раз и ради вас же самой прошу вас обдумать происходящее, потому что, если вы поступите так, как говорите сейчас, я позабочусь о том, чтобы завтрашние газеты опубликовали всю историю, как она есть.

Он замолчал в ожидании и надежде на более человеческий ответ. Но услышал только щелчок – она повесила трубку. Тогда он обратился к Джеймисону:

– Эта женщина на данный момент не в своем уме. Мы просто должны взять это дело в свои руки и действовать от ее имени. Слуги мистера Каупервуда так хорошо к нему относятся, что договориться с ними не составит большого труда. И мы, таким образом, не спрашивая ее разрешения, перевезем его тело в дом, и оно будет оставаться там до дня похорон. Это то, что мы можем и должны сделать. Мы просто не можем допустить, чтобы произошла такая трагедия.

Он посмотрел на Бернис, которая к тому времени пришла в себя, и попросил ее вернуться к себе в номер и ждать там, когда он свяжется с ней.

– Не впадайте в отчаяние, Бернис. Поверьте мне, все будет организовано самым корректным и достойным образом. Я вам это обещаю. – С этими словами он пожал ее руку, потом взял свою шляпу и вышел.

Следующим его шагом был перенос тела Каупервуда в покойницкую похоронного дома, расположенного близ отеля. Затем он переговорил с Джеймисоном, выяснил, что представляют собой слуги Каупервуда – и да, на помощь одного-двух из них можно было рассчитывать. Доктор Джеймс был убежден в своей нравственной правоте: нельзя допустить, чтобы Эйлин настояла на своем. Возможно, он вышел за пределы своих полномочий, но он не видел другого способа. Он уже давно почувствовал, в чем корень различий между нею и Каупервудом. Она, как он видел это своими глазами, очень любила мужа, но так ревновала его, что мечта о счастье быстро превратилась в проводник боли.

Как это ни странно, но в этот трудный момент Джеймисону позвонил некто Бакнер Карр, старший дворецкий в доме Каупервуда, человек, который служил ему с чикагских времен. Цель его звонка состояла не только в том, чтобы выразить глубокую печаль и скорбь в связи со смертью мистера Каупервуда, но и из-за телефонного разговора, который он нечаянно слышал и из которого вроде бы понял, что миссис Каупервуд предъявляет мужу несправедливые обвинения, а самое ужасное, отказывается позволить перевезти его тело в его же собственный дом, и потому он желает предложить свои услуги, чтобы предотвратить такую трагедию.

Когда доктор Джеймс вернулся в отель, он увидел там Джеймисона и Карра и немедленно изложил им свой план. Он поручил похоронному дому подготовить тело к погребению, положить его в соответствующий гроб и ждать дальнейших указаний. Проблема теперь состояла в том, когда перевезти его в особняк и будут ли слуги способствовать этому плану – тайному и тихому приему тела, а также переносу его в надлежащую комнату и самым бесшумным образом, чтобы миссис Каупервуд не знала о том, что оно в доме, по крайней мере до следующего утра. Считает ли Бакнер Карр возможным проделать это без помех с ее стороны? Карр ответил, что если ему сейчас позволят вернуться в дом Каупервуда, то он через час-другой перезвонит и скажет, возможно ли выполнение плана в точности в том виде, в котором его обозначил доктор Джеймс. После этого он ушел и к концу второго часа позвонил и сказал, что наилучшее время будет между десятью вечера и часом ночи, все слуги хотят помочь, и в доме будет темно и тихо.

И вот, как и планировалось, тело Каупервуда в гробу в час ночи было доставлено к его дому, перед которым по почти пустой улице в ожидании расхаживал туда-сюда Карр. Верные слуги бывшего хозяина подготовили большую гостиную на бельэтаже для приема богато украшенного гроба, в котором он лежал. Пока гроб несли по дому, один из слуг стоял у дверей Эйлин, слушал, не раздастся ли изнутри какой-нибудь звук.

Так Фрэнк Алджернон Каупервуд, тайно привезенный в свой собственный дом на катафалке, еще раз воссоединился в тишине ночи со своей женой Эйлин.

Глава 71

Никакие тревожные мысли или сны в связи с проведенной ночью операцией не беспокоили Эйлин, пока ее не разбудили солнечные лучи раннего утра. Хотя обычно она любила некоторое время понежиться в кровати, однако в этот раз ей не давал покоя стук, который она вроде бы слышала ночью – уж не упала ли это недавно приобретенная ценная греческая статуя из мрамора, временно установленная внизу? Она встала с кровати и спустилась по лестнице, которая вела в галерею. Оглядываясь с любопытством, она прошла мимо больших двойных дверей, ведущих в главную гостиную, и направилась прямо к недавно установленной статуе. Но та надежно стояла на своем месте.

Но когда она развернулась и двинулась назад, то, дойдя до дверей гостиной, вздрогнула, увидев там какой-то большой, удлиненный, тяжело задрапированный черный ящик в середине комнаты. Дрожь прошла по ее телу, и несколько секунд она была не в состоянии двигаться. Потом она развернулась, словно собираясь бежать, но остановилась, снова повернулась ко входу в комнату и замерла там, в недоумении уставившись на этот предмет. Гроб! Боже! Каупервуд! Ее муж! Холодный и мертвый! И он пришел к ней, хотя она отказывалась идти к нему, когда он был жив!

Дрожащими и покаянными шагами она подошла, чтобы взглянуть на его холодное, смирённое смертью тело. Высокий лоб! Благородная, красивой формы голова. Гладкие каштановые волосы, не поседевшие, несмотря на годы. Впечатляющие черты – и все такие знакомые ей! Вся фигура излучала силу, мысль, гений, с такой готовностью признанные в нем миром с самого начала! А она отказывалась идти к нему! Она стояла, словно окаменев, внутренне сожалея о чем-то – о его ошибках, о ее. И о бесконечных, почти нечеловеческих штормах, которые то бушевали, то утихали между ними. И вот он вернулся, вернулся наконец домой. Домой!

Но вдруг внезапно – эта странность, эта тайна, последнее попрание ее воли, подчеркнутое его присутствием здесь, вызвало у нее ярость. Кто принес его сюда и как? В какое время? Ведь только вчера вечером она строго наказала слугам запереть все двери. Но он оказался здесь! Определенно его (не ее) друзья сговорились со слугами и сделали это для него. И всё так очевидно, все будут ожидать от нее, что она сменит гнев на милость, а в таком случае допустит и все традиционные и формальные последние почести, причитающиеся любому из столь достойных людей. Иными словами, он вроде как победил. Может показаться, что она изменила свои взгляды и смирилась с его безнаказанными эгоистичными действиями. Но нет, никогда она не допустит, чтобы с ней так поступили! До самого конца победитель и побежденная. Никогда! Но даже бросая молча этот вызов, она думала: вот ведь он, лежит здесь, и, глядя на него, она услышала шаги у себя за спиной, а когда повернула голову, увидела Карра, дворецкого, тот подошел к ней с письмом в руке и словами:

– Мадам, это только что доставили к дверям.

И хотя поначалу она сделала движение, словно отмахиваясь от него, не успел он отвернуться, как она вскрикнула:

– Дайте мне! – А потом, вскрыв конверт, прочла.

Эйлин, я умираю. Когда ты получишь это письмо, меня уже не будет. Я знаю все свои грехи и все те, в которых ты обличаешь меня, и виню только себя. Но я не могу забыть ту Эйлин, которая помогла мне пережить мое филадельфийское заключение. Правда, ни мне, ни тебе уже не поможет, если я скажу, что раскаиваюсь. Но я почему-то в глубине моего сердца чувствую, что ты простишь меня, когда я уйду. И еще меня утешает то, что твое будущее обеспечено. Как тебе известно, я принял для этого все меры. И вот теперь прощай, Эйлин. Больше никаких злых мыслей от твоего Фрэнка, больше никогда!

Его последние слова заставили Эйлин подойти к гробу, взять его руки и поцеловать их. А потом, постояв над ним секунду, она развернулась и поспешила прочь.

Однако несколько часов спустя Карр, к которому поступали разные просьбы через Джеймисона и других, был вынужден обратиться к Эйлин с вопросами касательно процедуры прощания. Желающих прийти проститься с Каупервудом было очень много, и в конечном счете Карр принес ей такой длинный список, что Эйлин, бросив на него взгляд, сказала:

– Ах, пусть приходят! Какой теперь от этого может быть вред? Пусть мистер Джеймисон и дочь и сын мистера Каупервуда организуют все, как им хочется. Я буду в своей комнате, поскольку все равно себя плохо чувствую.

– Но, миссис Каупервуд, вы бы не хотели пригласить священника для отпевания? – спросил Карр. Предложение это сделал доктор Джеймс, но оно вполне отвечало религиозной натуре Карра.

– О да, пусть приходит. От этого не будет никакого вреда, – сказала Эйлин, вернувшись мыслями к крайней религиозности своих родителей. – Но ограничьте число тех, кто придет сюда, пятьюдесятью.

Выслушав Эйлин, Карр немедленно связался с Джеймисоном и детьми Каупервуда и сообщил им, что они могут организовывать похороны так, как считают нужным. Эта новость, добравшись до ушей доктора Джеймса, вызвала у него вздох облегчения, и он тут же принялся извещать о ней множество поклонников Каупервуда.

Глава 72

Из друзей Каупервуда, пришедших тем днем и на следующее утро в особняк к телу, которое лежало теперь в просторной гостиной, допустили лишь тех, кто был в списке Бакнера Карра. Другим было рекомендовано посетить церемонию прощания на Гринвудском кладбище в Бруклине на следующий день в два часа пополудни.

Сын и дочь Каупервуда тем временем зашли к Эйлин, и было решено, что они поедут первыми следом за гробом. Но к этому времени все нью-йоркские газеты сообщали о так называемой неожиданной смерти Каупервуда, который только шестью неделями ранее прибыл в Нью-Йорк. Поскольку число его друзей велико, писали газеты, на отпевание будут допущены только близкие друзья семьи; однако это никак не повлияло на поклонников Каупервуда, которые собирались приехать на кладбище.

И вот в полдень следующего дня перед особняком Каупервуда начал выстраиваться похоронный кортеж. На улице собирались группы людей, чтобы поглазеть на происходящее. За катафалком шел экипаж с Эйлин, Фрэнком Э. Каупервудом-младшим и дочерью Каупервуда Анной Темплтон, следом в линию выстроились другие экипажи, они двигались по шоссе под затянутым тучами небом, а в конце пути въехали в ворота Гринвудского кладбища. За мощными деревьями вдоль обеих сторон поднимающейся по длинному склону гравийной дороги виднелись самые разные надгробья и монументы. Кортеж проехал с четверть мили по этой дороге, уходившей вверх еще дальше, и свернул на ответвление вправо, проехал еще несколько сот футов и остановился среди могучих деревьев у величественной гробницы, возвышавшейся перед ними.

Вокруг на расстоянии приблизительно в тридцать футов не было никаких других надгробий, и усыпальница Каупервуда стояла серая и строгая, северная версия греческого храма. Четыре изящные колонны слегка измененного ионического стиля образовывали «крыльцо» и удерживали на себе треугольный фронтон без всяких украшений или каких-либо религиозных символов. Над дверями усыпальницы тяжелыми прямыми буквами было высечено его имя: ФРЭНК АЛДЖЕРНОН КАУПЕРВУД. Три гранитные ступенчатые платформы были усыпаны цветами, а массивные бронзовые двери стояли широко раскрытыми, ожидая прибытия этого прославленного человека, готового упокоиться здесь навеки. Каждый, кто видел это сооружение в первый раз, наверняка почувствовал его суровое величие, его выдающееся художественное исполнение – его высокая и полная достоинства безмятежность, казалось, задавала тон всему кладбищу.

Когда Эйлин из своего экипажа увидела всю усыпальницу целиком, ее в очередной и последний раз поразило умение мужа подать себя. Но и думая об этом, она закрыла глаза, словно чтобы не видеть гробницы, а вообразить себе его таким, каким она видела его в тот последний раз, когда он стоял перед ней впечатляюще живой и уверенный в себе. Ее экипаж стоял, пока катафалк подъезжал к дверям усыпальницы, пока с него снимали тяжелый бронзовый гроб и ставили среди цветов перед трибуной для священника. После этого приехавшие проводить Каупервуда начали выходить из экипажей и направляться к шатру, поставленному перед усыпальницей. Под полотняной крышей их ждали скамьи и стулья.

В одном из экипажей рядом с доктором Джеймсом сидела Бернис и молча смотрела на усыпальницу, в которой упокоится навсегда ее любовь. Она не могла плакать. И не стала бы. Потому что бессмысленно противостоять лавине, которая уже сошла так далеко, что уничтожила для нее сам смысл бытия. По крайней мере, таким было ее настроение или реакция на происходящее. Однако слово, снова и снова повторявшееся в ее голове, было «Выстоять! Выстоять! Выстоять!»

Когда все друзья и родственники расселись по местам, священник епископства преподобный Хейвард Креншоу занял свое место за трибуной, и через несколько секунд, когда воцарилась тишина, начал говорить голосом скорбным и ясным:

«Иисус сказал ей: Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет. И всякий, живущий и верующий в Меня, не умрет вовек»[40].

«А я знаю, Искупитель мой жив, и Он в последний день восставит из праха распадающуюся кожу мою сию, и я во плоти моей узрю Бога. Я узрю Его сам; мои глаза, не глаза другого, увидят Его»[41].

«Ибо мы ничего не принесли в мир; явно, что ничего не можем и вынести из него»[42].

