Карла Валентайн

Патологоанатом. Истории из морга

CARLA VALENTINE

PAST MORTEMS

Печатается с разрешения автора и литературного агентства Diane Banks Associates Ltd.

© Carla Valentine 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2018

От автора

Я росла в маленьком городке, и в детстве мне часто приходилось видеть трупы животных, сбитых на шоссе машинами. Как правило, это были дикие животные – птицы, белки, крысы и даже, иногда, дикобразы. Жертвами наездов становились и любимые домашние питомцы – кошки и собаки. Попадали под колеса и кролики, сбежавшие из своих клеток лишь для того, чтобы попасть под машину. Грустная иллюстрация поговорки «из огня да в полымя».

Я выросла, и сбитые автомобилями животные таинственным образом перестали попадаться мне на глаза. Как гоголь-моголь и сбитые в кровь коленки, эти дорожные сцены остались в далеком детстве, когда деревья были большими, а возраст еще не исчислялся двузначными числами. Один случай, однако, надолго застрял в моей памяти.

Это был кот. Он лежал на обочине, там, где проезжая часть граничит с тротуаром, и, в отличие от многих других подобных жертв, этот кот не был расплющен колесами, превратившись в двухмерное напоминание о бренности жизни, а остался почти совершенно сохранным. Мне даже показалось, что он еще жив. Я внимательно осмотрела кота и поняла, что травмирована была только его голова. Один глаз был закрыт и подернут корочкой запекшейся крови. Другой глаз, как в мультфильмах о Томе и Джерри, был широко открыт и торчал из глазницы так, словно с ужасом смотрел на приближавшуюся опасность. Видимо, так оно и было, потому что последнее, что кот видел в своей жизни, был приближавшийся автомобиль.

Я подумала, что смогу помочь коту, если он еще жив, и, взяв палку, храбро ткнула кота в грудь. К моему удивлению, из ноздри кота раздулся пузырек крови, который, достигнув размера мелкого камешка, лопнул, словно надувной шарик. В моей душе вспыхнула надежда, но потом я поняла, что кот мертв. Даже в том нежном возрасте до меня дошло, что, нажав на грудную клетку кота, я просто выдавила из его легких остатки воздуха. Я ничем не могла помочь несчастному коту.

Или все же могла?

Мои знания о том, как надо поступать с умершими, ограничивались сведениями, почерпнутыми из телевизора и из детских книжек. Я поняла, однако, что если не смогла помочь этому бездомному коту (на нем не было ошейника) в жизни, то смогу поухаживать за ним после смерти. Я обошла дома одних моих друзей, а другим позвонила из дома (в те времена у детей еще не было мобильных телефонов), и через двадцать минут сумела собрать восемь человек для участия в похоронной процессии. Мы отправились в наш сад, вырыли могилку, положили в нее кота и даже произнесли над ней какие-то прочувствованные слова. После чего бросили в могилку по горсточке земли – я видела по телевизору, что так делают, когда хоронят людей. Мне стало легче на душе от одного только сознания, что мы хоть что-то сделали для несчастного кота. Мне казалось, что теперь он находится в каком-то безопасном месте. Позже я поставила на его могилке крест, сооруженный из двух леденцовых палочек.

Могилка бедного котика была видна из окна моей спальни и служила напоминанием о том, что жизнь трудна и непредсказуема, и что надо понимать, что нужно делать после смерти – будь то какие-то профессиональные или ритуальные действия. Так в моей жизни появилась цель.

Имена героев этой книги изменены – надо сохранить в тайне личности родственников умерших, как и их самих, рассказывая непростые истории о жизни и смерти. Тем не менее, в этой книге – все правда. Я также пользуюсь случаем поблагодарить тех, кто вместе со мной участвовал в похоронах кота и помог мне выбрать жизненный путь, а также тех, кто впоследствии помог мне определиться с отношением к смерти.

Пролог

Первый разрез

Дантист. Анорексия.

Впервые в жизни я увидела эти два слова, записанные рядом расплывающимися чернилами на бланке формы 97А:

«Дантист. Диагноз: анорексия».

Я сделала глоток кофе и принялась внимательно дочитывать документ. Мне очень нравилось это время рабочего дня: время затишья перед бурей. Старший техник морга Джейсон сгорбившись пил чай и читал «Мировые новости». Этот ветеран прозекторской видал в своей жизни все, и поэтому интересовался результатами футбольных матчей и газетными сплетнями куда больше, нежели содержанием документов о запланированных на день вскрытиях.

97А – это документ, который по факсу передают в морг из аппарата местного коронера, который требует и одновременно дает разрешение на вскрытие умершего. В разных областях Великобритании этот документ может называться по-разному, но суть одна (за исключением Шотландии) – коронер дает разрешение на вскрытие (в Шотландии это прерогатива местного прокурора).

Роль коронера в Великобритании часто понимают превратно, и причина заключается в обилии американских детективных фильмов и книг, заполонивших британские кинотеатры и прилавки. В Америке (хотя там тоже правила и законы разнятся от штата к штату) коронер – это врач-патологоанатом, то есть врач, производящий вскрытие. В США это – выборная должность, и коронером может стать местный патологоанатом или даже врач общей практики. В Великобритании коронер – это чиновник, назначенный местной администрацией, который должен иметь квалификацию юриста. Некоторые из коронеров, кроме того, имеют и медицинское образование.

Термин коронер происходит от англо-нормандского слова “coruner”, что значит «коронный». Формально эта должность существует в Англии с 1194 года. У тогдашних коронеров было два вида обязанностей. Во-первых, они должны были надзирать за смертностью на подведомственной им территории, а во-вторых – им были обязаны сообщать обо всех случаях обнаружения сокровищ. В обязанности коронера входило выяснение обстоятельств обнаружения клада и решение вопроса о его собственнике. Это означает, что иногда наши коронеры вынуждены заниматься расследованием в отношении обнаружения давно забытых предметов или денежных сумм и в соответствующих случаях объявлять их «Найденным кладом» неизвестного происхождения, а значит, принадлежащего короне. (В 1996 году закон «О найденных кладах» был переименован в закон «О кладах»). В принципе, «что бы вы ни нашли захороненным в вашем дворе – будь то мертвое тело или мешок золотых монет, вам следует сообщить об этом коронеру».

Я всегда воображала себе коронеров в виде этаких смертей с косами, вооруженных блокнотами и мобильными телефонами, которые знают обо всех смертях в округе и собирают и выстраивают, словно фигуры на шахматной доске, всех участников будущего расследования: полицейских, своих подчиненных, сотрудников морга и многих других. Дело в том, что в Великобритании коронеры сами не выполняют вскрытия, они лишь решают на основании юридических критериев, когда необходимо вскрытие, а затем направляют в морг соответствующий документ. После этого коронер следит за разворачивающейся шахматной партией. Патологоанатом производит вскрытие или аутопсию – эти термины являются синонимами, а мы, техники морга, ему в этом помогаем.

Итак, каковы же критерии направления трупа на патологоанатомическое вскрытие в Великобритании? Как правило, вскрытие не нужно, если (а) покойный был осмотрен врачом в течение двух недель до смерти, и (б) если врач знает, что причина смерти была естественной.

Для умерших больничных пациентов решение коронера о вскрытии не требуется, так как врачи осматривают их ежедневно. То же самое касается хосписов и подобных им учреждений. Все остальные случаи требуют решения коронера. Отчего умер человек, тренировавшийся на бегущей дорожке в спортивном зале? Что случилось с женщиной, внезапно умершей на автобусной остановке? Что стало причиной смерти человека, останки которого были обнаружены в парке пресловутым «пенсионером, выгуливавшим свою собаку»? Все такие случаи относятся к юрисдикции коронера, а трупы направляются в морг с соответствующими сопроводительными документами. Если, например, восьмидесятилетняя женщина умирает во сне, но врач не видел ее в течение последних двух недель, то труп этой женщины коронер тоже направляет на вскрытие. «Старость» перестала быть официальной причиной смерти отчасти благодаря Гарольду Шипмену, серийному убийце, нападавшему исключительно на пенсионеров. После того, как этого маньяка арестовали и привлекли в 1999 году к суду, выяснилось, что на его счету более 250 жертв. Это привело к изменению в практике врачей общей практики и в правилах выдачи свидетельств о смерти. Помимо этого, трупы старых и пожилых людей стали чаще направлять на вскрытия.

Формы 97А поступали по древнему факсу в наше отделение, начиная с восьми тридцати утра на фоне жужжания, стуков и писка старинного аппарата. К нашему приходу весь пол был покрыт листами бумаги, исторгнутыми из чрева факса. В документах приводятся некоторые сведения об умершем и важные особенности каждого случая – короче, все данные, которые сотрудники ведомства коронера смогли выяснить в течение нескольких часов после смерти. Иногда форма 97А представляет собой целую «простыню» трудного для понимания текста, особенно если в него включены фрагменты медицинской документации, в том числе сведения о предшествовавших заболеваниях, о приеме лекарств, обстоятельствах обнаружения тела, информация о членах семьи, росте и весе умершего, и даже такие, например, сведения: сколько кусков сахара умерший предпочитал класть в чай. Иногда же мы получали всего несколько строчек, как в последнем случае:

Дантист. Диагноз: анорексия

45 лет

Был прикован к постели в течение 2 недель

Сукин сын

– Какая грубость! – восклицаю я так громко, что Джейсон едва не расплескивает чай из поднесенного к губам пластикового стаканчика.

– Что случилось, лапка? – спрашивает он, оторвавшись от газеты. Он всегда называет меня лапкой, и я ничего не имею против этого. В громадном, мускулистом и татуированном теле прячется очень нежная и заботливая душа.

– Этот бедолага умер, так они еще и обзывают его сукиным сыном!

Я пересекаю кабинет и трясу листком перед глазами Джейсона. Он невозмутимо берет у меня лист бумаги, внимательно читает текст, и после короткого молчания разражается неудержимым хохотом. От этого хохота сотрясаются его могучие плечи, лицо краснеет, а из глаз текут слезы.

Сквозь смех он, едва слышно, несколько раз произносит: «Сукин сын…».

Отсмеявшись, он объясняет мне мою ошибку. На самом деле в формуляре сказано:

Дантист. Диагноз: анорексия

45 лет

Был прикован к постели в течение 2 недель

Дыхательная недостаточность

Аббревиатуры оказались одинаковыми. Неудивительно, что Джейсон так развеселился. Надо привыкать к здешним сокращениям и терминам, если я не хочу и впредь попадать впросак.

Так как сегодня мы получили только одно распоряжение коронера (а значит сегодня будет только одно вскрытие), то Джейсон настоял на том, чтобы сегодня я впервые самостоятельно сделала разрез. В курсе подготовки техников патологоанатомических отделений разрез – это первый этап обучения методике извлечения внутренностей (не может же медицинский специалист употреблять слово «потрошение»).

К этому времени я уже овладела некоторыми навыками – я наблюдала вскрытия, делала бумажную работу, регистрировала поступившие трупы и выполняла мелкие поручения – снимала с палец кольца и удаляла зубные протезы. Но сегодня мне предстояло впервые сделать нечто по-настоящему очень важное. Я должна была сделать разрез и вскрыть полости тела умершего. Я очень хотела наконец приступить к работе и сильно волновалась, но одновременно испытывала и сильный страх. Я очень давно мечтала об этом моменте, но когда он наступил, я потеряла всякую уверенность в себе. Что если я все испорчу? Что если я не гожусь для этой работы и всю жизнь лгала себе? Я была не способна ровно разрезать даже лист бумаги, не проведя предварительно линию по линейке. Как же я собираюсь прямо рассечь кожу? К тому же я никогда не училась и не умела шить, так как же я собираюсь сшивать кожу трупа после вскрытия? Учитывая, что я никогда не любила делать игрушки из бумаги и кроить и шить, мне действительно стоило подумать, стоит ли начинать карьеру техника морга.

Для того чтобы успокоиться, я решила сосредоточиться на вещах, уже хорошо мне знакомых. Я вспомнила, что всего несколько недель назад точно так же не имела ни малейшего понятия о вещах, которые теперь могла уверенно делать, ежедневно являясь на работу в семь тридцать утра. Я умела быстро обучаться любому делу, и поэтому приказала себе перестать психовать. Любое дело когда-нибудь приходится делать первый раз.

Я решительно встала, и Джейсон последовал за мной, чтобы понаблюдать, как я буду работать. Я прошла в маленькое, ярко освещенное помещение прозекторской и, тяжело вздохнув, натянула на руки латексные перчатки. В холодильнике я нашла мешок с телом истощенного дантиста по надписи на дверце отсека. Я выкатила носилки, удивившись их невесомости. Сначала мне даже показалось, что я ошиблась и выкатила пустые носилки. Однако приглядевшись, я рассмотрела под белым пластиком выпуклость головы, а с противоположной стороны – острый выступ коленного сустава. Я сделала еще один глубокий вдох и развернула каталку с носилками на 180 градусов, после чего перекатила носилки на никелированный стальной стол, торчащий из стены прозекторской. Вскрытие производят на носилках, которые крепятся к стальному выступу специальными рычагами.

Обычно этот сложный маневр проходит без сучка и задоринки; носилки на роликах соскальзывают на направляющие стола и с легким щелчком становятся на место.

Но в этот раз все с самого начала пошло криво.

Страх и тревога, усиливавшиеся от того, что Джейсон внимательно следил за всеми моими действиями, привели к тому, что я промахнулась мимо направляющих и с громким металлическим скрежетом ткнула носилки в стальной рычаг стола. Этот удар не причинил никакого вреда ни мертвецу, ни оборудованию, но сильно поранил мое «эго». Похоже, потом ему тоже потребуется вскрытие, и причиной смерти станет его уязвление.

– Не переживай, лапка, такое случается у каждого из нас, – приободрил меня Джейсон. – Прозекторская у нас, на самом деле, очень тесная.

Я была поражена его бездонным терпением, потому что мне казалось, что своей неуклюжестью я превосхожу героев «Трех балбесов» вместе взятых.

Тем не менее, мне все же удалось загнать носилки в механизм стола и установить их в нормальное положение. Я расстегнула молнию мешка. Джейсон не вмешивался в процесс, предоставив мне все делать самой. Обычно труп освобождали от мешка двое техников. Делалось это с помощью великолепно отработанного приема. Труп поворачивали набок, используя ноги и руки в качестве рычагов, затем под тот же бок подтыкали мешок и переворачивали труп на противоположный бок, и извлекали из-под него мешок. Однако труп этого человека был настолько легким, что я без труда самостоятельно справилась с задачей. Это оказалось так же легко, как вытащить испачканный подгузник из-под попки грудного младенца. Извлекая из-под покойника мешок, я делала глубокие вдохи, чтобы унять расходившиеся нервы.

Покончив с этим делом, я внимательно рассмотрела труп.

Ничего подобного я не видела никогда в жизни: тело напоминало узловатый белый сук с несколькими причудливыми ветками, покрытый волосистой корой. Сквозь тощую плоть отчетливо проступали тазовые кости, а когда я повернула тело набок, чтобы осмотреть спину, то смогла во всех анатомических подробностях рассмотреть каждую бороздку на крестце и копчике. За те две недели, что покойный провел в постели, кости в некоторых местах прорвали тонкую, как папиросная бумага, кожу, и там образовались отвратительные темно-красные пролежни, с зеленоватыми, сочащимися гноем, инфицированными участками. Я внезапно почти физически почувствовала боль, которую испытывал этот человек. От этого неожиданного ощущения у меня перехватило дыхание, и закружилась голова.

У покойного были длинные, очень темные, почти черные, волосы, местами плотно прилегавшие к голове и верхней части спины, а местами торчавшие в разные стороны. Ногти были длинные, с желтоватым оттенком, и вместе с состоянием волос и общим болезненным истощением говорили о чем-то более серьезном, нежели обычная анорексия. Вид трупа сразу напомнил мне о Говарде Хьюзе и других известных затворниках, страдавших тяжелыми душевными расстройствами. Наверное, та же судьба постигла и этого дантиста. Однако я не могла долго стоять и созерцать труп, размышляя о посторонних материях. Джейсон напомнил мне, что надо делать дело, вручив мне планшет с листком бумаги. На этом листке мне предстояло описать внешний вид трупа: запавшие скулы, тусклые волосы, пролежни и многое другое. Я постаралась записать все, что я видела, описать каждую родинку, каждое пятно (что это, родинка или грязь?), каждую морщинку. Мое рвение объяснялось двумя причинами. С одной стороны, это был мой первый самостоятельный наружный осмотр, и мне не хотелось что-то пропустить и показать патологоанатому мою некомпетентность. С другой стороны, долгий осмотр позволял мне оттянуть неизбежный момент ужасавшего меня первого разреза.

Джейсон видел меня насквозь. После того, как я в третий раз принялась осматривать тело, он решительно произнес:

– Лапка, ты вовсе не должна отмечать все морщинки на его мошонке.

С этими словами он протянул мне нож ПМ-40 – главное орудие техника морга.

Тянуть дальше было нельзя.

Я склонилась над телом умершего и присмотрелась к месту соединения шеи и ключиц, к тому месту, где надо начать разрез. Но единственное, что я могла при этом видеть, был нестерпимо яркий свет лампы, отражавшийся от сверкающего лезвия. Блик сильно дрожал в такт моей трясущейся руке.

Свет лампы вызвал у меня поток воспоминаний, и я снова отвлеклась (Вы понимаете, о чем я? Бедный терпеливый Джейсон!). В детстве мы с моей лучшей подругой Джейн часто развлекались тем, что накладывали друг другу на лицо макияж (в эти игры играют многие девочки). Я вспомнила, как лежала на спине, крепко зажмурив глаза от яркого света, ощущая теплые прикосновения кисточек к ресницам и коже, и думала: «Наверное, то же самое чувствуют и покойники в морге». Уверена, что большинство девочек об этом не задумывались. Я же всегда вспоминала сцены из виденных мною фильмов, в которых на лица покойников в моргах наносили макияж, чтобы сделать их «красивыми» к похоронам. В свое оправдание могу сказать, что я незадолго до того посмотрела чудесный пронзительный фильм Ховада Зиффа «Моя девочка», снятый в 1991 году. Дэн Эйкройд, играющий директора похоронного бюро, просит прекрасную Джейми Ли Кертис накладывать макияж на лицо умершей. После трудов Джейми покойная стала выглядеть красивой и даже, в какой-то степени, веселой и гламурной, и это вызвало у меня положительные эмоции, чего нельзя сказать о финале фильма. Меня до сих пор охватывает печаль, когда я вижу кольцо настроения или иву. Вспоминая, как я воображала себя трупом, на лицо которого наносят макияж, я вдруг представила себе, что может чувствовать сейчас этот несчастный дантист. Я еще не прикоснулась к нему, но он вполне мог ощущать мое учащенное дыхание и чувствовать мои колебания. Я была уверена, что ему едва ли доставила удовольствие склонившаяся над ним неуверенная в себе блондинка, размахивающая у него перед носом большим острым клинком, как повар, готовящий суши. Я резко одернула себя: «Карла, начинай!»

Я много раз видела, как другие лаборанты делают разрез, и выполнила его почти безупречно. Начав с правой стороны, за ухом, я провела нож вниз по боковой поверхности шеи, а затем немного изменила направление и довела разрез до V-образной вырезки грудины. Кожа под лезвием раздавалась в стороны, как масло под горячим ножом. Потом я повторила то же с левой стороны, правда не так ловко. Соединив оба разреза в вырезке грудины, я из точки соединения направила нож вниз, по срединной линии, вскрыв кожу на груди и на животе, аккуратно обойдя справа пупок. У меня получился очень неплохой Y-образный разрез. Он получился не идеально ровным, но я не думаю, что нашелся бы человек, который смог бы абсолютно безупречно, как по линейке, провести свой первый в жизни разрез, тем более ножом, которым можно легко отхватить себе палец. Эти погрешности будут незаметны, когда разрез будет зашит после окончания вскрытия.

Я была страшно горда собой. Я выпрямилась и облегченно вздохнула, искренне восхищаясь своей работой. Джейсон немного выждал и сказал свое веское слово.

– Теперь подай мне ножницы Эдварда, и мы продолжим.

На этой стадии моя работа была окончена. Я отложила нож и принялась смотреть, как Джейсон делает остальную работу. Техники морга учатся мастерству постепенно, как обучаются вождению автомобиля. На первом занятии вы не включаете двигатель и не приступаете к параллельной парковке или развороту в узком месте. То же самое касается и аутопсии. Все происходит поэтапно.

После рассечения ребер и удаления грудины наступает очередь извлечения из тела внутренних органов для их раздельного исследования. Есть несколько методов такого извлечения. Первый метод – это так называемый метод Рокитанского, хотя, на самом деле, изобрел этот способ Морис Летюль. При таком способе органы извлекаются из тела единым комплексом. Этим методом мне предстояло пользоваться всю мою профессиональную жизнь, и я очень внимательно наблюдала за действиями Джейсона.

Сначала он ощупал органы свободной рукой, проведя по задней поверхности обоих легких, чтобы убедиться, что там отсутствуют плевральные сращения, намертво прикрепляющие ткань легких к грудной стенке. Такие сращения могут возникать в результате травм или болезней, например, туберкулеза или плеврита. Самый лучший вариант – это когда легкие представляют собой пористые розовые, гладкие и влажные мешки, не приросшие к грудной стенке, а после ревизии (проведения рукой по их задней поверхности) с тихим влажным шлепком ложатся на место. Проверив состояние легких, Джейсон перешел к кишкам, которые он удалил по всей их длине, предварительно проверив их состояние. Удаленные из брюшной полости кишки он отложил для дальнейшего исследования, которое доктор проведет позже, так как в кишках крайне редко гнездятся болезни, являющиеся причиной смерти. Поэтому кишечник, как правило, исследуют в последнюю очередь. После удаления кишок освободилось место в тесной полости тела. После этого Джейсон снова занялся легкими. Пользуясь ножом, он отделил их двумя движениями, отделив от тела двумя длинными разрезами вдоль позвоночного столба с обеих сторон для того, чтобы освободить оба легких. Точно таким же способом он выделил и освободил обе почки с жировыми капсулами из-под желудка и печени через разрезы в диафрагме, перегородке, отделяющей органы грудной клетки от органов брюшной полости. После этого, тем же ножом он ловкими разрезами пересек нижнюю часть трахеи и пищевода, отделив их от гортани и глотки. Потом он одной рукой приподнял над телом легкие и сердце и принялся извлекать их, помогая себе при необходимости ножом, когда извлечение встречало препятствия. Тем же методом он извлек и органы живота, единым массивом с легкими и сердцем. Очень скоро он приподнял весь комплекс органов, с которого стекали капли крови, над телом – сердце, легкие, желудок, селезенку, поджелудочную железу, почки и печень. Всю эту массу он опустил в огромный никелированный таз, который со звонким скрежетом поставил на металлическую полку – ждать доктора-патологоанатома.

Джейсон, между тем, перешел к мочевому пузырю, который пока оставался на месте, в глубине малого таза. Покойный перед смертью почти ничего не ел и не пил, и, поэтому пузырь был мал и пуст, напоминая внешним видом сдувшийся желтый воздушный шарик. Джейсон извлек его из тела и протянул мне, чтобы я положила его на прозекторский стол. Я не знала, как следует по «правилам этикета» брать мочевой пузырь, и опасливо взяла его, зажав между большим и указательным пальцами правой руки – так мамаши брезгливо берут в руку грязные носки сыновей-подростков.

Теперь Джейсон перешел к вскрытию головы. В этот момент приехал на своем темно-бордовом «вольво» доктор Колин Джеймсон. Сквозь замерзшее окно прозекторской мы видели, как он поставил машину на крошечной парковке во дворе морга. Через морозные разводы машина патологоанатома выглядела, как мазок запекшейся крови. Мы всегда думали о причинах такого выбора – «вольво» считаются самыми безопасными в мире машинами, и, на самом деле, являются таковыми. Был ли случайным такой выбор? Вероятно, вскрытие множества жертв автомобильных аварий вызвало у доктора Джеймсона своеобразную паранойю, и он решил подстраховаться. Оставив Джейсона заниматься головой, я сняла перчатки и маску, и пошла открывать дверь. Морг занимал крошечное помещение, и мне не потребовалось много времени. Не прошло и минуты, как я вышла в холл, как раз в тот момент, когда раздался звонок. Я встретила доктора Джеймсона на случай, если ему захочется выпить чашку кофе перед тем, как приступить к работе.

В морге незадолго до этого сделали ремонт, и, поэтому при небольших размерах он стал достаточно современным учреждением. В секционном зале было два прозекторских стола. Позднее я познакомилась с учреждениями, в которых таких столов было три, четыре, и даже шесть, не считая столов для вскрытия младенцев. Холодильники были двусторонними, то есть были установлены как разделительные стены в середине помещения. Умершие лежали головами к девственно белым дверям холодильников, к «грязной» или «красной» стороне, откуда я утром извлекла тело, с которым мы теперь работали. Другая сторона холодильника называлась «переходной» или «оранжевой». С этой стороны покойников загружали в холодильник. Первое, что видит человек, открывая дверь холодильника с этой стороны – это ноги покойников, на которых, вопреки расхожему мнению, нет никаких бирок. Мы не метим покойников, как багаж в аэропорту. Помимо этого, в этом помещении бывает только персонал – родственники и друзья сюда не допускаются. Кроме того, есть небольшой кабинет персонала, кабинет врача, маленький зал ожидания и комната для опознавания, отделенная от зала ожидания занавеской, которую задергивают, когда к умершему подходят самые близкие родственники, чтобы опознать тело.

В Великобритании большая часть моргов выглядит сходным образом, особенно если они были построены в одно время. Такие местные морги, как наш, были построены в пятидесятые и шестидесятые годы. Снаружи они выглядели очень скромно и непритязательно – угловатые небольшие здания из красного кирпича. Но это были отнюдь не первые морги. Согласно статье Пэм Фишер, озаглавленной «Дома мертвых: строительство моргов в Лондоне в 1843–1889 годах» (захватывающее, на мой взгляд, чтение), потребность в местах хранения трупов недавно умерших возникла к середине девятнадцатого века. В то время население Лондона начало стремительно расти, и многие семьи ютились в одной комнате, поэтому когда член семьи умирал, его разлагающееся тело оставалось в жилом помещении до самого погребения. Тело было больше негде держать. Иногда время пребывания покойника в доме затягивалось на недели, особенно если бедная семья не могла сразу наскрести деньги на похороны. Все были, не без оснований, убеждены, что такие мертвецы заражают живых. Согласно газетам того времени, образованные люди считали, что в Лондоне мертвые убивают живых, и, в конце концов, были созданы учреждения – «дома немедленного приема мертвых для уважительного и добросовестного хранения». Учреждения эти были названы мертвецкими или домами мертвых (скудельными домами).

Когда я открыла дверь нашего «скудельного дома», я с удивлением обнаружила, что на крыльце стоял вовсе не доктор Джеймсон, который еще не вышел из своего «вольво», а молодой полицейский офицер, который, как мне показалось, был удивлен не меньше, чем я. Полицейский был слегка бледен. Глаза его расширились от удивления, когда он посмотрел на меня.

– Слушаю вас, – сказала я, слегка растягивая слова и вскинув брови. Для меня в удивлении этого молодого человека не было ничего неожиданного. Мне уже говорили, что люди, впервые пришедшие в морг, ожидают увидеть равнодушную физиономию грубого санитара, и теряются, увидев вместо этого стереотипного образа хорошенькую хрупкую блондинку. Вероятно, мой вид и сбил с толка молодого полицейского. Правда, я не могла понять, почему он такой бледный. Мне вдруг пришло в голову, что, может быть, у меня к лицу прилип кусочек жира или пятно крови. Я непроизвольно начала тереть щеку.

Офицер, наконец, обрел дар речи.

– Это морг?

Я тяжело вздохнула.

– Нет, это прозекторская, – поправила я его, не сумев скрыть раздражение.

Дело в том, что он наступил на нашу любимую мозоль. Исторически сложилось так, что наши учреждения в Англии назывались «мортуариями» – домами мертвых. Этот термин употребляется начиная с 1865 года. «Морг», с другой стороны, происходит от французского слова morgue, означающего «торжественно созерцать». Название возникло в конце девятнадцатого века в Париже, когда умерших выставляли для всеобщего обозрения в парижском морге, расположенном в соборе Парижской Богоматери, и местные зеваки, как я полагаю, «торжественно созерцали» мертвецов. Правда, на самом деле, цель была иная. В морге выставляли тела, выловленные в Сене или найденные на улице, и эти трупы могли опознать пришедшие к собору родственники и знакомые. Однако этот «аттракцион» привлекал множество и праздных зевак, и, в конце концов, в 1907 году он был закрыт. Это зрелище привлекало в день до сорока тысяч посетителей. Для сравнения надо сказать, что «Лондонское око» (подобное предприятие в Англии) привлекало в день «всего» пятнадцать тысяч человек. Конечно, в наше время термины «мортуарий» и «морг» являются синонимами, но в Великобритании последний термин не употребляется, хотя он является основным в США.

После этого молодой полицейский рассказал мне, что он сопровождает похоронных агентов, которые привезли из дома умершего. Я, наконец, нашла объяснение бледности молодого человека. Видимо, сцена обнаружения трупа была довольно тягостной.

– Сейчас припаркуется «вольво», и мы подъедем, – сказал офицер, – а пока я просто сообщаю вам о нашем приезде.

Через пять минут после того, как доктор Джеймсон отогнал свою машину в сторону, все мы – врач, Джейсон, я, полицейский и агенты похоронных бюро – стояли в приемной и смотрели на мешок нового будущего «обитателя» нашего холодильника. Это было совершенно обычное дело: соседи стали жаловаться на отвратительный запах и на мух, слетевшихся в квартиру их соседа. Полицейские взломали дверь и увидели ужасную картину. Видимо, человек был затворником, очень долго пролежал в квартире после смерти и успел основательно разложиться. Агенты бюро громко жаловались на свою судьбу, а один из них был особенно красноречив.

– Как будто было мало того, что он огромный и зеленый, – ворчал агент, – так он еще оказался неряхой и барахольщиком. Мы долго не могли к нему подобраться, потому что вся квартира по самый потолок завалена всяким хламом. Я чуть в обморок не упал. Такой сукин сын!

Услышав это, Джейсон обернулся ко мне и расхохотался. Я надеялась, что до приезда врача он забудет о моем утреннем ляпсусе, но я жестоко ошиблась.

– Док, вы не поверите, что Карла ляпнула сегодня утром, – усмехнувшись, сказал Джейсон доктору Джеймсону, как раз в тот момент, когда мешок с телом лопнул и на покрытый линолеумом пол вытекла струя темно-коричневой жидкости.

Я закрыла лицо руками. Этот день будет труднее, чем я думала.

Глава 1

Информация: «СМИ портят все, к чему прикасаются»

Мы живем в обществе, где средства массовой информации продуцируют фиктивную реальность. В своих сочинениях я спрашиваю: «Что же на самом деле реально?»

Филипп К. Дик

Никогда в жизни не видела я прежде так близко муляж трупа. Я видела тысячи настоящих покойников самых разных видов и размеров, со всем букетом их запахов и окрасок. В отличие от большинства населения, я была абсолютно незнакома с муляжами – искусственными мертвецами.

Искусственное мертвое тело, лежавшее передо мной, было весьма приятным, хотя и было выполнено чрезвычайно реалистично. Это был труп стройной молодой женщины с кожей цвета слоновой кости и тонкой талией, которой я невольно позавидовала – приблизительно так же, как маленькие девочки завидуют округлостям кукол Барби. Длинные спутанные каштановые волосы, окутывавшие голову на прозекторском столе, напоминали грязный нимб. Кожа на груди была вскрыта обычным Y-образным разрезом, а кожа откинута на груди в виде двух, вымазанных кровью, желто-розовых лепестков. В глубине разреза была видна жемчужная белизна грудины. Это муляж, изготовленный на той стадии вскрытия, на которой я, помнится, передала Джейсону нож для продолжения работы. В результате я узнаю в ней молодую женщину и могу идентифицировать себя с ней. Спутанные волосы немедленно напоминают мне о том, как я каждый день борюсь со своими непослушными волосами, когда сушу их феном. Я смотрю на изящные пальчики, лежащие на металлической поверхности стола. Они настолько реальны, что я радуюсь, что на них нет лака, что еще больше усилило бы иллюзию. Женщина настолько реальна, что я ожидаю уловить запах крови, духов и пота. Естественно, никаких запахов я не ощущаю.

– Ну и что вы думаете? – спрашивает меня Джон, ассистент режиссера.

– Она прекрасна, – с искренним восхищением отвечаю я. – Если бы все наши покойники были такими!

Я нахожусь в маленькой, промерзшей насквозь киностудии в Восточном Лондоне. Меня пригласили сюда, потому что в картине, которую сейчас снимают на студии, есть сцена вскрытия, и режиссер хочет, чтобы все – каждый инструмент, каждое движение, каждая фраза – было таким, как при реальном вскрытии.

Я должна помочь им в этом: при том, что это бутафорская прозекторская – я видела немного таких – они все сделали на удивление хорошо. Есть, правда, и странная погрешность. Вместо медицинских ножниц, которыми рассекают ребра, чтобы вскрыть грудную клетку, я вижу резак для болтов, купленный в магазине слесарных инструментов. Этот резак очень похож на прозекторские ножницы, и мне подумалось, что такая замена вполне допустима. Вместо трупного шовного материала, похожего на толстую бечевку, которой перевязывают бандероли на почте, я вижу тонкую зеленую шерстяную нитку, которая легко разрежет нежную кожу трупа. Такая нитка не годится для зашивания разрезов. На магнитной полке для инструментов я увидела также нож для торта. Думаю, что этому не могло быть никаких оправданий…

Возможно, что такие ляпсусы могут заметить только специалисты – врачи-патологоанатомы или лаборанты морга, но уж они заметят, так заметят. «Какого черта здесь делает эта лопатка для торта?» – слышу я недовольное ворчание специалистов. Нет, конечно, есть множество патологоанатомических названий с явно гастрономическим уклоном, например, «болезнь кленового сиропа», «мускатная печень» и «сахарная селезенка». Это наблюдение однажды завело меня в модный кондитерский магазин под названием «Съешь свое сердце». Не думаю, однако, что там могли продавать что-нибудь вроде «бисквитной поджелудочной железы», хотя, на мой взгляд, это название звучит неплохо. Надо при этом учесть, что кожа трупа иногда отслаивается от тела, как корочка круассана, а изо рта течет коричневатая густая жидкость, которую мы называем «кофейной гущей». Не говорят ли такие названия, как «пенистые выделения» и уже упомянутая выше «мускатная печень», о том, что покойник являет собой некое подобие меню «Старбакса»?

Я изо всех сил стараюсь объяснить Джону, что эти ошибки могут быть замечены определенной частью зрителей, но он отвечает, что уже поздно что-либо менять, потому что эту сцену уже начали снимать. Я открываю для себя, что на жаргоне шоу-бизнеса это означает, что «кадры уже смонтированы». Но все же кое в чем я могу дать полезные советы. Например, я рассказываю, что разрезание ребер ножницами требует большого усилия, и при выполнении этой манипуляции на ножницы надо налегать едва ли не всем своим весом, или говорю Джону, какие емкости надо применять для сбора образцов тканей перед их отправкой в лабораторию.

Но вернемся к моему первому разрезу. Я как раз помогаю Джейсону собирать образцы с тела дантиста-аноректика.

– Карла, будь добра, промокни шариком декубитальные язвы, – говорит доктор Джеймсон.

Я озадаченно смотрю на патологоанатома.

– С пролежней, – поясняет врач.

Я чувствую себя полной идиоткой.

Джейсон аккуратно поворачивает умершего на бок, а я беру марлевый тампон – лучший материал для сбора отделяемого пролежней – со стальной полки и наклеиваю этикетки, пряча румянец за дверцей полки. Тампоны помещаются в длинных пробирках с закругленным донышком и синей крышкой. Закругленное дно заполнено питательным желе, в котором хорошо размножаются бактерии, которых потом исследуют в бактериологической лаборатории. Я снимаю крышку, к которой приделана палочка с тампоном на конце. Тампон уже влажный, он смазан питательным желе. Тампон формой напоминает почку, насаженную на конец палочки. Я аккуратно провожу тампоном по поверхности пролежня в тех местах, где вижу зеленовато-желтые островки гноя, а затем осторожно погружаю палочку в пробирку и закрываю крышку.

Доктор Джеймсон что-то записывает в своем блокноте и попутно объясняет:

– Сначала я думал, что причиной смерти стала сердечная недостаточность, но теперь мне кажется, что причиной является септицемия.

Септицемию часто называют заражением крови или сепсисом, и вызывается она проникшими в кровь микроорганизмами. Похоже, что у этого человека пролежни инфицировались, а так как его никто не лечил, то микробы размножились и вызвали заражение крови. Джейсон уже взял несколько проб крови на анализ, и теперь они тоже отправятся в микробиологическую лабораторию, где специалисты помогут уточнить посмертный диагноз. Мы превосходно справились со своей работой.

Перенесемся на несколько лет вперед. Я стою в киностудии и говорю Джону, что некоторые емкости, стоящие в их бутафорском морге, не соответствуют реальным, но, вероятно, сойдет и так. Но я твердо стою на своем в другом: у этого муляжа, который они сделали неправдоподобно похожим на актрису Оливию, играющую умершую женщину, что-то явно не в порядке со лбом. Я спрашиваю об этом Джона, склонившись над муляжом, и узнаю, что съемочная группа была свято уверена в том, что на аутопсии мозг извлекают из черепа, снеся полголовы одним разрезом через кожу, мышцы и кости. При этом разрез, как они думали, проводят через середину лба. Если хотите, вспомните сцену из фильма «Ганнибал», где Энтони Хопкинс ест мозг живого, хотя и наркотизированного, Рэя Лиотты. Выглядит это так, словно Хопкинс ест розовый кактус из цветочного горшка. Именно так съемочная группа представляла себе извлечение мозга из черепа на патологоанатомическом вскрытии.

Я не верю своим глазам и говорю Джону, что их представления о вскрытии разительно отличаются от того, чем мы, на самом деле, занимаемся в морге. Они воображают себе неких кичевых монстров Франкенштейна с горизонтально рассеченными лбами и нарочито грубыми швами. Неужели обыватели действительно думают, будто по ходу вскрытия мы разрубаем все ткани головы, начиная со лба, чтобы извлечь мозг, а потом ставим крышку черепа на место, под настроение бросив туда пару болтов и зашив рану суровыми черными нитками?

Я начинаю переживать за репутацию прозекторов и анатомов, которых публика считает такими же ненормальными, как сумасшедший ученый по имени Игорь, питающий страсть к глумлению над трупами, их расчленению и хранению их фрагментов в лава-лампах, поставленных в ряд на полке. Такие фильмы, как «Реаниматор» и «Молодой Франкенштейн», дают совершенно издевательское представление о том, что вскрытия и сохранение органов выполняют лишь в пустых и эгоистических целях – для того, чтобы постичь секрет бессмертия или создать идеальную женщину, и ни для чего иного.

Имеет ли это какое-нибудь значение? Ну что ж, будем надеяться, что когда непосвященные читают детективные романы или смотрят документальные фильмы о работе судебно-медицинских лабораторий, они способны отличить реальность от медийных фантазий и понимают, что писатели и режиссеры подчас следуют идиотским клише только для того, чтобы придать драматизма или сексуальности вполне заурядным сценам. Типичный пример – это показ привлекательных женщин-экспертов, которые исследуют место преступления, щеголяя модными прическами, которые красиво колышутся от дуновения установленных в съемочном павильоне вентиляторов, и это при том, что я умолчу о блузках с низким вырезом и высоких сексапильных каблуках. На самом деле все знают, что в реальной жизни судебно-медицинские эксперты и следователи, осматривающие место преступления, одеты в белые синтетические костюмы и носят маски, чтобы их ДНК не попала на лежащие перед ними улики, не так ли? К несчастью, это знают не все, и подобные, с виду кажущиеся безобидными, произведения киноискусства создают прозекторам мрачную или, в лучшем случае, неприятную репутацию.

Около десяти лет назад, когда я проходила стажировку в муниципальном морге, одна съемочная группа привлекла нашу команду к съемкам телевизионного сериала под названием «Детективы смерти». Главным героем этого фильма должен был стать чудесный патологоанатом, доктор Дик Шеперд. Мы были очень рады и польщены этой возможностью серьезно показать, как и зачем работают патологоанатомы. Для съемок фильма, правда, надо было получить согласие родственников умерших и местного коронера. Как это ни удивительно, это согласие было получено, и съемки начались. Единственное условие, которое поставил директор морга Эндрю, заключалось в том, что нам дадут возможность посмотреть окончательный вариант фильма перед его публичным показом. Как оказалось, эта предосторожность оказалась нелишней. В окончательном варианте сцену, когда мы извлекали для исследования мозг из полости черепа, дополнили видом кафельной плитки, забрызганной кровью. Мы были в шоке. Очевидно, мои ежедневные усилия с помощью моющих средств сохранить в прозекторской стерильную чистоту, не произвели должного впечатления на съемочную группу, и они решили, что зрители потребуют крови. Мы исправили эту досадную оплошность, а в остальном фильм получился просто великолепным.

Я была удивлена числом семей, которые дали разрешение на съемку. Мы думали, что нам придется выдержать серьезную битву, но, как выяснилось, многим родственникам, на самом деле, было интересно узнать, что именно происходит за закрытыми дверями морга. Кроме того, многие думали, что если патологоанатомические данные, полученные на вскрытии их близких, напомнят каким-то зрителям испытываемые ими симптомы, то эти люди скорее обратятся к врачу. Таким образом, не исключено, что показ вскрытий по телевизору помог спасти хотя бы несколько жизней.

Приглашение на телевидение всегда волнует, но для меня, стажера, выполняющего работу, к которой я стремилась всегда, возможность показать себя на ней друзьям и родственникам стала подлинным событием. Я помню, что пригласила к себе всех друзей и родственников, усадила за попкорн, и мы стали ждать начала первой серии. Мы все сгрудились вокруг телевизора. Гости в основном сидели на полу, я же поместилась на диване, стиснутая с обеих сторон двумя моими подругами. Все молча жевали попкорн ожидая, когда закончатся титры. После короткого вступления все увидели меня – маленькую хрупкую блондинку, вскрывающую огромными серебристыми ножницами грудную клетку умершего.

Ко мне повернулись девять удивленных лиц. Руки с попкорном застыли на полпути к открытым ртам.

– В чем дело? – воскликнула я, переводя взгляд с одного лица на другое.

Кажется, мои друзья так и не поняли, в чем суть моей работы. Думаю, что большинство из них никогда и не задумывались об этом, да и не желали задумываться. Так было до тех пор, пока они не увидели, какая грубая физическая сила требуется от меня на работе. Один из друзей сказал: «Я думал, ты там просто перебираешь бумажки или что-нибудь в этом роде», а другой заметил: «Я-то думал, что ты наводишь на них макияж!» И так думают очень и очень многие. После просмотра документального фильма эти недоразумения были развеяны. Друзьям уже не надо было ничего додумывать и воображать.

Исправление таких ошибок очень важно для меня, потому что мы, персонал моргов, делаем все, что в наших силах, чтобы поддерживать достоинство нашей профессии, которую многие считают низкой и неприличной. В прозекторской чисто, как в операционной, и мы хотим, чтобы родственники умерших знали об этом, а не велись на телевизионную картинку, которая подтверждает их худшие страхи и опасения.

Поэтому я решила быть придирчивой в отношении этого фильма и ни в коем случае не допустить, чтобы работников морга представляли в виде чудовищных психопатов, разбивающих мертвецам черепа. Выяснилось, что для того, чтобы показать верную картину извлечения мозга из черепной коробки, съемочной группе придется заменить всю голову муляжа стоимостью несколько сотен фунтов, но я не собиралась уступать! У меня сложились доверительные отношения с девушками, отвечавшими за спецэффекты, причем одна из них была в прошлом инспектором-криминалистом, а потом занималась на киностудии макияжем актеров, занятых в госпитальных драмах. Она очень хорошо понимала опасность вульгаризации профессиональной деятельности патологоанатомов, и мы часто обсуждали с ней такие телевизионные шоу, как «Молчаливый свидетель» и «Пробуждение мертвых». Это было здорово – иметь в съемочной группе человека, который полностью тебя понимает. Та девушка придерживалась того мнения, что если продюсеры хотят создать правдоподобный, реалистичный фильм, то им следует привлекать таких специалистов, как я, задолго до начала реальной съемки, то есть до изготовления муляжей и закупки оборудования для морга. Я была полностью с ней согласна. Лучшая стратегия – это сбор полной информации до начала работы. Именно поэтому мы всегда внимательно читаем сопроводительные документы, прежде чем приступить к вскрытию.

Точно так же, как та девушка из киностудии сменила профессию эксперта-криминалиста на специальность визажиста, я тоже, в конце концов, сменила род своей деятельности. Я много лет производила вскрытия и даже стала старшим техником морга. Однако постепенно я начала осознавать, что с течением времени я все больше занимаюсь канцелярской работой и все меньше работаю с трупами. Поэтому теперь я являюсь техническим куратором патологоанатомического музея, и вместо того, чтобы вскрывать недавно умерших людей, я теперь поддерживаю в сохранности органы, извлеченные из мертвых тел на протяжении последних двухсот пятидесяти лет. Эти необычные экспонаты я использую для обучения студентов и ознакомления широкой публики с интересными фактами из истории медицины и прозекторского дела. Ирония заключается в том, что работая в морге – а это очень ответственная и не оставляющая свободного времени работа – я не имела возможности и времени рассказать о том, что я тогда делала. Теперь, когда я меньше загружена по работе, я могу оглянуться назад, на годы учебы и становления, чтобы помочь своими советами студентам-медикам, а также поделиться воспоминаниями с людьми, которые делают карьеру на телевидении, в театре, литературе или в кинематографе.

Через несколько дней я возвращаюсь на киностудию, и пока вся команда совещается по поводу аудиовизуальной аппаратуры в своем «аппаратном загоне», я пробираюсь в буфет, наливаю стаканчик кофе и беру бриошь с шоколадом, избегая смотреть на аппетитные слоеные пирожные, к которым я начала впадать в настоящую зависимость. «Шоколадные чипсы? Утром? Я их с удовольствием съем!» Именно об этом я думала, выходя из буфета. Это, конечно, отступничество, потому что обычно на завтрак я съедаю зеленый смузи – этот смузи очень напоминает отделяемое, с которым мы часто сталкиваемся на вскрытиях. Но довольно гастрономических ассоциаций, их и так уже было достаточно для одной главы.

Запихнув в рот бриошь с такой поспешностью, словно от этого зависела моя жизнь, я решаю заглянуть в киношный морг. Я вхожу в морг и вижу ее, лежащую на прозекторском столе – прекрасную копию трупа исполнительницы главной роли. Держа в руке стаканчик кофе, я наклоняюсь и принимаюсь рассматривать лоб. Я вижу, что никакого разреза на лбу уже нет. Хорошо, что они сумели так быстро – в течение всего нескольких дней – решить эту проблему, думаю я. Я снова приглядываюсь к муляжу. Как же он реалистичен – какие ресницы, какие волоски на коже! Я сжимаю руку куклы, думая о том, сколько она может стоить.

Кукла садится.

Она начинает так громко голосить, что я непроизвольно роняю стаканчик кофе. Я тоже ору, а потом мы обе разражаемся неудержимым хохотом по поводу моего непроходимого идиотизма. Я вижу бледные лица членов съемочной группы, которые примчались на наши вопли, чтобы узнать, что случилось.

Конечно, это никакая не кукла, это Оливия, живая актриса, лежащая на прозекторском столе и вживающаяся в роль – роль трупа. Потом явилась я и решила ее потискать – из чистого любопытства. Никогда в жизни я так не смеялась. Долго все мы утирали слезы.

«Хороший же я специалист, – думаю я, неспособная отличить живого человека от муляжа трупа. – Действительно, кто в наши дни может отличить вымысел от реальности?»

В двух главных героях – оба известные голливудские актеры – мне особенно нравится то, что они все время говорят, что очень довольны моим участием в съемках, хотя оба они толком не понимают, кто я есть на самом деле.

– Как это здорово – иметь своего патологоанатома! – сказал Эмиль Хирш в первый же день нашего знакомства, крепко пожимая мне руку.

– Спасибо, – застенчиво промямлила я, – но я не патологоанатом, а техник морга.

– Какая разница? – спросил он в растерянности, и в разговор вмешался Джон.

– Я думал, что вы – патологоанатомический технолог!

– Патологоанатом – это дипломированный врач, использующий свои знания для того, чтобы диагностировать причины смерти по результатам исследования органов, извлеченных из трупа в ходе вскрытия, – объяснила я им. – Я же осуществляю техническую часть этого исследования, и у меня другая подготовка. Я выполняю само вскрытие, извлекаю органы и готовлю пробы, веду документацию и поддерживаю порядок в морге.

После этого я обращаюсь к Джиму.

– Нас называют по-разному – лаборантами, санитарами, техниками. Недавно слово «техник» стали заменять словом «технолог», но я не считаю это правильным, потому что, согласно определению, «техник» подходит, в данном случае, лучше, чем «технолог».

– Понятно, – в унисон произнесли оба, улыбаясь.

Я не была уверена, что они на самом деле что-то поняли.

– Вот смотрите, если Р. Барнетт, написавший книгу по этому предмету, довольствуется титулом «техник» – а он член королевского колледжа врачей, королевского колледжа патологов, бакалавр медицины и хирургии – то этот «титул» тем более вполне годится для меня!

Я рассмеялась, поняв, что людям, которые в глаза не видели «Красную книгу», библию техников морга, эта шутка может не показаться смешной.

– Называйте меня техником морга, – смягчилась я, – так всем будет проще.

Я сама предпочитаю называть себя именно так, хотя многие пользуются названием «технолог патологоанатомического отделения».

В мои обязанности входит бальзамирование, медицинское вскрытие, анатомирование, извлечение и исследование костей и консервирование человеческих останков.

«Вы действительно техник морга? Вы совсем на него не похожи». Мне часто приходится выслушивать такие, с позволения сказать, комплименты, хотя в принципе они мне нравятся. Мне нравится выглядеть не так, как предполагает моя специальность и род деятельности. Я работаю с мертвецами всю мою сознательную жизнь, и для меня важно сохранить страсть к моей профессии. Выражаясь словами поэта и работника морга Томаса Линча, «я один из тех людей, что начинают сливаться с тем, что они делают». Я как личность, и я как техник морга – это две сущности, которые стали неразделимыми.

Я познакомилась со старшим из двух актеров, Брайаном Коксом, когда он приехал в Патологоанатомический музей, где я работаю, чтобы снять там часть своего нового документального фильма. Эта часть фильма была посвящена вредному влиянию алкоголя на организм человека, и мне предстояло выбрать несколько препаратов печени, выложить их на стол и показать съемочной группе. Я была похожа на торговца с Лондонского рынка, выкладывающего на прилавок товар лицом, чтобы убедить покупателя в высоком качестве. Однако выглядело все это, конечно, не вполне так, как это происходит на рынке:

«Ну вот, глядите-ка, какая чудная печенка, как раз то, что вы ищете».

«Не, парень, эта печенка мне не годится, я уже положил глаз во-он на ту!»

Брайан Кокс и второй актер, Эмиль, который играл его сына, сначала пребывали в весьма игривом настроении, и вся команда постоянно напоминала мне, что я являюсь здесь главным действующим лицом: «Брайан и Эмиль так рады, что вы согласились помочь нам». К четвертой неделе съемок актеры устали и перестали вести себя так, как по всеобщему представлению читателей таблоидов должны вести себя звезды. Эмиль становился все более и более раздражительным, а Брайан потерял всякий интерес к съемкам и с нетерпением всякий раз ждал перерыва на обед. Энтузиазм его явно поубавился. Съемочная группа просила меня поработать с ними еще несколько дней, но, не говоря уже о том, что мне совершенно не хотелось по двенадцать часов в сутки быть одновременно везде, особенно в холодной комнате, где хранятся фрагменты тел и органы, мне надо было все же уделить внимание и своей основной работе. В последние дни работы с актерами я спросила художественного директора, всегда ли актеры так себя ведут, и она ответила: «Нет, просто эти съемки были по-настоящему изматывающими».

Могу засвидетельствовать это на личном опыте. Когда в последний день я дала какой-то совет Эмилю, он в ответ нервно закричал: «Никто ничего не поймет, и никому не будет до этого дела!»

«Как же я счастлива, что торчала здесь по двенадцать часов в день ради того, чтобы учить вас все делать правильно», – думала я, молча уйдя к себе.

По-видимому, это реальное отражение отношения людей к нашему делу. То, что мы делаем в моргах, считается таким чудовищным или неважным, что люди не желают ничего об этом знать. Конечно, общество делится на тех, кто хочет знать, кому нравится это дело, и тех, кто считает работу в морге абсолютно странным и противоестественным занятием. Члены съемочной группы часто шептали мне во время работы: «Как это волнующе, не правда ли?» Я отвечала таким же шепотом: «Нет, это немного скучно. Я бы предпочла реальный морг и реальную аутопсию». Я люблю работать с мертвыми, потому что считаю эту работу полезной, нужной и возвышающей. Мне, по крайней мере, было бы скучно целыми днями заниматься съемками фильмов.

Напротив, в прозекторской действо не прекращается ни на минуту. Даже после того, как уезжает патологоанатом, у нас остается масса работы. Джейсон принимается за уборку, а на мою долю выпадает приведение в порядок тела умершего дантиста с анорексией. Я аккуратно зашила все разрезы, обмыла его, причесала спутанные волосы, наложила тампоны на пролежни и даже подстригла ногти. Теперь он выглядел намного лучше, чем когда мы увидели его впервые. Теперь на него могли взглянуть друзья и родные… но никто не пришел попрощаться с ним. Но я не считаю, что даром потратила свое время; я делала все это для него, а не для других. Именно поэтому наша профессия вознаграждает – теперь этот человек покоится в мире. Я нежно провожу рукой по его лбу и закрываю ему глаза, а потом застегиваю молнию мешка и укладываю его в холодильник.

Многие люди считают работу с покойниками интересной и хотят больше узнать о ней, и поэтому мне приходится часто давать интервью. Проблема с интервью заключается в том, что при самых лучших намерениях журналисты могут исказить мои слова для усиления эффекта или недобросовестно исследовать вопрос перед проведением интервью. И дело здесь не в злом умысле, нет. Просто смерть принадлежит к очень странной, сбивающей с толка и чувствительной сфере.

Возьмем для примера мертвое тело. Я могу, прибегая к эвфемизму, назвать покойника «ушедшим» или «усопшим». В некоторых случаях, в ином контексте, например, при изучении тафономии (науки о посмертных изменениях в мертвых организмах) или при обсуждении проблем пересадки органов и вскрытий, мы употребляем термин «труп». Слово «больной» в данном контексте, естественно, лишено всякого смысла. Тем не менее, когда я работала в больничном морге, всех покойников называли больными, потому что они поступали к нам из больничных отделений, и аутопсия становилась последним этапом их медицинского исследования, то есть технически они все равно оставались пациентами больницы. Напротив, те, кто работает в судебно-медицинских моргах, чаще называют покойников «случаями». Все эти обозначения имеют один и тот же смысл, но отличаются нюансами, и некоторые журналисты этого не понимают. Именно поэтому я стараюсь очень добросовестно давать интервью, когда меня об этом просят, но это неправильно и вредно, если употребленное мною слово «больной» в окончательной редакции превращается в «труп». В этом случае журналист вводит читателя в заблуждение.

Массовый интерес к трупам и их «останкам» проявляется в Хэллоуин. В эти дни я становлюсь невероятно популярной. Я думала, что получила свои «Пятнадцать минут славы» после давно покрывшегося пылью «Детектива смерти», и никогда не думала, что с меня стряхнут эту пыль и снова поставят перед камерами до тех пор, пока меня не попросили приехать на шоу Алана Титчмарша и захватить с собой несколько экспонатов из патологоанатомического музея. В тот раз шоу было посвящено старинным методам лечения разных болезней (а это моя любимая тема), тем более что многие образцы из нашей коллекции отлично иллюстрируют эти методы. Например, в коллекции музея есть кости больных сифилисом – искривленные и изуродованные не только в результате болезни, но и в результате лечения ртутью. Есть банка, в которой заспиртован ленточный червь. Яйца таких червей женщины в старину глотали вместо пищевой добавки. Если в тонком кишечнике живет червь, то он потребляет калории, которые не достаются хозяину, который в таком случае… правильно, начинает худеть. Во всяком случае, теоретически.

