Дирк Хуземан

Фабрика романов в Париже

Dirk Husemann

Die Romanfabrik Von Paris

© 2020 by Bastei Lubbe AG, Koln

© Восканян Д., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Обычно я начинаю книгу только тогда, когда она уже написана.

Александр Дюма

Герои романа

Александр Дюма, писатель

Анна Молль, графиня Дорн, учительница

Тристан, граф Дорн, ее покойный муж

Иммануэль, ее слуга и кучер

Этьен Леметр, магнетизёр

Бен Саймс, его помощник в Лондоне и Санкт-Петербурге

Мадам Менье, его кучер

Фрушар, наемный писатель на «фабрике романов»

Дюма в шато Монте-Кристо

Моке, швейцар в шато

Ипполит, слуга Дюма

Олаф Шмалёр, любекский торговец сельдью в Париже

Мари-Александрин Шмалёр, его жена

Анриетта, его дочь

Жан, его сын

Огюст Мариетт, египтолог и хранитель египетской коллекции в Лувре

Бернар Пивер, французский политик в Париже

Доктор Лассайи, врач в Опиталь де ла Шарите

Месье Ламбермон, хозяин гостиницы «Ламбермон» в Брюсселе

Виктор Шувалов, русский торговец из Санкт-Петербурга

Принц Альберт, британский престолонаследник в Букингемском дворце

Леди Эсми, его гувернантка

Леди Элис, герцогиня Вустерская

Фергус Сиборн, ее любовник

Джордж, повар в Букингемском дворце

Лорд-судья Дигби, судья в Ньюгейтской тюрьме

Икинс, цирюльник в Ньюгейтской тюрьме

Преподобный Коллинз, священник в Ньюгейтской тюрьме

Доктор Бейли, шарманщик в Лондоне

Поппи Робак, продавщица газет в Лондоне

Клеман Кюнен, французский жандарм

Жак Фульширон, французский жандарм

Часть 1. Мечтатель в Лувре

Глава 1. Париж, конец ноября 1851 года

Анна чувствовала себя героиней романа. Еще неделю назад она была учительницей немецкого в Карлсруэ. А теперь колесила в инвалидном кресле по Парижу, преследуя человека по имени Александр Дюма.

Она должна положить конец его преступлениям.

Но для начала ей нужны доказательства. Анна попросила своего слугу Иммануэля разыскать продавца газет. Иммануэль катил ее по бульвару. Еще никогда Анне не доводилось видеть такой толпы. Спешащие куда-то л и то и дело задевали ее коляску. Осенний ветер обдувал лица. Прохожие придерживали шляпы. Анна потуже затянула под подбородком платок, обвязанный вокруг чепца.

Вскоре Иммануэль показал на рыночную палатку из досок, ящиков и простыни, сооруженную перед ярко освещенным кафе. Молодая продавщица раскладывала по прилавкам книги и газеты.

– Экий ноябрь – все перепачкает, – отозвалась торговка, когда Анна пожелала ей доброго вечера. – Мои газеты на все сгодятся: сперва можно скоротать вечер за чтением, а после застелить ими мокрые полы, – жестикулируя усталой рукой, расхваливала товар женщина.

– Александр Дюма, – сказала Анна. – Вы его знаете?

Глаза продавщицы вдруг засветились ярче огней кафе.

– Месье Дюма? Разве я похожа на даму из высшего общества? – показала она на свой потрепанный халат.

– Разумеется, я про его истории. У вас есть что-нибудь из его произведений? – Анна указала на газеты.

Продавщица вытащила экземпляр и протянула Анне.

– Когда-то он писал для Le Siecle[1]. А теперь издает собственную газету.

Le Mousquetaire, «Мушкетер» – прочитала Анна заголовок на французском. Ниже было написано: Journal de M. Alexandre Dumas – Газета месье Александра Дюма. Она поправила очки. Первую страницу украшал рисунок фигуры в историческом костюме – вероятно, мушкетера, давшего имя изданию. Рядом с ним был изображен стол, у которого стояло ружье.

Анна протянула руку. Однако продавщица, убрав газету, выставила черный от типографской краски палец.

– Пятнадцать сантимов[2], – потребовала она. – Сначала платите, а потом читайте. Старая житейская мудрость газетчиков.

Анна достала из кошеля три монеты. Иммануэль привез ее с газетой в руках в шумное кафе. Рекой лились разговоры; позвякивали, ударяясь о фарфор, серебряные ложки. Отыскав крошечный круглый столик, Анна заказала себе кофе, а Иммануэлю – пиво. Развернув газету, она положила ее на исцарапанную зеленую столешницу. «Мушкетер» был напечатан на тонкой дешевой бумаге. Буквы просвечивали. В некоторых местах печатный станок чуть не пробил лист насквозь. Надпись на первой странице гласила: «Французы, прочь из Парижа». Так озаглавили обвинительное заключение о перестройке города бароном Османом. Большинству граждан Парижа была не по карману плата за новые роскошные квартиры, и им приходилось переселяться в обедневший район к востоку от Сены. Анна пробежала статью глазами. Нет, это не то, что она искала. Так вот же! Внизу на титульной странице разместилась статья в две колонки о новой истории, вышедшей из-под пера Дюма. Там же было написано, что уже в этом выпуске можно прочесть текст: первую часть романа «Могикане Парижа».

Ее-то Анна и искала. Отдав титульный лист Иммануэлю, она стала читать дальше.

На второй странице она нашла историю. Героями оказались двое влюбленных, Коломбан и Кармелита. Они умело выкарабкивались из опасных ситуаций, куда попадали из-за собственной заносчивости. Анна с трудом одолела главу целиком. После она подозвала официанта, расплатилась, выудив пару монет из иссякающего запаса, и справилась у него о ближайшей жандармерии.

Полицейский участок располагался в мрачном доме на улице де Клери. Иммануэль провез Анну через входную дверь. В воздухе висел запах мужского пота и трубочного табака. За письменным столом, на котором царил беспорядок, сидел мужчина в форме с заспанным и отсюда угрюмым выражением лица. Приглаживая тонкие усы, служащий спросил Иммануэля, чего ему надобно.

– Он со мной. Мне есть что вам доложить, – сказала Анна.

– Слушаю вас, мадам, – устало отозвался мужчина.

– Я пришла выдвинуть обвинения против Александра Дюма, – сказала Анна.

Усталость тут же исчезла с лица жандарма.

– Против писателя?

– Разве в Париже так много людей с этим именем? – ответила Анна. – Разумеется, против писателя.

Сослуживцы полицейского, сидевшие за двумя столиками сзади, подняли головы.

– Что он натворил на сей раз? – спросил мужчина у входа.

– Выходит, он известный преступник? – спросила Анна в ответ.

– Об этом распространяться не разрешено. Вы хотели выдвинуть обвинения. За что же?

Достав лист бумаги, он вытащил пробку из бронзовой чернильницы.

– За… – Анна бросила взгляд через плечо. Ее спутник пожал плечами. – . развращение нравов, – нашлась она.

Жандарм нахмурился.

– Дюма вас как-то побеспокоил?

– Еще как побеспокоил, – продолжила Анна. – Каждым своим словом он вгоняет меня в краску.

Полицейские за дальними столиками поднялись и подошли поближе.

– Мадам, – начал жандарм. – Мы живем в свободной стране. Месье Дюма – один из самых успешных и излюбленных писателей. Обвинения…

– Его любят, потому что он оглупляет читателей и привлекает дешевыми уловками. Он. он. – слово никак не давалось Анне, – гипнотизер. Он превращает людей в послушных марионеток. Он опасен!

Тут полицейские переглянулись. Один махнул рукой, будто обжегшись.

– Я требую, чтобы полиция приняла против него меры.

– Мы не можем посадить человека в тюрьму лишь за то, что он пишет романы, – сказал служащий у входа.

– Разве я говорила про тюрьму? – Анна ударила по столу рукой в перчатке. – Прикажите оборвать объявления, восхваляющие его грязь. Запретите его газету. И проследите за тем, чтобы ваши соотечественники читали хорошие книги. Откройте публичные библиотеки и школы.

– Адрес? – спросил жандарм.

– Я не знаю, где этот писака устроил логово, – сказала Анна.

– Мадам, я имею в виду ваш адрес. Вы проживаете в Париже?

Анна замешкалась. Быть может, в этот самый миг разгневанная мадам Шмалёр приказывала слугам вынести сумки из комнаты Анны и снять ее постельное белье. Но пока Анна не знала этого наверняка, она все еще жила в том доме. Анна назвала адрес: улица Реамюр, 38.

Наскоро заполнив документ, жандарм отдал его Анне на подпись. Затем он положил лист на стопку, сцепил руки в замок и сказал:

– Доброго вечера, мадам.

У него на лице застыла маска напускного добродушия.

Анна наклонилась над столом и протянула руку за документом. Она поднесла его поближе к очкам.

– Где обозначены меры, которые будут приняты полицией?

Вздохнув, жандарм попытался забрать документ у Анны.

– Они нигде не обозначены. Это остается на усмотрение нашей жандармерии.

– И что же жандармы могут усмотреть? – возмутилась Анна.

Ей стало душно. Эти люди не воспринимали ее всерьез. А все потому, что она была женщиной и сидела в инвалидном кресле! Ее охватил горячий стыд.

– Это касается только нашей канцелярии.

Ловким движением жандарму удалось выхватить документ, однако лист разорвался пополам.

Анна бросила клочок бумаги в человека в форме. Тот попал ему в грудь и бесшумно спланировал на пол.

– Вы всего лишь прислужник, – набросилась на него Анна. – Предоставьте мне начальника полиции.

– Не хотели бы вы в таком случае обратиться к президенту республики?

Анна хотела было попросить Иммануэля научить нахального француза хорошим манерам, но в этот миг вмешался другой полицейский. Обогнув стол сослуживца, мужчина вырос перед инвалидным креслом Анны. «Если он сейчас вальяжно присядет рядом со мной на корточки, я закричу», – пообещала она себе. Однако жандарм стоял, глядя на нее сверху вниз. На нем была та же синяя форма, что и у его сослуживцев, но на плечах красовалось больше значков.

– Позвольте мне сделать небольшое замечание, мадам. Похоже, вы не француженка, – сказал он низким голосом.

– Я из Великого герцогства Баден. Какое отношение это имеет к моему обращению? – фыркнула Анна.

– Разумеется, никакого, – ответил офицер. – За одним лишь исключением: вероятно, вам неизвестно, какое учреждение во Франции следит за соблюдением правил хорошего тона.

– Конечно же, полиция, – сказала Анна. – Разве не так?

– Вам стоит обратиться в цензурное ведомство, – поведал жандарм. – Избавьте бедного Гади от лишних хлопот. Вашу жалобу, – он указал на клочок бумаги, – мы все равно бы передали нашим товарищам из цензурного ведомства. Но на это уйдут недели. Почему бы вам не посетить их лично? – Служащий продиктовал адрес. – Можете зайти завтра в восемь, кто- то точно будет на месте.

Немного погодя он добавил:

– Имейте в виду: произведения Дюма у нас горячо любимы. Если из-за вас его работы падут жертвой цензуры, вы настроите против себя всю Францию.

Глава 2. К западу от Парижа, шато Монте-Кристо, декабрь 1851 года

Париж был столицей зловония и родиной туалетной воды. Ни в одном уголке Европы не нашлось бы столько парфюмерных магазинчиков, нигде больше состоятельные дамы и господа не тратили так много денег на эфемерные ароматы. И неспроста: Париж был помойной ямой. С улиц поднималась нестерпимая вонь, в воздухе парила безнравственность, колоколом накрывавшая город. Французские короли, оставшиеся в прошлом, стремились улучить любую возможность, чтобы укрыться от грязи и нечистот. Они проветривали аллонжи[3] и жюстокоры[4] на охоте в Булонском лесу, но после дневных увеселений им приходилось возвращаться в болото, лишь притворявшееся великим городом. Немудрено, что самые зажиточные богачи отдавали целое состояние, чтобы жить за пределами Парижа. Они переселялись на запад, на склоны Сен-Жермен-ан-Ле[5]: оттуда город еще было видно, но уже не чувствовалось дыхание его зловонной пасти.

Именно там каждый уважающий себя французский князь велел возвести замок. Там появлялись на свет и от него же погибали короли. Там герцоги грызли куриные ножки и швыряли обглоданные кости в сторону Парижа. Там самые богатые мужчины приглашали прекраснейших девушек общества на чакону[6], и, кружась в танце, наступали им на ноги. Живущие в Сен- Жермен-ан-Ле становились немного ближе к небу.

Со временем королей поглотила череда революций, и теперь, в 1851 году, их совсем не осталось. Но их замки никуда не исчезли. Ныне они принадлежали богатым буржуа, сколотившим состояние на железных дорогах и сигарах, кашемировых тканях и фарфоре, венецианском хрустале и кристальном шампанском.

Но только простой люд довольствовался жизнью в пыльном великолепии и упокоением там, где короли из династии Бурбонов пускали благородные газы. Поистине успешные люди строили себе дворцы сами.

Не так давно поблизости замка Генриха IV, где родился король-солнце[7], появилось новое шато. Его владелец причислял себя к монархам и называл себя королем поэтов. В Париже его считали волшебником, превращавшим слова в деньги. А в Сен-Жермен-ан-Ле он славился прежде всего тем, что умел испарять деньги в воздухе.

– Пишите! – Голос прогремел по комнате, оклеенной обоями сливового цвета.

Помещение напоминало школьный класс: друг за другом в нем стояли десять письменных столов. За ними, склонившись, сидели десять мужчин. На лбах у них блестели капельки пота. Перья у них в руках танцевали, исписывая лист за листом. Один из них, худой юноша со светлыми волосами и полами, давно вышедшими из моды, остановился, посмотрел на написанное, коснулся кончиком пера щеки и теперь смотрел в окно.

Из раздумий его вырвали тяжелые шаги. На рабочее место упала тень.

– О чем думаете, юный друг? – прозвучал хриплый бас.

– Мне кажется, в истории, которую я должен изложить в соответствии с вашими представлениями, что-то не так, месье Дюма, – сказал писатель, не отрывая взгляда от окна.

Деревья в парке качались на декабрьском ветру. Капли дождя барабанили по окнам шато Монте-Кристо.

– Что-то не так, – повторил Дюма.

Он был крупным и статным мужчиной. На голове у него красовалась копна кудрявых волос. Кончики их подрагивали. На лице с полными щеками сияли ястребиные глаза. Губы его скривились, а надушенные усы вздрогнули. Не знавший Дюма человек подумал бы, что тот оскалил зубы. Но на самом деле писатель улыбался – как и всегда, когда автору «Трех мушкетеров» бросали вызов.

– Я бесконечно рад видеть такой молодой талант, как вы, на «фабрике романов», Фрушар, – сказал Дюма. – Прошу, поведайте, что в моей истории не так.

– Сюжет захватывающий и занимательный, – ответил наемный писатель. – Но, как по мне, злодей немного блеклый. – Фрушар испуганно взглянул на писателя. – Если я вправе так выразиться.

У Дюма была темная кожа, доставшаяся ему в наследство от отца, уроженца Гаити.

– Немного краски еще никому не вредило, – сказал он. – Придумайте что-нибудь, Фрушар. Обмакните кисть в палитру вашего разума, а затем проведите ей по бумаге! Вдохните в героя жизнь!

– Это я и пытаюсь сделать, месье, – сказал наемный писатель. – Но вообразить себе живого человека очень трудно.

– Видите капли дождя на окне? Представьте, что эти капли заполняют все ваши мысли. И в каждой из них таится какая-то идея, а иногда – даже целая история. Фрушар! Внутри вас текут ручьи. В вас запружены реки фантазии. Усядьтесь на берег и закиньте удочку!

Фрушар вновь уставился на оконное стекло. Он сглотнул.

– Злодей должен попасть в тюрьму. Там другие заключенные будут его пытать, а потом убьют, – наконец произнес наемный писатель.

Дюма похлопал Фрушара по спине.

– Великолепно и действенно. Во всяком случае, если вы хотите меня разорить. – Он взъерошил волосы. – Как насчет такого? Злодей должен попасть в тюрьму. Но страдания там его не погубят. О нет! Он станет еще сильнее и превратится в самого страшного злодея. Попадая в ад, дьявол чувствует себя как дома. Не так ли, Фрушар? – Не дождавшись ответа, Дюма продолжил: – В тюрьме наш злодей обогатится и станет еще могущественнее. Только на сей раз случится это не за счет невинных граждан, а к несчастью других заключенных.

– Но как же так устроить? – тихо спросил Фру- шар.

– Чего бы вам больше всего не хватало в тюрьме? – спросил Дюма.

– Мне бы… ну, если бы мне довелось там оказаться, мне бы.

– Вы мужчина, Фрушар. Вам бы хотелось иметь метрессу[8]. Ночи в тюрьме холодны и скучны. Посему наш злодей подкупает надзирателей.

– Как же он достал деньги?

– Зачем нужны деньги, если есть идеи? Идеи, Фрушар! Метресса приходит к нему, а он за плату делится ею с товарищами по несчастью. Этими деньгами наш злодей подкупает караульных и становится настолько богатым, что превращается в короля тюрьмы. Разумеется, своим товаром он лакомится и сам.

– Какая мерзость! – застонал писатель.

– Вы так полагаете? Тогда это именно то, что нам нужно.

На лестнице послышались шаги. Появился швейцар. В сливовой ливрее его было едва видно на фоне обоев.

– В чем дело, Моке?

– К вам посетитель, месье, – сказал швейцар.

В шато Монте-Кристо бывало два вида гостей. Одних приглашал сам хозяин: с такими он чинно пировал днем, а по ночам устраивал кутежи. Другие же приходили сами и требовали чего-то, что Дюма был не готов или не мог предоставить.

– Я же объяснял тебе, что делать с нарушителями спокойствия, Моке.

Швейцар поклонился.

– Несомненно, месье. Но на сей раз господа из банка привели собаку. Наш Наполеон от испуга облегчился у всех на глазах, а потом убежал в будку.

Дюма зашагал по комнате. В дверях он опять повернулся к наемным писателям.

– Это не повод отложить перья в сторону. Сегодня вечером статьи должны быть в типографии. Журнал «Мушкетер» выйдет в срок и в полном виде. Пишите, господа, пишите!

Александр Дюма велел швейцару проводить незваных гостей в белый салон. Сам он, быстро войдя в комнату через боковую дверь, удобно устроился на кресле с высокой спинкой и обивкой из красной кожи. Предмет мебели напоминал трон. Дюма часто бывал в Лувре, где на картинах изучал, как короли французской истории сидели на роскошных креслах. Когда приходили банкиры, писатель принимал непринужденную позу Людовика XVIII. Для этого он клал левую руку на подлокотник, а правой опирался на трость.

У одной из стен комнаты стоял бюст хозяина дома из пентелийского мрамора. Фигура была в два раза больше своего владельца и таинственно глядела на потолок, где люстра сияла кристальным светом, отбрасывая сверкающие искры на полированный камень. Дюма нравилась эта композиция. Порой ему казалось, что его каменная копия вот-вот посмотрит на него и с ним заговорит.

Со входа доносились громкие голоса, сопровождаемые собачьим лаем и клацаньем когтей по каменной плитке.

– Только не собака, месье, – кричал Моке. – Только не в шато!

В белый салон вела двустворчатая дверь. Она была сверху донизу усеяна маленькими стеклянными окошками. Сейчас за ней появились двое мужчин в темном. Сквозь стекла их фигуры казались разделенными на квадраты. Дюма усмехнулся: дверь напомнила ему головоломку, в которой нужно передвигать фрагменты, чтобы получить цельную картину. Было бы забавно переставить кусочек с головой одного мужчины так, чтобы он оказался в промежности другого. Дюма все еще раздумывал над заманчивыми вариациями, когда посетители самовольно открыли дверь и вошли.

– Месье Галлуа. Месье Одье.

Дюма знал гостей и кивнул им в знак приветствия, но не встал.

– Дюма, – сказал тот, что звался Одье. Его прическа парой голубиных крыльев обнимала его голову. – Наше терпение на исходе. Платите! Или мы засадим вас в тюрьму.

Между ног кредиторов протиснулась собака. Черная и короткошерстная, по колено хозяевам, она не переставала скалиться. Одье держал ее на коротком поводке.

Дюма подозвал мужчин поближе и предложил им расположиться на стульях за белым круглым столом, занимавшим середину комнаты. Мужчины не садились. Но это лишь пока.

– Сколько еще я вам должен? – спросил Дюма.

– Ровно триста сорок тысяч франков. И это с процентами, – последовал ответ Галлуа.

– И ради такой суммы вы специально приехали из Парижа, – отметил Дюма. – Раз у работников вашего банка хватает времени на такие пустяки, дела у учреждения явно идут лучше некуда. Я не вижу ни единой причины поддерживать вас своими деньгами.

– Это наши деньги, Дюма, – Одье повысил голос. Собака со злобным рычанием потянулась к хозяину дома. – И это совсем не мелочь. Свечнику у меня на улице пришлось бы работать всю жизнь, чтобы заработать хотя бы сто тысяч франков.

– И сколько свечей получилось бы в итоге? Возможно, он смог бы осветить ими на одну ночь весь Париж. Ежели нет, выходит, такое под силу только писателям. Передайте бедняге от меня привет, – ответил Дюма. – Я закажу у него четыреста сальных свечей. Мое шато должно сиять столь же ярко, как и мои мысли.

– Полно разговоров! – рявкнул Галлуа по-собачьи. – Деньги, Дюма! Или я вызываю жандармов.

Хозяин дома поднялся и направился к посетителям. Банковские служащие едва ли доставали Дюма до плеч. Опустившись на колени, писатель посмотрел собаке в глаза. Рычание превратилось в клокотание, а затем полностью смолкло. Дюма потрепал животное за ушами. В благодарность собака лизнула его подбородок.

– Спустите бедолагу с поводка, – сказал Дюма. – За что вы его так мучите? Ему так же скверно, как и несчастному писателю, которому вы пришли докучать.

Зазвенел дверной колокольчик. В комнате снова появился Моке.

– Месье Дюма, к вам посетительница. Мадам Прунель. Она пришла с сыном и говорит, что ей очень нужна ваша поддержка. Дама ждет в желтом салоне.

Моке, славный малый! Как вовремя! Ему всегда приходят в голову отличные идеи.

– Господа, – обратился Дюма к банкирам, – на этом мы вынуждены прекратить нашу беседу. Заставлять ждать даму в беде недопустимо. Au revoir[9]. Напоследок совет: дайте вашей собаке – и мне тоже – поводок подлиннее.

Дюма скрылся из комнаты; полы сюртука развевались. Одье крикнул вдогонку, что дождется его, но на эту угрозу писатель не ответил. Терпение кредиторов было столь же недолговечно, как и денежные запасы транжир. Одье и Галлуа надоест ждать, и в конечном счете они сдадутся и уйдут. Ennui, господа, скука. Вот оно – оружие писателя.

– Браво, Моке! – Дюма похлопал швейцара по плечу.

Хозяин дома заметил, что ливрея слуги уже изрядно износилась. Моке заслужил одежду получше. Завтра же Дюма закажет для этого доброго малого нарядную форму у самого дорогого портного Парижа.

– Месье? – спросил швейцар недоумевая.

– Отличная идея, Моке. – Дюма рассмеялся и ударил себя кулаком по ладони. Его пышные волосы развевались. – «Мадам Прунель ждет вас в желтом салоне». Лучше и не придумаешь.

– Но это правда, месье, – тихо сказал Моке. – Она пришла с сыном Анри и очень рассержена.

Дюма поднял глаза к небу.

– Моке, про новую ливрею можете забыть!

Он бросился в желтый салон, оставив швейцара в растерянности разглядывать свою форму.

Глава 3. К западу от Парижа, шато Монте-Кристо, декабрь 1851 года

Марианн Прунель отличалась крепкой челюстью и настороженным, недоверчивым выражением лица. Дюма обнял ее за плечи, укрытые дешевым платком, и поцеловал в неподвижные губы. Наклонившись к мальчику, он пожал его вялую руку.

– Как же я рад вас видеть! – начал он. Но слова его были так же пусты, как и его сердце. – Надо же, малыш Анри уже научился ходить.

Марианн смерила его долгим, внимательным взглядом.

– Если бы вы сдержали обещание и отправляли ему деньги, он мог бы уже читать. Например, романы, на которых его отец зарабатывает миллионы.

А ведь прежде эти увядшие уста казались ему привлекательными! Судя по росту, ребенку уже шесть. Раньше Марианн была красавицей. Ах, лишь время придает цветам Парижа поэзию!

Это надо записать! Порывшись в кармане сюртука, он достал листок бумаги и карандаш и сделал пометку.

Марианн вырвала записку у него из рук. Упавший карандаш застучал по плитке.

– Нам нужны деньги, а не громкие слова. Деньги! Сколько миллионов франков вы потратили на это шато, пока ваш сын изо дня в день хлебал жидкий капустный суп?

– Марианн! – попытался он ее успокоить. – Малыша Анри и вправду жаль, но ведь я не его отец.

– Мне лучше знать. И я собираюсь поведать миру все секреты, которые ты шептал мне на ухо в перерывах между поцелуями.

– Mon dieu![10] И какие же это секреты?

Дюма чувствовал, что начинает терять самообладание.

– Например, что «Графа Монте-Кристо» сочинил ваш наемный писатель Огюст Маке.

– Это не смешнее праздничного церемониала для Мольера во Французском театре. Но все-таки столь же нелепо!

Дюма отмахнулся от обвинения. Он что, и впрямь рассказал об этом Марианн? Да, так и есть: Маке хорошо разбирался в истории и помогал ему в написании романа. Но задумка полностью принадлежала Дюма. Это он создал Эдмона Дантеса, отличавшегося жаждой мести и умением ловко уничтожать врагов. Все это сочинил Дюма, единственный и неповторимый. Маке! Александр вспомнил, что его бывший писатель тоже требовал от него денег, доли от прибыли. Но эти деньги Дюма уже давно успел прожить.

– Месье? Вы вообще меня слушаете?

Прунель вытащила из-под поношенной накидки листок бумаги и протянула ему.

Дюма отпрянул. К бумагам, написанным не им самим, он относился как дьявол к Библии.

– Что это? – спросил писатель.

Ответ он знал и так.

– Подпишите! Вы признаете Анри своим сыном, а я унесу все секреты с собой в могилу.

Которая, надо надеяться, уже вырыта.

Анри вырвал листок из рук матери и встал перед Дюма, протянув ему бумагу.

– Отец! – сказал малыш. – Прошу вас!

Неужели из-за умоляющего мальчишки у него к глазам подступили слезы? Почему он так чувствителен? Его отец умер, когда Александру было всего четыре. Его вырастили мамины любовники. Они научили мальчика совершать смелые поступки, завоевывать сердца женщин и кошельки богачей. Но никто не рассказал ему, как сохранить твердость при виде больших детских глаз.

Дюма взял письмо из рук Анри. Мальчик поднял карандаш и протянул его предполагаемому отцу. Дюма хотел было взять бумагу, но тут глаза Анри сузились. Он посмотрел на одно из высоких окон.

– Кто-то приехал, – сказал мальчик.

Дюма повернулся. По гравийной дорожке к шато подкатила карета. Она остановилась перед входом, рядом с повозкой банкиров. Скрипа колес и сбруи не было слышно из-за двойных окон, поглощавших все звуки. Александр велел установить их на всех зданиях, чтобы ничто не мешало творить. Писателю нужно слышать собственные мысли, и поэтому тишина – превыше всего.