«И сказал: наг я вышел из чрева матери моей, наг и возвращусь. Господь дал, Господь и взял; да будет имя Господне благословенно!»[43]

«Вот, Ты дал мне дни, как пяди, и век мой, как ничто пред Тобою. Подлинно, совершенная суета всякий человек живущий.

Подлинно, человек ходит подобно призраку; напрасно он суетится, собирает и не знает, кому достанется то.

И ныне чего ожидать мне, Господи? надежда моя – на Тебя»[44].

«Если Ты обличениями будешь наказывать человека за преступления, то рассыплется, как от моли, краса его. Так, суетен всякий человек!»[45]

«Господи! ты наше прибежище род в род.

Прежде нежели родились горы, и Ты образовал землю и вселенную, и от века и до века Ты – Бог.

Ты возвращаешь человека в тление и говоришь: „возвратитесь, сыны человеческие!“

Ибо пред очами Твоими тысяча лет, как день вчерашний, когда он прошел, и как стража в ночи.

Ты как наводнением уносишь их; они – как сон, как трава, которая утром вырастает, утром цветет и зеленеет, вечером подсекается и засыхает;

Ибо мы исчезаем от гнева Твоего и от ярости Твоей мы в смятении.

Ты положил беззакония наши пред Тобою и тайное наше пред светом лица Твоего.

Все дни наши прошли во гневе Твоем; мы теряем лета наши, как звук.

Дней лет наших – семьдесят лет, а при большей крепости – восемьдесят лет; и самая лучшая пора их – труд и болезнь, ибо проходят быстро, и мы летим.

Кто знает силу гнева Твоего, и ярость Твою по мере страха Твоего?

Научи нас так счислять дни наши, чтобы нам приобрести сердце мудрое»[46].

«Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь.

Как было в начале, и есть сейчас и будет всегда, во веки веков»[47].

После этого члены похоронной команды подняли гроб, унесли его в усыпальницу и поместили в саркофаг, священник в это время молился, опустившись на колени. Эйлин отказалась войти в усыпальницу, остальные провожающие остались с ней. И вскоре, когда священник вышел, тяжелые бронзовые двери закрыли, закончилась заупокойная служба по Фрэнку Алджернону Каупервуду.

Священник подошел к Эйлин сказать несколько утешительных слов; друзья и родственники начали разъезжаться, и вскоре место вокруг усыпальницы опустело. Но доктор Джеймс и Бернис задержались на какое-то время в тени большой березы, потом медленно пошли петляющей тропинкой вниз по склону, потому что Бернис не хотела уходить вместе со всеми. Пройдя по тропинке около сотни футов, она оглянулась на место упокоения своего возлюбленного – высокое и гордое в своей обезличенности: имени Каупервуда не было видно с того места, на котором она стояла. Высокое и гордое, но в то же время малое в тени растущих вокруг благородных вязов.

Глава 73

Бернис, после болезни и смерти Каупервуда пребывавшая в растревоженном состоянии, решила, что ей будет лучше переехать в ее дом на Парк-авеню, который стоял закрытым со времени ее отъезда в Англию. Теперь, когда ее будущее затянуло туманом неопределенности, она хотела использовать этот дом как убежище, хотя бы и временное, где можно укрыться от назойливой местной прессы. Доктор Джеймс согласился с ней, ему тоже будет проще, сказал он, когда он на вопросы о ней будет искренне отвечать, что она уехала и ее новое местопребывание ему не известно. И эта уловка впоследствии принесла плоды, потому что, когда он несколько раз ответил, что ему известно о ней не больше, чем газетчикам, те перестали задавать вопросы. Во всяком случае, перестали задавать их ему.

Тем не менее время от времени в печати стали появляться упоминания не только о ее исчезновении, но и о предполагаемом местонахождении. Не вернулась ли она в Лондон? И чтобы убедиться в этом, лондонские газеты стали выяснять, не вернулась ли она в прежнее свое место обитания в Бухте Приора; ряд запросов принес неудовлетворительное известие: хотя ее мать по-прежнему остается там, по ее словам, ей ничего не известно о планах дочери, нужно подождать, когда она получит весточку от Бернис. Этот ответ был подсказан телеграммой от Бернис, которой она просила мать не предоставлять прессе никакой информации, пока Бернис сама не напишет ей, как вести себя дальше.

Удовлетворение, которое испытала Бернис, перехитрив репортеров, было подпорчено: она вдруг поняла, что ей очень одиноко в собственном доме, где большую часть вечеров она проводит за чтением. Чтение и принесло ей одно из потрясений: в одной из воскресных нью-йоркских газет была напечатана статья, целиком посвященная ей и ее отношениям с Каупервудом. Хотя ее и называли подопечной, смысл статьи состоял в том, чтобы выставить ее авантюристкой, которая пользовалась своей красотой для получения материальных выгод и чтобы повысить свое положение в обществе в целом. Такое толкование ее поведения и выставление ее в таком виде вызвало у нее раздражение и причинило немалую боль. Потому что, насколько она понимала себя тогда и теперь, главным для нее тогда и еще раньше была красота жизни и те творческие достижения, которые расширяли и углубляли эту красоту. И вот теперь она чувствовала, что статьи такого рода будут множиться, воспроизводиться в других газетах и не только в ее стране, но и за рубежом, потому что ей было очевидно, что к ней приклеили ярлык неразборчивой в средствах и скандальной личности.

Что она могла поделать с этим? Куда уехать, чтобы избавиться от внимания общества?

В своем растревоженном и несколько сумбурном состоянии она бродила по библиотеке у себя в доме, на полках здесь стояли давно позабытые книги, и она, взяв наобум одну из них, открыла ее на первой попавшейся странице и прочла следующие слова:

Часть меня есть Бог, и Бог есть в каждом существе,

Благодаря ему природа вечна, но в то же время кажется отдельной,

Он облачается в разум и пять чувств, в одеяние,

Созданное из Пракрити[48].

Когда Бог облачается в тело или сбрасывает тело с Себя,

Он входит или уходит, забирая разум и чувства

С Собой, словно ветер уносит аромат

Из цветка.

Он следит ухом и глазом, но главное

Прикосновением, вкусом и запахом, Он еще

И в разуме: Он наслаждается тем и страдает от того,

Что воспринимается чувствами.

Обитая во плоти или выходя из нее, или будучи един с одной из гун[49],

Он, зная их настроения и движения, невидим

Всегда для невежд, но его мудрецы видят его

Глазом мудрости.

Йоги, которые обрели умиротворение, практикуя духовную дисциплину, удерживают Его в своем сознании. Но те, кто не знает умиротворения и прозрения, не найдут Его, как бы они ни старались.

Такими завораживающими были эти мысли, что она посмотрела название. Увидев, что это «Бхагавадгита»[50], она вспомнила блестящие рассуждения некоего лорда Северанса по этому предмету за обедом как-то раз в доме лорда Стейна. На нее произвел сильное впечатление рассказ Северанса о его пребывании в Индии, где он немалое время вел монашеский образ жизни в приюте под Бомбеем и учился под руководством гуру. Она вспомнила, как ее тронули тогда его впечатления и как ей захотелось побывать в Индии и заняться там тем же, чем он. И вот теперь перед лицом угрожающей ей изоляции от общества она еще острее ощутила потребность найти где-нибудь убежище. Может быть, в этом и есть выход из ее непростой нынешней ситуации.

Индия! Почему нет? Чем больше она думала о поездке туда, тем больше привлекала ее эта мысль.

В еще одной книге про Индию, найденной Бернис в книжном шкафу, говорилось, что в этой стране много свами, много гуру, или учителей и толкователей тайн жизни, или Бога, который основал для них ашрамы, или убежища в горах или лесах, куда могут прийти смятенные искатели смысла чудес или тайн жизни в час их скорби, или поражения, или уныния, чтобы найти в себе духовные ресурсы, которые, если их изучить, если следовать им, могут легко рассеять их невзгоды. Может быть, такой учитель этих великих истин выведет ее в царство света или духовного покоя, в достаточной степени яркого, чтобы разогнать темные часы одиночества и тень, которая может навсегда поглотить ее.

Она поедет в Индию! Она уже составила план: она поплывет в Бомбей из Лондона, закрыв сначала Бухту Приора, возьмет с собой мать, если та захочет поехать.

На следующее утро она позвонила доктору Джеймсу, чтобы узнать его мнение о ее идее, и когда она рассказала ему о своем плане учиться там, он, к ее удивлению, сказал, что план очень хорош. Ему и самому не раз приходила в голову такая же мысль, только он не так свободен, как Бернис, и не может себе это позволить. Ей необходимы такого рода уединение и перемены, сказал он. Да что говорить, у него есть несколько пациентов, чье физическое и душевное состояние сильно пострадало вследствие возникших общественных или личных затруднений, и он отправил их к одному индуистскому свами в Нью-Йорке, от которого они потом вернулись абсолютно здоровыми. Потому что, как заметил он, если человек меньше думает о себе, поскольку погружен в более важные мысли о мироустройстве, то у нервных личностей это приводит к тому, что они забывают о своих проблемах и в результате выздоравливают.

Получив одобрение доктора, вдохновленная Бернис немедленно дала поручение присматривать за ее домом на Парк-авеню, пока она будет отсутствовать, села на пароход и отправилась в Лондон.

Глава 74

Для мира в целом главный интерес в связи со смертью Каупервуда сводился к его огромному состоянию: каков размер этого состояния, кто его унаследует, сколько получит каждый. Прежде чем завещание передали на утверждение суда, ходили сплетни и слухи, что Эйлин получит минимум, а основная часть состояния Каупервуда перейдет двум его детям, а еще немалые доли получили различные лондонские фавориты.

Не прошло и недели со дня смерти мужа, как Эйлин уволила его юриста, а на его место взяла Чарльза Дея, который стал ее единственным представителем по администрированию наследства.

Завещанием, переданным на утверждение в Верховный суд округа Кук через пять недель после смерти Каупервуда, устанавливались дары в размере от двух тысяч долларов каждому из слуг до пятидесяти тысяч, завещанных Альберту Джеймисону, и ста тысяч Обсерватории Фрэнка Э. Каупервуда, которая десятью годами ранее была подарена Университету Чикаго. Среди названных десяти лиц или организаций были упомянуты два его ребенка, и размер этих завещательных даров в сумме составлял приблизительно полмиллиона долларов.

Эйлин получила свою часть из дохода, который будут приносить остатки состояния после указанных выплат. После ее смерти его художественная галерея и коллекция картин и скульптур, оцениваемые в три миллиона долларов, переходили в собственность города Нью-Йорка в образовательных и развлекательных целях. Каупервуд перед этим передал в руки попечителей семьсот пятьдесят тысяч долларов на обслуживание названной галереи. Кроме того, согласно его воле в Бронксе должен быть приобретен участок земли, на котором будет построена больница стоимостью не более восьмисот тысяч долларов. Остаток его состояния – часть доходов с которого должна будет обеспечивать функционирование больницы, – должен быть передан в руки назначенных им душеприказчиков, среди которых назывались Эйлин, доктор Джеймс и Альберт Джеймисон. Больница должна быть названа Больница Фрэнка Э. Каупервуда, пациенты туда должны приниматься вне зависимости от расы, цвета кожи или вероисповедания. Если у таковых пациентов не окажется финансовых средств для оплаты лечения, то помощь им должна быть оказана бесплатно.

Эйлин после смерти Каупервуда демонстрировала крайнюю скрупулезность в том, что касалось исполнения его последней воли и желания, и сосредоточилась в первую очередь на больнице. Она даже дала несколько интервью газетам, очертила свои планы по созданию лечебного учреждения, в котором не будет ни малейшего казенного духа. Одно из этих интервью она завершила словами: «Всю свою энергию я направлю на воплощение в жизнь планов моего мужа, и эта больница станет делом всей моей жизни».

Каупервуд, однако, не учел особенности работы американских судов по всей стране: отправление правосудия, а точнее, отсутствие такового, промежуток времени, на который американские юристы способны оттягивать урегулирование вопроса в любом из этих судов.

Например, решение Верховного суда Соединенных Штатов о ликвидации Смешанной транспортной компании Чикаго было первым ударом по состоянию Каупервуда. Его четыре с половиной миллиона, вложенных в бонды Объединенной транспортной компании, гарантировались Смешанной транспортной компанией. Теперь перед двумя этими компаниями маячили годы судебных разбирательств, которые должны были определить не только их стоимость, но и владельца. Для Эйлин это было слишком. Она быстро отказалась от роли душеприказчицы, взвалив эти проблемы на Джеймисона. И, как следствие, прошли два года, а она так ничего и не достигла. К тому же все это происходило во время паники 1907 года, в разгар которой Джеймисон, не известив об этом ни суд, ни Эйлин, ни ее адвоката, передал спорные бонды реорганизационному комитету.

«При распродаже они бы потеряли ценность, – объяснил Джеймисон. – Реорганизационный комитет надеется выработать план спасения Смешанной транспортной компании».

После чего реорганизационный комитет вложил бонды в Среднюю трастовую компанию, организацию, заинтересованную в том, чтобы слить все чикагские рельсовые транспортные средства в одну большую компанию. «Сколько получил на этой сделке Джеймисон?» – такой вопрос задавали все. И хотя эта собственность уже два года проходила в Чикаго процесс судебного утверждения, никто и пальцем не пошевелил, чтобы уладить дела в Нью-Йорке. Двусторонняя компания страхования жизни, выдавшая кредит в двести двадцать пять тысяч долларов на сооружение пристройки к галерее на Пятой авеню и не получившая семнадцати тысяч процентных выплат по этому кредиту, начала судебную процедуру по возврату этих средств. А адвокаты компании вместе с Джеймисоном и Фрэнком Каупервудом-младшим, не поставив в известность Эйлин или ее адвокатов, разработали план, согласно которому был проведен аукцион, и галерея с ее картинами была продана. Выручка едва покрыла долги по кредиту и выплаты коммунальным службам Нью-Йорка, а также налоги в размере тридцати тысяч долларов. Кроме того, Эйлин и ее адвокаты обратились в Чикагский суд по наследственным делам с просьбой лишить Джеймисона статуса душеприказчика.