На передачу меня повезли с работы на такси. С собой я захватила пластмассовый контейнер с костями, ленточным червем и многими другими любопытными вещами. Я абсолютно не представляла себе, что меня ждет, и немного волновалась, особенно учитывая, какой груз я с собой везла. Но когда меня предупредительно препроводили в Зеленую комнату, дали кофе и познакомили с другими гостями, я немного расслабилась. Я поняла, что мой ящик с костями – это не самая чудная часть шоу, потому что здесь находились Рула Ленска, герои «Маппет-Шоу», «Волосатые байкеры» и маленький мальчик, умевший танцевать «Одинокую леди». Когда настала моя очередь выйти на сцену к Алану и говорить о привезенных мною образцах, я совсем не нервничала, потому что мне казалось, что я сплю и вижу чудесный сон.

Должно быть, моя тактика понравилась ведущему, потому что меня снова пригласили на шоу накануне Хэллоуина и предложили выбрать тему по моему усмотрению. Я рассказала о медицинском происхождении понятий о некоторых чудовищах и продемонстрировала законсервированные свидетельства этих заболеваний. Одним из объектов стал лепрозный больной (лепра – это проказа). Больные лепрой считались живыми зомби. Таковыми их считали на Среднем Востоке, а католическая церковь объявила их неумирающими. Они были живыми, но не считались таковыми, а следовательно – были лишены всех прав. Другим примером может служить порфирия, разновидность анемии, которая породила представление о вампирах, потому что люди, страдающие порфирией, не могут находиться на солнце, а зубы их, вследствие болезни, окрашиваются в красный цвет. Устроители шоу даже попросили меня поучаствовать в викторине на тематику Хэллоуина, и, конечно же, я выиграла, потому что очень люблю Хэллоуин! Призом была Золотая тыква – настоящая маленькая тыква, выкрашенная золотой краской. Шесть месяцев я с гордостью любовалась этой тыквой, пока она не сморщилась, превратившись в некое подобие бронзового гриба, и я поняла, что тыкву можно со спокойной совестью похоронить. Она прошла предначертанный всем нам путь и разложилась в земле. Конечно, ее можно было законсервировать и сохранить, как мы сохраняем в банках органы и тела умерших.

Эти образчики стали хитом на телевидении. Человеческие останки обладают силой, которой лишены муляжи и имитации. В Великобритании большинству людей трудно и даже почти невозможно иметь дело непосредственно с мертвецами, и этому есть несколько причин. Одна из них заключается в том, что мы теперь готовим покойников к похоронам не сами, а передаем их тела профессионалам. Другая причина заключается в том, что такие музеи, как тот, в котором работаю я, не допускают всех желающих. Для того чтобы осмотреть экспозицию, надо получить специальное разрешение. Но я чувствую и понимаю, что есть вещи, которым нас могут научить только человеческие останки: они обладают выразительностью и смыслом, которых лишены копии.

Помню, мне было четырнадцать лет, когда на уроке истории учитель начал рассказывать о нацизме. Половину класса в этот момент больше интересовал ароматический дезодорант «Импульс» и книжка «Только семнадцать», и учитель пришел в ярость. «Эти люди делали абажуры из человеческой кожи! – кричал он, – а вы болтаете о пустяках, словно не происходило ничего страшного». Но мы его не понимали, мы были всего-навсего подростками, которых больше интересовало, когда у нас начнут расти груди, и когда мы станем, наконец, носить лифчики, чем какие-то события, которые происходили неизвестно где и задолго до нашего появления на свет. Так продолжалось до того, как я побывала на выставке, посвященной холокосту, где я увидела груды женских волос – бесконечные кипы волос, состриженных с голов жертв нацистских преступников. Именно тогда я ощутила весь ужас тех событий. От этих волос исходила сила, которую было невозможно игнорировать. Студенты-медики испытывают подобные чувства, когда вскрывают трупы на занятиях по судебной медицине. После окончания курса вскрытий проходит поминальная церемония. Работа с силиконовыми муляжами не вызывает, конечно, никаких чувств и эмоций.

Именно такие чувства испытывал актер Брэдли Купер. Он играл человека-слона в одном из лондонских театров, и хотя в публичном музее Лондона есть копия скелета Джозефа Меррика, актер попросил разрешения увидеть настоящие останки этого человека, которые находятся в нашем музее, но доступны только для студентов, врачей и ученых. Однако Купер хотел сыграть свою роль правдиво, и мы дали ему разрешение на посещение музея. Актера очень хвалили за игру, а сам он с большим почтением отнесся к останкам своего героя. Накануне своего возвращения в США Брэдли Купер еще раз пришел в музей, чтобы попрощаться с Мерриком. Этот скелет остался человеком, как остались людьми все пять тысяч экспонатов музея, находящиеся на моем попечении. Эти люди важны, могущественны и полны историй – историй, выяснять которые теперь дело моей жизни.

Именно за это я люблю дело, которым сейчас занимаюсь. Дни мои очень разнообразны: сегодня я выступаю на телевидении, на моей груди красуется визитка с надписью «Страшная Карла», и я выигрываю золотую тыкву; завтра я уже меняю раствор, в котором хранится грыжа, удаленная в 1750 году; потом наступает день, когда мне надо ехать на киностудию, чтобы проконсультировать актрису, играющую главную роль в каком-нибудь триллере, связанном с моргом. Я много лет проработала в морге, но, как я уже сказала, ирония заключается в том, что тогда у меня не было времени на такие отвлечения, как выступления на телевидении и углубленные исследования. Теперь же, когда мне не приходится на полную ставку работать в прозекторской, я могу поразмышлять о том, насколько безумно тяжела, безумно интересна и безумно содержательна работа лаборанта морга. Сейчас одной ногой я стою в прошлом науки о смерти, а другой ногой – в ее настоящем и будущем.

Работа в морге – это не занятие, ведущее в тупик.

Глава 2

Подготовка: «Встречи с горем»

Я готов к встрече с моим Творцом. Готов ли Творец к испытанию, которое сулит ему встреча со мной – это уже другой вопрос.

Уинстон Черчилль

Мой дедушка Фредерик с облегчением освободил свои ноги от ноши своего бренного тела и, испустив удовлетворенный вздох, сел в свое любимое кресло. Вздох, как обычно, перешел в привычный кашель курильщика. Мы только что вернулись из нашего так называемого сада, который, на самом деле, представлял собой клочок заросшей травой земли перед жалкой лачугой, которую дедушка и бабушка Лили гордо называли домом. Однако мне, семилетней девочке, эта крошечная лужайка представлялась огромным садом, и я помню, как я без устали носилась по нему, а дед сидел, прислонившись спиной к стене дома, и курил самокрутку.

Теперь, когда я вспоминаю детство, дедушка напоминает мне Сида Джеймса – своими гладко зачесанными назад седыми волосами и озорным смехом, от которого глаза его превращались в узенькие щелочки. Однако на фотографии, сделанной во время свадьбы дедушки и бабушки, он больше похож на Хамфри Богарта – своей молодцеватостью и набриолиненными волосами. Во время Второй мировой войны дед воевал в Бирме, но никогда об этом не рассказывал. Он отлично играл на аккордеоне – в этом сказывалось его цыганское происхождение. Я имею в виду не тех цыган, которые выступают по телевизору, носят странные, едва ли не свадебные, наряды, и чудовищно накрашены. Мои предки были цыганами Старого света, которые путешествовали из конца в конец континента в своих пестрых кибитках. Это были настоящие ромалэ, которые, сидя у костра, пили горькую сливовицу, проклинали всякого, кто попадался им на глаза, и приносили в жертву кур, по внутренностям которых гадали, какая из дочерей первой выйдет замуж.

Отец деда, мой прадед, был боксером, несмотря на то, что руки его были так коротки, что ему приходилось носить на рукавах рубашек подвязки и после того, как они безнадежно вышли из моды. Он всегда отращивал ноготь на большом пальце и пользовался им для того, чтобы подводить часы. Он прокалывал людям уши (естественно, не ногтем), а из своей собственной серьги сделал обручальной кольцо для своей невесты, моей прабабушки. У них родились пятеро детей, но все они умерли в младенчестве, что не было большой редкостью сто лет назад. В 1903 году они переехали в Великобританию, где произвели на свет еще пять детей, из которых старшим был мой дед Фредерик. Это все, что я знаю о жизни моего дедушки.

Более живые мои воспоминания касаются его лица в момент смерти.

Судороги начались у него почти сразу после того, как он сел в свое любимое кресло. С высоты моего роста, а это почти на уровне его тапочек, я смотрела на дедушку снизу вверх, и мне уже тогда казалось, что я смотрю в лицо самой смерти. У него закатились глаза, голова запрокинулась назад, из уголка рта вытекла капелька крови, которая стекла вниз, оставив на щеке алый след. Затем – и это выглядело трагикомично – из его рта вылетели зубные протезы, которые с отчетливым стуком упали на расстеленный на полу ковер. Кто-то (не помню кто) увел меня из комнаты, и понятно, почему: семилетний ребенок не должен это видеть.

У деда случился массивный инсульт. Фактически он не умер, сидя в кресле, но и по прибытии в госпиталь ему не стало лучше. Он умер на руках мамы и теток, которые поехали вместе с ним. На похороны меня не взяли, потому что я была слишком мала, и я не помню, как вела себя в тот день моя семья. Но я помню только одну подробность, касающуюся его смерти, и она сильно меня напугала.

Я была очень подвижным и энергичным ребенком. Думаю, что эту черту я унаследовала от моего отца, происходившего из громадной католической семьи. Отец был надменным и своевольным человеком. У меня, старшей из двух детей, которых воспитывали в менее строгих правилах, эти черты проявились как независимость, стремление к знаниям и необходимость к частому уединению с книгами или собственными мыслями. Я научилась читать в два года, и, вероятно, могла сказать маме, когда начнется моя любимая телевизионная передача, прочитав об этом в программе передач. Однажды, решив меня наказать, мама, как многие нервные и тревожные родители, отправила меня в мою комнату, чтобы я побыла там одна. После долгой «вечности», которую мама посчитала достаточной для «пытки одиночеством», она вошла в комнату. И обнаружила, что ее дочь читает и вполне довольна жизнью. «Теперь можешь вернуться», – сказала мама. «Подожди, я сейчас дочитаю главу», – ответила я. Такое вот наказание!

Короткая встреча со смертью могла сильно испугать ребенка более юного возраста, но я была слеплена из другого теста, я, как зачарованная, смотрела в безносое лицо скелета в черном балахоне, считая его приход вызовом, задачей, которую надо исследовать. У меня не было врожденного понятия о том, как устроен мир, но уже в самом нежном возрасте я понимала, что не может быть света без тьмы.

Возможно, в этом была виновата моя цыганская кровь или дурное католическое влияние моего отца. Возможно, причина крылась в моем ненасытном интересе к романам Агаты Кристи в том возрасте, когда другие дети читают Энид Блайтон. Но, возможно, все началось с массового убийства кроликов.

Временами отец по какому-то странному капризу дарил мне и моему младшему брату домашних животных. Однажды такими животными оказались два кролика – черный и белый. Двух кроликов поместили в огромную клетку и поселили в сарае, где они и наслаждались жизнью. Мы часто выпускали кроликов из клетки, и они радостно бегали по сараю или по саду. Мы были убеждены, что здесь их не смогут тронуть бродившие по округе бездомные кошки. Так мы, во всяком случае, думали. В один прекрасный день, когда мы обедали, со двора вдруг послышался жуткий писк и громкое урчание. Мы застыли с вилками, не донесенными до рта. После минутного замешательства мы бросились на улицу и рванули к сараю. Нашим глазам представилась сцена из американского фильма о женском студенческом общежитии, в котором студентки весьма сексапильно дерутся подушками, и летящий пух прилипает к потным телам. Однако вместо белого пуха мы увидели клочья меха, а вместо загорелых потных конечностей – судорожно трепещущие трупы кроликов.

Дело было в том, что отец купил нам самца и самку, они спарились – чего мы не видели – и произвели на свет бесчисленное множество крольчат. Они были такими маленькими, а родители так искусно спрятали их в укромные щели, что мы их не обнаружили – маленькие кролики жили в тесном пространстве между клеткой и стеной, за холодильником, под решеткой и за водяным котлом. Мы не подозревали об их существовании. Кот проник в сарай через крошечное оконце и порезвился на славу. До того, как мы узнали о крольчатах, кот убил их всех, просто ради развлечения.

Точнее, почти всех.

Словно гиены, мы рыскали среди мертвых кроликов, собирая комочки меха и трупики, а потом обнаружили одного живого, крошечного, дрожащего крольчонка. Я помню, что этот несчастный кролик уместился в моей детской ладошке, и помню, как отчаянно стучало его маленькое сердечко. Я чувствовала свою полную беспомощность, мучилась осознанием своей вины за то, что не смогла предотвратить эту трагедию.

Смерть, мой старый враг, снова нанесла свой удар.

Чем больше знаешь о каком-то предмете, тем лучше ты можешь им управлять. Если происходит трагедия, то способность сбросить с нее покров таинственности помогает обуздывать эмоции. Именно так я и поступила со смертью. Говорят, что надо сближаться с друзьями, но еще больше надо сближаться с врагами. Я приблизилась к смерти, своему врагу, так близко, насколько это было возможно, и она, нанося свои удары, превратилась, наконец, в моего друга.

В медицине инсульт (или удар) называют острым нарушением мозгового кровообращения, хотя, конечно, в каком-то отношении, его трудно назвать «острым». Одним из главных факторов риска является курение, и, таким образом, мой дед, куря самокрутки, сам приблизил свою смерть. К другим факторам риска относят повышенное артериальное давление, повышенный уровень холестерина в крови и ожирение. Все эти нарушения мы можем взять под контроль. Я знаю это, потому что будучи стажером в морге я держала в руках мозг человека, умершего от острого нарушения мозгового кровообращения, а доктор Джеймсон объяснял мне, отчего случаются инсульты.

«Инсульт случается, когда кровь перестает поступать в какую-то часть головного мозга. Это бывает либо от закупорки, либо от разрыва питающих сосудов. Здесь мы видим разрыв». Доктор показал мне маленькое, темное пятно крови на светлом срезе мозга. «Риск такого заболевания можно уменьшить, если принимать простой аспирин и вести здоровый образ жизни».

«Можно ли распознать признаки приближающегося инсульта?» – спросила я, думая о своем дедушке и аккуратно укладывая рассеченный мозг на прозекторский стол.

«Да, – ответил доктор Джеймсон, – может возникать онемение в одной половине тела, нарушаться зрение одного глаза, или появиться слабость в половине лица, что иногда нарушает способность говорить».

Вот оно! Я хотела это знать с того момента, как стала свидетелем инсульта у моего деда. Можно предвидеть наступление смерти, если знать признаки такого приближения. И тогда этот процесс можно взять под контроль.

Во всяком случае, попытаться это сделать.

Моя мама узнала, что я хочу работать в морге, когда мне было девять лет. Дело происходило в парикмахерской, во время светской болтовни с парикмахершей, которая отвлекала мое внимание от своего священнодействия – чтобы я не визжала, когда она слишком сильно потянет меня за волосы.

«Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?» – сладким голосом спросила она, и я ответила: «Я хочу быть санитаром морга», – точно таким же сладким голосом.

Я уверена, что рука с ножницами застыла в воздухе, а парикмахерша недоуменно посмотрела на маму, которая, в свою очередь, пожала плечами, давая понять, что не имеет никакого отношения к этому выбору жизненного пути. В те дни было большой редкостью, чтобы маленькая, ангельского вида, светловолосая девочка, заявляла, что хочет связать свою жизнь с моргом. Это было еще до того, как средства массовой информации сделали смерть весьма популярной темой. В то время о профессии техника морга почти никто не знал, в моей семье не было патологоанатомов, но для меня это уже тогда было призванием. Я не помню, чтобы мне хотелось стать кем-то другим. Меня всегда очаровывало человеческое тело, и всегда мне хотелось знать, как оно работает; это было задолго до того, как я ассоциировала чудо жизни с неизбежностью смерти – когда увидела моего умирающего дедушку. Мне хотелось знать, что случилось с его телом, какая сила так стремительно высосала из него жизнь. Так бывает, когда заводная игрушка резко вздрагивает перед тем, как заглохнуть, перед тем, как перестанет вращаться в отверстии ключ.

Но на этом я не остановилась.

Меня околдовывало любое погибшее животное, какое я находила на улице – как, например, тот несчастный кот. Я всегда привлекала своих друзей к похоронам этих зверюшек в саду. Такое часто происходит с маленькими детьми, когда они узнают о таинстве смерти, и, поэтому не тревожьтесь, если ваш малыш устраивает в саду кладбище – из него не вырастет серийный убийца. Реже случается, что любопытство возбуждают черви, кровь и распухшие трупы: такое было у меня, но мне просто хотелось знать, что произошло. На свой десятый день рождения я попросила купить мне микроскоп. Когда в школе проводили праздник «Принеси из дома игрушку», я принесла микроскоп, и рассказав, как он работает, продемонстрировала его в действии. Эта демонстрация не произвела особого впечатления на моих друзей. Сейчас я удивляюсь, что у меня в школе вообще были друзья. В том нежном возрасте меня можно было часто обнаружить в библиотеке, где я с жадностью читала вузовские учебники по биологии. В одной из этих книг я прочла, что если дождевого червя разрезать пополам, то из него получится два дождевых червя. Нет, вы только представьте себе это! Подобно маленькому доктору Франкенштейну в косичках и гольфах я думала, что это ключ к достижению бессмертия. Я отыскивала в саду червей, одного за другим разрезала их пополам и рассматривала через увеличительное стекло.

Маме не очень нравилось, что для этой цели я пользовалась ее маникюрными ножницами.

Я до сих пор, естественно, хожу в парикмахерскую, и когда меня неизбежно спрашивают о моей профессии, я с готовностью принимаюсь о ней рассказывать. Сейчас люди интересуются ею, и в разговор часто включаются другие мастера, стилисты и даже клиенты. Кажется, сегодня все смотрят сериалы о судебных медиках и криминалистах, читают книги Патриции Кронуэлл и Кэти Рейхс и имеют весьма гламурное представление о том, что делают в моргах. Судебная медицина чарует и увлекает, и, поскольку я не касаюсь подробностей и таких деталей, как выпачканные фекалиями локти (едва ли это будет интересно слушателям), я могу часами говорить об этой работе. По ходу беседы мне задают вопросы, которые я уже миллион раз слышала до этого. Во всяком случае, эти вопросы нравятся мне больше, чем вопросы о планах на отпуск. Трупы для меня более интересная тема, нежели Коста-дель-Соль.

Исключение – это мои визиты в маникюрный салон (я теперь делаю маникюр, потому что не могла позволить себе такую роскошь, работая в морге, так как там мне приходилось выполнять довольно тонкую работу руками, поэтому простите мне это маленькое тщеславие; если бы вы, как я, провели восемь лет в тяжелых ботинках и робе, делавших меня похожей на жену рыбака, то теперь вы бы тоже ухаживали за своей внешностью). В этом салоне работает один человек, у которого я всегда привожу в порядок свои ногти. Он сразу привлек меня тем, что у него такой же длинный ноготь на большом пальце, какой был у моего прадеда. Этим ногтем мастер отскребывает неправильно наложенный лак от кутикулы. Мне не довелось увидеть моего прадеда, но это сходство греет мне душу.

Мастера этого салона практически не говорят по-английски, и я могу только наблюдать за ними, не вступая с ними в разговор. Мне нравится наблюдать за ними, потому что их тонкий, кропотливый труд напоминает мне о моей работе в морге, о подготовке тела к аутопсии. Мастера работают тщательно и прилежно, все инструменты, жидкости и порошки находятся у них под рукой. Все разложено по местам, все упорядочено. Они даже заранее укладывают рядом с собой куски сорбирующей бумаги, чтобы не заниматься разматыванием рулона во время работы и не устраивать беспорядок на рабочем месте.

Точно так же начинала свой рабочий день в морге и я. Я приходила туда на полчаса раньше начала рабочего дня и всегда задолго до приезда патологоанатома. Рабочий день начинался в восемь часов, но я приходила в семь тридцать и включала для коллег кофе-машину. Так как патологоанатомы не присутствуют при полном вскрытии, то они сначала идентифицируют труп, подписывают несколько документов и уходят в кабинет, где и находятся, пока мы готовим труп к патологоанатомическому исследованию. Эта предварительная идентификация, на самом деле, очень важна – личность умершего проверяется и перепроверяется по биркам, прикрепленным к лодыжкам и запястьям. Проведение ошибочного вскрытия – вещь немыслимая и неслыханная. После идентификации патологоанатом уходит в кабинет, чтобы вернуться приблизительно через час, и это мое время, в течение которого я провожу аутопсию. Этот термин происходит от греческого слова и обозначает «самостоятельное рассмотрение».

Во время процедуры все должно быть аккуратнейшим образом разложено по местам; в противном случае у меня возникает ощущение, что я плохо справилась со своей работой. Мне нравится, когда инструменты и объекты исследования подготовлены заранее, до того, как врач попросит их показать. В этом отношении работа техника морга похожа на работу операционной медсестры. Я полностью контролирую все, что находится в пределах моей компетенции, и это хорошо для всех, включая и усопшего. Надо, кроме того, учесть, что во время работы руки испачканы кровью и другими телесными выделениями, и, поэтому недопустимо, когда приходится открывать шкафчики или ящики столов для того, чтобы искать там марлевые шарики, тампоны или запасные скальпели. Надо предвосхищать возможные ситуации и быть к ним готовыми.

Во-первых, мне надо позаботиться о том, чтобы у нас было в избытке то, что мы называем «синими рулонами», – это гигроскопическая бумага, которой промокают загрязненные места и очищают полости тела. Я выкладываю на стол все свои инструменты, ножницы и скальпели, а также большой нож. Он похож на огромный скальпель, настолько огромный, что его лезвие только перед началом работы привинчивают к рукоятке. После этого я завертываю лезвие в фольгу или бумагу, так как мне когда-то сказали, что кислород окисляет лезвие и оно затупляется. Я не знаю, так ли это, но не хочу испытывать судьбу.

К другим инструментам относится очень длинный нож толщиной около дюйма с тупым концом, похожий, в какой-то степени, на самурайский меч. Этот нож мы называем мозговым. Острое сменное лезвие этого ножа используют для приготовления тонких срезов головного мозга. В набор входят также ножницы для разрезания ребер, о которых я уже говорила. Рассечение ребер производят в тех местах, где они посредством хряща прикрепляются к грудине (этих местах ребра мягче). Чем старше покойник, тем сильнее кальцинированы его хрящи, и разрезать его ребра труднее, тем более, что при разрезании образуются острые фрагменты, которые могут порвать перчатки и травмировать кожу. Именно из-за этой процедуры подняли крик мои друзья, наблюдавшие по телевизору мои действия. Есть в наборе инструментов и черепной ключ – Т-образный инструмент, с помощью которого крышку черепа отделяют от лицевого черепа. Есть у меня также набор разнообразных ножниц для рассечения тканей живота, набор зажимов – с зубчиками и без, и острые кусачки для удаления костных фрагментов. Есть, кроме того, C- и S-образные иглы с вдетыми белыми нитками, предназначенные для зашивания кожи. Иглы прикрепляются к шкафчику клейкой лентой для того, чтобы можно было быстро снять их пустить в дело. Нет ничего более отвратительного, чем копаться, пытаясь вдеть нитку из мотка в иглу руками, на которые надето несколько пар перчаток, скользких от крови. Мне всегда стоило большого труда не делать автоматически то, что я обычно делаю, когда дома шью ткань – сунуть кончик нитки в рот, чтобы смочить нитку, скрутить ее и просунуть в игольное ушко. Другие инструменты придают прозекторской вид мастерской, потому что это долота, молоток и электропила для костей. На случай отключения электричества в наборе есть и ручная пила. Кроме того, в набор входят лотки и ведра.

Конечно, каждый труп индивидуален, но процедура всегда проводится по универсальному единому плану. Однако я должна знать, какие именно ткани будут отправлены на анализ в случае, допустим, передозировки внутривенного наркотика, потому что совершенно иные образцы берут на анализ у лиц с пролежнями, умерших в домах престарелых. В первом случае образцы тканей отправляют в токсикологическую лабораторию для точного установления уровня содержания наркотика в них, определения типа наркотического вещества и ответа на вопрос о том, могло ли такое содержание вещества причинить смерть. Во втором случае, как, например, в случае страдавшего анорексией дантиста, проба отделяемого пролежней направляется в микробиологическую лабораторию, чтобы установить, какие именно микроорганизмы инфицировали пролежень. В этом случае результата анализа приходится ждать около двух недель, и это стандарт вопреки тому, что часто показывают по телевизору, где результат получают в течение часа. Врач, в случае дантиста, оказался прав. Смерть наступила в результате септицемии, которая привела к септическому шоку из-за проникновения микроорганизмов из пролежня в кровь.

Патологоанатомы тоже бывают разные, и техник морга должен знать каждого, чтобы вовремя подавать ему инструменты, которыми тот предпочитает пользоваться. Некоторые врачи требуют взятия множества образцов для того, чтобы лучше обосновать свое окончательное суждение. При взятии множества образцов требуется, естественно, больше емкостей и наклеек, которые надо предварительно отпечатать и наклеить на флаконы с мочой, кровью, желчью, гноем, кусочками тканей, стекловидным телом глаза и так далее. Кусочки тканей, предназначенные для гистологического (микроскопического) исследования, имеют размер сантиметр на полсантиметра и укладываются в специальные емкости, называемые гистологическими кассетами. При вскрытии я должна точно знать, сколько образцов патологоанатом отправит на гистологию, и приготовить соответствующее число кассет, которые, словно оловянные солдатики с номером истории болезни и открытыми крышками, в ряд стоят на краю прозекторского стола. Вопреки расхожему мнению патологоанатомы редко исследуют органы целиком. Современные методы микроскопии делают это излишним. Исключение делают только в тех случаях, когда поражение органа, в каком-то смысле, является уникальным или очень массивным, и врач хочет сохранить орган целиком для дальнейшего его исследования в случае необходимости.

При такой тщательной подготовке вскрытие и исследование трупа протекает гладко и по всем правилам.

Один из моих коллег постоянно повторял одну и ту же мантру: «Хорошая подготовка исключает плохую работу». Это правило касается всего – от приготовления любимого блюда для кавалера до вскрытия трупа. То же касается подготовки к работе в выбранной профессии. Большинство людей, работающих по призванию, не случайно попадают в свою профессию, как, например, я не случайно попала в патологическую анатомию. Я готовила себя к этой карьере с раннего детства.

После нескольких лет строгого обучения в религиозной школе я получила сертификат о среднем образовании и поступила в колледж. В колледже я выбрала биологию и психологию, и, кроме того, подрабатывала, чтобы иметь свободу, деньги и возможность почувствовать себя взрослой. После окончания колледжа я получила первую ученую степень по биологии и химии, то есть в течение года добилась первого уровня знаний по биологии, химии, физике и математике. После этого ничто не мешало мне получить степень в судебной медицине и молекулярной биологии. В ходе подготовки к ее получению я не только детально изучила строение и функцию человеческого организма, но и овладела методиками научных исследований. Модули, которые я изучала, включали токсикологию, микробиологию, клеточную биологию и судебную антропологию – методы исследования костных и тканевых остатков.

Учеба в университете доставляла мне подлинное наслаждение, и, кроме того, я продвигалась к поставленной цели, набирая при этом практический опыт. Мне хотелось чего-то большего, чем слушание лекций. Я понимала, что чтение книг по судебной медицине и аутопсиям – это одно, а просмотр фильмов с комментариями опытных патологоанатомов и антропологов – совсем другое. Мне, однако, хотелось знать, как я поведу себя при непосредственном контакте с самым сложным трупом. Мне нужен был полноценный чувственный опыт. Если я смогу работать с самыми трудными случаями, то, значит, смогу работать с чем угодно. Рассматривание картинок и фотографий – это совсем не то же самое, что восприятие трупного запаха и хруста личинок червей под ногами.

Судьба приготовила мне подарок – я познакомилась с выдающимся патологоанатомом доктором Колином Джеймсоном, который вечерами читал лекции, рассказывая о результатах работы по вскрытию массовых захоронений в Сребренице. После лекции я стала задавать ему вопросы – конечно, я стеснялась, но что мне было терять? Он оказался очень доступным человеком, и я узнала, что он работал в нескольких моргах, один из которых находился недалеко от места моей учебы. Джеймсон предложил мне приходить туда, чтобы подкреплять теорию практикой, и так я оказалась на ступенях муниципального морга. Я попросила разрешения бывать там один раз в неделю и работать на волонтерских основаниях. Мне казалось, что у меня нет шансов, но то ли из-за того, что тогда было мало людей, изъявлявших готовность работать в морге, то ли доктор Джеймсон замолвил за меня словечко, но заведующий моргом Эндрю сказал «да». Меня обули в ботинки с окантованными сталью мысками, и я вступила в мир прозекторской, не зная, чего мне от него ждать. Несмотря на всю мою теоретическую подготовку, я знала о работе морга не больше, чем знают далекие от медицины люди по «сенсационным» телевизионным репортажам «из морга». Увижу ли я органы, заспиртованные в огромных бутылях, расставленных на полках? Увижу ли я каменные столы, похожие на каменные глыбы и странные электрические аппараты, которые показывают в триллерах? Но я не увидела ничего подобного – в морге оказалось светло и чисто.

Несмотря на то, что недавняя реформа моргов означала их полную модернизацию, в этом морге сохранился один атавизм, соответствовавший стереотипу внушающего страх санитара морга: то были старший техник и единственный штатный работник, типичный стареющий стиляга по прозвищу Элфи, очень своеобразный тип, осколок тех времен, когда в моргах и во всем, что было связано со смертью, работали исключительно мужчины. Это был жилистый мужчина с длинными седыми волосами, собранными в конский хвост. Элфи носил очки, бывшие в моде в шестидесятые годы, причем относился к этому без малейшей иронии. Он был родом из Лондона и говорил, как Майкл Кэйн, несколько утрируя лондонский акцент.

Морг был реформирован, потому что местный совет тоже подвергся перестройке; морги вывели из-под юрисдикции Департамента здравоохранения, где они числились по тому же отделу, что и службы дератизации и дезинфекции, и передали службам, отвечавшим за кладбища и крематории. Этот отдел возглавлял человек по фамилии Арнольд. Первое решение, принятое Арнольдом после посещения морга, касалось ликвидации всего старого, включая и увольнение всего прежнего персонала. Первым уволили сотрудника и коллегу Элфи Киса, а затем, вскоре после этого, и самого Элфи. И я могла это понять, наслушавшись в морге рассказов об Элфи и Кисе, и об их проделках и чудачествах…

Поскольку раньше морги работали под эгидой службы общественного здравоохранения, один из работников использовал свое сомнительное удостоверение личности для того, чтобы бесплатно питаться в ресторанах, утверждая, что является инспектором по проверке работы учреждений общественного питания. Он ежедневно приводил на работу свою собаку, которая невозбранно бродила по всему моргу, переходя из кабинета в «грязную» зону, и обратно. Потом, вместе с собакой, этот человек спокойно возвращался домой. Был там и еще один деятель, по прозвищу Самурай. Эти люди ели и курили в прозекторской и работали в домашней одежде, поверх которой надевали лишь фартук. Они не носили форму, сменные халаты – ничего. Все это было кошмаром с точки зрения здоровья, безопасности и этики.

Меня пригласили на собеседование, и я поговорила с Эндрю, молодым, но серьезным человеком, напомнившим мне Бикера из «Улицы Сезам» – его очками, соломенными светлыми волосами и белой рубашкой, похожей на медицинский халат. Эндрю был преисполнен решимости сотворить новую эру патологической анатомии, и я не могла упрекнуть его за это. Работа моргов была кардинально пересмотрена в конце девяностых и в начале нулевых, и это было естественной составной частью прогрессивных реформ, проводимых под эгидой модернизации научной работы. Лидерство в этой модернизации захватило молодое, прогрессивное поколение, которое хотело работать в моргах на современной научной основе и подвергнуть персонал отбору, критериям которого прежние сотрудники моргов просто не в состоянии были соответствовать.

Я приходила в морг каждый четверг (единственный день, свободный от занятий в университете) и, пока Эндрю сидел в кабинете, рассылал электронные письма, работал с документами и заказывал новое оборудование, я вместе с Элфи шла в прозекторскую. Я наблюдала, как он извлекает из холодильников трупы, а также познакомилась с несколькими патологоанатомами, которые приезжали на вскрытия и рассказывали мне о результатах своего исследования, которые я аккуратно заносила в блокнот. Этот блокнот был полон волновавших меня тогда сведений:

22 февраля: инфаркт миокарда, самая частая причина смерти в Западном мире; 29 февраля: эмболия тромбом, поразившая икроножную мышцу. Я наблюдала, как доктор Дж. вскрывает голень!

Я тщательно наблюдала за тем, как патологоанатомы рассекают ткани, наблюдала, как Элфи складывает внутренние органы в пластиковые мешки и укладывает их в тело, а затем помещает тела в холодильник, место их временного упокоения. Потом я помогала Элфи убираться в прозекторской после вскрытия. Работала я молча. Мне не хотелось общаться с Элфи. Он все время с упоением рассказывал о старых обычаях и методах работы, а я была заинтересована в обновлении, как и большинство молодых техников, хотевших изменить старые подходы к патологоанатомическим вскрытиям. Помню, как он рассказывал мне о своем знакомстве с лондонскими гангстерами, о том, как однажды они сбросили труп своей жертвы с моста в Темзу.

Я слушала и вежливо кивала головой.

Элфи говорил мне, что хочет написать книгу под названием «Смерть может стать развлечением». Книгу он так и не написал, а учитывая, как много он курил, когда мы познакомились, я сомневаюсь, что он сейчас жив.

Мое обучение и работа на подхвате продолжались год. Вскоре Элфи уволился, и его место занял Джейсон, который был моложе Элфи. Работал Джейсон временно. (Он ездил по всей стране и на короткий срок устраивался работать в разные морги, где испытывали недостаток в штатных работниках; обычно Джейсон работал неделю-две, иногда месяц или даже несколько месяцев, если, например, замещал лаборантку, ушедшую в декретный отпуск). Джейсон был весьма занимательной личностью. Это был человек огромного роста, увлекавшийся бодибилдингом; он с равным увлечением посвящал меня в тонкости работы и рассказывал о системах тренировок. Я всегда была охвачена романтической идеей о том, что быть техником морга – это то же самое, что быть агентом ФБР, а значит, я должна была тренироваться, чтобы поддерживать себя в хорошей физической форме. Я последовала примеру Клэрис Старлинг из «Молчания ягнят» и Даны Скалли из «Секретных материалов» и стала просто фанаткой тренировок. Я проводила в спортивном зале все свободное время, остававшееся после работы в морге и учебы в университете. Это было правильным решением, потому что до прихода в морг я не представляла себе, что работа там связана с постоянным пребыванием на ногах. Следовательно, надо иметь сильные ноги и спину. Мало того, даже тогда я не имела ни малейшего представления о том, какая недюжинная сила нужна для проведения вскрытия и извлечения внутренних органов. Джейсон позволял мне самой обрабатывать тела умерших и объяснял свойства различных дезинфицирующих средств, что я хорошо понимала, так как изучала микробиологию. Он также периодически вручал мне лотки с органами – чем больше, тем лучше – чтобы я привыкала к их весу. Я все время была похожа на разносчицу из заводской столовой, которая таскает кастрюли с макаронами и жалуется на спину.

Наконец, настал день, когда муниципальный морг объявил конкурс на прием стажеров, которые, подобно мне, хотели стать техниками морга, но должны были начать с низшей ступени. Им предстояли годы обучения и достижение заветного сертификата в конце этого обучения. Мне пришлось написать заявление и пройти такую же процедуру, какая предстояла всем соискателям. Я предстала перед комиссией, состоявшей из руководителей ведомства кладбищ и крематориев, включая его нового главу Арнольда. Мне пришлось отвечать на вопросы четырех человек – я никогда в жизни не проходила таких собеседований. Мне было очень страшно несмотря на то, что члены комиссии были очень милы и приветливы. К счастью, мои труды по подготовке к новой карьере окупились сторицей. Я получила диплом и оставила университет, чтобы стать штатным стажером и соискателем должности техника патологоанатомического морга. Оставив университет я, однако, понимала, что мое образование на этом не завершилось. Мне предстояло еще многому научиться, научиться вещам, важным для профессии, которую я избрала.

Так началась новая глава моей жизни, посвященная работе со смертью.

Глава 3

Исследование: «Судить о книге по ее обложке»

Горит внутри тебя огонь, и лунный свет сквозит в изгибах тела.

Пабло Неруда

Однажды утром я вбежала в кабинет Эндрю. Он, как обычно, сидел за столом и что-то печатал. Я едва сдерживала радость.

– Наконец-то это произошло! – закричала я.

Эндрю оторвался от компьютера и, нахмурившись, посмотрел на меня поверх очков.

– Я долго ждала этого дня! – я поманила его за собой. – Идемте, это надо видеть!

Охваченный любопытством Эндрю последовал за мной в холодильник. Когда мы пришли, я встала за каталкой, стоявшей посреди помещения, и широко раскинула руки, словно фокусник, приготовивший для зрителей сногсшибательный трюк, чтобы обратить внимание Эндрю на мешок с телом и на его содержимое. Это был мужчина, одетый в абсолютно нормальный костюм, под которым оказалось женское белье. И это было не просто женское белье, это был эротический розовый ансамбль, невероятно обтягивающий, явно причинявший неудобства в паху для этого человека, так как сильно сжимал мошонку. Это был сюрприз не только потому, что белье резко контрастировало с мужественной внешностью трупа и густой растительностью на лице. Футболка была оттянута кверху, а брюки спущены до лодыжек.

Я пишу об этом не потому, что нахожу такое переодевание забавным, но по той причине, что в тот момент – проработав в морге год – я почувствовала, что прошла инициацию, столкнувшись, наконец, с необычным трупом. Каждый работник морга сталкивается с необычными случаями, и для меня этот случай был лишь одним из многих. Но есть и другая причина, почему я упоминаю о нем. Он очень показателен в том смысле, что патологоанатомическое исследование – это не только вскрытие, извлечение органов и их анализ для определения причины смерти. Нет, исследование начинается с осмотра трупа. На самом деле, наружный осмотр производят сразу после того, как труп доставляют в морг. Иногда внешние признаки позволяют заподозрить, а иногда и подтвердить причину смерти.

Обычно холодильник открывают утром, чтобы проверить его содержимое и произвести, так сказать, инвентаризацию трупов после ночного отсутствия. Кто знает, какие тела могли полицейские привезти в морг в течение ночи, или кого привезли из больничного отделения? Холодильники с их четырьмя или пятью полками могут вместить множество взрослых трупов, и их запахи, смешиваясь, образуют тяжкий коктейль смерти. В моргах с небольшим персоналом надо заносить в журнал новых умерших до или сразу после того, как проведены вскрытия. Однако, если численность персонала позволяет, то обязанности делятся – одни участвуют во вскрытиях, а другие учитывают покойников. В любом случае, этот первичный осмотр есть важная часть исследования, и для добросовестного проведения его требуются два техника, чтобы они могли проверять и уточнять наблюдения друг друга.

Подобно подаркам, трупы должны быть всегда упакованы. Иногда они бывают просто завернуты в белые простыни, как, например, трупы, поступающие из госпиталей, иногда трупы доставляют в белых пластиковых мешках или завернутыми в листы из такого же белого полиэтилена. С первого дня моей стажировки в муниципальном морге и до окончания моей работы в моргах я никогда не считала ежедневное вскрытие таких мешков тяжкой обузой. После того, как открываешь молнию, наступает пауза, и возникает неопределенность: что окажется там внутри? В такие моменты я всегда вспоминала игрушки моего детства – ключики счастья. Это были пластиковые или резиновые, очень яркие, игрушки в виде разных животных. Их тела открывались коротким толстым ключом, и внутри этих игрушек можно было хранить все свои детские сокровища, чтобы до них не могли дотянуться сопливые братья и сестры. Одной такой игрушкой был большой важный розовый лебедь, а другой – персикового цвета улитка. Но самой любимой была огромная сиреневая лошадь. Это были единственные игрушки, которые я не пыталась вскрыть, потому что они и так уже были раскрыты, и я могла видеть, что у них внутри. В каждой такой игрушке всегда находился маленький сюрприз!

Каждый такой сюрприз имел свой необычайный запах, который нельзя было спутать с запахами других сюрпризов. Содержимое пластиковых мешков в морге тоже пахнет, хотя и не столь приятно, как детские сюрпризы.

Достаточно сказать, что каждый день в морге чем-то напоминал рождественский вечер с раздачей подарков и сюрпризов. Однажды, в конце декабря, вскрыв мешок, мы увидели пожилого толстого человека с седой бородой и в красном тренировочном костюме. До сих пор не знаю, специально ли он нарядился, как Санта-Клаус, или это было просто невероятное совпадение.

После извлечения трупа из мешка производят описание трупа умершего – во что он был одет, какие на нем украшения, сколько денег в бумажнике, нет ли следов хирургического вмешательства или татуировок, повреждений и прочих особенностей. Измеряют рост умершего, и взвешивают труп. Это важно и для патологоанатома, и для агентов похоронного бюро, которые, таким образом, могут сразу заказать подходящий гроб для погребения. Рост измеряют специальной линейкой. Для измерения веса тело укладывают на каталку, и завозят ее на весы, которые работают с неприятным электрическим визгом.[1]

После осмотра проверяют бирки с именем и фамилией. Имя должно быть проставлено на бирке, которая прикрепляется к запястью, и на бирке, прикрепленной к лодыжкам. Естественно, эти имена должны совпасть. Все драгоценности описываются (если они не были описаны персоналом, доставившим труп), регистрируются и укладываются в сейф. Данные учета драгоценностей, тем не менее, проверяются в морге еще раз. В морге не принято употреблять слова «золото» или «серебро», так как мы не можем знать, из какого материала они, на самом деле, изготовлены. Если мы, например, напишем в описи «золотое кольцо», а родственники не обнаружат золотого кольца, так как оно оказалось изготовленным из латуни, то они могут вчинить нам иск за пропавшую драгоценность. Поэтому, мы обычно пишем: «изделие из белого металла» или «изделие из желтого металла». Для нашего уха это звучит вполне обыденно и нормально: «Пять колец желтого металла!» По этой же причине мы никогда не употребляем слов «бриллианты» или «изумруды», а говорим «белые камни» или «зеленые камни».

Подчас места в холодильнике морга становятся дефицитом – люди, в конце концов, всегда умирают и неминуемо попадают туда, поэтому пребывание трупа в холодильнике, как правило, не превышает одного-двух дней от поступления и до вскрытия. Зимой, когда смертность повышается, персонал морга порой впадает в состояние, близкое к панике, потому что мест в холодильнике начинает не хватать, особенно, в случае каких-нибудь массовых катастроф или эпидемии гриппа.

– Что мы будем делать, если в холодильнике не будет хватать места? – спросила я как-то Эндрю в первую зиму работы, когда число покойников в морге стало стремительно расти.

Эндрю сказал, что морг представит отчет коронеру, чтобы он быстрее давал санкцию на вскрытие, а это значит, что мы сможем быстрее отправлять их в морги похоронных бюро.

– У нас они тогда будут находиться всего сутки, не больше. Назовем это «ночлег и завтрак», – пошутил он.

– Пусть будет просто ночлег, – пошутила я в свою очередь. Мне было приятно узнать, что Эндрю не всегда бывает убийственно серьезным.

Таким образом, уже при первом соприкосновении с трупом в морге начинается его исследование, и в дополнение к той информации, которая уже содержится в сопроводительных документах, мы получаем новые фрагменты паззла, складывающиеся в общую картину. Даже размер тела – либо неестественно большой, либо неестественно маленький – может дать сведения, касающиеся обстоятельств и причин смерти. Может быть, вследствие сильного похудания, вызванного анорексией или истощающим заболеванием, наступила недостаточность внутренних органов? Ожирение может свидетельствовать в пользу инфаркта миокарда. На теле могут остаться следы травм и иных воздействий, которые могли привести к летальному исходу. Осмотр трупа основан на одном из известнейших постулатов судебной медицины, на так называемом принципе взаимного обмена Локара, который гласит, что «каждый контакт оставляет следы». Это указание, которое приписывают французскому ученому Эдмону Локару, который опубликовал его в 1910 году, является основным принципом выявления следов. Этому принципу посвящены сюжеты множества криминальных романов и телевизионных детективных сериалов. К таким следам, выступающим в качестве улик, относят волосы и нитки тканей, пятна крови и семенной жидкости, отпечатки подошв, следы автомобильных шин и так далее. Все это можно обнаружить на месте происшествия или преступления, либо на мертвеце, либо на преступнике, потому что каждый контакт между двумя предметами всегда приводит к тому, что материал одного предмета оказывается на поверхности другого. В нашем случае, мы можем по внешнему виду предположить какой-либо определенный сценарий – например, смерть вследствие передозировки наркотика или вследствие насилия. Листья и ветки указывают на место обнаружения трупа. Если же вместе с трупом доставляют колпачки ручек, обрывки газет и следы другого домашнего хлама, то можно предположить, что смерть наступила в неубранной квартире.

Сразу начинает формироваться картина.

Некоторые сведения можно получить, изучая цвет кожных покровов трупа. Обычно считается, что труп должен быть бледным. Иногда, однако, бледность может быть чрезмерной, и цвет кожных покровов напоминает слоновую кость. Эти нюансы мало заметны для неискушенного глаза, но, если вы приобрели навык, то оттенок бледности может подсказать, что смерть, например, наступила вследствие разрыва аневризмы брюшной аорты. Оттенок бледности может подсказать также, насколько быстро наступила смерть. В данном случае, смерть наступает очень быстро, когда тонкостенное выпячивание в стенке аорты (самой крупной артерии человеческого тела) разрывается, и кровь начинает хлестать в брюшную полость. Такой труп напоминает жертву вампиров из популярных ужастиков.

В некоторых случаях цвет кожных покровов может быть более розовым, нежели у других покойников. Это может указывать на смерть от отравления угарным газом, окисью углерода (СО), потому что окись углерода необратимо связывается с гемоглобином в крови, что придает коже трупа вишнево-красный оттенок. (Гемоглобин – это соединение, которое переносит с кровью кислород, и эту его способность нарушает окись углерода). Кожные покровы могут быть синими. Такая окраска называется цианозом. Цианоз развивается в тех случаях, когда в крови содержится слишком мало кислорода. Такое состояние может возникнуть в результате удушья. Большое разнообразие посмертной окраски трупа дает возможность с первого взгляда заподозрить ту или иную причину смерти. Кожные покровы оранжево-желтые? Скорее всего, печеночная недостаточность. Фиолетовые? Ну, конечно же, застой крови по причине сердечной недостаточности. Зеленый? Ну, чем меньше говорить о зеленом, тем лучше.

Еще один важный аспект предварительного внешнего осмотра трупа – это обнаружение имплантированных кардиостимуляторов или портативных дефибрилляторов. Эти приборы поддерживают нормальный ритм сердечной деятельности у людей, страдающих аритмиями. Эти приборы надо извлекать из тел, которые будут кремированы, потому что эти пейсмейкеры и дефибрилляторы могут взрываться при нагревании. Впрочем, извлекать их надо в любом случае, потому что они почти всегда пригодны для повторного применения – либо целиком, либо в виде отдельных деталей. (Целиком кардиостимуляторы используются в благотворительных акциях, например, по снабжению этими приборами органов здравоохранения стран третьего мира). Если умерший подвергается вскрытию, то кардиостимулятор удаляют в ходе аутопсии, но, если вскрытие по каким-либо причинам не производят, то кардиостимулятор удаляют отдельно. Эта процедура очень проста и не требует больших разрезов.

Когда я в первый раз извлекала из тела кардиостимулятор, у меня было ощущение, что я совершаю самоубийство. В принципе, кардиостимуляторы и дефибрилляторы – это разные приборы, и, прежде чем сделать разрез, надо разобраться, какой именно прибор вы собираетесь удалять.

Этому научил меня Джейсон. Эта процедура считается инвазивной, но на самом деле она так проста, что идеально подходит для начального обучения техников морга. Однажды утром Джейсон с торжественным видом вручил мне пару перчаток и полиэтиленовый фартук и спросил, не хочу ли я «поставить галочку в журнале необходимых навыков, которыми должен владеть стажер». Сначала я вообразила, что Джейсон пошутил, и что мне сейчас придется в очередной раз драить морг до зеркальной чистоты. Стажеры, действительно, достигают подлинной виртуозности в обращении с губками и тряпками, счищая с раковин волосы и куски подкожного жира уже в самые первые недели работы. Это, конечно, звучит очень неаппетитно, но, на самом деле, это очень важно – не дать сливам засориться, и, поэтому, доставание пинцетом волос и прочих остатков приносит некоторое удовлетворение и даже оказывает, в некотором роде, психотерапевтический эффект. Я приходила в состояние нирваны после того, как вычищала до блеска металлические раковины в прозекторской. Когда же Джейсон достал из шкафчика нитки, ножницы и скальпель, я сразу поняла, что мне предстоит нечто совершенно иное, и даже догадалась, что именно. У нас было разрешение от родственников умершего на удаление кардиостимулятора из тела, а я несколько раз видела, как Джейсон это делал. Теперь наступила моя очередь.

В левой стороне груди я руками нащупала прибор и смогла определить его контур. Обычно эти устройства легко обнаружить, ощупывая кожу грудной клетки, но у тучных покойников их найти нелегко, потому что кардиостимуляторы малы, имеют обтекаемую конфигурацию и легко теряются среди подкожного жира. Кардиостимуляторы помогают поддерживать нормальный ритм работы сердца при аритмиях (то есть при его нарушениях) посылая сердцу электрические разряды с определенной частотой – не слишком большой, не слишком маленькой. Такая частота вполне удовлетворила бы Златовласку. Кардиостимуляторы находятся под кожей годами, и, поэтому не должны беспокоить пациента.

Я уже занесла руку со скальпелем над плоской поверхностью прибора, когда Джейсон вдруг сказал: «Ты уверена, что это не дефибриллятор?»

Дефибриллятор своими размерами превосходит кардиостимулятор, но у меня не было опыта, и я не смогла бы различить эти два устройства на ощупь. Дефибрилляторы имплантируют людям, склонным к остановкам сердца, вызываемым его фибрилляцией. В случае такой остановки прибор дает высоковольтный разряд, который возвращает сердце к жизни. Этот прибор нельзя извлекать, как обычный кардиостимулятор. Если ничего не подозревающий техник перережет провода устройства металлическими ножницами, то прибор разрядится, и лаборанта очень сильно ударит током. Этот разряд может даже убить. В случае обнаружения портативного дефибриллятора надо звонить в клинику интервенционной кардиологии и вызывать кардиофизиолога, который приезжает со специальным прибором, который выключает дефибриллятор, а затем контролирует его состояние, чтобы убедиться, что он инактивирован. После этого устройство можно извлекать, как извлекают обычный кардиостимулятор, без всякого риска. Правда, разрез в этом случае бывает больше.

– Я уверен, что это всего-навсего, кардиостимулятор, зайка, но даже, если это дефибриллятор, то ничего страшного – ведь на тебе резиновые тапочки! – Джейсон лукаво мне подмигивает.

В этот раз я, правда, почти не нервничала, несмотря на то, что это был мой первый разрез. Дело в том, что он был совсем маленьким – не больше двух дюймов. Я понимала, что с этим-то я справлюсь. К тому же человек, лежавший передо мной, не был живым. Хотя для тех, кто работает в морге, покойники являются людьми в полном смысле этого слова, я все же подсознательно ощущаю разницу между живыми и мертвыми. Позже, когда я сделала свой первый полноценный разрез кожи умершего дантиста, я испытывала фантомную боль, чувствуя, как страдает этот человек от своих пролежней. Однако со временем я приобрела иммунитет к таким чувствам. Я осознала, что лежащий на прозекторском столе человек не способен чувствовать боль от разреза, и что мне надо просто делать свою работу.

Я легко сделала короткий разрез непосредственно над плоской поверхностью кардиостимулятора. Потом я ухватила его большим и указательным пальцами и сильно сжала. Из раны выпирал желтый подкожный жир, под которым угадывалась блестящая металлическая поверхность прибора. Было такое впечатление, что ядро конского каштана выныривает из своей мягкой оболочки. За стимулятором потянулись провода, и я перерезала их ножницами. Я почистила прибор дезинфицирующим средством (нашим верным биогардом) и положила его в пластиковый мешок с этикеткой. Кардиостимуляторы у нас один раз в несколько недель забирала католическая кардиологическая лаборатория. Сделав все это, я зашила разрез – я уже практиковалась в зашивании один раз, когда кардиостимулятор извлекал Джейсон – и шов получился едва заметным. Я заклеила разрез пластырем, и теперь труп можно было снова укладывать в мешок.

– Отлично сработано, зайка! – воскликнул Джейсон, поставил галочку в поле журнала практики и расписался. Это был еще шаг к получению заветного сертификата техника морга.

Взрывы в крематориях стали довольно частым явлением до того, как изъятие кардиостимуляторов из трупов стало рутинной практикой. Первый такой случай произошел в Великобритании в 1976 году. В 2002 году «Журнал королевского медицинского общества» опубликовал данные, согласно которым почти в половине британских крематориев происходили подобные взрывы, которые приводили к повреждению имущества и травмам персонала. Одним из недавних случаев был взрыв в крематории Гренобля во Франции, когда взорвался кардиостимулятор в трупе одного пенсионера. Взрыв был эквивалентен по мощности взрыву двух граммов тринитротолуола и причинил ущерб на 40 тысяч фунтов стерлингов. Вдова, которая не проинформировала крематорий о наличии в трупе кардиостимулятора, и лечащий врач умершего (который не удосужился проверить наличие прибора) были привлечены к суду и приговорены к возмещению материального ущерба.

Помимо кардиостимуляторов и дефибрилляторов существуют и другие имплантируемые устройства и приспособления, которые необходимо выявлять при исследовании трупа и иногда удалять, если труп предполагают кремировать. По этой причине мы всегда тщательно осматриваем труп и внимательно читаем сопроводительные документы. При коротком наружном осмотре сразу бросаются в глаза импланты молочных желез, особенно у пожилых женщин. Эти импланты вызывающе торчат, словно бросая вызов силе тяжести, когда все остальные части тела оседают и распластываются по лоткам. Мало того, эти импланты на покойницах видны лучше, чем на живых, потому что в холодильнике силиконовые протезы твердеют и торчат на груди, словно два полицейских шлема. Правда, при кремации силиконовые импланты проблем не создают. Силикон в огне превращается в липкую массу, а затем сгорает.

Не так безобидны новые гвозди для остеосинтеза, то есть для лечения переломов длинных трубчатых костей – таких, как плечевая, большеберцовая или бедренная. Эти металлические, напоминающие удлиненные баллоны, конструкции вводят в костномозговой канал сломанной кости, сопоставляют отломки, а потом накачивают в гвоздь под давлением физиологический раствор. Баллон раздувается и прочно фиксирует кость. В 2006 году была опубликована статья, в которой описывались последствия кремации семидесятидевятилетнего покойника с таким гвоздем в плече:

«Один из сотрудников крематория наблюдал за работой печи через прозрачное окно, когда взорвался гроб. Этот взрыв услышали все сотрудники крематория – настолько мощным оказался этот взрыв. Печь была сильно повреждена, не говоря о потрясении, которое испытал персонал. Выяснилось, что причиной взрыва стал плечевой гвоздь».

Так как гидравлический фиксирующий гвоздь заполнен солевым физиологическим раствором, жар печи приводит к вскипанию раствора и его превращению в пар, давление которого разрывает тесный металлический футляр. Еще один пример: сравнительно недавно институт управления кладбищами и крематориями опубликовал меморандум о целой серии «необъяснимых» взрывов в крематориях Великобритании. После проведенного расследования причина была найдена. Ею оказались нитроглицериновые пластыри, которые применяют для лечения стенокардии. Нитроглицерин (тринитрат глицерина) является аналогом тринитротолуола (!), взрывчатого вещества, но похоронным бюро этот вид лечения был неизвестен.