Втроем они наблюдали, как из кареты вышли три господина в изящных пальто. Надев цилиндры, мужчины помогли кучеру поднять что-то с кузова. Похоже, это был какой-то предмет мебели вроде большого кресла. Дюма не припоминал, чтобы заказывал что-либо подобное у своих столяров в Париже. Только тогда писатель заметил, что у кресла были колеса. На мгновение он подумал, что кредиторы решили переломать ему ноги, а после, беспомощного, приковать к этому орудию пыток. Потом они затащат его в карцер и бросят во тьме навеки. Несомненно, мысль была нелепа. Но эту идею можно воплотить в одном из многих романов, которые еще предстояло написать.

Для чего же трое незнакомцев привезли ему инвалидное кресло?

В этот миг кучер поднял из одноконной упряжки четвертого человека – женщину лет тридцати. Она была достойна восхищения, отличалась стройной фигурой и кожей цвета слоновой кости, во всяком случае, судя по тому, чего не скрывала накидка. Пряди темных волос выглядывали из-под чепца с рюшами, а серо-голубые глаза пытливо осматривали фасад шато, пока кучер усаживал ее в инвалидное кресло. Ловко набросив ей на ноги одеяло, он повез кресло к входу. Люди в цилиндрах последовали за ними.

Дюма почувствовал, как по рукам побежали мурашки. Ему уже приходилось видеть в Париже парализованных ветеранов, даже без ног. Одни бегали на руках. Другие катались по брусчатке в самодельных тележках. Обитые кожей инвалидные коляски были по карману только богачам, а они были либо старыми, либо уродливыми – а иногда и все вместе. Видеть прелестную молодую женщину в таком состоянии – удивительно и горько одновременно. Что за философ говорил, что природа обладает чувством красоты и справедливости? Такое мог сказать лишь глупец.

– Это твоя новая метресса? – завопила Прунель. – Я доложу ей все про Александра Дюма и посоветую поскорее покинуть эту усадьбу.

Кем бы ни была его посетительница, Дюма непременно нужно разузнать о ней и ее трагической судьбе. У него зачесался нос, что случалось всякий раз, когда у него в голове скапливалось слишком много идей для историй и они так и просились наружу. Сейчас ему бы не помешала понюшка табака.

– Марианн, – сказал он, – ко мне приехали гости, и мне надо о них позаботиться. Почему бы нам не отложить нашу беседу до следующей недели? У меня найдется минутка в среду, и тогда я могу приехать в город.

– Мы подождем здесь, – перебила его женщина. – Или ваша гостья останется на ночь?

Дюма промолчал и вызвал камердинера. Ипполит появился в дверях одновременно с Моке. Швейцар известил о прибытии новых гостей. Дюма повелел Ипполиту принести Марианн и Анри еды и графин вина, а затем вышел из комнаты.

Он еще не раз пожалеет, что принял у себя эту даму в инвалидном кресле.

В зеленом салоне Александр поприветствовал небольшую компанию. Трое мужчин расположились вокруг стола из полированного розового дерева и держали цилиндры у животов. Дама в инвалидном кресле сидела в середине комнаты. Под накидкой, которую она уже сняла, было темно-красное платье с воланами. Ее наряд прекрасно сочетался со светло-зелеными шторами. Александру стало досадно, что он не художник.

– Добро пожаловать в шато Монте-Кристо! Меня зовут Александр Дюма, я хозяин дома. Что привело вас ко мне? – Писатель потянулся к отделанной золотом коробке из черепахового панциря, наполненной шоколадными конфетами, и предложил их гостям.

Угощение никого не заинтересовало. Ему казалось, что с одним из мужчин он уже виделся. Он точно как- то связан с книгами. То ли издатель, желающий заполучить права на его следующую работу, то ли представитель библиотек, которые частенько закупали у него много книг. Александр сам потянулся к коробке с конфетами и засунул в рот инжир в шоколадной глазури.

– Месье, благодарю, что приняли нас. Это очень любезно с вашей стороны, – сказал самый низкий из гостей. – Это графиня Дорн, позвольте также представить вам месье Патайя и месье Блонде. Меня зовут Болар. Мы из цензурного ведомства.

Дюма чуть не подавился. Конфета вдруг показалась ему огромной. Что за день, будь он проклят! Надо было сразу догадаться, что сегодня дела не заладятся: с самого утра его мучила зубная боль.

– Несомненно, вы приехали сюда, чтобы извиниться за беспокойство, которое уже мне причинили. Ежели причина в ином, вынужден попросить вас немедленно покинуть мою усадьбу.

Он с сожалением взглянул на барышню. Та удивленно разглядывала его большими глазами из-за стекол очков. Видимо, ей еще не доводилось видеть вблизи знаменитых писателей.

– Мы прибыли по настоятельной просьбе графини Дорн, – прервал мысли Александра цензор. – Она убедила нас, что вашу газету «Мушкетер» необходимо проверить. По долгу службы…

– Какой еще службы? – не выдержал Дюма. – Вы же принадлежите к числу граждан, протестовавших против цензуры еще при Карле X! И теперь, несколько лет спустя, сами получаете удовольствие, подавляя духовное величие?

У него перед глазами черты цензоров размылись: теперь они превратились в банкиров, сидевших в белом салоне. Нужно положить конец этому мираклю[11].

– … мы имеем право ознакомиться со статьями из вашей «фабрики романов». Обычно это делается в типографии, однако в «Дюпене» нам сообщили, что задерживаются с выпуском текстов. Поэтому мы пришли лично к вам.

– Да как вы смеете со мной так разговаривать? – Александр почувствовал, как ему в шею вонзилось воображаемое острие шпаги. – Я автор «Трех мушкетеров», создатель «Графа Монте-Кристо». Меня любят все французы. Я доверенное лицо горничных, поэт поварих, предъявитель любовных писем солдатам и советник портье по правовым вопросам. Я сердце Парижа!

– А ваши герои – просто водоносы влаги вашей души, – сказала графиня. В ее французском слышались нотки немецкого или датского акцента. – И про них незачем читать порядочным женщинам и невинным детям.

Александра поразила твердость и сообразительность обвиняющей его графини. Он ожидал услышать в ее голосе отчаяние, увидеть женщину, которая ввиду своего плачевного положения нуждается в его помощи.

– Мадам! – начал Дюма.

Однако писатель не нашелся, как ответить на обвинения. Не мог же он спорить с этой сломленной женщиной!

Вместо этого Александр обратился к цензорам:

– Я не стыжусь своих текстов. Вперед, господа, несите угли для пыток. Допрашивайте меня. Я буду бороться за каждое слово!

Цензор, которого звали Блонде, потребовал предоставить ему статьи для завтрашнего номера «Мушкетера». Дюма почувствовал, как в нем поднимается боевой задор, с которым он мог бы выиграть бой на копьях. Но чему его научили мушкетеры из его романов? От грубой силы не будет никакого толку, если клинком управляет не идея. А идей у него всегда хватало.

Он позвонил в колокольчик. Появился камердинер.

– Отведите гостей в белый салон, Ипполит. Подайте им фалернское вино. Я схожу за статьями и вскоре присоединюсь к вам.

Он взял из коробки еще одну конфету.

– Эти люди хотят меня погубить, Марианн! – Дюма расхаживал по желтому салону. – Вы должны мне помочь. Если цензоры запретят мою газету, я больше не смогу зарабатывать деньги. Тогда о признании отцовства для Анри можно позабыть.

Он опустился на колени перед мальчишкой и прижал его к себе. Ребенок положил руки на могучие плечи и потерся теплыми волосами об щеку Александра.

На мгновение ему захотелось, чтобы мальчик и в самом деле был его сыном. Но дети похожи на кошек: умиляют, пока маленькие. Вырастая же, они показывают когти и приводят к затратам и хлопотам.

– Вы поможете мне, Марианн?

– Сперва подпишите! – потребовала Прунель. – Тогда, клянусь вам, я собственными руками прачки задушу всех стервятников, которые захотят наброситься на наследство моего сына.

Глава 4. К западу от Парижа, шато Монте-Кристо, декабрь 1851 года

Дюма несся вниз по лестнице. Под мышкой он сжимал статьи. За ним с грохотом спускались по ступенькам наемные писатели.

– Скорее, господа. Нужно отстоять наши произведения и доходы.

Громкие голоса, доносившиеся из белого салона, были слышны уже в передней. Когда Дюма открыл застекленную дверь, на мгновение шум стал таким оглушительным, что ему показалось, будто комнату заполонила орда матросов.

– Человек, которому вы дали взаймы – банкрот и кокотка[12] общества, – с волнением объяснял кредиторам один из цензоров.

– Если вы отберете у него работу, он никогда не сможет погасить долг, – ответил Одье.

Он и Галлуа стояли в другом конце комнаты. Поверх их голов за происходящим наблюдал большой мраморный бюст.

Драма уже началась. В жизни все было как в романе: стоит только подобрать персонажей, как история возникает сама собой.

Тут все заметили Дюма и мужчин, толпившихся позади него.

– Это те самые статьи? – спросил Блонде и потянулся за стопкой.

Дюма положил на нее покрытую темными волосами руку.

– Сперва объясните моим помощникам, как им прокормить семьи, если их работа будет уничтожена.

– Мы спасаем души их семей, защищая их жен и детей от этого вздора, – сказал один из цензоров.

– Оставьте свои нравоучения себе! – воскликнул один из наемных работников.

– Нам нужны деньги, – вмешался другой. Дюма узнал голос Фрушара.

– Замолчите, расточители чернил! – возмутился Блонде. – А не то вы все отправитесь в тюрьму.

Собака залаяла и показала клыки. У нее из пасти капнула слюна, оставив темное пятно на дорогом ковре.

Теперь к разговору присоединилась дама в инвалидном кресле. Спокойным голосом она сказала:

– Речь не о счастье отдельных людей, а о здоровье общества. Месье Дюма, вы делаете читателей жертвами вашей прихоти. Если бы вы соблюдали приличия, все были бы богаче.

Голоса слились в единый гул. Банкиры одновременно отвечали на слова графини. Цензоры убеждали банкиров. Блонде громко требовал статьи. Наемные писатели скандировали лозунги с призывами восстановить монархию.

В это мгновение в комнату пробралась Марианн Прунель, притащив с собой Анри. Она замахала злополучным документом и крикнула голосом, заставившим всех в помещении замолчать:

– Этот мальчик – сын этого человека. Если вы лишите его доходов, ребенок будет голодать и останется без школьного образования. Вы хотите, чтобы это было на вашей совести?

Дюма двинулся к двери.

– Его сын? – спросил Блонде. – Но ведь он совсем не похож на negre[13].

Александр содрогнулся. Как же неприятно это слышать!

Он уже добрался до прихожей, но после этих слов ему захотелось броситься обратно в салон и швырнуть этого исполнителя приказов прямиком в болото. Однако он продолжил путь. Его надежно скрывали спины наемных писателей. Придержав колокольчик, Александр открыл дверь и выскользнул в сад. Задвижка тихо щелкнула – Дюма запер столпотворение внутри шато.

Получилось! Теперь его цель – типография в Париже. По дороге к вокзалу его волнение уляжется. Блонде прав. Будь Анри его сыном, была бы у него кожа цвета молока? Александр улыбнулся. Он мог бы оспорить отцовство.

Писатель сделал всего несколько шагов, когда из зелени парка к нему приблизился пароконный экипаж. Неужели это никогда не прекратится? Его шато превратилось в какую-то ярмарку. Дюма бы с радостью переселился в берлогу, куда-нибудь без адреса, цензуры и долгов. Там он жил бы отшельником и писал, писал, писал. Ему будет не хватать разве только хорошего вина. И красивых женщин. Деликатесов французской кухни. Горячих ванн. Пирушек с друзьями.

Он вздохнул.

Экипаж остановился. На козлах сидела маленькая сгорбившаяся фигура в черной накидке, напоминающая гнилой гриб. Дюма медленно подошел ближе. Из- под влажно блестящей шляпы с широкими полями на него глядело лицо, похожее на грецкий орех. Скучающие, враждебные глаза посмотрели на него. Это был не кучер. На козлах сидела старуха.

– Это ты Дюма? – скрипучим пронзительным голосом спросила фигура.

Александр кивнул.

Старуха постучала дряблым кулаком по крыше кабины. Дверца кареты медленно открылась, но из нее никто не вышел.

Такой балаган мог прийти в голову лишь одному из его друзей-театралов. За этим точно стоял Антуан Фортье, который при встрече любил набрасывать скатерть на плечи и изображать Юлия Цезаря. Надо признать: сцена с каретой впечатляла. При виде старухи на козлах и открытой дверцы волосы у Александра на руках встали дыбом. Но сегодня на такие шарады у него не было времени. В любой миг свора в шато могла обнаружить, что дичь бросилась бежать.

– У меня нет времени на маскарады! – крикнул он и пошел мимо кареты, заглянув внутрь.

В просторном кузове сидел лишь один мужчина. Разглядеть его не получалось: было слишком темно.

– Фортье? – спросил Александр.

– Садитесь, месье Дюма, – сказал голос, звучавший так мягко, будто слова покоились на ложе из мха.

Фигура в полумраке явно была не Фортье. В нос Александру прокрался запах пихтовой смолы и бергамота.

– Кто вы? – спросил он.

Если это не шутка его друзей, значит, это очередной кредитор или обманутый супруг. В темноте сверкнет шпага, лошади пустятся рысью, а на следующее утро тело Дюма выловят из Сены.

Со стороны шато послышался звонок в дверь. На дорожке заскрипел гравий. Кто-то выкрикнул имя писателя.

Александр забрался в карету и опустился на мягкую скамью. Скрипнули пружины.

Незнакомец закрыл дверцу. Постепенно глаза Александра привыкли к полумраку. Перед ним сидел мужчина лет пятидесяти: гладко выбритый, с необычайно большим носом и приветливо сверкающими глазами. Его густые, зачесанные назад волосы были белыми как бумага. Этого человека Дюма никогда не видел.

– Меня зовут Этьен Леметр. – Незнакомец достал визитную карточку, но Александр не смог прочесть ее в темноте. – Я знал вашего отца.

Всегда, когда кто-то упоминал генерала Тома-Александра Дюма, писателя охватывала беспросветная тоска. Как этот мужчина мог знать отца? Тот умер в 1806 году. Казалось, в то время Леметр был младенцем.

Мужчина, похоже, угадал мысли Александра.

– Я выгляжу моложе своего возраста, – сказал он. – Когда я познакомился с вашим отцом, я был юнгой. Мы путешествовали по Египту вместе с Наполеоном.

Египетская экспедиция! Александру так хотелось узнать хоть что-то о приключениях отца у пирамид.

– К сожалению, он не успел мне об этом рассказать, – сказал Александр.

– Это можно исправить, ведь кое-что мы пережили вместе. Пусть он был генералом, а я всего лишь юнгой, – продолжил Леметр. – Но об этом в другой раз.

Он выглянул из окна кареты. Зимний свет скользнул по его щекам. Кожа казалась мертвенно-бледной. Дюма понял, что Леметр густо напудрен.

– Я приехал предложить вам сделку. Но, как вижу, вашего внимания требуют и другие.

– Дюма! – крикнул кто-то из шато. – Куда он делся? – Голос принадлежал Одье.

– Посмотрите вон в том павильоне, – приказала женщина. Это была Прунель. – Он всегда пишет там.

Александр забился в угол кареты, чтобы его не увидели снаружи.

– Что за сделка? Ну же, быстрее!

Леметр откинулся на спинку. Что-то треснуло.

– Я ищу кое-что, что ваш месье отец привез из Египта. Если эта вещь у вас, я готов заплатить за нее целое состояние.

– Сколько? – спросил Александр.

Голоса в парке приближались.

– Один миллион франков.

Александр напряг мышцы лица, стараясь скрыть удивление. В лучшие времена издатели газет платили ему по сто тысяч франков за роман. Но лучшие времена давно прошли. Миллион!

Он откашлялся.

– Что вы за это хотите?

– У вашего отца было три амулета. Он нашел их в Египте. – Леметр наклонился вперед. Сладковато-пряный запах разом прокрался во все уголки кареты. – Мне нужны эти артефакты.

У Александра чуть не закружилась голова. Что за парфюм! Он вытащил из кармана жилета табакерку «Доппельмопс». На крышке голландского нюхательного табака были отчеканены две собаки с приплющенными носами. Открыть баночку писатель не успел: ему на руку легла сухая ладонь.

– Эти амулеты у вас, месье Дюма?

– Отец многое мне оставил, – сказал Александр. Сквозь мрачную завесу печали он увидел перед собой четыре матросских сундука. – Он объездил полмира и отовсюду привез что-то на память.

– Так вспоминайте, месье Дюма!

– Резьба по эбеновому дереву. Плюмажи[14]. Большинство со временем съели мыши.

– Три амулета. Вы их видели?

Глаза Леметра вдруг оказались совсем близко. Под ними виднелись синие круги. А какими они были огромными! Теперь запах полностью окутал Александра. Постепенно он проникся к незнакомцу симпатией. Дюма втянул воздух через нос, приоткрыв рот, будто собираясь отведать хорошего вина.

– Три одинаковых диска на цепочках. Шести или восьмиугольные, я уже точно не помню. Размером с карманные часы. – Вдруг Дюма увидел их словно прямо перед собой. – Из позеленевшего металла. Наверное, бронзы. На них выгравированы знаки.

В мыслях пальцы писателя скользили по поверхности, очищая амулеты от налета времени.

– Да! Да!

Рука Леметра сжала ладонь Александра.

– Где они?

Дюма стал вспоминать. Это случилось здесь, в парке, четыре года назад. Вместе с архитектором Дюраном он обходил участок, где ныне располагалось шато, и диктовал строителю пожелания относительно замка. Сперва Дюран слушал его молча, но список все не заканчивался, и архитектор осмелился возразить: «Месье Дюма! Все это обойдется вам очень дорого!» На это Александр сказал: «Очень надеюсь». Он до сих пор гордился этим ответом. Однако Дюран был прав. Строительство замка поглотило состояние Александра. Ему пришлось просить кредит у Одье. Он получил его, но денег все равно не хватало. Дюма хотел пригласить персидских художников, чтобы они отделали арабский салон мозаикой и восточной лепниной, и на это нужна была сумма, которая озадачила бы даже короля. Но человек по имени Александр Дюма был заклятым врагом аскетизма. Поэтому ему в голову пришла идея продать некоторые вещи, оставшиеся от отца, пока те не развалились. Хранитель египетской коллекции в Лувре придерживался того же мнения.

– Я знаю, где они, – сказал писатель Леметру. – Но мне нужны гарантии.

Леметр отпустил руку Александра, но кожа в том месте теперь зудела.

– Не могли бы вы, пожалуйста, на минутку пошире расставить ноги? – попросил он Александра.

Любого другого человека Дюма бы вызвал на дуэль за подобную дерзость. Однако Леметру он повиновался, удивившись сам себе.

Незнакомец полез под сиденье Дюма и вытащил оттуда сумку из серой кожи. Водрузив ее ему на колени, он достал три пачки банкнот.

– Здесь триста тысяч франков, – сказал Леметр. – Берите! Остальное получите, когда принесете мне амулеты.

Александр взял нюхательный табак. Деньги обладали для него непреодолимой притягательной силой. Но что-то его удерживало – все это казалось ему непорядочным.

– Амулеты ведь у вас? – спросил Леметр.

Это почти соответствовало истине. Александр кивнул.

– Тогда берите. – Леметр протянул ему пачки денег. – Приходите завтра по адресу на моей карточке. Там вы получите оставшиеся семьсот тысяч франков. Мадам Менье за вами заедет.

Видимо, это та старуха на козлах. Александр задумался. Сначала ему придется выкупить диски из Лувра. Там за все три амулета ему дали десять тысяч франков. Теперь он предложит музею в обмен на диски двадцать тысяч. Хранитель на это согласится, и тогда писатель поедет прямиком на улицу Ришелье к этому безумцу, отдававшему целое состояние за три куска металлолома.

Дюма взял деньги. Пачки казались удивительно легкими. Но в этом и заключалась странность богатства: оно делало невесомым, но давило к земле, стоило лишь с ним расстаться.

Александр сунул купюры под жилет.

– Ваша карета мне не нужна. Завтра мне надо разобраться с делами в Париже, а после я заеду к вам.

– Как пожелаете.

Леметр улыбнулся. Кожа у него под глазами собралась складками. Когда улыбка погасла, морщинки медленно разгладились.

По гравийной дорожке к экипажу приближались шаги. Через окно в повозку заглянуло чье-то лицо. Это был Блонде.

– Он здесь! – закричал цензор. – Он прятался в карете.

Лицо исчезло.

– Дорогой Дюма! Похоже, вас ждут другие дела, – сказал Леметр и выглянул на улицу со своей стороны. – Может, мне взять вас с собой в Париж?

Александр улыбнулся. К нему вернулась уверенность в себе. Люди, ждавшие его за пределами кареты, ему не угрожали: это всего лишь сборище слуг и глупцов. Полчаса назад ему пришлось бы убегать от преследователей. Но теперь он был готов встретить их нахальство во всеоружии.

– Спасибо, но я пойду и разделаюсь с этим сбродом, – сказал писатель Леметру.

Открыв дверцу, он с величием десяти королей-солнце предстал перед войском противников.

Анна старалась не моргать. Глаза ее были широко раскрыты. Она боялась, что представшая перед ней картина исчезнет, стоит ее векам хоть раз сомкнуться. Вот бы мир замер! В окне кареты перед шато Монте-Кристо появилось лицо, преследовавшее ее во сне каждую ночь вот уже десять лет, лицо человека, которого Анна собственноручно отправила в ад одним выстрелом пистолета. Во всяком случае, так она считала. Но теперь врата в ад распахнулись и выпустили демона обратно в мир. Этьен Леметр был жив – и он сидел здесь, в десяти шагах от нее.

Это действительно был он! Анна не сомневалась. Его лицо ей не забыть никогда. Глаза непонятного цвета. Ровные зубы, разделенные узкими щелями и из- за этого похожие на небрежно построенный частокол. Густые зачесанные назад волосы, из которых никогда не выбивалась ни одна прядь. А самое главное – запах пихтовой смолы и бергамота.

С тех пор прошло десять лет. Тогда этот изверг погубил семью Анны и лишил ее ног. Она помнила все до мельчайших подробностей; картины этого рокового дня и сейчас стояли у нее перед глазами. Ей даже казалось, что она чувствует холодную рукоять оружия в ладони.

Глава 5. Десять лет назад, у подножия крепости Дорн на Рейне, октябрь 1841 года

Терцероль[15] в руке Анны дрожал. Капли дождя стекали по оружию.

– Стреляйте! – призвал ее Леметр. Голос его звучал приглушенно. – Иначе порох намокнет, и вам придется убивать меня кинжалом.

Анна подошла ближе к карете и прищурилась. Сквозь открытое окно она смутно различила внутри фигуру француза.

Капли дождя стекали по очкам Анны, размывая цель у нее перед глазами. Она потянула дверцу кареты. Ручка не поворачивалась. Тогда графиня ее потрясла.

– Открывайте и выходите! – крикнула Анна.

У нее с губ брызнула вода. Внутри повозки что-то шевельнулось. Ручка у нее в руке медленно повернулась. Дверца открылась. Анна отшатнулась.

– Не лучше ли вам войти? – спросил голос. – Я предпочел бы умереть сухим.

Из кареты струился сильный запах туалетной воды для бритья. Пихтовая смола и бергамот – Анна знала этот эликсир. Впервые она вдохнула его, стоя перед старым патрицианским домом[16] в Баден-Бадене. Графиня позвонила, дверь распахнулась, и из темной прихожей к ней обратился сладкий голос: «Отчего вы стоите под дождем? Входите!»

– Я не сдвинусь с места, – услышала Анна свой голос. – Потому что я предпочла бы, чтобы вы испустили дух в луже.

Когда она представила, как кровь француза растекается в солоноватой воде, ей стало жутко.

Анна огляделась в поисках спасения. Если бы Тристан стоял сейчас рядом с ней, один взгляд его серых глаз смог бы смести с пути все невзгоды мира. С Тристаном всегда было так. Но ее супруг остался в крепости. Когда Анна видела его в последний раз, глаза его были пусты. Теперь она могла рассчитывать только на себя. Но у нее был пистолет.

Карета Леметра стояла на краю обрывистой дороги, ведущей от крепости Дорн к Рейну. Повозка Анны – напротив. С помощью отчаянного маневра Иммануэлю удалось остановить коляску Леметра. Теперь верный кучер стоял рядом с лошадьми и успокаивал животных. Смахивая капли дождя с их шерсти, Иммануэль смотрел на Анну. Она знала: стоит ей только кивнуть, и слуга возьмет Леметра на себя. Искушение опустить маленький дульнозарядный пистолет и позволить сильному кучеру расправиться с Леметром самому было велико. Анна сглотнула. Это ее борьба, от этого зависела судьба ее семьи, ее будущее.

– Верните имущество моего мужа. Тогда я вас отпущу, – тихо сказала графиня, но не сомневалась, что Леметр понял бы ее слова, даже если бы она беззвучно пошевелила губами.

– Собственность Дорна принадлежит мне, – донеслось из кареты.

– Потому что вы украли ее у нас, – крикнула Анна.

– Потому что ваш супруг передал ее мне. На документах его почерк, его подпись, его печать. Он подписывал бумаги с улыбкой на лице.

Анна закрыла глаза. Ей было больно об этом вспоминать. В памяти вновь всплыла роковая сцена. Тристан сидел за письменным столом. Леметр лежал на оттоманке напротив: одна нога на полу, другая вытянута на диване.

Когда Анна вошла, ее муж как раз обмакивал перо в чернильницу и подписывал какой-то документ. Она не знала, что это за бумаги, но сразу поняла: что-то не так. Тристан всегда вытирал перо о край чернильницы; сейчас же черные капли бусинками падали на стол. Это пробудило в ней дурное предчувствие. Ее вопроса Тристан не услышал. Мужчина провел пером по бумаге – размашистым движением, с которым обычно подписывал что-то важное. Подняв голову, супруг посмотрел на нее мутным взглядом и холодно улыбнулся.

Анна нажала указательным пальцем на спусковой крючок пистолета.

Кремнёвый замок[17] щелкнул.

– Оружие из прошлого века, – сказал Леметр. – Не очень эффективно. Но отлично годится, чтобы доказать, что женщине хватит мужества убить человека.

Леметр наклонился, чтобы заглянуть под дверцу, а затем спустился с подножки коляски. Его темные вьющиеся волосы, гладко зачесанные назад маслом, пронизывали седые пряди. Из-за худобы он напоминал привидение: коричневый костюм был ему велик, ткань хлопала на ветру. Шею закрывал воротник-отцеубийца[18], обтянутый сверху еще и шелковым платком. Несмотря на это, казалось, что голова торчит на копье. Цилиндр, который теперь надел Леметр, только усилил этот эффект. Обувь француза с хлюпаньем погрузилась в грязь. Он на секунду посмотрел вниз на себя, а затем его взгляд встретился с глазами Анны.

Капли дождя на стеклах ее очков, казалось, превратились в линзы, тысячекратно увеличивающие изображение Леметра. Дыхание Анны выровнялось. Она почувствовала, как кровь зажурчала у нее в жилах. По телу разлилось тепло. Пистолет вдруг показался ей бесконечно тяжелым. Графиня опустила оружие.

Рукой в перчатке Леметр погладил Анну по щеке. Его запах наполнил ее ноздри, разум. Аромат Элизиума[19].