В результате, как Эйлин сообщала судье Северингу: «Со времени смерти мужа шли одни только разговоры. Мистер Джеймисон произносил сладкие речи о деньгах, умело давал обещания, но никаких реальных денег я от него так почти и не получила. Когда же я требовала от него выплат, он говорил, что денег нет. Я утратила к нему доверие, и теперь я знаю, он просто обманывает меня».

Потом она сообщила суду, как он передал бонды на сумму четыре с половиной миллиона долларов, даже не поставив ее в известность, как он провел аукцион по продаже художественной галереи, которая ушла за двести семьдесят семь тысяч, тогда как оценивалась в четыреста, как он взял с нее полторы тысячи долларов в виде сбора за инкассирование, тогда как он и без того получал плату за исполнение функций душеприказчика, как он отказал ее адвокату в доступе к бухгалтерским книгам по особняку.

«Когда мистер Джеймисон попросил меня продать мой дом и коллекцию произведений искусства, – завершила она, – и выплатить ему шесть процентов от транзакции, я просто отказалась, а он пригрозил пустить меня по миру, если я этого не сделаю».

Слушания отложили на три недели.

«Это тот случай, когда женщина вмешивается в дела, в которых ничего не понимает», – заметил Фрэнк А. Каупервуд-младший.

Таким образом, пока Эйлин пыталась исключить Джеймисона из числа душеприказчиков в суде по наследственным делам в Чикаго, Джеймисон после трех лет бездействия в Нью-Йорке подал запрос на предоставление ему дополнительных документов. Однако действия Эйлин вызвали сомнения в его честности, и судья по наследственным делам Монахан отложил решение по запросу на пятнадцать дней, чтобы податель заявления обосновал, почему суд должен выдать ему дополнительные документы. В то же время в Чикаго Джеймисон, отвечая судье Северингу на вопрос в связи с обвинениями Эйлин в его адрес, утверждал, что он всегда поступал только по закону и себе в карман не положил ни цента. Напротив, он делал все, чтобы сохранить состояние.

Однако судья Северинг, отказавшись исключить Джеймисона из числа душеприказчиков, заметил: «Что касается получения вознаграждения от вдовы, то душеприказчик, который требует процент от транзакции в дополнение к своим выплатам, которые он получает в качестве душеприказчика и который так пренебрегает своими обязанностям, должен быть отстранен от выполнения таковых обязанностей. Это верно. Но я сомневаюсь, что у меня есть власть отстранять вас только по одному этому пункту».

После чего Эйлин стала готовить обращение в Верховный суд.

Однако в это время Лондонская подземная компания подала иск в Нью-Йорке в выездной суд на причитающиеся им восемьсот тысяч долларов. Они не ставили под сомнение платежеспособность ответчика, хотя компетентные заявления утверждали, что в процессе судебных разбирательств три миллиона его состояния уже улетели на ветер. Суд назначил некоего Уильяма Х. Каннингема управляющим по взысканию этого долга, и Каннингем в этом качестве направил охрану к собственности, находящейся на Пятой авеню, хотя Эйлин в это время болела воспалением легких, а три дня спустя продал на трехдневном аукционе картины, ковры и гобелены, чтобы получить средства для выплаты лондонскому истцу. Охрана дежурила круглые сутки, чтобы ничто из собственности, приготовленной к аукциону, не было вывезено. Они, к великому неудовольствию дисциплинированных слуг, ходили по территории особняка, бросая вызов праву собственности и праву пользования.

Чарльз Дей, один из адвокатов Эйлин, заметил суду, что такая практика представляет собой один из самых отвратительных случаев судебной тирании, когда-либо имевшей место в этой стране, что это практически заговор с целью попадания в дом незаконными средствами для принудительной продажи его и картин и уничтожения намерения и желания Каупервуда оставить особняк и его содержимое городу в качестве музея для публики.

Однако в то же самое время ее нью-йоркские адвокаты пытались предотвратить переход временного внешнего управления в постоянное, а ее адвокаты в Чикаго пытались продавить назначение управляющего всей собственностью.

Свободный правовой титул пристроенной художественной галереи, проданной в ходе реализации судебной процедуры отчуждения за долги по иску Двусторонней компании страхования жизни, так никогда и не был получен, и четыре месяца спустя страховая компания подала иск к Уильяму Х. Каннингему, управляющему по взысканию долга, а также компании, проверявшей полноценность права собственности на недвижимость и отказавшейся подтвердить свободный правовой титул художественной галереи.

Кроме того, пока реорганизационный комитет чикагских капиталистов разрабатывал план с представителями фирмы Брентона Диггса, держатели акций трех дочерних компаний потребовали регистрации постановления об отчуждении. Согласившись с тем, что юрисдикция окружного суда Кук распространяется на всю собственность Каупервуда, юристы Эйлин тем самым установили, что выездной суд не может иметь таковой юрисдикции. Судья выездного суда согласился с этим, но сказал, что выйдет из процесса, как только Джеймисону удастся установить контроль над нью-йоркской собственностью.

Через пять месяцев после подачи Эйлин апелляции в апелляционный выездной суд США голосами судей два против одного было постановлено изменить временное управление Уильяма Х. Каннингема на постоянное. Тем не менее судья, оставшийся в меньшинстве, согласился с тем, что Федеральный суд не может вмешиваться в дела о наследстве, которыми должны заниматься суды штатов. Правда, судьи, чьими голосами было осуществлено это изменение, заявили, что управляющий может оставаться в своем статусе лишь до истечения разумного срока – который будет установлен выездным судом, – чтобы кредиторы имели возможность обратиться в суд по наследственным делам с ходатайством о назначении администратора, которому с момента назначения суд и передаст собственность. В то же время временный запрет, не позволявший Джеймисону ходатайствовать о предоставлении ему дополнительных писем, был снят.

После чего пошли бесконечные задержки, суды, иски, подлежащие удовлетворению, приговоры, ожидающие вынесения. И противостояла всему этому законная вдова, чьи запасы денег, оставленных ей покойным мужем, истощались, так как расходовались на защиту ее замысловатых прав. При этом она болела и лежала в кровати, ее здоровье было окончательно подорвано, а ее финансовые ресурсы были на исходе.

Поэтому юристы Эйлин совместно с юристами Джеймисона и законного представителя «Лондонской подземной» разработали внесудебное соглашение, по которому она соглашается получить восемьсот тысяч долларов в обмен на ее вдовьи права и в качестве части причитающегося ей движимого имущества. В чикагский суд по делам о завещаниях было подано прошение о подтверждении этого устного соглашения.

Оценщик по налогам на наследство объявил, что общая стоимость недвижимости через четыре года после смерти Каупервуда составляет одиннадцать миллионов четыреста шестьдесят семь тысяч триста семьдесят долларов и шестьдесят пять центов. Слушание заявления о необходимости придержать доклад оценщика проводил судья Робертс. Мистер Дей, выступавший от имени Эйлин, заявил, что судья Северинг подтвердил соглашение, и сейчас не остается никаких других ходов, кроме продажи недвижимости. Дей заявил, что оценка завышена как по цене художественной коллекции в четыре миллиона, так и по мебели, которая, если брать выше второго этажа, не стоит более тысячи долларов.

Джеймисон подал заявление судье по делам о наследстве Генри о выдаче ему судебного правомочия на управление имуществом умершего. Приблизительно в то же время Эйлин проиграла иск, которым требовала не допустить предоставления Джеймисону данного правомочия, судья Северинг подтвердил соглашение между Эйлин и Джеймисоном, по которому она должна получить восемьсот тысяч долларов и одну треть недвижимости, принадлежащей ей как вдове. По этому соглашению Эйлин передавала управляющему Каннингему дом, художественную галерею, картины, конюшню и прочее для продажи на аукционе, а Джеймисон спустя четыре года после начала слушаний по утверждению завещания в Чикаго был назначен помощником душеприказчика в Нью-Йорке. Он должен был приостановить действия по проведению аукциона по продаже собственности в Нью-Йорке, но он не сделал этого. Вместе с галереей продавались триста картин стоимостью, согласно оценке, в полтора миллиона долларов, среди них были работы Рембрандта, Хоббемы, Тенирса, Рёйсдала, Гольбейна, Франса Халса, Рубенса, Ван Дейка, Рейнольдса и Тернера.

Но в то же самое время в Чикаго адвокаты Джеймисона заявляли судье по делам о наследстве Северингу, что единственный способ спасти недвижимость от решения о неплатежеспособности состоит в передаче бондов Объединенной транспортной компании на сумму в четыре миллиона четыреста девяносто четыре тысячи долларов в реорганизационный комитет с целью образования новой компании, а адвокаты Эйлин настаивали на том, чтобы действия производились тайно и без санкции суда. В этот момент судья Северинг заявил, что не сможет выдать судебное предписание, если обе стороны не согласятся на это. Таким образом, вынесение заключения было отложено на неопределенное время, чтобы дать адвокатам обеих сторон прийти к согласию.

Новые задержки! Задержки! Задержки!

Корпорации! Корпорации! Корпорации!

Решения! Решения! Решения!

Суды! Суды! Суды!

Наконец, по прошествии пяти лет все закончилось аукционом, с которого ушло все, что когда-то принадлежало Фрэнку Каупервуду; доходы с аукциона составили, включая всю недвижимость, три миллиона шестьсот десять тысяч сто пятьдесят долларов!

Глава 75

Пять лет блуждания по бесконечным дебрям судов, адвокатов, корпораций, законов и судей оставили Эйлин с мучительным пониманием того, что в конечном счете, какой бы шаг она ни сделала в любом направлении, это ни к чему бы не привело. На самом же деле итог и суть всех этих лет и усилий свелись к тому, что она жила в одиночестве, истинные друзья ее не посещали, она раз за разом терпела судебные поражения в одном честном иске за другим, пока не поняла наконец в полной мере, что мечта о величии, символом которого был этот дом, рассеялась, как дым. В качестве ее части собственности после выплаты всех долгов остались только восемьсот тысяч долларов и одна треть всего личного имущества. За это она должна была передать управляющему Каннингему особняк, художественную галерею, картины и все остальное. Закон, корпорации, душеприказчики – все, словно волки, преследовали ее и наконец загнали в то место, где она должна была теперь поселиться, переехав из собственного дома, чтобы продать его на аукционе посторонним людям.

Но не успела она еще переехать в апартаменты, которые выбрала себе на Мэдисон-авеню, как дом заполнили агенты участников аукциона, снабдили ярлычками с соответствующими каталожными номерами все вещи, подлежащие продаже. Подъехали автомобили, чтобы забрать картины общим числом триста штук и увезти их в Галерею изящных искусств на Двадцать третьей улице. Приехали коллекционеры, бродили по комнатам, размышляли. Она была больна, в депрессии, ей приходилось слушать управляющего Каннингема, который объяснял, что его долг состоит в том, чтобы сделать полную опись всего находящегося в доме и в галерее и представить ее суду.

За этим последовали объявления в газетах, сообщавшие, что начиная со среды следующей недели в течение трех дней и вечеров с аукциона будут распроданы мебель, бронза, скульптуры, потолочные и наддверные панели, предметы искусства всех видов, включая большую библиотеку. Адрес: дом 864 на Пятой авеню, аукционист Дж. Л. Донахью.

Среди этого раздражающего столпотворения бродила Эйлин, собирала свои личные вещи, чтобы оставшиеся верными ей слуги увезли их в ее новые апартаменты.

Интерес публики к собственности Каупервуда, любопытство к его вещам росли день ото дня, спрос на входные билеты в дом был настолько велик, что аукционисты не могли его удовлетворить. Входная плата в один доллар на выставку и торги явно не была препятствием для интересующихся.

В день открытия торгов в Галерее изящных искусств народ заполнил все пространство от партера до балкона. Когда на продажу выставлялись известные шедевры, следовали громкие аплодисменты. С другой стороны, трудности в особняке Каупервуда возрастали. В каталоге предметов, подлежащих продаже, было более тринадцати сотен наименований. И когда настал наконец день аукциона, на улицу перед особняком на Пятой авеню угол Шестьдесят восьмой улицы стали прибывать автомобили, такси и экипажи, а торги уже шли. Съехались миллионеры, собиратели произведений искусства, чьи машины никогда прежде не останавливались перед этим домом, все они спешили внутрь, чтобы поучаствовать в борьбе за прекрасные вещи Эйлин и Фрэнка Каупервуда.

Золотая кровать, когда-то принадлежавшая королю Бельгии и купленная за восемьдесят тысяч долларов, ванна розового мрамора из ванной Эйлин стоимостью в пятьдесят тысяч долларов, легендарные шелковые ковры из Ардебильской мечети, бронза, африканские вазы красного дерева, золоченые диваны Людовика XIV, резные хрустальные подсвечники той же эпохи, инкрустированные аметистами и топазами, изящные изделия из фарфора, стекла, серебра, малые предметы, такие как камеи, перстни, броши, ожерелья, драгоценные камни, статуэтки.