Эти истории демонстрируют важность наружного осмотра трупа с учетом всех его особенностей. После осмотра труп отправляется назад, в холодильник, а мы ждем решения о том, будет ли труп подвергнут полному патологоанатомическому исследованию.

Всем ли нравятся исследования? Как правило, идет ли речь об исследовании зубов, груди или об исследовании знаний на университетских экзаменах, это слово имеет негативную окраску. Но мы не можем уклониться от исследований – даже после того, как умираем.

Для того чтобы стать полноценным техником морга, мне тоже пришлось подвергнуться своего рода исследованию – сдать экзамен по курсу патологоанатомической технологии. Обычно такой экзамен сдают через два года после начала обучения и практической деятельности. Однако я сдала этот экзамен через год, так как уже имела опыт бальзамирования и прошла обучение в колледже и университете. Потом у меня был выбор – получить должность старшего техника с последующей отработкой двух лет и сдачи следующего экзамена. Несмотря на такую длительность обучения, эта квалификация является технической, а не медицинской. Разница между техником морга и патологоанатомом заключается в том, что патологоанатом является дипломированным врачом, который вначале получает степень по медицине, а затем специализируется в патологической анатомии, то есть изучает проявления смерти и приводящие к ней заболевания. Патологоанатомы сдают намного больше разных экзаменов и перед тем, как посвятить себя патологической анатомии, лечат живых больных. Как раз это было мне совершенно неинтересно, потому что меня всегда увлекало то, что происходит с организмом после смерти.

Когда я начала работать в морге и готовилась к сдаче экзамена на сертификат, я очень боялась экзамена, но само обучение было фантастически интересным, потому что оно, в буквальном смысле слова, было практическим, а в учебных пособиях не было недостатка. Когда мне задавали вопросы по анатомии человека – а это регулярно делали и патологоанатомы, и Джейсон – мне не надо было далеко ходить. Анатомические препараты лежали передо мной на прозекторском столе. Я видела устройство человеческого тела, когда наблюдала, как Джейсон делает разрез и извлекает органы, когда сама стала делать это. У меня были стимулы обучаться этому мастерству, ведь оно очень полезно для общества, потому что помогает установить причину смерти, а в случае судебного вскрытия – помогает отправить за решетку убийцу. В морге у меня не было никаких препятствий к овладению этим мастерством.

Представьте себе, что вы хотите получить знания по анатомии и обучиться технике вскрытия, но вам не на чем практиковаться. Эта проблема постоянно возникала перед студентами-медиками разных эпох. Как можно стать хирургом или вообще врачом, не зная строения человеческого тела? Что можно использовать для вскрытия, если нет трупов? Искусственные модели? Животных? Это возможно, но польза от такого обучения ограничена. Выдающийся английский хирург, сэр Эстли Купер, сказал двести лет назад: «Тот, кто не оперировал трупы, будет калечить живых».

Вскрытие трупов и их исследование с образовательной целью то поднималось на щит, то отвергалось в зависимости от политического устройства обществ и их религиозных верований. Просвещенные древние греки не считали вскрытие осквернением мертвых тел. Греческие ученые считали вскрытие подтверждением эмпирической, опытной природы науки. Греческие врачи Герофил Халкедонский и Эразистрат Хиосский считаются первыми, кто систематически производил вскрытия трупов и записывал результаты. Эти врачи, жившие в третьем веке до новой эры, открыли большую медицинскую школу в Александрии. Проблема заключалась, однако, в том, что полная свобода действий привела к чрезмерному энтузиазму Герофила. Многие источники утверждают, что он занимался вивисекцией – вскрытием живых людей! – и за время своей практики вскрыл около 600 живых, осужденных на смерть, преступников. Однако после завоевания Греции Римской империей вскрытия были, так или иначе, запрещены. Согласно римским религиозным догмам, вскрытие мертвецов считалось нечестивым и кощунственным занятием. Этот подход заставил таких врачей, как, например, Гален Пергамский (живший в III веке нашей эры), вскрывать обезьян и других животных, а затем переносить полученные знания на человека (насколько я могу судить по собственному опыту, знания о биологии и поведении обезьян можно приложить, разве что, к подросткам). Гален полагал, что у нас две нижних челюсти, как у собак, но это неверно. Он также считал, что кровь перетекает из одной половины сердца в другую через множество мельчайших отверстий в межжелудочковой перегородке, и это тоже не соответствует нашим сегодняшним знаниям. При всех этих недостатках учение Галена служило руководством к действию и никем не оспаривалось в течение более 1300 лет. Гален сделал все, что было в его силах, пользуясь ограниченным материалом, и поэтому его суждения были, по большей части, чисто умозрительными.

То, что это всего лишь необоснованные догадки, стало, наконец, ясно с приходом Возрождения, когда прогресс науки на протяжении нескольких столетий привел и к расцвету преподавания медицины. Центром этой, более просвещенной, культуры стал в восемнадцатом веке Париж, где была разработана система дарения трупов медицинским факультетам, которые были во Франции более передовыми, нежели в Великобритании или Америке. Тем не менее, трупов не хватало даже для крупных учебных центров. Демонстрация вскрытия заключалась в том, что под руководством профессора вскрытие производил один студент, а остальные наблюдали за его действиями. Такое обучение нельзя было назвать по-настоящему практическим.

Если Галена можно назвать Мелом Гибсоном анатомии и вскрытий (постаревший кумир с причудливыми идеями), то ее Райаном Гослингом (молодой красавец-сердцеед) стал Андрей Везалий. Анатом Андрей Везалий, родившийся в 1514 году, был настоящее дитя новой эры – истинный бунтарь, поставивший себе одну цель. Он был красавец, если не лгут гравюры того времени. (Вероятно, румяные дамы эпохи Возрождения вешали его портреты в своих спальнях и, прибегая к эвфемизмам, комментировали его анатомию, кто знает?). Он был целеустремленным и талантливым студентом, который поступил в Парижский университет для того, чтобы стать анатомом. Еще в детстве он увлекался вскрытиями мелких животных. К восемнадцати годам он преуспел в учебе и, решив познать еще больше, принялся похищать трупы казненных преступников с печально известной виселицы Монфокон, расположенной в пригороде Парижа. Кроме того, он исследовал черепа и кости, добытые на кладбище невинных и блаженных. Он приносил домой драгоценную добычу и исследовал ее ночами при свечах. Эти странные действия окупились сторицей. В двадцать два года Везалий уже читал лекции по анатомии своим ровесникам студентам и сам вскрывал трупы. Капитальный иллюстрированный труд Везалия «De Corporis Humani Fabrica» («О строении человеческого тела»), опубликованный в 1543 году, окончательно доказал, что Гален не является надежным источником анатомических знаний.

Как всякий революционер, Везалий подвергся ожесточенным нападкам клеветников, которые отказывались верить данным юного безумца, и ему приходилось постоянно оправдываться. Однако студентам и анатомам было ясно, что на старые идеи опираться больше нельзя, и что вскрытия, запрещенные в Британии до шестнадцатого века, необходимы для совершенствования медицинского образования. Вскоре они столкнулись с тем, что им стало практически не на чем обучаться.

В Великобритании, когда крупные университеты начали готовить молодых хирургов, единственными доступными для обучения трупами были тела, дарованные университетам по Закону об убийцах от 1752 года. Этот закон означал, что звездами на сценах анатомических театров могли выступать лишь трупы казненных преступников, хотели они того или нет. Цель принятия закона была двоякой: во-первых, отчаявшиеся студенты и преподаватели получали нужные им трупы для вскрытий, а во-вторых, закон должен был напугать потенциальных преступников. Этот закон стал проявлением садистского двойного наказания, которое широко практиковалось в те времена. Одной только смерти было недостаточно. Сам труп должен быть обезображен до неузнаваемости, обычно его разрубали на части. Яркий пример – приговор к повешению, колесованию, четвертованию и обезглавливанию, причем голову насаживали на кол, словно маршмеллоу на палочку. Обоснование было очень простым: настанет судный день, когда мертвые восстанут из могил, чтобы предстать перед вратами неба (согласно Библии), но как впустить на небо человека, разрубленного на четыре части, человека, у которого не хватает некоторых частей тела, а из всех ран сочится кровь, как из прохудившегося помойного ведра? Естественно, никто не хотел, чтобы небеса стали похожи на приемную Битлджуса. Согласно христианскому вероучению, вскрытие трупа лишало умершего шансов попасть в рай так же, как нельзя попасть в некоторые клубы без галстука. Негативное отношение к вскрытиям, пересадке органов, пластическим операциям и даже к кремации являются отголоском того религиозно окрашенного страха.

Однако, несмотря на принятие Закона об убийцах, трупов все равно катастрофически не хватало для девяти или десяти британских университетов, дававших степень по медицине в девятнадцатом веке. Дефицит легальных трупов привел к невиданному расцвету промысла гробокопателей. Эти люди под покровом ночи, как в свое время Андрей Везалий, выкапывали на кладбищах только что захороненные трупы. Эти профессионалы пользовались деревянными, а не металлическими лопатами, чтобы случайные прохожие не услышали подозрительного железного скрежета. Гроб вскрывали с головного конца, после чего верхнюю часть тела умершего обвязывали веревками и с минимальными повреждениями вытягивали труп из гроба. Одежду и драгоценности укладывали назад в гроб, чтобы не попасть под статью об ограблении могил. Похищение самого трупа не считалось уголовно наказуемым деянием, и гробокопатели были прекрасно об этом осведомлены. Эти операции имели одну цель – продать труп для вскрытия. Гробокопатели не были медиками, и трупы интересовали их лишь как источник заработка. Эти банды были посредниками между медицинскими факультетами и мавзолеями. Их работа оплачивалась руководством университетов для того, чтобы получить как можно больше пригодных трупов для обучения студентов. Оплата эта была высока – некоторые гробокопатели зарабатывали в неделю среднюю зарплату по стране за несколько месяцев, и, кроме того, летом они отдыхали. Вскрытия, по соображениям сохранности трупов, производили только осенью и зимой. Некоторые студенты сами были членами банд гробокопателей. Вырученные таким образом деньги шли на оплату обучения. Рут Ричардсон пишет по этому поводу: «В Шотландии студенты платили за свое обучение не деньгами, а трупами».

В госпитале святого Варфоломея, где находится музей, в котором я работаю, не были чужды торговле трупами с тех пор, как хирург Джон Абернети основал там в 1790 году успешный медицинский факультет. Напротив госпиталя находилась печально известная пивная «Военное счастье». Эта пивная была снесена в 1910 году, но на ее месте остался монумент, надпись на котором гласит:

«Это «Военное счастье» было

Родным домом к северу от реки

Для гробокопателей, похищавших мертвые тела

Много лет тому назад.

Хозяин любил показывать

Комнату, где на скамьях,

Расставленных вдоль стен, лежали

Помеченные ярлыками тела.

На ярлыках были написаны имена тех,

Кто выкопал эти трупы,

Кои предназначались для хирургов

Святого Варфоломея,

Которые приходили сюда, чтобы

Оценить трупы».

Из этой надписи неясно, лежали ли трупы в отдельном помещении, или их сваливали в зале пивной, где все окрестные работяги желали промочить свои глотки. Если верно второе, то мне думается, что некоторые клиенты выпивали здесь намного больше пива, чем в других местах.

Меры защиты могил от банд гробокопателей были дороги, и позволить их себе могли только богатые люди. К таким мерам относились: наем сторожа, который стерег могилу и днем, и ночью; железная клетка, которую забивали над могилой глубоко в землю, чтобы гробокопатели не могли добраться до трупа. Создали даже службу стрелков, которые открывали огонь по людям, которые пробирались на кладбища под покровом ночи. В конце концов, люди устали от необходимости охранять могилы своих близких, которых в любой момент могли извлечь из гроба и продать в анатомический театр. Последней каплей стал судебный процесс Берки и Хэар в Шотландии. Эта парочка решила, что выкапывание трупов из могил слишком трудоемкое занятие и вместо этого начала просто убивать людей и продавать трупы (всегда очень свежие) Роберту Ноксу, преподавателю анатомии из Королевского хирургического колледжа в Эдинбурге. Нокс предпочитал закрывать глаза на их преступления (по иронии судьбы Нокс действительно был слеп на один глаз, который он в детстве потерял из-за оспы). Возмущение общества было столь велико, что «отвратительной торговле человеческими телами» был положен конец. Анатомическим законом 1832 года в Британии была введена такая же практика, как и за много лет до этого в Париже: неопознанные трупы, неизвестные, умершие в больницах и работных домах, трупы, обнаруженные на улицах, передавались для вскрытий в авторитетные учебные учреждения.

Может показаться, что история анатомии изобилует странными и зловещими фигурами, но, на самом деле, ею занимались выдающиеся ученые, которым просто надо было как-то преподавать и учить студентов. Дефицит трупов и привел к созданию таких собраний и анатомических музеев, как тот, в котором я сейчас работаю. Эти заспиртованные органы и ткани были извлечены из немногих, доступных для вскрытия, трупов и из живых людей во время хирургических операций для того, чтобы служить в будущем долговечными учебными пособиями. Эти образцы хранились в коллекциях, на которых обучались специалисты, а часть препаратов выставлялась в музеях, на обозрение публики, вместе с заспиртованными курьезными уродствами и восковыми копиями пораженных патологией органов людей и животных. Такие карнавальные выставки вошли в моду в начале двадцатого века, а до этого роль коллекций органов была очень почетной, так как они были призваны учить, а не ужасать. Это значит, что выкапывание тел из могил и их вскрытие не пропали даром и принесли много пользы – насколько это было возможно в те времена. Во время учебы я тоже посещала подобные собрания в таких музеях, как Гунтеровский музей в Лондоне. В этом музее я училась профессии. Этим препаратам сотни лет, но они до сих пор могут служить прекрасными учебными пособиями для анатомов, патологов и техников современных моргов. Теперь, будучи куратором коллекции анатомических препаратов в музее Барта, я чувствую, что совершила движение по замкнутому кругу, и теперь делаю все, что в моих силах, чтобы обучать нашему трудному искусству других.

Исследование невозможно без простых листов бумаги для записи результатов, и наружный осмотр не является исключением. Типичный бланк наружного осмотра выглядит практически одинаково почти во всех странах мира. На нем есть схематическое изображение обнаженного человеческого тела – вид спереди и вид сзади.

На это изображение наносятся символы, соответствующие различным внешним признакам, и расположенные в соответствующих местах. Например, для того, чтобы обозначить расположение татуировки или раны, можно в соответствующем месте поставить крестик, однако я всегда предпочитала рисовать уменьшенное изображение реального феномена, например, той же татуировки, родинки или шрама. Я делала это из соображений верности реализму, а также отчасти для того, чтобы протокол соответствовал трупу не только формально.

С бланками наружного осмотра меня, помимо многого другого, познакомил Джейсон. Но он вскоре покинул нас и перешел на работу в морг одного госпиталя, расположенного в пяти минутах ходьбы от нас. Джейсона сменила Джун, совместительница из Ливерпуля. Теперь она стала моим наставником и опекуном. Это было фантастически хорошо – во-первых, потому что пришел новый человек, от которого я могла узнать много дополнительных сведений, а, во-вторых, это была женщина. Ее приход говорил о перемене тенденции – все больше женщин стало приходить в морги и занимать в них руководящие должности. Интересно, но эта тенденция впервые проявилась не сегодня. В девятнадцатом веке в Германии были впервые учреждены морги для хранения и подготовки тел к погребению. В этих моргах работали женщины, должность которых называлась Leichenfrau (в вольном переводе – женщина, занимающаяся трупом). Обязанностью этих сотрудниц моргов была подготовка трупа, приведение его в порядок, обмывание и так далее. Когда «дома мертвых» появились и в Англии, было постановлено, что усопших «будут день и ночь охранять и сберегать постоянные работницы». Назначение на эту должность женщин в качестве надзирающих за порядком и отвечающих за сохранность тел, женщин, одетых «в подобающие их должности черные одежды», должно было внушить близким усопших, что за телами их близких ухаживают с должным вниманием и достоинством.

С тех пор мы пережили две мировые войны, и времена разительно переменились. Женщины стали проникать в те сферы деятельности, которые прежде считались чисто мужскими, включая и прозекторскую службу. И Джун стала одной из первых в нашей профессии. Уже в возрасте шестнадцати лет она обучилась профессии бальзамировщика на курсах, созданных для тех, кто желал получить профессию и оставить школы в возрасте шестнадцати-семнадцати лет. На своем коротком веку она повидала многое и, к тому же, была очень веселым и общительным человеком.

Я до сих пор помню одно из первых вскрытий, проведенных нами совместно. Это был жуткий случай. Мужчина покончил с собой, прыгнув с крыши высокого дома. Тело было расчленено на несколько кусков. За два предыдущих года работы в морге я видела всякое – от жертв дорожных происшествий до самоубийц. Но таких фрагментированных трупов я еще не видела. Я не могла поверить, что такое может произойти с человеческим телом, которое, как я знала, было довольно прочным. Человеческий инстинкт поистине противоречив (это настоящий оксюморон): нас одновременно тянет смотреть на такие вещи, и отворачиваться от них. Вид того тела потряс меня до глубины души. Левая сторона черепа была разбита вдребезги, конечности переломаны, и сквозь кожу наружу выступали костные отломки. Все это делало весьма затруднительным запись данных наружного осмотра. На изображениях тела я обозначила оторванные конечности длинными линиями. Часть головного мозга сотрудники скорой помощи собрали с земли. Эти мелкие кусочки были сложены в маленький пластиковый мешок и доставлены вместе с трупом.

Хорошо помню заданный будничным тоном вопрос Джун: «Ты не видела в мешке с мозгом его левый глаз?» Я, стараясь скрыть нервозность, ответила: «Э, я еще не смотрела». Мне так не хотелось на все это смотреть, что я не просеяла остатки мозга, чтобы найти глаз, которого там в принципе могло и не быть.

«Вот же он!» – воскликнула Джун, указывая на правую голень трупа. Глаз каким-то образом скатился вниз и застрял в тканях голени, и смотрел оттуда на нас, как смотрят на покупателей глаза замороженных рыб с прилавков рыбного магазина.

Джун взяла у меня бланк и нарисовала на голени глаз, снабдив его ресницами и зрительным нервом. Я рассмеялась, но мой смех быстро перешел в судорожный плач. Собственно, я и смеялась, чтобы не расплакаться. Джун шутила не просто так. Ей надо было отвлечь меня, чтобы я окончательно не потеряла голову. Нарисованный на бланке глаз слегка притушил мои эмоции, которые могли помешать мне нормально работать. Мне стало легче, рисунок прочистил мне голову, словно чихание, и я теперь могла сосредоточиться на моих обязанностях.

Я взяла у Джун бланк и продолжила обозначать на нем травмы, вспоминая, как в университете я записывала названия анатомических образований – «большеберцовая кость», «пяточная кость» или «основно-затылочное хрящевое сочленение». Мне тогда подумалось, что лекции и учебники не готовят к реальностям морга.

Глава 4

Трудности исследования разложившихся трупов

«Разложение – это тоже форма сладострастия. Осень не менее чувственна, чем весна. В смерти столько же величия, сколько и в творении».

Иван Голль

Запах разложения обусловлен такими мощными и мускусными молекулами, что воспринимается как нечто плотное и почти осязаемое. На задней стенке глотки появляется ощущение тошнотворной сладости, как будто во время поцелуя в рот проник разлагающийся язык. Правда, в отличие от сцен телевизионных сериалов, в которых молодые полицейские и закаленные детективы мажут носы ментоловым кремом, чтобы ослабить трупный запах, техники моргов и патологоанатомы не прибегают к таким трюкам. Дело в том, что все разложившиеся трупы пахнут по-разному, и в некоторых случаях эта мрачная обонятельная гамма может подсказать причину смерти. Иногда это бывает очень важно, особенно когда разложившиеся в зловонную жижу органы становятся недоступными патологоанатомическому исследованию. Кроме этого, так просто лучше – сдаться запаху, потому что со временем мозг перестает воспринимать сильные обонятельные сигналы (так же, как мы перестаем ощущать запах старых духов, когда начинаем пользоваться новыми, хотя посторонние люди тот старый запах улавливают очень хорошо), и запах становится переносимым.

Я упомянула об этом, потому что каждый раз, когда мы открываем очередной мешок с трупом, мы получаем возможность испытать свою квалификацию и опыт в распознавании вариантов запахов. Однако запах трупа, конечно, способен вселить страх, потому что это не милый аромат игрушек с ключиками, а зловещий дух разлагающегося тела. Этот запах ударяет в нос сразу, как только ты входишь в морг утром, и становится совершенно отчетливым, когда мы вскрываем черные мешки, извлеченные из холодильника. Подходящим музыкальным сопровождением могли бы послужить начальные такты увертюры к третьей симфонии Бетховена с мрачными ударами литавр. Неплохо было бы добавить к этому вспышки молний на ночном небе. Если у экстренных служб не оказывается под рукой черного мешка, то разложившиеся трупы пакуют в два, а иногда даже в три белых мешка. Это тоже зловещий знак для сотрудников морга. Если расстегивая молнию белого мешка обнаруживаешь под ним еще один такой же, а под ним и третий, то это становится похоже на игру, в которую нет никакого желания играть.

Прочные мешки необходимы, потому что в них могут оказаться вещи, от которых надо уберечь другие трупы, хранящиеся в холодильнике, а таких вещей великое множество – запахи, жидкости, личинки, мухи, сгнившие куски тканей, улитки, хвосты игрушечных собак и все остальное, из чего состоят разложившиеся трупы.

Я заключила с Джун договор: она вскрывает все бариатрические трупы (это такой политкорректный термин, которым обозначают тела страдавших ожирением людей), а я – разложившиеся трупы. Джун была только рада такому распределению обязанностей, но не могла понять мой выбор. «Почему? Почему ты хочешь их вскрывать? Что у тебя с головой, крошка?» Она называла меня крошкой, потому что в то время я регулярно посещала спортзал и была довольно худа, что мешало мне управляться с тяжелыми трупами. Я говорила, что боюсь упасть в разверзнутую брюшную полость такого трупа. Это будет очень комичный вид – оттуда будут торчать только мои болтающиеся в воздухе ножки.

Техники морга, как правило, лютой ненавистью ненавидят разложившиеся трупы, но я никогда против них не возражала. В конце концов, я была ветераном, имевшим опыт похорон животных, погибших на дорогах под колесами автомобилей. Вскрытия разложившихся тел интриговали меня, и я очень скоро приобрела иммунитет к отвратительному хлюпанью жидкостей, омерзительной вони и бесконечным насекомым. Эти твари просто очаровывали меня еще с курса судебно-медицинской энтомологии, которую я изучала в университете. Я часто заспиртовывала извлеченных из трупов насекомых и во время обеденного перерыва относила их в ливерпульский музей мировой природы. Я живо обсуждала свои находки с энтомологом, одновременно жуя бутерброд. Правда, ничего экзотического в моих образцах не было. Там были обычные представители насекомых Великобритании – мясные мухи, личинки сырных мух, трупные мухи. Но мне нравилось находиться в музее, разговаривать об энтомологии и рассматривать изображения бесчисленного множества самых разнообразных насекомых. Персонал музея окрестил меня «личиночной девочкой» – думаю из хорошего отношения, хотя это прозвище подходило мне и по другим соображениям, потому что мне часто приходилось после вскрытий извлекать личинок из одежды и даже из лифчика.

Это было не вполне обычно.

Нет, в самих личинках не было ничего необычного, но я не могла понять, как они умудрялись заползать мне в лифчик. Личинки попадаются в трупах приблизительно раз в неделю, но в летние месяцы такое может случаться и ежедневно. Это очень печально, что многие люди умирают в одиночестве, и их трупы долго не обнаруживают (вспомним хотя бы невероятно грустную, хотя и исключительную, историю Кэрол Винсент, труп которой был обнаружен в 2006 году, но как было установлено, она умерла в 2003 году; телевизор в квартире был включен в течение всех трех лет). Это означает, что трупы таких людей становятся добычей множества разнообразных тварей: либо в качестве места обитания, либо в качестве источника пищи, а подчас и тем, и другим одновременно.

Обычно, вскрывая особенно ужасный труп, я надеваю полное облачение – зеленый хлопчатобумажный хирургический халат поверх формы. Эта форма промокает любой жидкостью, куда я могу непреднамеренно влезть, и поэтому поверх этой форменной одежды я надеваю еще и пластиковый фартук. Кроме того, я надеваю такие же пластиковые нарукавники, потому что перчатки защищают руку только до запястья. Эти нарукавники выглядят как футуристические согреватели голеней, эластичные на концах и плотно облегающие руку. Это препятствует жидкости подняться по гигроскопичному рукаву до уровня локтей. К тому же мы надеваем не одну пару латексных перчаток, между которыми надеваем еще и перчатки, предохраняющие от порезов, так как всегда существует опасность порезаться острым ножом или скальпелем или уколоться иглой. Мы называем эти защитные перчатки цепными, потому что в их ткань вплетена тончайшая металлическая сетка, не дающая лезвию инструмента рассечь кожу. Тем не менее, сетка эта достаточно редкая, потому что частая сетка просто не давала бы нормально работать, и поэтому кончик скальпеля может добраться до кожи и проколоть ее. Но тут в игру вступает двойной слой латекса – он стирает с лезвия остатки тканей и зараженные жидкости, поэтому шанс чем-нибудь заразиться во время вскрытия при случайном ранении приближается к нулю. В деле профилактики инфекций лишних предосторожностей не бывает.

Ко всему этому ансамблю надо добавить сетку для волос и пластиковое забрало, которое запотевает при каждом выдохе. Вы можете себе представить, как жарко в таком наряде в летний день, и как «гламурно» мы в таком наряде выглядим.

Но вот каким образом личинка забралась ко мне в лифчик. В тот день в прозекторской было невероятно жарко и душно. В довершение всех бед сломался кондиционер, и уже не в первый раз. Мало того, не работали и вентиляторы, создававшие нисходящие потоки, которые уносили находившихся в воздухе микробов к полу, где они могли причинить меньше вреда. Я решила не надевать халат, и вместо этого надела пластиковый фартук прямо поверх повседневной формы, а пластиковые нарукавники я нацепила прямо на голую кожу предплечий. Мне казалось, что я поступила очень умно. Мне совершенно не хотелось упасть в обморок от теплового удара и грохнуться головой о металлический стол с острыми инструментами при падении.

Но тут я оказалась между Сциллой и Харибдой.

Моя хитрость мало мне помогла. От удушающей жары я сильно потела, и капли пота на предплечье, не находя выхода из пластикового плена нарукавников, скопились там, и переливались сверху вниз и обратно при каждом движении руками. Сквозь забрало я тоже почти ничего не видела, потому что оно запотело от жара моего пылавшего лица. Я сняла его и не стала надевать обычную хирургическую маску. Мне стало более комфортно, но в сетке для волос и с ковшиком для сбора образцов жидкого жира и крови из полостей тела я была похожа на ведьму с адской кухни.

«Как дела, крошка?» – окликнула меня Джун с насмешливой улыбкой. Она всегда думала, что я жалела о своем выборе, но она ошибалась.

«У меня все нормально», – отозвалась я и вдруг почувствовала, как что-то холодное и скользкое упало в вырез моей форменной куртки. Халат не прикрывал мое декольте, и туда могло попасть все что угодно. Когда личинка упала мне в лифчик и удобно устроилась там между тканью и кожей, я уронила нож и принялась трясти куртку и прыгать, чтобы вытряхнуть тварь. Наконец мне это удалось, и она упала на пол прозекторской. Джун буквально сложилась пополам от смеха. Оказывается, она видела личинку у меня на плече и отлично понимала, чем все кончится. Я решила, что не останусь в долгу и как можно скорее отомщу ей.

Разлагающиеся трупы, заселенные насекомыми и другими живыми организмами, являются замкнутыми экосистемами. Я не верю в реальную реинкарнацию – в то, что душа и интеллект человека остаются нетленными и переселяются в другие тела и сосуды. Глядя на жизнедеятельность новорожденных личинок и ползающих насекомых, пожирающих разлагающуюся плоть, я начинаю понимать смысл выражения «круговорот жизни», который не имеет ничего общего с карикатурными львами и слащавыми песнями Элтона Джона. Первый закон термодинамики гласит, что энергия не может исчезать и создаваться из ничего, она лишь меняет свою форму. Это означает, что силы могут менять места и перемещаться, но суммарное значение энергии замкнутой системы остается постоянной. Если мы примем, что Земля с ее флорой и фауной есть такая замкнутая изолированная система, то жизненные силы всех умерших организмов вселяются в насекомых, ими питающихся, или откладываются в почве, куда хоронят умерших. Фрукты и овощи, питающие как нас, так и животных, которых мы едим, растут на удобренной трупами почве и, таким образом, являются «реинкарнацией» энергии, сменившей свою форму. Сжато это положение выразил Эдвард Мунк: «На моем гниющем теле вырастут цветы – это и есть вечность».

Но почему разлагающееся тело представляет собой такую экосистему или биом? Необходимо детально исследовать процесс разложения, чтобы установить, почему столь отвратительный предмет, как труп, поддерживает жизнь миллионов существ, и понять, что без этих существ мы бы ходили по земле, утопая в трупах. Если вы не способны смотреть жестокие сцены фильмов ужасов, если вы подпрыгиваете от страха, видя крысу или паука, то вам лучше пропустить следующий раздел…

Разложение начинается в тот момент, когда останавливается сердце, хотя многие могут поспорить, утверждая, что в одной популярной молодежной песне поется о том, что «я начинаю разлагаться с момента рождения». Однако для наших целей будет достаточно разделить разложение на пять стадий – свежий труп, вздутие, активное разложение, далеко зашедшее разложение и сухой остаток – и постулировать, что оно начинается все же только после смерти. Мы начнем со «свежего» трупа, и могу сказать, что словом «свежий» любой труп можно охарактеризовать лишь условно. Свежесть трупа не следует понимать в том же смысле, что и свежесть воздуха. Свежести в таком трупе не больше, чем в испачканной пеленке или «свежих» фекалиях. Вам точно не захочется окунуться лицом в такую свежесть, но поверьте мне, что со временем все становится только хуже.

Свежий труп

На этой стадии в срок от одного до четырех часов после остановки сердца развивается один из самых ярких признаков смерти – трупное окоченение, rigor mortis. Окоченение наступает, потому что несколько белков, сцепляющих между собой мышечные волокна (что при жизни позволяет нам совершать произвольные движения) не могут их отпустить, потому что необходимое для этого соединение – аденозинтрифосфат – перестает образовываться. Окоченение начинается в мелких мышцах – в веках, жевательных мышцах, шее и пальцах. Это касается также мелких мышц радужной оболочки, и поэтому одним из признаков смерти считают отсутствие реакции зрачка на свет. Свет фонарика направляют на глаз. Если зрачок не сужается, то это говорит о том, что человек, скорее всего, мертв. Коченеют также мышцы, поднимающие волосы. У животных эти мышцы действительно поднимают мех, а у людей при сокращении вызывают появление гусиной кожи. Волосы на голове приподнимаются, что привело людей к ложному впечатлению, будто волосы продолжают расти после смерти. Через четыре-шесть часов после остановки сердца окоченение начинает охватывать и крупные мышцы, и первая стадия – абсолютной пластичности, сменяется полной ригидностью, когда все тело застывает и становится очень неподатливым. Мышцы становятся настолько ригидными, что попытка разогнуть конечности может привести к переломам суставов. Я слышала этот ужасный треск, хотя у меня самой никогда не хватало сил преодолеть окоченение, да, собственно, у меня никогда не было для этого поводов.

Большинство трупов, с которыми мне приходилось иметь дело на вскрытиях, находились на стадии трупного окоченения, и иногда это действительно мешает исследованию. Например, при наружном осмотре патологоанатом должен осмотреть область заднего прохода и гениталий, чтобы ничего не пропустить. Иногда нам с патологоанатомом при исследовании женщин приходилось браться каждому за одну ногу и медленно разводить их в стороны, чтобы получить доступ к гениталиям. Конечно, это выглядит не слишком привлекательно и может показаться непристойным, но надо исключить все заболевания и возможное сексуальное насилие. Если, например, факт изнасилования не будет установлен, то насильник может остаться на свободе.

Многое из того, что мы делаем во время патологоанатомического исследования, может показаться непристойным и кощунственным, но это необходимость. Правда, несмотря на это, иногда и я проявляла повышенную чувствительность, и мне не нравились некоторые действия патологоанатома. Помнится, однажды мы вскрывали пятнадцатилетнюю беременную девочку, которая покончила с собой, прыгнув с крыши дома. Последним ее адресом был интернат, и, кроме того, у нее были проблемы с наркотиками. Самоубийство, наркотики, беременность, бездомность – и все это в пятнадцать лет. Патологоанатом, с которым я тогда работала, привел с собой группу студентов-медиков, и я понимала, что они пришли сюда учиться. У девушки были генитальные бородавки, и чтобы показать их студентам, патологоанатом попросил меня помочь ему раздвинуть ноги трупа. Я буквально взорвалась и закричала: «Нет!» Я могла думать только о том, как не повезло в жизни этой несчастной девочке, которая не могла в жизни постоять за себя и, наверное, страдала от издевательств и насилия. Я не могла допустить, чтобы она страдала и здесь. Я не могла допустить, чтобы студенты смотрели на ее интимные места, словно она была каким-то предметом, хотя у них была возможность увидеть эти бородавки и у живой, вполне отдающей отчет в своих действиях, пациентки. Патологоанатом не стал настаивать. Он посмотрел на меня и не стал больше ничего говорить. Думаю, он понял мои переживания, и решил, что такой осмотр в данном случае, действительно, неуместен.

К тому времени, как все тело становится охваченным трупным окоченением, появляется еще один признак смерти. Это – гипостаз, или трупные пятна, livor mortis. Трупные пятна – это фиолетово-розовые пятна, которые появляются в отлогих местах кожи после прекращения кровообращения, где кровь скапливается вследствие воздействия силы тяжести. То есть другими словами, трупные пятна – это скопления крови в самых низких местах тела. Трупные пятна не появляются в тех местах, которые подвергаются после смерти внешнему давлению, потому что вены там сжаты и кровь в них не поступает. Таким образом, если человек умер, лежа на спине, то его спина в грудном отделе и в области лопаток останется белой или белесовато-мраморной, так как эти участки подвергаются давлению со стороны кровати. Белыми останутся также ягодицы, икры и пятки. Такая белесоватость может возникнуть даже в таких, например, местах, как плечи, на которые давили бретельки лифчика. Иногда эти пятна бывают такими отчетливыми, что на коже трупа виден логотип производителя одежды, как правило, поясных ремней.

В среднем через десять часов после смерти трупные пятна становятся наиболее отчетливыми и приобретают устойчивость к сроку двенадцати часов после смерти, то есть они «фиксируются», и окраска уже не меняется при изменении положения тела. Правда процесс этот варьирует, и поэтому не может служить надежным индикатором при определении времени наступления смерти. Но, если перед такой фиксацией трупу придали иное положение, например, перенесли из кресла в кровать, то на коже проступает новый набор трупных пятен, что помогает установить истину, если кто-то решит солгать относительно положения тела в момент обнаружения. По моему опыту могу сказать, что любая вещь оставляет на трупе неизгладимые следы, что может многое рассказать об обстоятельствах смерти. Гипостаз происходит всегда, в каком бы положении ни находилось тело в момент смерти. Поэтому у повесившегося человека будет бледным торс, а вся кровь скопится в нижних конечностях, которые приобретут темно-фиолетовый цвет. Это явление называют «застоем». Застой – одна из причин того, что может показаться, будто у такого человека перед смертью была эрекция, хотя на самом деле в члене просто скопилась стекавшая вниз под действием силы тяжести кровь.

Очень важно умение патологоанатомов и техников отличать гипостаз от кровоподтеков, полученных при жизни, так как такие кровоподтеки могут многое сказать об обстоятельствах и причинах смерти уже при наружном осмотре. Например, синяки и кровоподтеки на голенях часто встречаются у алкоголиков, которые склонны натыкаться на предметы мебели. В сочетании с другими признаками – например, поражением печени и сладковатым запахом алкоголя от крови (именно для того, чтобы чувствовать подобные запахи, мы и не закапываем в нос раствор ментола) – это подсказка относительно причин и обстоятельств смерти.

Во время одного вскрытия – мы вскрывали труп женщины, о которой было известно, что она алкоголичка – патологоанатому показались подозрительными несколько синеватых пятен на плече женщины.

– Как вы думаете, на что это похоже? – спросил он меня.

– На следы пальцев, – ответила я, подтверждая мысль врача.

На плече женщины, в области трицепса, был отчетливо виден ряд четырех эллиптической формы синяков – явный след того, что кто-то грубо схватил ее за руку. В сочетании с другими травмами это служило косвенным доказательством того, что она была избита, а не ушиблась сама в результате падений. В то же время, на коже были видны огромные участки гипостаза. Патологоанатом решил на всякий случай перестраховаться и направил документы коронеру для получения решения о судебном вскрытии. Нам хотелось быть на сто процентов уверенными в том, что эта женщина не стала жертвой убийства или тяжких побоев. Судебно-медицинское вскрытие отличается от обычного патологоанатомического вскрытия и проводится врачом, имеющим подготовку в судебной медицине.

Судебно-медицинское исследование трупа имеет целью установление того факта, что умерший либо стал жертвой преступления, либо сам совершил какое-то преступление. Когда по телевизору, например, говорят, что какую-то египетскую мумию подвергли судебно-медицинскому вскрытию, то это не соответствует действительности, так как ни у кого нет цели выяснять, был ли тот египтянин жертвой преступления или преступником. На самом деле речь идет лишь о применении методов судебной медицины для исследования мумии. В судебном вскрытии непременно принимает участие офицер полиции и фотограф на случай, если данные вскрытия придется представлять в суде. По всем этим причинам рутинное вскрытие не может по мановению волшебной палочки стать судебно-медицинским – это совершенно иная процедура, требующая иной документации и оформления.

На следующей стадии труп становится холодным. Это явление называют посмертным охлаждением, algor mortis. Считают, что в течение первого часа после наступления смерти тело охлаждается на 2 градуса, а затем на один градус в час до достижения температуры окружающей среды. Однако на температуру трупа в каждый данный момент времени влияют многие факторы. Например, в момент смерти у больного могла быть высокая лихорадка, и в этом случае температура, естественно, снижается медленнее. В большинстве случаев аутопсии, которые приходилось проводить мне, выполнялись на трупах, находившихся в холодильнике, и ткани в таких случаях бывают весьма плотными, потому что жир на холоде, как известно, твердеет. Правда, иногда, когда трупы доставляют непосредственно из больничных отделений для проведения экстренного вскрытия, они могут быть еще теплыми. Многие техники и патологоанатомы не любят работать с теплыми трупами, потому что их ткани очень сильно напоминают ткани живых людей, и работа с ними больше напоминает хирургическую операцию, нежели вскрытие. Лично мне работа с теплыми трупами никогда не доставляла неудобств. Несмотря на многослойные перчатки, мои пальцы очень чувствительны к холоду, и они замерзают при вскрытии холодного трупа.

В сроки между тридцатью шестью и сорока восемью часами после наступления смерти начинается и завершается распад сократительных белков, трупное окоченение исчезает, сменяясь вторичной податливостью, после которой окоченение уже не наступает. Причина распада этих белков заключается в том, что к этому моменту разложение становится отчетливо различимым, а белки в организме распадаются благодаря двум разным процессам: аутолизу и гнилостному разложению (путрефакции).

Аутолиз начинается через четыре минуты после наступления смерти. Слово это, означающее «самопереваривание», происходит от двух греческих корней: «ауто» – сам, и «лизис» – расщепление или разделение. Такое самопереваривание становится возможным, потому что внутриклеточные ферменты, отвечающие за расщепление нежелательных молекул, выходят из клеток и начинают беспрепятственно блуждать по организму, разрушая все, что попадается им по пути, то есть они действуют, как толпа мятежников, не встречающая противодействия полиции. Например, поджелудочная железа – орган, выделяющий в просвет кишечника сильнейшие ферменты, расщепляющие пищевые белки, после смерти очень быстро переваривает сама себя. Этот распад называют также абиотическим, то есть происходящим без участия микроорганизмов, но лишь в результате чисто химических процессов. В структуре клеток наступает дисбаланс, в результате которого в процессе распада образуется жидкость, накапливающаяся в коже в виде пузырей, наполненных красной или коричневой жидкостью. Этот процесс приводит к некрозу и отторжению некротических масс от тела. Этот процесс разрыва кожных покровов происходит приблизительно через неделю после наступления смерти. Именно это явление позволяет удалять кожу с рук трупа, как перчатку, для снятия отпечатков пальцев трупа, если это потребуется. Отслоение поверхностных слоев кожи делает более заметными татуировки и кровоподтеки, расположенные в глубоком слое кожи, в дерме. Поэтому для удаления поверхностного слоя мы пользуемся влажными губками – они снимают эпидермис, как чулок. Пузыри, наполненные жидкостью, лопаются от малейшего надавливания, поэтому трупы укладывают в холодильники упакованными в герметичные пластиковые мешки.

Вздутие

Стадия «вздутия», процесса, название которого говорит само за себя, а также изменение окраски трупа, обусловлены деятельностью микробов. Результат этой деятельности называют путрефакцией. Если аутолиз – процесс абиотический, то путрефакция, наоборот, процесс очень даже биотический, являющийся результатом жизнедеятельности микроорганизмов, а не ферментов собственного организма умершего. Эти микробы всегда присутствуют в человеческом организме, но, если при жизни существуют барьеры, препятствующие проникновению микробов во многие части организма, то после смерти в результате аутолиза и разрушения клеток микробы получают возможность невозбранно заселять все без исключения части тела. Кроме того, микробы сразу получают избыток пищи и принимаются пировать в питательных жидкостях. В микрофлоре желудка преобладают грибы, но все же большую часть «населения» кишечника составляют лактобациллы и клостридии. Обитающие в кишечнике клостридии носят выразительное наименование трупных клостридий. Отсюда становится понятным, что звездный час их наступает после смерти хозяина. Мы, правда, лучше осведомлены о дружественной микрофлоре благодаря телевизионной рекламе пребиотиков. Надо, однако, заметить, что чем больше в наших кишках этой полезной флоры, тем быстрее начнется гнилостное разложение, когда пробьет час. Помните об этом, покупая актимед!

Несмотря на то, что путрефакция начинается сразу же после смерти, ее проявления становятся заметными только через несколько дней. Бактерии вызывают изменение цвета кожных покровов, которые становятся зелеными, фиолетовыми, а иногда и почти черными. Это происходит из-за того, что в результате гниения гемоглобин (белок, придающий крови красный цвет) превращается в сульфгемоглобин, серное соединение гемоглобина, обладающее отвратительным запахом, как и многие соединения серы. Так как большая часть бактерий обитает в кишечнике, то зеленоватое окрашивание кожи проявляется сначала в нижней правой области живота (над слепой кишкой), а затем распространяется по всему животу, а затем и по всему телу. Это зеленое пятно на животе является таким необратимым признаком разложения, что именно появление этих пятен стало одним из оснований организации моргов для хранения трупов в начале девятнадцатого века. Доктор Мейз писал в книге «История трупа»: «Единственным надежным признаком смерти является гнилостное разложение». Помимо защиты живых от мертвых, хранение трупа в морге было призвано гарантировать, что смерть действительно наступила, и человек не будет погребен живым.

Вскоре эффекты гниения становятся хорошо видны на плечах и бедрах, придавая коже их мраморный рисунок. Эта мраморность появляется благодаря тому, что бактерии, изменяющие цвет кожных покровов, распространяются по пути наименьшего сопротивления – по венам. Во всяком случае, сначала. Со временем кровеносные сосуды распадаются, и бактерии получают окончательную свободу. Газы образуются в теле умершего под воздействием бактерий, главным образом, клостридий, которые относятся к другим видам этого рода, и вызывают у живых болезнь, носящую весьма неаппетитное название – газовая гангрена. Clostridium perfringens в процессе своей жизнедеятельности образуют так называемый «тканевой газ». Этот газ вызывает скрип в подлежащих тканях трупа, так называемую «крепитацию», которую бывает слышно, когда на труп надавливают в процессе работы с ним. Этому газу нет выхода, и он накапливается в полостях тела. Иногда часть этого газа может выйти из заднего прохода или изо рта в виде трупной отрыжки. (И то, и другое отвратительно воняет). Однако закрытие естественных отверстий у трупа приводит к тому, что газ скапливается в теле и приводит к его непомерному раздуванию. До неимоверных размеров распухает язык, а глаза вылезают из орбит, гениталии раздуваются, как мешки, а живот достигает огромного, поистине бычьего, размера из-за нарастания внутрибрюшного давления.

Присутствие этого газа я обнаружила на собственном горьком опыте во время моего первого вскрытия разложившегося трупа, когда мой шеф Эндрю наблюдал за моей работой. Я склонилась над трупом, чтобы лучше видеть то, что я делаю. Вооружившись секционным ножом, я уверено сделала длинный продольный разрез, но, когда лезвие рассекло кожу раздутого живота, подлежащие плотные ткани, окрашенные в гнилостный зеленый цвет, лопнули, как воздушный шарик, и мое усердие было вознаграждено струей газа. Такого зловония я не ощущала никогда в жизни. На мне было пластмассовое забрало, но оно не смогло устоять перед таким натиском. Для того чтобы вы поняли, чем все это пахло, я сначала упомяну названия этих газов: путресцин и кадаверин, которые образуются при гниении и разложении белков. Это смесь запаха сероводорода (тухлых яиц) и метана (кишечных газов). Еще одно соединение, содержащееся в этих газах, называется скатолом, название которого произведено от греческого корня, обозначающего «навоз». Я, прищурившись, метнула из-за забрызганного желтыми и зелеными каплями забрала гневный взгляд на Эндрю, словно говоря: «Какого черта ты меня не предупредил?». Он рассмеялся и сказал: «Теперь ты никогда в жизни не будешь наклоняться над такими трупами».

Урок пошел мне впрок, и с тех пор, работая с такими трупами, я никогда не снимаю лицевого щита, даже если из-за него бывает буквально нечем дышать…

Разрез передней брюшной стенки дает выход скопившимся в теле газам. Однако, если вскрытие не производится, то газы продолжают раздувать тело и дальше. Оно становится все больше и больше, и, в конце концов, находит выход через естественные отверстия, буквально разрывая труп. Это происходит в срок от двух недель после наступления смерти. Тем не менее, это не избавляет нас от рутины – все органы должны быть извлечены из тела и исследованы, а это нелегкая задача, потому что они из-за разложения теряют свой первоначальный вид и строение. Органы – из мягких, но отчетливо очерченных структур – превращаются в кашу. Причем в нее превращается буквально все – органы, жир, жидкость, вытекающая из пузырей. При попытке извлечения органов они текут сквозь пальцы, как желе.

Одним из самых интересных свойств разложения является то, что труп может стать абсолютно неузнаваемым, так как меняется рост, объем, исчезают расовые признаки, меняется цвет волос, до неузнаваемости искажаются черты лица. Иногда невозможно даже определить половую принадлежность трупа. В таком маленьком городе, как Ливерпуль, газеты часто печатают некрологи по случаю смерти граждан, и эти некрологи сопровождаются прижизненными фотографиями усопших. Иногда, во время вскрытия разложившегося трупа, я пытаюсь представить себе, как этот человек выглядел при жизни. При сравнении моих фантазий с фотографиями я видела, что почти всегда ошибалась. Реальные лица никогда не были похожи на лица, которые я себе воображала. Именно поэтому опознание разложившихся трупов родственниками отнюдь не всегда бывает надежным.

Активное разложение

Это период наибольшей потери массы трупом, так как избыток влаги и газы покидают разлагающееся тело тем или иным путем. (Возможно, их проглотил неопытный садист-техник морга во время вскрытия, кто знает?)

Уменьшается и истинная масса трупа, так как ткани его активно поедают многочисленные организмы, включая и моих приятелей личинок. Как бы отвратительно и отталкивающе это ни звучало, мухи и их личинки превосходно подходят на свою роль «невидимых могильщиков», как их называют некоторые специалисты. Яйцекладущие мухи – это, по большей части, трупные мухи из рода Calliphora, которые действуют по жестко определенной схеме. Эти мухи откладывают яйца в естественные отверстия или раны, потому что юные личинки, питающиеся мягкими тканями, не способны проникать под неповрежденную кожу. Трупные мухи оказываются на трупе в течение двадцати четырех часов, словно кто-то оповещает их о новом покойнике. Они откладывают яйца, из которых на следующий день вылупляются личинки. Мухи некоторых других видов обладают преимуществом, так как являются живородящими, и откладывают непосредственно жизнеспособных личинок, которые сразу обладают способностью поедать плоть. Такие мухи относят к роду Sarcophagidae, то есть плотоядных мух.

Сотни этих крошечных личинок едят, едят и едят, увеличиваясь в размерах и проходя три стадии развития – по одной в сутки. По достижении третьей стадии они начинают представлять собой шевелящуюся белую массу, похожую на клокочущую в кастрюле рисовую кашу. Это лихорадочное пиршество выделяет столько энергии, что труп разогревается до температуры около пятидесяти градусов, и перегретые личинки из центра этой массы выбираются на поверхность, уступая места другим личинкам, что порождает движение волн на поверхности этой массы. На головном конце личинок вырастают крючки, которыми они прицепляются к скользким поверхностям, смоченным пищеварительными ферментами личинок. Эти ферменты переваривают ткани, и в таком виде их проглатывают личинки. На заднем конце личинок можно рассмотреть две точки, похожие на глаза, но, на самом деле, это дыхальца, через которые, как это ясно из названия, осуществляется дыхание. Эти личинки – идеальные жрущие машины, которые не умеют делать ничего больше. Без сна и отдыха они едят, и поэтому могут в течение недели уменьшить вес мягких тканей трупа на 60 процентов. Насытившись, личинки отдыхают, так же как мы отдыхаем после плотного обеда; правда, если мы садимся к телевизору и впадаем к сытую кому, то личинки окукливаются, как, скажем, гусеницы бабочек.

При работе с разлагающимися трупами эти ползучие личинки забираются, куда угодно – в волосы, ботинки, складки одежды, и, как я уже писала, даже в лифчик. Причем, их нельзя просто стряхнуть и бросить в мусорное ведро, потому что они окуклятся везде, а куколки очень устойчивы к внешним воздействиям. Они тверды, как маленькие орешки. С ними поступают очень просто: собирают с помощью вакуумной насадки циркулярной пилы в пластиковые пакеты. Потом я кладу такой пакет на пол и начинаю на нем прыгать, давя куколок. Это напоминает раздавливание пузырьков на амортизирующей упаковке, что, как говорят, неплохо успокаивает нервы. Сначала слышится сплошной треск. Когда он исчезает, я понимаю, что раздавила почти всех куколок, и теперь пакет можно сжечь.

Личиночная девочка уничтожает своих же соплеменников!

Далеко зашедшее разложение

Четвертая стадия разложения начинается, когда из трупа выкатываются насытившиеся личинки, которые прячутся в укромные темные места, где и окукливаются. Такое место может располагаться вдали от трупа – вплоть до пятидесяти метров, что для сантиметровой личинки эквивалентно расстоянию в пять километров для человека. К этой стадии масса трупа значительно уменьшается, и именно благодаря этому мы не увязаем по колено в трупах. Тем не менее, на месте обнаружения трупа видны следы жидкости, образующейся в результате аутолиза и путрефакции.

Избежавшие уничтожения «вакуум-экстрактором и башмаками» куколки прячутся в твердом материале. После стольких испытаний они заслужили отдых. В стадии «куколки» личинки пребывают в течение десяти-двадцати дней. Из куколок вылупляются взрослые мухи, но им уготован недолгий век. Они начинают жужжать в прозекторской, но периодически натыкаются на «Инсектикуторы». Следует вспышка и муха погибает в ней героической смертью.

Связь личинок с мертвецами давно и хорошо известна, но только недавно широкая публика узнала о том, что теперь личинки используются для своеобразного лечения – очищения ран от разлагающихся некротических тканей. Личинки поедают их, оставляя нетронутыми здоровые ткани. Собственно, такая практика была известна со времен античности, но с введением в клиническую практику антибиотиков была в конце тридцатых годов оставлена. Интерес к ней пробудился в настоящее время в связи с возникновением бактерий, устойчивых к антибиотикам, например, устойчивого к метициллину золотистого стафилококка. Было давно замечено, что у раненых на поле боя солдат раны реже оказывались смертельными, если в них заводились личинки. Они очищали раны лучше, чем все известные в те времена средства, так как у таких солдат не происходило отравления крови, от которого, например, умер наш страдавший анорексией дантист. Этот метод очищения ран очень хвалят сегодня, несмотря на то, что эстетически он выглядит не вполне привлекательно.

Есть, правда, еще один феномен, меньше известный широкой публике – это инфицирование живого человека личинками насекомых, заболевание, известное под названием «миаз» или «энтомоз». Во время наружного осмотра трупа, исследуя кровоподтеки, татуировки и иные признаки, возникающие как до, так и после наступления смерти, очень важно повернуть тело набок и осмотреть спину. Представьте себе, что мы забыли это сделать, а потом обнаружилось, что на спине, между лопаток находится огнестрельное ранение! Осмотр передней и задней поверхности трупа исключает такой ляпсус. Однако я так и не привыкла к виду тех несчастных одиноких душ, которые при жизни страдали миазом. Миаз чаще всего возникает у уязвимых людей, например, у младенцев, которым так называемые родители неделями не меняют пеленок, или у стариков, лежащих в неизменном положении и справляющих нужду под себя. У таких стариков неизбежно возникают пролежни, которые затем инфицируются флорой кала, а уже на эту благодатную почву откладывают яйца насекомые. Именно поэтому миаз чаще всего обнаруживается на задней поверхности трупа. Это неестественное поражение, вызванное лишь отсутствием всякой гуманности у других людей. Это зрелище никогда не забудет тот, кто хотя бы один раз его видел.

Думаю, что данный факт может служить оправданием моему стремлению изучать естественные экосистемы, возникающие на разлагающемся трупе, и тех живых существ, которые вносят свой вклад в священный круговорот жизни. Это лучше, чем рассуждать по поводу отношения к таким детям и старикам, которое как раз и является негуманным и неестественным.

Сухие остатки

Наконец, мы подошли к относительно удобной для вскрытия стадии разложения трупов – к стадии сухих остатков. Эта стадия называется так, потому что на ней от трупа остаются только кости, хрящи и уплотненная кожа. На этой стадии находятся выставленные в анатомических музеях, обнаруженные в болотах, древние останки и египетские мумии. Возможно то, что египтяне делали с трупами умерших, сами они и называли «бальзамированием», но, в отличие от современного бальзамирования, это было лишь высушивание останков, причем каждый этап этого действа был исполнен глубокого религиозного смысла. По ходу египетского бальзамирования из тела удаляли большую часть органов через разрезы в левом боку, после чего удаленные органы помещали в особые кувшины. Удаленную плоть промывали нильской водой и на сорок дней засыпали солью. Для сохранения формы останки завертывали в гигроскопическую льняную ткань и присыпали опилками. При бальзамировании применяли также специальные ароматические масла, используя их религиозное значение и свойства.[2] Процесс египетского бальзамирования никогда не повторяли до 2011 года, когда на 4 канале прошел документальный фильм «Мумифицированный Алан». Алан Биллис согласился с тем, чтобы после смерти его тело было подвергнуто такого рода бальзамированию. В нем приняли участие многие специалисты, и среди них профессор судебной медицины, с которым мне довелось работать, Питер Ванезис.

Правда, мумификация может происходить и естественным путем, особенно, в жарком и сухом климате. Мне приходилось несколько раз сталкиваться с мумифицированными трупами, которые доставляли из домов, в которых продолжало и после смерти хозяев работать центральное отопление, и куда был закрыт доступ мухам. В прошлом чаще всего обнаруживались мумифицированные трупы младенцев, возможно, мертворожденных, которых прятали в стены насмерть перепуганные молодые матери. Один такой младенец есть в собрании нашего музея. Тела таких младенцев довольно часто обнаруживались в каминах старых домов во время реставраций. Мумификация может также естественным образом происходить в сухом холодном климате, причем тела лучше всего сохраняются в болотах, спустя тысячи лет, и, при этом, у них иногда сохраняются даже ресницы.