– Вы чувствуете это, Анна? – спросил он. – Все как тогда, когда вы пришли ко мне и попросили меня о помощи.

Анна кивнула.

Рука Леметра легла ей на шею. Большой и указательный пальцы мягко на нее надавили. Анна больше не чувствовала ничего, кроме боли от этого прикосновения. Откинув голову назад, она подставила лицо дождю.

– Садитесь в карету, графиня! – Голос Леметра уже не был спокойным. Теперь он звучал как ветер, который осенью треплет двери и ставни, как что-то, стремящееся прорваться внутрь. – Страх, – сказал магнетизёр[20], – мощный стимулятор.

Воздух разорвал раскат грома. Анна вздрогнула. Рука у нее на шее исчезла. Леметр оторвал взгляд от нее и посмотрел на что-то позади Анны – на гору и крепость на ней.

Вдалеке послышался грохот. Земля задрожала. Анна обернулась как раз вовремя и успела увидеть конец родового гнезда Дорнов. Замок окутала мутная пелена. Из нее вылетали каменные обломки. В клубах густого дыма словно молнии во время грозы сверкало зарево пожара. Крепость рушилась. Гора стонала.

– Тристан! – крикнула Анна.

– Что наделал этот болван? – вырвалось у Леметра.

– Это все ваших рук дело! – крикнула Анна и подошла к французу вплотную.

Графиня снова подняла пистолет. Во второй каморе[21]у нее оставался еще один патрон. Она спустила курок. Но и в этот раз выстрел не прозвучал. Крепость рушилась, заглушая все остальные звуки.

Анна уже подумала, что и вторая пуля застряла в стволе, но тут Леметр схватился обеими руками за лицо, споткнулся о подножку и навзничь упал в карету. Из нее торчали лишь его ноги.

Бросив оружие, Анна развернулась и побежала по скользкой тропинке к замку. Подол ее платья волочился по грязи. Графиня подобрала его, но тут же опустила снова и обеими руками обхватила голову.

– Тристан! – закричала она.

Крепость Дорн грохотала.

На Анну с шумом обрушился град из небольших камней. Откуда-то снизу она услышала ржание лошадей. Что-то ударило ее по голове. Графиня свалилась на землю. Левый глаз ничего не видел. Под правой рукой, на которую она опиралась, Анна почувствовала осколки стекла. Ее очки.

Сильные руки обвили ее тело и подняли ее. Анна смутно различила лицо Иммануэля. Кучер был совсем близко. Он нес ее, а графиня не знала, куда деть руки. Не могла же она положить их на шею кучеру! Но и просто оставить их висеть было бы странно.

– Скорее, Иммануэль, – поторопила его Анна. – Прошу, быстрее!

Верный слуга повиновался как лошадь и понесся рысцой, словно Анна весила не больше женской туфельки. Но бежал он не туда – вниз с горы.

В грязь снова обрушился град камней.

– Тристан! – хотела крикнуть Анна еще раз.

Но из горла вырвался только хриплый шепот. Ее бедро охватило огнем. Ей казалось, она летит. Как ее слуга бежал столь быстро? Они миновали то место, где стояла карета Леметра. Но теперь ее нигде не было видно. Пока Анна гадала, что случилось с магнетизёром, она оказалась у себя в коляске. Обломки камней с грохотом падали на деревянную крышу. Повозка дернулась: лошади тронулись. Но они опять двигались вниз с горы! Ей надо наверх в крепость! Тристану нужна ее помощь. Его пустые глаза!

Глава 6. К западу от Парижа, шато Монте-Кристо, декабрь 1851 года

– Нам лучше приехать в другой раз, – сказал Иммануэль.

Ее спутник толкал инвалидное кресло из шато Монте-Кристо. Банкиры, цензоры, авторы и метресса толпились вокруг кареты, из которой только что выглянул Леметр. Молодые писатели пытались оттащить заимодавцев от повозки. Между некоторыми завязалась драка. Тут дверца кареты открылась, и из нее медленно вылез Дюма. Его тотчас обступили со всех сторон. Все говорили наперебой. Дюма улыбался.

– Ты прав, Иммануэль. Здесь не место спорить о литературе. Давай вернемся в Париж. Только подожди минутку.

Анна попыталась заговорить с одним из цензоров.

– Месье Блонде! – крикнула она и помахала ему рукой.

Ей пришлось позвать его еще дважды. Лишь тогда Блонде обратил на нее внимание и подошел к ней. Сюртук криво висел у него на плечах. Двух пуговиц не хватало.

– Мадам! Я вас предупреждал. Этот Дюма безумец. Вы только посмотрите! Писатель бросает людям деньги. Только что он пытался подсунуть мне тысячу франков. Мне удалось ему помешать.

– Вы видели мужчину в карете? – поинтересовалась Анна.

– Разумеется. Кто бы мог подумать, что такой уважаемый гражданин как месье Леметр ведет дела с таким беспутным человеком как Дюма!

Пригладив редкие волосы, Блонде надел цилиндр.

– Значит, вы его знаете?

Анна почувствовала, как от страха ее охватила дрожь. Она вцепилась в ручки инвалидного кресла.

– А вы нет? – спросил Блонде. – Об Этьене Леметре говорит весь Париж. Он магнетизёр. У него на вечерах на улице Ришелье собираются богатейшие граждане Франции. Говорят, он лечит болезни, глядя людям в глаза и сверкая в них молниями. По слухам, Леметр исцеляет даже от безумия. Правда ли это, я не знаю. Но несколько дней назад он якобы принимал самого президента.

– Улица Ришелье, – сказала Анна. – Какой дом?

– Вы его сразу заметите. День и ночь по адресу Леметра стоит толпа и требует, чтобы их впустили.

Она почувствовала тяжесть в груди: дело не терпело отлагательства.

– Если вам не трудно, пожалуйста, позовите других господ. Мне нужно как можно скорее вернуться в город.

Карета прибыла в Париж ближе к вечеру. Анна оперлась о стеганую кожаную обивку и с трудом приподнялась. За левым окном ландо протекала Сена. Река неспешно и величественно пересекала город. Зимнее солнце отбрасывало длинные тени на набережную. Начало моросить. Справа и слева от реки простирались крыши города.

Сняв очки, Анна протерла стекла шелковым платком, который всегда носила с собой. Затем она снова зажала тонкие металлические дужки за ушами. Кончики царапали нежную кожу. Анна трижды зажмурилась, чтобы прояснить взгляд. Она вспомнила, как приехала в Париж, сидела в карете и любовалась незнакомым городом. Неужели с тех пор прошло всего три дня?

Глава 7. Три дня назад, Париж, ноябрь 1851 года

Анна наблюдала, как чуждый ей мир проплывал в окне кареты, когда Иммануэль впервые вез ее по французской столице. Дома были построены вплотную друг к другу. Лишь изредка она высматривала зазор, проход или проулок. В то же время здания были высокими, а их крыши – совсем низкими.

Еще в Карлсруэ Анна слышала, что французский император перестроил столицу в огромный дворец. Однако она считала, что свету Карлсруэ просто нравились любопытные истории. Теперь она ехала по просторным бульварам, которые словно возникли из блаженных мечтаний архитектора в романтическом стиле и коврами расстилались перед ней.

По краям великолепных улиц на широких тротуарах прогуливались модно одетые люди. Никому не приходилось отскакивать в сторону, когда мимо проносились дрожки. Никого не обрызгивали, когда колеса катились по нечистотам: на улицах не было даже грязи. Все дороги были вымощены. Булыжники влажно блестели под мелким дождем, шелковым платком накрывавшим город. Капли штриховали окна кареты. В них преломлялся свет газовых ламп, которые зажигали с наступлением сумерек. Как же Анне хотелось остановиться, выйти из кареты, прогуляться сквозь завесу дождя, чтобы познакомиться со всей красотой вокруг!

Неужели это никогда не закончится? Тоска по временам, когда ее ноги что-то чувствовали, когда-нибудь сведет ее с ума. Она откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза и принялась разминать бедра. Под пальто на ней было темно-синее шелковое платье с тремя воланами, нижняя одежда из плотной шерстяной ткани, а под ней – сорочка до колен. Даже под всеми этими слоями пальцы отчетливо ощущали ее ноги. Но кожа и мышцы никак не реагировали. Анна давила на них сильнее. Бывало, она разминала ноги целый час – до тех пор, пока ее разум вновь не принимал, что они больше ничего не чувствуют. Ей больше никогда не погулять по парижским паркам и бульварам. Когда же ее глупая душа наконец это осознает! Прошло целых десять лет – разве этого недостаточно? Анна оставила ноги в покое – только бы на них снова не остались зеленые и синие пятна.

Карета остановилась. За окном появились расплывчатые очертания дома Шмалёров. Дверца кареты распахнулась, и здание приобрело резкие контуры. На фасаде из песчаника дождь нарисовал темные пятна. Побеленные пилястры обрамляли освещенные окна – настолько высокие, что за ними могли бы располагаться бальные залы. Вазы, высеченные из светлого камня, стояли перед зданием словно часовые; по бокам в украшенных горшках росли деревца. Соседние здания держались на почтительном расстоянии от дома торговца сельдью и его семьи. Анна была у цели.

Иммануэль как статуя стоял перед каретой. На нем была накидка, покрытая слоем воска, с которого тысячами жемчужин стекал дождь. Перед кучером ждало инвалидное кресло.

Даже за столько лет Анна не смогла привыкнуть к виду коляски. Колеса со спицами, коричневая грубая кожа обивки и ручки с завитками на концах: казалось, это приспособление придумали, чтобы пытками выбивать признания из заключенных.

Она кивнула Иммануэлю. Тот откинул подножку кресла, расстелил одеяло из грубой зеленой шерсти на обивке сиденья и подошел вплотную к дверце кареты. Как и всегда, поднимая Анну, он надел перчатки из черной кожи. Анна уже перестала возражать. Иммануэль был единственным, кому она доверяла. Она могла бы и потерпеть его голые руки на платье. Но кучер не изменял своим правилам. Тем не менее он позволил Анне заплатить за перчатки.

Иммануэль усадил Анну в кресло. Опустившись перед ней на колени, он поправил ей ноги и ступни. Этого Анна стыдилась больше всего и, сгорая от неловкости, смотрела в ночное небо. Наконец все было готово. Иммануэль сложил концы шерстяного одеяла на коленях Анны. После он начал толкать инвалидное кресло. Колеса заскрипели по гравию.

Они направились к выкрашенной в белый цвет двери с большим латунным кольцом. Им сразу открыли. В проеме появился молодой человек в ливрее; над головой он держал небольшой фонарь.

– Bonsoir[22], мадам – произнес слуга.

Больше ничего сказать он не успел. Схватив его сзади за плечо, волосатая рука отодвинула его в сторону. В свете лампы появилось мужское лицо; маленькими, широко расставленными глазами оно посмотрело на Анну.

– Добро пожаловать, графиня Дорн! – громко сказал господин. – Добро пожаловать в Париж! Добро пожаловать в наш дом! Я Олаф Шмалёр.

Прижав руки к бокам, он старательно поклонился.

Анна улыбнулась и склонила голову в почтительном приветствии.

– Пожалуйста, не называйте меня графиней. Я отказалась от титула и имени мужа, – сказала она.

– Но отчего же? – вырвалось у Шмалёра.

– Я вернула девичью фамилию, – ответила Анна. – Анна Молль.

– Ну, как вам будет угодно.

В голосе Шмалёра слышалось разочарование. Похоже, купец рассчитывал, что учить его детей будет дворянка.

– Что по-графски роскошно, – нарушила Анна молчание, – так это ваша усадьба. А еще поздняя осень в Париже.

Хозяин провел рукой по жидким рыжеватым волосам, осмотрел ладонь и вытер ее о штанину.

– Прошу прощения, графиня… мадам. Идите за мной в дом. Пардон. Я хочу сказать. прикажите вашему слуге повезти инвалидное кресло. – Он кашлянул. – Семья уже ждет вас.

Анна осведомила нового работодателя о своем недуге и даже приложила к письмам чертеж инвалидной коляски с указанием ее размеров, чтобы он мог предоставить ей подходящую комнату. Однако Шмалёр, похоже, не придал этому особого значения. Быть может, он вообще забыл об инвалидном кресле. Во всяком случае, семья принимала гостью не на первом, а на втором этаже. Сначала Иммануэлю пришлось нести саму Анну, а потом кресло по сужающейся кверху лестнице. У Анны закружилась голова. Но она все равно не стала держаться за плечи Иммануэля, как делала обычно. Вместо этого Анна скромно сложила руки на животе.

Она услышала топот маленьких ножек. Захлопали двери. Наконец Анна оказалась на галерее с обшивкой из темного дерева и белыми вазами на полу. Из каждой торчали по четыре длинных лилии. Они тоже были белыми и создавали очаровательный контраст с темным окружением.

Анна бесшумно катилась по толстым коврам: позади нее был Иммануэль, а впереди – широкая спина Олафа Шмалёра. Хозяин открыл дверь, и Анна проскользнула в ярко освещенный салон. Похоже, окнами именно этой комнаты она любовалась снаружи. Помещение и вправду было таким огромным и высоким, что могло бы служить свету Баден-Бадена бальным залом. В покрытых черным лаком витринах стояли японские предметы. Настенные ковры с причудливыми узорами, фарфор и изделия в стиле шинуазри[23] вызвали бы восхищение в салоне рококо.

Перед четырьмя креслами, обтянутыми красным бархатом, стояли женщина и двое детей. Хозяйка дома была примерно того же возраста, что и Анна. Дама была низкой и хрупкой, а ее лицо напоминало мордочку пугливого животного. Она пыталась восполнить небольшой рост высокой прической. Анна гадала, как мадам Шмалёр справлялась с тучностью мужа. Очевидно, пара нашла для этого решение. Это доказывало существование двух детей.

Хозяйка дома представилась как Мари-Александрин Шмалёр. Женщина сказала, что Анна может называть ее просто мадам. А она будет звать Анну графиней: «Если у немцев так принято».

Анна хотела было возразить и объяснить мадам Шмалёр, что она больше не графиня. Тут Олаф Шмалёр подошел к жене и попросил ее налить чай. Сам он, встав между детьми, положил руки им на плечи.

– А это малыш Жан и Анриетта, – сказал Шмалёр голосом, который привлек бы десяток покупателей на рыбном базаре.

На малыше Жане и Анриетте были дорогие наряды, соответствовавшие последней парижской моде. Девочке, как Анна знала из писем, было десять. Похоже, ей нравились дорогие одеяния. Она покрутила бедрами, неуклюже подражая матери, погладила себя по животу и оглядела наряд. У нее были пухлые щеки и маленький рот, а с головы свисали замысловатые локоны. Мать точно трудилась над прической не один час.

Жан, напротив, явно чувствовал себя неуютно в двубортном шелковом жилете с шалевым воротником. Он неподвижно стоял рядом с сестрой и, впившись ногтями в ладони, не отрывал взгляда от инвалидного кресла.

У обоих детей слипались глаза. Наверное, в это время они обычно давно были в постели.

– Подойдите ко мне, – Анна протянула руки им навстречу.

Дети не двинулись с места. Анриетта уставилась на палец Анны, словно боясь, что из него могут вылететь молнии. Жан с желчным видом разглядывал колеса инвалидной коляски.

– Подайте руку учительнице, – приказала мадам Шмалёр, стоявшая за тележкой-подносом с чайным сервизом.

Дети по-прежнему не шевелились. Анна бы с удовольствием опустила руки и отправила Жана и Анриетту спать. Но уступчивость – главный враг воспитания. Анна поманила детей пальцами. «Они как Гензель и Гретель[24], – подумалось ей, – а я для них – ведьма из пряничного домика».

– Идите же! – приказал Олаф Шмалёр и мягко подтолкнул детей.

Вцепившись в папины брюки, мальчик спросил:

– А после занятий с графиней мне тоже придется вечно сидеть в уродливом кресле?

– Простите их поведение, – сказала мадам. – Они устали, и суета их сильно утомила. Жан! Анриетта! В постель.

– Погодите, пожалуйста, – тихо сказала Анна.

Толкнув колеса кресла, она быстро подкатилась к детям. Прямо перед ними Анна остановилась. Отпрянув, Жан наткнулся на столик. Фарфоровые статуэтки на нем затанцевали.

– Меня зовут Анна Молль. Вы знаете, почему я здесь?

Дети покачали головами.

Мадам Шмалёр подошла к ним.

– Графиня, я же сказала: детям пора в постель.

– Я не графиня, – Анна коротко взглянула на низкую француженку. – А вот этого, – она постучала по колесам инвалидной коляски, – бояться совсем не стоит. Иммануэль!

Ее спутник поднял ее и усадил в одно из кресел. Затем графиня сказала Жану и Анриетте:

– На самом деле это все равно что ехать по железной дороге. Но сюда поместится только один пассажир.

Дети смотрели то на инвалидную коляску, то на мать. Прежде чем мадам Шмалёр успела что-либо возразить, ее супруг встал за спинку инвалидного кресла и опустил мясистые ладони на ручки.

– Кто сядет первым, того я прокачу по комнате три раза. Так быстро, как только смогу.

– Месье! – раздраженно воскликнула мадам Шмалёр.

Но тут Анриетта уже выскочила вперед и, громко прокричав «Moi!», опустилась в инвалидное кресло. Олаф Шмалёр толкнул коляску, и отец с дочерью покатились по просторному салону. Деревянные колеса застучали по паркету. У одной из стен комнаты стояла еще одна фарфоровая напольная ваза, которую чья- то искусная рука расписала китайскими рисунками. Шмалёр направлялся прямо к ней. В нужный момент он затормозил и обогнул вазу, задев лилии. Анриетта закричала. Ее мать тоже. Лепестки посыпались на землю. Ваза не упала. Проехав позади нее, инвалидное кресло снова набрало скорость.

Прежде чем Шмалёр успел сделать еще один круг, у него на пути встала супруга.

– Довольно, Олаф! – крикнула она и вытянула руки.

Инвалидное кресло со смеющейся от удовольствия Анриеттой остановилось у ног матери.

Мадам Шмалёр повернулась к Анне. Острый взгляд хозяйки мог бы разрезать страницу книги.

– Графиня, если это и есть ваши воспитательные методы, я лучше отправлю детей в школу-интернат. Как я и хотела с самого начала.

Наблюдая за этой дикой поездкой, Анна вцепилась пальцами в обивку кресла. Теперь она потупилась и изо всех сил старалась покраснеть. Ей нельзя снова потерять работу. У нее совсем не осталось средств. Место учительницы у торговца сельдью Шмалёра в Париже подыскал ей старый друг.

Отпустив красный бархат, Анна положила руки на блестящую ткань синего платья и тихо ответила:

– Разумеется, мои методы не таковы, мадам. Вы можете не сомневаться, что со мной ваши дети будут в надежных руках.

Как только она произнесла эти слова, Жан пробежал мимо нее и дернул маму за платье.

– Маман, скажи Анриетте, что теперь моя очередь. Она уже и так долго каталась по железной дороге.

Мадам Шмалёр рывком вытащила дочь из кресла: Анриетта даже споткнулась о подол материнского платья. Мадам еще раз мрачно посмотрела на Анну, а затем взяла детей за руки и вышла из салона.

Глава 8. Париж, дом семьи Шмалёр, ноябрь 1851 года

Семья Шмалёр обычно завтракала в шесть часов.

Когда Анна на утро после приезда вкатила кресло в столовую, к окнам все еще липла ночь. Дети сидели на своих местах, положив руки у тарелок и откинувшись на спинки стульев. Лица их раскраснелись от утреннего умывания холодной водой, жесткими щетками и едким мылом.

Во главе стола восседал Олаф Шмалёр. На нем был синий суконный сюртук с бархатными лацканами. Широкий воротник рубашки был модно отогнут вниз.

Мадам Шмалёр нигде не было видно.

– Садитесь, графиня Дорн, – сказал Шмалёр.

Поблагодарив его за предложенное место, Анна пододвинула инвалидное кресло к столу. Напольные часы пробили шесть.

Анна сидела перед столом, полным деликатесов. Шмалёр указал на каждую тарелку и миску, представив их содержимое: бриошь[25], мишь[26] и бульон. Анна кивала вслед каждому слову, стараясь их запомнить. Однако втайне она скучала по простым баденским бутербродам с маслом.

Анна выбрала какой-то пирог, который дети жадно накладывали на тарелки. Она осторожно отправила вилкой маленький кусочек в рот и стала медленно жевать, едва заметно шевеля ртом. У нее на языке взорвался вкус сахара и аниса.

– Вкусно? – Олаф Шмалёр проглотил кусочек. – Здешняя кухня еще вызовет у вас слезы радости, графиня.

У него на подбородке повисли желтые крошки.

Анна промокнула рот салфеткой с вышитыми китайскими иероглифами.

– Как давно вы живете во Франции, месье Шмалёр? – спросила она по-французски.

– Прошу вас, давайте говорить по-немецки, – сказал купец. – Я редко слышу родной язык. Я скучаю по нему даже больше, чем по людям, которых мне пришлось оставить в Любеке. Кроме того, мы с вами можем общаться на немецком языке более непринужденно.

Анна украдкой взглянула на детей. Жан и Анриетта не обращали внимания на взрослых. Они склонились над тарелками и наблюдали друг за другом, пытаясь определить, как быстро и как много каждый из них может съесть.

Анна повторила вопрос по-немецки. Она говорила с баденским акцентом.

Шмалёр рассказал ей, что живет во Франции уже пятнадцать лет. В свое время любекский совет отправил его в Париж, чтобы он содействовал торговле рыбой. Целый год купец чуть ли не жил на парижских рынках и прельщал французов немецкой сельдью.

Шмалёр взмахнул ложкой.

– Эти французы упрямы, как осетры. А еще они хитрые торговцы. Но нас в Любеке омывают воды Балтийского моря. Если мы захотим, то оживим даже мертвую рыбу.

Из соседней комнаты послышались шаги. В дверях появилась мадам Шмалёр. На ней была светлая юбка, плотно облегающая талию и расклешенная вниз от бедра, и белый жакет из шелка в обтяжку. Анна недовольно посмотрела на хозяйку.

– Чтобы добиться успеха в делах, моему супругу рядом нужна была женщина. – Голос ее был таким же спокойным, как и движения, с которыми она вошла в столовую. Женщина говорила по-немецки с эльзасским акцентом. – Это могла бы быть любая дама из парижского общества. Но только если бы нужно было просто чистить дверные ручки французских торговых домов.

Усевшись на стул рядом с детьми, мадам Шмалёр погладила Жана по волосам.

– Я думал, ты плохо себя чувствуешь, – сказал Олаф Шмалёр.

– Уже много лет, – ответила мадам Шмалёр. Отпив из кофейной чашки, она поставила ее на подставку так, что фарфор зазвенел. Коричневая жидкость выплеснулась через край.

Анна видела: Шмалёров ожидает конфликт. Делать тут ей было нечего. И детям тоже.

– Пора приступать к занятиям. Медлить нельзя. – Она вложила в голос живость, которой совсем не чувствовала.

– Нельзя тратить время впустую! Совершенно верно, графиня! – сказала мадам Шмалёр, потянулась за булочкой и осмотрела ее со всех сторон, прежде чем положить на тарелку. – Давайте наконец познакомимся друг с другом. Я уверена, мой муж уже поделился с вами своими достижениями. Теперь мы хотели бы услышать, откуда наша новая учительница и как она оказалась в Париже. Не так ли, дети?

Кивнув, Жан и Анриетта выжидательно посмотрели на Анну.

Руки Анны все еще лежали на колесах кресла. Она могла бы ослушаться требования мадам Шмалёр и покинуть комнату. Но тогда разрыв между женщинами перерос бы в пропасть, которую Анна никогда бы уже не смогла преодолеть.

Олаф Шмалёр отодвинул стул.

– Прошу меня извинить. Меня ждут дела.

– Сядь! – приказала ему супруга.

К удивлению Анны, Шмалёр сел, но не придвинул стул обратно к столу. В нерешительности он закинул ногу на ногу.

– Хорошо, – сказал мужчина, вытащил из жилета карманные часы и так сердито на них посмотрел, что то, что те не сломались, было равносильно чуду.

– Пятнадцать минут, – уступил Шмалёр.

Анна никогда бы не подумала, что парижские пятнадцать минут тянутся так долго.

– Меня зовут Анна Молль, – начала она по-немецки.

– Дорогая графиня, – прервала ее мадам Шмалёр. – Давайте использовать язык нашей страны, чтобы дети лучше понимали, что вы нам рассказываете.

По лицу мадам Шмалёр пробежала тень улыбки.

Анна повторила фразу по-французски и продолжила:

– Я родилась 5 апреля 1821 года в Баден-Бадене. Любовь к литературе у меня от рождения, ведь мой отец был знаком с Гете. Вы же знаете, кто такой Гёте? – Анна вопросительно взглянула на Анриетту и Жана.

Дети растерянно посмотрели на маму.

Мадам Шмалёр покачала головой.

– Господин фон Гёте, безусловно, очень важен для всех немцев. Но, дорогая графиня, в эту минуту большее значение для нас имеете вы. Продолжайте, мы хотим услышать историю вашей жизни. Согласно вашим письмам, дальше она становится еще увлекательнее.

Анна искала в клубах пара от кофе слова, которые могли бы сделать ее судьбу похожей на судьбу совершенно обычной, благовоспитанной женщины. Она рассказала о своей семье, о том, как ее мать всеми силами старалась вырастить из нее достойную барышню. И о попытках отца увлечь ее литературой.

– Папа хотел, чтобы я стала писательницей. Он видел во мне вторую Беттину фон Арним[27].

В глазах Шмалёров она увидела непонимание. Анна хотела назвать какую-нибудь французскую писательницу. Но на ум ей приходили только писатели-мужчины.

Она рассказала о книгах, которые ее отец привозил из путешествий, и о сражениях, которые ему из-за этого приходилось вести с матерью Анны. По мнению Аннетт Молль, книги путали умы молодых девушек. Дама, читавшая или даже публиковавшая волнующие истории, никогда бы не нашла мужа, а если бы и нашла, то только пьяницу.

– Я пыталась угодить обоим родителям, – сказала Анна. – Так литература помогла мне стать учительницей. Мои родители…

– А потом вы удачно вышли замуж, – прервала ее мадам Шмалёр.

Очевидно, она больше хотела узнать о событиях в крепости Дорн. Анна надеялась, что сможет обойти этот подводный камень, но, как оказалось, направлялась прямо к нему.

– Моим мужем был граф Тристан фон Дорн. Мы встретились на светском вечере.

Анна все еще видела перед собой игорный дом Баден-Бадена. Все до последнего столы были заняты. Подсвечники излучали теплый свет. Окна доходили до потолка. Снаружи по стеклу барабанил дождь. Шум смешивался с голосами гостей в булькающую симфонию. Затем над ее ухом раздался медовый голос: «Не окажете ли мне честь поставить мои жетоны на цифру, фройляйн? Моя удача, к сожалению, осталась дома, а вы выглядите так, будто у вас ее с лихвой».

– Вы улыбаетесь, – отметила Мари-Александрин Шмалёр.

Анна подавила улыбку, заставив себя образумиться.

– Воспоминание, мадам, простите.

– О, но за любовь не извиняются, не так ли?

Дети захихикали.

– Вы писали, что спустя очень уж короткое время ваш муж умер, – продолжила мадам.

Анна попыталась пропустить события в замке Дорн.

– Мне все еще его не хватает. Его состояние помогло мне начать жить заново. Но это было десять лет назад. Средств больше не осталось. Поэтому я снова стала искать работу учительницей – и нашла ее здесь, у вас в доме. Я благодарна, что вы решили доверить детей моему попечению.