Они следовали из одной комнаты в другую за зычным голосом аукциониста, который эхом разносился по огромным залам. Они увидели, как «Амур и Психея» Родена ушли с молотка за пятьдесят одну тысячу. Один покупатель поднял ставку за картину Ботичелли до тысячи шестисот долларов, но эту ставку перебил другой покупатель, который был готов заплатить на сто долларов больше. Крупная, впечатляющего вида женщина в пурпуровом платье почти все время стояла рядом с аукционистом, она по какой-то причине всегда делала первую ставку на новый выставлявшийся предмет и называла сумму в триста девяносто долларов, никогда выше и никогда ниже. Когда толпа устремилась в пальмовую комнату следом за аукционистом посмотреть на скульптуру Родена, он крикнул им: «На пальмы не опираться!»

За время торгов по Пятой авеню медленно два или три раза проехал туда-сюда закрытый конный экипаж, в котором сидела женщина. Она смотрела на авто и экипажи, которые подъезжали к входу в особняк Каупервуда, смотрела на мужчин и женщин, толпящихся на ступеньках, ведущих к дверям дома. Это так много значило для нее, потому что она созерцала теперь свое собственное последнее сражение: окончательное прощание с ее прежними честолюбивыми мечтами. Двадцать три года назад она была одной из самых сногсшибательных красавиц в Америке. В некоторой мере она сохранила частичку своего прежнего духа и осанки. Ее согнули, но не уничтожили. Пока. Но миссис Фрэнк Алджернон Каупервуд не вошла в дом, чтобы принять участие в торгах. Правда, она видела, как ее самые драгоценные вещи уносят покупатели, а иногда слышала голос аукциониста: «Сколько предложите? Сколько предложите? Сколько предложите?» Наконец она решила, что больше не в силах это выносить, и сказала, чтобы возница доставил ее в квартиру на Мэдисон-авеню.

Полчаса спустя она стояла в одиночестве в своей спальне, молчала и чувствовала потребность в тишине. Не осталось никакого следа всего того, что чуть ли не волшебным образом исчезло в этот день. Теперь она одна. Каупервуд не вернется, даже если бы захотел.

А потом, еще год спустя, она неожиданно снова подхватила воспаление легких и ушла из этого мира. Перед смертью она отправила записку доктору Джеймсу:

«Если будет на то ваша добрая воля, я прошу вас проследить, чтобы меня похоронили в усыпальнице рядом с моим мужем, как он того хотел. И простите меня, пожалуйста, за мои грубые выходки в ваш адрес в прошлые времена. Они объяснялись свалившимися на меня несчастьями, описать которые выше моих сил».

И Джеймс, держа в руках это письмо и размышляя о странностях жизни, сказал про себя: «Хорошо, Эйлин, я сделаю это».

Глава 76

В то время, когда разграблялось состояние Каупервуда, когда умирала Эйлин, Бернис медленно, но неуклонно выходила на курс, который, как она полагала, поможет ей приспособиться к обществу и жизни в любой из их форм, при условии, как она думала время от времени, что она в достаточной мере накопит интеллектуальные и духовные богатства, чтобы начисто избавиться от западного материалистического мировоззрения, согласно которому единственным земным богом являются деньги и роскошь. Желание таких перемен коренилось в первую очередь в ее борьбе со скорбью, которая охватила ее после смерти Каупервуда и почти отравила ее существование. Но вдруг совершенно случайно, по крайней мере, выглядело это чистой случайностью, ей в руки попала маленькая книга, известная как «Бхагавадгита», которая, казалось ей, в сжатом виде выражала то, что за тысячи лет накопила азиатская религиозная мысль.

Кто знает, что такое Атман[51],

Тот знает и что такое счастье,

Рожденное из чистого знания:

Из радости саттвы[52].

Глубока его радость

После строгого самоучения:

Сначала горький труд,

Но наконец какая сладость,

Конец печали.

Кто хочет найти

Эту совершенную свободу?

Может быть, один человек

Из многих тысяч.

Тогда скажи мне, сколько

Из тех, кто обретает свободу,

Будет знать конечную

Истину моего существования?

Может быть, единственную истину.

Поймав себя на том, что она мурлычет эти песни Бога, она задумалась: а не есть ли она та, кто может обрести истину и понимание. К этому стоило стремиться, и она отправилась на поиски.

Но, прежде чем отправиться в Индию за знанием, она приехала в Англию, чтобы уговорить мать сопровождать ее. И прошло всего несколько часов после ее прибытия в Бухту Приора, как там появился и лорд Стейн. Когда она рассказала ему о своем решении ехать в Индию, чтобы всерьез заняться изучением индуистской философии, Стейн хотя и проявил интерес, но в душе был потрясен. Он много лет слышал о том, что в Индию в интересах правительства или кого-то еще отправляются люди, и, вспоминая о них, он чувствовал, что Индия – неподходящее место для молодой и красивой женщины.

Стейн теперь прекрасно понимал, что Бернис была для Каупервуда больше чем подопечная, что прошлое ее матери отнюдь не безоблачно, но он все же любил ее и чувствовал, что даже при таком социальном различии его жизнь была бы интеллектуально и духовно богаче, если бы Бернис была рядом с ним и он мог наслаждаться ее обществом, ее свободным и подкрепленным знанием взглядом на мир. Что говорить, он бы считал себя счастливцем, если бы женился на такой очаровательной и утонченной личности.

Но когда Бернис объяснила ему, что зрело у нее в голове эти последние недели после смерти Каупервуда и как к ней пришло убеждение, что в Индии, вдали от западного мира и его грубого материализма, она найдет интеллектуальную и духовную помощь, он решил поступиться на время своими чувствами к Бернис, пока не наступит день, когда личный опыт примирит в ней все эти различные и конфликтующие между собой эмоции и интересы, которые сейчас не дают ей покоя. И потому он не стал говорить Бернис о своих чувствах, он только порекомендовал ей обратиться за советом к его доброму другу лорду Северенсу. Потому что, насколько ему известно, Северенс хорошо информирован о преобладающих в Индии тенденциях и будет рад ей помочь. Бернис ответила, что будет рада любому совету или помощи, которые пожелает предоставить ей лорд Северенс, хотя она и знает, что ее прямо к предмету ее поисков приведет некая высшая сила. Она выразила это такими словами:

– Меня словно что-то тянет туда, как магнитом, и я чувствую, что не смогу отступить.

– Иными словами, Бернис, вы верите в судьбу, – сказал Стейн. – Я тоже в некоторой мере верю в нее, но у вас явно есть сила и вера, которые приведут вас к исполнению ваших желаний. И теперь я в связи со всем этим могу думать только об одном – что вы пожелаете обратиться ко мне за любой помощью, какую я только смогу вам предоставить. Я надеюсь, вы будете писать мне время от времени, сообщать о ваших успехах.

И она пообещала ему делать это.

После этого лорд Стейн взял на себя подготовку Бернис и ее матери к отъезду в Индию. Это включало и получение рекомендательных писем от лорда Северенса. И когда она выбрала пунктом назначения Бомбей, он позаботился о паспортах и билетах, а в конце пришел проводить их.

Глава 77

Бернис и ее мать с палубы парохода смотрели, как зачарованные, на прекрасный город Бомбей, приближающийся к ним с каждой минутой. С моря казалось, что к городу ведет широкий и длинный канал, усаженный гористыми островами. Слева от них расположилась группа величественных зданий, а вдали справа виднелся берег с растущими на нем пальмами, берег постепенно поднимался, переходил в материк, который вдали воспарял к пикам Западных Гат.

В бомбейском отеле «Маджестик» они, предъявив письмо от лорда Северенса, получили самое обходительное и лестное обслуживание на все время их пребывания там. Прием был настолько приветливым, что они задержались в Бомбее на несколько недель – изучали город, сравнивали с западными городами. И, к их удовлетворению, они были вознаграждены множеством разнообразных впечатлений. Широкие проезды с воловьими упряжками, нагруженными товаром, переполненные базары с их богатством и разнообразием, кишащие людьми всех рас и религий, многие из них – люди разных цветов кожи от смуглого до черного в едва прикрывающей тело одежде и босиком: афганцы, сикхи, тибетцы, сингальцы, багдадские евреи, японцы, китайцы и многие другие. Но были и более нищие, более изможденные группы: тощие тела, впалые груди, многие из них бегали рикшами по городу мимо прекрасных зданий, богато украшенных храмов, университета, по улицам, вдоль которых росли пальмы: кокосовые, финиковые, пальмирские, пальмы катеху, фруктовые и ореховые деревья, эвкалипты. Все эти тропические виды и люди вызывали у них неизменный интерес, но в конечном счете они покинули Бомбей и поездом отправились в Нагпур – город, расположенный к востоку от Бомбея на главном пути в Калькутту.

Они выбрали этот маршрут по совету лорда Северенса, посоветовавшего им найти гуру Бородандаджа, о котором говорили как о Растворителе Материи и Владыке Энергии, этот гуру жил близ города Нагпур. Приезжавшие же к нему странники могли селиться в простом каркасном здании древней архитектуры, выходящем на площадь в самом центре города.

Как только они устроились в Нагпуре, Бернис, жаждавшая поскорее найти гуру, предприняла действия, описанные в инструкциях лорда Северенса. Как там и было сказано, она пошла по главной дороге, идущей через Нагпур с юга на север, а оказавшись перед старым и довольно ветхим сооружением, похожим на заброшенную мельницу, резко свернула направо и, пройдя около полумили по заброшенному хлопковому полю, вышла к роще крупных черных и тиковых деревьев, посаженных так тесно, что под них не проникали палящие лучи солнца. Она инстинктивно чувствовала, что здесь-то и находится обиталище гуру – Северенс точно описал это место. Она помедлила, неуверенно оглядываясь, потом увидела неровную узкую тропинку, петлями уходящую вглубь рощи, и пошла по ней до конца. Тропинка упиралась в большое квадратное полусгнившее деревянное сооружение, которое, как она узнала позже, когда-то было административным зданием, где размещалась служба лесничих, охранявших лес, частью которого была и эта роща. В стенах виднелись несколько больших пробоин, которые никто никогда не пытался заделать, и через эти пробоины можно было проникнуть внутрь, в комнаты, такие же ветхие, как и дом снаружи. Как она узнала позднее, это брошенное здание было передано гуру Бородандаджу для проведения занятий по медитации и демонстрации способности контролировать всю внутреннюю физическую энергию с помощью йоги.

Она с некоторой робостью приблизилась к дому, тишина и полумрак под высокими с густыми кронами деревьев наводили на мысль о царстве уединения и покоя; столь желанного для нее покоя, потому что мир, который она оставила, стал для нее совершенно неприемлемым и неудовлетворительным. Она пошла дальше, к одной из дворовых построек, и в это время перед ней появилась темнокожая пожилая индуска и поманила ее во двор под сводом крон и к постройке в нем. Одновременно женщина сказала:

– Проходи прямо сюда. Учитель ждет тебя.

Бернис последовала за женщиной в пролом в стене, мимо разбитых сосудов, разбросанных вокруг нескольких чурбанов, которые явно использовались как скамьи. Наконец индуска толкнула большую тяжелую дверь, и Бернис, сняв обувь, перешагнула через порог.

Ее взгляд упал на темное худое лицо, на фигуру высокого человека, сидящего в позе йога на большом куске белой материи посредине комнаты. Он сидел, сложив, словно в молитве, руки между колен. Однако он остался неподвижным и не сказал ни слова, когда она вошла, только перевел на нее свои глубоко посаженные почти черные пронзительные и испытующие глаза. А потом заговорил.

– Где же ты была? – спросил он. – Уже четыре месяца прошло со дня смерти твоего мужа, и я все время ждал тебя.

Испуганная его вопросом и его видом в целом, Бернис невольно сделала несколько шагов назад, словно ей и в самом деле стало страшно.

– Не бойся, – сказал гуру. – В брахмане[53], в той реальности, которую ты ищешь, нет места для страха. Так что подойди, дочь моя, и сядь. – Он длинной худой рукой показал в угол куска белой материи, на которой сидел. Когда она села, он начал говорить.

– Ты прошла долгий путь, чтобы найти то, что даст тебе покой. Ты ищешь собственное самадхи[54], или союз с богом. Верно?

– Да, учитель, – ответила Бернис с несказанным удивлением и трепетом. – Верно.

– И ты чувствуешь, что горько пострадала от несправедливостей мира, – продолжил он. – И теперь ты готова к переменам.

– Да, да, учитель. Да. Я готова к переменам. Потому что теперь я чувствую, что сама нанесла ущерб миру.

– И теперь ты готова ликвидировать этот ущерб, насколько это возможно?

– О да. О да! – тихо сказала она.

– Но готова ли ты отдать годы этой работе или же твой интерес мимолетен?

– Я готова отдать годы тому, чтобы узнать, как я смогу ликвидировать тот ущерб, что я причинила. Я хочу знать. Я чувствую, что должна выучиться, – взволнованно сказала она.

– Но это требует терпения, труда и самодисциплины. Ты станешь великой, подчинившись тому, чему учит брахман.

– Я сделаю все, что для этого нужно, – сказала Бернис. – Для этого я и пришла. Я знаю, я должна научиться сосредотачиваться и медитировать, чтобы стать мудрой и возместить причиненный мной ущерб или даже ликвидировать его.

– Только тот, кто медитирует, может познать истину, – сказал гуру, продолжая разглядывать Бернис. Наконец он добавил: – Да, я возьму тебя в ученики. Твоя искренность – твой пропуск в мою школу. Ты можешь прийти завтра на занятия по управлению дыханием. Мы обсудим высокое дыхание, среднее дыхание, полное дыхание йоги, носовое дыхание. Задерживать дыхание – все равно что задерживать жизнь в теле. Это первая ступень. И это основа, на которой ты построишь свой новый мир. Через это ты достигнешь отрешенности. Ты не будешь знать страданий, которые приносит желание.