Профессионально изучая процессы разложения и гниения, я знакомилась со всеми этими стадиями. Но всегда возникает вопрос: на какой стадии должен находиться труп, чтобы его можно было выставить на всеобщее обозрение? Думая об этом, начинаешь понимать, что это можно делать на стадии сухих остатков, а не на стадии вздутия или далеко зашедшего разложения. Сухие остатки мы видим в музеях, в телевизионных документальных фильмах и даже в газетных статьях, посвященных археологическим раскопкам. Однако ни в музеях, ни в кино, ни в газетах вы не увидите заселенные личинками трупы. Широкой публике такие вещи демонстрируют только в фильмах ужасов для того, чтобы пронять зрителя до потрохов. Но почему зрелище высохшего трупа приемлемо, а зрелище вздутого трупа – нет? Кристина Квигли так отвечает на этот вопрос: «Скелет, лишенный индивидуальных черт лица, оказывает меньшее эмоциональное воздействие, чем сохраненная голова мумии. А эта последняя действует на человека слабее, чем лицо нетронутого трупа». Так ли это?

Вид разложившегося тела в музее или в средствах массовой информации одномерен. Трупы в такой ситуации лишены запахов, о которых я уже писала выше. Обсуждая запах разложения в суде, присяжные часто ошибаются, считая, что трупный запах может застревать в волосах и одежде, о чем часто говорят по телевидению и пишут в криминальных романах. На самом деле эти молекулы могут задерживаться на обонятельном эпителии полости носа, и поэтому мы думаем, что продолжаем пахнуть, но, на самом деле, только мы сами и чувствуем этот запах.

Возможно, что это и так, но, когда я была техником морга, то после работы всегда принимала душ и переодевалась в свою обычную одежду, и, тем не менее, в автобусе рядом со мной, как правило, никто не садился (или мне так только казалось?).

Глава 5

Проникновение: «Дом Розы»

«Мне ведомы тайны любви… Это я привел Розу в действие и расшевелил сердца влюбленных»

Фариладдин Аттар, «Птичий парламент»

Наблюдение за человеком, выполняющим патологоанатомическое вскрытие, подчас напоминает наблюдение за человеком, занимающимся сексом. Во всяком случае, именно такая ассоциация возникла у меня, когда я впервые присутствовала на вскрытии. Прежде чем закрыть книгу от отвращения или, наоборот, от предчувствия откровенных сцен, позвольте мне объясниться.

Аутопсия – это интимный процесс, соединяющий двух людей: одного, который извлекает из тела внутренности, и второго – из которого эти внутренности извлекают. Вообще, в нормальной ситуации ни одному человеку не дозволено это делать, поэтому такое действие считается запретным, табуированным или равноценным вуайеризму. Есть что-то греховное в том даже, чтобы просто стоять и наблюдать, как это происходит. Это обнаженность (трупа, разумеется, а не техника), телесные жидкости, мускусный запах, и, на первых порах, некоторая неловкость и недоумение. Потом руки начинают ловко управляться с обнаженной плотью, зная, какие движения надо совершать, понимая, что совершается танец, совершавшийся до этого тысячи лет тысячи раз. Это интимный процесс, участником которого тебе выпало стать.

Человеком, производящим вскрытие, может быть ваш знакомый, с которым вы часто встречаетесь, но не в таком качестве. Возможно, вы обсуждали с ним процедуры вскрытия, как обсуждают секс с подругами, но ни разу не видели, как они им занимаются. Не видели до того раза, когда впервые вас позвали в прозекторскую, где вы теряете свою патологоанатомическую «невинность» и видите действо во всех его чувственных подробностях. Думаю, что поэт-гробовщик Томас Линч выразил это чувство лучше других, когда сказал: «Смерть и секс – это горизонтальные таинства, одинаково приводящие в замешательство». Горизонтальное? Да. Таинство? Несомненно. Приводящее в замешательство? Да, и еще раз, да – для большинства. Но для нас – это профессия, заниматься смертью. Аутопсия – это действо, призванное раскрыть тайну.

Я потеряла свою патологоанатомическую невинность еще в университете, но все, что я делала в жизни до этого, готовило меня к решительному шагу. В течение года до поступления в колледж я смогла сделать для себя важные выводы. После развода с мамой мой отец переехал в Уорсинг, в большой дом, где в одном из флигелей была его квартира. Так случилось, что мать одной из моих подруг, Сара, работала бальзамировщицей в похоронном бюро, расположенном неподалеку от Уорсинга. Сара была тогда на седьмом месяце беременности, и ей нужен был человек, который помогал бы ей управляться с трупами и раздевать их. Все время просить о помощи директоров компании «Элвудс и сыновья» ей было неудобно – обычно они были заняты другими делами. Для меня это был поистине бесценный опыт. Я была молодая и сильная, и, кроме того, меня тянуло к такой работе. Я стала помощницей Сары, чтобы, помимо прочего, овладеть искусством бальзамирования.

В то время как мои друзья проводили годичные каникулы в разных экзотических местах, я решила использовать их для того, чтобы, отправившись в маленький городок на Южном побережье, укрепить семейные узы и приобрести опыт работы с мертвецами, а также посмотреть, хватит ли у меня духу для подобной работы. Так я и поступила. Я помню, как пила кофе с тремя моими лучшими подругами за пару дней до того, как вскочить в поезд с большим чемоданом и дорожной сумкой. Нам предстояло избрать разные дороги: одна была беременна, другая собиралась во Францию и Испанию изучать языки, третья решила отправиться в Юго-Восточную Азию.

Я же поехала обмывать и одевать мертвецов.

Конечно, в тот год я не занималась своим академическим образованием, но именно тогда я научилась самому важному в моей жизни. Я впервые в жизни побывала в похоронном бюро, потому что была слишком мала, когда умерли мои бабушки и дедушки, и меня не брали на их похороны. Все было для меня в новинку: торжественная обстановка, успокаивающий и умиротворяющий запах цветов, тепло батарей отопления и мягкое освещение, сглаживавшее резкие светотени. Здесь смягчалась даже скорбь, тихая печаль пронизывала эти залы, навевая монастырскую безмятежность и спокойствие. Эту гармонию не нарушали звуки, производимые рабочими, мывшими подсвечники и строгавшими гробы, а также популярная музыка, лившаяся из приемника Сары в ее рабочем кабинете. Впрочем, популярной эта музыка была лишь в семидесятые и восьмидесятые. Для меня эта похоронная контора стала просто небесами обетованными. Мне было там легко и уютно. Впервые в жизни я была независима и самостоятельна, я исполнила свою мечту и делала то, что хотела делать всю жизнь. В отличие от большинства людей, я всегда воспринимала похоронные конторы с миром и безмятежностью. Я просыпалась на рассвете, чтобы успеть в контору, которая находилась в соседнем городке, так что иногда, когда меня одолевала усталость, я ложилась прикорнуть в часовне на узеньком диване, когда он не был занят. На нем отдыхала, кроме меня, многострадальная уборщица, которая просто выходила из себя, когда обнаруживала меня лежащей на диване. Лежа там после трудной работы, я анализировала то, чему научилась, и раздумывала о том, что я буду делать дальше. Тогда я жила в мире и гармонии с собой.

Я знала, что получить место в морге очень трудно, освобождаются они крайне редко, и поэтому я хотела овладеть ремеслом бальзамирования, чтобы заниматься этим делом в ожидании вакансий в морге. Я досконально изучила эту профессию и считаю, что все люди должны иметь о ней представление по двум причинам: во-первых, вы не будет путать эту профессию с профессией техника морга, а, во-вторых, сможете принять осознанное решение относительно того, надо бальзамировать умершего родственника или нет. Такое же решение вы сможете принять и относительно себя самого, потому что закон не требует обязательного бальзамирования трупа. Бальзамирование – это эстетическая, косметическая процедура, которую выполняют в похоронных бюро, а не в моргах, и иногда на дому. Аутопсии же, наоборот, производят только в моргах или же в специально оборудованных для этого временных помещениях в случаях, например, бедствий, сопровождаемых массовой гибелью людей. Не может быть вскрытия на дому или вскрытия, произведенного самостоятельно членами семьи умершего, во всяком случае, легального.

Я не знала заранее, чего мне ожидать, и не знала, как я буду чувствовать себя в обществе бальзамировщика, тем более, женщины. В фильмах ужасов обычно нет женщин-злодеев, и я всегда представляла себе бальзамировщиков как странных ученых-мужчин из таких фильмов – например, в образе Белы Лугоши из «Труп исчезает» или Винсента Прайса из «Вечного вопля» (естественно, Сара была них совершенно не похожа). Единственный кинематографический образ, с которым я ассоциировала Сару, была Фенелла Филдинг в «Продолжай кричать». Это, наверное, звучит глупо, но, если вы смотрели этот фильм, в котором героина Фенеллы Валерия и ее брат проделывают странные процедуры над молодыми женщинами, превращая их в манекены, то, возможно, не удивитесь тому, что я вспомнила этот фильм, столкнувшись с бальзамированием.

Современное бальзамирование заключается в замене естественных телесных жидкостей определенными растворами, задерживающими разложение. Это, так сказать, история о Пигмалионе навыворот; в процессе бальзамирования бывшее недавно живым и уязвимым тело становится оцепеневшим и безжизненным – так же, как в «Продолжай кричать». Бальзамированием добиваются того, что труп не окрашивается в жуткие цвета и от него не исходит отвратительный запах, что важно, когда труп видят родственники и друзья, если гроб открыт, и если покойника хоронят через несколько дней после смерти. Бальзамирование менее популярно в Великобритании, чем в США. Однако родственникам, которые требуют бальзамирования, приходится дополнительно оплачивать эту услугу, которая называется «гигиенической обработкой», хотя, на самом деле, этот термин вводит в заблуждение, так как покойник, не подвергшийся бальзамированию, не опасен для окружающих, если только при жизни не страдал тяжелым инфекционным заболеванием. Именно поэтому закон не требует обязательного бальзамирования. Некоторые директора похоронных бюро авансом требуют довольно большую сумму за бальзамирование: в Лондоне оно стоит около 150 фунтов, а в провинции дешевле – около 70 фунтов, и не занимаются им, пока не получат от родственников заявление с информированным согласием. Другие директора, однако, называют процедуру бальзамирования «косметическим уходом» и, в лучшем случае, требуют с родственников плату авансом, а в худшем – выполняют бальзамирование без разрешения, а стоимость включают в общую цену услуг по организации похорон.

В первый день моего пребывания в похоронном бюро «Элвудс и сыновья», после того, как я с облегчением убедилась в том, что Сара нисколько не похожа на Валерию из того пикантного фильма, я спросила ее, почему она выбрала свою профессию. Она ответила очень просто: «Для того, чтобы помогать людям». Она уверила меня в том, что в бюро бальзамирование делают только по просьбе родственников и заранее предупреждают их о ценах.

Мне очень хотелось попробовать бальзамировать самой, и я с головой окунулась в это дело. Первым моим объектом стала умершая женщина семидесяти пяти лет, никаких сложностей с ней Сара не ожидала и сочла ее подходящим для меня случаем. В предбаннике беременная Сара снабдила меня формой, которая вскоре стала моей второй кожей – хлопчатобумажный хирургический халат и пластмассовый фартук. Сама Сара связала волосы в конский хвост, надела на свой огромный беременный живот фартук и затянула его так, что на нем образовались поперечные полосы. Сара выглядела потрясающе в этом наряде, а беременность придавала ей – в ее сорок с лишним лет – нечто юношеское. Меня вдруг поразило присутствие в этом помещении трех женских прототипов – меня, как Девы, Сары, как Матери, и усопшей, как Старухи, и все мы были осенены окончательным и беспощадным присутствием самой воплощенной смерти.

Сара велела мне надеть перчатки и прикоснуться к руке умершей. «Это очень важно, потому что надо привыкнуть к холоду, – сказала она. – Поначалу это ощущение холода кажется очень странным». Я опасливо дотронулась до руки покойницы. Я впервые в жизни прикоснулась тогда к мертвому телу, остро сознавая, что переступаю какую-то границу. Я готовилась вступить на территорию, откуда не было возврата, понимая при этом, что дотрагиваюсь до лежавшей на столе Сары женщины без ее согласия. Да, я всего лишь прикоснулась к ее руке, но ее не было здесь, и она не могла сказать, нравится ей мое прикосновение или нет, и поэтому мне пришлось оправдываться тем, что ее близкие разрешили мне это сделать. Я мысленно сказала женщине, что я буду ее бальзамировать, и с этим согласны те, кто любил ее при жизни, что это не будет насилием над ее личностью. Взяв ее холодную руку в свою, я вдруг отчетливо осознала, что никогда в жизни не держала за руку свою бабушку. Никогда не могла я заставить себя дотронуться до ее изуродованной артритом руки, к ее пальцам, похожим на искривленные сухие ветки. И вот теперь я переживаю этот интимный момент, взяв за руку чужого мне человека.

Женщина некоторое время пролежала в холодильнике, и кожа руки была плотной, как белый герметик, и холодной, как извлеченная из ледника бутылка молока. Сара была права – я никогда в жизни не ощущала ничего подобного. Мне казалось, что я опустила пальцы в очень холодную воду, и даже после того, как я отняла руку, ощущение холода не исчезло. Это было напоминание о неведомом подземном мире.

Теперь надо было раздеть покойную. Это первый этап бальзамирования, так как одежда покойника может быть загрязнена. Для похорон или кремации родственники приносят новую одежду для своих любимых: лучший наряд или то, что они без колебаний надели бы сами. Раздевание было простым и практическим действием, но как говорит об этом Кристина Квигли: «Высохшее тело трупа минус одежда и очки создает дистанцию, необходимую для того, чтобы без колебаний вскрыть труп». После удаления одежды задача становится легче, как с практической, так и с психологической точки зрения.

Итак, мне предстояло впервые в жизни раздеть мертвого человека, и у меня снова возникло чувство, что я совершаю грех: я редко видела голых людей, а сейчас мне предстояло оказаться один на один с голым незнакомцем.

Вскоре мы приступили к бальзамированию, которое не имеет ничего общего с древнеегипетским бальзамированием. У современной процедуры совершенно иные принципы. Сара жестом указала мне на огромный сосуд, заполненный яркой, окрашенной пастельные тона жидкостью. «Всю жидкость в кровеносных сосудах и клетках надо заменить этим раствором», – сказала она. Жидкость эта представляет собой раствор формалина, метанола и других растворителей и имеет розовый или персиковый цвет, который называют «естественным». По цвету эта жидкость напомнила мне фруктовый блин. Сара наклонилась над покойной и ловко сделала скальпелем разрез на шее, отчего я непроизвольно отпрянула от трупа, ожидая, что сейчас буду обрызгана кровью. Конечно, никакая кровь не брызнула, так как сердце умершей давно остановилось, и поэтому я вернулась к телу и склонилась над ним, чтобы лучше рассмотреть то, что сделала Сара. Все выглядело так же, как в анатомических книгах, которые я любила читать. Конечно, вены не были синими, а артерии красными, как их изображают на рисунках, но слои тканей были мне знакомы – мышцы, подкожный жир и сосуды, рассеченные скальпелем Сары. Вторым ловким движением она рассекла сонную артерию и вставила в нее тонкую металлическую трубку, соединенную с резиновым шлангом, погруженным в сосуд с жидкостью. Для удаления крови и других жидкостей в яремную вену Сара ввела другую трубку. После включения насоса жидкость из чана стала нагнетаться в артерию, вытесняя кровь и замещая ее. В результате этого процесса не только удаляются бактерии из кровеносных сосудов, но и растворяются клетки, куда поступает раствор. Кроме того, он придает коже более «жизненный» цвет. Оттенки жидкостей могут быть разными, в зависимости от использованных компонентов. Мало того, свойства раствора могут менять ощущения, которые вызывает кожа покойника. Жидкость сглаживает морщины и складки, а затем уплотняется и фиксирует новое состояние тканей трупа. Мне пришлось массировать конечности, чтобы жидкость могла равномерно поступать в них, и это придало моим действиям интимность, которой я не ожидала и не могла предвидеть.

Когда вся кровь и телесные жидкости были замещены раствором, а сами они вытекли через венозный дренаж, я подумала, что на этом процедура закончится. Однако Сара извлекла из шкафа инструмент, похожий на меч, присоединенный к резиновой трубке, и я догадалась, что это троакар. Это инструмент для отсасывания жидкостей из полостей – я читала о нем в книгах по медицине. У троакара заостренный конец, а вокруг отверстия просвета, на стенках острия проделаны другие отверстия. Троакаром пунктируют живот и осуществляют аспирацию жидкости из брюшной полости и внутренних органов. Холодные научные термины «пункция» и «аспирация» дают очень скудное представление о том, как все это выглядит на самом деле. Было такое впечатление, что Сара практикуется в фехтовании: она прокалывала живот и поворачивала троакар в разных направлениях, отсасывая жидкость из лабиринта внутренних органов. Жидкость, вместе с газами, оттекала в приемный барабан с хлюпаньем, какое можно слышать, когда через соломинку отсасывают из стакана остатки молочного коктейля. Потом Сара приступила к противоположной процедуре, и стала накачивать в живот дезинфицирующий раствор, как некую висцеральную приправу.

Троакар является предметом, неотделимым от бальзамировщика. Термин происходит от французского словосочетания trois quarts, что означает «три кварты». Исторически троакары применяли для удаления избытка жидкостей из полостей больных людей, чтобы уменьшить сдавливание тканей при отеках, и три кварты – это объем жидкости, удаленной, например, из брюшной полости при асците. Кварта – это две пинты, и, следовательно, три кварты – это достаточно большой объем жидкости или газа, и теперь вы понимаете, сколько этой гадости брызнуло мне в лицо, когда я вскрыла раздутый труп.

Отверстия, оставшиеся в коже живота после введения троакара, зашивают швами или закрывают специальными пластиковыми заглушками, чтобы жидкость не вытекала из живота. Я смотрела на швы и заглушки, и мне казалось, что я нахожусь в ремесленной мастерской. Для того чтобы предотвратить истечение жидкости, Сара вставила пинцетом в ноздри марлевые турунды, а потом попросила меня повернуть умершую набок, чтобы вставить такую же пробку в прямую кишку. Все это зрелище казалось мне очень странным – молодая женщина разматывает бинт и засовывает его в задний проход старой женщине, и при этом говорит о каких-то повседневных вещах.

– Как тебе живется в Уорсинге? – спросила Сара, вставив на длину кисти зажим с тампоном в задний проход покойной.

– Отлично, – ответила я машинально. Мне было трудно говорить, у меня было такое впечатление, что я пребываю в трансе.

– Здесь у моря хорошо, правда? Хрусь! Я сама из Ливерпуля и хорошо чувствую разницу. Хрусь! Воздух здесь намного свежее. Хрусь!

– Мммм, да, – промямлила я в знак согласия.

Слушая этот шорох, я чувствовала, что мы делаем что-то непристойное. Однако и мне самой стоматолог на приеме засовывал марлевые шарики в рот, а гинекологи совершают действия еще более непристойные, так, может быть, в этих действиях и заключается высшая гуманность? Даже после смерти мы остаемся пациентами: из нас течет жидкость, и выделяются экскременты. Мы не можем игнорировать это и уповать на случай.

Наконец, мы одели умершую леди в свежую и чистую одежду, которая осталась чистой благодаря нашим предосторожностям, и Сара принялась накладывать на лицо покойной макияж. Она применяла косметические средства, которые, в отличие от обычной косметики, не реагирует на тепло человеческого тела. После завершения этой работы создалось такое впечатление, что покойница просто спит. Вся процедура заняла около двух часов, намного меньше, чем продолжалось бальзамирование у египтян. Женщина выглядела так, словно ей предстояло идти на праздник, а не на собственные похороны. Много раз, собираясь на свидание, накладывая косметику и выбирая подходящий наряд, я ловила себя на мысли о том, что все эти хлопоты предстоят мне и перед моими похоронами.

Современная техника бальзамирования, как и техника того бальзамирования, в котором я помогала Саре много лет назад, предусматривает некоторые действия, которые могут показаться, мягко говоря, непристойными. Однако бальзамирование помогает придать покойнику умиротворенный и даже торжественный вид, особенно если исходно были какие-то повреждения или слишком далеко зашел процесс разложения. К тому же бальзамирование утишает печаль скорбящих родственников. Бальзамирование, поэтому, обоюдоострый меч – как троакар.

Если у покойника повреждена сосудистая система или сосуды тонкие и ломкие, то разрезы делают не только на шее, а, например, в паху, чтобы вскрыть бедренную артерию, или в подмышечной впадине, чтобы вставить трубку в плечевую артерию. Если труп был подвергнут патологоанатомическому исследованию, то задача усложняется, потому что у трупа повреждается сосудистая система вследствие временного извлечения внутренних органов. В таких случаях инъекцию раствора производят в шести точках, то есть бальзамирующую жидкость вводят с обеих сторон на шее, в обеих подмышечных впадинах и на двух ногах. Мешок с внутренними органами извлекают из трупа и заливают раствором, а затем укладывают назад и завершают процедуру, как обычно, зашивая отверстие в животе. После этого волшебства покойного укладывают в гроб.

В двадцать первом веке в западном мире это стремление придать покойнику приличный вид зашло, пожалуй, слишком далеко. Бальзамирование, которое впервые начали применять в США во время гражданской войны для того, чтобы тела погибших солдат сохранялись в течение того времени, пока их доставляли домой для погребения, превратилось в чудодейственную косметическую процедуру. Семьям обычно не сообщают, что бальзамирование предназначено только для того, чтобы замедлить разложение, и у родственников создается впечатление, что разложения не будет никогда, и мертвецы будут лежать в гробах нетленными, как священные реликвии. Иногда, для придания большего сходства, на лицо усопшего накладывают его собственную косметику и надевают парик, и сравнивают результат с прижизненными фотографиями, чтобы добиться полного правдоподобия. Такая индустрия в последнее время становится все более и более популярной. По мнению историка Бренди Шиллас, в викторианскую эпоху родственники пускались во все тяжкие, чтобы покойник выглядел после смерти лучше, чем при жизни, для чего ему вставляли зубы и красили волосы. Сейчас мертвецам выполняют даже косметические операции – вводят наполнители и коллаген, чтобы сгладить морщины и заставить покойников хорошо выглядеть на собственных похоронах. Стоимость таких услуг достаточно велика, и если вы не можете их себе позволить, то в морге после аутопсии вашему покойнику могут наложить готовую косметическую маску стоимостью 450 фунтов! Но на кого рассчитаны эти эффекты? Кого должны поразить покойники своей внешностью?

В Австрии культ приукрашивания лика смерти носит название der Schöne Leiche или Прекрасный Труп. Цель – создание эстетичности похорон и покойного с тем, чтобы показать, что величественное прощание с множеством скорбящих внушает впечатление о том, что прекрасная внешность, богатство, популярность и долгая память идут рука об руку. Эта концепция отнюдь не нова. В конце концов, египетские пирамиды и древние техники бальзамирования свидетельствуют о старом, как мир, стремлении людей хорошо выглядеть даже после смерти. Слово мавзолей произведено от имени царя Мавзола из Малой Азии, которому после смерти воздвигли огромную и причудливую усыпальницу в городе Галикарнасе (современный Бодрум в Турции). Слово мавзолей стало синонимом любой грандиозной и пышной усыпальницы. Представляется, что помимо того, что все хотят как можно более величественно покинуть этот мир, у каждого есть желание войти в ворота смерти, выглядя наилучшим образом. Одной из самых ярых поборниц такого совершенного подхода к похоронам была Мэрилин Монро. При жизни она уделяла макияжу три часа в день, и с 1946 года, с момента своей первой съемки, и до конца жизни она пользовалась услугами одного визажиста – Аллана Снайдера. Их отношения были настолько тесными и доверительными, что актриса попросила его сделать ей макияж перед похоронами, если она умрет раньше его. Снайдер выполнил свое обещание в 1962 году.

Мне так и не пришлось профессионально заняться бальзамированием, так как я получила вожделенное место техника морга сразу после окончания университета. Должность стажера морга стала моей первой работой на полную ставку. Я работала ежедневно и регулярно получала стабильную зарплату. Во мне снова проснулись мечты о независимости, и я решила, что настало время покинуть родительский дом. Мне удалось снять маленькую квартирку в пяти минутах ходьбы от того дома, где я провела детство и юность, и буквально напротив спортивного зала, куда я ходила. Это было просто превосходно, это был предел мечтаний. Дом, расположенный на Роза-лейн, не имел номера, а назывался «Дом Розы». Когда я рассказала об этом Джун, она не смогла в это поверить.

– Что ты говоришь? – воскликнула она. – Дом Розы?

– Да, а что тебя так удивило? – спросила я, пораженная ее тоном.

Джун имела обыкновение снимать очки и не спеша протирать их, если ей хотелось выиграть время. Она в то время обучала меня, и поэтому у нее была масса возможностей тянуть время с нужным ответом на мои вопросы.

– В госпиталях «Домами Розы» называют морги, крошка, – сказала она и снова надела очки. – И ты туда уже переехала?

Я не знала этого, потому что ни разу до этого не бывала в больничных моргах. Какое совпадение, подумалось мне: Дом Розы, какое подходящее название для первого жилища молодого сотрудника морга.

С тех пор я много думала об ассоциациях, связанных с розами, и до сих пор нахожу странным, что в этом эвфемизме использован образ цветка розы, учитывая, что роза всегда была символом любви и сексуальности. Розы часто символизировали женские гениталии, и древние греки и римляне связывали их с богинями любви Афродитой и Венерой. Говорят, однако, что розы расцвели на крови распятого Христа, когда ее капли упали на растрескавшуюся от жары землю, что стало символом смерти и жертвенности. Изящные лепестки, напоминающие цветом кровь и плоть, скрывают шипы, которые могут уколоть до крови. Розы также свидетельствовали о тайне: в древнем Риме розу клали на месте конфиденциальной встречи. Римское выражение sub rosa («под розой») означает нечто тайное и секретное. Может быть, об этом говорит название «дом розы»? В конце концов, морги обычно находятся на задворках госпиталей и не бросаются в глаза посетителям. Это вызвано опасениями двоякого рода. Случайный посетитель может забрести в морг и получить психологическую травму, или какой-нибудь сумасшедший может явиться туда с похотливой или преступной целью. Середины здесь нет.

Вход в муниципальный морг, где я работала, был спрятан в переулке, и был скрыт зданием медицинского колледжа. Мне было очень удобно, таким образом, ходить на прививки от гепатита, туберкулеза и менингита – от инфекций, которыми можно легко заразиться, работая с покойниками в морге. Однако такое незаметное положение морга способствовало тому, что там занимались всякими гадостями после того, как мы уходили домой. Очень часто, по утрам, мы находили на ступенях использованные презервативы. Секс и смерть действительно объединялись в этом жесте под покровом ночи (вероятно, здесь проститутки работали с клиентами) или развлекались парочки, засидевшиеся в окрестных барах. Однако использованные презервативы были все же лучше, чем обнаруженные однажды утром на ступеньках крыльца фекалии. Было ли это преднамеренным и рассчитанным действием какого-то человека, который хотел показать свое презрение к нам, или он просто нашел укромное место, где смог без помех справить нужду? Скорее всего, второе, но, очевидно, что наше положение sub rosa не всегда оказывалось выгодным.

Вернемся, однако, в прозекторскую. После проведения наружного осмотра я вооружаюсь сверкающим прозекторским ножом, склоняюсь над трупом и делаю первый разрез, точно такой же, какой я сделала когда-то в первый раз под надзором Джейсона. Я рассекаю кожу на шее и продолжаю разрез вниз до лонной кости, делая классический Y-образный разрез. Разрез открывается желтой ухмылкой, так как под кожей находится слой золотисто-желтой жировой ткани. Если труп очень хрупкий, например, он принадлежит очень юному или очень старому покойнику, то я придерживаю его левой рукой за лоб, чтобы не сдвинуть с места во время разреза, который я всегда делаю правой рукой. Наверное, этот жест может показаться избыточно нежным и неуместным в этой ситуации, но, наверное, надо проявить нежность и сострадание к человеку, которому сейчас предстоит перенести действо, которое многие до сих пор считают насильственным, и сохранить его человеческое достоинство перед последними вратами. Человек, которому предстоит аутопсия, мертв, и то, что от него осталось, это всего лишь оболочка. Но это отчетливое понимание не мешает нам, работающим в морге с трупами, относиться к ним «по-другому». Работая с трупами, я всегда напоминала себе слова Томаса Линча: «Тела только что умерших людей – это не гниющие останки, но они еще не иконы и не чистая сущность. Они, скорее, поменявшие облик существа, созревающие в яйце или только начинающие проклевываться птенцы, устремленные к новой реальности… Будет мудро относиться к ним нежно и осторожно, сохраняя их достоинство».

Что если в этот момент времени умерший очнется? Доставит ли им радость наше прикосновение? Не раскроют ли они глаза, не закричат ли в ужасе, не схватят ли держащую скальпель руку своей мертвой хваткой? Я понимаю, что это невероятно, но периодически, очень редко, такое случается – недаром существуют легенды о мертвецах, просыпавшихся на прозекторском столе и даже в гробу. Не далее как в ноябре 2014 года польская женщина Янина Колкевич, девяноста одного года, пришла в себя в морге спустя одиннадцать часов после того, как у нее была констатирована смерть. В январе 2014 года кениец Пол Мутора пробудился в морге через пятнадцать часов после того, как выпил инсектицид. В марте того же года Уолтер Уильямс пришел в себя в мешке после того, как его доставили в мертвецкую одного городка в штате Миссисипи. Похоже, самый невероятный случай произошел с одним человеком в России, которого сочли мертвым после того, как он выпил очень много водки. Это произошло в декабре 2015 года. Придя в себя, этот человек снова отправился на вечеринку! Всех, кто верит в воскресение мертвых, я прошу успокоиться: эти люди, на самом деле, не были мертвы.

Однажды я работала с врачом, который шутя говорил, что распознать живого можно уже по первому разрезу на шее, потому что из разрезанной сонной артерии немедленно хлынет фонтан крови. Когда я помогала бальзамировать свой первый труп, я убедилась в том, что в жилах покойника остается вся его кровь, но она не течет из ран, как у живого человека. Во-первых, не работает насос – сердце, которое у живых гоняет кровь по организму, а, во-вторых, кровь начинает свертываться и твердеть сразу после наступления смерти, скапливаясь в виде гипостаза в отлогих местах. Если бы техник спросил того врача: «Боже, была ли она мертва?», то врач, наверное, ответил бы: «Ну, теперь она точно мертва».

Эта история совершенно неправдоподобна, хотя, наверное, она пользовалась успехом на вечеринках. Но это не единственная история, которую мне пришлось слышать. Один лаборант в Северной Англии, обладая, по-видимому, садистскими наклонностями, регулярно вставлял во влагалище умерших женщин термометр, как он говорил, для того, чтобы «измерить их внутреннюю температуру». Я взяла эту фразу в кавычки, потому что внутреннюю температуру измеряют через разрез кожи, погружая термометр в печень умершего. Однажды этот садист провел манипуляцию с термометром у женщины, которую только что извлекли из замерзающей реки. В ответ из глаза женщины на металлический стол скатилась слеза. Суть рассказа сводилась к тому, что та женщина не умерла, а просто находилась в состоянии глубокого переохлаждения после пребывания в ледяной воде, и отреагировала слезами на боль.

Это всего лишь истории, множество которых мне приходилось слышать за время работы. Эти рассказы – всего лишь городские легенды, и трудно сказать, есть ли в них хотя бы зерно истины. Однако самые интересные истории не о том, как пробуждались мертвые, а о том, как живых принимают за мертвых. В своей книге «Как мы умираем» Шервин Нуланд пишет, что «вид безжизненного лица невозможно перепутать с лицом человека, находящегося в бессознательном состоянии», но, на самом деле, это не так. Влияние сильного холода на организм может привести его в такое неопределенное состояние, что подчас, бывает трудно определить, жив этот человек или мертв. Существует много примеров сохранения жизни в таких ситуациях, как, например, при утоплении в ледяной воде, при удушье под снежной лавиной, и при потере сознания при переохлаждении, когда людей находили и (если все складывалось удачно) возвращали к жизни. Однако едва ли у кого-нибудь возникнет желание вернуться к жизни под ножом патологоанатома, рассекающего сонную артерию.

Вероятно, самый курьезный случай подобного рода произошел в Румынии в 1992 году, когда восемнадцатилетнюю «мертвую» девушку изнасиловал санитар морга, некрофил. Его арестовали, но родители девушки были так благодарны ему, что отказались вчинять ему иск, потому что он вернул к жизни их дочь. Секс и смерть, в этом случае, переплелись в неразрывный клубок.

Достаточно сказать, что ни один из моих трупов не «оживал» на прозекторском столе, хотя есть фокусы, имитирующие такое оживление, и некоторые ветераны морга зачастую их проделывают, чтобы пугать новичков. Я слышала об одном таком весельчаке, который постоянно подшучивал над своими подопечными, разыгрывая одну и ту же шутку. Он залезал в мешок и просил своего подручного запереть его в холодильнике, а когда практикант открывал дверь холодильника, этот шутник садился и принимался истошно вопить, пугая практиканта едва ли не до смерти. Моя любимая часть этой истории заключается в том, что один из молодых практикантов решил отомстить шутнику. Трюк был разыгран, как обычно. Шутник спрятался в мешке и залег в холодильнике, но он не знал, кто находился в рядом лежавшем мешке. Когда господин шутник лежал в мешке, должно быть, едва сдерживая смех, соседний мешок вдруг пришел в движение и из него донеслись стоны и завывания. Там находился мстительный практикант. Старый техник от испуга и неожиданности подскочил так, что расшиб себе лоб о низкий потолок холодильника, и никогда больше не повторял своих избитых шуток.

Мне очень нравится цитировать Галеба Уайлда, шефа похоронного бюро в Америке, гробовщика в шестом поколении, который писал в своем блоге: «Работая в морге, я всегда связывал шнурки ботинок на мертвецах. Когда господь призовет мертвецов на суд, они будут очень забавно спотыкаться». Это мы называем «юмором висельников».

К счастью, я никогда не слышала стук из холодильника, ни разу рука мертвеца не хватала меня за руку, державшую нож, и я никогда не видела двигавшихся покойников. Но умершие – это люди, и иногда они кажутся «живыми». При небрежной укладке головы на подставку, они иногда поворачивают голову к лаборанту. Как я уже писала, трупы могут стонать, рыгать и пукать. Иногда из ноздрей появляются кровавые пузыри, создавая иллюзию дыхания, как это было у найденной мною в детстве на дороге мертвой кошки. Как писала Мэри Роуч в своем бестселлере «Оцепенение»: «Трупы иногда совершают абсолютно человеческие действия, что порой сбивает с толка даже опытных медицинских профессионалов». Роуч описывает одну студентку-медичку, которая пережила нешуточное потрясение, когда труп неожиданно обнял ее за талию. Со мной, кстати, такое происходит довольно часто. Когда я кладу руку трупа, находящегося в состоянии трупного окоченения, ему на голову, а потом поворачиваюсь к нему спиной, эта рука медленно опускается вниз, и я ощущаю ледяное прикосновение мертвой ладони к своей теплой и живой ягодице.

После того, как сделан разрез, а покойник (к счастью) остается безжизненным и неподвижным в течение всей процедуры, наступает момент, когда надо отделить кожу грудной клетки от ребер. Эту процедуру часто описывают как «разделку рыбы на филе», что нисколько мне не помогало, так как я никогда не разделывала рыбу. Я вежливо кивала головой и внимательно следила за действиями своего наставника, чтобы понять, как это делается.

Приподняв лоскут кожи, чтобы натянуть подлежащую соединительную ткань, я аккуратно рассекаю ее ножом. Таким способом кожу отделяют от ребер и межреберных мышц, и она, в конце концов, падает в сторону, как распахнутая пола пижамы на лежащем человеке. После выполнения процедуры на противоположной стороне получается V-образное окно, через которое видно чередование белых и красных полос – ребер и межреберных мышц, которые косо спускаются от шеи вниз, словно ступени лестницы.

Эти ступени резко обрываются, уступая место обширной, плоской массе бугорчатой желтой жировой субстанции, называемой большим сальником. Это жировой лоскут, нависающий над органами живота, как золотистый фартук. Сальник защищает внутренние органы, прикрывает их. В верхней части сальник прикрепляется к толстой кишке, которая расположена горизонтально в верхней части живота и направляется слева направо под диафрагмой, отделяющей грудную полость от брюшной. Нижняя часть большого сальника не закреплена. Она свободно лежит на кишках, уходя в малый таз. Все это выглядит очень аккуратно и надежно.

Эта аккуратность, эта совершенная биологическая картина напоминает мне анатомические модели, с которыми я познакомилась, учась в университете. С этими же безголовыми пластмассовыми торсами я встречалась в музеях и школах. В этих моделях органы можно извлечь из гладких полостей, на блестящих стенках которых видны металлические крючки, на которых крепятся отдельные детали модели. Однако задолго до того, как эти безрукие и безголовые фигуры стали украшением любой анатомической аудитории и документальных фильмов об анатомии, студенты пользовались для изучения этого предмета «Анатомическими Венерами».

Эти восковые Венеры выглядели, как живые, и были очень популярны в восемнадцатом веке, потому что позволяли студентам изучать анатомию, несмотря на недостаток трупов, и позволяли, помимо этого, избежать этических ограничений, связанных с необходимостью контактировать с похитителями трупов. Кроме того, эти модели не имели запаха, не источали тошнотворные жидкости, с которыми будущим врачам, естественно, было суждено неоднократно сталкиваться. Самым необычным в этих анатомических моделях было то, что все они делались в виде красивых женщин. У всех из них были (стоит начать с этого) руки и головы. Некоторые великолепные экземпляры до сих пор выставлены в музеях, и мне посчастливилось видеть их в «Ла-Спекола» в Венеции и в Йозефинуме в Вене. Эти куклы сладострастно лежат в стеклянных сосудах на бархатных ложах, и очень живо напоминают выставленные в витринах манекены. Правда, вместо одежды на них «надето» выражение посторгазмического блаженства. Головы этих моделей увенчаны настоящими волосами. В глазницы вставлены очень правдоподобные стеклянные глаза (они полузакрыты, что, скорее, характерно для живых, а не для мертвых). Кроме того, на них часто можно видеть ожерелья и диадемы или другие украшения. Эта благостная картина резко заканчивается у нижнего края грудины, где начинается брюшная полость, заполненная, словно цветочными лепестками, темно-красными, темно-желтыми и коричневыми органами. Эти органы тоже изготовлены из воска, и их можно извлекать из живота один за другим и изучать, как изучают в наши дни пластиковые модели. Матку можно было извлечь, открыть и обнаружить в ней похожего на ангела, свернувшегося калачиком, эмбриона.

Эти анатомические Венеры, которых называли также «распоротыми красавицами» и «вскрытыми Грациями», можно назвать предметами, находящимися на стыке искусства и науки. Совершенно очевидно, что эти куклы предназначались для изучения студентами-мужчинами, которые должны были испытывать некоторое почтение к такой красоте. Возможно, студентам было легче лицезреть неизбежную смерть в образе представительницы противоположного пола. Вероятно, студенты не отождествляли себя с куклами, в отличие от меня, когда я столкнулась с куклой мертвой женщины на съемках фильма и увидела ее спутанные волосы и гладкую кожу. Или это была попытка приукрасить неприятную правду красивой оболочкой? Однако эти Венеры предназначались также для демонстрации красоты божьего творения, красоты не только внешней, но и внутренней, красоты органов и систем. Каковы бы ни были побудительные мотивы, аудиторию привлекало с первого взгляда таинство жизни, пола и смерти.

Но почему секс и смерть считаются неотделимыми друг от друга? Логично было бы предположить, что связь заключается в том, что секс зачинает жизнь, а смерть ее обрывает, замыкая круг жизни. Французы называют оргазм «маленькой смертью», возможно, воздавая этим должное связи между двумя величайшими таинствами жизни. У некоторых живых существ спаривание начинается с бурного всплеска всех жизненных сил, а заканчивается смертью, а во многих художественных произведениях подростки влюбляются в зомби и вампиров.

Мы часто пытаемся поднять во время работы себе настроение, отпуская шуточки, невзирая на присутствие врача, и часто этот юморок отдает юмором висельников. Однажды, помогая врачу на вскрытии, я заметила, что у мужчины, умершего от сердечной недостаточности, один из пальцев левой руки был белее, чем остальные – более розовые – пальцы.

– Что это? – спросила я доктора Джеймсона, занятого наружным осмотром.

Он мельком взглянул на палец и ответил:

– А, это вибрационный белый палец, – небрежно ответил он.

– Вибрационный белый палец?

Я не могла понять, что это такое, и доктор Джеймсон объяснил:

– Это нарушение кровообращения, что-то вроде синдрома Рейно – от использования вибрирующих инструментов.

Я испугалась настолько явственно, что доктор рассмеялся.

– Нет, я имею в виду не дрель, – сказал он и подмигнул.

Я залилась краской.

Хуже того, он еще добавил:

– Вы же не пользуетесь отбойным молотком в постели?

Я покачала головой и опустила глаза, чтобы не встречаться с ним взглядом.

– Значит, все будет в порядке, – он улыбнулся и, как ни в чем не бывало, приступил к вскрытию.

Мне же в тот момент хотелось провалиться сквозь землю.

Работая техником морга, я очень рано столкнулась со связью между сексом и смертью, которая может быть не только символической, но и буквальной, как, например, в одном случае эротического самоудушения.

– Никогда не рассказывай никому о том, что ты сейчас видишь, – сказал мне Эндрю однажды, напустив на себя многозначительный вид.

Эндрю вообще очень экспрессивен. Любое чувство находит отражение в выражении его лица, и иногда с ним было очень трудно из-за этого разговаривать. Он был очень приятен, когда находился в хорошем расположении духа, и всегда улыбался. К сожалению, такое случалось с ним нечасто. На этот раз он был мрачен, что говорило о серьезности случая.

С трепетом открыв мешок, я увидела то, что уже видела не раз: это был мужчина с раздутым лицом, высунутым языком и петлей, затянутой вокруг шеи. Правда, чем-то это отличалось от обычного повешения, которое мне уже приходилось видеть. Между петлей и шеей были проложены носки.

– Зачем здесь носки? – спросила я у Эндрю, вскинув от удивления брови (наверное, его экспрессия была заразной).

– Это эротическое самоудушение, – ответил он мне. – На самом деле, этот человек не хотел покончить с собой и проложил носки между шеей и петлей, чтобы веревка не терла ему кожу.

Это логично, подумала я, но не спросила Эндрю, откуда он это знает…

Когда труп был извлечен из мешка полностью, стало ясно, что это не самоубийство, а пошедшая криво любовная игра: на покойнике были надеты дамские трусики и чулки. Я даже подумала, что, вероятно, он был убит, а затем переодет – во всем его облике было что-то очень странное. Если, допустим, вы убили своего врага и хотите спрятать концы в воду, вы можете устроить нечто подобное с телом. Но патологоанатом уверил меня, что это маловероятно. Для начала, есть признаки, говорящие о том, что человек повесился сам – например, положение узла на петле. Есть и косвенные признаки – следы наркотиков в крови, гостиничный номер, забронированный на вымышленное имя, порнографическая программа, идущая по невыключенному телевизору и т. д.

– Это очень типично, очень типично, – сказал патологоанатом.

– Типично? – воскликнула я. – И насколько же это типично?

Я поняла, что ответить на этот вопрос довольно трудно. Хотя, как я уже говорила, коронер не производит вскрытие, он все же играет в нем заметную роль, так как надзирает за проведением расследования. Такие расследования проводят в случаях насильственной или неестественной смерти, в связи с чем коронер может возбудить дело. Коронер, по сути, должен ответить на четыре вопроса: кто был умерший, как, когда и где он умер? Если есть подозрение на эротическое самоудушение, то особую остроту приобретает вопрос «как?» Семья может сильно расстроиться из-за вердикта «несчастный случай», так как он подразумевает что-то необычное и не вполне нормальное, а коронер не уверен на сто процентов, что смерть была преднамеренной и, поэтому не хочет называть происшествие самоубийством. Таким образом, окончательное решение остается «открытым». Это означает, что статистика таких случаев является весьма спорной и ненадежной. Говорят, что в США ежегодно от эротического самоудушения умирает от пятисот до тысячи человек, как правило, мужчины. Надежной статистики относительно Великобритании не существует.

В таких случаях самую надежную информацию черпают из наружного осмотра, и самыми важными данными являются одежда и странгуляционная борозда на шее. Кроме того, разгадке причины способствуют обстоятельства смерти. Так зачем, в таком случае, вообще нужно вскрытие? Если все так очевидно и ясно, то почему бы не сертифицировать гибель человека, как смерть от удушья, и закончить на этом все исследование? Это невозможно по двум причинам. Во-первых, причиной смерти могло стать какое-то заболевание, которым страдал умерший. Возможно, человек, игравший со смертью, имел основания пренебречь предосторожностями. Возможно, он страдал неизлечимой болезнью, о которой ничего не говорил своим родственникам, например, о СПИДе или раке. Это было бы важно для родственников и бывших супругов. Во-вторых, Всемирная Организация Здравоохранения тоже должна знать правдивую статистику, и поэтому ее информируют о распространенности тех или иных заболеваний, чтобы можно было осознанно решать, на лечение каких заболеваний надо, в первую очередь, направить ресурсы и деньги. Аутопсия призвана не только помочь определить непосредственную причину смерти, но и внести свой вклад в знание о распространенности болезней в мире.

В этом случае мы наткнулись на странный сюрприз. В то утро, обследуя тело, мы обнаружили затычку в прямой кишке, которая была засунута так глубоко, что мы не сразу ее обнаружили. Я извлекла ее, потому что мне казалось более пристойным похоронить человека без этой штуки в анусе, а я умела извлекать оттуда инородные предметы после того, как научилась набивать прямую кишку марлей, когда помогала Саре бальзамировать покойников. Мне, действительно, не хотелось отдавать покойного семье с такой неприятной особенностью. Как они могли это воспринять? В конечном счете, наша задача – оставить покойника, насколько это возможно, в его естественном состоянии, сделав его как можно более совершенным, как снаружи, так и внутри. Затычка в прямой кишке не входит в уравнение «естественного состояния», но, положив ее в мешок, я надолго задумалась.

Самое поразительное в человеческом теле – это то, что все ткани выглядят по-разному, но все они имеют смысл и место, даже странный желтый фартук большого сальника, защитным одеялом покрывающий кишки. Это чудо какой-то сверхъестественной инженерной мысли, пусть даже люди часто пытаются манипулировать им с помощью веревок и инородных предметов, которые они засовывают в свои естественные отверстия.

Таков взгляд на ландшафт человеческого тела, так сказать, с передовых позиций. Иногда после первого разреза – того момента, когда занавес плоти открывается и обнажает ребра – мы видим патологию, которая помогает определить причину смерти: возможно, в животе накопилось много желтой жидкости (это явление называют асцитом), или мы увидим множественные переломы ребер. Иногда, как говорила Элизабет Бронфен, «…разрезав тело, вступив в лабиринт неведомого, мы, подчас, приходим к самим себе…» Как бы то ни было, ты уже внутри, и хода назад нет. Единственный выход – это копать глубже.

Глава 6

Грудной блок: «Дом не там, где находится сердце»

Я – гробовщик моего сердца. Каждый день я иду и извлекаю потрепанные остатки, кладу их в маленький гроб и хороню в глубинах памяти только для того, чтобы сделать то же самое завтра.

Эмили Отумн

Викторианское исправительное учреждение для девочек

Я довольно часто смотрю фильмы ужасов, и сюжет обычно начинается с фразы: «Этот дом был построен на поле древних индейских захоронений!» или «В этом детском доме раньше находилась лечебница для слабоумных!», и, естественно, сразу становится понятно, почему в этом доме дети становятся одержимыми, а в шкафу оказывается дверь, ведущая в ад, и все такое прочее в том же духе.

Такие сюжеты нисколько меня не задевают и не пугают.

Приехав в Лондон, я поселилась непосредственно у кладбища, за углом находилась тюрьма, а напротив – психиатрическая больница. Если к этому добавить еще и индейское захоронение, то моя жизнь могла бы стать сюжетом какого-нибудь, снятого под очередной Хэллоуин, телевизионного ужастика. Но я отвлеклась. Что же заставило меня покинуть мой уютный дом и попытать счастья в обстановке, напоминающей клише фильма ужасов? Отчасти, это было желание копнуть глубже, больше узнать, испытать свою квалификацию техника морга на более высоком уровне. Мне хотелось поменять течение моей жизни, избавиться от уже порядком надоевшей рутины.

Утро 7 июля 2005 года я помню так хорошо, словно это было вчера. Мы с Джун работали с трупами – каждая со своим – в восемь часов утра. Эндрю, как обычно, сидел в своем кабинете и делал отчет – перед предстоящим отпуском. Мы с Джун не слушали радио, мы спорили о том, какую запись нам включить – «Аркейд Файр» (я тогда стала поклонницей этой группы) или тему Ганнибала Лектера из «Молчания ягнят» на музыку Баха. Мы заключили пари, не помню уже о чем, и Джун выиграла. Это было честно.

Мы проводили наружный осмотр, готовясь к приезду патологоанатома, но в тот день все пошло не по расписанию. Доктор Сэм Вильямс приехал намного раньше обычного, чем очень нас удивил. Сэм Вильямс, высокий, стройный человек, всегда придерживавшийся типично английских «приличий». Он был всегда немного неловок, но на этот раз он буквально ворвался в прозекторскую, бросил на стол папку и поставил на пол портфель. Мы с Джун оторвались от трупов и опустили блокноты. Сэм бросился к приемнику и включил радио.

– Вы слышали, что произошло?

– Нет, а что? – удивленно и встревоженно спросила Джун.

– Мы здесь с половины восьмого, – добавила я, – и ничего не знаем.

Когда находишься в прозекторской, сосредоточившись на аутопсии, весь мир вокруг перестает для тебя существовать.

– В Лондоне был взрыв, – сказал нам доктор Вильямс, бледный, как полотно. – Возможно, их было два. Полиция полагает, что это не было случайностью.

Мы не знали, что сказать по этому поводу, но понимали, что нам надо продолжать работу с трупами, которые заслуживали нашего внимания. Однако радио было включено, и мы слушали его, чтобы точно узнать, что случилось. У всех нас были друзья и родственники в Лондоне, мы все были встревожены ситуацией, и, естественно, хотели знать, что происходит. Собственно, мы никогда не проводили вскрытия в тишине; обычно мы обсуждали то, что видели, или делились воспоминаниями о предыдущем вечере. На этот раз, однако, никаких разговоров не было, только бормотание приемника в углу, отдававшееся негромким эхом от стен и плиток пола.

По мере того, как шло время, отпадая, словно кожа, отделенная от плоти, нам открывалась правда, как ребра и брюшная полость. В британской столице произошел теракт, парализовавший ее жизнь. В городе, в разных его районах, были взорваны четыре бомбы, линии связи были повреждены, и люди часами не могли узнать о судьбе своих близких. Это был катаклизм, равного которому наше поколение не переживало никогда в жизни.

К концу дня меня отправили в Лондон на работу во временный морг, который был развернут в рамках операции «Тесей». Предстояло исследовать места всех четырех взрывов, собрать улики, тела погибших, остатки взрывных устройств и перевезти их в одну криминалистическую и судебно-медицинскую лабораторию, достаточно большую для того, чтобы вместить все подлежавшие исследованию предметы и тела жертв терактов, а также огромное число специалистов, которых надо было привлечь к этой исполинской работе – техников морга, патологоанатомов, антропологов, рентгенологов, опознавателей, сотрудников антитеррористического отдела, представителей Интерпола и многих, многих других. Для этой цели в центре Лондона, на месте старых казарм, надо было возвести целый городок из палаток и сборных домов в соответствии с планом экстренных действий на случай чрезвычайных ситуаций. Возведение городка началось вечером того рокового четверга, а завершиться оно должно было утром в пятницу.

Меня призвали «под знамена», потому что мое имя было внесено в список лиц, подлежавших мобилизации в случае возникновения в Великобритании чрезвычайной ситуации. В США есть подобная организация, которая сокращенно называется D-MORT. Расшифровывается эта аббревиатура так: «Disaster Mortuary Operations Team» (Судебно-медицинская группа для расследования катастроф). Какая чудесная аббревиатура! Когда смотришь на нее, сразу становится ясно, о чем идет речь, даже если не знаешь расшифровки. Сразу понимаешь, что люди, работающие в этой группе, должны быть обмундированы в форму спецназа. Как называется такая организация у нас, в Соединенном Королевстве? «The Forensic Response Team» (Судебно-медицинская команда быстрого реагирования) или сокращенно FRT. Для удобства произношения можно вставить в это сокращение букву A, что мы получим? Правильно, FART. Мне бы, конечно, хотелось, чтобы наша служба называлась в сокращении так же хлестко и точно, как у американцев, но, в конце концов, «роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет». С тех пор я поняла, что те, от кого это зависит, не понимают ценность удачных аббревиатур, не понимают, что хорошее сокращение, как каламбур, может привлечь новых добровольцев. Достаточно сказать, что уже в то время, когда я неправильно употребляла слово технолог и работала в FART, я успела избавиться от многих иллюзий и хотела подняться вверх по служебной лестнице, чтобы попасть в число тех, кто принимает решения, и изменить ситуацию к лучшему.

Но, как бы то ни было, назначение в команду, расследующую причины и последствия этой массовой катастрофы, было для меня равнозначно приобщению к религиозному ордену. Во время прохождения курса судебно-медицинской антропологии я слушала лекции о массовых убийствах и захоронениях, посещала конференции, посвященные вопросам быстрого реагирования на катастрофы, а также состояла членом организации Международная Амнистия. Я посещала их собрания и была в курсе всех происходивших событий. Я читала книги о вскрытии и исследовании массовых захоронений в Югославии и Руанде, и знала, что возможно мне, как технику морга, когда-нибудь выпадет шанс участвовать в такой работе. И вот теперь, совершенно неожиданно, мне представился случай и самой сделать что-то по-настоящему важное. Я была страшно горда и благодарна судьбе. Я не хотела сидеть перед телевизором и в бессильной ярости сжимать кулаки, и мне выпала честь сделать что-то для тех, кто больше других нуждался в помощи.

В конце рабочей недели Эндрю отбыл в отпуск. В теплые края, оставив морг на Джун, и я была очень ей благодарна за то, что она отпустила меня в лондонскую командировку. Я прибыла в Лондон утром в субботу, 9 июля, прилетев туда из Ливерпуля. Самолет приземлился в семь часов, и это было намного быстрее, чем если бы я поехала поездом. В восемь я уже была в бывших казармах гвардейской артиллерии, где уже находилось много сотрудников моргов, по большей части, из Лондона и Южной Англии. Все необходимое для работы я привезла с собой: лицевую пластмассовую маску, специальную обувь и форму – я привезла ее на всякий случай. Захватила я с собой полотенца и туалетные принадлежности, понимая, что мне придется пробыть в Лондоне несколько дней. Всех нас поселили в один отель, но идти туда не было времени, и нам указали угол, куда можно было сложить вещи, а потом отвели в раздевалку, где мы и переоделись для работы.

Тела жертв были уже доставлены, и меня страшно поразило то, что вся система работала, как хорошо отлаженный часовой механизм. Сначала было проведено рентгеновское исследование всех трупов. Просвечивали их, не извлекая из мешков, чтобы обнаружить в телах опасные (например, шрапнель) или важные для расследования (например, фрагменты бомб) предметы. Исследование проводили рентгенологи в присутствии патологоанатомов. Местоположение каждого подозрительного предмета регистрировали, чтобы затем целенаправленно извлечь его из тела. После этого трупы аккуратно вынимали из мешков. После этого снова выполняли рентгеновское исследование, опять-таки в присутствии патологоанатома, чтобы удостовериться, что не было пропущено что-то важное.

Потом наступал наш черед. Техники и патологоанатомы работали вместе в четырех отсеках, где производились вскрытия. Каждая команда состояла из патологоанатома, двух техников морга, фотографа и сборщика вещественных доказательств из полиции, а также офицера антитеррористического отдела службы безопасности. Это было больше, чем при обычном патологоанатомическом исследовании, но приблизительно столько же людей участвуют в судебно-медицинских вскрытиях. Мы, техники, раздевали трупы, снимая с них одежду и украшения, их снимал фотограф, а затем эти вещи передавали опознавателям. Все было просто, если на трупе находился бумажник с личными документами, но в большинстве случаев с опознаванием возникали трудности.