На этом ее история подошла к концу. Анна отпила остывший кофе. Теперь семья могла освободить ее от допроса.

– Как погиб ваш супруг? – Голос мадам Шмалёр звучал так непринужденно, будто она спросила о погоде в Германии.

По спине Анны пробежал холодок.

– Несчастный случай, – ответила она.

– До меня доходили слухи, – не отступала мадам.

– Мари-Александрин, – вмешался тут Олаф Шмалёр, – я нахожу эти вопросы…

–. дерзкими? – закончила его жена, вскинув брови. – Но ведь графиня станет воспитывать наших детей. Она останется с ними наедине, а главное – будет учить их, что правильно, а что неправильно, что есть добро, а что – зло. Ты же хочешь знать, что за вино у тебя в чаше, прежде чем его выпить.

– Графиня – учительница, которую выбрал я, – не выдержал торговец рыбой. – Этого достаточно, иной рекомендации не нужно. Можешь сеять раздор среди своих французских друзей, но не у меня в доме.

– Тристан погиб при взрыве, – сказала Анна как можно спокойнее. – Вместе с ним обрушился родовой замок его семьи. Я уверена, что в Париже об этом слышали.

Ее охватила дрожь.

Глаза детей округлились. Жан сказал:

– Я слышал об этом. Говорят, грохотало до самого Парижа. Но в это время я, наверное, уже спал.

– Значит, это правда, – сказала мадам Шмалёр. – Да, эта история в самом деле ужаснула Сену. Но никто не знает, что побудило графа Дорна к этому поступку.

Невысказанный вопрос повис в комнате. Анна решила на него ответить.

– Его разум был затуманен, – она даже не солгала. – Так продолжалось уже несколько месяцев. В тот день я покинула замок, и он покончил с жизнью.

Она притворилась, что делает глоток, чтобы остальные не заметили, как от этих слов у нее к горлу подступил комок.

– Почему он просто не застрелился? – спросила Анриетта.

– Довольно! – Голос Олафа Шмалёра бурей пронесся над столом. – Графине, очевидно, придется как следует заняться вашим воспитанием. Чем раньше она примется за дело, тем быстрее мы увидим результаты.

На этот раз Мари-Александрин Шмалёр не нашлась, что ответить мужу.

Глава 9. Париж, дом семьи Шмалёр, ноябрь 1851 года

В детской царил прусский порядок. У брата с сестрой была целая игрушечная конюшая: лошадка-качалка, две лошадки на палочке, к колесам которых были привязаны колокольчики. Игрушечные оружие и магазинчик ждали Жана, кукольный домик и игрушечный утюжок – Анриетту. Анна заключила: роли были уже распределены.

Центр комнаты отмечал круглый ковер. На нем стояли два кресла и зеленое канапе. Бархатная обивка была потертой, а судя по углублениям на ней, детям нравилось прыгать по мебели. Всюду был идеальный порядок: ни рисунков на стенах, ни кукол с оторванными ногами.

Анна подкатила кресло к канапе и сказала Жану и Анриетте занять места. Она думала, что теперь, без надзора родителей, дети станут сопротивляться, но оба послушно уселись рядом. Анриетта сложила руки на коленях. Жан положил ладонь на штанину. Анна улыбнулась. Будь графиня художницей, более прелестной позы для юных Шмалёров она бы придумать не смогла.

– Мы начнем с математики, – сказала Анна.

Язык цифр был международным. Арифметические задачи дети решали серьезно и почти всегда правильно. Сложение и вычитание трехзначных чисел не составляло для них труда. Жан уже освоил умножение. Здесь предшественники Анны возделали поле добросовестно. Очевидно, Олаф Шмалёр следил за тем, чтобы отпрыски разбирались в его деле.

Следующим на очереди был немецкий. Анна достала книги, которые хранила в корзине, прикрепленной сбоку к инвалидной коляске. Она провела рукой по обложкам книг, которые сама переплела бельгийским льном: «Необычайная история Петера Шлемиля»[28] Адельберта фон Шамиссо, первая часть «Фауста» тайного советника Гёте и «Немецкие народные сказки» Якоба и Вильгельма Гримм. Переплеты сменяли друг друга в руках Анны, пока она не остановила выбор на сказках. Легкое начало расположит детей к учительнице и ее родному языку.

Указательный палец Анны заскользил по оглавлению. «Сказка о Красной Шапочке»? В ней волку вспороли живот. «Гензель и Гретель»? Двое детей сожгли старуху. «Смерть кума»? От такого начнутся кошмары. «Король-лягушонок»? Анна на секунду задумалась. Заслышав о поцелуях и любви, дети могут неловко захихикать или покраснеть. «Рапунцель». Анна стала вспоминать сказку. Рапунцель и принц. Ближе к концу истории сын короля упал в колючие кусты и выколол себе глаза. Но эту часть она просто пропустит. Под ее присмотром нежные детские души не пострадают.

– Это сказка о Рапунцель. Я буду читать ее вслух по-немецки, очень медленно. А потом вы попытаетесь пересказать по-французски все, что поняли. Готовы?

– А если мы чего-то не поймем? – спросила Анриетта.

– Тогда просто придумайте что-нибудь подходящее, – сказала Анна. – Готовы?

Дети прилежно кивнули.

Анна принялась за чтение. Она вкладывала в текст мелодию, то повышая, то понижая голос, пока он не стал напоминать пение. Графиня знала, что для французов немецкий звучит как стук молотка по железу, но у нее на языке слоги становились мягкими, податливыми.

После второй страницы Анриетта откинулась назад. Жан вглядывался в глаза лошади-качалки.

Анна решила не давать сбить себя с толку. Она начала читать громче, чтобы придать происходящему больше драматизма. Анна дошла до места про королевского сына. Он хочет увидеться с Рапунцель, но в башне ее уже нет. На месте, где принц встречает ведьму и узнает, что его возлюбленная исчезла, Анна закрыла книгу и заложила палец между страницами.

– Как думаете? – спросила графиня по-немецки. – Увидит ли он Рапунцель снова?

Анриетта без интереса посмотрела на нее. Жан пожал плечами.

– Отвечайте! – приказала Анна. – По-немецки.

– Он больше ее не увидит, – сказал Жан совершенно безразлично.

– Хорошо, – сказала Анна. – Почему ты так думаешь?

– Потому что принц скучный, – отозвалась теперь Анриетта. – Поэтому мне все равно, станут ли они парой.

И все же девочка ответила по-немецки. Если критика братьев Гримм поможет научить детей немецкому языку, Анна пойдет по этому пути.

– Почему вам не нравится сказка? – продолжила графиня тянуть за ниточку.

– Принц – совсем не герой. Он не борется за свою честь, он бы за нее не умер, – ответил Жан.

– Рапунцель ведет себя как старуха. Ей безразлично, приедет ли принц ее навестить, – сказала Анриетта.

Слова медленно просачивались меж ее губ.

– Что же, по-твоему, ей стоит сделать? – спросила Анна.

Теперь Анриетта снова выпрямилась и перешла на французский.

– Она должна умирать от тоски. Она должна рвать на себе волосы, считать минуты и плакать, плакать, плакать, плакать. – На щеках девочки появился румянец. – Ее глаза должны слезиться из-за греховных мыслей.

Переплет Гёте, соскользнув с колен Анны, упал на ковер.

– Да это все девчачья чепуха, – сказал Жан сестре. – Принц должен сразиться с ведьмой. Он должен размахивать мечом с него самого длиной. Злая колдунья должна метать в него молнии. Она изувечит его и уничтожит его семью. Сначала он проиграет. Но потом вернется, и вот тогда отомстит. Ее голову…

– Довольно! – воскликнула Анна. Она хлопнула в ладоши. – Откуда у вас такие жуткие мысли?

Анна не удивилась бы, если бы дети признались, что Олаф Шмалёр рассказывал им подобные истории перед сном.

Жан встал, опустился на колени перед комодом и достал из нижнего ящика стопку бумаг. Он протянул ее Анне. Это были страницы из ежедневных газет. Бумага пожелтела. Несмотря на это, тексты на ней все еще можно было разобрать.

– Что это? – спросила Анна, поправляя очки и поднося первую страницу поближе. Шрифт был очень мелким. – «Граф Монте-Кристо», – прочитала она вслух. – Александр Дюма.

– Графа предают друзья и бросают в темницу. Но ему удается освободиться, и тогда он уничтожает всех врагов. Он не знает пощады. – Жан грубо рассмеялся и сжал кулаки. – Я прочел это четыре раза. Когда я вырасту, я точно буду знать, как мне вырваться из тюрьмы.

Анриетта постучала себе по лбу.

– Да что ты сочиняешь? Три мушкетера намного сильнее и храбрее. А как они галантны с дамами! Если я когда-нибудь выйду замуж, мой муж тоже должен быть мушкетером и ухаживать за мной, как д’Артаньян.

Анна почувствовала ледяное покалывание, исходящее от основания позвоночника и подбирающееся к коже головы. Она поспешно пролистала газетные страницы. Бумага зашуршала.

– Но ведь это вовсе не книга, – проговорила графиня.

– В Париже романы печатаются в газетах. Каждый раз выходит новая часть, – объяснил Жан. – Мы собираем все выпуски. В ящиках их полно. Хотите посмотреть?

Взгляд Анны упал на «Фауста». Книга лежала на ковре переплетом кверху, как животное со сломанной спиной. Как же ей заинтересовать этих детей литературой?

– Не могли бы вы рассказать, почему взорвалось ваше шато? – заговорщически спросил Жан.

– Это была крепость, а не шато, – сказала Анна.

Графиня подавила желание наказать детей. Дело ведь не в воспитании: они всего лишь восторгались рассказами о разбойниках и любовными историями. Они ступили на тропу к литературе, но свернули не туда. Теперь их нужно вытащить из болота и привести на вершину писательского искусства.

– Может быть, когда-нибудь я вам расскажу. Но для этого вам нужно подучить немецкий, – продолжила Анна.

– Нам придется опять слушать про Рапунцель и принца? – спросила Анриетта.

– Можно вместо этого мы почитаем что-нибудь из Александра Дюма? – Жан прыгал по канапе.

– Об этом не может быть и речи, – воскликнула Анна. Она заколебалась. – Во всяком случае, до тех пор, пока я не проверю тексты.

Дети замерли.

– Я прочитаю эти газетные вырезки. Если там найдется что-нибудь подходящее, вы сможете перевести текст на немецкий.

– Un triple hourra[29], – крикнула Анриетта и победно подняла кулаки в воздух.

Жан уже пошел к комоду, достал еще несколько текстов и положил их Анне на колени.

Стопка бумаг теперь доставала ей до груди. Анна взяла колокольчик, висевший под правой ручкой инвалидной коляски, освободила его от шелкового платка и позвонила. Дверь открылась, и вошел Иммануэль.

– Мы закончили, – сказала Анна спутнику. – Отнесите эти бумаги ко мне в комнату.

Графиня сомневалась, одержала ли она победу или только что открыла дорогу дьяволу.

– Да, я люблю тебя! Я люблю тебя, как любят отца, брата, мужа! Я люблю тебя, как жизнь. Я люблю тебя, как Бога, потому что ты для меня самый прекрасный, самый лучший, самый великий из людей![30]

Бумага в руке Анны дрожала. Откинувшись на кожаную спинку кресла, графиня закрыла глаза. Что она только что прочла? Подобным описаниям место в трактирах, когда винная бочка выпита до дна. Но не в детских руках.

Не было даже переплета! Немудрено. Какой издатель опубликовал бы эту писанину? Теперь Анна понимала, почему эту мерзость приходилось печатать на газетной бумаге: качественная книжная бумага была для нее слишком хороша.

Анна бросала на пол одну страницу за другой. На полу комнаты расстелился ковер из бумаги.

Следующая история – «Жозеф Бальзамо» – была первой частью серии романов под названием «Записки врача», которые, как сообщал автор, будут развлекать читателей. Анне совсем не хотелось знать, о каких превратностях писал врач. Но она пообещала детям проверить тексты. Бегло просмотрев первые страницы, она остановилась на том месте, где торжество пошло наперекосяк. Герой Жильбер спасает свою возлюбленную Андреа. Он выводит ее из сумятицы в безопасное место. Анна читала дальше. Храбрые мужчины, которые помогают слабым женщинам, оказавшимся в опасности. Ничего такого в жизни не бывало: она знала это лучше всех. Но, должно быть, подобные сцены разжигают воображение маленьких девочек. Неужели в тексте нет ничего поучительного? Сцены, где один из героев взывает к Богу или размышляет о жизни? Вместо этого Анна прочитала про отчаявшуюся Андреа: девушка обнаружила, что беременна, так как Жильбер воспользовался ею, когда та была без сознания.

Анна разорвала газетный лист, скомкала бумагу и бросила клочки в огонь, потрескивающий в маленьком камине. Надо бы поступить так со всеми страницами. Она бросила взгляд на стопку бумаг. Дальше шла история под названием «Три мушкетера». Анриетта была от нее в восторге.

Анна стала читать вслух:

– Положите оружие на место, д’Артаньян, – сказал он. Эту женщину надлежит судить, а не убивать.

Суеверная мысль поразила ее: она решила, что небо отказывает ей в помощи, и застыла в том положении, в каком была, склонив голову и сложив руки.

Тогда с другого берега увидели, как палач медленно поднял обе руки; в лунном свете блеснуло лезвие его широкого меча, и руки опустились; послышался свист меча и крик жертвы, затем обезглавленное тело повалилось под ударом.

Палач отстегнул свой красный плащ, разостлал его на земле, положил на него тело, бросил туда же голову, связал плащ концами, взвалил его на плечо и опять вошел в лодку.

Выехав на середину реки, он остановил лодку и, подняв над водой свою ношу, крикнул громким голосом:

– Да свершится правосудие Божие!

И он опустил труп в глубину вод, которые тотчас сомкнулись над ним…[31]

Александр Дюма! Это имя Анне хотелось забыть, как страшный сон. И все же хорошо запомнить, чтобы предостеречь других. Этот человек был разорителем языка. Героем порока. Он облекал слова в короткую ночную рубашку анекдота вместо того, чтобы вознести их на пьедестал писательского искусства. Эта мазня пачкала мысли любого порядочного человека.

Анна с отвращением посмотрела на газетные листы у себя на коленях. Подкатив кресло к камину, она бросила стопку в огонь.

Посыпались искры. На мгновение показалось, что бумага задушит пламя, но огонь выиграл битву с напечатанной грязью. Истории из чрева литературы встретили свою заслуженную участь.

Анна смотрела на пламя. Она поступила правильно. Почему же она не чувствует облегчения?

В дверь постучали. Анна испугалась. Ее комната была еще не убрана. Оставшиеся газетные страницы были разбросаны по полу. Дорожные сумки стояли рядом с кроватью. А в камине все еще догорали страницы.

– Кто там? – спросила она по-французски.

– Мадам Шмалёр, – последовал ответ. – Графиня, можно вас на минуту?

Чего бы ни хотела хозяйка дома от Анны – она пришла как раз вовремя. Анна расскажет мадам о том, какую литературу читают ее дети. Это откроет ей глаза. Тогда она поймет, что Анна – учительница немецкого языка, которая не потерпит халтуры в руках Жана и Анриетты. Ни за что на свете!

Анна попыталась нагнуться в инвалидном кресле, чтобы собрать бумаги, но не дотянулась до пола. Она кое-как сдвинула листы кочергой. На бумаге остались черные линии.

Прислонив кочергу к умывальнику, она покатилась к двери. Мадам Шмалёр, скрестив руки на груди, смерила учительницу недовольным взглядом.

– Прошу, мадам.

Анна откатилась назад, чтобы освободить место для гостьи.

Мари-Александрин Шмалёр вошла и осмотрела комнату.

– Извините за беспорядок, – начала Анна. – Но Иммануэль еще не успел разобрать мой гардероб. Все утро он был занят лошадьми и каретой.

– Надеюсь, перед этим он вымоет руки, – сказала мадам с мрачной насмешкой.

Анна ничего не ответила.

– Хорошо, что вы зашли именно сейчас, – сказала она.

Мари-Александрин повернулась, и ее корсет скрипнул.

– Я тоже так думаю. Я пришла попросить вас…

– Вы знаете, что читают дети? – перебила Анна. – Нужно что-то предпринять.

Она рассказала об увлечении Жана и Анриетты. О собранных газетных вырезках и о том, какую грязь обнаружила в этих строчках.

– Разум детей извращает не только излишняя сентиментальность. В этих историях рассказывается о кровосмесителях, насильниках, сквернословах и просто омерзительных злодеях. Эти истории читают лишь люди с помутившимся рассудком. – Анна указала на бумаги, лежащие на полу. – Посмотрите сами. Я проверила эти страницы. Больше вынести мне не под силу.

Мадам Шмалёр наклонилась, придерживая рукой заколотые волосы. Она собрала страницы и осмотрела их.

– Откуда эти черные линии? – спросила хозяйка дома.

– Я собирала эту грязь кочергой, – объяснила Анна. – Прошу вас, мадам. Поговорите с детьми. Если они спрятали и другие истории, нужно их найти, иначе мои уроки будут напрасны.

Мари-Александрин Шмалёр поднесла кипу бумаги ко рту и подула на нее. Вытащив из платья кружевной платок, она осторожно коснулась им верхнего листа. К тонкой белой ткани пристала сажа.

– Что вы делаете? – спросила Анна.

– Пытаюсь очистить тексты. Я пришла из-за них. Я читаю истории Дюма каждый вечер перед сном. Сегодня я пошла за вырезками, а комод оказался пуст. Жан рассказал мне, что газеты у вас. Где остальное?

Глава 10. Париж, дом семьи Шмалёр, ноябрь 1851 г.

Ветер поднимал зыбь на лужах и трепал кроны деревьев. Анна еще раз прищурилась из-за капель дождя на очках и посмотрела на дом Шмалёров. Столько всего произошло с тех пор, как мадам Шмалёр обнаружила, что ее любимые истории стали добычей огня. Анна громко отстаивала свою правоту, а после в ярости покинула дом Шмалёров. Она побывала у жандармов и у цензоров. Она призвала к ответу самого Дюма в его проклятом шато и в конце концов столкнулась со своим собственным прошлым – в образе магнетизёра Этьена Леметра. Теперь Анна снова стояла перед домом Шмалёров, и ей казалось, что она никогда его не покидала.

Лоран, слуга, впустил Анну и Иммануэля. В коридоре с изогнутой лестницей царила тьма. Лишь через открытую дверь слева падал свет цвета переспелых апельсинов. Анна сказала Иммануэлю ждать и сама подъехала к двери. Комната за ней была оклеена красными шелковыми обоями. Фисгармония[32] ждала музыканта. На потолке на четырех серебряных цепочках висела лампа из красновато-коричневого стекла. Мари-Александрин и Олаф Шмалёр сидели в зеленых креслах и читали: она – книгу, из которой торчали четыре закладки, он – газету. Это был «Мушкетер».

Анна остановилась на пороге и, чтобы обратить на себя внимание, тихо постучала о дверной проем. Мадам Шмалёр опустила книгу. Ее муж сложил газету так быстро, как будто уже давно ждал этой минуты.

– Где вы были? – тоном судьи спросила хозяйка дома.

– У меня были неотложные дела, – сказала Анна. – За пределами Парижа.

– Жан и Анриетта пропустили урок, – продолжила Мари-Александрин. Ее губы казались потрескавшимися. Захлопнув книгу, она положила ее на колени. – Потому что их учительница не явилась.

– Извините меня, – сказала Анна. – Но это дело касалось и детей, и…

– Приходила полиция, – прервал ее Шмалёр. – Жандармы спрашивали, проживает ли здесь дама по имени Анна Молль. По их словам, вчера вечером к ним в участок заходила молодая женщина, чтобы дать показания против Александра Дюма. Господа из жандармерии хотели проверить данные этой дамы. Представляете, какие пойдут разговоры?

Анна почувствовала глубокий стыд.

– Я не знала, что служащие поднимут такой шум, – сказала она.

Анна положила руки на колеса инвалидной коляски. Ей захотелось выехать из комнаты, но она сдержалась.

– А я не знала, что мы привели к нам в дом молодую даму с бредовыми идеями, – продолжила мадам Шмалёр.

– Я пойду к соседям и все объясню, – предложила Анна.

– Чтобы слухи расползлись еще больше? Об этом не может быть речи. Но вы могли бы объяснить, что сделали дальше, – прошипела мадам Шмалёр.

Анна зажала язык между зубами. Выходит, Шмалёры знают и об ее визите в цензурное ведомство. Она надеялась, что Олаф Шмалёр ее поддержит. Но хозяин дома, наклонившись вперед, сидел на краю кресла и разглядывал свои сцепленные ладони.

– Вы молчите. Тогда я расскажу историю до конца сама. Вы подали жалобу на месье Дюма в цензурное ведомство. И даже это вас не удовлетворило. Вам хотелось видеть, как жертва истекает кровью, и вы досаждали цензорам до тех пор, пока те не отвезли вас домой к этому чудесному человеку. А там вы…

– Я знаю, что я сделала, – громко сказала Анна. – Все это было на благо ваших детей.

Она подъехала вплотную к Шмалёрам. Хозяйка дома вжалась в кресло. Анна взяла книгу у нее с колен и «Мушкетера» со столика, покрытого красным войлоком.

– Успокойтесь. – Анна отодвинулась назад. – Я поехала к месье Дюма, потому что он попирает литературу. – Графиня подняла книгу и газету. – Он уничтожит все, чего писатели достигли за столетия. Он пишет не для того, чтобы нести людям свет, а чтобы обогатиться. Для него книги – не более чем товар.

Она бросила книгу и газету, и те с хлопком упали на паркет.

– Прежде чем вы меня уволите, позвольте мне дать вам один совет. Если истории Александра Дюма и впредь будут сопровождать Жана и Анриетту на жизненном пути, то ваших детей ждет сомнительное удовольствие. Они познают учащенное сердцебиение одинокого читателя и нежную слезу одинокой читательницы, но не почувствуют, каково это – быть в надежных руках в великой общности человеческого разума.

– Видишь, Олаф? – Голос мадам Шмалёр задрожал от удовольствия. – А я говорила тебе, что немцы смотрят на французов свысока. – Она вскочила и подняла книгу, оставив газету на полу. Выходя, хозяйка тихо сказала: – Проследи, чтобы эта дама сегодня же покинула наш дом.

Когда мелкие шаги Мари-Александрин стихли, Олаф Шмалёр откинулся в кресле, как срубленное дерево. Его руки тяжело опустились на ручки кресла.

– И что мне теперь делать?

– Ничего, – сказала Анна. – Я уйду сама. Тогда вам не придется меня увольнять, а ваша жена все равно будет довольна.

– Позвольте мне хотя бы выплатить вам жалованье за три месяца, – сказал он. – На обратный путь.

Деньги Анне бы не помешали. В кошеле у нее оставалось всего двести франков. Однако она покачала головой.

– Я не могу этого принять, – сказала она. – Потому что пока не собираюсь возвращаться в Карлсруэ.

– Куда же вы направитесь?

Анна задумалась о том, что могла бы рассказать Шмалёру, и решила ответить расплывчато.

– У меня остались нерешенные дела в Париже. Произошедшее здесь вернуло меня на путь, на который я должна была вступить еще десять лет назад.

– Я не понимаю вас, графиня.

– А я от всего сердца желаю, чтобы вам никогда и не пришлось этого понять. Вот что: я бы хотела забрать газету. Вы не возражаете?

Подняв издание, Шмалёр отдал его Анне.

– Спасибо, – сказала она. – Прощайте, месье Шмалёр.

Анна покинула комнату, несколько раз толкнув колеса. Шмалёр не пошел за ней. Иммануэль отвез ее в покои. Две из трех дорожных сумок все еще были не полностью разобраны, поэтому упаковать ее пожитки не заняло много времени.

Когда Иммануэль понес багаж в карету, Анна открыла сумку, оставшуюся в комнате. Из бокового отделения торчала деревянная рукоятка терцероля. Она вытащила пистолет. Оружие у нее в руке ощущалось так же инородно, как перед крепостью Дорн, когда Анна стреляла из него в Леметра. Тогда графиня была слишком юна, чтобы свершить возмездие. Она колебалась. Поэтому злодей и сбежал. На сей раз ему это не удастся. Анна достала мешочек с порохом и свинцовые пули и высыпала порох в ствол. Оторвав из газеты полоску бумаги, она скомкала из нее шарик. Его она сунула в ствол пистолета, а за ним – свинцовую пулю. В конце она запихнула внутрь еще один бумажный шарик. Анна улыбнулась. Она научилась обращаться с оружием у Тристана. Выстрелами Анна отпугивала птиц с виноградников. Но Тристан всегда клал в пистолет только порох и бумагу.

Послышались шаги. Возвращался Иммануэль. Анна убрала пистолет в корзину сбоку от инвалидной коляски. Она закрыла крышку, застегнула кожаный ремень и подняла глаза на Иммануэля. Казалось, слуга ничего не заметил.

– Мне найти нам отель? – спросил он.

В его голосе звучало беспокойство. Он был хорошим человеком, и Анне было непросто хранить от него тайну.

– Мы едем на улицу Ришелье, туда, где у входа ждет толпа.

«Там, – подумала Анна, – будет видно, понадобится ли мне отель».

Глава 11. Париж, Лувр, декабрь 1851 года

В тот день в Лувре, похоже, собралось пол-Парижа. В коридорах музея толпились дамы с надушенными зонтиками, джентльмены в туго натянутых перчатках. Молодые пары рука об руку прогуливались по картинной галерее и перешептывались, пожилые пары тяжело ступали друг за другом и молчали. Студенты художественных институтов сидели на принесенных ими деревянных ящиках и пытались скопировать Караваджо и Рембрандта угольным карандашом. Рабочие двигали через залы монументальные статуи, чтобы пополнить недавно открытую ассирийскую коллекцию. Сквозь стеклянную крышу галерею заливал молочный свет. Надо всем парили тишина церковной службы и довольство изумленных.

Быстрые шаги Александра эхом отражались от стен, сотрясая сонливость галерей. Где же залы с египетской коллекцией? Этому музею решительно недоставало указателей. С полчаса Дюма блуждал взад и вперед между Античностью и Возрождением, а снаружи его ожидало богатство Нового времени. Вот бы поскорее заполучить амулеты!

Александр шагал по залам так торопливо, будто его преследовали. Однако ему удалось отделаться от недоброжелателей, нагрянувших к нему утром. Банкиры согласились на задаток в пятьдесят тысяч франков. Цензорам Дюма сунул готовые к печати статьи с «фабрики романов». Прунель он дал три тысячи франков для Анри, а наемным писателям повысил жалованье. Вот только загадочную даму в инвалидной коляске он обольстить не сумел. Женщина поспешила к карете и уехала вместе с цензорами. Такое поведение встревожило Александра. Раз уж она не взяла денег, то могла хотя бы его отчитать. Тогда бы он знал, чего от нее ожидать. Но иностранка просто сбежала, и это беспокоило сильнее армии судебных исполнителей и целого судна незаконнорожденных детей.

Погруженный в свои мысли, Дюма натолкнулся на что-то большое. Грудь пронзила боль. Статуя качнулась. Он обхватил ее и смог вернуть произведение искусства в равновесие.

– Руки прочь от нашей Хатшепсут!

К Дюма спешил мужчина огромного роста. На нем был темно-синий сюртук с желтой каймой. Его голова по форме походила на ящик. Глаза казались просто нарисованными черточками. Прилизанные темные волосы напоминали прическу греческой бронзовой статуэтки.