– Учитель, за душевный покой я могу отдать многое, – сказала Бернис.

Гуру помолчал несколько мгновений, а потом начал чуть ли не торжественно:

– Человек, который отказывается от жизни в роскошных домах, от ношения роскошной одежды, от хорошей пищи и уходит в пустыню, может быть самым неотрешенным человеком. Его единственная собственность, его собственное тело, может стать для него всем на свете, вся его жизнь превратится в борьбу ради своего тела. На самом деле отрешенность не означает ничего такого, что мы можем сделать в отношении нашего вечного тела. Это все в разуме. Человек может сидеть на королевском троне и быть при этом абсолютно отрешенным, а другой в рубище вполне может быть ничуть не отрешенным. Но когда человек одарен способностью к духовному прозрению и просвещен знанием атмана, все его сомнения рассеиваются. Он не сторонится занятия, которое ему не по душе, не стремится делать то, к чему его душа лежит. Ни одно человеческое существо не может отказаться вообще от каких-либо действий, но о тех, кто отказывается от плодов, которые приносят его действия, говорят, что они отрешенные.

– Ах, учитель, если бы я смогла получить хотя бы малую толику этого великого знания! – сказала Бернис.

– Все знания, дочь моя, – продолжил он, – есть дар духа, и только тем, кто благодарен духу, как лепестки лотоса раскроется знание. От своих западных учителей ты узнаешь об искусстве и науках, а от восточных учителей ты узнаешь о внутренней тайне мудрости. Человек не образован, если он просто хорошо обучен. Человек не образован по-настоящему, пока не просвещен внутренней истиной. Потому что внутренняя истина берет мертвый факт и делает его живым, она вдохновляет сердце на использование знания на службу другим людям. Господа можно увидеть не разумом, а сердцем. Твори добро ради добра. Только в этом случае рождается идеальная отрешенность.

– Я буду очень стараться изучить дыхательные упражнения, учитель, – сказала Бернис. – Я достаточно знаю о йоге, чтобы понимать, что это фундамент всего просветления. Я знаю, что дыхание – это жизнь.

– Не обязательно, – сказал гуру. – Если хочешь, я тебе покажу, что жизнь бывает и там, где нет дыхания. – Он взял маленькое зеркальце, протянул ей со словами: – Когда я прекращу дышать, держи это зеркало перед моим ртом и носом – увидишь ли ты на нем хоть каплю влаги?

Он закрыл глаза, потом его тело постепенно распрямилось, стало похожим на скульптуру в своей неподвижности. Он словно впал в глубокий ступор. Бернис, глядя на него, ждала, держа ладонь около его ноздрей. Прошло несколько минут, наконец она почувствовала своими руками, что его дыхание ослабело, а потом, к ее удивлению, прекратилось вовсе. Она не видела ни малейших следов ритмичного дыхания. Она ждала. Потом взяла зеркальце и поднесла на несколько секунд к его носу и рту. Ни капли влаги не появилось на стекле. Напротив, насколько она видела теперь, дыхание прекратилось, он превратился в образ, вытесанный из камня. Она нервно посмотрела на часы. Прошло десять долгих минут, прежде чем она снова почувствовала его дыхание – сперва слабое, но вернувшееся через какое-то время к абсолютной норме. Потому что гуру, хотя и выглядел крайне усталым, открыл глаза, посмотрел на нее и улыбнулся.

– Какая чудесная демонстрация! – воскликнула она.

– Я могу задерживать дыхание на несколько часов, – сказал гуру, – а некоторые йоги могут блокировать дыхание месяцами. Известны даже случаи, когда йогов запирали в герметичную камеру на несколько недель, и они выходили оттуда абсолютно здоровыми. А еще, – продолжил он, – управление сердечным ритмом – сходное с этим упражнение. Я могу остановить мое сердце полностью, потому что дыхание и обращение крови очень тесно связаны, как тебе, наверное, известно. Но это я тебе покажу в другой раз. Ты узнаешь, что дыхание – всего лишь проявление некой трудноуловимой силы, которая скрывается в жизненно важных органах, хотя увидеть ее невозможно. Когда она покидает тело, дыхание покорно прекращается и наступает смерть. Но управление дыханием делает возможным контроль над этим невидимым потоком.

Но это, должен тебе сказать, предмет раджа-йоги, которую ты станешь изучать, лишь освоив в некоторой степени хатха-йогу. А теперь, поскольку ты выглядишь немного усталой, ты можешь идти. И приходи завтра в то время, когда почувствуешь, что готова начать обучение.

Бернис поняла, что на сегодня ее разговор с этим необыкновеннейшим человеком закончен. И все же, неохотно покидая его, она чувствовала, что оставляет огромный резервуар нетронутого знания. И, идя назад той же самой неровной тропинкой, которой пришла, она чувствовала, что должна идти быстрее, потому что уже знала: ночь в Индии наступает почти сразу за вечером, и никаких неторопливых заходов, как в Европе или Америке, здесь не бывает – здесь темнота наступает почти сразу же, и ты остаешься одна, накрытая ее черным одеялом.

Она, приближаясь к Нагпуру, вдруг остановилась, пораженная красотой священного холма Рамтек с его сверкающими белыми храмами – достопримечательностью, которая возвышалась над всем городом. Она стояла, впитывая необыкновенную красоту этого зрелища, очарованная доносящимися издалека звуками голосов, распевающих индуистские мантры, которые поднимались и плыли по воздуху. Она знала, что это голоса монахов Рамтека, собиравшихся перед наступлением ночи, чтобы пропеть священные слоги их веры. Поначалу их голоса звучали как негромкое бормотание, но по мере того как она подходила все ближе, темп напева стал напоминать размеренные удары в огромный барабан. И тут вдруг словно изменилась частота биения ее сердца, подстроившаяся под пульсации этой великой земли, ищущей бога и заботящейся о духе, и теперь она точно знала, что в этой земле обретет она свою душу.

Глава 78

В течение следующих четырех лет Бернис практиковала различные ступени йоги, первой из них была поза йоги, назначение которой в распрямлении спины и придании такой твердости телу во время сидения в медитации, что медитирующий не чувствует его. Потому что дхьяна[55] – медитация – согласно учению йоги представляет собой отрешение. А когда спина пряма, скрученный кундалини[56] (треугольник в основании позвоночника) просыпается и поднимается по сушумне[57], вверх по позвоночнику к семи чакрам, или центрам, сознания и заканчивает свой путь в сахасраре[58] высшей из них, иначе называющейся тысячелепестковый лотос мозга. Когда человек достигает этого высшего состояния сознания, то, по учению йоги, человек приходит к самадхи, или суперсознанию. Но вне зависимости от того, достигает ли сила кундалини того или иного человека этой последней точки, его восприятие обостряется и возвышается до той степени, до которой смогло подняться.

Бернис изучала пранаяму[59] – учение об управлении жизненно важными силами тела; пратьяхару[60] – или практику, посредством которой мысли направляются внутрь; дхарану, или умение сосредотачиваться, дхьяну – медитацию. Она нередко сравнивала свои записи с записями других учеников, посещавших занятия вместе с нею, а это были англичанин и один молодой и очень умный индус и две индуски. Она изучала хатху, раджу, карму, джняна- и бхакти-йогу. Она узнала, что брахман, или реальность, есть божественная сущность. Ее никогда нельзя определить или выразить. В Упанишадах говорится, что брахман есть сущее, знание и благодать, но это не свойства. Нельзя сказать, что брахман существует. Брахман есть существование. Брахман не может быть мудрым или счастливым, брахман есть абсолютное знание, абсолютная радость.

«Бесконечное нельзя разделить на части, бесконечное не может содержаться в конечном.

Вся эта вселенная проникнута мной в моей вечной форме, которую невозможно обнаружить чувствами восприятия. Хотя меня нет в каждом существе, все существа существуют во мне. Я не говорю, что они существуют во мне физически. Это моя божественная тайна. Ты должна пытаться понять ее природу. Мое существование обеспечивает жизнь всех существ и их рождение, но физически не соприкасается с ними.

Но если человек почитает меня, размышляет обо мне своим сосредоточенным на мне разумом, посвящает мне каждый миг своей жизни, то я обеспечу все его потребности и защищу то, чем он владеет, от потери. Даже те, кто почитают других существ и с верой в своих сердцах приносят им жертвы, на самом деле почитают меня, хотя их подход и ошибочен. Потому что я единственный приобретатель радости и единственный бог всех жертв. Тем не менее такие люди должны быть возвращены к жизни на земле, потому что они не признают меня в истинной моей природе.

Те, кто приносит жертвы другим божествам, и пойдут к тем самым божествам. Почитатели предков отправятся к предкам. Те, кто почитает стихии и духов, отправятся к ним. Точно так же, как те, которые чтут меня, придут ко мне».

Как сказал ей в один из дней гуру: «Тот самый воздух, которым мы дышим, каждым своим колебанием скажет нам: „То ты еси!“[61] И вся вселенная с ее мириадами солнц и лун всем, что может говорить, в один голос вскрикнет: „То ты еси!“».

Это напомнило Бернис прекрасное стихотворение Эмили Бронте, которое давно стало одним из самых ее любимых:

Последние строки

Душе моей неведом страх,

Ничто ей все земные бури;

Мой щит – молитва на устах

И бог, витающий в лазури.

О всемогущий! Ты в груди,

Твоею волей сердце бьется, —

Я не прошу Тебя – приди,

Ты здесь, и вечно радость льется.

Бесплодны помыслы людей —

Развеет их дыханье тлена, —

Так в океане средь зыбей

Бесследно исчезает пена.

Благоговейная хвала

Тебе, чья мощь непостижима!

Бессмертья Твоего скала

От века непоколебима.

Сучит, как свет, Твою любовь

Тысячелетий вереница,

Все рушит, созидая вновь,

Твоя незримая десница.

И пусть планет и звезд рои

В пучине сгинут бесконечной —

Живут создания Твои

В Тебе, Всевышний, жизнью вечной!

И смерти нет. И не умрет

Ни малый атом, ни комета —

Где Ты – все дышит, все живет

В лучах божественного света…[62]

В другой раз гуру спросил:

«Где здесь тот, кто не есть ты? Ты – душа вселенной. Если человек появляется у твоей двери, подойди к нему и увидь себя. Потому все есть каждый. Идея отдельного существования есть галлюцинация. Ты ненавидишь. Ты любишь. Ты боишься. Все это галлюцинации, невежество и заблуждение».

«Каждая мысль и слово, которые ослабляют тебя, – единственное зло, существующее в мире».

«Если солнца гаснут, если луны разрушаются в прах, если система за системой превращается в ничто, тебя это не касается. Стой, как скала, ты неуничтожим».

О бессмертии: «Частичка энергии, которая несколько месяцев назад была на солнце, теперь может находиться в человеческом существе.

Нет ничего нового. Один и тот же ряд проявлений по-разному представляет себя, как вращающееся колесо. Все движение в этой вселенной есть форма последовательных взлетов и падений. Система за системой возникает из более мелких форм, они развиваются, увеличиваются в размерах, снова уничтожаются, так сказать, и возвращаются в первопричину. И так со всей жизнью. Каждое проявление жизни возникает, а потом снова возвращается к своему началу. Что возвращается? Форма. В одном смысле даже тело бессмертно. В одном смысле тела и формы вечны. Каким образом? Предположим, мы берем несколько игральных костей и бросаем их. Предположим, кости выпадают вверх такими числами: 5–6–3–4. Мы снова берем кости и бросаем их. Непременно наступит момент, когда снова выпадет та же последовательность цифр, та же комбинация.

И вот атомы, из которых состоит вселенная, подобны игральным костям, которые кидают снова и снова. Но непременно наступит время, когда точно та же комбинация выпадет опять, когда ты будешь здесь и эта форма будет здесь, этот предмет будет обсуждаться, и, например, этот кувшин будет здесь. Это случалось бессчетное число раз и будет еще повторено бессчетное число раз.

Мы никогда не рождаемся и никогда не умираем. Каждый атом – живое существо, ведущее свою собственную независимую жизнь. Эти атомы соединяются в группы с некоей целью, и группы демонстрируют групповой интеллект, пока остаются группой, эти группы, в свою очередь, соединяются и образуют тела более сложной природы, эти тела служат проводниками более высоких форм сознания. Когда наступает смерть физического тела, клетки разделяются, разбредаются, наступает то, что мы называем разложением. Сила, которая удерживала клетки вместе, перестает действовать, и клетки обретают свободу двигаться куда угодно и образовывать новые комбинации. Смерть – всего лишь одно из проявлений жизни, а разрушение одной материальной формы есть не что иное, как прелюдия к созданию новой».

И об инволюции[63] он сказал:

«Семя становится растением, песчинка никогда не станет растением. Отец становится ребенком. Комок глины ребенком никогда не станет. Вопрос в том, что становится причиной этой инволюции. Что было семенем? Это происходит так же, как с деревом. Все возможности будущего взрослого содержатся в ребенке. Все возможности любой жизни – в зародыше. И что же это такое? Мы обнаруживаем таким образом, что каждой эволюции предшествует инволюция. Ничто не может эволюционировать, если оно перед этим не инволюционировало. И здесь опять нам на помощь приходит наука. Математическое рассуждение говорит нам, что сумма всей энергии во вселенной всегда неизменна. Ты не можешь уменьшить ее ни на атом вещества, ни на один футо-фунт силы. Эволюция как таковая не происходит из нуля. Тогда из чего же она происходит? Она произошла ранее из инволюции. Ребенок есть инволюция взрослого человека, а взрослый человек есть эволюция ребенка; семя есть инволюция дерева, а дерево – эволюция семени. В зародыше скрыты все возможности жизни. Теперь этот вопрос становится немного яснее. Добавь к ней первую идею продолжения жизни. От самой низкой протоплазмы до самого идеального человеческого существа всего одна жизнь. Конструкция уже заложена в семени до эволюции формы».