Понятно, что я не могу входить во все детали этой работы, так как она очень деликатна – члены семей до сих пор оплакивают своих любимых, а выжившие жертвы – страдают от полученных ран. С моей стороны было бы очень жестоко слишком подробно об этом рассказывать.

Работа была очень напряженной. Она начиналась в семь утра и продолжалась до семи-восьми часов вечера. После окончания работы мы убирали помещение, готовя его к следующему рабочему дню. Я взяла с собой немного багажа, рассчитывая пробыть в Лондоне несколько дней, но прошло две недели, а я все еще была там. Все мы, работавшие в теснейшем контакте друг с другом, стали вскоре очень близкими друзьями: мы все жили в одной гостинице, вместе ели, вместе работали, а потом все вместе шли в бар, немного расслабиться и обсудить происшедшее за день, чтобы хоть немного сбросить напряжение. Именно там я познакомилась с Дэнни и Крисом, сотрудниками лондонского госпиталя «Метрополитен». Это были очень веселые и общительные менеджеры, которые совсем не походили на Эндрю. Соответственно, они по-другому относились к своим молодым техникам Джошу и Райану. Дэнни и Крис все время шутили и рассказывали о забавных случаях из практики. Они поддерживали нас, не девая упасть духом от работы. Мы приступили к исследованию больших фрагментов тел, затем меньших, передавая результаты и останки судебным антропологам. Время моей командировки истекло, и я вернулась домой.

Прошло шесть месяцев после террористического акта, я вернулась в муниципальный морг, и напряжение лондонской командировки постепенно отпустило меня. Но это были трудные месяцы, так как передо мной во весь рост встала непростая дилемма. Я была недовольна тем, что жизнь вошла в спокойную колею, или мне просто не хватало волнения от своего участия в очень важном и нужном деле? Новые возможности открылись, когда в «Метрополитен» появилась вакансия техника морга. Дэнни и Крис, помнившие меня по совместной работе в Лондоне, обратились ко мне и предложили это место.

Думала ли я о переезде? Хотелось ли мне работать в госпитале, а не в муниципальном морге? Хотелось ли мне учиться дальше?

На все три вопроса я давала себе утвердительный ответ. Да, да и еще раз – да. Это было разрешением дилеммы.

Я подала заявление и была принята на новую работу.

Даже с закрытыми глазами я могла бы понять, что, переступив порог станции Юстон, оказалась в Лондоне. В сравнении с севером здесь было труднее дышать – наверное потому, что в Лондоне температура всегда на пару градусов выше, чем у нас, или потому, что здесь больше высоких зданий блокируют циркуляцию воздуха, или больше выхлопных газов и дыма – знаменитый лондонский смог. Лондон, конечно, не Лас-Вегас, но он всегда производил на меня ошеломляющее впечатление: духота, яркость красок и громкость всех звуков, лужицы, подернутые радужной бензиновой пленкой, и толпы народа на тротуарах, из-за чего мне поначалу было трудно идти по улице прямо. Чтение, как я выяснила, было любимым времяпровождением лондонцев. Люди читали на ходу – журналы, газеты и даже книги! Они читали, идя по тротуару, входя на эскалаторы метро и – проявляя опасную беспечность! – переходя улицы. Я никогда не думала, что читать можно на ходу до тех пор, пока не приехала в Лондон. Я и сейчас живу в столице и полюбила ее странности и причуды: люди так любят читать на ходу, что натыкаются на фонарные столбы и даже на ярко-красный плакат с надписью: «Не кормите голубей!». Этот плакат какой-то шутник испортил, зачеркнув слово «голубей» и заменив его словом «тори». В Лондоне постоянно слышишь раздающийся из динамиков голос невидимого диктатора: «Не заходите за желтую линию, не стойте у края платформы» и «Не стойте на левой стороне эскалатора; проходите слева и стойте справа». Господи, как же много здесь правил! Тогда все это казалось мне странным и чуждым. Думаю, что волнение, связанное с переездом в «Большой Дым» и началом новой карьеры, было обусловлено впечатлением, которое произвела на меня июльская трагедия. Я надеялась, что это не продлится долго.

По прибытии в Лондон я поселилась в общежитии работников государственного здравоохранения – в доме, по соседству с которым находились тюрьма, психушка и кладбище. В этом месте можно было снимать фильмы ужасов. Дом был абсолютно неухоженным и обшарпанным, и мне показалось очень странным, что в нем живут люди, спасающие жизни людей в больницах. Дом напоминал фотографию из русского ГУЛАГа: разбитые окна, мышиные норки под шкафами на общих кухнях, забор, увенчанный колючей проволокой. Район был страшноватый, и я старалась не ходить там после наступления темноты. Часто, засидевшись у подруги за чашкой кофе, я вдруг обнаруживала, что солнце клонится к закату, вскакивала, и словно Золушка с бала летела прочь по Хай-Стрит, теряя туфельки, чтобы успеть в ГУЛАГ до захода солнца.

Однако ранние возвращения домой были к лучшему. В «Метрополитен» был не такой порядок работы, как в нашем муниципальном морге, к которому я привыкла. Техники являлись на работу в семь утра, вскрытия начинались в семь тридцать. В это же время приходил патологоанатом, доктор Сингх, и обходил все прозекторские, выполняя множество исследований. Для меня было только в радость как можно раньше покинуть мой ГУЛАГ, но в первый день я опоздала, так как заблудилась в больничном комплексе, так что на работу я пришла немного позже, чем планировала.

– Что за…? – воскликнула я, войдя в морг. Меня отвели в какую-то кладовку, где стояла стиральная машина, сушилка и несколько полок, на которых, как мне казалось, должна была лежать чистая форма, но форма не была сложена по размерам, она была свалена на полу, и я сначала решила, что это грязная форма, предназначенная для стирки.

Менеджер Дэнни сказал:

– Нам уже привезли трупы, так что быстрее переодевайся, мы приступаем.

«Легко сказать», – подумала я и уставилась на кучу курток и штанов самых разнообразных размеров и цветов (некоторые были синими, некоторые зелеными), но я все же выкопала из кучи что-то более или менее подходящее, и выудила из другой кучи ботинки пятого размера. Мне стало ясно, что никакой прачечной здесь нет и в помине, и все лаборанты сами ухаживают за своей формой и внешним видом. Мне, как единственной женщине в морге, предстояло взять все это на себя.

– Что за…? – снова воскликнула я, войдя в прозекторскую. Там стояли шесть столов, и все они были заняты. Для меня это было чересчур – я не привыкла видеть столько трупов сразу в моем родном муниципальном морге, но, с другой стороны, здесь же находились три санитара, так что все было не так уж плохо. Кроме того, я была страшно озадачена тем, что все крутятся, как посоленные в такой ранний час: все покойники были уже вскрыты, грудины удалены, и внутренние органы поблескивали в свете огромных бестеневых ламп. Менеджер Крис носился по прозекторской, успевая следить за всем на свете. Лысина его тоже светилась под лампами.

– Так, вот что мы сейчас сделаем, – властно заявил он мне, когда в прозекторскую вошли патологоанатом и Райан. – Ты на прежней работе делала Y-образные разрезы, так? Ну вот, а мы делаем прямые разрезы, причем начинаем очень низко, чтобы их не видели родственники. Сегодня все разрезы я буду делать сам, потому что Райан покажет тебе, что еще мы делаем не так.

Я кивнула. В принципе, патологоанатом мог уже приступать к работе, и у Криса поэтому не было времени заниматься со мной и с шутками-прибаутками объяснять, как делают низкие разрезы.

– Райан, иди сюда, покажи Карле, как мы работаем, – крикнул Крис и показал окровавленным секционным ножом на труп мужчины, у которого была удалена не только грудина, но и кишки.

Я занервничала. Что значит, покажи, как мы работаем? К чему вся эта воинская дисциплина и приказы? Я ведь еще даже не выпила утреннюю чашку кофе!

Райан, очевидно, подражая манере Криса, без лишних слов повел меня к первому больному и небрежно заговорил:

– В принципе, мы извлекаем органы одним блоком, поэтому я думаю, что Крис решил, чтобы ты немного попрактиковалась. Я сейчас покажу тебе по-быстрому, чтобы док мог начать, а остальные пять ты сделаешь сама.

– Ты имеешь в виду, что вы здесь используете метод Гона – удаление органов единым блоком, а не метод общего удаления Летюля, который иногда неправильно называют методом Рокитанского? – сказала я, продемонстрировав безупречное знание истории вопроса. – И ты хочешь меня этому учить? – я опустила забрало и посмотрела поверх него на Райана с видом рассерженной учительницы.

Очевидно, он знал методы работы, но не был знаком с их историей, и очень удивился тому, что ее знала я.

– Хорошо, идем.

– Нужны будут органы шеи и язык?

– Нет. Начинай, а я пойду к следующему.

Да, в муниципальном морге мы извлекали органы ан-масс, но мне приходилось работать и в других моргах, замещая больных или ушедших на учебу сотрудников, и, конечно, здесь в Лондоне было намного больше смертей, а, значит, и работы. Мне придется менять свои привычки.

То, что патологоанатому были не нужны шея и язык, сильно облегчало мою задачу. Я склонилась над трупом со своим верным секционным ножом и пересекла пищевод и трахею на уровне ключиц. Потом быстро осмотрела легкие – раз! – левое легкое отделено. Раз! – отделено правое. Теперь надо было только выделить находившиеся ниже легких и над диафрагмой пищевод, трахею и аорту, и извлечь сердечно-легочный блок, так называемого «гуся». В этом блоке находились органы, необходимые для дыхания – легкие, и, конечно, сердце, находящееся в пространстве, которое называется средостением. Это подготовительное действие позволяет патологоанатому сразу приступить к рассечению сердца – самого главного органа для определения причины смерти – не ожидая, когда будут выделены и извлечены остальные органы. Статистика причин смерти варьирует, но все же ведущей причиной ее является коронарная болезнь сердца, которая и является ведущей причиной смерти в Великобритании, да и во всем мире. Специалисты, однако, утверждают, что преждевременную смерть от заболеваний сердца можно надежно предотвратить. Главными факторами риска являются повышенное артериальное давление крови, высокий холестерин, пьянство и сидячий, малоподвижный образ жизни.

Почему в нашей культуре не принято серьезно относиться к собственному сердцу? Этот драгоценный орган является, в буквальном смысле, эпицентром нашего физиологического существования, и важен также как символический образ. Древние египтяне считали, что сердце, а не мозг, является источником человеческой мудрости (так же, как и души, личности, эмоций и памяти), и поэтому сердце было единственным органом, который оставляли на месте при бальзамировании. В четвертом веке до нашей эры греческий философ Аристотель назвал сердце самым важным органом человеческого тела, сказав, что оно – это «трехкамерное хранилище жизненной силы, разума и рассудка». Однако во втором веке новой эры Мел Гибсон от медицины, то есть Гален, считал (как и мы сегодня), что сердце наиболее тесно связано с душой, а цитата из Галена, где он пишет о сердце, является моим любимым изречением: «Сердце – это твердая плоть, которую не так-то легко поранить. Его жесткость, напряжение, общая сила, сопротивляемость к ранам и прочные волокна превосходят все подобные свойства других органов, так как ни одному из них не приходится так долго и тяжко работать, как сердцу». Мне нравится думать, что эта работа может быть как физической, так и эмоциональной. Я уверена, что всякий, кто сейчас читает эту книгу, испытывал сердечную боль от неразделенной любви, но эта боль проходит, и сердце выздоравливает.

В двенадцатом веке популярность средневековой куртуазной любви привела к перемене мнения, связавшего с тех пор анатомическое сердце, его форму, которую мы и теперь видим на «валентинках» (в геометрии эта фигура называется «кардоидой») с идеей романтической любви. Сердце стало использоваться как символ любви на флагах и щитах; потом, несмотря на все попытки церкви монополизировать символ для обозначения непорочного сердца Марии и священного сердца Христа, сердечками с 1480 года стали обозначать одну из мастей в колоде игральных карт.[3]

Мне приходилось держать в руках по крайней мере одно человеческое сердце в день, и тот день не стал исключением. Отмытый под струей воды от кровяных сгустков, с журчанием исчезнувших в горловине раковины, готовый к патологоанатомическому исследованию, этот орган все равно вызывал у меня трепет, несмотря на привычность процедуры. Каждый раз, когда я брала в руку сердце, я вспоминала, что оно похоже на кардоиду с валентинки. Что оно, несмотря на то, что свободно умещается у меня на ладони, способно своей электрической энергией поддерживать кровообращение у человека, вдвое большего, чем я. Что в некоторых ситуациях оно способно остановиться, а потом снова начать сокращаться. Эти мысли заставляли меня ощутить собственное сердцебиение, словно мое сердце спешило подтвердить свою выносливость и силу. В мультипликационном фильме восьмидесятых «Властелины вселенной» Хи-Мен, поднимая свой меч, восклицал: «Силой серого черепа!», и свет, исходивший от меча, преображал его. Мне всегда хотелось сделать то же с сердцем – поднять его над головой и закричать: «Силой сердца!»

Конечно же, я никогда этого не делала.

Я не единственная, кто понимает величие сердца. Теперь, работая в музее, я учу людей консервировать органы в стеклянных сосудах, используя известные мне методы. Я всегда предоставляю выбор – почки или сердце, и ученики всегда выбирают сердце. Они подсознательно сразу тычут в него обтянутыми латексом пальцами и рассуждают (обычно студенты работают парами), а потом обмениваются готовыми препаратами: «Прими мое сердце, дорогая», и так далее.

Сердце – очень хрупкая, но и одновременно очень мощная вещь. С одной стороны, оно очень выносливое, потому что, как говорил Гален, «ни один орган не выполняет такой долгой и тяжкой работы». Но, с другой стороны, сердце – очень хрупкий орган, который можно растоптать, как нежный цветок.

Должно быть, я задумалась слишком надолго, потому что Крис крикнул мне: «Пошевеливайся, девочка, нам надо спешить. Посмотрим, кто управится первым. Проигравший кормит всех обедом!»

Так как в прозекторской было шесть столов – намного больше, чем в ливерпульском муниципальном морге – мы работали с пятью или шестью взрослыми покойниками в день, и я не могла здесь уклониться от вскрытия тучных больных; в «Метрополитен» никто не делал скидок на мой малый рост. Каждую неделю один из техников освобождался от вскрытий, чтобы заниматься бумажной работой или вскрытием новорожденных, а остальные два или три техника занимались взрослыми. Так как нас было мало, то все умели делать всё, и вскрытия заканчивались к десяти часам утра. К такому распорядку я не привыкла. В муниципальном морге я привыкла к двум вскрытиям в день и написанию протоколов после вскрытий, что мы обычно заканчивали к часу дня. Я привыкла к тому, что представители похоронных бюро либо привозили трупы после обеда, либо забирали тела для похорон. В Ливерпуле я была практиканткой, поэтому в мои обязанности входило открывать двери на звонок и заниматься канцелярской работой. Я открывала двери так часто, что у меня выработался павловский рефлекс на звонок. Теперь, когда для канцелярщины и контактов с посетителями был выделен специальный человек, мне уже не приходилось так часто отвлекаться. Кроме того, у нас здесь был домофон, а не дверной звонок.

Ситуация в «Метрополитен» неизбежно должна была какое-то время казаться мне странной и необычной. Одним из неприятных открытий стала одна вещь, характерная для Лондона (или, может быть, только для моей новой работы) – это постоянное употребление нецензурных слов. Я привыкла к тому, что эта брань во время ссоры заставляла замолкать всю компанию. Но в «Метрополитен» нецензурно выражались на каждом шагу и в любой ситуации. К этому я так и не смогла привыкнуть.

Я не знаю, каково это – иметь детей, но думаю, что я приобрела некоторое представление об этом, поработав в госпитале «Метрополитен». Идя туда работать, я знала, что там работают одни мужчины, но в отличие от смешанного состава, работавшего во временном лагере в Лондоне, здесь положение было совершенно иным. Было слишком много тестостерона в тесном замкнутом пространстве. Из младших техников Джош был постарше и привносил в обстановку некую толику рассудительности и здравого смысла, но Райану надо было всегда проявлять свою самоуверенность. Я мысленно называла их «трио террористов» (из их списка я исключила Джоша), хотя все четверо приходились друг другу либо родственниками, либо близкими друзьями, которые знали друг друга, как облупленных. В результате они составляли замкнутую группу, куда посторонним, в том числе и мне, вход был строго воспрещен. Для них я оставалась аутсайдером.

Кажется, я никогда в жизни не находилась внутри такого сплоченного, чисто мужского коллектива, и было понятно, что неизбежно настанет момент, когда у меня возникнут большие проблемы. Я была для них слишком ранима и уязвима. Хотя я обладаю достаточно твердым характером, среди этих мужчин я чувствовала себя хрупким цветком. Я просто попала в неподходящую для меня ситуацию. По этой причине, когда я оглядываюсь на время своей работы в «Метрополитен» среди этих «веселых» мальчиков, я стараюсь думать о них хорошо, несмотря на все их выходки. Они постоянно всех подначивали, плоско шутили, не думая о том, что их шутки могут оскорбить человека, неважно, работающего с ними или постороннего.

К нам часто приезжал агент одной похоронной конторы. У этого человека была покалечена и изуродована рука. Двое моих коллег, ведя с ним разговор и стараясь сохранить вежливость, тем не менее, все время старались употребить слово «рука», словно соревнуясь, кто из них произнесет его чаще.

– Тут я могу предложить тебе руку, – говорил один, интонацией выделяя это слово.

– Нет, не надо. Думаю, что он и сам настолько рукастый, что справится, – отвечал другой, гнусно подмигивая.

– Ну, если ты передумал, то мы все положим руки на стол, – говорил на это первый.

Я понимала, что агент прекрасно видел, что над ним издеваются, старался не обращать внимания на придурков и быть выше их, но ему, должно быть, нелегко давалось это спокойствие. Мне было плохо, и не столько от работы, сколько от общей неустроенности, вечной суеты и беспокойной атмосферы. Это был какой-то коктейль сплошного негатива. Может быть, я, действительно, попала на индейское кладбище? Через два месяца я смогла снять себе дешевую квартирку в Лондоне, у станции метро и в десяти минутах ходьбы от «Метрополитен». Прощание с ГУЛАГом приободрило меня, но все же я продолжала и теперь делить жилье с чужими людьми – из-за высоких цен на съемное жилье в Лондоне. После того, как я привыкла жить в Доме Розы, то, что происходило со мной теперь, было падением по лестнице вниз.

Мы все рождаемся на свет с определенным запасом душевных и физических сил, а потом учимся становиться сильнее. Признаю, что в то время я отнюдь не чувствовала себя сильной. Я была одна и одинока, мне приходилось работать с семи часов утра, а по вечерам ходить в спортзал, лишь бы подольше не приходить в дом, где меня окружали чужие люди, и от всего этого я стала сильно уставать. Даже мой далекий друг начал чувствовать, что со мной что-то не так, слыша мой голос во время наших ночных телефонных разговоров. Выполнение за день пяти или шести вскрытий, пребывание в мятежной атмосфере высасывало из меня физическую энергию, но не могло отвратить от занятий спортом. Я сбрасывала форму, бросала ее в стиральную машину, переодевалась в шорты и футболку и шла в спортзал – дальше нагружать себя физически. Однако это не мешало одному из моих коллег постоянно твердить, что я набираю вес. «Ты, вроде, ходишь в зал, но, судя по твоему объему, ты каждый день бежишь домой, чтобы обжираться!» – сказал он мне однажды. Надо сказать, что и сам он не был писаным красавцем, и не ему бы указывать пальцами на других, но его замечание вывело меня из равновесия и поселило в моей душе сомнения. Неужели я, и правда, толстею? Я не могла понять, как такое возможно – я ни минуты не сидела на месте и мало ела. Однако я начала заниматься гимнастикой дважды в день, посещая по вечерам свой привычный спортзал и, плюс, занимаясь сорок пять минут на работе, в обеденный перерыв.

Прибавка в весе, по счастью, оказалась временной, это было лишь побочное действие противозачаточных таблеток. Язвительные замечания коллег, однако, были явлением непреходящим. Они подначивали меня, друг друга и посетителей. Было очень нелегким занятием все время держать ухо востро и предугадывать, что они могут отколоть в следующий момент. Иногда, после обеда, они унимались, утомленные своими утренними выходками, и тогда они опускали жалюзи в кабинете и ложились немного подремать. В такие моменты я испытывала огромное, ни с чем не сравнимое, облегчение. Я чувствовала себя мамой, которая, наконец, уложила спать своих расходившихся деток. В такие минуты я наливала себе чашку чая, готовилась к защите диплома, занималась всеми посетителями, призывала их к тишине и очень осторожно открывала и закрывала дверь, чтобы не разбудить спящих гусей.

Когда же они, к концу рабочего дня, все же пробуждались, я уходила от них в прозекторскую, несмотря на то, что с работой к тому времени было покончено, а помещение убрано. Я доводила чистоту до окончательного блеска – протирала рукоятки ножей, зажимами вытягивала комья волос из сливов раковин, приводила в порядок шкафчики и ящики, стирала форму и раскладывала по полкам выстиранные и высушенные вещи. Я занимала себя, чем угодно, лишь бы не видеть своих коллег. Если же делать было просто решительно нечего, то я уходила в комнату, где мы проводили осмотры, и предавалась своим мечтам. Эти минуты безмолвия действовали на меня, как волшебный исцеляющий эликсир.

В том морге я очень много времени проводила в уединении.

В принципе, я все же не совсем асоциальна, нет, конечно, это не так, и я находила время поболтать с посетителями, особенно с новыми агентами похоронных бюро. Эти ребята приезжали забирать трупы для погребения. Каждый четверг я, помимо этого, встречалась с сотрудниками других моргов на курсах преддипломной подготовки. С некоторыми коллегами я даже встречалась вне работы или учебы – в этих встречах не было ничего романтического – мы пили кофе или обедали, болтая о всякой всячине. Мне надо было завести друзей. Я не видела ничего предосудительного в том, чтобы провести вечер в компании человека моего возраста и одной со мной профессии, независимо от его пола, в особенности учитывая, что я находилась в незнакомом, чужом городе, где я никого не знала. Но почти все сотрудники моргов и агенты похоронных бюро были в то время мужчины, и, кто знает, возможно, мое тесное общение с ними вызывало подозрения и неудовольствие у моих коллег из «Метрополитен». Наверное, они думали, что я далеко захожу в своих отношениях с моими знакомыми, имея друга на севере, и их постоянные язвительные замечания были проявлением неуважения ко мне. Но я не стремилась завладеть сердцем своих довольно многочисленных знакомых, не говоря уже о других частях тела. Этот интерес я удовлетворяла в прозекторской! Мои удаленные отношения с северным другом подошли к логическому концу, и мне совершенно не нужны были новые проблемы на юге. У меня не было основ: своего дома, задушевной подруги, приличного парикмахера и любимой кофейни. Я была функциональной единицей, жившей ради работы – я жила только ради мертвых. Постепенно мне стало все больше и больше нравиться мое уединение, и я стала еще сильнее отдаляться от коллег по работе. На работе я слушала музыку, стараясь обращать внимание на мельчайшие детали вскрытия.

Ну, и кроме всего прочего, мне совершенно не улыбалось остаться без пальца.

Кроме того, мне не улыбалось и совершенно пасть духом. Однако когда чувствуешь себя ранимой и одинокой, неизбежно наступает момент, когда ты начинаешь проецировать свои надежды на какого-то одного человека. Таким человеком на работе стал мой наставник в местных нравах, коллега, проявлявший ко мне доброту и участие. И этим человеком стал для меня Джош, младший из техников морга. Он был единственным, с кем мне хотелось общаться в морге «Метрополитен». Насколько он мне, на самом деле, нравился? Этого я не могу сказать точно. Возможно, мне просто настолько не нравились остальные, что он показался мне лучшим другом и товарищем: была обратно пропорциональная зависимость между моей антипатией к «трио террористов» и симпатией к Джошу. Этот парень с волнистыми каштановыми волосами, мягкий и обходительный, естественно, неизбежно становился магнитом для всех «униженных и оскорбленных», короче, для таких, как я. В нем я нашла друга и компаньона для общения, которого мне, время от времени, так недоставало.

Часто, когда «террористы» спали или отлучались после окончания работы, мы с Джошем, в ожидании сигнала домофона, садились в кабинете и смотрели фильмы.

– Как, ты не смотрела «Лабиринт»? – воскликнул Джош во время одной из таких посиделок, и с чувством произнес, видимо, ключевую фразу фильма: «Я ни для кого до сих пор не двигал звезды!»

Я, ничего не понимая, воззрилась на него.

– Ну, ладно, завтра я его принесу, – угрожающим тоном произнес он и исполнил свою угрозу. Мы сидели в тихом кабинете, опустив жалюзи и слушая тихий храп «трио террористов». Звонки домофона, когда приезжали агенты похоронных бюро, не могли нарушить их богатырский сон. С агентами мы разбирались сами, нажимая на кнопку паузы. Иногда, общаясь с Джошем, я жалела, что у реальной жизни нет такой кнопки. Как было бы хорошо, если бы могли спокойно общаться, чтобы все и всё вокруг перестали бы на время существовать.

Думаю, что мои чувства расцвели слишком ярко, но не как роза, а как Ipomoea alba, лунный цветок, который цветет по ночам, в темноте. Как только восходит солнце, лепестки этих цветов закрываются. Учитывая, что у Джоша была долгая связь с девушкой, а я находилась в свободном плавании, ситуация была нездоровая. Я поняла, что мне надо искать новое место и «ощутить солнце». Лондон должен был стать для меня уютным домом, но для этого мне надо было поменять среду обитания. Надо было принимать кардинальное решение и уходить. Но, несмотря на то, что между мною и Джошем не сложились романтические отношения, я до сих пор благодарна ему за дружбу, которую он подарил мне, когда я больше всего в ней нуждалась.

Иногда техникам морга приходится извлекать из трупа сердце в случаях, когда пациент не нуждается во вскрытии. Такое бывает, когда речь идет о донорском органе. Когда человек уже некоторое время мертв, его сердце не может, конечно, быть пересажено другому больному целиком: в этих случаях донор находится на аппарате искусственной вентиляции легких. Тело продолжает работать, но уже констатирована «смерть мозга». Близкие больного дают разрешение на использование тела в качестве донора для трансплантации органов, но отключение аппаратуры, поддерживающей дыхание и кровообращение, откладывают на то время, которое необходимо для того, чтобы извлечь работающий орган, например, сердце. Однако, если человек умер недавно и был сразу доставлен в морг, то для трансплантации могут пригодиться клапаны его сердца. Эти клапаны можно пересадить больным, страдающим клапанными пороками сердца. Такие трансплантаты называют гомотрансплантатами, хотя, иногда для этой цели используют механические, свиные или бычьи клапаны. Процедуру извлечения клапанов надо провести в течение сорока восьми часов после наступления смерти, если труп был помещен в холодильник не позднее, чем через шесть часов после смерти. Если же возможности поместить труп в холодильник нет, то клапаны должны быть извлечены не позднее двенадцати часов после наступления смерти. Если мы успеваем вовремя извлечь сердце целиком и специальным курьером отправить его в банк тканей, то у больного пороком сердца появляется шанс получить новый клапан от трупа.

Крис был виртуозом в извлечении сердец и показал мне, как это делается в один из дней, когда у него не было настроения плоско шутить, и на него снизошло менторское настроение. Надо признать, что, несмотря на все свои недостатки, Крис был самым опытным и знающим техником в морге «Метрополитен». Он начал с того, что сердце для извлечения клапанов удалил из груди специальными инструментами, предназначенными только и исключительно для этой цели. Он вручил мне обычный прозекторский нож и сказал:

– Делай разрез, как обычно.

Я выполнила обычный прямой разрез и с помощью ножниц удалила грудину.

– Дальше я продолжу сам, – сказал Крис, но не воспользовался обычным ножом, который я ему протянула, а открыл одноразовый набор, полученный нами из службы переливания крови и пересадки органов. Набор был стерильным для того, чтобы свести к минимуму риск заражения трансплантата.

– Эта процедура сильно отличается от удаления сердечно-легочного блока, – авторитетно объяснил мне Крис. – Вот этими одноразовыми ножницами надо вскрыть перикард, но при этом надо следить, чтобы не зацепить их кончиками легкие или что-нибудь другое.

Перикард, называемый еще сердечной сумкой, представляет собой двуслойный серозно-фиброзный футляр, окружающий сердце. В сумке содержится немного жидкости, чтобы сердце при сокращениях не испытывало трения. Жидкость, таким образом, служит для смазки трущихся поверхностей.

Крис аккуратно срезал перикард, и перед нами во всем своем великолепии предстала исчерченная полосами сердечная мышца.

– Теперь вот этим одноразовым скальпелем надо отрезать сосуды, подходящие к сердцу, как можно выше, так как это понадобится для дальнейшей работы с сердцем, – он ловко отрезал сосуды и шутовским жестом поднял сердце над головой. Это было знакомо – Крис не стал Хи-меном…

– Так, теперь возьми два шарика и промокни сердце в двух местах, а я буду его неподвижно держать.

Я взяла мазки, подписала их и поставила пробирки в штатив. Эти мазки будут взяты на посев, чтобы исключить возможную инфекцию.

– Теперь мы можем положить его в раствор Хартмана, – сказал он, и я недоверчиво переспросила:

– В раствор Хартмана? Ты не шутишь?

Крис оценил шутку.

– Ха-ха. Нет, это просто название раствора, который по своему составу очень похож на кровь. Обычно его капают в вену.

– Ах, вот оно что, – я поняла, что он имел в виду. Раствор Хартмана был составлен американским педиатром А. Хартманом, родившимся в 1898 году. Этот раствор изотоничен, то есть создает такое же осмотическое давление, что и сыворотка крови, а, кроме того, содержит те же соли, что и сыворотка. Этот раствор вливают в вены больных, которые вследствие каких-либо болезней теряют важные неорганические компоненты крови. В данном случае, в этот раствор надо было поместить сердце для транспортировки.

После промывания драгоценный орган был помещен в пластиковый мешок, а затем Крис вручил мне контейнер и килограммовый мешок льда, в который надо было упаковать мешок с сердцем, и положить все в контейнер вместе с мазками.

– Вот так, – сказал он, – а теперь пакуй.

Так получилось, что вечером того дня я снова паковала… правда, на этот раз свои вещи. Однако переезжать я собиралась недалеко. Одна из моих соседок, Мэл, жившая в самой большой комнате нашего трехкомнатного дома, съехала с квартиры. На встречах в Международной Амнистии я познакомилась с женщиной-адвокатом по имени Дениз. Она как раз искала квартиру, и, таким образом, я переехала в большую комнату, а Дениз поселилась в моей старой комнате. Теперь я чувствовала себя немного увереннее, потому что жила с человеком, которого могла считать моим другом. Я встречалась с коллегами на курсах, а, кроме того, овладела сегодня новым навыком.

Похоже, жизнь начинает налаживаться.

Глава 7

Абдоминальный блок: «Заспиртованные уродцы»

Синяки на плодах.

Нежная пора цветения.

Нирвана, «В цветах»

Анатомическая экспозиция Викторианского медицинского музея и карнавальные показные шоу, о которых я упоминала выше, представляли собой причудливую смесь всяких курьезов: невероятные скелеты «русалок», составленные, на самом деле, из обезьяньих и рыбьих костей, бородатые или татуированные женщины, пресловутые Силачи и заспиртованные останки людей, которым не посчастливилось родиться, с разнообразными уродствами и деформациями. Однако наибольший трепет вызывают законсервированные органы нормального человеческого тела, так как люди своими глазами наблюдают то, что надежно спрятано у них внутри. Нравятся публике также и анатомические Венеры, и другие восковые муляжи, изображающее человеческое тело и его органы. Однако наибольшей популярностью всегда пользуются так называемые «замаринованные выродки». Этим термином в старину обозначали заспиртованные целиком тела младенцев. Конечно, в наше время в музеях такое словосочетание никогда не употребляется, так как это неэтичный анахронизм. Несмотря, однако, на то, что теперь эти образцы называют по-современному – плодами или мертворожденными младенцами – их выставление в музеях до сих пор является предметом ожесточенных споров, так как многие люди считают это неэтичным.

Различие методов извлечения органов в ходе патологоанатомического вскрытия определяется различным строением разных систем организма. После извлечения сердечно-легочного блока техник морга извлекает блок органов живота – совокупность таких органов, как желудок, поджелудочная железа, печень и селезенку. Потом следует мочеполовой блок – почки, надпочечники, мочевой пузырь и половые органы.

Я никогда не забуду, что когда во время стажировки впервые увидела матку и яичники, я была поражена их малыми размерами.

– И это она? – крикнула я так громко, что головы всех присутствующих сотрудников повернулись в мою сторону. Я не могла поверить, что они так малы. После всех менструальных страданий и вызывающих судороги болей, я воображала матку страшным, красным, зубастым чудовищем, покрытым острыми шипами. Мне даже подумалось, что она оскалит зубы, когда я прикоснусь к ней. Но, на самом деле, матка оказалась похожей на небольшую розовую сливу, а яичники напоминали два мягких миндальных орешка. Они выглядели такими хрупкими и безвредными. Я была потрясена, осознав, что такие ничтожные на вид органы могут причинять столько неприятностей! Я, конечно (хотя и не слишком охотно), примирилась с малостью и безобидной формой матки, но однажды я во время вскрытия обратила внимание, что матка имеет большие размеры, чем обычно, и сказала об этом врачу-патологоанатому.

– Док, вы не подойдете и не посмотрите вот на это? – спросила я, не зная, что делать.

Врач подошел, пощупал орган, прежде чем сделать длинный, аккуратный разрез вдоль длинной оси органа. Внутри оказался похожий на ангелочка ребенок, свернувшийся калачиком в чреве мертвой матери. Это было реальное воплощение того, что Иоанна Эбенштейн описывала как «безмятежного плода, свернувшегося в чреве старинной восковой анатомической Венеры». На таких муляжах студентов учили становлению, развитию и, даже, угасанию жизни.

Чрево матери может стать для ребенка и могилой.

Работа техника и патологоанатома, естественно, предусматривает вскрытие и плодов, и новорожденных, потому что печальная правда заключается в том, что младенцы тоже умирают – либо еще в чреве матери, либо вскоре после рождения. Представители нашей культуры не любят думать об этом: люди не хотят думать о кукольном доме – наборе маленьких инструментов, специально предназначенных для вскрытия младенцев: маленький прозекторский стол, специальные инструменты, маленькие пластиковые мешки и крошечные гробики. Эти гробики, поступающие в плоских картонных упаковках, как из мебельного магазина Икея, вызывают двойственные чувства: с одной стороны, понимаешь, что это последнее пристанище крошечного покойника, а с другой, невольно воспринимаешь его, как обувную коробку. Вскрытие маленького трупика дается тяжело, потому что при столкновении с этой необходимостью возникает материнское ощущение ужаса, связанного с тем, что погибло такое нежное, такое маленькое создание.

Но вскрывать умерших детей необходимо.

По большей части, в «Метрополитен» вскрытия умерших младенцев производили не по распоряжению коронера, а по просьбе и согласию родителей. От 15 до 25 процентов беременностей заканчиваются выкидышами, а 80 процентов их случается в первые три месяца беременности. Потрясенные и опустошенные родители обычно соглашаются, а иногда даже требуют вскрытия, потому что хотят получить ответы на свои вопросы. Что вызвало смерть ребенка, что можно сделать, чтобы избежать этого при следующей беременности?

В первый раз я вскрывала младенца в «Метрополитен», и выглядело оно совсем не так, как вскрытие трупа взрослого человека, к которому я привыкла. Я очень хотела научиться этому, так как хотела повысить свою квалификацию, и благодарна судьбе, что моим наставником из всех сотрудников госпитального морга оказался Джош, за которым я ходила, как тень. Он послужил хорошим буфером, смягчив ощущение ужаса, какое охватило меня при виде тельца мертвого ребенка на прозекторском столе. Джош не допускал глупых шуток, он не умничал и не задавался, но проявил незаурядное терпение. Видеть умершего ребенка, неважно, какого возраста, ребенка, из которого сейчас придется извлечь внутренности, это всегда потрясение, даже для такого человека, как я, человека, который за три года работы в моргах насмотрелся всякого.

Первым ребенком, которого мы вскрывали вместе, оказался мальчик, который погиб внутриутробно, то есть умер в матке живой матери. Он был еще слишком мал и не был похож на обычного младенца. Он умер на семнадцатой или восемнадцатой неделе. Кожа его была очень нежной («рыхлой») и интенсивно красной, а не розовой, из-за мацерации, из-за того, что после смерти она пропиталась амниотической жидкостью (разрушение кожи происходит из-за действия разрушающих белки ферментов, так же, как у умерших взрослых, но поскольку амниотическая жидкость стерильна, разложения трупа умершего в утробе матери младенца не происходит). Своими пропорциями он отличался от родившегося в срок младенца. Соотношение размеров головы и туловища больше соответствовало таковому соотношению у взрослого человека, конечности были длинными и гибкими, а не короткими и пухлыми, как у новорожденного. Он был похож на маленького взрослого человека, обваренного кипятком. Частично кожа отслоилась от тела из-за мацерации. В нем было что-то от рептилии или от инопланетянина, но при всей необычности его вида, это, несомненно, был человек. На закрытых веках виднелись миниатюрные белесые реснички, глаза были закрыты, и им уже никогда не было суждено открыться. На пальчиках виднелись крохотные, размером с булавочную головку, ноготки. Он весь выглядел, как маленькое чудо. Мне не довелось стать матерью, но того ребенка я восприняла, как нечто особенное, нечто неповторимое, и мне очень не понравилось, как с ним обошлась женщина-патологоанатом, которая взяла трупик за ножки и бросила на весы, как рыботорговец, выуживающий из бассейна зеркального карпа. Неужели так обращаются с детскими трупами все патологоанатомы-перинатологи? Этого я не знала, как и вообще в тот момент ничего не знала обо всей этой процедуре. Но я была сильно смущена, когда врач начала диктовать, а Джош записывать результаты вскрытия.

В этом описании встретились некоторые незнакомые слова, например, «верникс» или «лануго». Верникс – это беловатая первородная смазка, которой покрыто тело новорожденного младенца (обычно об этом узнают из телевизора, если, конечно, ваше хобби не посещение родильных отделений), а лануго – это короткие волоски, которыми эмбрион обрастает на сроке пяти месяцев. Эти волосы затем выпадают в амниотическую жидкость на сроке от семи до восьми месяцев. Но и это еще не все. Так как младенец заглатывает амниотическую жидкость и питается ею, то в его кишках обнаруживается лануго, составляющее часть мекония, первородного кала.

Для меня это был безумный новый мир! Я уже знала, что живые дети ужасно несносны и капризны – я не могла ни держать их на руках, ни кормить, да у меня и не было опыта, так как я воспитывалась в маленькой семье, а когда я ходила в гости, то не хотела ни слышать, ни нюхать маленьких детей. И вот теперь я обнаружила, что и с мертвыми младенцами ужасно много хлопот.

К счастью, Джош все объяснял мне во время вскрытия, а я, раскрыв рот, внимала. После взвешивания и измерения длины тела младенца – для определения истинного срока беременности – вскрытие производила патологоанатом, а не мы. Мы, техники, записывали результаты вскрытия и исследования, подавали врачу нужные инструменты и помогали раскладывать крошечные образцы тканей в пробирки и флаконы. Только детские патологоанатомы знают особенности детских органов, которые так малы, что их можно с очень большим трудом отличить друг от друга. Техники не вскрывают даже череп умершего ребенка, как это обычно мы делаем на вскрытиях взрослых. Патологоанатом сам откидывает лоскут хрупкой нежной кожи и вскрывает череп специальными ножницами. Пила не нужна для вскрытия хрящевого покрова, так как череп эмбриона еще не окостенел и состоит из нежного хряща. В некоторых местах, называемых родничками, отсутствует и хрящевой покров.

Наша задача – вести протокол вскрытия, и в нужный момент погрузить извлеченный из головы мозг в формалин для того, чтобы «зафиксировать» его на неделю, после чего мозг можно будет рассечь и исследовать. На этой стадии мозг эмбриона или новорожденного слишком жидок, и я могу сравнить его с розовым бланманже, на поверхности которого не видно ни борозд, ни извилин, которыми отличается мозг взрослого человека. Кроме того, в нашу задачу входит восстановление исходного внешнего вида ребенка, если родители захотят посмотреть на него в последний раз. Естественно, мы должны им это позволить, как только это станет физически возможно.

– Я не понимаю, Джош, – сказала я, когда было закончено первое в моей жизни вскрытие ребенка, в котором я не участвовала, а только стояла рядом и задавала один вопрос за другим, – как мы сможем показать родителям ребенка, если из головы извлечен мозг, а исследовать его можно только через неделю?

Я ткнула пальцем в пластиковый контейнер, в котором в формалине лежал крошечный мозг.

– Нам и не нужно укладывать его обратно в голову, – терпеливо ответил мне Джош, свернув рулон марли и аккуратно уложив его в полость младенческого черепа.

Я начала понимать, но все же задала еще один вопрос:

– Но, если мы сейчас зашьем череп, то через неделю нам придется снова его открывать, чтобы положить мозг на место, или нет? Придется его еще раз зашивать, а это будет некрасиво.

Джош не стал смеяться моему невежеству, а просто взял с полки емкость с цианоакрилатом – суперклеем, самым большим секретом любого морга, и сказал:

– Мы не можем зашить этот череп. Смотри, какой он нежный и хрупкий.

Он был прав. Кожа головы выглядела так, словно ее окатили кипятком; она бы порвалась от малейшей попытки ее сшить. Я, как зачарованная, смотрела на Джоша, который аккуратно расправил складки кожи, наложил полоску клея на край одного из лоскутов, потом приложил к ней край противоположного лоскута и на несколько секунд плотно, но не сильно прижал. Линия, оставшаяся на месте разреза, была такой тонкой, что ее было трудно рассмотреть. Это произвело на меня впечатление.

Однако времени на изъявление восхищения у нас не было, потому что клей высох быстро, и Джош перевернул ребенка на спину, обнажив зияющую грудную полость.

– Ну, теперь твоя очередь.

Первой трудностью для меня стало то, что лежавшие на лотке крошечные органы казались мне неотличимыми друг от друга, так как выглядели все как крошечные, анемично-розовые комочки. Их надо было уложить на место, но мне было ясно, что «взрослые» мешки для внутренностей здесь не годились. И тут я узрела на столе нечто похожее на клейкую пищевую пленку. Я потянулась за ней, и Джош одобрительно улыбнулся моей догадливости. Я оторвала кусок пленки, с помощью лезвия положила на нее органы и свернула некое подобие кулька, по размеру подходившего для укладывания в грудную полость. Потом, с помощью суперклея, я попыталась повторить ловкую манипуляцию Джоша. Мне казалось, что он делал это без всяких усилий. На самом деле, это оказалось чертовски трудно и хлопотно, но все же, в конце концов, у меня получилась тонкая линия, не толще нитки для вышивания. Я была страшно горда своим успехом, и Джош поощрительно мне улыбнулся. Но радоваться мелким достижениям было некогда. Надо было приступать к следующей задаче.

– Так, теперь нам надо его одеть, чтобы родители могли на него посмотреть.

Сначала я не поняла, что имел в виду Джош, когда сказал, что надо одеть карликовый трупик, который я видела впервые в жизни. Вполне понятно, что для таких крошечных мертвецов не шьют одежду; нет одежды для детей, которые не пережили внутриутробный период. Может быть, нам стоило купить одежду для кукол? Потом я узнала, что есть волонтеры, которые действительно вяжут розовую и голубую одежду для маленьких покойников (обычно чепчики и кофточки) для церемонии прощания. Особенно полезны чепчики, потому что они помогают придать более человеческий вид маленькому мертвому тельцу и скрыть разрезы на затылке, которые все равно остаются заметными, несмотря на все наши старания.

Так как я была единственной женщиной в нашем коллективе, то мне выпало присутствовать на церемониях передачи умерших младенцев родителям, и мне нравилась эта работа. Я всегда следила за тем, чтобы умерший ребенок был прилично одет, чтобы в гробик были положены все игрушки или фотографии, которые родители хотели отправить вместе с ребенком в его последний путь. Я освоилась с этим незнакомым мне миром и чувствовала, что могу общаться с потрясенными безутешными родителями лучше, чем наше «трио террористов». Кроме того, этим делом я занималась во второй половине дня, а это была возможность не видеть моих милых сотрудников. Часто мне помогал Джош, и это было очень хорошо, потому что он умел сочувствовать горю родителей. Организация одевания маленьких трупов и работа над дипломом давали мне ощущение цели, я понимала, что не зря работаю в этом морге, а, помимо этого, дела не давали мне проводить много времени с коллегами.

Это вполне соответствовало моим целям.

Но почему снаряжение умерших детей в последний путь требует столь деликатного отношения? Этот вопрос может показаться глупым и праздным, потому что речь идет о детях, а их смерть – это всегда великое потрясение, это великое горе, но ведь то же самое можно сказать и обо всех других умерших. Многие люди внезапно теряют своих любимых, тех, с кем они были близки многие годы – братьев, сестер, родителей, лучших друзей. Они тоже заслуживают бережного отношения и внимания. Но есть и особая причина того, что прощание с ребенком трогает нас сильнее. Возможно, это печаль о том, что эта жизнь так и не состоялась, о том, что смерть унесла невинное создание, и рухнули все связанные с ним надежды и упования.

В конце девяностых годов Великобританию потряс скандал с забором органов, разразившийся в госпитале Олдер-Хэй. Все началось с того, что потерявшая ребенка мать узнала, что сердце ее умершего ребенка было отправлено для каких-то опытов в Бристольский госпиталь без ее ведома и разрешения (то есть она похоронила своего ребенка без сердца). Началось расследование, в ходе которого выяснилось, что изъятия органов происходили и в Олдер-Хэй, и в Ливерпуле, неподалеку от того места, где я работала. По ходу дальнейшего расследования обнаружилось, что еще двести госпиталей и медицинских учебных заведений изымали органы, несмотря на неведение родителей, пользуясь тем, что об уведомлении родителей умалчивает закон о человеческих тканях 1961 года. Общественность вознегодовала, да и СМИ не способствовали успокоению умов. Газеты пестрели броскими заголовками: «Омерзительная практика злоупотреблений!» и «Мы вернулись во времена гробокопателей!» На самом деле, не происходило ничего противозаконного, если не считать деяний одного изворотливого патологоанатома, носившего имя, напоминавшее о готических романах ужасов – доктор Дик Ван Вельзен. Он работал в госпитале Олдер-Хэй, на который общественность почему-то обрушилась с особой яростью, и весь скандал назвали Олдер-Хэйским. Организация родителей, потерявших детей, потребовала внесения изменений в законодательство, и в 2005 году в Великобритании было учреждено управление по работе с человеческими тканями. Новому управлению вменили в обязанность следить за тем, чтобы в каждом случае было получено информированное согласие родителей или других близких родственников на изъятие органов у умерших детей, а также регулирование использования человеческих тканей во время патологоанатомических исследований, организации выставок органов и тканей, решений о трансплантации и так далее. Вот почему нам приходилось с особой тщательностью следить за внешним видом умерших детей, которых мы готовили к прощанию и похоронам, несмотря на то, что большинство родителей сами настаивали на вскрытии и, в своем большинстве, не возражали против изъятия органов. Мне кажется, что многие люди просто не оправились от того пресловутого скандала и нервно реагируют на непорядок, когда речь идет об умерших детях, и, при этом, присутствует страх, что ребенок будет похоронен в «неполном виде», что отражает прежний страх перед вскрытиями.

Все это привело к искаженным представлениям о детских аутопсиях и о заспиртованных образцах, какие хранятся, например, в моем музее, несмотря на то, что мы относимся к ним не так, как к «заспиртованным уродцам» прошлого. Почему люди более чувствительны к законсервированным младенцам и их органам, чем к образцам органов и тканей взрослых людей? Может быть, дети, плавающие в банке с раствором или лежащие на прозекторском столе, представляются более человеческими с их крохотными ресничками, пальчиками и ноготками? Или мысль о несостоявшейся жизни делает многих людей более чувствительными к детской смерти? Некоторые думают, что выставление в музеях этих тел и органов может травмировать тех, у кого были выкидыши или рождались мертвые дети. Но как тогда быть с женщинами патологоанатомами, полицейскими, социальными работниками, которые сталкиваются с такими травмами как в своей личной жизни, так и на работе? Они бросают работу? Жизнь для них останавливается и теряет смысл?

Очень скоро я узнала, что нет, этого не происходит. Жизнь продолжается.

В один прекрасный день моя жизнь все же сдвинулась с мертвой точки. Я увидела объявление о том, что в морг лондонского госпиталя Святого Мартина требуется старший техник морга. Я имела право подать заявление, потому что теперь у меня был диплом, и я могла претендовать на эту должность, во всяком случае, по документам. Собеседование опять проводили четыре человека, но к этому я уже привыкла и вела себя открыто, естественно и уверенно, и, более того, я смогла стряхнуть с себя негативный опыт прошедшего года. За пять лет я приобрела бесценный опыт в бальзамировании и в проведении вскрытий, а также в другой работе техника морга. Я владела методиками разных вскрытий: административных, больничных, судебных и детских. Единственное, чего я еще не пробовала, это вскрытий трупов из группы высокого риска. Речь идет о людях, умерших от особо опасных инфекций, от передозировки внутривенных наркотиков, от отравлений ядами или от радиоактивного излучения. Выполнять такие вскрытия имеет право только старший техник морга.

Мне был необходим такой опыт, а для этого мне надо было покинуть госпиталь, где я работала. Я была хорошим техником, но хотела быть отличным. Мой энтузиазм и стремление к новшествам были очевидны, и, должно быть, произвели впечатление на комиссию, а, кроме того, мое резюме подтверждало впечатление. Во всяком случае, я не успела еще выйти с территории госпиталя, как один из членов комиссии позвонил мне на мобильный телефон.

Я сделала это! Мне предложили работу. Я вылетела из ворот госпиталя, словно на крыльях.

Обстановка в госпитале Святого Мартина была разительно иной! Место оказалось очень беспокойным, но это постоянное движение носило совершенно иной характер. На прежнем месте работы я была занята, когда сама этого хотела, здесь же у меня не было выбора. Я носилась по моргу, словно Calliphora vomitoria (таково научное название синей трупной мухи). Это был самый деловой, самый загруженный морг из всех, что я видела на своем веку. Теперь о крайностях: я ушла из команды, где было четверо мужчин, теперь же я оказалась в команде из пяти девушек, а точнее – шести, потому что, кроме меня, пришла еще одна практикантка. Итого семь женщин. Ни о каком избытке тестостерона в замкнутом пространстве речи больше не было, но как я отреагирую на коктейль из эстрогенов?

Время покажет.

Главный менеджер морга был вездесущий Хуан – это был мужчина, вносивший некоторую толику мужественности в дела морга. Я познакомилась с ним во время работы с жертвами июльского теракта, и он очень мне понравился. Он был в меру амбициозен, умел ободрить и воодушевить, мог поддержать, но при необходимости мог проявить и жесткость. Я была рада, что буду работать с ним.

В первый день я старалась быть приветливой со всеми, хотя, на самом деле, страшно нервничала – сказался год работы с четырьмя мужчинами, которые всячески пытались показать мне превосходство мужского племени над женским. Но теперь, одинокая и готовая к общению, я прекрасно себя чувствовала, оказавшись в женском обществе и в абсолютно иной обстановке. Такое изменение было мне просто необходимо.

Когда в то утро мы сели выпить кофе и познакомиться, я вдруг заметила на столе возле компьютера журнал «Максим».

– «Максим»? Это же мужской журнал? Наверное, это Хуана, нет? – спросила я, заговорщически подмигнув.

Девушки рассмеялись, а Шэрон, старший техник морга и, теперь, моя близкая подруга, ответила:

– Нет, мы купили его, потому что там напечатана большая статья о похоронном бюро, с которым мы сотрудничаем – «Андерсон Морган», из Южного Лондона.

– А, вот как, – сказала я и с интересом перелистала журнал. Я быстро нашла шесть страниц, посвященных «Андерсон Морган». Контора оказалась известным семейным предприятием, которое часто фигурировало в телевизионных программах и организовывало самые престижные похороны.

Я остановила взгляд на фотографии, на которой был изображен один из работников фирмы, который показался мне весьма привлекательным: каштановые волосы, сильные руки скрещены на груди поверх классического зеленого пластикового фартука. Подпись гласила, что это Томас, бальзамировщик похоронной конторы. Желая поддержать разговор, я воскликнула: «О, что это за красавчик?» и протянула журнал девушкам, чтобы и они посмотрели на Томаса. Среди девушек была одна, по имени Тина – менеджер морга.

– Этот красавчик – муж Тины, – улыбнувшись, сказала Шэрон.

– Да бросьте, – отреагировала я, вскинув брови. Я думала, что надо мной, как над новенькой, решили подшутить.

– Нет, серьезно, – сказала Тина без тени улыбки. – Это мой муж.

Я только что назвала красавчиком мужа своего менеджера.

Хорошее, многообещающее начало.

Сказать, что сотрудники морга Святого Мартина были все время заняты – это значит ничего не сказать. Госпиталь Святого Мартина один из самых крупных лондонских госпиталей с большим моргом, который принимает по направлению местного коронера трупы, подлежащие судебному вскрытию. Таким образом, умершие поступают в морг как из госпитальных отделений, так и со стороны. Так как у моего нового морга был высокий статус, он принимал и трупы из группы высокого риска – которыми мне, как старшему технику, предстояло заниматься – не только из Лондона, но и из таких отдаленных мест, как Брайтон и Ипсвич. Я была занята всегда, весь рабочий день. Официально мы работали с восьми до четырех (если не были на дежурстве), но я всегда приходила на работу в половине восьмого, чтобы заварить кофе, потому что, поверьте мне, мы не могли без него обойтись. Очень часто я уходила домой не в четыре, а ближе к шести, а, иногда, и к семи.

Обычно с утра я вскрывала два трупа из группы высокого риска – туберкулез, ВИЧ и гепатит, так как это были самые распространенные тогда причины подобной смерти. Мне нравилась трудность этой работы. Для вскрытия трупов высокого риска было выделено отдельное помещение и особый набор инструментов. Эти трупы, ни в коем случае, не должны были попадать в общую прозекторскую, где работали практиканты и сертифицированные техники. Общий прозекторский зал был в госпитале Святого Мартина такой же большой, как в «Метрополитен», и даже больше, потому что здесь был специальный стол для вскрытия младенцев и рентгеновский аппарат в дальнем углу (а не в отдельном помещении). Вдоль стены на уровне второго этажа тянулась галерея, с которой вскрытия наблюдали студенты-медики – это было частью их подготовки. Но я любила свою отдельную епархию – прозекторскую для трупов из группы высокого риска. Я работала с увлечением, с нетерпением ожидая прихода веселого, талантливого и загадочного профессора Алоизиуса Сент-Клера. Он носил такую же шляпу, что и Индиана Джонс и иногда, переодеваясь для работы, снимал ее в последнюю очередь. Однажды я вошла в прозекторскую и обнаружила там Сент-Клера в одних трусах и шляпе, но он, казалось, нисколько не смутился. Уперев руки в бока, он просто сказал: «Карла, нам понадобится много этикеток, потому что будет очень много проб». Я стояла, стараясь смотреть на что угодно, кроме его голой груди и трусов. «Да, хорошо, профессор», – выпалила я и опрометью бросилась прочь, радуясь возможности ретироваться.

Одной из моих обязанностей, как старшего техника морга, стала обязанность хоронить умерших детей.

Этого я, честно говоря, не ожидала.

В каждом госпитале есть центр брошенных детей, так же, как это было и в «Метрополитен», но я не знала, насколько тесно сотрудничают эти два учреждения. Например, если центр был завален бумажной работой, а у нас было относительно спокойно (не подумайте, что такое случалось часто), то одна из нас поднималась наверх – помогать. Это была полезная для нас практика, так как мы узнавали все подробности и обстоятельства смерти, а, кроме того, учились решать административные вопросы, связанные со смертью.