Александр отпустил статую, отпрянул и посмотрел на произведение искусства, которое чуть не сбил. Дюма не разбирался в египетском искусстве, но готов был сам назваться фараоном, если это изваяние родом не с берегов Нила – настолько явно было его происхождение.

– Вы что, сластолюбец? – надзиратель встал между Дюма и статуей. – Я много раз видел, как посетители трогали тысячелетние произведения искусства потными руками. Но прижиматься к женщине-фараону – невиданное кощунство. Убирайтесь!

Это же месье Мариетт!

– Вы хранитель египетской коллекции, – заметил Александр.

– И я буду защищать эту коллекцию шпагой и пистолетом. Уходите прочь, вы, осквернитель достопочтенного искусства! Или вы собираетесь и дальше посягать на наши мумии?

– Вы думаете, я изнываю от скрытого сладострастия при виде холодного камня? – Александр поправил жилет. – Месье! Я люблю женщин. Но у этой штуки, – он посмотрел на статую, возвышавшуюся у него над головой, – даже нет груди.

– Вы оскорбляете одну из величайших женщин в мировой истории. Королеве Хатшепсут пришлось притворяться мужчиной, чтобы претендовать на трон.

– Я бы тоже притворился женщиной ради того, чтобы вы послушали меня хотя бы минуту, – сказал Александр. – Я Александр Дюма. Вы меня не узнаете?

– Дюма? – Куратор еще сильнее сузил и без того узкие глаза. Он вытащил из кармана жилета пенсне и нацепил его на нос. – Это действительно вы, клянусь синим резцом Рамсеса! Вы пьяны?

– От счастья, месье Мариетт, потому что я могу предоставить музею деньги.

– Если вы пришли купить Хатшепсут, то я вынужден вас разочаровать. Мы и так сократили выставочную площадь, потому что Министерству финансов понадобилось несколько помещений. Если я теперь отдам и наши лучшие экспонаты, мы опустимся до уровня краеведческого музея.

– Это заманчивая мысль – поселить эту египтянку в моем шато. Но я пришел за вещицей куда менее значительной. Несколько лет назад я продал вам три амулета, которые мой отец привез из Египта. Вы помните?

Александр вытащил табакерку «Доппельмопс» и протянул ее хранителю. Мариетт взял понюшку. Нюхательный табак, казалось, помог ему вспомнить.

– Конечно. Вы принесли мне три бронзовых подвески. За это я заплатил вам… погодите… десять тысяч франков – кругленькую сумму. Вы хотите деньги назад?

– В каком-то смысле. – Дюма чуть заметно улыбнулся и тоже взял понюшку. – Мне нужны амулеты. За них я дам вам десять тысяч. Десять тысяч за каждый диск. – Он хлопнул месье Мариетта по плечу. – У вас, могу поспорить, нечасто бывают такие дни, месье. Идите же! Принесите амулеты. Тогда я открою бутылку шампанского д’Ай. Пусть игристое вино течет рекой!

Но Мариетт, казалось, не был рад такой внезапной денежной благодати.

– Тридцать тысяч франков? – спросил он. – Вы серьезно?

– Я понимаю, из-за такой щедрости вы сомневаетесь в моей добросовестности. Но это правда. Деньги у меня с собой. – Александр хлопнул по карману пиджака. – А теперь несите амулеты, Мариетт!

– Я бы отдал вам подвески. – Мариетт понизил голос. – Но у меня остался только один экземпляр. Остальные я перепродал.

Александр схватил хранителя за руку.

– Вы мелкая душонка, месье! Как вы посмели разодрать на части и разбазарить наследство моего отца? Эти предметы должны были храниться в музее.

– Они по-прежнему в музее. Но не все из них именно в этом, – сказал Мариетт.

Дюма сжал руку хранителя. Тот тщетно пытался освободиться из его хватки.

– Бросьте шарады! – Дюма повысил голос. – Где амулеты, спекулянт?

Мариетт высвободился и потер руку.

– Десять тысяч франков, которые я вам дал, проделали у меня в казне дыру, которую мне нужно было заткнуть. Вы оставили мне три одинаковых диска. Три! Вот я и продал два, чтобы немного компенсировать убытки.

– Сколько вы получили? – Александр не был уверен, что хочет услышать ответ.

– По двести франков за каждый, – ответил Мариетт.

– Я беру свое обвинение обратно, – сказал Александр. – Вы не мелкая душонка. Вы неудачник. Где амулеты сейчас?

– Британский музей недавно переехал, и в новых помещениях было много места для сокровищ египетского искусства. Англия скупила почти весь художественный рынок.

– Стало быть, один амулет в Лондоне? – пробормотал Александр. Для него это было то же самое, что на Луне. Но, вероятно, он все-таки сможет достать второй амулет.

– А другой в Санкт-Петербурге, – ответил Мариетт на вопрос Дюма. – В Эрмитаже – крупнейшем музее России.

– Я знаю, что такое Эрмитаж, – перебил его Александр. – Всего несколько месяцев назад он сам опубликовал в своей газете статью, восторженно сообщавшую, что Петербургский музей наконец-то открыли для всех посетителей. – И я знаю, как далеко он находится.

Выходит, амулетов номер два и три ему не видать – а вместе с ними и миллиона франков.

– Где оставшийся амулет? – спросил Дюма.

– Он здесь, в хранилище. – Куратор отшатнулся от Александра. – Но я не собираюсь его продавать. Ни за какие деньги.

Вскоре Александр покинул Лувр. Улицы причесывал моросящий дождь. Писатель надел цилиндр и спустился по парадной лестнице музея. Капли барабанили по шляпе. В руке он держал конверт из вощеной бумаги, в котором на ощупь угадывались очертания плоского полумесяца. Карман сюртука снова плотно прилегал к животу Дюма. Триста тысяч франков Леметра израсходованы. Богатство сгорало быстрее свечи из говяжьего сала.

Теперь Александру оставалось только уговорить Леметра отдать ему оставшиеся семьсот тысяч франков пусть и за один амулет. Дюма был уверен, что это ему удастся. Если он чему-то и научился в жизни, так это фехтовать словами. Ему уже казалось, что он чувствует запах, который будут источать банкноты, когда он станет ими обмахиваться.

Глава 12. Париж, дом леметра, декабрь 1851 года

Постепенно Александр терял терпение. Он пытался пройти в дом месье Леметра уже целый час. Похоже, этот человек был не только богатым, но и знаменитым. Имение Леметра оказалось большим зданием с пышно разросшимся палисадником. Внутри были бассейны с каскадами фонтанов, в которых журчала чистая, без единого листика вода. Балкон украшали скульптуры античных богинь.

Перед коваными воротами собралась толпа. Дюма чуть было не стало завидно. Этим утром в шато Монте-Кристо пришли двадцать посетителей – Леметр же привлек около трехсот. Кареты запрудили всю улицу, не давая проехать все прибывавшим экипажам. Гвардейцы стояли на улице и регулировали движение.

Многие ожидающие опирались на костыли или держались за своих спутников. Александр видел старух в лохмотьях и молодых господ в модных сюртуках. Дамы из высшего общества держали на руках малышей. Господин в устаревшем парике сжимал картину маслом в золотой раме.

Неужели все они хотели попасть к Леметру? Александр достал карточку человека, несколько часов назад сунувшего ему триста тысяч франков. Он еще раз прочитал загадочное понятие под его именем: магнетизёр. Александр вновь принялся гадать, в чем дело. Судя по фигурам возле дома, он предположил, что Леметр был каким-то целителем.

Александр протиснулся сквозь задние ряды. Запах, исходивший от воротников и рукавов людей, напомнил ему смрад на поле боя, где уже три дня как велась битва. Хотя писатель никогда и не участвовал в сражениях, он не раз рисовал их в воображении для некоторых сцен романов.

В отворот левого рукава Александра вцепилась подагрическая рука. Он хотел было вырваться, но приглушенный голос его удержал.

– Месье. – Он обернулся. Сзади стоял старик в треуголке, из-под которой выбивались белые волосы. – Здесь толкотня не приведет вас к финишу быстрее. Мэтр приглашает гостей входить в том порядке, который сам сочтет нужным. – Фигура усмехнулась. – В этом вам не помогут даже деньги.

Похоже, старик был прав. Только сейчас Александр заметил, что никто не проталкивается вперед. И крика тоже не было. Люди смирно стояли на месте.

– Но как же тогда попасть внутрь? – спросил он.

– Вас вызовут. Смотрите! Вон там, впереди!

Скрюченные пальцы указали в сторону садовых ворот в три метра высотой. Перед ними была установлена повозка с открытым кузовом, на котором стояли двое мужчин. Один из них держал в руке бумагу. Другой кричал что-то над головами толпы. Несмотря на расстояние, разобрать слова было несложно.

– Дюбуа, Жан-Мари. Оро, Адольф. Каде, Виктор. – В трех разных местах в толпе началось движение.

– Выходит, все эти люди записаны к Леметру? – уточнил Дюма.

– А вы нет? – спросил старик. – Тогда вам придется потерпеть несколько дней.

– Меня срочно ждут, – возмущенно сказал Александр и задумался, зачем он пыжится перед стариком. Писатель похлопал человека по тонкому как бумага плечу. – Посмотрим, кто из нас будет первым, мой король.

С этими словами он протянул стоящему рядом табакерку «Доппельмопс».

Спустя несколько понюшек господин на помосте назвал имя Александра. Старик рядом с ним уже полчаса как выиграл соревнование. Александр недоумевал, зачем так торопился сюда по дороге из Лувра.

Его имя прокричали еще раз. К нему повернулось несколько голов. Разумеется. Люди его знали. Знаменитый Дюма пришел в гости к знаменитому Леметру. Об этом станут говорить на улицах Парижа. А в следующем номере «Мушкетера» Александр и сам расскажет об этой встрече. Само собой, он умолчит о продаже амулета и миллионе франков. Люди захотят заполучить газету и без этих подробностей.

Александр вошел в дом и оказался в зале, где было удивительно мало людей. Свет сверкающих люстр отражался в полированном паркете. Двое ливрейных направили Дюма к красной двустворчатой двери, ведущей в салон со стенами, выкрашенными в нежно-серый цвет. Здесь не было ни украшений, ни декоративных растений, ни картин. Несколько черных четырехугольных чугунных печей излучали тепло. Должно быть, в них горели травы, потому что в воздухе пахло пихтовой смолой и бергамотом. Александр вспомнил, что чувствовал этот запах и в карете Леметра.

По салону были расставлены ширмы, разделявшие зал на своего рода кабинеты. В них группами сидели и беседовали посетители. Казалось, социальные барьеры пали. Александр снова увидел старика с треуголкой – теперь он снял шляпу, – болтавшего с двумя молодыми дамами в кринолиновых платьях. Белые плечи выглядывали из кашемировых тканей от известного изготовителя шерстяных платков Терно. Александр видел хлопковый дамаст[33] и шелковые кружева. Рядом с ним женщина в изношенной юбке вытащила скрюченную ногу из деревянного башмака, наклонилась и почесала между пальцами. Должно быть, Леметр волшебник. Он собрал весь Париж, и при этом его жители не растерзали друг друга. Прежде это удавалось только Великой революции.

Но где же хозяин дома? Александр осмотрелся по сторонам, любезно кивнул собравшимся и пошел дальше. Леметра нигде не было видно. Когда Александр спросил, где магнетизёр, молодой щеголь в красном шейном платке ответил, что через несколько минут мэтр начнет лечить следующих пациентов в бакэ[34].

– Это в конце салона, – пояснил юноша и указал в соответствующем направлении.

Александр торопился. Ему нужно скорее поговорить с Леметром. Возможно, в спешке магнетизёр легче согласится на необдуманную сделку и отдаст деньги Александру, хоть тот и привез лишь один амулет.

Дюма шел через зал, и к нему примыкало все больше и больше гостей. Они были такими же вялыми, как толпа на улице. Медленно все шаркали вперед. Александр достиг цели одним из первых. Перед красным занавесом на подставке из латуни стоял круглый дубовый ящик с продырявленной крышкой. Из отверстий торчали железные стержни с шарнирами-суставами. В несколько рядов вокруг ящика были расставлены стулья.

Где же Леметр? Александр ощупывал амулет в кармане сюртука.

Первые гости добрались до конструкции, которую молодой посетитель назвал бакэ. Некоторые встали позади стульев, другие сели. Казалось, каждый знает, где его место.

Александр как будто невзначай подошел к занавесу и заглянул за него. Его надежда найти там дверь в покои Леметра не оправдалась. Занавес скрывал лишь еще одну голую стену.

Все двадцать стульев теперь были заняты. Времени оставалось мало. Ливрейные принесли моток синей ленты. Пациенты тянули ленту и обматывали ее вокруг бедер, пока все они не оказались соединены синей линией. Где-то зазвенел колокольчик. Свет в зале погас, и теперь видно было только бакэ и собравшихся вокруг бадьи. Лица зрителей, стоявших за стульями, расплывались. Александру вспомнилась одна из мрачных картин Гойи[35], на которых испанский художник придавал форму своим ночным видениям.

На краю темноты зашевелились складки занавеса. Из-за него вышел Леметр. Как такое возможно? Александр ведь только что искал его там и даже не нашел входа. Леметра встретили перешептыванием. Никто не зааплодировал. Видимо, это было не театральное представление. Но что же тогда?

Пора! Момент настал.

– Месье Леметр! – прошипел Дюма. – Сюда!

Но магнетизёр не смотрел в его сторону. Вместо этого он подошел к бакэ и ощупал железные стержни. На Леметре был темно-красный бархатный сюртук с черными лацканами и маленький берет, с которого свисала кисточка и гладила его по щеке.

Александр подошел поближе.

– Месье Леметр! – сказал он снова, на этот раз громче.

Леметр, прищурившись, посмотрел в тень. Узнав Дюма, он подошел к писателю и пожал ему руку. При этом магнетизёр схватил его за плечо, как генерал, поздравлявший ефрейтора[36] с подвигом.

– Месье Дюма, – громко сказал Леметр. – Как приятно, что в моем скромном салоне собираются величайшие умы Франции. – Тише он добавил: – Вы как раз вовремя. Дайте мне амулеты. Они нужны мне для второй части представления.

Александр вытащил сверток из кармана и протянул его Леметру.

– Мне удалось достать только одну подвеску. Но это стоило мне всего задатка.

Он попытался придать лицу триумфальное выражение.

Леметр вырвал из рук Дюма артефакт, завернутый в вощеную бумагу, и вытащил его. Его пальцы шарили по поверхности амулета.

– Где остальные диски? – прошипел он.

– Их больше нет, – сказал Александр. Он решил поставить на карту все. – Вам нужен оставшийся экземпляр? Тогда платите полную цену. По взгляду Леметра Александр понял, что магнетизёр у него под контролем. – Или я заберу амулет назад.

Леметр еще раз посмотрел на бронзовый диск.

– К нему была прикреплена цепочка? – спросил он.

Александр кивнул и передал ему цепочку.

Леметр улыбнулся ему. Это была та же улыбка, которую он натянул тогда в карете. Кожа у него на щеках и под глазами сморщилась.

– Я заплачу полную цену. Но сперва мне нужно позаботиться о пациентах. Вы ведь поучаствуете в сеансе, месье Дюма?

Александр хотел настоять на оплате. Но ведь здесь собралось пол-Парижа. Он не мог на глазах у всех принять деньги от Леметра. Кроме того, в представлении магнетизёра, возможно, таился материал для хорошей истории. Сцена одного из следующих романов могла бы произойти на таком вечере. Читатели будут в восторге.

По знаку Леметра один из слуг принес дополнительный стул. Александр занял место. Его сосед протянул ему конец синей ленты. Дюма попытался обмотать ее вокруг живота, но длины не хватило, и он засунул ее под подтяжки. Теперь писатель был готов к тому, что собирался явить публике Леметр. Александр положил руки на колени и кивнул соседу. Только тогда он понял, что рядом с ним сидит Бернар Пивер. Что здесь делает председатель Законодательного собрания? Дюма хотел дать Пиверу понять, что узнал его. Однако прежде чем писатель успел что-либо сказать депутату, Леметр заговорил.

Магнетизёр встал за бакэ и взял один из железных стержней. Он потер металл между большим и указательным пальцами.

– Друзья мои! Мы собрались, чтобы излечить наши тела. Они заболели, потому что мы используем их, лишь чтобы преследовать удовольствие. Но удовлетворение одного момента – есть проклятие следующего. Спокойную, неизменную красоту можно найти только во сне.

Леметр заговорил с приспособлением. Он читал заклинание? На театральной сцене этот эффект пришелся бы зрителям по душе. Однако здесь – Александр огляделся – все взгляды были прикованы к Леметру, и ничто не могло отвлечь внимание публики. Поэтому его прозвали магнетизёром?

Леметр потянул один из стержней. Штуковина стала длиннее. Она прямо-таки выросла из ящика, словно механическое щупальце. Теперь были видны шарниры, приделанные к металлическому стержню на одинаковом расстоянии друг от друга. Леметр сгибал и вертел отросток, пока не смог дотянуться им до одного из пациентов. Это был старик в треуголке.

– Назовите ваш недуг, – потребовал магнетизёр.

– Подагра, месье Леметр, – ответил старик. – Я чувствую боль, особенно в пальцах, день и ночь.

Леметр вложил конец металлического стержня в ладонь мужчины и повелел ему обхватить конструкцию обеими руками. Затем он вытащил следующее щупальце и повторил все то же самое с соседом старика. Когда Леметр раздал все металлические стержни, Александру представилась картина из кошмара: приспособление превратилось в паука, паука с двадцатью ногами. А на конце каждой конечности барахталась добыча в виде больного человека. Некоторые держались за концы металлических прутьев руками. Другие прижимали железо к голове. Третьи запихнули его в рот и пыхтели, пытаясь вдохнуть достаточно воздуха через нос. Александр хотел отказаться от железного стержня. Однако один из слуг встал позади него и теперь прижимал холодный металл к щеке Дюма. В тот день его снова мучила зубная боль. Но откуда незнакомец это знал?

Где-то звучала музыка. Флейта играла восточную мелодию. Александр видел, как пациенты берутся за руки. Месье Пивер тоже протянул Александру руку. Дюма не хотел показаться невежливым и уступил. От прикосновения ладонь покалывало, что впоследствии только усилилось. Неужели всех этих людей действительно пронизывала какая-то магнетическая сила? Сила, исходящая от этого бакэ и передававшаяся через металлические стержни? Это ведь просто игра воображения! В театре людям тоже казалось, что они сами чувствовали каждый поцелуй и каждый укол шпагой, если актеры были хороши. А Леметр, по-видимому, отлично разбирался в своем ремесле.

Теперь мэтр вытащил металлический прут из конструкции. Он погладил им пациентку по рукам, ногам и волосам. Затем он проделал ту же процедуру с ее соседом. Пока магнетизёр продолжал лечение, несколько пациентов начали сильно кашлять. Александр чувствовал, как внутри поднимается неприятный жар. Прикосновение щупальца, рука соседа, неслыханная мелодия флейты – все это вызвало в нем возмущение жизненных сил. Ему хотелось вскочить и немного пройтись.

Пивер тоже кашлял. Александр видел, как судорожно сжимается шея депутата и как подскакивают мышцы под его ребрами. Из-за стульев доносился плач мужчины.

Перед Александром вдруг вырос Леметр. Магнетизёр протянул писателю руку.

– Пойдемте, месье Дюма! Я избавлю вас от зубной боли.

– Но откуда вы о ней знаете? – спросил Александр.

Он почувствовал, как Пивер ободряюще сжал, а потом отпустил его руку.

– И от жалоб в вашем нагрудном кармане, – продолжил Леметр.

Александр поднялся и огляделся. Никто не обращал на него внимания. Пациенты были полностью заняты тем, что происходило с их телом. Зрители за стульями смотрели только на публику.

Писатель тяжело поднялся. Покалывание пронзило его до самых ступней.

– Да, конечно, – сказал он Леметру. Тот отвел его в один из кабинетов. Там двое мужчин уселись в мягкие кресла. Леметр пододвинулся к Александру и наклонился вперед.

– Эти амулеты уникальны. Где два недостающих экземпляра?

В голосе Леметра послышалась сталь, – сталь, по которой стучит молоток.

– Я ведь уже сказал вам: их больше нет, – ответил Дюма. – Но я вынужден настоять на вознаграждении за единственный оставшийся экземпляр.

– Месье Дюма, я распознаю ложь столь же отчетливо, как и боль в ваших зубах.

Александр выпрямился и хотел было возразить, но Леметр положил руку ему на грудь, вынудив полностью опуститься в кресло. Мягкая спинка прижалась к его спине. Шум бакэ теперь звучал еще приглушеннее.

– Вы получите деньги, месье Дюма. – Леметр наклонился еще сильнее. – Но сначала мне нужно проверить подлинность артефакта. Вы ведь понимаете.

Не дожидаясь ответа, он достал амулет, развернул вощеную бумагу и взял бронзовый диск двумя пальцами. Теперь магнетизёр держал его между их лицами и смотрел на Дюма левым глазом через отверстие в диске.

– Где остальные артефакты? – спросил Леметр.

Как этому человеку удается не моргать? Взгляд Леметра был неподвижен. Казалось, он стал частью амулета. Александр почувствовал, как его веки отяжелели.

– В Эрмитаже и Британском музее, – услышал Дюма свое бормотание.

Он нахмурился.

В этот момент прогремел выстрел.

Глава 13. Париж, дом Леметра, декабрь 1851 года

На фоне свинцово-серого неба перед Анной вырос лес из спин. Перед имением на улице Ришелье собралась целая толпа. Похоже, все ждали, когда их пропустят к Леметру – и Анне пришлось встать в конец. Она так сильно вцепилась в колеса инвалидной коляски, что ей казалось, они могли сломаться. Леметр был в этом самом доме. Быть может, он даже видел ее в окно. Но его было не достать.

Толпа бормотала. Со стороны имения послышался голос, громко выкрикнувший чье-то имя.

– Месье Ганнерон, прошу!

Анна не могла понять, что происходит. Иммануэль объяснил ей, что в дом впустили мужчину – наверное, того, кого вызывали.

Неужели все эти люди были записаны к Леметру? На мгновение храбрость Анны провалилась куда-то в бездну. Но разве не она была Молль от рождения и в то же время вдовой графа фон Дорна? Она принадлежала к двум семьям, которые сражались с турками, давали отпор шведам и восставали против Наполеона. Беспорядочная кучка французов – для нее не помеха.

Следующей вызвали мадам Бертье.

– Это я! – крикнула Анна.

Она прикрыла рот ладонью и затаила дыхание. Когда никто не возразил, Анна подняла руку и помахала.

Ожидающие оглянулись на нее, и стена перед ней разделилась. Анне не нужно было говорить Иммануэлю, что делать. Он толкнул инвалидное кресло в образовавшееся пространство. Ее тут же окружили люди. Ее поглотили заросли рук и животов. Все пристально смотрели на Анну. Иммануэль крикнул: «Пропустите мадам Бертье!»

Никто ее не останавливал. Некоторые желали Анне удачи. Кто-то попросил ее замолвить словечко за Легранда у Леметра. Наконец Анна оказалась у ворот.

На кузове стояли двое элегантно одетых мужчин. Один держал лист бумаги и продолжал выкрикивать имена. Другой наклонился к ней.

– Мадам Бертье?

– Это я, – сказал кто-то позади Анны.

Мимо Анны с шумом прошла женщина лет шестидесяти. На ней было платье цвета шафрана, а поверх него – огненно-красная накидка. Анна лишь коротко посмотрела на нее.

– Но мадам Бертье – это я, – сказала Анна господину на кузове.

Голова желтой дамы повернулась к ней.

– Быть такого не может. Я жду здесь с самого рассвета. Вас я тут не видела. – Она сморщила нос. – Что вам вообще надо от месье Леметра?

Человек со списком смотрел то на одну мадам Бертье, то на другую. Затем он провел пальцем по бумаге.

– У меня тут только один человек по имени Бертье, – наконец заключил мужчина.

– Быть может, здесь и несколько Бертье, – сказала пожилая дама. – Но мне лечение нужно больше. Я ведь сгорблена старостью. У меня ломят суставы, и я еле хожу.

Консьерж еще раз оглядел двух женщин. Его взгляд задержался на инвалидной коляске. Потом мужчина указал пальцем на Анну.

– Вы, пожалуй, больнее. Прошу вас.

Анна еще слышала, как желтая дама кричит ей вслед, что в следующий раз тоже купит инвалидное кресло. Потом Иммануэль толкнул коляску в дверной проем.

Анна сразу узнала запах Леметра. Если у нее и оставались сомнения относительно того, действительно ли в этом доме жил магнетизёр, то сейчас они окончательно развеялись.

Через красную дверь Иммануэль втолкнул ее в зал. Окна закрывали занавески. Почти везде царила темнота. Лишь в дальнем конце широкой комнаты горел островок света. Когда Анна подъехала ближе, она увидела людей, которые сидели на стульях и прижимали к телу металлические стержни. Слуги ходили между рядами и поправляли положение их рук. Пациенты водили палкой длиной в локоть по рукам, ногам, волосам. За этим зверинцем молча наблюдали другие посетители, стоящие позади. Флейта играла простую мелодию.

Леметра нигде не было видно.

Анна положила руку на корзину с пистолетом и повернулась к Иммануэлю. Не стоило подвергать помощника опасности.

– Лучше подожди меня снаружи, – сказала графиня. Сперва слова не хотели покидать ее уст. – Здесь я справлюсь сама.

Слышал ли Иммануэль легкую дрожь в ее голосе? Он наклонился к ней.

– Я не оставлю вас, графиня.

Анна развязала узел под чепцом, сняла его и протянула Иммануэлю.

– Отнеси это в карету и жди у входа.

Иммануэль ушел.

Анна медленно поехала к собравшимся. Слышался кашель, кряхтение и пыхтение. Некоторые из сидящих на стульях качали головами, другие быстро барабанили ногами, и этот ритм не подходил к мелодии флейты. Стоявшие за рядами стульев наблюдали за представлением, некоторые прижимали руки к щекам. Женщина возраста Анны, похоже, больше не могла выносить этого зрелища и отвернулась.

Анна приблизилась к ней.

– Мадам? – тихо спросила она и взяла зрительницу за руку, облаченную в газ[37].

Дама испугалась и хотела отдернуть руку. Однако Анна не отпускала ее.

– Я только что пришла, – объяснила Анна. – Где я могу найти месье Леметра? Он ведь здесь?

Женщина неопределенным движением показала в зал.

– Несколько минут назад мэтр был там. Потом он ушел в один из кабинетов с месье Дюма. Надеюсь, магнетизёр скоро вернется и исцелит этих бедных людей от недугов. Жду не дождусь, когда наконец настанет эта великая минута.

– Я тоже, – сказала Анна.

Поблагодарив даму, она повернулась к причудливому балету спиной. Леметр снова сумел подчинить людей своей воле. Анна была уверена, что он использовал магнетические силы совсем не для того, чтобы исцелять больных. Что бы ни задумал этот злодей, у него больше не будет возможности довести планы до конца.

Анну не удивило, что Дюма пришел к Леметру. Иначе зачем магнетизёр посещал писателя в шато? Теперь ей представилась возможность разом уничтожить обоих негодяев. Она непременно сдаст Дюма полиции. Леметра же ждет свинцовая пуля.