Однажды Бернис спросила:

– А что вы скажете о милосердии?

На это гуру ответил:

– Когда ты помогаешь бедным, не гордись своими благодеяниями ни капли. Будь благодарна представившейся тебе возможности давать. Это твоя вера, но никак не причина для гордости. Разве ты не есть вся вселенная? Будь благодарна, что бедняк оказался рядом с тобой, чтобы, одарив его, ты могла помочь себе. Благословен не берущий, а дающий.

А еще она спросила о красоте. Столько людей почитают красоту во всех ее формах, фактически они стали рабами красоты.

На это гуру ответил:

– Даже у самых низких форм влечения есть зародыш Божественной Любви. Одно из имен Бога на санскрите – хари, а это значит, что Он притягивает к себе все сущее. Он же есть единственное влечение, стоящее человеческих сердец. Кто может привлечь душу? Только Он. Когда ты видишь, как человека влечет красивое лицо, ты ведь не думаешь, что на самом деле человека влечет ряд точно расставленных материальных молекул? Нет, конечно! За этими материальными частицами должны быть и есть божественное влияние и божественная любовь. Невежественный человек не знает этого, но все же сознательно или бессознательно его влечет лицо, и только лицо. Так что даже самые низкие формы влечения черпают силу от Самого Бога. Ни одна женщина, о, возлюбленная, не любила мужа из любви к мужу. Жена любит своего мужа из любви к Атману, к Богу, который есть в ее муже. Бог есть великий магнит, а мы подобны металлической стружке; Он постоянно притягивает нас к себе, и все мы хотим прикоснуться к Нему, к лицу брахмана, отраженному во всех формах и видах. Мы считаем, что поклоняемся красоте, на самом же деле мы поклоняемся лицу брахмана, сияющему сквозь нее. Реальность за видимостью.

И еще раз:

– Раджа-йог знает, что вся природа существует для того, чтобы душа приобретала опыт, а следствием всего того опыта, что приобретет душа, является осознание ее вечного отделения от природы. Человеческая душа должна понять и осознать, что она на протяжении вечности была духом, а не материей и что это соединение души с материей может иметь и имеет место только на время. Раджа-йог выучивает уроки самоотречения через самое безжалостное из всех самоотречений, потому как он должен понять с самого начала, что вся казавшаяся такой надежной природа есть иллюзия. Он должен понять, что все проявления силы в природе принадлежат душе, а не природе. Он должен с самого начала знать, что все знание и весь опыт находятся в душе, а не в природе, а потому он должен немедленно и одной только силой рационального убеждения оторвать себя от связей с природой.

Но из всех самоотречений самым естественным является таковое в бхакти-йоге. В нем нет никакого насилия, ничего отрывать, так сказать, от себя не нужно, ничего такого, от чего мы должны были бы насильственно отрывать себя. Самоотречение бхакти легкое, ровное, текучее и такое же естественное, как вещи вокруг нас. Человек любит город, в котором живет, потом он начинает любить свою страну, и сила любви к маленькому городу слабеет ровно, естественно. И опять же человек научается любить весь мир, и тогда его любовь к стране, его ревностный, фанатический патриотизм проходит, не причиняя ему никакого вреда и без всяких проявлений насилия. Бескультурный человек очень любит чувственные наслаждения, но, становясь культурным, он начинает любить интеллектуальные наслаждения, теряя интерес к чувственным.

Самоотречения, необходимого для достижения бхакти, невозможно достигнуть, убив что-нибудь, оно приходит естественным образом, точно так же, как в более ярких лучах блекнут более слабые, а потом исчезают вовсе. Так и эта любовь к чувственным наслаждениям и наслаждениям интеллектуальным блекнет, а потом вовсе исчезает в свете любви к Самому Богу. Любовь к Богу растет и принимает форму, которую называют пара-бхакти, или наивысшая преданность. Формы исчезают, ритуалы уносятся, книги отвергаются, изображения, церкви, религии и секты, страны и национальности, все эти ничтожные ограничения и узы спадают сами по себе с того, кто познал эту любовь к Богу. Не остается ничего, что связывало бы его или ограничивало его свободу. Корабль вдруг проходит близ огромной скалы, и все металлические болты и заклепки извлекаются из своих гнезд силой притяжения, доски остаются каждая сама по себе и плавают на поверхности воды. Таким же образом божественная благодать ослабляет болты и заклепки души, освобождая ее. И в этом самоотречении, сопутствующем преданности, нет ни жестокости, ни борьбы, ни подавления, ни угнетения. Бхакти не нужно подавлять какие-либо эмоции, этот йог только усиливает их и направляет на Бога.

Убери этот кажущийся мир иллюзий, и, увидев во всем Бога, сможешь обрести настоящее счастье. Имей, что хочешь, но обожествляй все, что имеешь. Не владей ничем. Люби Бога во всем. Действуя таким образом, ты найдешь путь, который соответствует христианской догме «Ищите же прежде Царства Божия»[64].

Бог живет в сердце каждого существа. Он вращает их всех на колесе своей майя[65]. Находи утешение в Нем одном. Его благодатью обретешь ты высшую степень умиротворения и то состояние, которое недоступно никаким переменам.

В конце временнóго цикла, или кальпы, вселенная уничтожается, она переходит в фазу потенциальности – состояние семени – и в таком виде ждет следующего творения. Фаза выражения Шри Кришной называется «день брахмы», а фаза потенциальности – «ночь брахмы». Подверженные этим циклам существа, обитающие в мире, постоянно рождаются заново и восстанавливаются с каждым последующим космическим днем, с каждой последующей ночью. Это уничтожение не должно, однако, считаться «возвращением к Богу». Существо всего лишь возвращается во власть брахмана, которая его породила, и остается там, никак не проявляя себя, пока не придет время нового проявления.

Индуизм принимает многие инкарнации Бога, включая Кришну, Будду и Иисуса, и предвидит, что будет еще и много других.

В каждый век возвращаюсь я,

Чтобы принести святость,

Чтобы уничтожить грех грешника,

Чтобы установить справедливость.

А потом в один из дней гуру произнес слова – это были его последние слова, обращенные к Бернис. Потому что, как было известно ему, настало ее время и она вскоре должна была покинуть его.

– И вот я научил тебя той мудрости, которая есть тайна тайн, – сказал он. – Тщательно обдумай ее. А потом действуй так, как ты решила. Потому что брахман учит: тот, кто свободен от заблуждений и знает меня как верховную реальность, знает все, что можно познать. А потому он чтит меня всем своим сердцем.

Это самая священная из всех истин, которым я научил тебя. Тот, кто познал ее, становится воистину мудрецом. Он выполнил свое назначение в жизни.

Глава 79

Весь следующий год Бернис и ее мать провели, путешествуя почти по всей Индии, потому что хотели как можно больше увидеть и узнать в этой очаровательной стране. Хотя Бернис и отдала четыре года жизни серьезному изучению индуистской философии, она успела достаточно хорошо познакомиться с бытом местных жителей и понимала, что это народ, живущий в небрежении и заблуждении, и перед возвращением домой хотела узнать о нем как можно больше.

Город за городом они объехали всю Индию – побывали в Джайпуре, потом в Канпуре, Пешаваре, Лахоре, Равалпинди, Амритсаре, Непале, Нью-Дели, Калькутте, Мадрасе, а также добрались до южной границы Тибета. И чем больше они путешествовали, тем сильнее Бернис поражалась низкому интеллектуальному и социальному статусу миллионов жителей этой потрясающей и невероятной страны. Она не могла понять, как страна, в которой появилась такая благородная и глубоко религиозная философия жизни, могла одновременно насадить и поддерживать такую подлую, жестокую и деспотическую общественную систему, в которой немногие могли вести роскошную жизнь, тогда как миллионы голодали. Бернис не в силах была понять, как этот жестокий контраст уживается с индуизмом.

Она видела улицы и дороги, вдоль которых стояли грязные в рубище или совсем голые и отчаявшиеся нищие, некоторые из них просили милостыню для странствующих святых, учениками которых они были. В некоторых частях страны умственная и физическая деградация людей достигла беспрецедентного уровня. В одной из деревень почти все ее население было поражено какой-то болезнью, но они не имели никакой помощи или хотя бы облегчения страдания, им просто позволяли вымирать. Нередко во многих поселениях в одной маленькой комнате обитало по тридцать человек, последствиями этого были болезни и голод. И в то же время, когда в этих комнатах прорезались окна или отверстия какого-либо рода, обитатели жилища немедленно их заделывали.

Худшим, с точки зрения Бернис, из социальных зол была скандальная практика выдавать в жены маленьких девочек. Этот обычай привел к тому, что большинство таких выданных замуж девочек пребывало в состоянии, далеком от физического и психического здоровья, и их раннюю смерть можно было скорее назвать милостью, чем трагедией.

Прискорбная проблема неприкасаемых заставила Бернис доискаться до корней этой несправедливости. Ей объяснили, что, когда светлокожие предки нынешних индусов пришли в Индию, они обнаружили здесь местных обитателей, принадлежащих расе с более темным цветом кожи и более грубыми чертами лица, расе дравидов[66], строителей великих храмов на юге страны. И жрецы пришельцев, хотевшие сохранить чистоту своей крови, запретили смешивать ее с кровью местного населения. Поэтому они объявили дравидов нечистыми, «неприкасаемыми». Так что корни неприкасаемости уходили в расовую ненависть!

И в то же время, как узнала Бернис, Ганди[67] однажды сказал: «Неприкасаемость в Индии уходит в прошлое и, несмотря на все протесты, уходит быстро. Эта практика привела к вырождению в Индии понятия человечности. К „неприкасаемым“ относятся так, будто они хуже скота, будто одна только их тень порочит имя бога. Я выступаю за отмену неприкасаемости с такой же – а может, даже большей – твердостью, как за отмену британских методов, насаждаемых в Индии. Неприкасаемость для меня более невыносима, чем британское правление. Если индуизм поддерживает неприкасаемость, то индуизм мертв и принадлежит прошлому».

Но Бернис видела несколько молодых матерей из неприкасаемых с их щуплыми младенцами, они всегда держались на расстоянии, задумчиво и печально смотрели на нее, разговаривавшую в это время с индусом-проводником. И она не могла не видеть, что у некоторых из них привлекательные черты лица и фигуры. Что говорить, одна или две из них показались ей такими же заурядными, но хорошенькими и умненькими, какой могла бы быть американская девушка, если ее заставить жить в той грязи, небрежении и изоляции, в каких живет ее индийская сестра. И все же, как она слышала, в Индии было пять миллионов неприкасаемых, освобожденных от их проклятия, после того как они приняли христианство.

В дополнение к этому Бернис не могла не замечать бедственного положения, в котором живет множество индийских детей, маленьких заморышей, которые собирались стайками, безнадежно слабые и изможденные, заброшенные и больные. Ее терзали душевные муки, на память приходили заверения разных гуру в том, что Бог, брахман, есть бытие и благодать. Если так, то куда же Он делся? Эта мысль не давала ей покоя и в конечном счете стала невыносимой, но тут в ней неожиданно загорелась другая мысль, порожденная первой: нужно восстать против этой деградации и победить ее. И разве Всё во Всём не есть Бог, который говорил в ней, наставлял ее таким образом помогать, поспешествовать, изменять, пока эта земная фаза Его не перейдет в другую, пока зло не сменится добром? Она желала этого всем сердцем.

И время действительно пришло, когда Бернис и ее мать, потрясенные и измученные этими бесконечными сценами невзгод, почувствовали, что им пора возвращаться в Америку, где у них будет больше времени и покоя, чтобы обдумать все увиденное, где у них будут средства поспешествовать, если это возможно, устранению столь массового бедствия.

И они вернулись домой. Это случилось в один солнечный октябрьский день, когда пароход «Халливелл» прямым рейсом из Лиссабона прибыл в нижнюю гавань Нью-Йорка и поднялся по Гудзону до причала у Двадцать третьей улицы. Пароход медленно двигался вдоль берега, над которым возвышались знакомые небоскребы, а Бернис погрузилась в размышления, предметом которых стал тот громадный контраст между двумя мирами, неизвестный ей до жизни в Индии. Она видела перед собой чистые улицы, дорогие здания, силу, богатство, самые разнообразные материальные блага, хорошо питающихся и хорошо одетых людей. Она чувствовала, что изменилась, но еще не понимала, в чем суть этих перемен. Она видела голод в самой его уродливой форме и не могла это забыть. В памяти ее оставалось и загнанное выражение части лиц, в которые она заглядывала, в особенности детских лиц. Что с этим можно сделать и можно ли?

И вот она вернулась в свою страну, страну, где она родилась и которую любила больше любой другой земли на свете. И по этой причине сердце Бернис билось чуточку быстрее, когда ее глаза видели вещи самые избитые, такие, как, например, бессчетные рекламные щиты с их претензиями выдать за необходимость то, что, даже будучи раскрашено яркими красками и напечатано футовыми буквами, имело сомнительную ценность, когда она слышала пронзительные крики разносчиков газет, хриплые гудки клаксонов, когда какой-нибудь самый средний американец на улице пыжился изо всех сил, пытаясь выдать себя за того, кем он явно не был.