У многих госпиталей есть фонд, который используется для оплаты самых дешевых похорон. Это касается неопознанных трупов, а также умерших, чьи родственники не в состоянии оплатить погребение. После представления соответствующих документов, им оказывают финансовую помощь из фонда. Прощание с умершими взрослыми происходило наверху. То, что приходилось делать мне с умершими детьми, я делала в подвале. Я не думала, что будет много ситуаций, в которых родители не захотят сами организовывать и проводить похороны своих детей – я хоронила всех умерших эмбрионов старше 24 недель беременности, а всех, кто умирал на более ранних сроках хоронила Шэрон – но оказалось, что это весьма распространенное явление, и мне приходилось хоронить от десяти до пятидесяти детей в месяц. Я не ожидала такого потока, потому что многие похоронные конторы делают большие скидки на детские похороны, и они обходятся родителям дешевле, чем обычное погребение, но реальность была именно такова.

Организация таких похорон требовала составления множества документов, как и все, что сопряжено с работой морга, а также тесного контакта с конторой Андерсон – Морган, которая брала на себя практическую часть осуществления церемонии. Бланки требований на похороны я получала в службе оставленных трупов через отделение патологии беременности, потом шла в морг, открывала холодильник и находила труп, чтобы оценить его размер. В похоронное бюро Андерсон – Морган их отправляли во временных картонных гробах, и выглядело это очень странно. Выбирать эти гробики входило в мои обязанности. Маленький ребеночек восемнадцати – девятнадцати недель? Гроб величиной с обувную коробку для четвертого размера. Новорожденный нормального размера? Коробка для тринадцатого размера. Чем старше ребенок, тем больше временный гроб, и тем тяжелее мне было понять, почему родители покинули свое умершее дитя. Я знала все детали, и рассылала родителям почтовые и электронные письма, извещая их о месте и времени похорон, на которые они, при желании, могли приехать.

Эти крошечные трупики, которые я называла «мои дети», собирали в течение месяца, и я лично надзирала за этим процессом – это было мое участие в прощании с этими нежеланными ангелами. Я проверяла каждый гробик, каждую бирку, вычеркивала имя из списка и вручала агенту бюро весь груз, который укладывали на взрослую каталку и накрывали эластичной попоной. В этот момент я мысленно произносила свое последнее «прости».

Когда приезжали агенты похоронного бюро забирать трупы взрослых, процедура была, в принципе, такой же. Мы открывали дверь, немного болтали о том, о сем, одновременно, проверяя, чтобы были в порядке все документы, привезенные агентом, а потом помогали грузить труп на каталку и покрывать его такой же эластичной попоной. Мы ставили подписи на документах, потом стирали написанное черным маркером имя с панели холодильника, и агент похоронного бюро отправлялся в свой веселый путь. Было довольно трудно проявлять дружелюбие ко всем из них, особенно к тем, кто любил поболтать, как раз в тот момент, когда ты была по уши занята вскрытием, от которого пришлось оторваться для выполнения всех формальностей. Именно этим, я помнится, занималась и в «Метрополитен». Это не проявление злобности характера, просто голова обычно занята другим делом, от которого не хочется и нельзя отвлекаться.

Поэтому я очень удивилась, когда Тина, которая легко простила мне фривольную шутку в адрес ее мужа, подошла ко мне с игривым блеском в глазах.

– Ты знаешь Себастьяна?

– Нет, – совершенно честно и искренне ответила я.

– Знаешь, знаешь, – сказала она. – Вчера ты проговорила с ним целую вечность. Южанин.

– Тина, они все для меня южане. Ты не могла бы описать его подробнее?

– Это было в прошлую среду, вспомни.

Я задумалась.

– А-а, вспомнила! И что случилось?

– Ничего, но он попросил Томаса спросить меня, не смогу ли я дать ему номер твоего телефона. Он хочет лично с тобой пообщаться.

Я попыталась вспомнить наши с Себастьяном разговоры за прошедшие несколько месяцев. Да, он был довольно забавным, какая-то химия между нами возникла, подумалось мне. Я вспомнила, что от него хорошо пахло. (Всегда приятно понюхать кого-нибудь, помимо трупов на прозекторском столе). Может показаться странным флирт и обмен шутками через лежащий на каталке труп, но я не вижу в этом никакого кощунства. Любовь и смерть переплетены до такой степени, что это даже трудно себе представить. В нашей ситуации это вполне уместно, круговорот жизни замкнулся. Кроме того, флирт отвлекает от многих совсем уж неаппетитных мерзостей. Но стоит ли мне встречаться с человеком, у которого даже не хватило духу самостоятельно попросить у меня телефон? Но, впрочем, это было мило…

Я снова вспомнила то утро, когда увидела в «Максиме» фотографию Тининого мужа Томаса. Она менеджер морга, он – бальзамировщик похоронной конторы; кажется, бог свел эту пару на каких-то пропитанных формалином небесах. Дома они могут свободно обсуждать все, что происходит у них на работе и прекрасно поймут друг друга. Это могут быть лучшие в мире отношения! Я, во всяком случае, этого хотела. Это было то, чего мне не хватало в моих прежних, разорванных, отношениях, то, чего я искала в отношениях с Джошем. Мне хотелось найти человека, который бы понимал меня и работу, которую я люблю, человека, которому я могла бы, без затей, рассказать вечером, чем я занималась днем. Себастьян не был похож на спокойного и застенчивого Томаса; он был, правда, простоват, но он мог заставить меня смеяться. Теперь, вспомнив его, я решила попытать счастья и посмотреть, каково это, быть в такого рода отношениях.

– Хорошо, хорошо, – сказала я выжидательно смотревшей на меня Тине. – Отлично, дай ему номер моего телефона.

Итак, я начала встречаться с Себастьяном. Мы с ним были «вместе». К тому времени я прожила в Лондоне почти четыре года, и мне было уже пора обзавестись бойфрендом. Он жил с родителями, и у него была машина. Обычно он приезжал ко мне, или мы встречались в центре Лондона. Это было прекрасно. Когда мы вместе обедали, он всегда платил за двоих, когда мы ходили в магазины, он делал мне подарки. Он часто приезжал ко мне с цветами, приглашал меня в кино. То есть мы делали то, что делают все молодые влюбленные.

Иногда, когда я была в прозекторской и жужжал домофон, Шэрон кричала: «Лала, там приехала твоя половина!» (она всегда называла меня Лалой, а не Карлой). У меня была привилегия видеться с другом на работе. Новизна не иссякала: у меня появилась вторая половина! Теперь я могла считать себя цельным человеком. Я любила мою работу, мне нравился мой дом, и у меня были пропитанные формальдегидом отношения, основанные на взаимопонимании, как у Тины и Томаса. Я приехала в Лондон, как Дик Виттингтон, не имея ничего, кроме одежды, нескольких книг и мечты, и вот теперь у меня было все.

Жизнь удалась!

– О господи, – простонала я однажды утром, открыв дверь холодильника, – снова эти чертовы сестры!

Я смотрела на умершего ребенка, которого ночью положили в холодильник. Он был завернут в одеяльце, а личико его осталось открытым.

– Что случилось, Лала? – спросила Шэрон, войдя в помещение с рулеткой в руке. Увидев открытое лицо ребенка, она сразу поняла причину моего раздражения.

Концепция пристойности перед лицом смерти относительна. Многие сестры в госпиталях, в которых мне довелось работать, никак не могли смириться с тем, что трупы детей надо укладывать в пластиковые мешки. Им это казалось слишком жутким». Кроме того, они считали, что личико мертвого ребенка должно быть открыто, потому что так ребенок выглядит более достойно: им хотелось, чтобы ребенок выглядел просто спящим. Проблема, о существовании которой сестры не подозревали, потому что не были техниками морга, заключалась, однако, в том, что нежная кожа ребенка могла пострадать от холода, изуродовав личико до такой степени, что его было бы совершенно невозможно предъявить родителям. Несмотря на то, что мы регулярно читали сестрам лекции на эту тему и постоянно их инструктировали, многие все равно продолжали оставлять лица детей открытыми – так они хотели соблюсти достоинство ребенка и после смерти.

– Ну, этот еще не так плох, – продолжила Шэрон. – Повреждений почти нет.

Мне, однако, было досадно, что все наши усилия пропадают даром. Я закрыла лицо ребенка, вздохнула и, пожалуй, слишком сильно захлопнула дверь холодильника. Шэрон, кажется, поняла, что мое плохое настроение объясняется отнюдь не открытым личиком ребенка, и, поэтому, она опустила руку с рулеткой и спросила:

– Лала, что случилось?

Я, действительно, в последнее время, была сама не своя, да и поведение Себастьяна отнюдь не способствовало улучшению настроения. Мы были вместе уже около десяти месяцев. Мы разговаривали с ним почти каждый день, но пару раз он исчезал на два или три дня, словно испаряясь с поверхности земли. В мой день рождения мне сделали операцию, но я не смогла связаться с ним ни в тот день, ни на следующий. Он не позвонил и даже не прислал СМС, чтобы поинтересоваться, как я себя чувствую. Потом он снова исчез, и в мою душу начали закрадываться нехорошие подозрения. Мое настроение было для меня совершенно нехарактерным. Я не люблю быть несчастной, но не знала, что мне делать.

Однако решение приняли без меня. В тот вечер я была страшно удивлена звонком с незнакомого номера. Я ответила своим обычным «алло».

Ответное приветствие было, правда, не вполне обычным.

– Вы Карла? – неприязненно спросил незнакомый женский голос.

Я растерялась, и мне потребовалось несколько мгновений, чтобы ответить.

– Да, – сказала я, впрочем, с вопросительной интонацией, словно сомневаясь в этом, хотя, на самом деле, мне следовало бы поинтересоваться, что за невежливая особа говорит со мной по моему телефону.

– Вы не могли бы сказать мне, почему мой муж записал номер вашего телефона в черную записную книжку, которую он прячет под кроватью? В нашем доме? В месте, где спит наш ребенок?

Я всхлипнула и положила трубку.

Его частое отсутствие.

То, что он всегда приходил ко мне, но ни разу не пригласил меня к себе.

Отсутствие в тот вечер, когда меня оперировали.

Все кусочки сложились в картину: я не была его подругой, я была другой женщиной.

После этого телефонного звонка я почувствовала себя плохо. В самом деле, мне никогда в жизни не было так плохо. Было такое ощущение, что какая-то злодейская тварь, разбила груду тухлых яиц, натолкла туда острые лезвия и кучу мерзких личинок и старательно втерла эту смесь мне в живот. Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица – в коже появилось покалывание, в тех местах, где кровь покинула капилляры, лишив мою кожу живительного кислорода. Конечности мои тоже похолодели: ледяные иглы кололи пальцы, холод поднялся по ногам вверх, и скоро мой живот превратился в холодную, болезненную яму. Я посмотрела на руки – ногти были синими. У меня закружилась голова, мне стало дурно. Где моя кровь? Куда она делась? Может быть, меня сейчас вырвет всей моей кровью? Нет, давление в груди говорило, что вся кровь собралась у меня в сердце; мое сердце, этот выносливый и хрупкий, как описывал его Гален, орган, переполнен кровью настолько, что уже не может нормально биться, и сейчас лопнет. Одновременно, я почувствовала такую боль в низу живота, что схватилась руками за это место.

Спотыкаясь, я вошла в ванную и увидела в зеркале труп, такой же, как те трупы, с которыми я каждый день работала: бледная, восковая кожа, запавшие глаза, синие губы. Я никогда в жизни не падала в обмороки, но видела, как это случалось с другими, и смутно догадывалась, что со мной происходит. Я приблизила лицо к зеркалу. Зрачки расширились так, что глаза казались черными. Я смотрела в зеркало и не узнавала себя в своем собственном отражении: передо мной стояла загнанная в стеклянный куб Кровавая Мэри. Я оперлась руками о зеркало, чтобы устоять на ногах. На верхней губе я заметила капли холодного пота; потом я начала падать, и увидела у своих ног красное пятно крови. Это алое пятно перед моим ледяным лицом, было последним, что я видела.

Я рухнула на пол.

У меня случился выкидыш.

Не знаю, сколько времени я пролежала в ванной, скорчившись на старом потертом коврике, то теряя сознание, то снова приходя в себя. Не думаю, что я теряла сознание от серьезной кровопотери. Я просто не хотела просыпаться.

Пока не хотела.

Моя соседка, адвокат Дениз, возвращалась домой позже, чем я, и, когда она, наконец, вернулась и вошла в ванную, то обнаружила там меня, лежавшую, как это ни смешно звучит, в эмбриональной позе на коврике.

– Боже мой, Карла, что случилось?

– У меня выкидыш, – спокойно ответила я. – Сама не знаю, отчего… Я даже не знала… – я не договаривала предложения, у меня просто не было сил произнести их до конца.

– Тебе надо в госпиталь! – крикнула Дениз, упав на колени рядом со мной.

Госпиталь находился в десяти минутах ходьбы от нас. Это я знала точно, потому что там работала. Я там вскрывала умерших детей.

Я и сама знала, что надо ехать.

Мне на несколько дней дали освобождение от работы, прописали постельный режим, антидепрессанты, обезболивающие, снотворные и антибиотики. Все это фармакологическое великолепие плясало у меня в желудке, как горящие спички, потому что таблетки надо было принимать во время еды, но есть я была не в состоянии. Да, собственно, мне и не хотелось.

Просыпалась я после полудня и праздно лежала в кровати и смотрела в окно. Мне нравилось смотреть на небо, когда наступали сумерки. Было что-то умиротворяющее в покрывале, которое постепенно окутывало все предметы до тех пор, пока не оставалась одна чернота, рассеиваемая только светом луны. Совершенно неожиданно для себя я обратилась к религии. Это было не внятное, последовательное обращение; мне просто нравилось ощущение холода, когда я прижимала к своему пылающему лбу темно-красные гематитовые четки. Когда сгущались сумерки, я принимала следующую снотворную таблетку, и только после этого выпускала из рук нагретые моими пальцами бусинки. Последнее, что я видела, прежде чем уснуть, это кровь выкидыша, частицы которой до сих пор прятались у меня под ногтями.

Глава 8

Голова: «Я теряю голову»

Я не желаю знать твои секреты,

Они давят мою бедную голову.

Ричард Эшкрофт

Я была полностью поглощена своими действиями. Единственное, что могло спасти меня – это сосредоточенность: сосредоточенность и этапность манипуляций. Я уже смочила водой волосы женщины, лежавшей на прозекторском столе и гребнем проделала горизонтальный пробор в волосах на затылке – тонкая полоска обнаженной белой кожи протягивалась теперь от уха до уха. Тем же гребнем я откинула часть волос вперед, а часть – вниз, на шею, приподнятую над столом подложенным под нее резиновым валиком. Теперь я сменила гребень на скальпель. Этим скальпелем я с силой провела вдоль пробора, раскрывая скальп. Края тонкой кожи разошлись, обнажив белый, как яичная скорлупа, череп. Рана зияла, как огромный хохочущий рот, но после вскрытия на этом месте останется едва видимая полоска. Ухватившись за верхний край разреза я изо всех сил потянула лоскут кожи с волосами вперед, натянув его на лицо покойной. Раздался звук, похожий на треск разрываемой материи. То там, то здесь возникали под лоскутом скальпа тяжи соединительной ткани, желавшие удержать скальп прикрепленным к черепу. Тогда мне на помощь снова приходил скальпель – я аккуратно рассекала тяжи и продолжала отделять скальп до тех пор, пока под ним не показалась лобная кость. Эту голову открыть было легко – мне не пришлось продолжать разрезы за уши. Некоторые головы в этом отношении бывают труднее. Каждый раз я вспоминала шутку одного техника морга из Мидлендса: «Нам всем следовало бы рождаться без ушей и с молнией на шее».

Так, как я описала, мы вскрываем головы взрослых покойников. После окончания вскрытия и исследования, разрез аккуратно зашивают, а волосы откидывают назад и, таким образом, практически не остается никаких видимых следов. Если же у покойного нет волос на голове, то разрез делают как можно ниже, чтобы скрыть его подушкой. Мы никогда не идем по пути наименьшего сопротивления и не рассекаем кожу лба, как хотели показать постановщики того фильма с куклой в роли покойницы…

Пользуясь той же техникой, я отделила кожу и книзу, от затылка до шеи – с этой задачей справляться обычно бывает легче. Потом я снова вооружилась скальпелем и двумя V-образными разрезами отсекла от черепа с обеих сторон височные мышцы, выделяющиеся в виде двух треугольников поперечнополосатой мускулатуры по бокам черепа. Их я откинула на скальп, чтобы подготовиться к следующему этапу – отпиливанию. У электрической пилы, которой пользуются для вскрытия головы, осциллирующее полотно, то есть эта пила режет только кость, но не травмирует мягкие ткани. Такие же пилы используют для разрезания положенного на конечности гипса. Во время распиливания черепа возникает множество осколков и масса костной пыли. Поэтому пила снабжена вакуумной насадкой, засасывающей эти остатки и кожух, прикрывающий раструб «пылесоса». Поэтому мы не вдыхаем всю эту дрянь в легкие, но, зато, пила при работе издает невыносимый шум. Правда, есть еще один выход – надевать хирургическую маску, чтобы не вдыхать костную пыль и острые фрагменты.

– Я могу извлекать мозг, профессор? – спросила я, стоя по стойке смирно и держа пилу так, как держат свои винтовки гвардейцы королевской стражи. Мы всегда спрашиваем разрешения у патологоанатома, прежде чем начать эту процедуру. Это очень важно, потому что врач работает острыми инструментами и может порезаться от испуга, если мы неожиданно включим пилу.

– Да, Карла, без проблем! – ответил профессор Сент-Клер.

Мы очень слаженно работаем с профессором на вскрытии трупов из группы высокого риска в нашей маленькой прозекторской, но правила протокола надо соблюдать. Он не успевает закончить фразу, как я включаю пилу. Раздается тонкий визг электродвигателя, к которому присоединяется низкий рык пылесоса. Я начинаю распил от середины лба по прямой лини до левого уха. Потом проделываю то же самое с противоположной стороны. Этот же процесс я повторяю и на затылке – от левого уха до правого. В результате получается похожий на глаз фрагмент кости, который еще не вполне отделен от основания черепа. Теперь мне предстоит сделать еще одну вещь – я беру в руки Т-образный металлический инструмент и основанием вставляю его в распил, а потом ударяю по перекладине молотком. Вогнав нижний конец инструмента в распил, я поворачиваю его, пользуясь перекладиной на половину оборота. Крышка черепа отделяется от основания с щелчком и треском одновременно – ломается костная перемычка и рвется твердая мозговая оболочка, отграничивающая кость от ткани мозга. Я отделяю крышку черепа и кладу ее на стол, обнажив блестящую поверхность головного мозга.

Мозг выглядит… скромно и непритязательно. Глядя на него, трудно поверить, что в нем содержится около ста миллиардов нейронов, и что именно он является источником нашей личности, нашей памяти – короче, нашего «я». Розовый и блестящий мозг – очень радостный орган. Он еще и очень нежный орган, и поэтому я придерживаю его рукой, отсекая черепные нервы у основания черепа. После этого я погружаю скальпель ниже, к большому затылочному отверстию – отверстию, через которое головной мозг продолжается в спинной – и рассекаю спинной мозг на уровне отверстия. Потом я смещаю мозг немного влево, чтобы рассечь соединительнотканный листок – намет мозжечка – соединяющий мозг с черепом, а затем повторяю ту же манипуляцию, но с другой стороны. Теперь от связи с черепом освобожден и мозжечок, небольшая часть мозга, находящаяся в его нижней части. Я кладу извлеченный мозг на чашу весов. В процессе патологоанатомического исследования взвешивают все органы, но делает это патологоанатом, извлекая органы из блоков. Мозг, однако, взвешиваю я. Я записываю: «1349 г». Это средний вес мозга – обычно он весит от 1300 до 1500 граммов. Я кладу мозг на стол и вижу, как он начинает, теряя свои исходные очертания, расплываться в стороны.

Я чувствовала, что и мой мозг, правда, в голове, тоже становился плоским и расплывался. Но думаю, что это не было моей предрасположенностью, просто сказывалось действие лекарств. Но я была рада, что днем буду предсказуемо чувствовать себя абсолютно равнодушной. Было две вещи, которые могли сделать мою работу невыносимо трудной. Во-первых, в любой момент мог появиться Себастьян. Все мои коллеги вели себя так, словно ничего не произошло, словно меня не было на работе, потому что я болела каким-нибудь гриппом. Во-вторых, я была должна исполнять свои обязанности и хоронить детей. Они были везде – эти мертвые дети. Я стала замечать их по вполне очевидной причине: я сама вошла в статистику. Но чувства мои отупели благодаря антидепрессантам. Не знаю, как бы я себя чувствовала, если бы не принимала их. Каждый день мне хотелось только одного – пойти на работу, исполнить свои обязанности и вернуться домой. Я стала похожа на зомби. Каждый вечер, в шесть часов, я принимала снотворное, засыпала и просыпалась в пять утра, шла на работу и, как зомби, делала то, что мне было положено делать. Я была функциональным, прилежным зомби. Короче, я была хорошим зомби.

Думаю, именно поэтому я была так сильно фиксирована на мозге.

Профессор отвлек меня от этих мыслей, когда начал разрезать мозг на тонкие ломтики с помощью очень острого мозгового ножа. С каждым новым разрезом мозг все больше уплощался, превратившись, наконец, в бесформенную желеобразную массу. Профессор не нашел в мозгу ничего необычного. Это было типично для таких случаев высокого риска, как тот, с которым мы сейчас имели дело. Эта женщина была внутривенной наркоманкой, а так как для инъекций она пользовался иглами, то существовала высокая вероятность заражения ВИЧ. Было подозрение, что больная умерла от передозировки наркотика, но мы могли это лишь подозревать до получения ответа «из токсикологии». Поэтому я знала, что сейчас скажет профессор и заранее приготовила шприц.

– Карла, нам понадобится стекловидное тело, – подтвердил мое предчувствие Сен-Клер, снимая латексные перчатки и бросая их в таз. Потом он сел за стол и принялся писать протокол исследования.

Многие техники ненавидят процедуру взятия образца стекловидного тела глаза, но я очень люблю эту процедуру, которая требует большой точности действий. С шприцем в руке я обошла стол, чтобы встать лицом к лицу трупа. Глядя в сморщенное лицо этой мертвой женщины, я была поражены нашим сходством; тот же стоический фасад, искаженный слезами по возвращении домой, когда вдруг осознаешь, что потеряла в жизни не одну, а две важных вещи.

Я отогнала непрошенные мысли и откинула лоскут кожи с лица умершей, чтобы получить доступ к глазам. Раскрыв веки пальцами свободной руки, я ввела иглу в боковой отдел глаза через склеру (белок глаза). Я ввела иглу горизонтально и могла видеть ее продвижение в полости глаза через прозрачный хрусталик. Было видно, как игла скользнула в зрачке. Я потянула за поршень и набрала около двух миллилитров прозрачной желеобразной жидкости, которую называют стекловидным телом. Это одна из жидких тканей глаза, помимо водянистой влаги, которая является более текучей и менее вязкой. Водянистая влага постоянно обновляется, а стекловидное тело остается неизменным, и поэтому, если в него попадают чужеродные вещества или предметы, то они остаются там до тех пор, пока их не извлекут оттуда вручную. Именно поэтому стекловидное тело является ценным субстратом токсикологического исследования. Кроме того, стекловидное тело сопротивляется разложению сильнее, чем другие ткани тела, а кроме того, стекловидное тело можно исследовать даже после бальзамирования трупа. Взяв другой шприц, я повторила процедуру на другой стороне. Теперь стекловидное тело, вместе с пробами крови и мочи можно было отправлять в токсикологическую лабораторию. Только после анализа станет ясно, был ли организм умершей пропитан каким-то неизвестным пока ядом.

Я все знала о ядах, когда изучала в университете токсикологию. Ядом может стать все, что угодно, даже вода; все зависит от дозы. Парацельс писал об этом в шестнадцатом веке, и его писания были сконцентрированы в единственную латинскую фразу: sola dosis facit venenum, что в переводе означает: только доза делает вещество ядом. Тем не менее, когда мы думаем о ядах, то сразу думаем о классических наркотиках или вспоминаем мрачные истории Агаты Кристи с отравлениями всякими экзотическими веществами, наподобие стрихнина, мышьяка или цианистого калия. Мы думаем о беспощадных порошках и жидкостях, которые неотвратимо причиняют смерть жертве.

Я и сама была отравлена.

Каждый вечер мне приходилось выслушивать гневные речи законной супруги Себастьяна, которая выкладывала мне секреты о муже через голосовую почту, потому что трубку в ответ на ее звонки я не брала. Я не хотела ее слушать, но не могла устоять – это было какое-то болезненное пристрастие, своего рода, наркомания. Она с пылом рассказывала о совместных поездках на семейные торжества, что объясняло его исчезновения на несколько дней, о том, как они ходили в театр в день моего рождения, и я поняла, почему он не позвонил мне после операции. Билеты в театр он купил для нас, но узнав, что я в больнице, он решил сводить в театр жену! Она говорила, как сильно он ее любит – он даже подарил ей ожерелье от Тиффани. Она не знала, что точно такое же ожерелье он подарил и мне. Из-за всего этого я чувствовала себя больной. Ее слова вливались через уши в мой мозг, как черные грибы, мицелий которых выедал нежную розовую ткань моего бедного мозга. У меня не было сил этому сопротивляться.

Я приходила в морг, работала, а потом выходила на обеденный перерыв. Но я не ела, а шла в часовню. В госпитальную часовню я проскальзывала, как бледный призрак, и ложилась на скамью, где и лежала весь перерыв. Я приходила туда за успокоением, и я его получала. Однажды ирландский священник Патрик, с которым я встречалась на похоронах детей из католических семей, обратил внимание, что я не сижу на скамье, а лежу, прижимая ко лбу четки. Он, естественно, решил, что со мной что-то не так.

– У вас все хорошо? – участливо спросил он. – Я понимаю, что это глупый вопрос.

Патрик мне нравился. Это был больничный капеллан, носивший кожаную куртку и ездивший на мотоцикле. Он нравился мне, насколько может нравится церковнослужитель.

Я ответила вопросом на вопрос: «Вам никогда не приходилось быть в близости с человеком, который натворил столько грязных вещей, что они запачкали и вас? Не возникало ли у вас ощущения, что вам никогда не удастся отмыться и очиститься?»

Не думаю, что он был готов к такому вопросу, но он подумал и ответил: «С божьей помощью вы всегда сможете очиститься. Само присутствие Его милости может очистить вас».

Я немного подумала, а потом, не говоря ни слова, положила четки в карман форменной куртки и пошла в морг.

С этого вечера у меня появилась новая навязчивость: я до бесконечности мылась в ванне. Мне казалось, что я никогда больше не смогу чувствовать себя чистой.

Ирония заключалась в том, что я всю свою сознательную жизнь провела в тесном контакте с мертвецами и знала, что во многих культурах господствовало «табу на мертвецов». Те, кто прикасался к мертвым, считались, в той или иной степени, «нечистыми». Обсуждая этот феномен, Зигмунд Фрейд писал, что этот обычай существует из-за «страха присутствия или возвращения призрака мертвеца», но частные случаи такого табу существовали и задолго до Фрейда. В стихе 11 19 главы книги Чисел сказано: «Кто прикоснется к мертвому телу какого-либо человека, нечист будет семь дней», а в стихе 13 сказано: «Всякий, прикоснувшийся к мертвому телу какого-либо человека умершего и не очистивший себя, осквернит жилище Господа». Аггей, в главе 2, стихе 13, уточняет: «… а если прикоснется ко всему этому (хлебу, вину или елею) кто-либо осквернившийся от прикосновения к мертвецу: сделается ли это нечистым? И отвечали священники и сказали: будет нечистым».

Проблемы возникают не только при физическом прикосновении: в таких племенах, как туареги в Северной Африке, так боялись возвращения мертвых, что снимались со стоянки и уходили прочь, никогда больше не произнося имени покойника. Мертвеца обмывают там, где он умер, затем покрывают тело древесными ветвями и оставляют на месте, которое в течение месяцев считают могилой. Есть запреты, касающиеся скорбящих родичей и вдов: живые должны любой ценой избегать общения с ними, если не хотят умереть или пострадать от какого-нибудь ужасного несчастья. Даже совсем недавно был случай, когда в 2015 году в Мумбаи, двадцать пять парсов, которые обычно занимаются в Индии самыми разнообразными видами деятельности – от водопроводчиков до бизнесменов – захотели работать кхандиями (носильщиками гробов), так как профессиональные кхандии объявили забастовку. В одной из газет после этого появился такой комментарий: «Это удивительно из-за клейма, сопряженного с этой профессией. Парсы редко женятся на дочерях кхандий, а ортодоксы вообще считают их «неприкасаемыми»».

В странном противоречии со всеми этими верованиями могу сказать, что мне всегда было хорошо с мертвецами – они никогда не причиняли мне вреда. Нечистой я себя чувствовала от общения с очень даже живым человеком.

Тина, кажется, понимала мое положение лучше, чем все остальные мои коллеги, и, когда она однажды удивила меня вопросом: «Не хочешь на один день отлучиться из морга, чтобы научиться одной вещи?», я ответила, что, конечно, хочу, подумав при этом: «Что угодно, лишь бы убежать отсюда хоть на один день!»

– Речь идет об энуклеации, ей обучают на курсах в Северном Лондоне, – продолжила Тина. – Я знаю, что ты любишь брать на анализ стекловидное тело, и подумала, что эти курсы как раз для тебя.

Энуклеация – это удаление глазного яблока. Этой манипуляции обучаются некоторые техники морга несмотря на то, что обычно этим занимаются специально обученные сотрудники банков тканей. Тина была права – мне нравилась эта тонкая манипуляция, и вдобавок к ней было неплохо обучиться и энуклеации. Лишних знаний и навыков не бывает. Энуклеацию выполняют таким образом, чтобы не повредить роговицу, которую, возможно, придется пересадить больному, у которого своя роговица повреждена в результате травмы или инфекции, и это грозит потерей зрения.

Так, через несколько дней я оказалась в Гендоне, на севере Лондона. Для обучения здесь использовали весьма реалистичную модель глаза – со зрительными нервами и всеми положенными прямыми и косыми мышцами глаза. Даже само глазное яблоко было таким же скользким и желеобразным, как настоящее. Была на модели и конъюнктива. В общем, все было, как настоящее. Как образцовая девушка, я просто жаждала получить еще один сертификат, который я и получила в конце дня с записью «сдано». Какой чудесный навык, о котором я теперь смогу писать в моих резюме и хвастать которым я теперь смогу на вечеринках! Если бы за каждую квалификацию давали бы еще и что-нибудь вроде орденской ленты! Я бы теперь имела право носить ленточку «Глазное яблоко».

Очень интересным посмертным артефактом в глазу является один феномен, который по-французски называют tache noire de la sclérotique, что означает «черное пятно в глазу» или просто «черное пятно». Оно возникает, когда глаз умершего остается приоткрытым и склера частично окрашивается, так как ее ткани окисляются и высыхают обычно в течение семи-восьми часов после наступления смерти. Чаще, однако, чем черное пятно, на роговице глаза возникает темно-красная полоса, так как нежная ткань посмертно поражается кератитом. Надо знать о существовании этого посмертного феномена, так как в противном случае его можно принять за последствие прижизненной травмы или кровоизлияния. Если поражена роговица, то использование ее для пересадки становится невозможным, хотя, если поражена только склера, то пересаживать роговицу можно. Это, кстати говоря, одна из причин, по которой надо закрывать глаза умершим. Хотя монетки клали на глаза умерших для того, чтобы они не пялились на живых и не могли передать им свои недуги. Кроме того, монетками надо было заплатить Харону за переправу через Стикс.

Я изо всех сил старалась отвлечься от личных проблем и могла в поисках какого-нибудь дела бродить по моргу, как обезглавленная курица. Постоянная занятость позволяла мне сохранить разум.

Кстати, был один любопытный случай, когда обезглавленный петух прожил больше года. В 1945 году, в американском штате Колорадо, фермер по фамилии Ольсен получил от жены приказ зарубить на лапшу петушка. Но Ольсен неудачно отрубил несчастной птице голову, оставив в неприкосновенности яремные вены и оставив на месте ствол головного мозга. В результате петушок, названный Майком, мог неуклюже ходить, с трудом взбираться на насест и даже пытался кудахтать, хотя у него получалось вместо этого хриплое журчание. Ольсен начал кормить Майка зернышками и вливал ему пипеткой в пищевод смесь воды и молока, чтобы сохранить птице жизнь. Ольсен показывал петушка на деревенских праздниках и зарабатывал на этом неплохие деньги, но петушок однажды вечером, к несчастью (или, к счастью, в зависимости от того, как относиться к такому безрадостному существованию) умер, подавившись зернышком.

Меня часто спрашивали, приходилось ли мне вскрывать обезглавленные трупы, и отличается ли в этом случае чем-нибудь процесс аутопсии. Конечно, люди не могут жить без головы, но любопытно было бы узнать, сохраняет ли голова после отделения от тела способность что-то ощущать – пусть даже и всего несколько мгновений.

В августе 1792 года в Париже впервые использовали гильотину для казни человека – после двух недель опытов на животных и человеческих трупах. Это приспособление назвали по имени доктора Жозефа Иньяса Гильотена, который, на самом деле, не был изобретателем, так как и до этого много лет существовало множество устройств для обезглавливания – итальянская «маннайя», шотландская «мейден» и «гиббет» в Галифаксе. Однако Гильотен пропагандировал применение гильотины, поскольку считал обезглавливание самым гуманным способом умерщвления, так как оно причиняет мгновенную смерть. С тех пор гильотинирование стало главным способом казни. До того в революционной Франции прибегали к повешению, но этот вид казни сопряжен со многими проблемами. Было несколько разных модификаций, но в Великобритании получил распространение способ «длинной веревки» или «измеренной веревки», так как этот вид повешения тоже сочли наиболее гуманным. В отличие от прежних способов, в этой модификации учитывались рост и вес казнимого преступника. Веревку подбирали такой длины, чтобы повешение происходило правильно, с разрывом спинного мозга, но он происходил далеко не всегда, и человек умирал от удушья. Поэтому гильотину сочли более милосердным орудием, так как ее применение исключало риск удушения.

Однако через три года после введения в эксплуатацию гильотины в газете «Парижский монитор» было опубликовано письмо немецкого анатома Самуэля Томаса фон Земмеринга, в котором он писал:

Ведомо ли вам, что при отделении головы от тела посредством гильотины совершенно не обязательно мгновенно исчезают все чувства, осознание собственной личности и ощущение своего «я»…? Известно ли вам, что вместилищем чувств и разума является головной мозг, и что это вместилище сознания может продолжать работать даже после прекращения кровообращения в голове? Следовательно, до тех пор, пока мозг сохраняет свою жизненную силу, жертва сознает свое существование… Заслуживающие доверия свидетели уверяли меня, что видели, как казненные скрежещут зубами после того, как их голова была отделена от тела.

Медицинское сообщество впало в панику, когда истории такого рода распространились, как лесной пожар. После того, как Шарлотта Корде была гильотинирована за убийство в ванне революционера Жана Поля Марата, палач поднял ее отрубленную голову за волосы и дал ей пощечину. Свидетели утверждали, что щеки вспыхнули, а лицо исказилось от негодования. (Думаю, что я бы тоже возмутилась, если бы меня казнили, а вишенкой на торте стала бы еще и оплеуха). Согласно другой легенде, когда после казни головы двух депутатов Национального Собрания, бывших непримиримыми политическими соперниками, положили в один мешок, одна голова так вцепилась зубами в другую, что их не могли разъединить.

Конечно, это верно, что мозг может извлекать кислород из оставшейся в нем крови в течение, приблизительно, двенадцати секунд, но это все же отнюдь не означает, что в течение всего этого времени мозг сохраняет способность к связному мышлению и находится в сознании. В попытках ответить на этот вопрос было проведено множество жестоких опытов на животных и на приговоренных к смерти преступниках, но не было получено никаких доказательств, что одна отрубленная голова может укусить другую. В настоящее время ученые считают, что резкое падение давления в сосудах головного мозга приводит к мгновенной остановке кровообращения, и потеря сознания происходит в течение нескольких секунд. Надо надеяться, что несколько секунд – это достаточно быстро…

Мне было небезынтересно узнать, что невинный аттракцион восковых фигур мадам Тюссо стал следствием массовых казней во Франции конца восемнадцатого века. В девяностые годы того столетия средства массовой информации были еще не столь вездесущими, и простой народ просто не знал, как выглядит аристократия, в отличие от нашего времени, когда знаменитости и звезды днюют и ночуют на телевидении. Талантливая Мари Тюссо, сама избежав смерти на гильотине (благодаря своим художественным талантам), стала выполнять поручение новой власти – она собирала головы казненных и делала посмертные маски, которые потом и использовала для изготовления восковых моделей. В конце концов, она бежала из Франции, захватив с собой эти восковые модели, и открыла передвижной музей, который затем получил постоянный адрес в известном теперь доме на Бейкер-стрит.

Но не только посмертные маски и восковые копии были предметами обихода; из истории известно, что такими предметами часто становились и сами головы. Например, капала, ритуальная тибетская чаша, сделанная из украшенного свода человеческого черепа. Можно вспомнить и обычай индейцев Амазонки делать засушенные человеческие головы. Весьма сомнительный промысел процветал и в Новой Зеландии в начале девятнадцатого века, когда туда вторглись европейцы. В те времена среди местных племен маори процветало искусство татуировки. Члены многих племен – мужчины и женщины – наносили себе на лицо узоры, которые назывались моко. Эти татуировки служили отличительными знаками положения человека в племени. Сохранение голов после смерти было частью маорийского посмертного ритуала. Из головы извлекали мозг и глаза, запечатывали все естественные отверстия, голову варили, потом коптили и выставляли сушить на солнце. В результате получалась мумифицированная голова с прекрасно сохранившимся моко. Эти головы, мокомокаи, бережно хранили для торжественных случаев, а европейцы, впервые столкнувшиеся с этим милым обычаем, принялись менять свои кремневые ружья на мокомокаи. Очень скоро эти предметы, благодаря своей диковатой красоте стали украшать интерьеры домов путешественников и моряков, вернувшихся из Новой Зеландии. После того, как запас мокомокаи истощился, их пришлось создавать для торговых целей. К несчастью для многих маорийских рабов это был единственный способ получить почетную татуировку. Им наносили на лицо моко, давали ранам зажить, а потом быстренько отрубали голову и обрабатывали описанным выше способом, чтобы продать ни о чем не подозревавшим коллекционерам.

Любопытный диалог приводит Фредерик Мейнинг в своей книге «Старая Новая Зеландия». Ему однажды показалось, что он наткнулся на группу маори, которые, казалось, приветливо кивали ему головами. Оказалось, однако, что это были мокомокаи, нанизанные на шесты, завернутые в пеструю ткань и качавшиеся на ветру. Поняв это, он вдруг услышал раздавшийся за его спиной голос:

– Глядите на бошки, сэр?

– Да, – ответил я, обернувшись, пожалуй, с несколько излишней быстротой.

– Бошки теперь увидишь нечасто, – говорит он.

– Да, я тоже так думаю, – отвечаю я.

– Давно уже у нас не было бошек, – говорит он.

– Вот досада! – отвечаю я.

– Одна башка совсем поломалась, – говорит он.

– Мне кажется, что они и все-то не очень, – отвечаю я.

– Не, не, только одна, – говорит он. – Черепок расколот, и за нее теперь ничего не получишь.

– О, убийство! Теперь понимаю, – отвечаю я.

– Бошек стало совсем мало, – говорит он, сокрушенно качая своей «башкой».

– А-а, – отвечаю я.

– Недавно сделали моко одному рабу, – говорит он, – но подлец сбежал вместе с моко.

– Что? – переспрашиваю я.

– Сбежал до того, как его успели убить, – говорит он.

– Выходит, он украл собственную голову? – отвечаю я.

– Выходит, так, – говорит он.

– Какое страшное преступление! – говорю я.

Я пошел прочь, и, мне кажется, поступил правильно. Мне думалось: «Какое свободное отношение к головам в этой стране».

Этот диалог проникнут мрачным комизмом, но торговля этим, некогда священным, предметом культа, привела к громкому скандалу, который можно сравнить со скандалом «Олдер-Хэй», когда стало известно, что вся эта торговля стоила жизни многим, ни в чем не повинным людям. Эту отвратительную торговлю объявили вне закона в 1831 году. Теперь английские музеи делают все, что могут, чтобы отправить на родину останки такого рода.

В пьесе Оскара Уайльда «Саломея», основанной на короткой истории, изложенной в евангелии от Марка, надменная и страстная принцесса Саломея требует от Ирода голову пророка Иоанна Крестителя (Иоханана) на серебряном блюде. Она желает, чтобы его обезглавили за то, что он не захотел ее поцеловать. Он святой человек, считает ее вожделение грязным и нечистым, и не хочет оскверниться прикосновением к ней. Обезглавливание Иоанна – месть Саломеи. Держа перед собой его отрубленную голову, она говорит: «Ах, так ты не захотел, чтобы я поцеловала тебя в губы, Иоханан. Хорошо же! Я поцелую тебя сейчас!» Дальше следует множество язвительных строчек о сексуальных фантазиях.

Однако я понимаю, что вся эта история – чистой воды вымысел, потому что Саломея, как и подобает принцессам того времени, не качала в фитнес-клубе свои бицепсы и трицепсы, а, значит, у нее просто не хватило бы сил держать перед собой голову все время длинного разговора с ней.

Я точно это знаю, потому что мне приходилось держать в руках головы, отделенные от туловища.

Много лет назад, когда я работала в муниципальном морге, я вместе с Джейсоном посещала судебно-медицинские вскрытия в соседнем госпитале. Там судебные вскрытия выполняли, потому что их морг был намного больше нашего и располагал соответствующим оснащением и оборудованием – например, там была галерея, откуда полицейские наблюдали за ходом исследования, чтобы не «запачкаться», а криминалисты ждали извлечения улик. Когда мы однажды пришли туда около двух часов дня, там царила невообразимая суета. Я никогда не видела в морге столько людей: патологоанатом возился с видеозаписью и рассматривал фотографии, сделанные на месте обнаружения трупа, вместе со следователем и еще несколькими полицейскими. Фотографы и ассистенты устанавливали свое оборудование. Все готовились к сложному исследованию. Когда открыли мешок – это было сделано на камеру и в присутствии свидетелей – я была поражена еще больше, потому что у покойного не было головы. Обратите внимание, однако: при дальнейшем осмотре выяснилось, что голова у него все же была, но она была отделена от тела и уложена между ногами трупа, чтобы не каталась внутри мешка. Действие это было вполне логичным, но все равно было странно видеть, как кто-то смотрит на тебя из-под собственных гениталий. Во мне возникло сильное желание взять голову и приставить ее к плечам, но я не имела право ничего трогать – во всяком случае, до начала аутопсии.

В случаях судебно-медицинских вскрытий, после того, как патологоанатом заканчивает наружный осмотр, он же выполняет и всю техническую работу по вскрытию трупа. Все, что обнаруживается на трупе или внутри тела, должно быть отмечено и описано квалифицированным врачом-патологоанатомом, прошедшим специальную подготовку по судебной медицине, потому что по всем этим уликам позже придется свидетельствовать в суде. Техники морга не имеют права брать на себя такую ответственность. Единственное, что мы делаем – это вскрываем череп и извлекаем мозг, но я думала, что в этом случае нам не понадобятся наши навыки. Человек был убит. Кто-то снес ему голову очень острым орудием, и теперь делом полиции было выяснить, кто это сделал. После этого в суд вызовут патологоанатома, который представит свои данные на суд присяжных.

Надо было надеяться, что убийцу отыщут.

Представьте себе мое удивление, когда доктор Колин Джеймсон обратился к нам с Джейсоном:

– Ну, ребята, приступайте – вскрывайте голову.

Я посмотрела на Джейсона расширенными от страха глазами, думая: «Как мы это сделаем?» Джейсон, словно прочитав мои мысли, спокойно сказал:

– Ну, ты возьмешь пилу, а я подержу голову.

Я наклонилась к уху Джейсона и прошептала, что мне будет неловко орудовать большой пилой на глазах у всех этих людей – я все же была практиканткой и привыкла, что головы были накрепко приделаны к туловищам.

– Хорошо, тогда ты подержишь голову, а я буду пилить, – сказал он. – Только держи ее крепче.

Я встала у секционного стола напротив Джейсона, держа на весу тяжелую отрубленную голову, стараясь поудобнее уложить ее на стальной стол. Мне надо было соблюдать осторожность – если мои пальцы окажутся за ушами, то Джейсон может отхватить мои пальчики, когда будет снимать скальп. Так что мне пришлось взять голову так, как будто это был мой возлюбленный – за щеки. Мне пришлось податься вперед и упереться локтями в стол, чтобы усилить хватку. Я смотрела мертвецу прямо в глаза, словно собиралась поцеловать его, как Саломея Иоанна, при этом на меня смотрели двенадцать пар глаз. Мало того, я стояла над головой с задранным задом, и все это смахивало бы на пошлую комедию, если бы не серьезность обстановки.

Джейсон был прав. Пока он снимал кожу с черепа я могла удерживать голову на месте, но как только он начал пилить, я поняла, что у меня просто не хватит сил удержать ее на месте. Голова откатывалась под напором пилы, и Джейсон не мог пилить прямо. Нам пришлось поменяться местами – я пилила, а Джейсон держал голову своими мощными ручищами культуриста. Наконец, крышка черепа была отделена, мозг положен на весы, а я, потная и с красным от натуги лицом, чувствовала, что сдала очередной экзамен. Интересно, какой будет реконструкция…

Странным (хотя, конечно, вся ситуация была достаточно необычной) было и удаление шеи и языка – того, что мы называем глоткой. Есть два способа сделать это. Когда я делала типичный Y-образный разрез, то на приподнятой на валике шее образовывался треугольный лоскут кожи. Вершина этого треугольника находилась между ключицами. Это место вы можете увидеть на себе – оно находится точно в углублении между концами ключиц – это место называют яремной вырезкой. Надо взять эту вершину кожного треугольника пальцами или зубчатым зажимом и потянуть его вверх, к лицу трупа, обнажая белую соединительную ткань, покрывающую грудино-ключично-сосковую (кивательную) мышцу. Этот лоскут снимают так же, как скальп с крыши черепа. Для того чтобы облегчить снятие кожи достаточно легких прикосновений острым скальпелем к перемычкам соединительной ткани. Кожу отделяют до тех пор, пока не станет видна нижняя челюсть и не будут открыты все мышцы шеи. Потом я ввожу большой секционный нож за нижнюю челюсть (за передними зубами) и провожу лезвие вдоль внутреннего периметра нижней челюсти, после чего можно вытянуть из-под нее язык. Потом я делаю надрез на задней поверхности глотки и извлекаю все органы шеи – язык, гортань и трахею – оттягивая их книзу и обнажая расположенные за ними позвонки шейного отдела.

Если же делается прямой разрез, начинающийся на яремной вырезке, то ситуация несколько осложняется. Весь процесс приходится проделывать вслепую. Так как я не могу вскрывать кожу, мне приходится вводить секционный нож под кожу шеи, нащупывать концом ножа кость нижней челюсти и вести лезвие вдоль внутренней поверхности кости, не видя, что я на самом деле отрезаю. Как бы то ни было, самое главное – это не повредить кожу шеи, потому что в этом случае теряется весь смысл прямого разреза. (Хотя в этих ситуациях настоящей палочкой-выручалочкой оказывается суперклей, которым можно отлично заделывать подобные надрезы, которые мы называем пуговичными петлями; даже если они заметны, то выглядят, как безобидные морщинки).

Но что нам было делать с этим несчастным человеком, язык и половина глотки которого находились в голове, а все остальное в теле.

– Возьми из тела, – сказала я Джейсону, так как сверху оно было открыто, что называется, настежь. Я была не прочь, чтобы он извлек половину глотки из отрубленной головы на глазах у всех этих людей.

На вскрытиях мы удаляем шею и язык по многим причинам – это не прихоть. Сначала мы осматриваем полость рта, чтобы найти там остатки пищи или какие-либо инородные предметы, которые могли бы стать причиной удушения. Но осмотра полости рта недостаточно. Патологоанатом может вскрыть удаленную глотку и обнаружить в ней комок еды, закупоривший пищевод или, хуже того, трахею. Например, свидетели могут быть уверены, что человек умер от сердечного приступа и остановки сердца, а потом выясняется, что он просто подавился. Такое часто случается в ресторанах во время застолий, когда человек давится пищей, но его не рвет, потому что рвотный рефлекс подавлен алкоголем, и жертва просто задыхается (теперь вы понимаете, почему для меня еда так тесно связана со смертью – так много пробуждается ассоциаций!). Кроме того, на языке можно обнаружить следы зубов. Умерший мог прикусить себе язык – такое случается во время эпилептических припадков. Хрящи гортани и хрупкая подъязычная кость могут быть сломаны в результате механического удушения руками, если это было убийство. Кроме того, исследование гортани и трахеи позволяет установить, умер человек до того, как попал в огонь, или сгорел заживо. Если частицы сажи обнаруживаются в трахее, значит, человек дышал в дыму и был жив. Можно многое обнаружить в этом маленьком отделе организма, о чем не подозревают многие люди. Они даже не догадываются, что мы его тоже извлекаем.

Возможно, самое важное в нашей работе – это умение «сохранить голову», умение сосредоточиться перед лицом странных и страшных случаев смерти, а у смерти может быть ужасающий лик. Достаточно неприятно читать о таких случаях в газетах, но представьте себе, что переживают родственники жертв, что чувствуют сотрудники моргов, сталкивающиеся с такими смертями непосредственно. До последнего времени моей работы в моргах я могла соблюдать необходимое равновесие, балансируя между двумя безднами: с одной стороны, нельзя слишком сильно переживать, чтобы не заполучить нервный срыв, а с другой – нельзя переживать и слишком мало, чтобы не превратиться в холодное, бездушное и циничное чудовище. Однако недавние события моей жизни заставили меня пересмотреть мое отношение к работе. Я потеряла способность сохранять равновесие и уже не могла справляться со стрессом. Я начала, в каком-то смысле, терять голову.

Глава 9

Фрагменты тел: «Кусочки»

Bitsa this, Bitsa that. Put’em all together and

What’ve you got? Bits and pieces, bits and bobs.

Put’em all together, what a lovely job.

Песенка из детского телевизионного шоу

В Южной Африке существует разновидность традиционной медицины, которая иногда показывает и у нас свой чудовищный оскал. Это вид колдовства с примесью откровенного мошенничества в смеси с традиционной медицинской магией «мути», которую считают очень действенной, так как ее ритуалы требуют использования частей мертвого тела. Сведения о мути становятся известными публике в развитых странах, когда сообщения об очередном «ритуальном целительском убийстве» попадают в заголовки газет. Возьмем для примера гнусный случай с обнаружением «торса в Темзе», когда в реке был обнаружен маленький обезглавленный и практически лишенный конечностей труп, одетый в оранжевые шортики поверх обрубков ног. Поняв, что это труп маленького ребенка, и не желая, чтобы он сгинул в безвестности, полицейские назвали его Адамом. Потребовалось использовать знания и квалификацию множества специалистов, применить аналитическую и криминалистическую технику, чтобы пролить хоть какой-то свет на эти неопознанные останки. Анализ костей Адама позволил выявить в них содержание таких следовых элементов, как стронций, медь и свинец, в два с половиной раза превышавшее то, какое могло быть у ребенка, жившего в Англии. Судебные геологи сузили область поиска. По их данным Адам, скорее всего, был родом из Западной Африки, видимо, из Нигерии. Потом за дело взялись ботаники из ботанического сада Кью-Гарден, которые выяснили, что обнаруженные в кишечнике Адама соединения являются экстрактами растений, произрастающих вблизи города Бенин, что в южно-нигерийском штате Эдо. Прошло много лет до тех пор, пока в Адаме смогли предположительно опознать Патрика Эрхабора, и он перестал быть просто безымянным обрубком. Было объявлено, что этого мальчика специально вывезли из Нигерии в Соединенное Королевство для принесения в ритуальную жертву.

Этот случай сорвал покров с отвратительной практики мути – например, с похищения и убийства десятилетней южноафриканской девочки Масего Кгомо в 2009 году, которую похитили и убили, чтобы продать части ее тела сангоме, человеку, практикующему мути. Раздались требования запретить деятельности сангом.

Всего два года назад я едва не подавилась кофе перед выходом на работу, читая за завтраком газету. Заголовок кричал: «Из морга были похищены гениталии!» Из статьи я узнала, что из морга в Дурбане, в Южно-Африканской республике были похищены груди и большие половые губы, отрезанные с трупов двух пожилых женщин. Автор предположил, что это преступление было связано с практикой шаманов мути. В другой статье говорилось: «Очень часто такие мягкие ткани, как веки, губы, мошонки и большие половые губы вырезаются из трупов и используются в этих практиках». И, надо сказать, что эти практики продолжают спокойно существовать.

Когда я только начинала работать в моргах, то обычно сталкивалась с цельностью смерти – и покойников – они были целыми. В Великобритании редко приходится иметь дело с расчлененными телами и фрагментами останков, хотя в других странах с этим, возможно, приходится сталкиваться чаще. Тем не менее, я никогда не задумывалась о людях, разорванных на куски – во всяком случае, до того дня, когда обнаружила в холодильнике госпиталя Святого Мартина большой ярко-желтый пластиковый мешок размером два на три фута.

– Какой большой мешок для острого мусора! – крикнула я Шэрон. – Интересно, что он делает в холодильнике?

Мешок для острых отходов – это желтый пластиковый контейнер, куда выбрасывают использованные скальпели, иглы шприцев и осколки стекла. Обычно такие же контейнеры можно видеть у станций метро. На них большими черными буквами написано, что они предназначены для острых отходов. Но на этом гигантском мешке никакой надписи не было. Подошла Шэрон, чтобы посмотреть, что я обнаружила.

Она рассмеялась, прежде чем ответить мне на своем очаровательном кокни.

– Что ты говоришь, Лала? Это не контейнер для острых отходов!

– Но что это?

– Это мешок для конечностей.

Вот за такие ситуации я и люблю работать в разных моргах. Неважно, что ты воображаешь о своих познаниях, всегда найдется, чему еще поучиться. Мешки для конечностей – как я выяснила – это временные хранилища для ампутированных частей тела. Естественно, такие мешки чаще всего находятся в госпиталях, так как где еще выполняют ампутации? Ампутации случаются чаще, чем вы себе представляете. Например, после происшествий и несчастных случаев ампутируют конечности, которые невозможно сохранить. Ампутируют конечности и при сахарном диабете, когда поражения сосудов вызывают ишемию в стопах и голенях с образованием язв и гангрен. Больные, как правило, остаются в живых после ампутаций, но остается непонятным, что делать с отрезанными конечностями, и, поэтому их отвозят в морг на каталках, прикрытых белыми простынями, а в морге их встречает санитар, словно портье шикарного отеля, принимающий заказ на ужин от Ганнибала Лектера.

– Можно мне заглянуть? – спросила я. Я вообразила, что увижу что-то подобное тому, что хранил доктор Франкенштейн в подвале своей лаборатории, ожидая увидеть груду переплетенных между собой рук и ног, а также отрезанные пальцы кистей и стоп. В моих ушах явственно прозвучал голос Джона Гудмена из «Большой Лебовски»: «Хочешь большой палец ноги? Он у меня есть».

– Конечно, можно, – ответила Шэрон и сняла крышку.

Я заглянула внутрь, как заглядывает любопытный ребенок в коробку с игрушками, но была несколько разочарована. Конечно же, конечности не были свалены в кучу, как в романе о маркизе де Саде; они были аккуратно упакованы и уложены в идеальном порядке, и были похожи на рождественские посылки. Шэрон объяснила мне, что, когда контейнер наполняется этими лишними деталями человеческих тел, их сжигают в печи госпиталя. Я уже тогда подумала: «Какая бездарная расточительность!» не знаю, как я себе представляла использование этих конечностей, потому что возможность создания чудовища, а ля монстр доктора Франкенштейна, даже не пришла мне в голову – в Великобритании для этого не хватит громов и молний. Видимо, они не годились и для практики молодых врачей в рассечении конечностей, потому что были слишком сильно изуродованы – как правило. Только недавно, в 2016 году было предложен адекватное использование ампутированных частей человеческого тела. В Великобритании нет тафономических учреждений, которые в просторечии часто именуют трупными фермами (первое и самое известное из таких учреждений организовал в Теннесси судебный антрополог Билл Басс). Эти учреждения могут принести большую пользу, так как там можно изучать закономерности разложения тел в разных условиях, а затем эти данные можно было бы использовать для точного определения времени наступления смерти, что могло бы послужить серьезным подспорьем в подтверждении или опровержении алиби предполагаемых преступников. Пока законы Великобритании не разрешают организацию таких учреждений и процессы разложения изучают на свиньях.