Анна достала терцероль и спрятала его под рюшами платья. Затем она поехала между перегородками, заглядывая в кабинеты. Тут и там горели маленькие масляные лампы, которые отбрасывали больше тени, чем света. Осмотрев где-то половину зала, графиня услышала приглушенные мужские голоса. Анна медленно катила инвалидное кресло вперед, ощущая под ладонями все шероховатости терракотовой плитки.

За одной из ширм, на которых были вышиты экзотические птицы, мерцал свет. Шевелились тени.

На мгновение Анна остановилась, чтобы поправить проволочную оправу очков. Нельзя снова упустить Леметра!

Послышался крик, потом еще один. Лечение, казалось, приближалось к кульминации. Анна огляделась, но никто за ней не шел и даже не смотрел в ее сторону. Графиня медленно достала пистолет, снова сдвинулась с места и по широкой дуге объехала перегородку. Она двигалась так медленно, что ее не заметили бы даже вышитые птицы, будь они живыми.

В кресле с зеленой бархатной обивкой сидел Александр Дюма. Его пухлые запястья как мертвые рыбы свисали с подлокотников. Голова была наклонена набок, копна волос напоминала водоросли, а из открытого рта тянулась ниточка слюны.

Больше никого с ним не было.

Анна прицелилась терцеролем в темноту позади Дюма. Леметр заметил ее и убежал? Тогда она бы услышала его шаги. Он вообще здесь? Был лишь один способ это выяснить.

Графиня подъехала как можно ближе к Дюма, крепко сжимая пистолет. В нерешительности Анна попыталась дотронуться до спящего свободной рукой. Она коснулась одной из его рук, но Дюма не шевельнулся. Где-то еще трогать мужчину она точно не собиралась. Анна снова вгляделась в тени. Убедившись, что там никто не таится, она положила пистолет на колени и как можно громче хлопнула в ладоши.

Александр вздрогнул и открыл глаза. Он точно слышал выстрел. Но перед ним сидела только дама из цензурного ведомства. Где…

–. Месье Леметр? – спросил Дюма. Что-то влажное текло у него по подбородку. Он вытер слюну.

– Где он? – Голос цензора совсем не сочетался с ее хрупким обликом.

– Он только что смотрел на меня через амулет, – сказал Александр скорее самому себе.

Писатель провел рукой по глазам. Он что, спал? Или это все еще сон? Как Леметр превратился в эту женщину? Александр огляделся.

Снова повернувшись к ней, Дюма увидел дуло пистолета. Оружие было маленьким – всего лишь терцероль. Но оно было опасно близко.

– Это новые методы цензуры? – спросил Александр. – Я же утром отдал вам печатные листы со статьями. Вам мало угрожать моим работам? Вам нужно уничтожить и самого автора?

Ствол пистолета не дрожал. Дама была настроена решительно.

– Скажите мне, что замышляет Леметр, – потребовала она.

Леметр! Александр ощупал карманы сюртука. Там ничего не было. Ни бронзового диска. Ни пачки денег.

– Этот грязноротый мерзавец сбежал и забрал амулет! – крикнул он и собирался было вскочить, но ему помешал пистолет. – Мадам! Я не знаю, почему вы хотите сразиться с этим негодяем, но если мы так и будем сидеть здесь, он улизнет. И все мои деньги отправятся с этим чертом в ад.

Откуда эта женщина? Она точно не из Франции. Любая француженка давно бы поддалась его обаянию и славе и скорее пустила бы пулю себе в голову, чем стала бы угрожать кончиной Александру Дюма. И все же: он опять висел на волоске от смерти. Об этом можно написать несравненную передовицу для «Мушкетера». Фрушара он попросит проиллюстрировать драму рисунком.

– Послушайте! – сказал Александр. – Я этому человеку не друг. – Писатель старался говорить как можно спокойнее. Очевидно, он имел дело с сумасшедшей, сумасшедшей с пистолетом. – Я предлагаю поискать его у пациентов. Позвольте мне встать: я медленно пойду впереди вас, и вы сможете пустить мне пулю в спину, если вам будет угодно.

Женщина уступила. Александр спокойно подошел к инвалидному креслу. Ему хотелось побежать.

Каждая упущенная секунда увеличивала преимущество Леметра.

В зале сидели больные. Но похоже, лечение приближалось к концу. Помощники Леметра собирали металлические стержни и складывали их в дубовый ящик. Некоторые пациенты обмякли на стульях. Другие терли колени, руки или щеки. Зрители сзади перешептывались.

Александр искал месье Пивера. Быть может, депутат видел, куда ушел Леметр. Однако стул политика оказался пуст.

– Где он? – спросила женщина позади него.

Когда Александр обернулся, она разговаривала с одним из слуг. Рука с пистолетом была спрятана в складке платья. Слуга склонил голову набок и сказал, что сожалеет, но мадам придется прийти в следующий раз. Лечение закончено. Мэтр только что покинул дом.

Александр бросился к выходу. Если он не получит деньги, с ним все кончено. Тогда от великого Дюма не останется ничего, кроме расточителя чернил и балагура, который за тарелку супа будет писать любовные письма сентиментальным неграмотным людям.

– Остановитесь! – крикнула дама с пистолетом позади него.

Он распахнул красную дверь и побежал по коридору так быстро, как только позволял его живот. Снаружи было уже темно. Толпа перед забором разошлась. Кое-где стояли люди, разговаривали и показывали на дом магнетизёра.

Александр крепко держался за прутья ворот. Он тяжело дышал. Вдоль тротуара стояли кареты. По левую руку от него отъехала повозка. Он бросился к ней и схватил лошадь за трензель. Животное рванулось и чуть не сбило его с ног. Кучер осыпал его руганью и намеревался спрыгнуть с козел с кнутом в руке, но Александр уже распахнул дверцу кареты. Однако вместо Леметра в свете прикрепленного сбоку газового фонаря он разглядел двух барышень. Одна забилась в самый дальний угол скамьи и принялась верещать от ужаса. Другая протянула руку, вырвала дверцу у него из пальцев и захлопнула ее.

– Извините, – сказал писатель через окно и отпрянул под угрожающе поднятым кнутом кучера.

Отъехало еще несколько одноконных экипажей. Который из них? Вот бы обманщик выглянул в окно!

Тут Александр вспомнил скрюченную старуху, сидевшую утром на козлах у Леметра. Она походила на гриб, ядовитый и заплесневелый. Нужно искать ее.

Мимо него проехала еще одна карета. Колеса стучали по макадаму[38]. «Ядовитая старуха, ядовитая старуха», – вызывал Александр образ кучера Леметра.

– Если вы сейчас же не остановитесь, я выстрелю, – сказал голос позади него. Сумасшедшая в инвалидной коляске его догнала.

– Как мне найти нашего общего врага, если вы все время мне угрожаете? – накинулся на нее Дюма.

Ее лицо тускло освещал газовый фонарь – этого хватило, чтобы заметить в ее чертах колебание. Александр не сомневался, что сможет вырвать у нее терцероль. Но сейчас у него есть дела поважнее.

– Каретой Леметра управляет старуха, – с трудом дыша, объяснил писатель. – Ищите ее! Только так мы сможем его найти.

– Вы про эту? – Она указала стволом пистолета ему за спину.

Александр обернулся. Между двумя живыми изгородями из увядших бугенвиллий катилась карета. Салон скрывали занавески. На козлах сидела та сгорбленная фигура в большой круглой шляпе, от которой у Александра еще в первую их встречу по спине пробежал холодок.

Карета Леметра!

– Дайте сюда! – Александр вырвал пистолет из рук преследовательницы и побежал к повозке. Колени его болели, а живот качался при каждом шаге. Уже много лет писатель столько не двигался.

Карета почти достигла улицы.

– Стоять! – запыхавшись, крикнул Александр – слишком тихо для такого расстояния.

Дюма поднял пистолет, прицелился в ночное небо и спустил курок.

Выстрел эхом прокатился по вечерней улице Ришелье. Терцероль, предназначенный для отпугивания птиц, действовал и на животных покрупнее. Лошадь перед каретой Леметра затропотала, задергала за дышло, попыталась встать на дыбы, однако упряжь на оглобле ее удержала. Животное мотало головой. Одна из шор открепилась и упала. За ней показался распахнутый от страха глаз. Повозка двигалась рывками. Старуха на козлах хлестнула лошадь кнутом и громко прокричала что-то на незнакомом языке.

Александр продолжал бежать к карете. Тут прямо перед лошадью выскочил рослый парень в зеленом пальто. Он вытянул руки, словно собираясь соорудить ими баррикаду.

– Иммануэль! – крикнула женщина в инвалидной коляске.

Мужчина в зеленом подскочил к лошади. Похоже, он выискивал пространство между взмывшими в воздух копытами. Его рука ринулась вперед и сжала трензель. Животное заартачилось. Пальцы соскользнули. Мужчина схватил удила снова, на этот раз крепче.

Александр почти добрался до кареты. Теперь Леметр в ловушке. Занавески зашевелились.

Женщина в инвалидной коляске снова выкрикнула имя укротителя лошади.

Старуха на козлах поднялась. Теперь ее скрюченная фигура держалась за один из двух ослепительно ярких фонарей. Поводья она бросила. Свободной рукой женщина взмахнула кнутом и хлестнула им по крупу лошади. Свист кнута был не таким громким, как выстрел из терцероля. Однако подействовал он так же.

Животное сбросило Иммануэля. Еще один удар кнутом, и лошадь понесла. Боком она повалила своего укротителя на землю. Иммануэль бы обошелся царапинами, если бы правое переднее колесо кареты не прокатилось по его ногам. Кости сломались со звуком раскалывающихся орехов. Рослый крепкий мужчина без движения лежал на дороге.

Карета Леметра исчезла в тумане, поднимавшимся над Сеной.

Глава 14. Париж, декабрь 1851 года

Адьё, Париж! Леметр раздвинул занавески кареты и смотрел на проплывающие мимо огни. Они проехали через шумную Биржевую площадь. Дворец Броньяр, который весной украсили новыми скульптурами, был ярко освещен. За ним виднелась колокольня Сент-Шапель. Скоро все это погрузится в хаос. Досадно, что Леметру приходится покинуть Париж совсем незадолго до своего триумфа. Но все произойдет и без него. Об этом он позаботился.

Леметр откинулся на спинку скамьи. Занавес закрылся. Его представление в Париже подошло к концу. Но он твердо знал, что еще исполнит его на бис.

Магнетизёр повернул газовый фонарь повыше. Пивер, опустив голову, сидел на скамье напротив. Верхняя часть туловища депутата качалась при каждом толчке. Глаза его были закрыты. Козлиная бородка словно кисточка касалась парчового жилета.

Леметр чувствовал удовлетворение: он достиг успеха. В его сети снова попалась крупная рыба. Все его салоны привлекали добычу: представителя парламента, влиятельного аристократа или высокопоставленного военного. Среди дергающихся больных и магнитных труб никто не замечал, что происходит вокруг.

Веки Пивера затрепетали. Пора доставать амулет.

Леметр вытащил диск из кармана сюртука. Магнетизёр бережно провел по нему ладонью. Это действительно был артефакт из того времени, когда он с генералом Дюма возвращался домой из Египта. Тогда Леметр был всего лишь юнгой, низким и исхудалым. Тома-Александр Дюма, напротив, был великаном – и по фигуре, и по храбрости. Темнокожий генерал – его мать была черной рабыней на Гаити – совершил в Египте больше подвигов, чем вся Революционная армия вместе взятая. Однако из-за упрямства он попал в немилость к Наполеону и в конце концов вынужден был вернуться домой во Францию. В пути Леметр заболел лихорадкой. Болезнь усилилась, и корабельный врач потерял всякую надежду. Капитан хотел продолжить плавание, но Дюма повелел пришвартоваться на Сицилии, чтобы достать пресной воды и лекарственных трав для больного.

Ничего не помогало. Даже ведьма из сицилийской деревушки, которую разыскал генерал, была бессильна против этой болезни. Она уверяла, что недуг вызван каким-то проклятием, чем-то, что мальчик привез из страны фараонов. После этого экипаж настаивал на том, чтобы плыть дальше, а юнгу бросить на острове. Моряки боялись, что проклятие перейдет на них или что они будут повешены за мятеж, не прибудь они на встречу с Наполеоном в Гавре вовремя.

Откуда Дюма достал амулеты, Леметр так и не узнал. Они свисали с темной руки генерала: три диска в форме полумесяца, покрытые зеленой патиной. Дюма часами сидел у постели больного и раскачивал амулеты перед лицом Леметра. Через два дня лихорадка спала. Корабль смог вернуться домой. Никто не узнал, что произошло по дороге.

Момент прибытия в Гавр до сих пор стоял у Леметра перед глазами: лучи солнца, падающие на Атлантический океан, крики чаек, запах табака и смолы. Он протянул генералу маленькую тощую руку. Та исчезла в лапище Дюма. Голосом, которым он раздавал приказы, генерал сказал:

– Благодари не меня, а врачей фараонов. Если бы они не вложили все свое искусство в эти подвески, ты бы сейчас был мертвым юнгой.

Только тогда Леметр понял, что исцелением обязан не только генералу, но и волшебству, заключенному в этих дисках. В то время он еще верил в сверхъестественные силы. Но он был всего лишь ребенком. Мальчик был убежден, что отрезанный большой палец повешенного вора таил в себе чудодейственные силы, а прах сожженного ежа помогал от падучей болезни[39]. Теперь он знал, что исцелять, убивать или навязывать свою волю можно безо всякой магии. Достаточно умения правильно обращаться с силами природы и готовности людей поддаваться манипуляциям. И желания повиноваться, которое, как выяснил Леметр, было присуще всем без исключения.

– Сеанс уже закончился? – устало спросил Пивер. Язык его заплетался.

– Вы заснули, месье, – ответил Леметр. – Я решил посадить вас к себе в карету.

Леметр погладил краешек диска. Он был острым и зазубренным.

Пивер выпрямился, отодвинул занавеску и выглянул наружу.

– Эта дорога ведет к Гар дю Нор[40]. Но я ведь живу не здесь. Почему вы не позвали моего кучера?

Леметр вырвал занавеску из рук депутата и снова задернул ее.

– Пардон, месье. Я хотел поговорить с вами с глазу на глаз. Мне нужно вам кое-что показать.

Фрушар весь продрог. Он уже полчаса ждал под газовым фонарем у книжного магазина «Бурбе», как и было договорено. На другой стороне улицы тянулась набережная, а за ней текла Сена. Река рождала туман, который ледяными пальцами цеплялся за ноги Фрушара.

Наемный писатель прижимал ладони к холодным щекам и ушам, и поэтому услышал карету лишь в последнюю секунду. Фрушар отскочил назад, когда его задела лошадь. Он почувствовал, как в нем поднимается гнев. Наверное, вести дела с этим незнакомцем было не лучшей идеей.

Дверца распахнулась. Из кареты вышла фигура в длинном сером пальто и надела цилиндр. Поля шляпы затеняли верхнюю половину лица. Однако Фрушар все равно узнал Леметра.

– Хорошо, что вы пришли, – сказал Леметр. – В завтрашнем номере газеты должна быть дополнительная статья. На первой странице.

Фрушар ждал, что Леметр спросит, получится ли исполнить его пожелание. Но вопроса не последовало. Наконец Фрушар кивнул.

– Это можно устроить. О чем должна быть статья?

Из кареты послышался грохот. Салон покачнулся. Со стороны повозки, обращенной к реке, хлопнула дверца. Медленные шаркающие шаги удалялись по направлению к Сене.

Фрушар указал туда, откуда доносился шум. Он почувствовал, как Леметр положил руку ему на плечо и повел в сторону книжного магазина – прочь от реки. Они остановились перед темной витриной. В ней были видны лишь очертания разложенных книг.

Леметр сунул руку под кропотливо сложенный воротник сюртука и достал согнутый лист бумаги.

– Эти строки я написал сейчас в карете. Обращайтесь с ними бережно, чернила еще влажные. Чтобы они поскорее высохли, я положил туда несколько банкнот.

Фрушар потянулся за бумагой, но Леметр не выпустил ее из рук. Мужчины стояли друг напротив друга. Свободной рукой Леметр снял шляпу. Свет газового фонаря упал на его глаза. К солоноватому запаху реки примешался аромат смолы и чего-то, напоминавшего лимон. Фрушар открыл было рот, но не смог произнести ни слова. Вместо этого он как будто почувствовал у себя во рту духи Леметра. Писатель сглотнул. Холод исчез из ног, уступив место приятному покалыванию.

– Завтра утром эту статью будет читать весь Париж. За это отвечаете вы!

Голос Леметра был так же прекрасен, как журчание Сены весенним вечером. Фрушар мог бы слушать этого человека всю ночь.

– А теперь убирайтесь! – сказал Леметр и отдал бумагу писателю.

Каким магнетическим, тонким как игла чувством такта обладал месье! Фрушар засунул лист в карман жакета, приподнял на прощание шляпу и зашагал по набережной в сторону Гар дю Нор. В переулке за недавно построенным вокзалом его ждала типография.

Глава 15. Глава 15. Париж, декабрь 1851 года

Спросить его он не мог. Иммануэль с переломанными ногами без сознания лежал в салоне. Кто-то из пациентов Леметра помог Александру затащить высокого мужчину в карету. Женщину в инвалидной коляске Дюма поднял на скамью сам. Теперь она сидела рядом с раненым и заливалась слезами. Мужчину нужно было как можно скорее доставить в Опиталь де ла Шарите. Потом, поклялся себе Александр, он отвезет графиню в Опиталь де ла Сальпетриер, где лечили парижских душевнобольных.

Однако его торопило не только состояние здоровья пассажиров. Леметр сбежал с амулетом, и теперь был должен Александру семьсот тысяч франков. Естественно, Александр был готов поторговаться. Вместо трех амулетов он привез лишь один. Ему хватило бы и пятисот тысяч франков. Писатель был известен своей щедростью. Не он ли раздал утром кучу денег. Но не менее известен был и его гнев. И он обрушится на Леметра, когда Дюма наконец его догонит.

– Но! – крикнул Александр.

Уши лошади вздрогнули.

Стояла морозная ночь. В небе висел заплесневелый кусочек луны. Дождь и осенний ветер срывали с деревьев последние листья. Экипажей почти не было видно. Париж заснул.

За время на дорогу до госпиталя Дюма мог бы написать сцену для нового романа. Наконец Александр направил карету под входными воротами, колонны и каменный тимпан[41] которых напомнили ему греческий храм. Карета остановилась в мощеном внутреннем дворике. Кругом возвышались грязно-серые стены больницы. На освещенных окнах не было занавесок. Больные в ночных рубашках подошли к карнизам, чтобы посмотреть, кого судьба послала на этот раз. Вскоре Александр оказался в холодном зале ожидания со сводчатым потолком. Потрескавшийся кафель на полу был черно-белым – цвета доминиканского ордена. Писатель был один и опустился на стул. После беспокойных часов, которые провели на этом стуле люди, сиденье расшаталось. Дюма было не по себе. Что он вообще здесь делает? Ему пора уйти. Раненый в надежных руках.

Открылась тяжелая дверь, ведущая в палаты, где лечили больных. Монахиня вытолкнула оттуда женщину в инвалидном кресле. Лицо той раскраснелось. Она сняла капюшон, волосы ее были распущены. Пряди спадали ей на плечи. Монахиня поставила инвалидную коляску под распятием в противоположном конце комнаты и пробормотала что-то о помощи Божьей. Когда сестра ушла, в зале повисло гнетущее молчание. Тишину усиливали голые стены.

Александр оперся руками о колени.

– Как он? – спросил писатель.

Слова прокатились по комнате словно железные шары.

Дама прищурилась. Ее взгляд скользил по полуаркам на потолке, ища, за что бы зацепиться. Она молчала. Неужели кучер умер?

От тишины у него заболели уши.

– Хотя бы расскажите, кто этот раненый и что вы от меня хотите, – сказал писатель.

Тишина сгустилась. Женщина стиснула зубы.

– Вы все еще думаете, что мы с Леметром заодно, – продолжил Александр. – Разве вы не видели, что я чуть его не застрелил?

– Это был лишь предупредительный выстрел. – Ее слова гремели как раскаты грома. – Думаете, я не видела, как вы намеренно выстрелили в воздух?

Александр хотел было ответить, что считался мастером дуэли и на шпагах, и на пистолетах. Писатель хотел возразить этой дилетантке, что терцеролем можно отпугивать голубей, но никак не убить человека, ехавшего в карете в двадцати шагах от него. Но отчаяние в ее взгляде заставило его промолчать. Об этой смеси гнева и горя, душевной боли и неистовства он обычно писал истории. Дюма никогда бы не подумал, что человек действительно мог проявлять такие сильные чувства.

Александр поднялся и расправил брючины.

– Если вы больше не нуждаетесь в моей помощи… – Он не закончил фразу.

Перед ним сидела молодая женщина в инвалидной коляске. Ее кучер, даже если и не умер, был так тяжело ранен, что она больше не могла на него рассчитывать. Естественно, графиня нуждается в помощи. В его помощи.

– У вас есть родственники или друзья в Париже, которых я могу попросить вас забрать? – спросил Дюма.

Прежде чем она успела ответить, дверь в палаты вновь распахнулась. Оттуда вышел мужчина в темном костюме. На груди у него висел блестящий кожаный фартук, какие носили кузнецы. Однако этот фартук был ярче и усеян красными пятнами. В руках мужчина сжимал тряпку такого же цвета.

– Добрый вечер. Я доктор Лассайи. Кто из вас привез бедолагу с переломанными ногами?

– Я, – ответили Александр и графиня одновременно.

Доктор посмотрел сначала в один конец комнаты, а потом в другой. Наверное, он привык к тому, что родственники в таких случаях садились как можно ближе, стараясь поддержать друг друга.

– Он жив. Нам даже удалось спасти его ноги. Но ходить он сможет только медленно. Кроме того, ему придется остаться здесь на какое-то время. Минимум на три месяца.

Александр догадывался, что за этим последует.

– Разумеется, вам нужно заплатить за его пребывание у нас, – сказал доктор.

– А если я не могу? – спросила графиня.

– Тогда мы будем вынуждены принять быстрое решение и выписать его как можно скорее, – туманно сказал врач.

– Быстрое решение? – уточнила женщина.

Александр знал, что имеет в виду Лассайи. Раненому отрежут ноги. Затем его оставят в госпитале еще на несколько дней, пока не пройдет угроза воспаления. После его выпишут с наилучшими пожеланиями и костылями какого-нибудь покойного ветерана наполеоновских войн. В Париже хватало людей, изувеченные тела которых рассказывали эту историю снова и снова.

– Сколько? – спросил Александр, прежде чем доктор успел сказать об ампутации.

Сумма, которую назвал Лассайи, была не слишком высокой за три месяца лечения в больнице. А тем более за здоровье человека. Однако для увядшего кошелька Александра она была немалой. Но он не был бы Дюма, всадником лошади по кличке Фантазия, если бы не сумел убедить простого врача разрешить ему отдать деньги позже.

– Мадам, – сказал Александр, – прошу вас, позвольте мне заплатить эту незначительную сумму. Вы сегодня и так многого лишились. – Обращаясь к врачу, он продолжил: – Пришлите мне счет. Александр Дюма, писатель, шато Монте-Кристо в Сен-Жермен- ан-Ле, рядом с павильоном Генриха IV. Вы же знаете: замок, где родился король-солнце.

Казалось, доктор на секунду задумался. Затем он сказал:

– Как правило, счет оплачивается сразу же.

Александр громко рассмеялся.

– Вы полагаете, что я ношу с собой сумму, которая покроет расходы на трехмесячное пребывание в вашем госпитале? Несомненно, я кутила и не скуплюсь на самое дорогое шампанское в лучших ложах театра. Но от кошелька такого размера у меня порвались бы карманы, а пузо стало бы необъятным. – Он похлопал себя по широким бедрам. – И какая красавица тогда бы пожелала показать мне свои подвязки!

– Вы и вправду Дюма? – спросил доктор Лассайи. – Автор «Трех мушкетеров»?

– Собственной персоной, – вырвалось у Александра.

Писатель привык к восхищению. И тем не менее наслаждался им как хорошим вином, где бы и когда бы ему ни подавали чашу.

– Имени почтеннее и не найти. Ваши работы полны дерзких идей и грубых ошибок. Ваши «Записки врача» – настоящее безобразие! Молюсь, чтобы ни один человек никогда не попал в руки такого медика.

Александр почувствовал, как к щекам приливает жар.

– Я знаю, – продолжил доктор. – В Париже ваши книги очень известны. Но еще известнее сейчас ваши долги. Поэтому я предлагаю вам внести залог. Тогда я распоряжусь, чтобы вам отправили счет только в конце лечения.

Залог! Чего хочет от него этот деловой месье? Перед ним ведь сам Дюма! Вся Франция смеялась или плакала, стоило ему только пожелать.

Александр порылся в карманах. Он не нашел ничего, что можно было использовать как залог. Лишь пару ниток, несколько крошек нюхательного табака и записную книжку.

Дюма вытащил ее. Чтобы выиграть время, он похлопал ею по животу. Еще было не слишком поздно.

Он мог просто покинуть этот ломбард, замаскированный под больницу. Но напротив него сидит беспомощная женщина и ждет спасения. А слева от него стоит бесстыдный фельдшер и осмеливается читать ему лекции по литературе. Нет! Сбежав от врага сейчас, он потерпит поражение.

Александр раскрыл записную книжку, вооружился карандашом и принялся писать. Закончив, он вырвал страницу и протянул ее врачу.

Лассайи поднес написанное к носу, сузил глаза, а потом вытаращил их.

– Месье Дюма, – сказал он. – В таком случае мы не только поместим у нас пациента, но и обеспечим ему лучший уход.

Доктор аккуратно сложил записку, засунул ее под кожаный фартук и вернулся в палаты. Дверь за ним закрылась на замок.

– О вашем кучере позаботятся, графиня, – сказал Александр. – Если я предложу помощь и вам, вы все равно снова попытаетесь меня застрелить?

– Пока не знаю, – сказала женщина в инвалидном кресле. – Сначала расскажите, что было в записке, которую вы дали врачу.

– Я оставил в качестве залога шато Монте-Кристо, – сказал Александр как можно небрежнее. У него получилось скрыть дрожь в голосе. – Пойдемте?

Глава 16. Париж, Опиталь де ла Шарите, декабрь 1851 года

С возмутительной медлительностью Дюма толкнул Анну внушительным пузом.

Она откатилась назад, пока спинка кресла не уперлась в распятие.

– Вам нравится геройствовать и вызволять из беды женщин, – отметила графиня.

– Я лишь забочусь о ближних, – возразил он.

– Неужели? – прыснула Анна.

Графиня знала, что упрекает его несправедливо, но ужас от событий этой ночи терзал ей душу. И кто-то должен был понести вину за то, что Иммануэля – ее Иммануэля! – так страшно изувечили.

За дверью, ведущей в палаты, кто-то завопил от боли. Это был не голос Иммануэля, и тем не менее Анна почувствовала, как руки пронзают ледяные иглы.

– Я останусь здесь и буду ухаживать за своим спутником, пока он не поправится, – сказала она. – Тогда вашему драгоценному замку ничего не грозит.

Дюма потер нос ладонью.

– Хотя бы позвольте мне отвезти вас домой. Разумеется, в вашей карете.

Анна посмотрела на пол и пробежалась взглядом по трещине на черно-белой плитке. Домой? У нее нет денег даже на номер в отеле.

– Благодарю, но я подожду здесь. Идите домой, месье! – ответила она.