Они с матерью решили на неделю-другую остановиться в отеле «Плаза» и, пройдя таможню, сели в такси со счастливым чувством людей, вернувшихся после долгих странствий домой. Обосновавшись в отеле, Бернис первым делом позвонила доктору Джеймсу. Ей так хотелось вспомнить о Каупервуде, рассказать о себе, об Индии, поговорить обо всем, что осталось в прошлом, а еще о ее будущем. И когда она увидела доктора Джеймса в его частном кабинете в доме на Западной Восемнадцатой улице, ее наполнила радость; он был дружелюбен и сердечен и готов с огромным интересом слушать все, что ей хотелось ему рассказать о своих путешествиях и о пережитом ею за эти годы.

В то же время он чувствовал: ей хочется узнать о том, что сталось с наследством Каупервуда. Ему не хотелось возвращаться к этой некрасивой истории, но он считал своим долгом рассказать ей обо всем, что случилось после ее отъезда. Но первым делом он сообщил ей о том, что Эйлин умерла несколько месяцев назад. Это сильно потрясло и удивило Бернис, потому что она всегда представляла себе Эйлин исполнительницей последней воли Каупервуда в том, что касалось его состояния. Она тут же вспомнила про больницу, основание которой было одним из самых искренних его желаний.

– А что с больницей, которую он собирался построить в Бронксе? – озабоченно спросила он.

– Ах, это, – ответил доктор Джеймс. – Она так и осталась в планах. После смерти на состояние Каупервуда налетела целая туча юридических хищников. Они появлялись отовсюду с их требованиями и контртребованиями, с документами на взыскание задолженностей, даже с юридическими спорами о выборе душеприказчиков. Бонды стоимостью в четыре с половиной миллиона долларов были объявлены утратившими цену. Счета на проценты по закладным, счета на всевозможные юридические услуги, все эти претензии всегда обращались на недвижимость, пока ее стоимость не упала до одной десятой того, во что она оценивалась изначально.

– А художественная галерея? – взволнованно спросила Бернис.

– Все разбазарено – продано с аукциона. Сам особняк продан на выплату налогов и других финансовых претензий. Эйлин была вынуждена переехать в купленную квартиру. Потом она заболела воспалением легких и умерла. Переживания, связанные со всеми этими передрягами, явно приблизили ее уход.

– Как это ужасно! – воскликнула Бернис. – Как бы он расстроился, если бы узнал! Он столько работал, чтобы создать все это.

– Да, он работал, себя не щадил, – заметил Джеймс, – но никто не хотел верить в его добрые намерения. Даже после смерти Эйлин появились статьи в газетах, в которых говорилось о Каупервуде как о человеке, потерпевшем социальный крах, даже чуть ли не о криминальном характере его деяний, потому что, как там было написано, его миллионы «рассеялись как дым». Одна из статей даже была озаглавлена «Что оно делает?»[68], там Фрэнк был выставлен полным неудачником. Да, много было недобрых статей, и все они исходили из того, что его состояние после его смерти с помощью юридических формальностей, к которым прибегло множество людей, растаяло почти полностью.

– Ах, доктор Джеймс, как же горько думать, что все задуманное им пошло прахом.

– Да, не осталось ничего – только усыпальница и воспоминания.

Потом Бернис рассказала ему о ее философских открытиях: о произошедших с ней переменах. То, что казалось ей когда-то таким важным, потеряло в ее глазах всякий блеск, например, ее тревога за ее социальное положение в связи с Каупервудом. Более важным для нее, сказала она, стало трагическое положение, в котором пребывает народ Индии в целом, и она поделилась с ним кое-какими подробностями: нищета, голод, плохое питание, безграмотность, невежество, немалая часть которого покоится на религиозных и социальных заблуждениях, связанных с суевериями, а в итоге полное отсутствие каких-либо знаний о социальных, технических, научных достижениях мира. Джеймс внимательно слушал ее, время от времени вставлял: «Ужасно!», «Удивительно!» А когда она закончила, подытожил:

– То, что вы рассказываете об Индии, Бернис, правда. Но, к сожалению, правда и то, что Америка и Англия тоже не без социальных язв. Что говорить, здесь, в нашей стране, множество социальных зол и невзгод. Если как-нибудь захотите отправиться со мной в маленькое путешествие по Нью-Йорку, то я вам покажу целые районы, в которых обитают люди почти такие же несчастные, как ваши индийские нищие, дети, предоставленные сами себе, чей шанс на физическое и умственное выживание близок к нулю. Они рождаются в нищете и по большей части в нищете же и умирают, а годы между жизнью и смертью у них не назовешь жизнью в том смысле, как мы ее понимаем. Потом есть бедняцкие районы в наших промышленных и фабричных городах, где условия жизни не менее отвратительны, чем в любой другой стране.

И Бернис выразила готовность отправиться с ним в какой-нибудь из районов Нью-Йорка, где она бы увидела зрительное подтверждение его слов, потому что она за свою жизнь не видела подобных условий и не слышала о них. Ее слова не удивили доктора Джеймса – он знал, что ее жизненный путь, начиная с детских лет, был довольно безоблачным.

Посидев у него еще немного, Бернис вернулась в отель. Но по пути она не могла избавиться от боли, навеянной ей рассказом Джеймса о том, как было разграблено состояние Каупервуда. Печаль наполняла ее, когда она думала о том, как превратились в прах все его планы. Как не сбылся ни один из них. И в то же время она вспоминала о его любви к ней, о его интеллектуальной и эмоциональной зависимости от нее, о своей любви к нему. Ведь это по ее подсказке, как вспомнила она теперь, решил он отправиться в Лондон и воплощать в жизнь свой план подземной транспортной системы. И вот она собирается завтра снова посетить его усыпальницу, последнее материальное свидетельство всех тех ценностей, которые казались ей в то время яркими, реальными и замечательными, а теперь рядом с тем, что она видела в Индии, все это поблекло, потускнело.

Следующий день стал чуть ли не повтором дня похорон Каупервуда: небо было таким же серым и затянутым тучами, а когда она приблизилась к усыпальнице, ей показалось, будто одинокий каменный перст указует на свинцовое полуденное небо. Она, прижимая к себе цветы, прошла по гравийной тропинке, наконец ей стало видно имя: ЭЙЛИН БАТЛЕР КАУПЕРВУД, а под ним другое: ФРЭНК АЛДЖЕРНОН КАУПЕРВУД, и она почувствовала облегчение оттого, что Эйлин наконец упокоилась рядом с человеком, который принес ей столько страданий и которого она потеряла. Она, Бернис, вроде бы осталась победительницей, но только временно, потому что и на ее долю выпали страдания и потери.

Она стояла, разглядывая усыпальницу Каупервуда, и ей казалось, что она слышит звучные слова священника на панихиде:

«Ты как наводнением уносишь их; они – как сон, как трава, которая утром вырастает, утром цветет и зеленеет, вечером подсекается и засыхает».

Но теперь она не думала о смерти так, как до своего отъезда в Индию. Там смерть считалась одной из фаз жизни, и разрушение одной материальной формы считалось всего лишь прелюдией к созданию новой фазы. «Мы никогда не рождаемся и никогда не умираем», – так говорили они.

Она подошла, поставила цветы в бронзовую урну на ступенях усыпальницы, подумала, что Каупервуд должен знать теперь, если не знал раньше, когда был здесь во плоти, что каждое поклонение и постоянный поиск прекрасного в любой форме, а особенно в форме женщины, есть не что иное, как поиск божественного замысла за всеми формами – лицо брахмана, сияющее сквозь них. Ей хотелось бы, чтобы он разделил с ней эти мысли, когда они были вместе, и она вспомнила слова:

Растворенный в брахмане,

Он покоряет мир,

Даже здесь, живой в мире,

Брахман всегда один,

Неизменный, не тронутый злом;

Какой дом есть у нас, кроме Него?

А что говорил гуру о милосердии? «Будь благодарна за то, что можешь что-то дать другим. Будь благодарна тому, что бедняк оказался рядом с тобой, чтобы, одарив его, ты могла помочь себе. Разве ты не есть вся вселенная? Если к твоим дверям подходит человек – иди и встреть саму себя».

Но теперь, обратившись к своей совести, она пыталась понять, какое место милосердие занимало в ее жизни? Что она сделала в своей жизни, чтобы помочь другим? Что она сделала, чтобы оправдать свое право жить? Да, Каупервуд не только вынашивал идею основать больницу для бедняков, но и сделал все, что в человеческих силах, чтобы осуществить ее, и неважно, что его планы не были реализованы. Но она – было ли у нее когда-либо желание помогать бедным? Всю свою жизнь она не могла вспомнить, но понимала, что, за исключением нескольких лет, всю жизнь искала удовольствий, пыталась подняться выше по социальной лестнице. Но теперь она знала, что человек должен жить ради чего-то вне себя, ради того, что будет отвечать потребностям многих, а не тщеславию и благам немногих, к числу которых принадлежала и она. Что могла сделать она, чтобы помочь людям?

И вдруг в этот момент ее раздумий ей пришла в голову мысль о больнице. Почему бы ей самой не основать больницу? В конечном счете он оставил ей крупное состояние, дом, наполненный ценными предметами искусства, за которые она легко может выручить немалые деньги, и в сумме с тем, что у нее уже есть, возможно, это позволит ей запустить проект. Может быть, найдутся люди, которые захотят ей помочь. Доктор Джеймс наверняка будет одним из них.

Какой чудесной была эта мысль!

Приложение

В предыдущей главе читатель прочел последние строки, когда-либо написанные Теодором Драйзером, и написаны они были за день до смерти – 28 декабря 1945 года. Однако он оставил записки – наброски дополнительной главы и краткого изложения трех книг трилогии: «Финансист», «Титан», «Стоик». Краткое изложение, как отмечает миссис Драйзер, автор предполагал написать в форме внутреннего монолога, который не оставил бы сомнения у читателя о представлениях автора о жизни, силе и слабости, богатстве и нищете, добре и зле.

Текст, который следует дальше, был подготовлен миссис Теодор Драйзер на основании записей ее мужа.

Вернувшись после посещения кладбища в гостиницу, Бернис принялась взвешивать возможности создания больницы, реалистично оценивая сложные практические, а также технические и медицинские стороны, требовавшие привлечения людей богатых и не чуждых милосердия, людей, обладающих необходимыми техническими навыками и знаниями, которые потребуются для правильной организации и продвижения такого крупного проекта. Она собиралась продать свой дом на Парк-авеню со всем его содержимым, что должно было принести ей по меньшей мере четыреста тысяч долларов. Она добавит к этому часть своего нынешнего состояния, всего вместе хватит для небольшого начала. Конечно, подумала он, доктор Джеймс был бы подходящим кандидатом на должность главного врача и директора, но удастся ли ей заинтересовать его? Она была занята мыслями и предвосхищениями возможностей в связи с больницей, пока не встретилась снова с доктором Джеймсом, который пригласил ее на прогулку по худшей части нью-йоркского Ист-Сайда.

Для Бернис, которая в юности никогда не бывала в таких убогих, нищенских или запущенных районах Нью-Йорка, это первое посещение улиц Ист-Сайда стало мучительным откровением. Она всегда росла под крылом матери до того рокового вечера, когда ее постигло горькое разочарование в обеденном зале одного из ведущих отелей Нью-Йорка, когда она случайно услышала правду о своей матери – Хетти Старр из Луисвилля, когда впервые в жизни ощутила она тяжесть и ужас отвержения обществом.

Но Бернис пережила все это. Ее ценности, как она поняла это, неизмеримо изменились. Ее социальные амбиции прошлого казались ей теперь жалкими тщетами. Когда она жила в Индии, в ней родилось желание заглянуть в жизнь поглубже – рассмотреть и изучить вблизи жизненные силы, которые, как понимала она теперь, были совершенно ей незнакомы прежде. Она больше не искала для себя надежного положения в обществе, теперь она чувствовала желание найти для себя социально достойное дело.

И когда Бернис с доктором Джеймсом посещала знакомый ему дом, она пришла в ужас при виде жутких условий, в которых живут люди, от вони и нищеты этого места ей стало дурно. В этих домах не было кроватей. Вместо них на пол к ночи клали соломенные тюфяки, а днем их складывали в угол. В комнате размером двенадцать на пятнадцать футов со смежной комнатой меньшего размера девять на двенадцать жили шестеро взрослых и семеро детей. Окна отсутствовали, но в стенах были дыры, и по следам и запаху безошибочно угадывалось присутствие крыс.

Когда они наконец вышли на улицу и свежий воздух, Бернис сказала доктору Джеймсу, что единственная ее честолюбивая мечта – основание больницы имени Каупервуда, чтобы попытаться помочь хоть части из этих несчастных и брошенных детей, которых они видели. Она с радостью отдаст половину своего состояния на этот проект.

Доктор Джеймс, глубоко тронутый такой переменой в Бернис, понял, что этим она обязана годам, проведенным ею вне Америки. И Бернис, чувствуя, что он одобряет ее желание, спросила его, поможет ли он собрать деньги на больницу, возьмет ли на себя медицинское и техническое руководство. Доктор Джеймс, который давно понимал необходимость строительства больницы в Бронксе, от всей души принял ее предложение, сказал, что для него будет честью стать директором и главным врачом такой больницы.

Шесть лет спустя больница стала реальностью, а доктор Джеймс принял на себя обязанности директора. Бернис закончила школу медсестер и, к своему удивлению, обнаружила в себе сильный материнский инстинкт, до этого времени не замеченный. Она любила детей и была назначена старшей по детскому отделению. Доктор Джеймс обратил внимание, что она как-то по-особому и сильно притягивает к себе этих беспризорников. Они и реагировали на нее не так, как на других.