Но люди – не свиньи. Ну, конечно, некоторые из нас, на самом деле, свиньи, но не с точки зрения физиологии. Исследования, проведенные в Теннесси, показали, что скорость разложения трупов свиней и людей не одинакова. На самом деле темпы абсолютно разные. Это оказывает негативное влияние на принятие судебных решений во всем мире, так как они основаны на свином материале. Все очень просто мы не можем и дальше использовать свиней, как аналог людей в судебных тафономических исследованиях – то есть в изучении разложения в условиях погребения, а также в изучении распада тканей и их сохранения. Так, ведущий специалист в судебной антропологии, доктор Анна Вильямс, и ее сотрудница, дрессирующая собак, отыскивающих человеческие останки, Лорна Айриш, предложили фантастическую идею: что если помещать в трупные фермы ампутированные человеческие конечности и ткани, удаленные во время хирургических операций, вместо того, чтобы сжигать их в контейнерах для конечностей? Можно будет достоверно изучать ход разложения человеческих тканей, а собак тренировать на настоящем материале.

Мне часто делают пластические операции. Я страдаю редким, но не угрожающим жизни заболеванием – синдромом Пэрри – Ромберга, а это значит, что мне периодически приходится пересаживать фасции (соединительную ткань, одевающую мышцы) с бедра и висков, и имплантировать их в атрофированные участки моего лица. Я не имела бы ничего против, если бы излишки тканей отправлялись бы на трупные фермы и использовались для полезных исследований, а не сгорали бы в печи без всякого толка. Я была бы рада, если бы у меня был такой выбор. Я, с одной стороны, поборник судебно-медицинского прогресса, но я, с другой стороны, пациентка, человек из плоти и крови, и должна помогать другим людям.

В статье, далее, говорилось: «Это новое предложение позволить добровольцам жертвовать части своих тел, удаленные в ходе операций, может оказать неоценимую услугу судебно-медицинским исследованиям». Это был бы еще один шаг к тому, чтобы использовать завещанные тела целиком, а также еще один шаг к снятию запрета на использование мертвецов для научных исследований. Результаты опроса, приведенные в той статье, говорят, что 94 процента респондентов считают это предложение хорошей идеей, соглашаясь с утверждением: «Если они пойдут на полезное дело, то почему нет?» Только шесть процентов опрошенных считают эту идею «жуткой и отвратительной». Вероятно, идея о том, что части человеческих тел не являются мертвыми индивидами, избавляет от стигматизации, особенно, оставшейся после скандалов с изъятием органов, и позволяет легче проглотить новую идею?

Конечно, словосочетание «легче проглотить» – это не самый удачный оборот речи в отношении к ампутированным конечностям. В патологоанатомическом музее, где я преподаю историю консервирования частей человеческих тел начиная с раннего семнадцатого века, я рассказываю учащимся о первом средстве сохранения трупов и образцов тканей – о спирте, то есть о spiritus vini, «духе вина» – и довожу повествование до наших дней, предлагая слушателям совершить мысленное путешествие в канадский город Доусон на реке Юкон. В Доусоне есть бар под названием «Эльдорадо». В этом баре клиентам, желающим принять участие в «Испытании кислым пальцем», подают стакан со спиртным, в котором плавает реальный, заспиртованный человеческий палец. Правило гласит: «Ты можешь пить это быстро, ты можешь пить это медленно, но ты должен прикоснуться губами к этому пальцу!»

История началась в двадцатые годы двадцатого века, когда доусонскому бутлегеру и шахтеру Луису Лайкену ампутировали отмороженный палец, и Лайкен решил на память его заспиртовать. Много лет спустя, в 1973 году, один местный житель Дик Стивенсон обнаружил этот палец и подумал: «Почему бы не положить его в выпивку и не устроить веселый конкурс?» Так родился на свет коктейль «Кислый палец», и до сего дня, тот, у кого хватит духу, выпить его, получает сертификат члена клуба «Коктейль Кислый палец». Однако в 1980 году стряслась беда – один из клиентов опрокинулся назад на стуле, когда пил заветный коктейль, и случайно проглотил палец. Анналы гласят: «Палец номер один так и не был обнаружен»!

Люди начали жертвовать бару новые заспиртованные пальцы. Один палец был ампутирован в связи с диабетом, один – из-за неоперабельной мозоли (тьфу!), а один поступил от анонимного жертвователя с запиской: «Не косите газоны босиком!» Недавно, однако, был проглочен девятый палец – очевидно, преднамеренно, потому что уставом клуба был учрежден штраф в пятьсот долларов. Со временем сумма штрафа возросла до двух с половиной тысяч, наверное, для того, чтобы другим было неповадно «за здорово живешь» глотать реликвии.

Мораль этой басни такова: вместо того, чтобы жечь ампутированные части тел, или использовать в дурацких играх, их надо пустить на добрые, судебно-медицинские цели.

Фрагментированные тела поступают в морг, как правило, после ужасных несчастий – дорожно-транспортных происшествий, попадания под поезд или падений с большой высоты, часть таких тел – это трупы самоубийц.

Я очень хорошо помню одного самоубийцу – мужчину, бросившегося под поезд лондонского метро. В Лондоне в таких случаях прибегают к эвфемизму – «человек под поездом». Когда такое случается, люди на платформе слышат из громкоговорителей: «Движение временно отменяется из-за человека под поездом». Это говорится так, будто человек просто спрятался под поездом или решил устроить там пикник. Табу на упоминание смерти так сильно, что вы никогда не услышите, что движение отменяется из-за смерти упавшего на пути человека.

Открыв мешок, чтобы приступить к аутопсии, мы столкнулись с невероятной фрагментацией трупа: верхняя левая часть черепа была разбита, кисти болтались на запястьях, соединенные с предплечьями лишь несколькими сухожилиями и тонкими полосками кожи, тело было раздавлено ровно посередине, и нижняя его часть развернулась задней поверхностью вперед. Скользнув глазами вниз от изуродованной головы, мимо раздавленного туловища, я увидела ягодицы. Гениталии были сзади. Одна стопа была полностью оторвана на уровне голеностопного сустава, а другая нога – на уровне колена. Стопу и голень уложили в мешок в верном анатомическом положении. Так мне, во всяком случае, показалось. Сказать точно было трудно, потому что ноги были страшно вывернуты и обезображены. Через развороченную грудную клетку и разорванную брюшную стенку было видно, что недостает многих внутренних органов. Однако рядом лежало несколько пластиковых мешков поменьше, в которых находились выпавшие из тела органы, которые удалось собрать полицейским и медикам, прибывшим на место происшествия.

В общем, это было сплошное месиво, но, несмотря ни на что, нам предстояло это исследовать.

Во-первых, надо было определить, каких именно органов не хватает в теле. Некоторые, как, например, обе почки остались внутри тела. Почки находятся сзади, в забрюшинном пространстве и окружены толстым слоем жира и относительно неплохо защищены от травм. Они остались, прилипнув к задней стенке грудной клетки и позвоночнику, словно два блюдечка. Напротив, селезенки на месте не было. Селезенка очень нежный орган, который при всяких несчастьях страдает и гибнет в первую очередь. Наверное, многие слышали словосочетание «разрыв селезенки». Мне кажется, что селезенка этого несчастного была протащена колесами по рельсам, и от нее осталось лишь красное мокрое пятно.

Тяжко вздохнув, я открыла маленькие мешки и обнаружила в них фрагменты головного мозга, сердце и какие-то куски, идентифицировать которые с первого взгляда я не могла.

– Профессор, наверное, вам стоит взглянуть на содержимое этих мешков, – сказала я, растерявшись от вида этой нерешаемой головоломки. Я сняла перчатки, чтобы вытереть лоб. – Вы лучше разберетесь в этом деле.

Наверное, если бы я постаралась, то смогла бы сделать это и сама, но эти фрагменты будили во мне страшные воспоминания.

Люди, разорванные на куски. В этом зрелище для меня не было ничего нового.

Когда я работала во временном морге, созданном после теракта 7 июля, мы, к сожалению, часто имели дело с фрагментами тел, особенно, к концу нашей работы. Фрагменты доставляли в маленьких мешках с мест всех четырех взрывов. Вместе с теми предметами, которые командами спасателей были приняты за фрагменты тел жертв, в мешках находились кости диких животных, которые водятся в туннелях подземки (крысы, голуби, мыши), кости и мясо кур, и много других предметов – иногда растительного или даже неорганического происхождения. Надо еще вспомнить, что теракты были совершены смертниками, а это значит, что их останки могли смешаться с останками жертв.

Ужасная ситуация: не только быть разорванным на куски, но и смешаться со всякими остатками и даже с частями трупа собственного убийцы.

Какое ужасное преступление.

Мы делали все возможное и невозможное. Мы просеивали содержимое мешков, идентифицировали человеческие кости и человеческую плоть, мы передавали их антропологам и другим специалистам, если не были уверены в видовой принадлежности останков. Мы разделяли останки, мы отправляли их на генетический анализ и сравнивали результаты с анализами ДНК предполагаемых родственников, которые либо знали о гибели своих близких, либо заявили об их пропаже.

Это очень нелегко – слышать и обсуждать такие детали. Я могла бы рассказать и больше, но не стану этого делать по причинам, о которых уже говорила выше. Тем не менее, важно, чтобы люди знали, какого труда стоит специалистам воссоединить фрагменты тел в единое целое и позаботиться о том, чтобы никто не был похоронен с частями чужих тел. Кроме того, надо выяснить все подробности преступлений, особенно, террористических актов, которые играют на вековом страхе людей быть разорванными на куски или исчезнуть без следа так, что потом близким будет некуда прийти, чтобы оплакать своих убитых.

Я надела новые перчатки, потянулась, перевела дух и снова посмотрела на самоубийцу. Для патологоанатома причина смерти была очевидна: «Тупая травма, повлекшая за собой изменения, несовместимые с жизнью». Обстоятельства смерти тоже были ясны – самоубийство (есть еще «несчастный случай», «естественные причины», «убийство» и «неустановленные причины»). В Великобритании обстоятельства смерти – это прерогатива правоохранительных органов и их представителей, например, коронера.

Слава богу, профессор Сент-Клер сказал, что нет никаких причин вскрывать голову, потому что она и так вскрыта, а мозг извлечен. Это было неплохо для последующего воссоздания тела. Вскрытие продолжалось недолго, и профессор вскоре снял перчатки, переоделся и ушел в кабинет, а я осталась в прозекторской, заваленной останками, фрагментами и забрызганной кровью. Первым делом надо было смыть ее, пока она не запеклась и не засохла. Я собрала мелкие кусочки тканей и сложила их в стальные лотки, где лежали все остальные органы покойного. Для того чтобы подбирать особенно мелкие фрагменты, мне даже приходилось пользоваться пинцетом. Все это пригодится при реконструкции тела. Для уборки прозекторской мы пользуемся шлангами, которыми снабжены все секционные столы. Обычно на конце шланга находится душ и рукоятки, позволяющие регулировать напор воды. Я взяла в руку шланг и принялась смывать со стола грязь, думая с мрачным юмором о моей судьбе – убирать грязь и беспорядок, оставленные другими.

В какой-то момент мне стало ясно, что я должна, в какой-то мере, взять на себя ответственность за ту гадость, какой оказались мои отношения, и за те последствия, которые из них вышли. Я понимала, что, отчасти, это была и моя вина, что я могла проявить большую бдительность. Вообще, как могло получиться, что я стала последней, кто узнал правду? Эти мысли страшно омрачали мою жизнь, и что еще хуже, я дала им волю. Я решила прекратить отуплять себя лекарствами, растягивая ими свое «горе» или как еще можно назвать то, что я испытывала, завязать с антидепрессантами и снотворными и самой выйти из ситуации. Я вспомнила, что говорил по этому поводу Уинстон Черчилль: «Если вы вошли в ад, то идите по нему до конца». Я решила, что терять мне нечего, и хуже не будет. «Прощай, прозак. Жизнь продолжается».

Однажды утром я открыла холодильник и обнаружила ошибку, которую, видимо, сама же и сделала, оформляя документы на похороны ребенка. Мне предстояло организовать похороны ребенка в возрасте двух с половиной лет. Этого не могло быть: вероятно, они имели в виду два с половиной месяца. Раскрыв молнию мешка, я была поражена красотой этого мальчика. Над мраморно-белым лбов вились светлые кудри. Он был похож на ангела Боттичелли. Длинные темные ресницы, как будто целовали пухлые щечки. Мне и самой захотелось поцеловать эти щечки. Меня охватила невыносимая грусть от вида этого херувима, по неизвестной причине покинутого после смерти и предоставленного заботам чужого человека – меня – ответственного за его «утилизацию». Я расплакалась, и рыдания эхом отдаваясь от стен помещения и дверей холодильников, неузнаваемыми достигали моих ушей.

– Нечего плакать, ты пришла сюда работать! – прикрикнула я на себя. Я слышала эти слова, одновременно подняв тельце ребенка. Слезы падали на его лобик, оставляя маленькие, синеватые круги.

Думаю, я плакала по сотне причин. Я прижимала к себе холодное тельца, согревая его своим объятием и плакала, думая, где находятся родители этого ангелочка, почему они не занимаются его погребением. Я оплакивала того ребенка, которого детский патологоанатом, женщина, бросила на весы так, словно взвешивала рыбу в лавке. Я оплакивала всех детей, вскрытых мной за последние несколько лет. Я оплакивала того ребенка, которого не смогла сохранить и уберечь – моего ребенка.

Когда работаешь с мертвыми, ты не можешь плакать над каждым из них – в этом случае, ты просто не сможешь ничего делать. Это защитный механизм, и он прекрасно работает до какого-то определенного момента, когда он говорит тебе: «Ладно, теперь можешь поплакать, а потом возвращайся».

И вот такой момент наступил. Я была просто разбита вдребезги.

Я оплакивала всех умерших, с какими мне пришлось работать, я плакала вместе с их родственниками и друзьями. Думаю, что я плакала и из сочувствия к себе: за долгие дни на работе, за ранний приход в морг, чтобы успеть покончить с бумажной работой до того, как начнут звонить факсы и телефоны, и наш пандемониум снова начнет работать на полных оборотах. Я плакала из-за одиноких вечеров в Лондоне, который мне только предстояло постичь. Я плакала, потому что меня не поддержали девушки, с которыми я работала, и которых считала подругами. Они сохранили дружеские отношения с человеком, который причинил мне столько боли и испортил мое здоровье. Я плакала, потому что бросила пить лекарства, и меня впервые за много времени захлестнула волна сильных чувств и эмоций. Да кто знает, отчего я плакала? Наверное, так было надо.

Я плакала до тех пор, пока у меня не иссякли слезы. Потом я вытерла глаза рукавом халата и положила ангелочка, обнимавшего плюшевого мишку, обратно в холодильник, прикрыв ему личико и закрыв молнию, чтобы холод не обжег щечки. Это было немного – всего лишь жест сочувствия и сострадания. Потом – как это делаем все мы – я вернулась к своим повседневным обязанностям.

В тот момент я еще не знала, что скоро все в моей жизни изменится к лучшему; что следующие годы моей профессиональной карьеры я проведу среди заспиртованных фрагментов тел в Патологоанатомическом музее, но, чувствуя себя, при этом абсолютно цельной. Это даже не входило в мои «карьерные» планы. Но у кого-то или чего-то были планы относительно меня, и это дало мне возможность посмотреть на смерть под другим углом зрения и изучить ее еще глубже.

Очень многое можно было узнать, изучая фрагментированные тела, сохранявшиеся сотню или пару сотен лет, потому что методы их консервации разительно отличались от методов, которые приходилось применять мне на аутопсиях и при отправлении образцов на гистологическое исследование. Методы консервации, применявшиеся в музее Барта, были старыми и бесконечно разнообразными, а это означало, что я смогу сосредоточиться больше на истории вскрытий и сохранения трупов, нежели на изучении последних инструкций, изданных управлением по человеческим тканям.

Я тогда не знала, что мне придется поработать и анатомом в одном из учебных кампусов. Анатомирование или препарирование отличается от рассечения при вскрытии. Анатомированием занимаются студенты-медики – это часть их медицинского образования. На уроках анатомии они открывают для себя прежде неизвестное им строение человеческого тела. Анатомирование – это вскрытие трупа или его части, выполняемое квалифицированным анатомом для того, чтобы показать студентам анатомические образования человеческого тела. В большинстве моргов есть специальные помещения для препарирования трупов. Этим занимаются студенты, которые сами препарируют трупы. Анатомировать можно любую часть человеческого тела – сердечно-легочную систему, голову и шею, конечности. Эти невероятно правдивые «скульптуры» забальзамированных трупов позволяют разобраться в слоях мышц, сухожилий, фасций, сосудов и многого, многого другого. Эти фрагменты и трупы могут храниться в формалине неопределенно долгое время и служить учебными пособиями для многих поколений студентов. Труп не обязательно должен быть целым, чтобы на нем могли учиться врачи всех специальностей, в особенности же будущие хирурги. Еще интереснее то, что после многих лет анатомирования бальзамированных трупов, которые своим серым цветом и консистенцией напоминают переваренного тунца, мне довелось увидеть новые методы «мягкой фиксации» учебных трупов. Один из этих методов называют методом Тиля по имени австрийского анатома Вальтера Тиля. Момент истины, когда он мог бы, вслед за Архимедом воскликнуть «Эврика!», случился, когда он зашел в мясной магазин и заметил, что сыровяленая ветчина сохраняется в гораздо лучшем виде, чем бальзамированная плоть трупов в институте анатомии в Граце, где в то время работал Тиль. Много лет спустя ему удалось создать подходящую методику фиксации трупов, в ходе которой применялись практически лишенные неприятного запаха растворы солей, борной кислоты, этиленгликоля и очень небольшого количества формалина, что позволяло сохранять трупы мягкими и невероятно реалистичными. Препарирование таких трупов стало более наглядным и давало более адекватное представление о строении живого человеческого тела. Когда я работала с таким материалом, мне казалось, что я снова работаю в морге.

В анатомическом отделении музея Барта я впервые побывала летом, когда большинство студентов разъезжаются на каникулы. Некоторые, оставшиеся в городе студенты летом подрабатывают в этом отделе препараторами, и их талантливый учитель Кэрол предложила мне присоединиться к ним. Она хотела, чтобы я помогла сделать несколько препаратов к следующему учебному году и очень на меня рассчитывал, так как у меня был богатый опыт аутопсий. Конечно же, я сразу ухватилась за такую возможность. Мне захотелось овладеть и искусством анатомирования или препарирования трупов, чтобы, насколько это только возможно, пополнить мои знания. Когда я увидела первый труп, то это был всего лишь торс и голова. Я начала с выделения мышц шеи, рассчитывая для начала отпрепарировать грудино-ключично-сосковую мышцу, мышцу, которую во время патологоанатомического вскрытия перерезают, делая Y-образный разрез.

– Не начинайте с ГКС, – внезапно произнесла Кэрол, заставив меня застыть с занесенным скальпелем в руке. – Постарайтесь сначала отпрепарировать платизму.

– Что это за зверь – платизма? – смутившись, спросила я. Я десять лет проработала лаборантом морга, но впервые в жизни слышала этот термин.

Кэрол не удивился и отнесся к этому с пониманием.

– Это поверхностная мышца, покрывающая ГКС, – объяснила он. – На вскрытиях вы ее не видели. Эта мышца при сокращении оттягивает вниз нижнюю губу и угол рта, как при выражении таких чувств, как печаль, удивление или страх, – она ткнула пальцем себе в нижнюю челюсть. – Кроме того, сокращаясь, вызывает образование морщин на шее и опускает нижнюю челюсть.

– Стало быть, она делает нас похожими на Дейрдра Барлоу из «Улицы коронации»? – спросила я.

– Ха-ха, именно так.

Кэрол начала препарировать платизму, чтобы я смогла увидеть этот новый фрагмент паззла человеческого тела, о котором я только что узнала, а потом передала мне скальпель. Платизма (поверхностная мышца шеи) имеет в толщину не более двух миллиметров и оранжевую окраску, не сильно отличающуюся от желтой окраски окружающей жировой клетчатки, поэтому выделять ее сложно. Но я проявила упорство и смогла это сделать: я выделила всю мышцу и вдруг услышала, как Кэрол, склонившись к моему уху, прошептала:

– Я знала, что у тебя получится.

Я просияла от удовольствия. Это было странное удовлетворение, но я создала то, что поможет студентам разобраться с тем, что такое платизма и что она делает. Я передала свое знание и умение другим.

От анатомирования я получала очень большое удовольствие. Атмосфера в этом отделе была удивительной и уважительной к мертвым, потому что все эти, умершие от естественных причин люди добровольно пожертвовали своими телами ради обучения студентов. Даже подшучивания здесь были совершенно иного рода, нежели те, к которым я привыкла в моргах. Один из сотрудников музея, Гэвин, однажды подошел к моему столу и указал на легкое донора, которое обнажилось после того, как я удалила грудину.

– Смотрите, это лингула.

Я снова была озадачена, услышав совершенно незнакомое слово.

Увидев мое замешательство, Гэвин продолжил:

– Это маленькая долька, похожая на язычок, долька, выступающая из нижней части верхней доли левого легкого, – он аккуратно прикоснулся к этой части легкого своей, обтянутой перчаткой, рукой. – Видите? Она выглядит как язык крошечного щенка.

– О да! – я присмотрелась и увидела, что это действительно так. – Наверное, «лингула» происходит от lingua, как “language” (язык).

Я на мгновение задумалась, а потом сказала:

– Но я думала, что это слово означает «губа».

Он рассмеялся.

– Нет, вы перепутали это слово с labia!

– Кто здесь сказал: labia? – спросила проходившая мимо Кэрол.

Я засмеялась.

– Это он, это он начал! – я показала пальцем на Гэвина, и мы все рассмеялись.

Губы/язык… Labia/lingua… Добрая старая латынь. Помню, когда мы проходили в университете микробиологию, то нам с моей подругой Полой, надо было взять друг у друга мазки с язычка (части мягкого неба) с uvula. Я притворилась, что приняла uvula за vulva, и, взяв в руку проволочку с шариком, предложила Поле лечь на пол и снять трусики. Она испытала реальное облегчение, поняв, что я пошутила. Язычок – это крошечный вырост мягкого неба, который иногда, по ошибке, принимают за миндалину. Это очень удобное для сбора бактериологического материала место, потому что собирает всех микробов, каких мы глотаем или вдыхаем. Но было очень забавно наблюдать испуг Полы.

Очень важно, что удаление даже очень небольшой части тела умершего может сильно изменить статус трупа – об этом я тоже не знала, работая в моргах. Мне снова посчастливилось поучаствовать в съемках образовательного документального фильма о ходе аутопсии. Я выполняла вскрытие пожертвованного на нужды науки трупа вместе с известным патологоанатомом. На меня в течение трех дней были непрерывно направлены три камеры. С самого начала было понятно, что из-за недостатка времени мы не сможем получить подходящий пожертвованный труп в такой маленькой стране, как Англия. Так как студия, которая снимала этот фильм, имела договор о поставках материала с американской компанией – она поставляла конечности для обучения хирургов – то студии имело бы смысл воспользоваться услугами той же компании, что она и сделала. Но была в этом деле одна загвоздка: пересылать целые трупы для этих целей было незаконно. Единственное, что можно было сделать – это прислать труп с одной отсеченной конечностью, например, кистью или стопой. Тогда его можно было присылать, как часть тела, а на съемках расположить труп так, чтобы на камеру он казался целым. Это было, короче, дело техники.

Однако однажды утром мне позвонила обезумевшая от паники продюсер – до съемок оставалась неделя – и закричала в трубку:

– Карла, они прислали нам труп без обеих рук. Он выглядит так незрелищно, как зарубленная и потрошеная индейка!

– Зачем они это…? – заговорила я, но продюсер не дала мне договорить.

– Они, правда, отправили нам одну из рук этой мертвой женщины. Я не понимаю, зачем они отрубили ей обе руки, а потом отправили нам одну из них?

– Вы хотите узнать, не могу ли я пришить эту руку на место? – поинтересовалась я. – Никаких проблем.

– Вы сможете это сделать? О, боже, вы возвращаете меня к жизни. Я не хотела задавать вам этот вопрос, он звучит так странно.

– Это не самый странный из всех странных вопросов, какие мне приходилось слышать, – уверила я продюсера, и я не лукавила. Мне регулярно задают такие, например, вопросы: «Как мне заспиртовать котенка?», «Смогу ли я сделать из моей жены чучело, если она умрет?» Если умрет? Этому чудаку я ответила: «Ну, будет лучше, если вы сделаете это, пока она еще жива».

Вот так, пару дней спустя, я, облаченная в суперсовременный хирургический костюм, стояла у стола, готовая пришить руку бедной женщине, которой совершенно безобразно ее отрубили.

– Вы уверены, что сможете это сделать? – с сомнением в голосе спросила продюсер. – Рука так обезображена. Чем они, вообще, это делали?

Продюсер была сильно расстроена.

– Не переживайте, – безмятежно ответила я, вспоминая все фрагментированные тела, какие мне приходилось реконструировать, особенно того «железнодорожника». – Это не первое мое родео.

Когда я пришила руку на место, она конечно, выглядела ужасно, но я обернула сустав клейкой лентой телесного цвета. Если немного отойти и прищуриться, то вы ни за что не догадались бы, что это не натуральная кожа. Облегчение, воцарившееся в помещении, было почти осязаемым. Несчастье удалось предотвратить.

Викторианцы, известные своим культом оплакивания мертвых, использовали в украшениях фрагменты человеческих останков – по большей части, волосы, но иногда зубы или кости. Иногда эти же части использовались для выражения любви к вполне живым людям – детям или возлюбленным. Эта практика стала редкой после первой мировой войны, но затем опять, постепенно, возродилась. Когда Лукас Унгер сделал предложение своей возлюбленной Карли Лифкес, в 2015 году, он подарил ей в знак любви кольцо со своим зубом мудрости. Живущие на Гернси Мелита и Майк Перретт поженились после того, как Майк сделал Мелите предложение, подарив ей кольцо с бриллиантом и кусочком кости из своей ампутированной ноги. Таким образом, викторианская традиция жива, и я думаю, что это хорошо, потому что, такие странные предметы не увековечивают смерть, как ошибочно думают многие, а прославляют любовь.

Мы влюбляемся, и, таким образом, становимся бессмертными: теоретически, мы продолжаем жить в наших детях, которых мы производим с любимыми. Если бы над нами вечным призраком не нависала смерть, то и любовь не была бы главным инстинктом.

Я никогда не смогу родить. Я поняла это сразу после выкидыша. Это было неправильно, несправедливо, и я чувствовала себя сломленной. Я поняла, что теперь я не цела, а пуста. Там, где было нечто, теперь не стало ничего. Тогда, работая в морге, я как ни старалась, не могла стряхнуть с себя этот страшный негатив. Меня спасла одна моя подруга по имени Джина. Она предложила съездить на юг Франции. Это была прекрасная возможность покинуть нашу Серую Британию и стены моего учреждения, которые каждый день заключали меня в свою тюрьму. Мне надо было только оплатить перелет, проживание было бесплатным. Я ухватилась за этот шанс двумя руками.

Это было, как раз, то, что было мне необходимо. Вечерами, под яркими звездами, каких я не видела никогда в моей жизни, мы часами говорили, сидя на пляже у моря. Мои болезненные чувства были быстро притуплены великолепным, хотя и дешевым, местным красным вином. Дни я проводила в праздности на солнце, вероятно, поглощая слишком много прекрасного вина – на этот раз холодного, как лед, белого вина, которое мы покупали на местном винограднике, куда за пять минут добирались на велосипедах. Джина устраивала себе самодеятельные экскурсии – она бегло говорит по-французски, и ей хотелось исследовать окрестности. Я же просто валялась на веранде и жарилась на знойном французском солнце, надеясь, что оно выжжет всю прилипшую ко мне грязь, потому что ежедневное купание не помогало. Я была пьяна, да и план был никуда не годным.

Однажды вечером мы отправились на местную ярмарку, и я была поражена шумом, музыкой, светом. Это было что-то сюрреалистичное. На этой площади творилось какое-то буйство, составившее разительный контраст с моей прежней тихой жизнью. У меня кружилась голова, но в этом помешательстве был вызов, и я упросила Джину составить мне компанию на аттракционах. Колеса крутили нас горизонтально и вертикально, нас болтало из стороны в сторону, как маятник, а потом я потащила подругу на американские горки. Может быть, адреналин заставит работать эндорфины, и мой мозг, наконец, придет в норму? Гигантская железная конструкция не внушала оптимизма, но и не вызывала страха.

Мы мотались по этой горке, вверх и вниз, едва не переворачивались вверх тормашками, и я сделала то, чего никогда не делала на американских горках – я отдалась этому сумасшествию.

Глава 10

Реконструкция: «Вся королевская рать»

Вы имеете неплохой шанс увидеть, как чашка чая падает со стола и на полу разбивается на мелкие осколки. Но вы никогда не увидите, как чашка собирается из осколков, восстанавливает свою исходную форму и прыгает обратно на стол… Возрастание беспорядка или энтропии – вот что отличает прошлое от будущего.

Стивен Хокинг

«Краткая история времени»

Конечно, я не погибла на американской горке – все-таки я была пристегнута. Но тот вечер высветил мне самой мое умонастроение, и поняла, что с этим надо кончать. Я должна жить дальше и двигаться вперед.

Я не знаю, что заставило прыгнуть под поезд того Железнодорожника, но я подозревала, что со мной творилось нечто подобное. Одно было ясно: когда он это сделал, пути назад для него уже не было. Время невозможно повернуть вспять и отмотать назад. У людей, стоявших на платформе, не было ни единого шанса увидеть, как из кроваво-красного месива возникает целое и живое человеческое тело, вылетающее, словно мячик, обратно на перрон. Мне было до жути любопытно понять, что происходило в его голове, когда он прыгнул. Пожалел ли он об этом, объятый предсмертным ужасов перед летящим на него поездом? Был ли он рад мгновению освобождения и покоя, к которому он так стремился? Или он, вообще, ни о чем не успел подумать перед ударом о беспощадную сталь?

У меня была масса времени подумать об этом, потому что я решила не жалеть времени на полную реконструкцию тела этого самоубийцы, сделать все возможное, чтобы придать ему прежний облик. Коронер не считала возможным показать его труп членам семьи. В отличие от короткого вскрытия и исследования, реконструкция заняла у меня четыре часа, но я не жалею ни об одной минуте этого времени, потому что наградой мне был недоуменный вопрос коронера, которая ошарашенно переспросила: «Простите, я не поняла, что вы сказали?», и я еще раз повторила: «Я сказала, что родственники могут попрощаться с ним сегодня или завтра, если им это удобно».

– Не поняла, – сказала женщина-коронер, явно не ожидавшая такого поворота событий. – Мне казалось, что его разорвало на куски. Спасатели сказали, что собрать его не удастся ни за что на свете.

– Да, он был разорван на куски, – ответила я, – но наша работа, помимо всего прочего, заключается и в том, чтобы придать умершим достойный и приличный вид. В данном случае, нам это удалось, и родственники могут его увидеть.

– Ну, хорошо, – растягивая гласные и не скрывая скептицизма, сказала моя собеседница. – Можете считать, что на этот раз вы меня уговорили.

Я вынесла в заголовок главы фразу из «Шалтая-Болтая» не ради комического эффекта. Так же, как бессмысленная по форме сказка «Алиса в стране чудес», на самом деле, исполнена глубокого математического смысла, потому что в ней наглядно представлены понятия «предела» и «обратных отношений», так и «Шалтай-Болтай» является наглядной иллюстрацией второго начала термодинамики. В одной из предыдущих глав, где я описывала экосистему разлагающегося трупа, я упомянула первое начало термодинамики, которое гласит, что энергию невозможно ни создать, ни уничтожить, можно лишь изменить ее форму. Второе начало термодинамики утверждает: «Общая энтропия изолированной системы всегда увеличивается с течением времени». Энтропия в этом контексте означает беспорядок или хаос. В том знаменитом стишке говорится, что после падения несчастного создания, «вся королевская конница, вся королевская рать, не могут Шалтая, не могут Болтая, не могут Болтая, не могут Шалтая, не могут Шалтая-Болтая собрать». Невозможность воссоздать несчастного мистера Шалтая-Болтая в прежнем облике и является наглядным выражением второго начала термодинамики.

Этот же закон превосходно описывает реконструкцию трупа после патологоанатомического исследования. Техники морга не бальзамировщики, они не пользуются косметическими и высокотехнологичными поверхностными средствами реконструкции. Нет, мы начинаем восстановление изнутри, как будто покойник – это разбитое яйцо, форму которого нам предстоит восстановить.

Отмыв секционный стол и ополоснув его из шланга, я опрокинула на него ведро теплого раствора дезинфицирующего вещества и дала ему стечь. После этого я занялась несчастным самоубийцей. Трупы мы тоже обмываем из шланга, но делаем это осторожно, чтобы не разбрызгать кровь и кусочки плоти по всей прозекторской, и не распылить в воздухе мельчайшие частицы крови, которыми потом нам же и придется дышать. Секционный стол имеет наклон сверху вниз – от головы умершего, и вода и другие жидкости стекают с него к ногам, а затем в раковину и в канализацию. Может показаться, что мы моем покойников, как машины на автомойке или посуду в ресторане, но, на самом деле, в этом нет ничего жуткого и сверхъестественного. В одной руке я держу душ шланга с регулятором, похожим на пистолет, а в другой – губку, пропитанную раствором дезинфицирующего вещества. Мы моем труп не только для чистоты и придания покойному более достойного вида, но и для того, чтобы смыть кровь до того, как она свернется и засохнет, потому что после этого ее будет очень трудно отмыть с кожи умершего. Мыло и кровь, смешиваясь, образуют розоватую пену, которая стекает с рук и ног мертвеца и, крутясь, исчезает в горловине раковины. Когда я мою свои крашеные рыжие волосы, мыло смешивается с краской и таким же крутящимся водоворотом исчезает в горловине раковины. Каждое мытье головы напоминает мне о годах работы в морге. Мне кажется, что я снова мою труп после вскрытия.

Больше хлопот было с обмыванием лица. Направляя даже слабую струю на лицо трупа, я каждый раз инстинктивно ожидала, что человек отвернется и зажмурит глаза. Но, слава богу, такого никогда не случалось. Вода текла на полуоткрытые глаза и в рот. Мне не нравилось, когда комочки жира и другие остатки застревали в зубах и деснах. Но усиливать струю мне не хотелось, это казалось мне неправильным, и я вычищала грязь зубной щеткой.

Не знаю, видели ли это мои коллеги.

После того, как покойник был отмыт дочиста, я приступила к реконструкции. Сначала голова. Волосы были влажные, а, значит их будет легче причесать, так же, как я причесывала их, когда делала пробор на месте будущего разреза на границе затылка и шеи. В отличие от младенцев, у которых мозг огромен в сравнении с туловищем, мозг взрослого человека в полость черепа не укладывают. Да это было бы и просто невозможно, потому что мозг – очень мягкий орган. Я уже писала, что он похож на «мусс», а у черепа столько естественных отверстий, что мозг мог бы вытекать из них. Поэтому я высушила полотенцем стенки полости, скрутила большой ком марли по размеру мозга и вставила этот ком в череп. Это надо было сделать по двум причинам: во-первых, это придало голове форму и позволило мне надежно поставить на место крышку черепа, а, во-вторых, марля поглощает всю жидкость и не дает ей вытекать из глазниц, слуховых проходов и через большое затылочное отверстие. Я расправила височные мышцы и уложила их на место, а потом натянула скальп на голову так, чтобы сопоставить края разреза на затылке, оставив между ними небольшую щель. После этого я сшила края в обычном направлении справа налево. Иглу я вкалывала в верхний лоскут скальпа со стороны, покрытой волосами, проводила иглу через всю толщину ткани, а потом в таком же направлении прошивала нижний лоскут, стягивая края разреза. Потом я делала следующий стежок. Так получился аккуратный шов, похожий на шов, каким зашивают матерчатый чехол бейсбольного мяча. Собственно, мы и называем этот шов бейсбольным.

Потом я высушила губкой брюшную полость и забила марлей полость таза – вставив марлю вместо мочевого пузыря и других тазовых органов. Кроме того, как и в случае с черепом, эта ткань будет впитывать остатки жидкости, не давая им вытечь наружу. Такой же рулон марли я вставила в шею, чтобы придать ей естественную форму. Иногда, у мужчин, мы даже делаем что-то похожее на кадык. Органы умершего помещают в отдельные, не подверженные разложению прозрачные мешки, которые, затем, кладем в порожние полости тела. Сверху мы укладываем грудину. Это придает телу естественные очертания, форму и объем. После этого я сопоставляю лоскуты кожи по линии срединного разреза и зашиваю его. Сверху вниз тем же бейсбольным швом.[4]

Если бы мне надо было удалить у этого покойника стекловидное тело, то вместо него, чтобы сохранить внутриглазное давление, я накачала бы в глазное яблоко физиологический раствор. Лицо покойника после такой реконструкции часто выглядит более умиротворенным, чем до аутопсии. Закончив реконструкцию, я снова обмыла тело и вымыла волосы шампунем, чтобы удалить жир и грязь с волос. Часто я мою и ногти. Если на коже остаются сочащиеся язвы или следы прижизненных хирургических вмешательств, то я либо покрываю их гигроскопичным материалом, либо заклеиваю большими кусками пластыря. Теперь остается только обтереть покойника полотенцем и уложить во временное хранилище. Теперь он выглядит достойно и умиротворенно.

Однако мы не можем и при реконструкции нарушить второе начало термодинамики. Невозможно расположить органы в том же положении, в каком они находились до вскрытия, труп невозможно сложить, как паззл. Не можем мы и наполнить кровью артерии и вены трупа – вся его кровь вытекла в раковину. Мы не в состоянии восстановить Шалтая-Болтая. И никто не может.

Единственное, что мы можем сделать – это привести покойного в такой вид, чтобы он после вскрытия выглядел лучше, чем до него.

Однако с нашим самоубийцей все было гораздо сложнее. Мне надо было теми же бейсбольными швами прикрепить на место все оторванные конечности: две кисти в лучезапястных суставах, одну голень (чуть ниже колена) и одну стопу (на уровне голеностопного сустава). То же самое надо было сделать на талии, потому что труп был практически разорван пополам. Этот труп, действительно, напоминал чудовище Франкенштейна – словно я доставала из сундука части тела и конечности и пришивала их к торсу и голове, чтобы создать нового Адама. Однако после того, как я обернула суставы лентой телесного цвета, это жуткое впечатление сгладилось. Следы страшной насильственной смерти были скрыты, и выглядел покойник теперь намного лучше.

Именно это я и объяснила по телефону коронеру.

– Сколько времени это у вас заняло? – недоверчиво спросила она.

– Около четырех часов, может быть, чуть больше. Самым трудным было привести в порядок голову.

Действительно, мне потребовалось очень много марли, чтобы придать нужную форму черепу, сложить осколки его крышки и скрепить их клеем в правильном анатомическом порядке. На голову мне пришлось наложить повязку в форме чепца, чтобы скрыть самые страшные повреждения.

– Выглядит он, как раненый в голову боец, это ничего? – спросила я коронера. – Но, в принципе, на него теперь можно без опаски смотреть.

– Чудесно, я оповещу об этом семью, – сказала она.

Я была рада за семью, рада за этого несчастного, но я не могла отделаться от мыслей о принятом им решении и действии, которое было невозможно повернуть вспять. Я играла с этой мыслью, как играют в кости, но мысль эта пришла ко мне вовремя и дала мне полезный урок.

Часто техники морга говорят, что они делают то, что делают, для родственников умерших, и, часто это действительно так. Но есть и другой способ объяснить, почему мы занимаемся работой, которая кажется странной и страшной многим людям. Это объяснение приводит в порядок психику, позволяет увидеть что-то позитивное в тяжком труде, который заключается в рассечении и вскрытии трупа, а потом в его реконструкции. Мы все подсознательно ждем благодарности за нашу работу. Это нужно всем людям, чем бы они ни занимались.

Мне, правда, кажется странным, что лишь немногие из нас признают, что мы делаем все это еще и ради самих умерших. Когда я делала реконструкцию умершего от анорексии дантиста, с которым никто не пришел попрощаться, я все равно старалась изо всех сил, делая даже то, что было не обязательно делать. Я делала это не для его родственников, а для него самого. Я не ждала, что кто-то скажет: «Спасибо, он очень хорошо выглядит», но иногда, как, например, в случае с этим самоубийцей, я удостаиваюсь благодарности и похвалы. Как правило, мы работаем на пределе своих возможностей, получая радость и удовлетворение от нашего труда. Мы делаем все, что можем, для родственников, и наша главная цель – это сделать покойного умиротворенным и достойным перед отправлением в последний путь.

Но, почему тогда очень многие сотрудники моргов неодобрительно хмурятся, когда слышат или видят честные и откровенные рассказы об аутопсиях в средствах массовой информации или видят публикации фотографий вскрытий, как, например, фотографии таких авторов, как Сью Фокс или Кэтрин Эртман. Почему многие техники и патологоанатомы не допускают на вскрытия посторонних людей, если это не связано с исполнением служебных обязанностей; почему они часто говорят, что работают в морге только ради заработка? Если они даже не могут откровенно сказать, в чем состоит их работа, если они окутывают свою профессию покровом тайны, если они не показывают, что они такие же люди с таким же чувством юмора, как и все остальные, и, одновременно, являются сотрудниками морга, то как может в этом случае относиться к нам публика? Выходит, что наша профессия сама создают табу смерти.

С тех пор я стала присматриваться и изучать секретность и прозрачность во всех аспектах профессиональной деятельности, связанной со смертью: в прозекторском деле, организации похорон, эксгумации, публичной демонстрации останков и многого другого. Часто я фокусирую внимание на фрагментах человеческих тел, и это понятно, учитывая, что я технический куратор музейной их коллекции, но я, кроме того, держусь в курсе современных взглядов на особую роль нашей смертности (подверженности смерти), теорий умирания и постоянно изменяющегося законодательства, имеющего отношение к смерти. Однако тогда, в то трудное время, когда мне надо было чем-то занять себя вечерами, чтобы не сойти с ума, я начала перечитывать мои старые книги, а также некоторые новые, классические вещи – такие, как «Отрицание смерти» Эрнеста Беккера и «Американский стиль смерти» Джессики Митфорд. В социальных сетях я связывалась с людьми, которые считали, что смерть нельзя прятать за закрытыми дверями, с последователями «позитивного отношения к смерти», движения, возглавляемого умной и ироничной сотрудницей морга из США Кейтлин Дафти, которая хотела, чтобы о смерти говорили открыто; так же открыто, как теперь говорят о сексуальности.

Я и сама пришла к некоторым самостоятельным теориям, когда поняла преимущества откровенных разговоров о смерти. В конце концов, именно закрытость этой темы приводит к скандалам о «похищениях» органов, к тому, что «мы скажем им ровно столько, сколько им нужно знать», что лишь загоняет проблему вглубь, но не приводит к ее решению. Я стала ездить на конференции и лично встречаться с людьми, с которыми до этого общалась только в сети. На одной из таких конференций я услышала о потрясающем исследовании, которое называлось «Кости без барьеров». Оно касалось всего, за что выступала и я. Речь шла о том, что какие-то археологи приступили к раскопкам, и, окружив это место забором, принялись извлекать из-под земли скелеты. Местные жители были очень недовольны; им хотелось знать, что творится за непроницаемым забором. Не понимая, что делают археологи, они вообразили, что там, на месте раскопок, наверное, происходит осквернение могил, и что никакой научной необходимости это делать, не было. Основанием для такого отношения было следующее: если они делают что-то нужное, то почему они прячут это от людей? Через некоторое время началась вторая часть исследования. Забор был убран. Все местные жители получили возможность общаться с археологами и задавать им любые вопросы. Иногда людям даже разрешали потрогать кости. Опросы показали, что теперь люди стали лучше относиться к раскопкам; они поняли, зачем археологи работают, что они делают и заинтересовались раскопками, перестав чувствовать себя оскорбленными.

Это исследование просто открыло мне глаза. Я поняла, что могу использовать свои знания и навыки, и, одновременно, открыто о них рассказывать. Тогда я еще не знала, как конкретно я это сделаю, но зато моя разбитая психика восстановилась, когда я, наконец, сформулировала для себя мою цель. Я устала работать в месте, где я все время слышала: «Тебе нельзя говорить о том, что ты делаешь на работе, никому, кроме самых близких друзей и родителей. Не обсуждай свои профессиональные дела ни с кем другим». Я устала от постоянного божьего страха совершить какую-нибудь ошибку, из-за которой может разгореться новый «Олдер-Хэй». Я устала даже от самой этой фразы!

У нас стало намного больше бумажной работы и отчетности, но я не считала это существенно важным; это не соответствовало ни моим целям, ни целям других сотрудников морга. Мне хотелось посещать ежеквартальные собрания сотрудников моргов и вносить больший вклад в деятельность ассоциации технологов патологоанатомических служб Великобритании, но вместо этого я занималась тем, что следила за тем, чтобы все сотрудники, включая врачей, совершенствовали свои навыки и соблюдали технику безопасности. С равным успехом я могла бы работать в администрации клиники.

Тем не менее, я рассматривала все это, как возможность получить лишний опыт, но, несмотря на то, что я стала работать больше часов, я все равно не могла с этим примириться. Я именно тогда поняла, почему взяла на себя задачу привести в порядок труп человека, бросившегося под поезд. Мне просто не хотелось покидать маленькую прозекторскую для трупов группы высокого риска и возвращаться в кабинет. Я хотела делать то, что хотела делать с детства, делать то, о чем никогда не говорят сотрудники морга – работать с мертвыми и ос смертью.

Тогда, именно тогда, я поняла, что мне надо увольняться из морга.

Подыскивая себе новое место работы, я была уверена, что провела в прозекторской вполне достаточное время. Всегда было, чему поучиться у таких ветеранов патологической анатомии, как профессор Сент-Клер и многие другие консультанты, которые по очереди приезжали в морг, чтобы выполнить патологоанатомическое исследование. Не все морги работают по такой схеме, и поэтому я, удостоверившись, что мое имя внесено в базу данных техников морга, и, поэтому, я могла использовать свой годичный отпуск или время до устройства на следующее постоянное место для работы в других учреждениях. Я стала искать место менеджера в других моргах, потому что в маленьких моргах меньше бумажной работы и менеджеры часто сами занимаются вскрытиями. Кроме того, мне хотелось овладеть и некоторыми смежными профессиями – как говорится, есть много способов приготовить курицу. Есть много способов работы с покойниками. Я обнаружила это в результате моих напряженных поисков…

Однажды, во второй половине дня в офисе раздался телефонный звонок, на который ответила Тина. Она слушала собеседника и с каждой секундой выражение ее лица становилось все более и более растерянным.

– Что случилось, Тина? – спросила я, когда она положила трубку. – Кто-то решил в последний момент взглянуть на труп?

– Нет, это звонили из банка тканей. Здесь находится донор кожи и костей, и они хотят сделать все сегодня вечером.

– Так в чем проблема? – поинтересовалась я. Я никогда не видела, как забирают ткани.

– Потому что это будет длиться целую вечность, – простонала Тина. – Это предстоит делать мне, но у меня встреча с Хуаном и совещание в дирекции клиники. Люди из банка тканей не могут работать без нашего присутствия, кто-то должен присутствовать, и, хотя бы время от времени показываться из прозекторской.

– Я побуду с ними, – сказала я. Я не стану сидеть в кабинете, потому что собиралась внимательно присмотреться к процедуре забора тканей.

– Правда, ты, действительно, это сделаешь? – обрадовалась Тина.

– Конечно, мне хочется посмотреть, как они это делают. Не волнуйся, иди на свое совещание, – кажется Тина имела больше склонности к управленческой работе, чем я.

Не прошло и часа, как я встретила на пороге прозекторской людей из службы забора тканей, которые принялись объяснять мне, что они, собственно, собирались делать. Они оба были такие милые и веселые! Джонни, полноватый крепыш лет тридцати с каштановыми волосами, был просто счастлив ответить на все мои вопросы, потому что девушка, приехавшая с ним, Соня, была его практиканткой. Во время обсуждения она могла научиться чему-то новому.

– Значит, вам надо было приехать именно сегодня. Это не могло подождать до завтра? – спросила я, извлекая труп донора из холодильника. – Я без претензий, просто спрашиваю.

Когда мы перевезли труп в прозекторскую, Джонни принялся отвечать.

– На забор большинства тканей нам отводят сорок восемь часов, но если донор поставил галочку вот в этом квадратике, – Джонни показал мне заполненный бланк, – то нам приходится шевелиться быстрее, потому что в этих ситуациях в нашем распоряжении всего двадцать четыре часа, и мы должны уложиться в этот срок, и чем раньше, тем лучше, потому что такие трансплантаты лучше приживаются.

Когда из трупа изымают ткани с целью пересадки, то это называют забором тканей. В данном случае, речь шла о коже и костях, и каждый человек имеет право завещать для трансплантации именно эти органы, поставив галочку в определенном квадратике соответствующей анкеты. (Сухожилия и сердечные клапаны могут завещать только люди моложе шестидесяти лет). Правда, все это отнюдь не означало, что взятые ткани непременно будут использованы для трансплантации. Это зависело от того, не страдал ли донор при жизни какими-то определенными инфекциями, или нет ли на коже или костях каких-либо повреждений. Конечно, одним из факторов является степень разложения. Именно поэтому из трупов забирают больше тканей, чем реально нужно реципиентам.

– Некоторые люди не знают, что могут пожертвовать свою кожу еще при жизни, – говорил, между тем Джонни, надевая халат и фартук. – Вы знаете, например, что люди, потерявшие вес и у которых обвисла кожа, могут отдать излишек для трансплантации?

Я не имела об этом ни малейшего понятия, ведь я всегда была сосредоточена на мертвых.

– Это и в самом деле, превосходная идея, я никогда об этом не думала, – ответила я, глядя, как он открывает ящик с инструментами для забора кожи и костей.

Один из инструментов был похож на бритвенный станок из нержавеющей стали с массивной головкой. Джонни достал электрический шнур с вилкой и вставил ее в станок.

– Это дерматом, он похож на бритву с осциллирующим лезвием, – объяснял Джонни, одновременно оглядывая покойника и выбирая самое лучшее место для забора кожи. Судя по всему, это место не будет видно после реконструкции, потому что Джонни явно примерился к бедрам. Дерматом зажужжал, и так как он был электрический, то Джонни удавалось срезать с бедра ровные прямоугольники кожи одинакового размера и толщины. По ходу дела, он рассказал, что ручные дерматомы такого качества не обеспечивали – лоскуты кожи выходили не такими ровными.

Это было просто невероятно – наблюдать, как он срезал с бедра длинные полосы кожи, вместе с подкожным жиром и волосками, сверкавшими в свете люминесцентных ламп, а потом передавал практикантке, укладывавшей их в специальные контейнеры.

– Что будет с ними потом? – спросила я, не скрывая восхищения.

– После обработки их поместят в машину, которая превратит их в сетку.

Это те самые сетки, которые накладывают во время пластических операций (например, после ожогов) на участки сильно поврежденной кожи. Обычно их применяют при ожогах, кожных инфекциях, пролежнях и длительно не заживающих язвах. Если бы тот мой первый дантист не умер, то, наверное, и ему бы потребовался кожный трансплантат.

Джонни работал и болтал. Выглядело все это очень современно – орудуя электрическим инструментом, Джонни щеголял такими словами, как «криосохранение», «облучение» и «инкубация в растворе антибиотика». Тем не менее, история пересадок кожи насчитывает не меньше 2500 лет. Все началось в Индии.

Но есть и еще одна сфера применения трупной кожи, о которой я узнала через два года после встречи с Джонни. Я уже говорила о том, что у меня самой редкое заболевание лица, которое врачи называют синдромом Парри-Ромберга. Я говорю о своих болячка просто для того, чтобы проиллюстрировать тот факт, что у меня нет индульгенции на болезни, которыми страдают все смертные. Все мы люди, подверженные самым разнообразным неприятностям. Было бы прекрасно, если бы мое всегдашнее стремление работать со смертью позволило мне заключить негласный пакт со старухой с косой, который сделал бы меня и моих близких иммунными к смерти и страданиям. К сожалению, это не так. Мне стыдно в этом признаться, но я с удовольствием подписала бы договор с дьяволом своей кровью на свитке пергамента… или на свитке срезанной допотопным дерматомом кожи. Кто знает…

Как бы то ни было, мое заболевание – которое называют еще прогрессирующей гемиатрофией лица – возникло после травмы, я не родилась с ним, и в сочетании с другими, более серьезными симптомами, приводит к асимметрии лица. Ткани на одной его стороне атрофируются и съеживаются, и каждый год – два мне приходится, как автомобилю, проходить техосмотр и выполнять текущий ремонт. Мне делают операцию, чтобы выровнять обе стороны лица. Для пластики хирург обычно выкраивает мои же собственные фасции и подкожный жир, но эти пересаженные участки подвергаются атрофии и их приходится заменять новыми. Однажды, сделав очень серьезное лицо, хирург сказал, что, на этот раз, собирается применить «Аллодерм», который делают из трупной кожи. Сказав эту фразу, он внимательно посмотрел на меня, словно ожидая, что я взорвусь от негодования.

– Хорошо, – безмятежно согласилась я.

– Трупный материал устойчивее, – быстро добавил хирург, видимо, опасаясь, что я передумаю. – Я должен был предупредить вас раньше, но мне не хотелось заранее пугать вас таким предложением.

– О чем вы говорите, мистер Махмуд! Я работаю в морге, и с удовольствием поимею немного трупной кожи на своей щеке.

Вот так я стала невестой Франкенштейна, реконструированной, благодаря щедрости некоторых умерших.

Но вернемся в прозекторскую. Покончив с забором кожи, Джонни занялся костями – а именно, бедренными, большеберцовыми и малоберцовыми. Для этого он делал глубокие разрезы в плоти ног, намного глубже, чем делаем мы во время аутопсии, вскрыв фасцию нижней конечности. Я с большим любопытством наблюдала за его манипуляциями, потому что у меня самой половина фасции бедра уже давно перекочевала на лицо. Удаленные кости были замещены силиконовыми вставками, чтобы лишенные костей конечности не болтались.

– Знаете, раньше для этой цели применяли отпиленные по размеру ручки от швабр, – поведал мне Джонни. Это, конечно, была правда. Раньше очень многие вещи делали из дерева.

Вообще, вся эта процедура очень напоминала то, что мы делаем, когда вскрываем икроножные мышцы в поисках закупоренных глубоких вен. Это заболевание называют тромбозом глубоких вен, и многие знают его по наименования «полетной болезни», хотя, на самом деле, она обусловлена не длительным перелетом, как таковым, а длительной неподвижностью. Если кусочек такого тромба оторвется, то с током крови он попадает сначала в сердце, а оттуда может проникнуть в легкие, вызвав смертельно опасное заболевание – тромбоэмболию легочной артерии. Если это причина смерти, то в глубоких венах голени ищут ее первопричину. Иногда тромбоз глубоких вен виден невооруженным глазом и без вскрытия, так как голень выглядит немного распухшей, но иногда снаружи ничего не бывает заметно. Однако в отличие от Джонни, мы никогда не влезаем глубже после того, как раздвигаем мышцы в поисках закупоренных вен. Правда, разрез Джонни закрывал точно так же, как закрываем их мы.

– О, так посмотрите, он же распорядился пожертвовать и глаза, – воскликнула вдруг Соня, радуясь, что именно она обнаружила этот пункт.

– Я могу удалить глаз! – воскликнула я, как отличница, которая тянет руку, чтобы ответить на вопрос учительницы. – У меня есть сертификат… хотя я ни разу не делала энуклеацию, – призналась я.

– Если хотите, то давайте, – предложил Джонни. – Соня как раз поучится. Она у нас на практике.