Дюма полез в карман жилета и вытащил отливающую серебром баночку. Он отвинтил крышку, сунул туда пальцы и принялся поочередно подносить их к ноздрям. Каждый раз он с шумом втягивал воздух. Когда писатель убрал баночку обратно, его пухлые щеки покраснели, а глаза наполнились слезами. Он моргнул.

– Мадам, – сказал он, – я узнаю людей, попавших в беду, по запаху. А вы источаете аромат отчаяния, точно так же, как священник – аромат ладана, а повар – жареного жира. Соглашайтесь! Вы можете переночевать в западном крыле замка. Утром мы вместе поедем в больницу и проведаем вашего Иммануэля. Однако мое мастерство кучера еще требует практики. Прошу не судить меня строго.

Анна отбросила назад пряди волос. Она не могла перестать думать о текстах этого мужчины, которые кишели сластолюбцами и женщинами, забеременевшими не по своей воле. Однако в комнату ожидания постепенно заползал холод ночи. Графиня натянула на плечи пальто.

– Нет, – решительно сказала она. – Я останусь здесь. Если вас и вправду беспокоит мое самочувствие, принесите теплое одеяло.

Анну разбудил какой-то звон. Что-то с грохотом упало на пол. Она открыла глаза. Перед ее ногами прокатилась маленькая латунная ваза. Сосуд стоял у подножия распятия и, видимо, упал, потому что Анна во сне задела его головой.

За маленькими окнами зала ожидания светло-серым поблескивало утро. Тусклого света, падавшего через стекла, было достаточно, чтобы разглядеть фигуру, развалившуюся на стуле напротив. Дюма. У его ног лежало его пальто. Наверное, он пытался им накрыться.

Этот пачкун[42] спал. После их пререканий он принес ей три одеяла. Потом он снова ушел и вскоре вернулся с миской дымящегося супа и куском хлеба. Сам он есть отказался и оставил все Анне. С теплым бульоном в животе графиня быстро провалилась в сон. Наверное, Дюма, заснул позже.

Этот мужчина был загадкой. Он писал романы об осквернителях трупов и насильниках. А потом отдал замок, чтобы помочь жертве несчастного случая, которую он даже не знал.

Анна изучающе разглядывала спящего. В копне кудрявых волос уже начали преобладать седые пряди. Лицо было безмятежным, глаза крепко сомкнуты. В усах висели крошки нюхательного табака.

Дюма поднял веки. У него на глазах все еще лежала тонкая пелена сна. Затем он выпрямился, разгладил сюртук и поднял пальто с пола.

Анна откинула одеяла. Не успела она толком вдохнуть, как тепло, накопленное ее телом, разом улетучилось. Анна решила просто не обращать внимания на холод.

Дюма медленно пробормотал «Бонжур». Всеми пальцами он почесал шевелюру, а потом надел пальто.

– Я вынужден откланяться, – сказал он. – Этот Леметр увел у меня приличную сумму, и я этого так не оставлю. Пока я ищу его, двери моего замка для вас открыты.

Леметр! Анна вцепилась в край одеяла, лежавшего у нее на коленях. Все беды, свалившиеся на нее ночью, оттеснили самого виновника на задний план. Ее переполняло беспокойство за Иммануэля, и для мыслей о мести уже не оставалось места.

Дверь в больничную палату распахнулась. Створки хлопнули о стену. В проеме появился доктор Лассайи. В левой руке он держал свернутую газету.

– Дюма! – воскликнул доктор.

Он подбежал к писателю.

– Доброе утро, – ответил Дюма. – Видимо, вам спалось еще хуже, чем бедным гостям вашего неуютного зала ожидания.

– Вы немедленно покинете эту больницу, – потребовал Лассейи. – Или я вызываю жандармерию.

Дюма наклонил голову и попытался разобрать буквы на газете.

– Вы читаете «Мушкетера». Это честь для меня. Вам не понравился сегодняшний выпуск?

– Вы наглый лжец, Дюма. Как вы смеете оскорблять нашего председателя? Он потомок Бонапарта! Вы что, забыли это, когда размахивали своим грязным пером?

Поначалу Анну испугали ледяные как сосульки слова доктора. Но теперь она почувствовала к нему определенную симпатию. Наконец кто-то объединился с ней против этого пачкуна.

Впрочем, надо признать: у пачкуна есть сердце. Но все-таки он был и остается врагом литературы и человеческого духа.

Дюма вырвал газету из рук врача.

– Я не пишу о председателях, – сказал он скорее самому себе и развернул издание.

– Трус! – закричал врач. – Теперь вы даже не хотите отвечать за свои слова. И прячетесь в моем госпитале, потому что вас давно разыскивает полиция. Убирайтесь! Я не хочу, чтобы мой дом осквернял враг республики.

Доктор повернулся к Дюма спиной и снова исчез в больничной палате. Двери за Лассайи сомкнулись, как воды Красного моря после исхода израильтян.

Анна наблюдала, как Дюма изучает газету. Пока он читал, его губы беззвучно произносили слова. Писатель состроил кислую мину.

– Вот видите? – сказала Анна. – Не все ваши читатели в восторге от вашего стиля. Но вы все еще можете одуматься, месье.

Дюма опустил газету и уставился на распятие.

– Да если бы дело было в моем стиле! Эту статью писал не я. – Он протянул ей номер. – Вы только почитайте!

Анна взяла газету. От каждого прикосновения на бумаге появлялись изломы и сгибы. Наверху страницы ее приветствовал уже знакомый рисунок мужчины в историческом костюме. Под ним буквами размером с большой палец красовалась надпись:

Конец нашей республики.

Луи Наполеон планирует государственный переворот Его секретные планы раскрыты.

Дюма мерил комнату шагами.

– Мне конец, – повторял он снова и снова.

– Тихо, – прошипела Анна. – Дайте мне прочитать.

Шрифт был мелким, а печатная краска растекалась по волокнам бумаги. Анна сняла очки. Поскольку тряпочки у нее с собой не было, она осторожно протерла стекла о пальто. Анна изогнула оправу и снова зажала дужки за ушами. Так-то лучше.

«Как сообщил издателю этой газеты хорошо информированный источник, Луи Наполеон – в настоящее время председатель нашего парламента – замышляет государственный переворот. Через несколько дней он намерен распустить Национальное собрание, лишить власти депутатов и провозгласить себя императором. Дабы заручиться поддержкой народа, узурпатор собирается заявить, что так он отнимает право голоса у трехсот депутатов и возвращает его простым людям. Но это просто надувательство! Никаких выборов не будет. Луи Наполеон хочет стать императором. А какой народ хоть раз выбирал императора? Парижане! Французы! Не допустите этой наглости! Не дайте повергнуть в прах идеи нашей великой революции! На баррикады!»

Подпись под памфлетом гласила: Александр Дюма, голос Франции.

– Это вступление к новому роману? – спросила Анна.

– Я этого не писал. Поймите! – воскликнул он. Отчаяние в его словах сбило Анну с толку.

– Но внизу ваше имя. И это ваша газета.

– За этим наверняка стоит один из моих наемных писателей. Мне сейчас же нужно в замок. Я должен осмотреть «фабрику романов».

Анна вспомнила слова врача, назвавшего Дюма трусом, писателем, не отвечавшим за слова, выведенные его собственным дерзким пером.

С другой стороны, страх в его голосе казался настоящим.

Дюма бросился к выходу.

– Подождите! – крикнула Анна. – Я с вами.

Глава 17. Париж, Опиталь де ла Шарите, декабрь 1851 года

Во дворе госпиталя стояла карета. Кто-то привязал к шее лошади мешок с овсом. Животное все еще было встревоженным. Дюма отцепил торбу от упряжи.

– Подождите меня! – крикнула Анна.

Монахиня открыла ей дверь. Анна выехала во внутренний двор. На брусчатку падал свет утреннего солнца.

Дюма потянул торбу. Лошадь недовольно мотнула головой и фыркнула в мешок из грубого полотна. Наконец он развязался. Дюма опустил его на землю и уже хотел взобраться на козлы.

– Месье Дюма! – снова крикнула Анна. Она почувствовала, как внутри поднимается негодование. – Сначала вы предлагаете мне помощь, а потом решаете улизнуть.

Писатель остановился на приступке.

– Это было вчера вечером. Теперь помощь нужна мне самому.

– А я вам ее предлагаю, – крикнула Анна.

Дюма забрался выше и, охнув, опустился на козлы. Он отвязал кожаные поводья, обмотанные вокруг колышка.

Этот человек еще хуже, чем можно было подумать по его романам! Анна изо всех сил толкнула колеса инвалидной коляски. В два рывка она добралась до кареты и схватилась за железные распорки козел. Сейчас станет ясно, что из себя представляет Дюма на самом деле.

– Трогайте! – тяжело дыша, крикнула Анна. – Но я крепко держусь.

Мысленно она уже видела, как ее протащили через двор и ударили об одну из колонн ворот.

Дюма посмотрел на нее. Он открыл было рот, но тут же снова его закрыл.

– Так и быть, я возьму вас с собой, графиня. Но вы должны быть готовы к одному. Я использую сцену с вами в одном из своих романов.

Вскоре Анна оказалась на козлах кареты. Инвалидное кресло Дюма привязал к откидной полке для багажа широкими кожаными ремнями. Одноконный экипаж тронулся.

Париж уже проснулся. На тротуарах толпились пешеходы. Часы колокольни спотыкались об утренний звон. Улицы заполонили грузовые тележки, которые с раздражающей неторопливостью направлялись к цели.

– Жёлчному завистнику, поступившему так со мной, придется извиняться на шпагах, – сказал Дюма.

– Вы думаете, что автор статьи сделал это из зависти? – спросила Анна.

Холодный осенний ветер трепал ей волосы и обдувал лоб. Ей казалось, будто он освежает ее мысли. Здесь, впереди, было гораздо интереснее, чем в затхлом кузове ландо. Тем не менее Анна снова надела чепец и завязала под подбородком тугой узел. Она ни за что на свете не хотела выглядеть как простоволосая жена извозчика.

– Из зависти, алчности, ненависти, – сказал ей Дюма. Его слова звучали как молитва из сточной канавы. – Мотив меня не волнует. Важно только одно – призвать виновного к ответу, прежде чем меня схватят жандармы.

Карета качалась по широкому бульвару. Дюма, стараясь изо всех сил, снова и снова взнуздывал лошадь и пускал ее рысью. Каждый раз, когда их обгоняла линейка[43], он ругался и ворчал, как шпиц на цепи.

Какое-то время Анна пропускала ругательства мимо ушей. Но до шато было еще слишком далеко.

– Эта «фабрика романов», – сказала Анна, – что это?

– Название говорит само за себя, – буркнул Дюма и дернул поводья влево.

Анна крепко схватилась за козлы.

– Но ведь мы говорим о политической статье в газете, – продолжила она. – А не о романе.

– Это слишком трудно объяснить…

Он замешкался.

– Женщине? – спросила Анна.

– Немке, – сказал Дюма.

– А я думала, вы мастер слова.

Писатель посмотрел на нее, казалось, проверяя, не высмеивает ли она его. Анна выдержала его взгляд с серьезным видом.

Дюма начал рассказ. Фабрика романов была одним из его самых блестящих изобретений и появилась во времена романа «Три мушкетера», принесшего ему огромный успех. Каждый слог из уст Дюма звучал как фанфары.

– Этот роман изменил мир. Но читатели – ненасытные звери. Они требуют все больше и больше. Что же мне оставалось делать, кроме как писать, писать, писать? В море моих мыслей каждый час царил прилив. Но мое перо уже не поспевало за чернилами. Мне нужна была помощь. Поэтому я взял свой скромный гонорар и распределил его между писателями, которым повезло меньше меня.

– Вы платите другим, чтобы они придумывали для вас истории?

– Вовсе нет! – продолжил Дюма. – Драма, как и прежде, исходит вот отсюда. – Он хлопнул себя ладонью по груди. – Я пишу черновики сам. Сцену за сценой. Слезу за слезой. Каплю крови за каплей крови. А потом мои работники излагают остальное.

Анна снова почувствовала, как внутри поднимается холодный гнев, который она ощутила в доме Шмалёров, прочитав гнусные тексты.

– Но это идет вразрез с духом литературы, – возмутилась графиня. – Ведь наши мысли – не товар, который массово превращают в книги.

– Достойная точка зрения, мадам, – сказал Дюма. – Но мы живем в 1851 году. Времена, когда книги предназначались лишь для избранного круга ценителей, прошли. В наши дни читать умеют больше людей, чем когда-либо. Детей учат этому в школе. А что они смогут прочитать, закончив ее? Библию? Вшивая свинья! – Мужчина пригрозил кулаком кучеру, проехавшему слишком близко, а затем снова обратился к Анне: – Из моих историй простой народ впервые узнал о прошлом своей страны. Понимаете? Я показал простым людям чудо исторического романа.

Анна поджала верхнюю губу. Если у непокорности было имя, то звучало оно так – Дюма.

– Но ведь ваши истории публикуют вовсе не в книгах, а в газетах. Я сама видела, как мать семейства вместе с детьми собирает и хранит эти клочки, будто фамильную драгоценность.

– Фамильную драгоценность? – Дюма покачал головой. – Они – ставший материей эфир разума. На свете нет ничего ценнее. И при этом он доступен для всех. Ведь газету может позволить себе больше людей, чем книгу. А те, кто не может, собирают старые номера на скамьях в парках. Долой аристократию фолиантов в кожаных переплетах!

И пока они постепенно оставляли улицы Парижа позади и направлялись к Сен-Жермен-ан-Ле, Анна осознала, что растрепанная копна волос Дюма, торчавшая из-под цилиндра, – не что иное, как плод запущенности разума, царившей у него в голове.

Уже издалека Анна увидела башни шато Монте-Кристо, возвышающиеся над деревьями в парке. Ей казалось, что последний раз она была тут полвека назад. Однако графиня приезжала сюда с цензорами только вчера. С тех пор произошло столько всего, что Дюма мог бы написать об этом целый роман: она пробралась в салон Леметра и угрожала Дюма пистолетом. Леметр сбежал, а Иммануэля постигло страшное несчастье. Она провела ночь в госпитале и вместе с проклятым Дюма объездила Париж вдоль и поперек. Теперь Анна ощутила упадок душевных сил. Как же ей хотелось немного отдохнуть! Быть может, дом этого мужчины был тем самым местом, где она сможет собраться с мыслями, прежде чем вернуться к уходу за Иммануэлем.

Они ехали через парк. Ветки скользили по чепцу и пальто Анны. Наконец она увидела светлый песчаник стен, светящийся среди влажных листьев. Дюма доехал на ландо до парадной лестницы, слез с кóзел и слегка наклонился. Вышел слуга и поприветствовал хозяина дома, собравшегося штурмовать свой небольшой замок.

– Месье Дюма, – возмущенно крикнула Анна. – Помогите мне спуститься!

Но массивная фигура писателя уже исчезла в замке. Слуга коротко взглянул на даму на козлах. Наверное, он принял ее за женщину низкого сословия: мужчина кивнул ей и последовал за своим господином.

– Где эти так называемые господа авторы? – Александр с грохотом поднялся по узкой винтовой лестнице и ворвался на «фабрику романов». Там все было как обычно. На сливовых шелковых обоях сверкали золотые лилии. В камине трепетало пламя, не слишком сильное, ведь тепло и уют – враг поэта. Письменные столы стояли рядами. Но за ними никто не работал.

Моке, запыхавшись, влетел в комнату.

– Месье, сегодня никто не вышел на работу.

Александр опустился на стул Фрушара.

– Они боятся. Я могу это понять. Ведь один из них меня предал. Я выясню, кто это был, и мало ему не покажется!

Раздался звонок в дверь.

Графиня! Писатель просто оставил ее сидеть на козлах. При этом вчера, наговорив кучу громких слов, он пригласил ее к себе. Даже при таких обстоятельствах вежливость не должна была пострадать. Александр вскочил, чтобы впустить гостью. Только по пути вниз его осенило, что спутница не смогла бы добраться до двери сама. Он остановился и осторожно выглянул из-за колонны винтовой лестницы. Отсюда ему были видны окна входной двери. Перед ней стояли четверо господ. Они были в форме. Жандармы пришли привлечь Александра Дюма к ответственности.

За каретой Анны остановился еще один экипаж. Сбоку на нем красовался герб: белый парусник, качающийся на красных волнах под синим небом, усыпанным золотыми лилиями. Из открытой повозки вышли четверо жандармов. Они надели шляпы и направились к замку. На мужчине на козлах тоже была форма. Он слез и последовал за товарищами. На Анну никто не обратил внимания.

Вот и полиция подоспела. Если опасения Дюма не напрасны, служащие пришли, чтобы арестовать его.

Анна почувствовала, как в ней поднимается удушающий страх. Она вдруг осознала, что сопровождала преступника. Дюма арестуют за политическую пачкотню в его газете. Он оскорбил французское правительство.

Графиня наблюдала, как жандармы дернули шнурок дверного колокольчика. Изнутри раздался тихий звон. Дюма был крепким мужчиной, но даже он не смог бы дать отпор четырем жандармам. Писатель погиб.

Дверь открылась.

– Месье? – спросил Моке.

Александр услышал, как его слуга поприветствовал жандармов. Сам он вернулся на «фабрику романов», замерев, стоял между письменными столами и слушал. У Моке точно получится разделаться с полицейскими.

– Нам необходимо побеседовать с месье Дюма, – сказал кто-то.

Его слова звучали как приказ. Надо надеяться, Моке сохранил самообладание.

– Господина нет дома, – услышал он Моке.

– В этом мы должны убедиться сами.

– К сожалению, я не могу пропустить господ жандармов в дом без разрешения месье Дюма. Это его шато, и гостей принимает только он сам. Разве ваши действия не противозаконны?

Браво, Моке! Александр опирался обеими руками о стол и теперь почувствовал, как от пота дерево стало скользким.

Снизу послышались шаги и тихая ругань. Похоже, жандармы ворвались в приемную. Какая наглость!

– Месье! – воскликнул Моке уже с явным негодованием. – Если вы немедленно не покинете дом, я вызову…

Он замешкался.

– Жандармов? – спросил один из полицейских. – Тогда лучше позовите на помощь садовника.

Александр тяжело дышал. Моке сделал все, что мог. Но этих извергов было не остановить. Они перероют весь замок, пока его не отыщут. А потом привлекут его к ответственности за передовицу в «Мушкетере».

Ему нужно сбежать.

Легкими шагами Александр направился в Chambre mauresque, мавританский зал. Помещение было самым причудливым в шато. Арабскую лепнину выполнили двое ремесленников, которых он пригласил из Туниса. Здесь Дюма любил сидеть на диване и покуривать кальян, располагавшийся на подставке в центре комнаты.

Снизу до него донеслись слова одного из жандармов.

– Вы можете служить этому человеку. Но если вы прячете убийцу, то отправитесь вместе с ним на эшафот.

Александр оцепенел. Почему этот нахал, исполняющий чужие приказы, назвал его убийцей? Он всего лишь опубликовал политическую статью. Причем не сам.

– Месье Дюма – не убийца, – сказал Моке.

Но к его негодованию теперь примешался страх.

– Разобраться в этом – задача полиции, – сказал жандарм. – Так что отойдите и позвольте нам осмотреть замок.

Наступило короткое молчание. Затем Моке уверенно сказал:

– Объясните, на чем основаны ваши обвинения. Тогда, быть может, я пропущу вас дальше.

Любопытство пересилило, и Александр сделал два шага к лестнице, чтобы лучше разобрать, что ответит полицейский.

– Сегодня утром из Сены выловили тело депутата Пивера. Его задушили и сбросили в реку, – объяснил он суровым голосом, привыкшим раздавать приказы.

– Я не понимаю, какое отношение это несчастье имеет к месье Дюма, – возразил Моке.

– Месье Пивера и месье Дюма вчера вечером видели вместе. Пивер был единственным, кто знал о политических тайнах, о которых сегодня можно прочитать в газете Дюма. Дюма выведал у него планы председателя, а потом убил.

– Так это правда? – воскликнул Моке. – Государственный переворот Бонапарта – не просто очернение нашего правительства? Он действительно состоится?

На мгновение воцарилась тишина. Послышалось бормотание, а потом раздался выстрел. Кто-то захрипел. Что-то упало на пол. Моке.

– Тот, кто задает слишком много вопросов, в итоге получает правильный ответ, – прорычал резкий голос.

– Давайте разделимся, – сказал кто-то другой. – Я останусь здесь. Если Дюма все-таки в шато и попытается сбежать, я схвачу его у входа.

Дюма услышал шаги: кто-то поднимался по лестнице.

Глава 18. К западу от Парижа, замок Монте-Кристо, декабрь 1851 года

Анна вздрогнула. Ей было видно происходящее в доме через витражи входной двери. Один из жандармов выхватил пистолет и застрелил слугу Дюма. Графиня зажала рот руками. Что там творится? Это полицейские или убийцы в форме?

Прочь отсюда!

Анна отвязала поводья от колышка и крепко сжала их обеими руками. Она никогда не управляла каретой, но решила, что это должно быть не так уж и сложно. Графиня снова посмотрела на шато. Теперь был виден только один из жандармов. Его широкая спина прислонилась к окну двери.

Анна дернула поводья. Кожа ударила по крупу лошади. Животное никак не отреагировало. Она попробовала опять, на этот раз сильнее. Лошадь шагнула вперед. Карета дернулась – и снова остановилась.

– Но! – прошептала Анна и еще раз ударила поводьями.

Лошадь вновь сделала шаг вперед, а карета вновь не сдвинулась с места.

Тормозной башмак! Анна сто раз видела, как Иммануэль закреплял им карету. Она наклонилась через козлы. Железо было зажато под левым передним колесом. Вот как Дюма закрепил карету. Иммануэль обычно засовывал тормозной башмак под одно из задних колес. Должно быть, Дюма не знал, как лучше. Сейчас это могло спасти Анну. Если лошадь рванется вперед, карета вывернется из железных оков и тронется с места.

Графиня опять дернула поводья, на этот раз еще сильнее. Лошадь опять сделала шаг и вновь бросила усилия, когда ей помешал тормоз. Но в этот раз карета ненамного двинулась с места. На сей раз колеса слегка проехали по гравию.

– Вперед, хорошая лошадка! – прошипела Анна и снова дернула поводья. Однако животное больше не двигалось. Его хвост подергивался. Похоже, лошадь поняла, что против тормозного башмака она бессильна.

Из замка доносились громкие крики. Жандарм все еще стоял за дверью спиной к Анне.

Ничего не помогало: нужно как-то избавиться от тормозного башмака. Анна наклонилась через сиденье и протянула руку вниз. Ее пальцы не достали даже до ступицы колеса. Взяв кнут, она коснулась им тормоза. Но кожаный ремешок безуспешно парил над железом и никак не желал цепляться за башмак.

Тяжело дыша, Анна снова выпрямилась. Кровь ударила ей в голову, и у нее закружилась голова. Ее охватила злоба. Она подняла глаза к волокнистым облакам. Графиня хотела помолиться, но вместо этого с ее губ слетел целый букет баденских ругательств. Если Бог не желал ей помогать, придется помочь себе самой. Решительно обхватив ноги, она подняла их над краем козел и медленно заскользила вперед.

Александр слышал, как по ступенькам поднимается жандарм. Всего один! Возможно, ему повезет, и он одолеет негодяя. Но возня привлечет других.

Выход был.

Дюма прошмыгнул назад в мавританский зал, перелез через подушки, лежавшие на диване, открыл одно из окон и перегнулся через парапет. В лицо ударил свежий воздух. Запахло свободой. Но она была этажом ниже.

Вдобавок окно было слишком маленьким, чтобы через него пролезть. Арабы густо украсили раму лепниной в форме луковиц. Отсюда бежать некуда.

С тоской Александр посмотрел на две кривые сабли из дамасской стали, украшавшие стену. Пойти с ними против пистолета граничило с манией величия. Но разумнее ли выпрыгнуть из окна и разбиться насмерть? Как бы Эдмон Дантес или д’Артаньян выбрались из такой ситуации? Александр усмехнулся. Им на помощь с идеей пришел бы автор.

Но такое бывает лишь в мире книг и фантазий. В настоящей жизни человеку приходится справляться самому.

Шаги жандарма раздавались уже в кабинете.

Александр достал обе сабли и принял позу, чтобы сделать выпад. Рукоятки оружия, обмотанные кожаными ремешками, плотно лежали в его руках. Когда-нибудь – он не сомневался – о его львиной отваге напишут роман.

– Черт бы тебя побрал! – вырвалось у Анны.

Графиня висела, одной рукой держась за перекладину козел, а другой тянулась к тормозному башмаку. Ноги бесполезно лежали на гравии, а вес тела растягивал пальцы. Если она не удержится, то не сможет снова взобраться на козлы.

Анна старалась не обращать внимание на боль в суставах и схватилась за рукоятку тормоза, потянула и дернула. Металл не сдвинулся с места. Похоже, он застрял после ее предыдущих попыток.

Дрожащими пальцами Анна выковыряла из-под тормозного башмака несколько камешков. Теперь железо не так плотно сидело в земле. Она снова потянула. С резким звуком препятствие высвободилось. Тормоз с дребезгом упал на камни.

Мышцы Анны взвыли от боли, когда она попыталась взобраться назад. Ей удалось ухватиться за прутья козел второй рукой. Она медленно поднялась. Ее тело было маленьким и легким. «Дюма, – подумала графиня, когда лежала на животе на сиденье и ждала, пока стихнут судороги, – Дюма бы с этим точно не справился.

Анна кое-как приняла сидячее положение. У нее совсем не осталось сил. То, что она только что сделала, для здоровых людей было пустяком. Проклятый Леметр! Он отнял у нее все: силу, грацию, дом, любимого мужчину. Вместе с гневом вернулась и тоска по Тристану. А боль потери, в свою очередь, усилила гнев. Анна застонала. На сантименты у нее сейчас нет времени. Она снова взялась за поводья. Лошадь тронулась. И на этот раз карета пришла в движение. Колеса заскрипели по гравию.

Слышали ли шум в шато? Вот бы у нее была карета, которая ехала как по шерсти! Графиня пустила лошадь в обход замка. Если бы она поворачивала слишком часто, жандарм у входа мог бы ее заметить.

Над окнами первого этажа на песчанике были высечены лица: портрет слепого Гомера. Рядом с ним на Анну свысока смотрел Шекспир. Дюма украсил дом великими поэтами истории.

Карета подъехала к задней стороне здания. Здесь на фасаде красовался лик Вольтера. Рядом с ним… Анна вздрогнула. Это был сам Дюма. Не из песчаника, но из плоти и крови, стекавшей у него по лицу. Верхняя часть туловища перевесилась через подоконник. Писатель вот-вот упадет и разобьется насмерть.

Жандарм добрался до зала «фабрики романов». По паркету загремели столы и стулья.

«Он думает, я прячусь под мебелью», – подумал Александр. Ему хотелось удовлетворить собственное честолюбие, и он крепко сжал рукоятки сабель. Настало время постоять за себя. Писатель подошел к окну, поднял сначала один, а потом другой клинок над головой и рубанул ими по лепнине. Штукатурка раскрошилась под его ударами. В воздухе заклубилась пыль, а мелкие обломки упали на пол.

– Стоять! – раздался голос из «фабрики романов».

Снова послышалось, как кто-то двигает столы.

Александр обрушил на штукатурку еще один удар. Образовавшегося отверстия должно хватить. На большее нет времени.

Обеими руками он протиснулся в окно, просунул наружу грудь и втянул живот.