В детское отделение попали два слепых ребенка. Они были слепы от рождения. Одна – хрупкая светловолосая пятилетняя девочка по имени Патриция, дочь работящей молодой женщины, у которой не оставалось на нее времени. Девочке позволяли часами сидеть в маленьком кресле-качалке в углу, и она сидела, ни на что не реагируя, ни к чему не проявляя интереса – мать не занималась ею, а потому девочка, естественно, отставала в развитии. У матери развился комплекс вины по отношению к своему недоразвитому ребенку. Бернис увидела это маленькое одинокое человеческое существо, и девочка очаровала ее; Бернис загорелась желанием помочь ей, научить ее всяким мелочам, в частности, уверенно съезжать с горки на детской площадке во дворе больницы. Патриция испытала столько радости от этого простого развлечения, что часами раз за разом съезжала с горки и каждый раз излучала счастье от своей обретенной независимости.

Еще одного слепого от рождения пятилетнего ребенка звали Дэвид. Ему больше повезло с родителями – у него была умная мать, любящая и понимающая. Поэтому он был больше развит, чем Патриция. Его Бернис научила забираться на дерево и сидеть на ветках наверху, где он постоянно пел «В сумерках» и при этом наклонял голову то в одну, то в другую сторону, как многие слепые дети, задирал подбородок, ощущая на лице солнечные лучи. Как-то раз, когда доктор Джеймс проходил мимо большого окна, выходящего на детскую площадку, он остановился при виде Бернис, ходившей между детьми. Он заметил, что она вся светится от счастья, работая с ними. Он сказал об этом мисс Слейтер, старшей медсестре, которая в этот момент проходила мимо. И они оба согласились с тем, что Бернис превзошла все ожидания и заслуживает самой большой похвалы. Тем же вечером перед уходом Бернис из больницы мисс Слейтер и доктор Джеймс сказали ей, что она добилась выдающихся успехов в работе с детьми, что все ее любят и ценят. Бернис любезно поблагодарила их, сказала, что счастлива привнести в жизнь этих горемычных детей хоть каплю радости.

Однако, возвращаясь домой в свою скромную квартиру, она не могла не думать о том, что играет такую ничтожную роль в океане жизни. Песчинка человеческой доброты в пустыне нужды и отчаяния! Она вспомнила несчастных голодающих детей в Индии – их измученные лица. Жестокость, небрежение, издевательское безразличие остального мира к их бедственному положению.

«Что есть мир? – спрашивала она себя. – Почему миллионы человеческих существ приходят в него только на муки и небрежение, на смерть от нужды, холода, голода?» Да, конечно, подумала она, теперь она наконец пытается сделать все возможное, чтобы избавить от страданий горстку детей, которым повезло попасть в ее больницу. А как быть с теми тысячами, которых больница не в состоянии принять? Что будет с ними? Ее вклад был каплей в море. Одной малой каплей!

Бернис переосмыслила всю свою жизнь. Она вспомнила Каупервуда и ту роль, которую он сыграл в ее жизни. Сколько же он боролся и сражался – ради чего? Ради богатства, власти, роскоши, влияния, положения в обществе? И где они теперь – все устремления, мечты о достижениях, которые не давали покоя Фрэнку Каупервуду, подстегивали его? И как далеко ушла она от всего этого за такой короткий промежуток времени! Как неожиданно проснулась она и увидела мрачные реалии жизни из ее собственного безопасного, изобильного и полного удовольствий мирка – того мирка, непредвзято оценить который она бы, вероятно, так никогда и не смогла, если бы некий душевный порыв не заставил ее уехать в такую чуждую ей страну, как Индия, где она на каждом шагу сталкивалась с контрастами, так повлиявшими на ее чувства, с контрастами, на которые невозможно закрывать глаза.

Там впервые в жизни она увидела рассвет духовного пробуждения, который теперь дал ей возможность яснее понять мир. Она думала о том, что должна идти дальше, должна расти и приобретать, если возможно, истинное и глубокое понимание смысла жизни и ее духовной сути.

Примечания

1

Покупательная способность доллара на рубеже XIX–XX веков была приблизительно в тридцать раз выше нынешней.

2

Солиситоры – адвокаты в английской судебной системе, предоставляющие юридические услуги клиентам, кроме представления их в суде.

3

Третий, или контактный, рельс – проводник тока для скользящего контакта с токоприемником подвижного состава, изобретенный американским инженером Гранвиллом Вудсом.

4

Дома, облицованные красно-коричневым песчаником, в XIX веке ассоциировались с достатком и были в моде.

5

В оперном театре (Опере) «Метрополитен» ложи партера, имеющие в совокупности форму подковы, самые престижные места в зале, назывались «Алмазная подкова»: богатые дамы, сидевшие там, сверкали бриллиантами.

6

Имеется в виду игра в американский футбол, контактный, силовой вид спорта.

7

Фамилия известного французского повара.

8

Судебные Инны – традиционная форма самоорганизации адвокатского сообщества в Англии и Уэльсе. Каждый полноправный адвокат должен вступить в одну из четырех юридических палат, здания Судебных Инн занимают обширную территорию близ лондонского центра.

9

Джон Нокс (1514–1572) – шотландский священнослужитель, богослов и писатель, лидер Реформации в Шотландии. Основатель пресвитерианской церкви Шотландии. Уильям Пенн (1644–1718) – один из отцов-основателей Соединенных Штатов. Будучи квакером-пацифистом и проповедником веротерпимости, он основал в качестве «убежища для свободомыслящих европейцев» колонию, которую назвали Пенсильвания (Лесная страна Пенна). Джордж Фокс (1624–1691) – английский ремесленник, религиозный диссидент, мистик, основатель Религиозного общества Друзей, которое также известно как квакеры. Джон Уэсли (1703–1791) – английский священнослужитель, богослов и проповедник, был руководителем движения ривайвелизма в англиканской церкви, известного также как методизм.

10

Барристеры – адвокаты, представляющие клиентов в суде, в отличие от солиситоров, занимающихся главным образом «бумажной» адвокатской работой.

11

Международная эпуортская лига – организация, объединяющая молодых методистов в возрасте от 18 до 35 лет. Методизм – одна из протестантских конфессий, основателями которой были Джон Уэсли и Джордж Уайтфилд.

12

Имеется в виду Бедфордская независимая средняя школа для девочек.

13

Кайзер Вильгельм Великий.

14

Золото золота (исп.).

15

Бернис краснеет, потому что Maidenhead – не только название городка на Темзе, но еще и слово, имеющее значение «девственность, непорочность».

16

Мария Корелли (Мэри Маккей, 1855–1924) – английская писательница. Была увлечена Италией, в связи с чем и приняла благозвучный итальянский псевдоним Корелли. Проза Марии Корелли насыщена оккультными понятиями: гипнозом, переселением душ, астральными телами и т. п. Ее романы продавались бóльшими тиражами, чем все произведения Киплинга, Конан Дойля и Уэллса, вместе взятые.

17

Высказывание, суждение (лат.).

18

Rue (фр.) – улица.

19

Эта улица в районе Мэйфер известна своими магазинами одежды.

20

Король Иоанн (Джон) Безземельный (1167–1216) – король Англии с 1199 года. Уильям Руфус – Вильгельм II Рыжий (1056/1060-1100) или Руфус (лат. rufus – рыжий) – третий сын Вильгельма Завоевателя и Матильды Фландрской, король Англии с 1087 года. Симон де Монфор (1208–1265) – 6-й граф Лестер, граф Честер, глава сопротивления баронов английскому королю Генриху III. Уолтер (Уот) Тайлер (1341–1381) – предводитель крупнейшего в средневековой Англии крестьянского восстания.

21

Генрих IV Болингброк (1367–1413) – король Англии с 1399 г. Фома Бекет (также Томас Бекет 1118–1170) – первоначально канцлер Генриха II, затем архиепископ Кентерберийский с 1162 по 1170 год. Вступил в конфликт с Генрихом II и был убит, возможно, по наущению короля на ступенях алтаря Кентерберийского собора. Уильям Лод (1573–1645) – английский государственный деятель, 76-й архиепископ Кентерберийский с 1632 по 1643. Гугеноты, бежавшие от преследований в Европе, сыграли заметную роль в истории Кентербери, в соборе в их распоряжение был предоставлен склеп для отправления религиозных обрядов. Эдуард Вудсток, «Черный принц» (1330–1376) – военачальник времен Столетней войны.

22

Салон красоты (фр.).

23

Вероятно, эти яйца – выдумка Драйзера.

24

Высоком свете (фр.).

25

Прическа под модную в то время шляпку, украшенную множеством перьев, напоминающих хвост кур породы шантеклер.

26

Принятое в Англии именование Ла-Манша.

27

Взаимопонимание (фр.).

28

«Гран-Гиньоль» – парижский театр ужасов, один из родоначальников жанра хоррор.

29

Уильям Дженнингс Брайан (1860–1925) – американский политик. Трижды (1896, 1900, 1908) баллотировался на пост президента США, все три раза проиграл представителям Республиканской партии.

30

Пришел, увидел, победил! (лат.)

31

Другое название Английского канала – Ла-Манш; канал (пролив) Святого Георга – часть Ирландского моря в южной его оконечности, разделяющая Британию и Ирландию.

32

Вместо родителей (лат.).

33

Джордж Тернер (1841–1910) – британский художник-пейзажист. Речь здесь идет о реальной картине Тернера, изображающей терпящее бедствие в шторм китобойное судно.

34

Fjell – гора (норв.).

35

Абрахам Ганц (1814–1867) – швейцарско-венгерский инженер, предприниматель, основатель компании «Ганц». Один из пионеров и изобретателей в области электротехники.

36

Сара Бернар (1844–1923) – французская актриса, которую в начале XX века называли «самой знаменитой актрисой за всю историю». Сара Бернар гастролировала во многих странах, включая США и Россию, умерла 26 марта 1923 года в Париже в возрасте 78 лет от уремии после отказа почек. Таким образом, Каупервуд в 1901 году не мог оказаться на ее могиле. Принято считать, что это ошибка Драйзера, выскажем, однако, предположение, что это сознательное смещение времени, и причина появления Сары Бернар на страницах романа – болезнь, от которой она умерла в 1923 году.

37

Абеляр Пьер (1079–1142) – французский философ, богослов и поэт. Трагическая история любви Абеляра к Элоизе закончилась вынужденным уходом их обоих в монастырь.

38

Ричард Брайт (умер в 1858 г.) – английский врач, впервые описал повреждение почек, вызванное повышенным артериальным давлением. Долгое время это заболевание называлось брайтовой болезнью.

39

Около 40,5° по Цельсию.

40

Евангелие от Иоанна 11:25.

41

Книга Иова 19:25–27.

42

Послание Тимофею, 6:7.

43

Книга Иова, 1:21.

44

Псалом 38:6–8.

45

Псалом 38:12.

46

Псалом 89:2-12.

47

Краткое славословие.

48

Пракрити – фундаментальное понятие философской системы индуизма санкхьи, означающее изначальную природу, материальную первопричину вселенной. Считается женским основополагающим элементом, контактирующим с мужским элементом – духом (пуруша).

49

Гуна – санскритский термин, который в буквальном переводе означает «веревка», а в более широком смысле – «качество, свойство». Одна из категорий индуистской философии санкхья.

50

«Бхагавадгита» – памятник древнеиндийской религиозно-философской мысли на санскрите. Один из базовых текстов индуистской философии.

51

Атман – одно из центральных понятий индийской философии и религии индуизма: вечная, неизменная духовная сущность, абсолют, осознающий своё собственное существование. Термин используется для описания высшего «Я» человека и всех живых существ.

52

Саттва – гуна сущности, благости, одна из трех гун (качеств) природы в философии индуизма, в частности, в философии санкхьи.

53

Брахман – одно из центральных понятий индуистской философии и религии, космическое духовное начало, безличный абсолют в основе всего сущего.

54

Самадхи – термин, используемый в индуистской и буддийской медитативных практиках. Описывается как полное поглощение в объекте медитации. Самадхи есть то состояние, достигаемое медитацией, которое выражается в спокойствии сознания, снятии противоречий между внутренним и внешним мирами (субъектом и объектом).

55

Дхьяна – созерцание, видение умом, медитация, особая сосредоточенность сознания на объекте созерцания.

56

Кундалини – в йоге и эзотерике название энергии, сосредоточенной в основании позвоночника человека.

57

Сушумна – по представлениям йоги, центральный нади (канал) энергетической системы человека.

58

Сахасрара – коронная чакра, тысячелепестковый лотос, высшая чакра творческого миросозидания.

59

Пранаяма – управление праной (жизненной энергией) с помощью дыхательных упражнений в йоге.

60

Пратьяхара – способ отвлечения чувств от объектов, на которые они обычно направлены.

61

Перевод с санскрита выражения Tat tvam asi. В индуизме это выражение определяет отношения между личностью и абсолютом. Обычно трактуется как тождество брахмана (обозначаемого указательным местоимением «то») атману.

62

Перевод Николая Банникова.

63

Инволюция – обратное развитие, движение назад.

64

Евангелие от Матфея 6:33.

65

Майя – понятие в индийской философии, особая сила, или энергия, которая одновременно скрывает истинную природу мира и обеспечивает многообразие его проявлений.

66

Несколько народностей (телугу, тамилы, каннары и другие), населяющих юг Индийского полуострова.

67

Махатма Ганди (1869–1948) – индийский политический и духовный лидер, основатель республики Индия.

68

Цитата из Экклезиаста 2:2: «О смехе сказал я: „глупость!“, а о веселье: „что оно делает?“».

Content

Теодор Драйзер
Стоик

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Приложение

Примечания