– Боже, ну конечно же, нет, я просто погорячилась. Я уже и не помню, как это делается.

– Ну, хорошо, давайте так: я удалю один, вы посмотрите, как я это делаю, и удалите второй.

Я была потрясена.

– Вы мне доверяете? Но вдруг я его испорчу?

– Вы вскрываете все тело, так неужели вы не справитесь с каким-то одним глазом?

Это было справедливое замечание.

Посмотрев, как Джонни ловко извлек из глазницы глазное яблоко и с негромким плеском бросил его в солевой раствор и поставил сосуд на лед, я взяла новый скальпель и удалила свой первый глаз. Для этого мне пришлось для начала раскрыть глаз и раздвинуть веки металлическим ретрактором, и глаз печально уставился на меня, напомнив кадр из «Оранжевых часов». Однако такое раскрытие позволило мне без помех рассечь глазные мышцы и зрительный нерв. Не прошло и нескольких секунд, как второй глаз оказался рядом с первым, чтобы отправиться в банк тканей, где он, согласно правилам, мог храниться в течение тридцати восьми дней. Чтобы восстановить внешний вид умершего, я туго набила глазницы марлей, а сверху прикрыла ее полусферическими пластиковыми деталями, чтобы под закрытыми веками угадывалось что-то такое же круглое, как глаз. Теперь покойник выглядел так же пристойно, как и до всех наших манипуляций. Не было никаких следов забора кожи, костей и глаз.

Реконструкция разрушенных или сильно разложившихся тел производится так же, как реконструкция всех прочих трупов. Члены семьи и друзья не должны видеть разложившийся труп близкого им человека, в нашей западной культуре это не принято. В некоторых, очень редких случаях, члены семьи настаивают на своем желании увидеть разложившийся или изуродованный труп. Под словом «настаивают» я имею в виду, что они отказываются покидать морг, не увидев тела. В некоторых учреждениях, в таких случаях, родственников заставляют подписать отказ от возможных претензий. В этом документе сказано, что родственники предупреждены о состоянии трупа – цвете, запахе и внешнем виде – и о том, что он может быть совершенно не похож на человека, которого они помнят, но, что они принимают эти условия, и, несмотря ни на что, готовы его видеть.

Разложившиеся трупы не бальзамируют – для этого они слишком сильно разрушены. Хрупкие вены не выдерживают воздействия формалина, да и цвет разложившегося трупа мы тоже не в состоянии изменить. Мы выполняем реконструкцию мертвеца ради самого мертвеца. Разложившийся покойник заслуживает такого же обращения, как и всякий другой, и поэтому мы укладываем месиво из внутренних органов в мешок для внутренностей, заполняем череп марлей и зашиваем скальп, мы даже пытаемся зашить живот и грудь, продевая иглы сквозь сухую мумифицированную кожу, даже несмотря на то, что труп все равно остается пустым и изуродованным. Мы спрыскиваем труп сорбентами запахов и дезодорантами, а потом упаковываем его в два мешка. И еще одно. Если находятся те, кто оплачивает похороны, то хоронят таких покойников в закрытых гробах, независимо от того, закапывают их в землю или кремируют.

Мертвец не может быть реконструирован полностью, и – вероятно, это самое главное – в этом нет никакой нужды. Несмотря на то, что мы, на Западе, видим разложившиеся трупы только в фильмах ужасов и компьютерных играх, так было далеко не всегда.

В тринадцатом веке буддисты практиковали осознанность к смерти, медитацию маранасати. Они делали это, пользуясь художественными изображениями всех аспектов разложения умершего. Эти изображения, известные под названием кузору, были наглядными пособиями, помогавшими буддийским монахам медитировать о различных фазах смерти и были популярны среди них вплоть до девятнадцатого века. Совсем недавно буддисты просили разрешения осмотреть экспонаты нашего музея – очевидно, с той же целью. Конечной целью маранасати является познание смерти и принятие изменчивой природы всех вещей, что позволяет укрепиться в сосредоточенности. Эти разложившиеся трупы были сначала, например, красивыми куртизанками, изображенными на первых картинах, но монахи, чтобы укрепиться в благочестии медитировали, созерцая тот факт, что под красивой личиной все то же тело, которое разложится и сгниет, как и все в этом бренном мире.

Я извлекла тот же урок из своей работы с великим множеством разложившихся мертвецов. Очень трудно думать о важности каких-то ничтожных и суетных мелочей перед лицом – в буквально смысле этого выражения – разложившегося человека. Буддисты учат мимолетности жизни, учат тому, что все сущее преходяще или находится в постоянном потоке изменений. Эта мимолетность, это преходящая природы бытия проплывает перед глазами в образе разлагающегося трупа. Эта мимолетность предстает перед нами в ограниченности бытия, в том, что в каждый момент мы пребываем в состоянии перехода – мы и не живы, и не мертвы. Этот процесс уравнивает в природе всех. Греки и римляне спали в могилах, чтобы почерпнуть вдохновение у мертвых, и тот же урок преподавало людям Запада средневековье своим искусством – живописью и скульптурой, изображавшими скелеты, кишевшие насекомыми. Живописная «Аллегория смерти» художника из круга Хуана де Вальдеса Леаля – типичное произведение той эпохи. На картине изображен скелет на стадии разложения между гниением и высыханием. Он лежит на своих кишках, а по его ногам ползают жуки, жующие кости и плоть. Это природа перехода – труп мертв, но захвачен жизнью – привела к появлению термина, который означал популярное тогда изображение смерти – трансис (transitio – переход). Трансис мог быть огромным – в рост человека и вырубленным из камня, или миниатюрным – из слоновой кости; как бы то ни было – это memento mori – помни о смерти, напоминание о том, что смерть ждет всех нас и разложение – ее естественная часть.

В конце семнадцатого века в Европе медитативное созерцание разложения тел в могилах рекомендовали в качестве духовного упражнения. В вышедшем в 1667 году руководстве иезуита Даниэлло Бартоли “L’uomo in Punto di Morti” (Человек на пороге смерти) это созерцание рекомендуется как средство постижения смерти. Одна из глав руководства называлась так: «Могила – это школа, способная даже безумца сделать мудрецом; мы вступаем в нее, чтобы услышать урок нравственности и христианской философии». Восковой бюст, известный под названием «La Donna Scandalosa», созданный на рубеже семнадцатого – восемнадцатого веков, изображает лицо и грудь прекрасной женщины, присыпанной тонким, полупрозрачным слоем земли. Она покрыта «червями», а крыса даже грызет ее грудь. Эти художественные изображения заставляют вспомнить известные стихи:

Remember me as you pass by,

As you are now, so once was I,

As I am now, so you must be,

Prepare for death and follow me.

Те, кто жил во времена чумных эпидемий и повальных пыток, находились почти в греховной близости с разлагающимися трупами, чего мы благополучно избегаем в нашей стерильной и отмытой до блеска современной западной культуре. Есть, однако, меньшинство, которое активно протестует против сокрытия мира умирания и пропагандирует более естественный подход к смерти и разложению. «Зеленые похороны» становятся все более популярными. Директора похоронных бюро отговаривают клиентов от бальзамирования и использования экологически грязных гробов. Вместо них предлагают укладывать покойников в сплетенные из ивовых прутьев или даже картонные гробы, а покойников хоронить в лесу, в устойчивых, регенерирующих почвах, а не на церковных кладбищах, и не кремировать трупы, что тоже неблагополучно сказывается на экологии. Реальностью становятся пророческие слова Эдварда Мунка: «На моем гниющем теле вырастут цветы, и в них я обрету бессмертие». Зачем тратить столько сил на искусственное «восстановление» видимости, если труп все равно неотвратимо разложится и «возродится» – в какой бы то ни было форме?

Буддисты понимают мимолетность природных событий. Они понимают, что все подвержено изменениям. Мы можем разложиться, распасться на куски, и мы можем допустить это добровольно, без применения химических и физических стабилизаторов. Но, независимо от наших религиозных верований, мы, так или иначе, возродимся – эта судьба ждет нас неотвратимо.

В конце мы завершим круговорот жизни.

Глава 11

Зал прощания: «Действуй, Сестра!»

Почти все в этой жизни бывали брошенными, и даже хотели испытать это ощущение хотя бы раз в жизни… все, за исключением монахинь. Иисус не может бросить монашку.

Дженни МакКарти

«Любовь, вожделение и притворство: голая правда о сексе, лжи и истинной любви»

Я проснулась ровно в 5.15, и отнюдь не сама. Я вынуждена пользоваться будильником, встроенным в мой телефон. Это громоподобное устройство может пробудить и мертвого своим противным звуком. Как мне хотелось побыть одной, отвлечься, расслабиться. Как мне от него отказаться?

Надо купить походный будильник.

Вылезать из кровати мне не хотелось.

Простыни, под которые я залезла вчера вечером, нельзя было назвать особенно роскошными, но за ночь я согрела их своим телом, и теперь кровать казалась мне лучшей постелью в мире. Воздух обжигал лицо таким холодом, что мне хотелось спрятать нос под одеяло. Но потом я вспомнила о вентиляторе-обогревателе, висевшем над кроватью. Я выпростала руку из-под спасительного одеяла и молниеносным движением, словно змея, бросающаяся на свою жертву, дернула за шнурок включения. Через долю секунды моя рука снова была под одеялом, а комната наполнилась жужжанием вентилятора и живительным теплым воздухом. Я зарылась головой в подушку.

В этом блаженном состоянии я могла побыть еще пятнадцать минут – в состоянии между сном и бодрствованием. Я дремала до тех пор, пока не услышала становящееся все громче и громче пение. Я неохотно открыла глаза. Я поняла, что было пять-тридцать, потому что начался ноктюрн. Тихим, сладким звукам монастырского гимна было невозможно сопротивляться. Словно Скуби-Ду, способный переноситься по воздуху на запах вкусного корма, я проплыла через монастырь и через отдельный вход вошла в часовню. Этот вход вел на маленький балкон, откуда был виден интерьер церкви: главный вход для всех, ряды скамей и головы сидевших на них людей, алтарь, дарохранительница, освещавшаяся лучами восходящего солнца через витраж. Мне была видна лишь одна монахиня, которая, преклонив колени перед алтарем, застыла в этой благочестивой позе. Она вполне могла сойти за бальзамированный труп. На самом деле, она напомнила о получившем в последнее время немалое распространение обычае «правдоподобного» бальзамирования, результаты которого мне пришлось видеть несколько раз в течение предыдущего года. Эти muerto parado, или «стоячие мертвецы», создавались предприимчивыми владельцами похоронных бюро, которые придавали покойникам «жизненные» позы, иногда, даже, позволявшие им «присутствовать» на собственных похоронах и предаваться любимым занятиям. Одна восьмидесятилетняя светская львица из Нового Орлеана была набальзамирована в розовом боа с перьями и с бокалом шампанского в руке; какого-то пуэрториканца усадили на его любимый мотоцикл; еще одну женщину увековечили с кружкой пива в одной руке, и ментоловой сигаретой – в другой.

Но здесь не пили и не курили – ни живые, ни мертвые. Это был монастырь со строгим уставом, здесь поклонялись святым дарам, перед которыми круглыми сутками стояли на коленях и прихожане, и монахини. На двери висело расписание, и в промежутках между стояниями прихожан, это делали сестры обители. Я не могла видеть поющих монахинь, а только слышать их, потому что это был очень строгий монастырь, сестры которого избегали показываться на глаза чужим людям, и пели в боковом приделе, в соседнем помещении, за алтарем. Это не было осовремененное пение евангельских текстов под рок, это было тихое, убаюкивающее пение, погружавшее в сон. Я закрыла глаза и съежилась на стуле, но не уснула. Я дала этим дивным звукам пройти сквозь меня, омыть меня изнутри. Мне хотелось освободить ум от всего – в чем я когда-то неплохо преуспела – и пропитаться мелодией. Когда монахини тихо пели припев, я слышала, как на улице поют птицы, их рассветный хор смешивался с человеческими голосами.

На душе у меня был мир и покой.

В каждом морге должно быть помещение, в котором тело выставляют для прощания, чтобы дать, если это возможно, родственникам мирно, наедине, попрощаться со своими любимыми. Однако некоторые морги слишком малы для этого, и поэтому эту функцию берут на себя похоронные бюро, а в крупных компаниях может быть и несколько залов для прощания. Во всех этих учреждениях были прежде часовни для прощания и бдений. Я говорю были, потому что теперь, в нашем секулярном обществе часовни превратились в помещения для прощания. Это название не подразумевает никакую определенную религию, и, поэтому, не оскорбляет ничьих религиозных чувств, но это название не навевает такого покоя, как слово часовня. Душевный мир очень важен для людей, отдающих последний долг своим покойникам, но это всегда было важно и для меня. С тех самых пор, когда я дремала в конторе Элвудса в Уорсинге, когда я спасалась от трио террористов в больничной часовне, когда я проводила обеденное время в церкви больницы Святого Мартина после выкидыша, эти «часовни» всегда служили мне убежищем. Я не религиозный человек, во всяком случае, в традиционном смысле этого слова, и я уважаю все чужие верования и тех, людей, которые не поклоняются никаким божествам. Однако уединенность и торжественность таких мест – будь то святая София в Стамбуле или крохотная костница в Седлеце близ Праги – всегда давали мне душевный комфорт. Мне часто приходит в голову, что я, наверное, всегда хотела работать с мертвыми, потому что сама стремлюсь к тишине, покою, к ощущению чего-то вечного и священного.

Однажды, в интервью, меня спросили: «Если бы вы не стали техником морга, то кем бы вы хотели быть?» Повинуясь какому-то непонятному побуждению, я без колебаний ответила: «Монахиней». Я помню, что журналист едва не выронил телефонную трубку на противоположном конце провода: «Никогда в жизни я не слышал ничего подобного!»

Конечно, я едва ли смогла бы стать монахиней – я люблю коктейли, шелковое белье и губную помаду. Я знаю это точно после моей короткой попытки обрести покой в близости с другим человеком, что закончилась провалом, так же, как попытки некоторых мертвецов совместить существование «в лоне сакральной религии», но на границе с миром живых.

В большинстве залов прощания стоит удобный диван, а иногда и стулья. Пол застлан мягкими коврами, а свет приглушен. Часто зал украшают живыми цветами. Здесь нет мебели для умерших, потому что их ввозят в зал на каталке из холодильника – из переходной или оранжевой зоны. Только после пребывания на холоде выкатывают их ненадолго в уютную обстановку зала прощания.

Это очень резкий контраст. Люминесцентные лампы холодильника дают беспощадный свет – беспощадный как по отношению к покойникам, так и по отношению к живым (вспомните свое отражение в зеркалах, установленных в залитых ярким светом общественных туалетах – это кадр из фильма ужасов). Но этот свет помогает нам, сотрудникам морга видеть все изъяны тела умершего и исправить их, чтобы любящие их люди могли спокойно и умиротворенно на них смотреть. Мы не бальзамировщики, наша работа ограничивается реконструкцией тел. Мы не используем косметические средства и практически не прибегаем к инвазивным методам для сокрытия дефектов. Например, если рот покойного широко открыт, мы не сшиваем губы, а подкладываем под голову еще одну подушку, чтобы нижняя челюсть, упираясь в грудь, закрылась сама. Если это не помогает, то мы надеваем на умершего жесткий воротник – два треугольника с закругленными углами, соединенные между собой под тупым углом. Эти треугольники упираются своими основаниями в грудную клетку, а вершинами под нижнюю челюсть, поднимая ее. Телесный цвет треугольников делает их незаметными. Ноздри мы затыкаем марлевыми шариками, чтобы из ноздрей не вытекала жидкость. Никто не знает, как могут отнестись к этому друзья и родственники усопшего. Для того чтобы не открывались глаза, мы закладываем под веки узкие полоски марли. Да-да, я понимаю, что это звучит не очень приятно, но после прощания эти кусочки можно удалить, не причинив покойному никакого вреда. Кроме того, глаза трупа могут быть удалены для использования их роговицы и стекловидного тела для пересадок, и тогда бальзамировщики вставляют в глазницы пластиковые сферы, снабженные шипами, цепляющимися за веки изнутри и не дающие им открываться. Мы делаем все, что можем при наших ограниченных возможностях, и, в конечном счете, покойный выглядит «гармонично» в смерти, а мы не делаем ничего вечного и инвазивного. Таковы наши инструкции.

Зачем мы готовим трупы к прощанию, особенно, если учесть недостаток времени, оборудования и места? Иногда для того, чтобы можно было опознать труп до аутопсии – и это еще одна причина, по которой мы как можно меньше изменяем состояние лица умершего. Они должны быть знакомы тем, кто их опознает. Иногда родственники, друзья и супруги покойного хотят увидеть близкого им человека до того, как они займутся оформлением документов и перевозкой тела в похоронное бюро. Иногда мы не можем заставлять людей ждать до перевода в похоронное бюро, потому что без опознания и оформления соответствующих документов такой перевод, вообще, невозможен. Иногда же нам приходится дать людям справиться с потрясением от столкновения со смертью, особенно, если она оказалась внезапной.

В снятом в 1994 году фильме Квентина Тарантино «Криминальное чтиво», главные герои Винсент и Жюль обнаруживают кейс гангстера Марселлуса Уоллеса. Когда герои подбирают нужный цифровой код, и чемоданчик открывается, мы, зрители, видим только золотистый отблеск на лице Винсента, но не содержимое кейса. Это вызвало множество спекуляций на тему о том, что могло находиться внутри: золотой миллиард, портативная ядерная бомба, золотой костюм Элвиса Пресли или что-то еще. Наибольшей популярностью пользовалась гипотеза о том, что в кейсе лежала бессмертная душа Уоллеса, которую тот продал дьяволу, но захотел вернуть. Эту теорию обосновывали тем, что кейс открывался комбинацией «666», а весь фильм зрители, то и дело, слышали библейские цитаты из уст красноречивого наемного убийцы Жюля.

Я вспомнила физиономию Винсента однажды утром, когда открыла холодильную камеру в морге госпиталя Святого Мартина. Внутренность холодильника светилась мягким серебристым светом. Это было необычно, потому что холодильные камеры, в которых лежат трупы, изнутри не подсвечиваются. Это не бытовой холодильник, в котором горит свет, чтобы нам не приходилось в темноте шарить там руками в поисках куска колбасы. В холодильниках морга всегда темно. На мгновение я растерялась, моргая, смотрела на этот свет и лихорадочно соображала: «Что это – душа, покидающая тело? Ангел-хранитель? Это реально?» Присмотревшись, я поняла, что свет сочится из одного мешка. Я открыла его и обнаружила внутри включенный электрический фонарик, свет которого теперь, после открытия мешка, стал ярче и потерял всю свою призрачность. Кто-то просто положил фонарик в мешок с телом.

– Это еще что такое? – вдруг услышала я раздавшийся за моей спиной голос. Это была Рокси, наш техник – девушка с завидной фигуркой. Она вошла в холодильник вместе с практиканткой Кэти, которую собиралась поучить измерению роста покойников. Она увидела свет – не духовный, а вполне физический – и направилась ко мне, попутно попросив Кэти подать ей журнал регистрации трупов.

– Это фонарик, но я не понимаю, зачем он здесь, – ответила я, изо всех сил напрягая извилины и стараясь понять, зачем он здесь оказался. Учась профессии техника морга, мы изучаем погребальные обычаи разных религий, чтобы уважать и учитывать их при общении с родственниками усопших. Поэтому я постепенно все больше и больше узнавала о религиях и духовных практиках, и сама стала задаваться вопросами религии и поиска пути. Это стало органичной частью профессии. Как старшему технику мне было неудобно не знать ответы на подобные вопросы, которые я должна была разъяснять младшим коллегам, и я была очень рада, что у меня возникли кое-какие предположения.

– Кэти, в журнале не сказано, что этот человек был зороастрийцем?

Мне в голову пришло только два предположения о том, как мог попасть включенный фонарь в мешок с трупом, и зороастризм был одним из них.

– Здесь вообще ничего об этом не сказано, – ответила Кэти, – но почему ты об этом спрашиваешь?

Зороастризм зародился в древней Персии. Для этой религии характерны весьма причудливые ритуалы, связанные с покойниками – например, «башни молчания». Верующие зороастрийцы считают, что трупы не должны осквернять стихии, в особенности, таких священные, как земля и огонь, и, по традиции, в некоторых областях Индии, покойников не хоронят, а оставляют на открытом воздухе, чтобы их расклевали стервятники. Для этого покойников помещают на открытые площадки особых башен. По прошествии года от трупа оставались лишь выбеленные солнцем кости, которые переносили для окончательного упокоения в оссуарий, расположенный внутри башни. (В эпоху неолита практиковали похоронный каннибализм, видимо, из тех же соображений – не желая отдавать покойников на съедение червям в землю или огню на костре и даже грифам и прочим стервятникам). В Великобритании нет зороастрийских башен, поэтому зороастрийцы предпочитают кремировать своих покойников, а прах хоронят в своем секторе Бруквудского кладбища в Саррее. Бруквуд – это крупнейшее британское кладбище, построенное в 1852 году у железнодорожной станции Некрополь, куда предполагалось возить мертвецов из Лондона, потому что городские кладбища были переполнены. В это трудно поверить, но в поезда, ходившие в некрополь, продавали для гробов билеты первого, второго и третьего класса. Естественно, все билеты были только в один конец.

В зороастрийских ритуалах часто присутствует огонь, если это не касается кремации, и поэтому зороастрийцев часто называют «огнепоклонниками». По некоторым сведениям, огонь зажигают после смерти человека, и этот огонь горит в течение трех дней. Наверное, этот фонарик должен был символизировать такой поминальный костер и гореть рядом с покойником в течение нескольких дней. Я объяснила все это девушкам и добавила: «Есть еще два элемента одежды, которые должен носить каждый зороастриец: судрех и кусти». Открыв мешок, я сказала им: «Смотрите, судрех – это священная сорочка, белая рубашка, символизирующая чистоту и обновление. Кусти – это длинный шнур, обернутый вокруг пояса. Кусти плетут из семидесяти двух нитей, символизирующих семьдесят две главы из священной книги». Оба эти предмета действительно были на трупе, так что загадка фонаря была разрешена.

Я застегнула мешок, положив в него включенный фонарь, а Рокси сказала:

– Это похоже на обычай сикхов. Они кладут с покойниками кеш, кангху, кару, кирпан и качеру – по-моему так, да?

– Да, на самом деле, похоже, – согласилась я. Рокси говорила о пяти священных предметах верующих сикхов: браслете, нестриженых волосах, кинжале, шортах и деревянном гребешке. – Я поставлю тебе пинту пива, если ты объяснишь мне, что это означает, – сказала я и подмигнула озадаченной Кэти, не понявшей ни одного слова. Но ничего, она будет учиться, и станет такой же всезнайкой, как мы.

Мне приходилось и раньше видеть свет, связанный со смертью, но в ином контексте. В еврейской традиции, например, мертвого нельзя оставлять одного до самого погребения; вокруг покойного зажигают свечи, а рядом с ним все время кто-нибудь должен находиться – в знак уважения. Эти хранители или стражники называются шомерим, которые похожи на монахов, которые возносят молитвы о вечном блаженстве для мертвецов. Они могут оставить покойника только, когда приходит смена. Это прекрасная традиция, но ее трудно соблюдать в нашу эпоху. К сожалению, когда умирает верующий иудей, его, как и всех, доставляют в морг, чтобы положить в холодильник, отсрочив процесс разложения, Те, кто привез его, должны уйти, заперев за собой дверь морга. Членам семьи нельзя находиться в темном помещении холодильника морга, потому что там находятся и другие тела, а, кроме того, может оказаться важная, не подлежащая разглашению информация. Компромисс был найден в возжжении огня. Подставки для свечей я видела в залах прощания некоторых моргах. Их используют во время иудейских похорон. Свечи уносят вслед за покойником, когда его снова увозят в холодильник.

Кроме того, иудаизм запрещает вскрытие, так как ничто, принадлежащее покойному, не должно покинуть его тело. Однако, если закон требует вскрытия, то мы идем навстречу еврейским обычаям, насколько это возможно. С органами все просто – часто их можно не сохранять, но вот с жидкостями дело обстоит несколько сложнее. Мне приходилось проводить такие вскрытия с большой осторожностью, в присутствии раввина, стараясь не пролить ни капли крови во время аутопсии. Если капля крови падала на покойника или на стол, то я промокала ее влажной марлей и укладывала в тело умершего. О том, чтобы смыть кровь в раковину, в такой ситуации не может быть и речи. Патологоанатомы тоже делают все аккуратно, и не оставляют после себя кровавое месиво на столе. Могут ведь, когда захотят!

Для мусульман у нас на полу зала прощаний нарисован компас, указывающий душе покойного путь в Мекку, а когда хоронят африканца, нам приходится пускать в зал прощания целую толпу скорбящих родственников, которые льют ром на пол, пьют его из горлышка и предлагают нам. Приходится пить, потому что отказ воспринимается, как недопустимая грубость. Это были неплохие прощания…

В ящиках наших столов можно найти массу различных религиозных текстов любой веры – иудаизма, бахаизма, индуизма… и, поэтому, меня очень расстраивают телевизионные шоу, в которых прощание с покойными показывают в виде знакомых всем стереотипных стерильных клише. Показывают, приблизительно, следующую картину: родственников или друзей покойного привозят в «морг», чтобы они с ним попрощались. Их вводят в стерильную белую комнату, где стоят сверкающие столы из нержавеющей стали и огромные холодильники. Потом служитель (здесь все зависит от фантазии авторов шоу – это может быть сотрудник морга или, даже, патологоанатом) открывает дверь холодильника и со скрежетом выдвигает оттуда платформу. Потом он делает жест и говорит: «Это он? Я даю вам минуту», ну, или что-нибудь в таком же духе.

Это абсолютно не соответствует тому, как прощаются с покойными в Великобритании. Как я уже упоминала, в помещение с холодильниками посторонних не пускают, и мы прилагаем массу усилий для того, чтобы родственники могли попрощаться со своими покойниками в более пристойной обстановке.

После учебы в Ливерпуле я стала работать в дежурной бригаде. Это был настоящий кошмар – работали мы неделю через две. В ту неделю, когда я несла вахту, я не расставалась с пейджером: я спала с ним, ходила в ванную и в туалет, и для этого были веские причины. Например, надо было выезжать в морг, если убитые горем родители хотели увидеть своих мертвых дочерей или сыновей. Нам надо было помочь тем, кто должен был, исходя из религиозных обычаев, похоронить покойника в течение двадцати четырех часов. Несмотря на то, что мы представляли эти услуги, однажды, придя утром на работу, мы узнали, что ночью в наш холодильник привезли труп одного молодого человека. Смерть была внезапной и неожиданной, и вполне естественно, что отец и мать хотели увидеть его. Однако вместо того, чтобы, как положено, вызвать нас по пейджеру, сотрудники похоронного бюро, которые привезли тело, решили все сделать сами.

Я явственно представила себе ход их мыслей: Что в этом трудного? Мы же все видели это по телевизору.

Сказано – сделано. Они привели родителей в холодильник и открыли дверь одной из камер. Однако в каждом отсеке лежит несколько трупов на разных полках, и родители увидели еще четыре пары ног, помимо ног своего сына. Потом полку с его телом выдвинули с театральным шелестом, таким же театральным жестом расстегнули молнию мешка, и родители увидели своего сына.

Который всего несколько часов назад внезапно умер от менингита.

Которому было всего девятнадцать лет.

Родителям не пришлось бы пережить весь этот кошмар, если бы вызвали нас, подготовленных специалистов, которые постарались бы, насколько возможно, смягчить травму. То, что было сделано, не укладывается ни в какие человеческие рамки, а все из-за навязанных телевидением клише.

Понимая, что в тот день я увидела отнюдь не душу, не помешало мне продолжать о ней думать. Я стала много размышлять о жизни и смерти, и эти мысли занимали меня все больше и больше, особенно, в последние годы моей работы техником морга. Нет, я не собиралась становиться монахиней и не поверила в загробную жизнь, нет, мне просто хотелось обрести счастье, мой истинный путь. За восемь лет я сделала неплохую карьеру в профессии, связанной со смертью, и мне было страшно ее менять, но я всерьез думала о буддизме, о его учении о вечных переменах. Как путь всякого человека, мой тоже был отмечен взлетами и падениями. Передо мной было множество препятствий: я встречала людей, которые заставили меня потерять часть моего энтузиазма в отношении дела, которому я служила. У меня не оставалось время на творчество, которое я считала для себя очень важным. Я снова чувствовала себя уязвимой и хрупкой – как в первые месяцы пребывания в Лондоне. Я стала задавать себе вопросы: Что я делаю? Чего я, на самом деле, хочу? Надо ли мне жить в Лондоне или мне стоит вернуться домой? За все оды моей работы в моргах в моей жизни не произошло никаких улучшений, в ней ничего не изменилось. Дениз уехала, и мне снова пришлось делить квартиру с незнакомыми людьми. Я снова была одна, у меня так и не появились настоящие близкие друзья. Каждый день, несмотря на разнообразие случаев, ничем не отличался от других дней.

Говорят, что Альберт Эйнштейн когда-то заметил: «Безумие всегда имеет одно и то же содержание, но всегда ожидает разных результатов». Говорил он это на самом деле или нет, неизвестно, но суть верна. Что, собственно, могло измениться, если я ничего не меняла? Наверное, я могла бы продать душу дьяволу за таланты и богатство, превосходящие всякое мыслимое воображение. Я могла бы заработать достаточно денег для того, чтобы объехать Южную Америку и Юго-Восточную Азию. Проблема заключалась в том, что я не верила в дьявола и не имела терпения копить тысячи фунтов.

И я сделала нечто настолько драматическое, насколько у меня хватило фантазии. Несмотря на мои мечты работать в морге, несмотря на все, что я вложила в свою карьеру, несмотря на то, что я слилась со своей работой, я знала, что мне надо что-то изменить.

Я уволилась из морга.

Я ушла жить в монастырь, потому что мне хотелось мира и покоя. Я хотела отвлечься от боли и от мыслей о человеке, который ее причинил, а также уйти от людей, которые ежечасно мне об этом напоминали. Я хотела на какое-то время удалиться от людей, вообще. Мне хотелось подумать о моих дальнейших действиях и поступках в уединении, чтобы меня не отвлекали тысячи мелочей и пустяков: громкоговорители в метро; продавцы халяльных блюд, горевшие желанием поболтать со мной, даже если у меня было паршивое настроение и не хотелось никого видеть; бывшие кавалеры, которые, напившись, слали мне среди ночи свои идиотские СМС; и даже моя семья, которая считала, что я совсем свихнулась. Я превосходно понимала, что и зачем я делала. Впервые в жизни я была свободна – я могла отдыхать, ничего не делать и приводить в порядок свои мысли. Если бы я была богатой, то могла бы отправиться на фешенебельный спа-курорт. Я бы «нашла себя», наслаждаясь дорогим массажем с бесценными массажными маслами, я плавала бы в ароматных ваннах и дышала по законам йоги. Но я не была богатой и не хотела так проводить время. Мне надо было прислушаться к себе и побыть одной. Я принялась за поиски и узнала, что можно жить в монастыре всего за 20 фунтов в день. После месяца «безработицы» я поселилась в монастыре.

Каждому, кто видел «Отца Теда» или «Действуй, сестра!», жизнь в таком религиозном учреждении, как монастырь, представляется сплошным комедийным сюжетом. Не могу сказать обо всех монастырях, но мой выглядел именно так. Это было потрясающее время!

Мне отвели крохотную комнатку с окном, обставленную кое-какой мебелью, оснащенную обогревателем, который я просто обожала, и распятием на стене. Этого было для меня больше, чем достаточно.

Монахини строго соблюдали все литургические уставы, сутки делились службами. Первую, заутреню, служили в половине шестого утра. Потом были

Служба перед мессой 7 часов утра

Месса 7.30 утра

Час третий 9.15 утра

Час шестой 12.10 дня

Час девятый 3.15 дня

Первая вечерняя служба 4.30 дня

Вторая вечерняя служба 8.15 вечера

Еду в монастыре принимали тоже по расписанию: завтрак в 8.15, обед в 12.30 и ужин в 6.15. Я, однако, имела полную свободу делать то, что мне хотелось. Я могла посещать службы, но это было необязательно. Я могла есть вместе с монахинями, но смогла и уклоняться от этого. Я могла пить чай или кофе и есть печенья. Много времени я проводила в потрясающей библиотеке, и даже нашла там экземпляр Дантовской «Божественной комедии» 1903 года издания. Перед входом в библиотеку находилась небольшая прихожая, где был камин и два кресла-качалки. Я сидела и писала – идеи для книги, статьи в блоге, которые я намеревалась опубликовать, и целый список вещей, которые я собиралась успеть сделать до своей смерти. В монастыре был даже человек, похожий на миссис Дойл из «Отца Теда» – молоденькая польская девушка по имени Элизабет. Каждый вечер, около девяти часов, после службы, она приходила ко мне в келью, зная, что я, как раз, собиралась спать, и приносила с собой горячие сладкие напитки. Никогда раньше я не пила ничего подобного, но в монастыре такие вещи воспринимаются, как нечто абсолютно нормальное. Сочетание покоя и горячих молочных коктейлей и полной тишины успокаивали то, что я могла считать моей душой.

Я столько лет восстанавливала и реконструировала других людей, что теперь чувствовала себя не в своей тарелке, занимаясь реконструкцией самой себя.

Отец Конноли, священник монастыря, обычно присутствовал на монастырских трапезах. Он был родом из Шотландии, носил очки с неправдоподобно толстыми стеклами и все время шмыгал носом. Его шотландский акцент был так силен, что я с трудом его понимала, и была страшно удивлена, узнав, что целых шестнадцать лет он прожил в Египте. Он работал там в археологических экспедициях, и это дало нам пищу для разговоров. Никогда не могла предположить, что буду в монастыре обсуждать костные останки с шотландским священником, свитер которого был покрыт коркой засохших соплей из его носа. Он говорил, что ему очень нравилась форма стюардесс в самолетах, летавших в Египет, так же, как и о том, что ему гораздо больше по душе Сильвио Берлускони, чем, скажем, Дэвид Кэмерон, потому что у Берлускони, по крайней мере, есть характер. Было очень забавно наблюдать, как он в одну минуту рассказывал нам какую-нибудь непристойную историю, а в следующую минуту мог заговорить о пытках и мучениках, и в том, и в другом случае, громко шмыгая носом. Он был очень цельной личностью, по меньшей мере, в этом отношении.

Для меня приобретение опыта жизни в монастыре означало аккуратное посещение служб, хотя это вовсе не говорило о том, что я была по уши занята весь день. У меня буквально взрывался мозг от сознания того, что я успевала побыть на четырех службах к половине десятого утра, то есть к тому времени, когда многие по выходным только думают, стоит ли им выбираться из постели. Мессу обычно служили просто, и это была единственная служба, на которую я ходила, а не наблюдала ее с галереи. Однако в воскресенье мессу служили торжественно и долго. По этому случаю в монастырь приезжали три, а то и четыре священника. Отец Конноли мучительно выдавливал из себя слова и было видно, что он совершенно не готов к обедне. Итальянец, отец Джино, был молод, учтив и слишком красив для католического священника, а старик, отец Пэдди, сидел в алтаре и всю службу многозначительно молчал. Он был похож на большую седую черепаху, давно миновавшую все мыслимые сроки человеческой жизни. Было такое впечатление, что он, вообще, не понимал, где находится.

Однажды утром, за завтраком после мессы, когда мы живо сравнивали апельсиновый джем с настоящим мармеладом, в трапезную вошла одна монахиня, спросить, как у нас дела. Нас было много, потому что это было воскресенье и среди нас находились и священники. Подойдя к неподвижному брату Пэдди, она спросила: «Добрый день, отец Патрик, как вы себя чувствуете?» Наступило молчание, но через некоторое время старик звучным и совершенно безмятежным голосом ответил с сильным ирландским акцентом: «Пока дышу».

Брат Джино пожаловался на боль в спине, и кастелянша Элизабет, подождав, когда святой отец покончит с тостом, вручила ему листовку с адресом массажного салона. Джино скептически прочитал ее и произнес на ломаном английском: «Но, что, если… это… убить меня?» Потом он выразил опасение, что он, священник, может, как нарочно, попасть «не в тот» массажный салон, на что отец Конноли отреагировал в своем обычном духе: «Если ты не увидишь над дверью красного фонаря, то можешь смело заходить, Джино».

В монастыре, помимо меня жила еще одна женщина по имени Регина. Регина означает «царица», но выглядела она совсем не по-царски. Я говорю это не в осуждение, но выглядела она, как полная противоположность особы августейших кровей: она была скромна и добра. Это была невысокая полноватая женщина в очках, одетая в какое-то подобие военной формы. Я не знаю, чем она занималась в жизни, но слышала, что она приехала из Америки, так как давно хотела навестить этот известный монастырь и его церковь. От Регины я узнала, что по миру разбросано много подобных общин, и все они поддерживают тесные контакты друг с другом. Мне показалось, что она была послушницей.

– Какие у тебя планы на пребывание здесь? – спросила она меня однажды в библиотеке. До этого она, как и все остальные сестры, не спрашивала меня, зачем я явилась в монастырь. Они не хотели этого знать, они просто хотели мне помочь.

– Никаких определенных планов у меня нет, – ответила я. Мне хотелось провести здесь некоторое время, чтобы думать, читать, писать. Обрести мир и покой.

– Это очень хорошо, – сказала она. – Но лучшее, что ты можешь здесь делать – это проводить время в благоговейном поклонении.

Я думала об этих словах долго, уже после того, как покинула монастырь. В католичестве «благоговейное поклонение» означает поклонение и молитву перед Святыми дарами, но я поняла эти слова по-другому. Наверное, это означало то, чем я должна заниматься все время, отпущенное мне на земную жизнь. Поклоняться простым вещам: себе, моей семье и друзьям, природе, каждому мгновению жизни, мельчайшим деталям – аромату кофе, звуку дождя за окном ранним утром, эндорфинам, играющим в крови после утренней пробежки. Поклоняться и радоваться всем вещам, которые мы считаем само собой разумеющимися, и которые начинаем ценить, когда понимаем, насколько краток миг нашего пребывания «здесь».

Еще раз повторю: я воспользовалась временем, проведенным в монастыре, для того чтобы «подумать», и это действительно так. Я поняла, что у меня не было на это времени в моей суетной жизни, и разве не то же самое происходит со многими другими людьми? Я всегда думала, что могу войти в состояние «дзен», зашивая кожу мертвецов или спуская в раковину кровь. Я думала, что могу очищать мои мысли во время утренних пробежек, но я ошибалась. Это помогало мне лишь переваривать события прошлых дней. Я не могла отдалиться от своего положения настолько, чтобы по-настоящему его оценить.

Я вспомнила моего первого менеджера морга, Эндрю. Он был очень серьезен. Он очень редко сам вскрывал трупы, занимаясь этим лишь в исключительных или интересных случаях, и как практикантка, которая ждет помощи от наставника, я часто возмущалась его поведением. Только теперь, по прошествии времени, оглядываясь назад, я могу лишь порадоваться тому бесценному опыту, который я тогда получила. Это было прекрасно, что тогда мне приходилось вскрывать трупы каждый день. За три года работы в муниципальном морге я научилась большему, чем другие техники учатся за десять.

Что же касается людей, с которыми я работала в «Метрополитен»… Наверное, все дело было в том, что они не привыкли к женскому обществу и вели себя не так, как я от них ожидала? Может быть, я просто стала слишком чувствительной после того, как резко изменила жизнь и уехала в Лондон, едва ли задумываясь, зачем я это сделала. После работы в Лондоне с жертвами теракта мой врач в Ливерпуле сказал мне, что у меня посттравматическое стрессовое расстройство, когда я пришла к нему с банальной ангиной. «Почему у меня должно быть ПТСР от работы, к которой я стремилась всю мою жизнь?» – подумала я тогда. Тем более что это была очень важная и нужная работа. Но теперь я думаю, что врач, наверное, все же был прав. За две недели в столице я почти не спала, я все время находилась на виду у журналистов в эпицентре самого крупного теракта из всех, какие нам всем пришлось пережить. Может быть потом, когда я вернулась в Лондон и работала вместе с Дэнни и Крисом, все эти впечатления снова всплыли в моем подсознании, но я просто не поняла этого?

Я думала и о своей работе в госпитале Святого Мартина, где мне приходилось больше заниматься отчетностью, чем вскрытиями, я вспоминала, как это меня раздражало. Тогда я этого не видела, но опыт канцелярской работы, организация похорон и прощаний, означал, что я достигла дна, и мне пора менять работу. Мне было больно общаться с моими коллегами-женщинами, так как они не поддержали меня после выкидыша в трудной ситуации. Но, наверное, в этом не было ничего личного? Может быть, они просто не знали во всех подробностях, о том, что со мной тогда происходило?

Все это я отчетливо увидела под другим углом зрения, когда отдалилась от ситуации на достаточное расстояние. Увидела и отпустила прочь.

Мои наблюдения за отношениями Томаса и Тины – двух профессионалов, работающих с мертвыми – за их счастливым браком, вдохновили меня на то, чего никто до меня не делал, на создание сайта знакомств для сотрудников моргов. Мама помогла мне придумать название сайта: «Встреча намертво». Я понимала, что некоторым эта идея покажется отдающей черным юмором, а другим – забавной, но я была довольна – это была моя дорога, мой путь. Вдохновение сыпалось на меня со всех сторон, и я понимала, что то, что происходило со мной до сих пор, происходило, как говорится, «не просто так». Я следовала указаниям судьбы – я шла туда, куда она меня вела. Тогда же я начала вести блог, в котором хотела донести до всех, что я думаю о работе с покойниками, об отношении к смерти и о публичном выставлении человеческих останков. Я начала читать современные научные работы и даже нашла свою нишу в изучении странной связи между видом анатомических препаратов и сексуальными эмоциями (то есть связи между сексом и смертью). Я стала готовиться к защите магистерской степени и расцвела: на этот раз, не как луноцвет, но и еще не как цветок, раскрывающийся на солнце. Скорее, я могу проиллюстрировать свое состояние строчкой из Данте. Выходя из ада, он говорит: «Теперь мы вышли и снова видим звезды».

Зал прощания, где находятся останки любимых людей, которым их друзья и родственники отдают последний долг, является священным домом – неважно, как он называется – часовней или ритуальным залом, в отличие от того времени, когда он пуст, и там спит измученный техник морга. Но церковь, независимо от того, идет там служба или нет, является местом, где не сквернословят и не мусорят. Человеческое тело умершего, неважно, погиб ли он от несчастного случая или умер от естественных причин, заслуживает такого же уважение, как тело живого человека. Если думать так, то все на этом свете можно считать священным. Независимо от моих религиозных устремлений, я явилась в монастырь не из-за них, но именно там я поняла сокровенный смысл слов «поклонение» и «созерцание». Там пережила я свою символическую смерть и поняла, как я жажду жить. Именно там, в монастыре, я смогла увидеть звезды.

Эпилог

Ангельская доля

Ничто так не успокаивает меня, как приход на работу в музей утром в понедельник. Поднявшись по каменным ступеням, я испытываю невероятную радость, доставая тяжелый старинный ключ, отпирая дверь и входя в свой настоящий дом. Войдя в кабинет, я открываю шторы и включаю свет, удовлетворенно вздыхаю, вешаю одежду на крючок и оглядываю свои владения. Компанию мне составляют две пластиковые головы, на которых студенты-медики отрабатывают реанимационные навыки. Головы отделены от тел, но выражения их лиц исполнены тихого экстаза, который, почему-то, так характерен для тренировочных кукол такого рода: полузакрытые глаза и таинственная улыбка, скрывающая какой-то, только им известный секрет. На самом-то деле, у всех реанимационных кукол одно и то же лицо, скопированное с одной модели, l’inconnue de la Seine – неизвестной женщины из Сены. Эта, так и неопознанная женщина утонула в знаменитой парижской реке, где была обнаружена, в самом начале девятнадцатого века. Тело ее выставили на всеобщее обозрение в парижском морге – для опознания. Начиная с девятисотых годов, ее посмертная маска украшала интерьеры домов, так же, как в семидесятые годы их украшали выпуклые алебастровые изображения трех летящих уток. Именно это лицо послужило моделью для созданной в 1958 году для обучения методам сердечно-легочной реанимации куклы Анны. Эта традиция продолжается и до сих пор.

Есть в моем кабинете и кошачий скелет – подарок коллеги – с шоколадным позвоночником и целая полка, уставленная зияющими пустыми глазницами черепами, ждущими своей очереди на внесение в каталог. Меня окружают разнообразные части тела, их контуры и запахи не дают мне чувствовать одиночество, и я, на самом деле, не одинока. У меня нет соседей по кабинету, расспрашивающих о том, как я провела выходные, а это значит, что мне не придется никому рассказывать о том, что «эта чокнутая пишет о мертвых». Я могу взять в шкафчике пакет кофе, зная, что его никто не выпил в мое отсутствие, и, если захочу включить электрический камин, то я включу его, и никто не пожалуется на невыносимую жару. Проработав восемь лет в леденящем холоде морга, я прониклась страшной любовью к теплу, и теперь имею возможность побаловать теплом мой организм.

Стены кабинета выкрашены в немного странный розовый цвет, а шкаф полон вещей, которые я не осмеливаюсь трогать, чтобы не заполучить приступ бронхиальной астмы от скопившейся в шкафу пыли. Но, как бы то ни было, этот кабинет – мой маленький персональный рай. Ивлин Во очень хорошо сказал об этом, описывая своего прототипа, кремировавшего своих умерших питомцев Денниса: «Здесь, на тихом краю света, он испытывал безмятежную радость». Работа с покойниками отправила меня на периферию обычного человеческого опыта, но это не причинило мне боли: мой тихий край света – это аромат кофе, мелодии сороковых и пятидесятых и пять тысяч мертвецов, присутствующих здесь, в буквальном смысле слова, частями.

Патологоанатомический музей Барта – это не морг, но восемь лет непосредственной работы со смертью привели меня сюда, в это святилище, замкнутое благородными стенами. Госпиталь Святого Варфоломея – старейший в Европе. На этом месте он стоит с 1123 года. Вначале это был монастырь, основанный монахом Рэйхиром, но, постепенно, здание разрослось, и в нем появились помещения для больничных коек, медицинской школы, исследовательских учреждений и многого, многого другого.

Именно здесь, в семнадцатом веке, Вильям Гарвей изучал систему кровообращения и сделал свое великое открытие. Именно здесь Персиваль Потт разработал один из принципов современной медицины, показав в восемнадцатом веке, что определенные виды рака могут вызываться канцерогенами окружающей среды. Здесь, в конце девятнадцатого века, Этель Бедфорд Фенвик создала школу медицинских сестер, выпускницы которой получали усовершенствованное образование и сертификаты в своей профессии. Госпиталь имеет многовековую историю, и каждый раз, во время ремонта, рабочие обнаруживают множество захороненных скелетов, некоторым из которых по тысяче лет.

Госпиталь Святого Варфоломея стал местом, где Шерлок Холмс познакомился с доктором Ватсоном в первой книге о Шерлоке Холмсе. Говорят, даже, что сэр Артур Конан-Дойль писал «Этюд в багровых тонах» в том самом кабинете, какой сейчас занимаю я. (Сомневаюсь, что стены в то время были розовыми; может быть, они были алыми?). Теперь и я стала частью этого прославленного лечебного учреждения. Такая любительница винтажа, старых детективных романов и всего старинного, как я, могла только мечтать о подобном рабочем месте.

Я начала работать в Барте 31 октября 2011 года, можно сказать, что очень вовремя, так как это был Хэллоуин, и многие люди сочли бы жутковатым знамением приход именно в этот день в учреждение, заполненное анатомическими препаратами и скелетами. Изначально Хэллоуином называли языческий праздник Соуэн, в ходе которого почитают мертвых, а музей – это как раз место почитания мертвых. Лично я не считаю, что музей более зловещее место, чем церковь. В действительности, обширный викторианский музей – такое же священное место, святилище. Бесконечные ряды образцов, словно церковные скамьи, заполненные прихожанами, занимают три этажа сложенного из камня здания, защищенные от капризной британской погоды лишь тонким стеклянным потолком. Шесть огромных бронзовых люстр, свисающих с него, напоминают кадила, а «кафедра» – стоящая в зале трибуна – видела множество ораторов, угощавших тысячи своих слушателей волшебными «проповедями». Музей – это собор, построенный для защиты реликвий и посвященный распространению знания среди прихожан – знания об истории медицины, диагностике и лечении болезней.

В «Фарсалии», эпической поэме о гражданской войне в Риме, написанной Луканом в 61–65 годах новой эры, много места уделено деятельности страшной колдуньи и ведьмы Эрихто. Она описана, как до жути уродливое, внушающее ужас создание – нечесаная и худая, с бледной, как скелет, кожей и черными, как ночь, волосами. В поэме сказано, что она жила в заброшенных могилах и общалась с трупами; эта женщина была так страшна, что от нее прочь бежали даже волки и хищные птицы. Но она же была непревзойденной мастерицей воскрешать мертвых и говорить с ними. Политики и военачальники искали встреч с ней, чтобы воспользоваться этим ее сверхъестественным даром. Например, полководец Секст Помпей, воевавший с непобедимыми легионами Цезаря, обращался к Эрихто. В одном из фрагментов поэмы Эрихто оживляет свежий труп и требует от него предсказать будущее. После извлечения трупа из могилы, вскрытия его полостей и заполнения жил зловещей оживляющей смесью,

…сразу же согрелась остывшая кровь, закрылись черные раны, а кровь снова побежала по венам оживших конечностей. Кровь омывала органы под охладелой грудью, и жизнь, поверженная смертью вновь воспряла в погибших внутренностях.

Я не выкапываю трупы с намерением вступить в общение с ними, несмотря на то, что просто обожаю свою работу, но, если отвлечься от деталей, то я, по сути, делаю то же самое. Если прибегнуть к метафоре, то можно сказать, что я возвращаю мертвых к жизни, чтобы снова услышать их истории и даже истолковать их предсказания о будущем.

Моя работа в музее напоминает мою работу в моргах. Когда я была техником, моей задачей было «читать» плоть мертвых по ее виду и на ощупь. Я читала ее, как читают шрифт Брайля, чтобы узнать историю их прощания с жизнью. Я читала кровоподтеки, шрамы, татуировки и следы хирургических вмешательств на пергаменте кожи, чтобы помочь патологоанатому описать последние мгновения жизни мертвеца и установить причину его смерти. Здесь, в музее, я, подобно Эрихто, возвращаю души умерших в их иссохшую плоть и стараюсь восстановить историю каждого индивида, восстановить ее на основании медицинских свидетельств и найти им место в узком пространстве между историей, медициной, литературой и искусством. Каждый человек – будь ему один год или сто лет, имеет свою историю.

До того, как я была назначена единственным сотрудником этого учреждения, музей начал приходить в упадок; много лет им пользовались только студенты-медики и врачи. Первой моей задачей стал осмотр всех пяти тысяч анатомических экспонатов и их восстановление, очистка или перестановка, если это было необходимо. Ведомство по сохранению тканей человека не занимается останками, чей возраст превышает сто лет, и мне, первым делом, пришлось сверить с каталогом все даты и источники происхождения экспонатов. Если им было больше ста лет, я переносила их на первый этаж, где я предполагаю открыть выставку для свободных посещений всех желающих. Такого еще не было за всю историю музея.

Возраст этих препаратов открывает новый, неведомый мир патологии прежних времен, патологии, которую мы не видим сегодня, и одно это делает каждый анатомический препарат такого рода особым, неповторимыми уникальным. Рак мошонки у трубочистов, например, долго поражал, как явствует из названия, мужчин именно этой профессии. Грустный факт, но на протяжение всего восемнадцатого столетия мальчиков заставляли прочищать дымоходы совершенно голыми, а так как кожа мошонки очень морщинистая, то в ней надолго застревали частички сажи. Когда мальчики достигали периода полового созревания, на мошонке появлялись бородавки, которые часто ошибочно принимали за какое-то неизвестное венерическое заболевание. Трубочисты пытались избавляться от этих бородавок с помощью деревянных скребков, но безуспешно. Они продолжали расти и вскоре поражали всю кожу мошонки, так как, на самом деле, это был рак. Связь между ним и профессиональной принадлежностью больных была впервые установлена хирургом госпиталя Святого Варфоломея Парсивалем Поттом, и именно благодаря этому человеку был принят закон о технике безопасности на производстве. В нашем собрании есть три препарата пораженной раком мошонки, на которых видны все морщинки и волоски. Несмотря на то, что это фрагменты, отделенные от тел, истории их воссоздают цельность личностей, так как наши экспонаты – это не объекты, а субъекты со своими яркими и живыми биографиями – сквозь пятна и рубцы проступает подлинная, подчас очень драматичная, человеческая история. Я воспринимаю каждый препарат и работу с ним, как вскрытие прошлого, которое приходит ко мне не в виде трупов, направленных коронером, а как ископаемые останки далекого прошлого.

Мы начали устраивать публичные мероприятия, и репутация музея стала улучшаться, а его престиж – расти. Теперь его считают великолепным источником, возможностью создать центр просвещения публики и центр научных исследований. Ни один день в музее теперь не похож на другой, каждый день я получаю самые разнообразные предложения: знаменитый кутюрье хочет устроить фотосессию среди заспиртованных препаратов, художники хотят выставить свои работы в выставочном зале музея, группа тяжелого рока, пользуясь прекрасно акустикой здания, желает устроить выступление в музее. Наш учреждение, на самом деле, начало возрождаться – как и я.

Однажды утром зазвонил телефон. Я отпила глоток кофе и взяла трубку.

– Алло, это патологоанатомический музей (мне потребовалось довольно много времени, чтобы перестать отвечать: «Алло, это морг»).

Звонила женщина из отдела по связям с прессой. В голосе ее слышалось едва сдерживаемое волнение:

– Боже мой, вы знаете, кто хочет нанести нам визит? – она не дала мне возможности ответить и пропищала: – Брэдли Купер!

Я немного помолчала, а потом отозвалась:

– Хм, хорошо.

Знаменитый голливудский актер и сердцеед Брэдли Купер? Конечно, я могу принять его, но мне надо заново законсервировать сердце, почку, емкость которой начала подтекать, а кроме того, мне предстоит отыскать в шкафах матку, которая значится в каталоге. Но я смогу найти для него часок в перерыве между делами. Было бы неплохо выпить кофе с Брэдли Купером, но… всему свое время.

Примечания

1

Здесь обыгрывается забавное недоразумение. В конце документа проставлена аббревиатура SOB (son of a bitch), которая, в большинстве случаев так и расшифровывается. Однако, та же аббревиатура может означать short of breath (SOB), что означает, соответственно, «дыхательная недостаточность».

2

Если вы не смотрели «Мою девушку», то я настоятельно рекомендую вам это сделать, не только потому, что это прекрасный фильм, но и потому, что иначе вы едва ли поймете мои ассоциации.

3

На самом деле, конечно, никаких грязных мест в морге нет, это всего лишь термины, которыми мы пользуемся для обозначения помещений, куда доставляют умерших, и помещений, куда они никогда не попадают. К чистым помещениям относятся кабинет врача и комната отдыха персонала. Эти же помещения, если пользоваться «светофорной» терминологией, называют «зелеными».

4

Нечто подобное, действительно, несмотря на полное безумие действа, имело место в истории. Тело римского папы Формоза было извлечено из могилы и предстало перед судом в Риме в 897 году. Это судилище получило в исторической литературе название «трупного синода» или, по латыни, Synodus Horrenda (ужасный синод).

Content

Карла Валентайн
Патологоанатом. Истории из морга

От автора

Пролог Первый разрез

Глава 1 Информация: «СМИ портят все, к чему прикасаются»

Глава 2 Подготовка: «Встречи с горем»

Глава 3 Исследование: «Судить о книге по ее обложке»

Глава 4 Трудности исследования разложившихся трупов

Глава 5 Проникновение: «Дом Розы»

Глава 6 Грудной блок: «Дом не там, где находится сердце»

Глава 7 Абдоминальный блок: «Заспиртованные уродцы»

Глава 8 Голова: «Я теряю голову»

Глава 9 Фрагменты тел: «Кусочки»

Глава 10 Реконструкция: «Вся королевская рать»

Глава 11 Зал прощания: «Действуй, Сестра!»

Эпилог Ангельская доля

Примечания