Прогремел выстрел. Штукатурка откололась и полетела Александру в лицо. Он почувствовал укол боли – ничто по сравнению с тем, что ожидало его, когда он окажется внизу, на земле. Но другого выхода не было. Писатель чувствовал, как пот стекает у него по лбу. Кто-то схватил его сзади за сюртук и попытался оттащить назад.

Тут Дюма увидел, как за угол здания завернула карета. На козлах сидела графиня. Она посмотрела на него с негодованием и беспокойством, как и всегда.

– Сюда! – крикнул писатель.

Поняла ли она его, он не узнал, потому что руки рванули его за одежду и потащили обратно в Chambre mauresque.

Александр шагнул назад, ударился обо что-то мягкое. Раздался возмущенный крик. Хватка ослабла.

Одним махом Дюма протиснулся сквозь разбитую лепнину. На мгновение у него закружилась голова. Затем он спрыгнул.

Дюма с грохотом упал на крышу ландо. Карета покачнулась. Кузов прижало к ободьям. Потом повозка снова поднялась.

– Пошел! – Анна дернула поводья.

Но лошадь по-прежнему бежала неспешным шагом. Из замка доносились крики. Снова прогремел выстрел. Слева от нее взбрызнули камешки.

– Быстрее! – Запачканное кровью лицо Дюма оказалось рядом с ней. Почему от него так пахнет штукатуркой?

– Быстрее! – рявкнул Дюма на ухо Анне.

Позади послышались торопливые шаги. Мужские голоса выкрикивали приказы.

Дюма свалился с крыши кареты на козлы. Он чуть не столкнул Анну со скамьи, однако успел схватить графиню за руку и удержал на месте. Он вырвал поводья у нее из рук и ударил ими: кожаные ремешки опустились на круп лошади. Наконец животное пустилось рысью. Шаги преследователей остались позади. Анна огляделась. Было видно двух жандармов. Они бежали обратно к шато. Полицейские быстро догонят их на своей карете.

Ландо нырнуло под низко нависшие ветви дубов. Листва разлеталась под копытами. Дюма свернул с дороги и, проскочив между двумя могучими стволами деревьев, поехал прямиком в лес, к скале. Но прежде чем карета успела разбиться о гранит, Дюма направил лошадь влево. Под ветвями деревьев оказалась широкая тропа. С подъездной дороги ее не было видно. Они объехали скалу, и там, в середине утеса, им открылось свободное пространство, достаточно широкое, чтобы туда могла заехать карета.

– Это небольшое укрытие я устроил для того, чтобы прятаться от людей, считающих, будто я должен им деньги, – объяснил Дюма.

Он поднялся с кóзел, потянул лошадь за поводья и направил испуганное животное между скалами.

Анна втянула голову в плечи. Экипаж окружила тьма. Через несколько небольших отверстий в скале проникал свет. Жандармы не заставили себя долго ждать. Карета полицейских на большой скорости пронеслась мимо укрытия.

– Иногда, – сказал Дюма, – стоит остановиться на краю дороги и посмотреть, какие скрытые сокровища может предложить лес. Вы не находите?

Глава 19. Париж, декабрь 1851 года

Париж изменился до неузнаваемости. Столица французов походила на своих жителей. Она либо подставляла щеку для поцелуя, либо хищно скалила зубы. На сей раз это были зубы.

Все прохожие и упряжки исчезли. Анна и Александр ехали по пустым бульварам, как по театральному закулисью после того, как актеры покинули сцену. Но художники-оформители все еще работали.

Мужчины в рабочей одежде, женщины в грязных фартуках, мальчишки в рваных штанах и горожане без шляп возводили баррикады. Искать камни и деревянные балки им пришлось недолго. Перестройка города бароном Османом шла полным ходом, и повсюду валялись груды хлама: внутренности старых парижских домов, которые вырвали и свалили в горы мусора. Теперь они снова послужат цели.

Воздух наполняли стук, грохот и крики. К домашнему аромату, поднимавшемуся из каминов, примешивался резкий запах больших костров.

Александр направил карету вокруг баррикады и остановился рядом с мужчиной в форме в синюю полоску. Тот держал в руках ружье и возился с затвором.

– Что здесь происходит, друг мой? – крикнул Александр вооруженному.

– Разве вы не слышали? – спросил мужчина.

– Я только что прибыл в город, – неопределенно объяснил Александр.

– На передовице в газете написали, что представитель планирует государственный переворот. И теперь этот кошмар стал явью. Луи Наполеон распустил Национальное собрание и бросил представителей оппозиции в тюрьму. Но я скажу вам одно, месье: у этого проходимца ничего не выйдет. Во всяком случае, до тех пор, пока я могу держать ружье.

– Значит, автор статьи был прав? – Александр не мог понять, для каких политических интриг кто-то решил воспользоваться его безобидной газетой.

– Ходят слухи, что парламент хотели распустить только через несколько месяцев, – сказал он. – Но автор этих строк не оставил Наполеону выбора. Его план раскрыли. Если он хотел добиться успеха, больше ждать было нельзя. Теперь вы понимаете, что происходит в Париже. Все как в 1848-м! Если вы друг республики, месье, беритесь за оружие!

Он прижал ружье к груди. Александр хорошо знал таких героев. В его романах их хватало с лихвой. Они были полны решимости умереть за Францию. В литературе они заслуживают внимания, а в действительности их можно только пожалеть.

– Спасибо, дружище. – Он ободряюще кивнул бойцу. – Но со мной дама, которую нужно отвезти в безопасное место. Желаю удачи!

– За Францию! – прокричал участник баррикадных боев вслед карете.

На город опускался вечер. Но на этот раз никто не зажег газовые фонари. В окнах свет тоже не горел. Париж затаился.

Когда графиня попыталась зажечь лампы рядом с козлами, Александр положил руку ей на плечо.

– Жандармы наверняка ищут нас и здесь, – сказал он. – Лучше постараемся добраться до Гар дю Нор до наступления темноты.

Писатель погнал лошадь быстрее. Подчас одно из колес ударялось о дверь или старый стул, лежавшие на земле. Карета подпрыгивала, и просиженной обивке козел приходилось нелегко.

Тем не менее графиня тоже считала, что им нужно как можно скорее покинуть Париж. С Гар дю Нор ходили поезда в Бельгию. В Брюсселе они пока что будут в безопасности. Александр надеялся, что вокзал еще не закрылся. На самом деле Луи Наполеону должно быть на руку, если его противники сбегут из города. Но диктаторы – Александр знал это по своим романам – почти так же непредсказуемы, как женщины.

Анна и Александр ехали мимо дощатых перегородок, на которых висели наспех расклеенные плакаты, называющие Луи Наполеона освободителем Франции. Лик диктатора с черной козлиной бородкой красовался на стенах домов. На углу улицы стоял мальчик со спущенными штанами и облегчался перед изображением президента. В нескольких метрах от него женщины срывали недавно наклеенные плакаты и втаптывали их в грязь деревянными башмаками.

Александр гадал, какое отношения ко всему этому имеет Леметр. Он казался связующим звеном между событиями последних двух дней. Депутата Пивера убили – незадолго до этого он был в салоне Леметра. Пивер умер, и сразу после этого открылся тайный план Луи Наполеона. Если между этим нет никакой связи, значит, близится пришествие антихриста. Леметр, Леметр. Это имя крутилось в голове Александра, как шарик в барабане рулетки. Но колесо это все не желало останавливаться.

Карета стучала по дороге. Александр почувствовал, как его зубная боль вспыхнула с новой силой.

– Смотрите! – крикнула графиня.

Они добрались до улицы Ла Файет, в конце которой располагался железнодорожный вокзал. Перед ними вплотную высились баррикады. Там стояли мужчины и женщины с винтовками, косами и дубинками. Мальчишеский голос выкрикивал лозунги, а взрослые хором вторили ему. Посреди улицы горела груда мебели. В небо летели искры.

Александр направил ландо к краю дороги.

– Подождите здесь! – крикнул он и осознал бессмысленность своих слов, только выйдя к баррикаде с поднятыми руками.

Надо надеяться, его никто не узнал. Это из-за его статьи начался государственный переворот. Кто бы поверил ему, если бы он поклялся, что злополучные строки вообще написал не он? По собственному опыту Дюма знал, что в такой ситуации даже малейшей искры подозрения было достаточно, чтобы ему в живот всадили свинцовую пулю.

– Я друг республики! – крикнул он.

Громкие крики смолкли. Молодой человек без сюртука вытащил из-за пояса пистолет и направил его на Александра.

– Докажи это!

– Vive la France![44] – прокричал Александр. – Да здравствует революция!

Боец на баррикадах рассмеялся.

– Так может сказать каждый. Если ты на нашей стороне, ты отдашь нам карету, чтобы мы могли укрепить заграждения.

Сердце Александра стало таким же тяжелым, как и его руки. Ствол направленного на него пистолета поблескивал в свете пламени. Писатель покачал головой.

– Мне нужна карета, чтобы отвезти мою спутницу на Гар дю Нор. Она не может ходить. Мы сядем на последний поезд из Парижа. После этого вы можете делать с экипажем все, что захотите. – Он на секунду замолчал. – Если только будете хорошо ухаживать за лошадью.

– Ты хочешь со мной поторговаться? Разве я похож на торгаша? – возмутился вооруженный. – Эй, Симон! Леонар! – крикнул он людям, стоявшим позади. – Этот тут думает, что я торговец.

С другой стороны баррикады послышался смех.

– Отдашь карету по доброй воле или нам сперва овладеть твоей подружкой?

Веселье исчезло из его голоса. Две фигуры поднялись на баррикаду и встали рядом с ним. Наверное, это были Симон и Леонар.

«Поскорее бы убраться из этого города!» – подумал Александр. Жандармы хотели его застрелить. Их противники – тоже.

Опустив руки, он крикнул:

– Быть может, вы и не торговцы, но вы, несомненно…

– Слепцы, – крикнула графиня с кóзел. – Господа, разве вы не видите, кто стоит перед вами? Это Александр Дюма. Неужели вы хотите застрелить доверенное лицо горничных, поэта поварих, предъявителя любовных писем солдатам и советника портье по правовым вопросам?

У Александра по спине пробежал холодок. Эта женщина обратила его собственные слова против него. Высмеяв его, она еще и позаботилась о том, чтобы его застрелили.

Писатель покачал головой и попытался улыбнуться.

– Но я не.

– Дюма здесь! – крикнул Симон. Или это был Леонард? – Дюма!

Еще несколько фигур поднялись на баррикаду. Они стояли перед Александром словно трибунал. У каждого в руках было оружие.

– Поднимайся, Дюма! – крикнула женщина.

– Герой Парижа! – добавил другой голос.

И вскоре на улице Ла Файет звучали лишь два слога.

– Дю-ма! Дю-ма! Дю-ма!

Александр удивленно посмотрел на Анну. Графиня по-немецки сдержанно улыбнулась. Знала ли она, что эта разъяренная толпа его не убьет? Или просто решила рискнуть?

– Тихо! – рявкнул мужчина без сюртука. – Это не Дюма! Дюма – чернокожий. Я видел его раньше. А этот такой же белый, как мой ночной колпак.

Крики стихли. В тишину прорвался треск костра.

Не чернокожий? Александру захотелось расхохотаться. Он всю жизнь страдал из-за своего темного цвета кожи. Из-за этого его даже не приняли в Academie frangaise[45]. А теперь его называют белым. Что за насилие над душой!

– Я Дюма, – крикнул он и подумал об отце, который сейчас точно бы им гордился, об отце, который, несмотря на темный цвет кожи, стал генералом армии Наполеона.

– Лжец! – прокричала женщина с седыми волосами и ярко-красными струпьями на шее и щеках. Полы ее одежды развевались, когда она спрыгивала с баррикады. – Он шпион Наполеона.

Она наклонилась и плюнула. Теплая слюна попала Александру на лицо.

Дюма стер плевок. Его дыхание участилось. Он еще никогда не прибегал к насилию по отношению к женщине. Но так его еще никто не унижал.

Писатель схватил мятежницу за плечи. Ее глаза расширились и округлились. А потом она рассмеялась, рассмеялась так громко, что привлекла всех своих пособников с баррикады. Один за другим они подошли к Дюма. И все они тоже принялись хохотать.

– Вы что, все с ума посходили? – спросил Александр. Его кипящий гнев угас в холодной волне неуверенности.

Седая женщина протянула руку и провела по щеке Александра. Она ухмыльнулась, показав свои пальцы. Они были белыми.

Сперва Александр не понял, в чем дело, но быстро догадался. Штукатурка, которую он отрубил с лепнины в Chambre mauresque, прилипла к его коже. Как только слюна растворила пыль, маскарад подошел к концу.

– Дю-ма! Дю-ма! Дю-ма! – снова раздавались крики.

Только истинная французская революционерка могла увидеть правду. Александр все еще держал женщину за плечи. Теперь он притянул ее к себе и страстно и влажно поцеловал в губы. От нее пахло капустой – ароматом французского народа. Он снова поцеловал ее, и ее руки взъерошили его шевелюру.

– Сражайся с нами, Дюма! – призывали его голоса.

Александр посмотрел на Анну. Графиня сидела на козлах и наблюдала за происходящим, словно из театральной ложи.

– Я буду сражаться с вами за Францию, – сказал он и пожал протянутые к нему руки. – Но не здесь. Я знаю, кто на самом деле желает гибели нашей великой нации. Отвезите нас на вокзал. Я отыщу источник всего зла. И уничтожу его!

Фрушар писал. Его перо танцевало по бумаге. Дюма исчез, и теперь ничто не могло помешать его таланту. Больше никаких поучений. «Фрушар, такие истории не продаются. Фрушар, вы хотите меня разорить? Фрушар, Фрушар, Фрушар!»

Наконец в замке Монте-Кристо воцарилась тишина. Дюма сбежал бог знает куда. Лишившись работодателя, слуги тоже исчезли. Даже авторы фабрики романов пустились в бега после того, как революционная статья в «Мушкетере» ввергла Францию в хаос. Трусы!

Фрушар остался. Ему не составило труда проникнуть в замок. Камень и окно – эти двое отлично подходили друг другу. Поместье в обширном парке было заброшено. Отныне в Париже гремели баррикадные бои, и сюда не приезжали даже процентщики или собутыльники хозяина.

Фабрика романов принадлежала ему.

Кабинет писателя наверху был пуст, но Фрушар избрал белый салон на первом этаже. Он сидел на троне Дюма, курил сигары Дюма, пил вино Дюма. Поначалу мраморный бюст бывшего хозяина дома строго взирал на него свысока. Поэтому Фрушар надел ему на глаза повязку. Теперь копия писателя выглядела так, словно его вывели на расстрел.

Именно такая участь ожидает Дюма, когда его поймают. Быть может, его даже повесят. Фрушар довольно прищелкнул языком. Александру Дюма не будет пощады. Дела его были плохи. А благодаря Фрушару станут еще хуже.

Так повелел Леметр. Таинственный магнетизёр вручил Фрушару конверт и дал ему четкие инструкции: фабрика романов должна работать и дальше, тексты в «Мушкетере» сорвут маску с лица аристократии во всем мире. И именно Фрушар и Леметр напишут эти строки.

В конверте лежали две тысячи франков. За них Леметр потребовал опубликовать памфлет, который лишил бы парижан чувств. Написать его должен был Фрушар.

Мужчина снова склонился над листком бумаги и поставил бокал на загибающийся уголок. Он глубоко обмакнул перо в чернильницу. Пятна, оставшиеся от чернил на роскошном столе, позабавили его. Фрушару они казались кровью бывшего хозяина дома. Он уронил еще несколько капель на полированную деревянную поверхность, прежде чем начал писать. Император Наполеон оскверняет могилу Бальзака.

Чудесное название для чудесно придуманной истории. Бальзак, любимый писатель всех французов, умер лишь в прошлом году. Половина Франции провожала его гроб до кладбища Пер-Лашез жарким августовским днем. Новость о том, что Луи Наполеон осквернил его могилу, святилище французской культуры, вызвала бы возмущение по всей Франции. А французы – Фрушар это знал – взялись бы за оружие и перестреляли всех, прежде чем догадались бы проверить, соответствует ли информация истине.

Перо заскрипело по бумаге. Теперь, когда Дюма не исправлял каждое второе его предложение, мысли Фрушара текли бурной рекой. По его велению, Луи Наполеон приказал выкопать тело Бальзака и зарыть его в братской могиле, где никто не смог бы его найти.

Фрушар остановился и задумался. Не Бальзак ли когда-то сказал: «Человек живет дважды. Первый раз в действительности. Второй раз в памяти»? Он поместил бонмо[46] в конце статьи и написал внизу, что памятное место теперь навсегда уничтожено.

Откинувшись назад, Фрушар довольно хлопнул обеими руками по столу. Фабрика романов превратилась в мануфактуру лжи.

Часть 2. Вор в Британском музее

Глава 20. Лондон, декабрь 1851 года

Бриллиант размером с гору – так лондонские газеты окрестили кафедральный собор из стекла и стали, с мая возвышавшийся в Гайд-парке[47]. В народе монумент называли Хрустальным дворцом. Со дня открытия Всемирной выставки в Лондоне побывали многие иностранцы. Голландцы, немцы, французы, бельгийцы, швейцарцы, шотландцы и даже ирландцы хотели узнать, что такого могут показать двадцать восемь стран. В листовке для посетителей обещали, что, попав на день в Хрустальный дворец, любой увидит чуть ли не весь мир и больше никогда не захочет путешествовать.

Здание привлекало всеобщее внимание, но не менее интересны были представленные в нем предметы: восточные ковры, скульптуры из древнего Константинополя, картины маслом, написанные лондонскими художниками, огромные блоки из литой немецкой стали, стулья из индийского каучука, железнодорожные рельсы длиной в двадцать метров из Пруссии, машина из Северной Америки, которая, как говорили, могла сама скосить целое кукурузное поле, и «Кохинур» – один из самых крупных алмазов в мире.

Бен Саймс приходил в Хрустальный дворец каждый день. Он все время делал вид, что читает газету, пока ждал возле вяза. Дерево достигало более тридцати метров в высоту, и выставочный зал построили вокруг этого древнего гиганта. Вяз всегда привлекал много посетителей. Каждый хотел увидеть, как сочетаются природа и архитектура. Здесь все гости замедляли шаг, здесь каждая пара посетителей, остановившись, поднимала глаза в небо, чтобы, хорошенько полюбовавшись этим зрелищем, понять, на сокровища какой страны им стоит взглянуть в первую очередь.

Тогда-то Саймс и предлагал свои услуги.

– Откуда вы? – спрашивал он гостей – в основном супружеские пары или небольшие группы юношей.

Этот простой вопрос всегда оказывался удивительно действенным. Все с удовольствием рассказывали ему о трудностях, которые они испытали по пути в Хрустальный дворец. При этом каждый старался подчеркнуть, что даже самые далекие дороги, самые грязные гостиницы, самые тяжелые лишения не могли помешать им стать частью того, о чем мир будет говорить еще сто лет.

Саймс знал, что они уже попались ему на крючок.

Будучи сыном британского дипломата, он, помимо английского, говорил на немецком, французском, итальянском и немного на испанском языках. Правда, его отец проиграл свой пост вместе с наследством сына. Но никто не мог отнять у Бена языки, которыми он владел.

– Signori, disturbi?[48] Vous avez fair un peu perdu?[49] Kann ich Ihnen helfen?[50]

Чаще всего посетители испытывали огромное облегчение, встретив проводника, говорящего на нескольких языках. Они всецело доверялись Саймсу. Это работало даже с англичанами, прибывшими из сельской местности. Лондонцы, напротив, избегали Саймса. Они отличались подозрительностью и скупостью. Даже такой обаятельный человек, как Бен Саймс, не мог пробудить в них желания приобрести что-нибудь на Всемирной выставке.

Водя своих жертв по Хрустальному дворцу, он всегда старался заговорить с мужчинами. У них денег водилось больше.

– Видите это чудо техники? Лодка, которую можно наполнить воздухом. Она плавает на самых высоких волнах. С таким судном Наполеон бы выиграл Трафальгарское сражение[51].

Разумеется, такое Саймс говорил только гостям из Франции. Испанцам он рассказывал про триумф Армады, если бы у нее были эти так называемые надувные лодки. Голландцам расписывал победу в сражение при Доггер-банке[52]. Швейцарцам… Со швейцарцами было сложнее.

Бен Саймс проявлял удивительную находчивость, и поэтому, увидев лишь первый предмет выставки, посетители часто сразу задавали вопрос:

– Можно ли купить эту лодку, наполняемую воздухом? Где они продаются?

Тогда Саймс уверял, что ему нельзя об этом говорить. Мужчины сразу доставали кошельки, набитые так туго, что было видно, как натянута кожа. Остальное было проще простого.

Бен Саймс называл цену – и немалую! Как-никак это одна из первых моделей. Однако он добавлял, что сделка не может состояться до закрытия Всемирной выставки, ведь другим посетителям тоже хотелось посмотреть на удивительные изобретения.

Вот он, решающий момент.

Некоторые – их было немного – отступали, пожав плечами. Они всегда соблюдали правила и законы, и даже выдумки какого-то незнакомца были не исключением.

Другие веровали в силу денег. Они вытаскивали банкноты и протягивали Саймсу, сжимавшему их в своих паучьих пальцах. Он обязательно проследит, чтобы это чудо техники не продали кому-то еще.

Уловка срабатывала так часто, что Саймс начал сомневаться в здравомыслии окружающих. Бывало, мужчины не попадались на удочку: надувная лодка оставляла их равнодушными. Тогда ловкий проводник показывал дамам картину с бабочкой из Лондона, отчего женщины приходили в восторг. Всем хотелось забрать с собой какую-то диковинку. Все посетители выставки были одинаковыми, откуда бы они ни прибыли: из региона, где протекал Мозель[53], Луара[54] или Гвадалквивир[55].

Этот мужчина пришел один. На нем были брюки в полоску и черный сюртук, а под ним – белая рубашка со стоячим воротником и черный шелковый галстук. На голове у него красовался очень высокий цилиндр, из-за своих размеров выглядевший странно. От мужчины пахло деньгами и какими-то необычными духами.

Какой он национальности? Вот что нужно выяснить, чтобы опутать жертву своими сетями. Он искоса наблюдал за посетителем, листая газету. Лучше бы этот человек оказался французом. Ныне они становились легкой добычей. Французы без конца говорили о государственном перевороте, потрясшем Париж на прошлой неделе. Лондонские газеты тоже печатали статьи и комментарии о Луи Наполеоне, который лишил власти парламент, а затем направил армию против протестующих граждан. Бои велись прямо на улицах французской столицы. Журналист The Illustrated London News[56] отметил, что для Франции это дело обычное. Сражаться на баррикадах для парижан – то же самое, что для британцев играть в поло.

Саймс восхищался Луи Наполеоном. Этот человек вмиг захватил целый город. Когда-нибудь и он, Бен Саймс, сможет похвастаться большим уловом. Когда-нибудь…

– Вы следите за мной? – Его жертва стояла прямо перед ним.

Черт побери! Казалось, незнакомец прочитал его мысли.

У мужчины был французский акцент. К счастью, теперь Саймс знал, как подступиться к этому гостю.

– Месье! – обратился он к мужчине и зашуршал листами, неторопливо складывая газету, чтобы выиграть время. – Я разглядывал ваш изысканный и современный наряд. Вы часом не из Парижа? Простите, если я уставился на вас, месье.

– Леметр, – не кланяясь, представился мужчина.

Назвавшись именем последней жертвы, Бен снял берет из зеленого твида, предназначенный для игры в гольф.

– Вы знаете, где я могу найти проводника? – спросил незнакомец. – Я кое-что ищу.

Бен обратил внимание на его сухое лицо. Во Франции мужчины тоже пользуются косметикой?

– Вам повезло, месье Леметр, – ответил Бен. – Все официальные проводники уже заняты.

Лицо француза расплылось в улыбке. Этот человек сразу приглянулся Саймсу. Несомненно, это ничего не меняло: он все равно собирался его обобрать. Бен считал до трех. Затем гость должен был задать вопрос, который Саймс и пытался взрастить в нем своей фразой.

Раз. Два.

Три.

– Почему же мне повезло? – спросил француз. – Вы говорите, что проводников больше не осталось.

Саймс мысленно вторил французу. Эти слова он слышал на всех существующих языках, поэтому легко нашелся с ответом:

– Потому что эти проводники все равно недостаточно хороши для такого опытного путешественника, как вы. По счастливой случайности, я один из хранителей этой скромной выставки. Позвольте мне лично показать вам чудеса Хрустального дворца.

– Сколько это будет стоить? – спросил Леметр.

– Не считая вашего времени? Нисколько, – объяснил Бен. – У меня выходной, и я с превеликим удовольствием показываю гостям из других стран, как мы, англичане, постарались, чтобы устроить выставку.

Месье Леметр сказал, что теперь он согласен, ему и правда благоволит фортуна.

«Фортуна, – задумался Саймс. – Надо взять себе на заметку».

Он не сразу повел посетителя к надувной лодке. Идти прямо к цели присуще американцам. Французы были ценителями драматургии. С изящной экспозицией, длинным вторым актом и, наконец, кульминацией и катарсисом.

Но в этот раз все шло не так, как обычно.

Они начали с каноэ североамериканских индейцев, висевшего на канатах над головами посетителей. На носу и корме были нарисованы глаза. Обычно на них никто не обращал внимания. Однако француза, похоже, больше интересовал внешний вид каноэ, чем сама лодка, конструкцию которой Саймс объяснил до мельчайших подробностей. Леметр долго разглядывал ее, и Саймсу показалось, что каноэ и француз ведут немой разговор. Наконец француз отвел взгляд от предмета.

Затем Саймс хотел познакомить гостя с «Придворными событиями Средневековья». Однако добраться до павильона они не успели: Леметр свернул к выставочному залу Британской Индии, где на помостах стояли два живых слона. Животных украшали попоны и башни из золота. Их клыки обвивали ленты с драгоценными камнями. Чтобы ни у кого не возникло соблазна украсть сокровища, перед слонами, опираясь на рукоятки внушительных ятаганов, стояли два индийца в синих тюрбанах.

Перед Саймсом вновь предстало зрелище, которое он наблюдал рядом с каноэ. Только теперь Леметр вглядывался в живые глаза слонов. Он не обращал внимания на богатства, которыми были украшены огромные животные.

Так продолжалось и дальше. Вскоре Саймсу подумалось, что это не он водит француза по Хрустальному дворцу, а наоборот. Бену это не понравилось. Совершенно не понравилось. Прежде всего потому, что вскоре его гость привлек внимание охраны. Леметр касался всего, до чего только мог дотянуться, предварительно сняв кожаные перчатки. Он не просто дотрагивался до предметов, как многие другие посетители. Француз потянулся к деревянным резным изделиям, расположенным на позднеготической скамье хора, и принялся дергать их, словно проверяя, соединены ли они вместе или на самом деле – как утверждала вывеска – вырезаны из одного дерева. Он перелез через заграждения, чтобы усесться на украшенный перьями трон африканского вождя. Надзиратели не успели за ним уследить, и мужчина дернул рычаг грузоподъемного крана так, что двигатель завелся, лебедка намотала цепь, и стрела покачнулась. Если бы Бен не подоспел вовремя, кран бы сбил с ног даму в капоре.

Саймсу казалось, что прошла целая вечность. Наконец они добрались до надувной лодки. Она была размером со спасательную шлюпку большого фрегата. В ней сидели десятки мужчин; в три раза больше посетителей стояло вокруг. Некоторые, наклонившись, изучали воздушные камеры. Саймс протиснулся между ними, освободив место для своего спутника.

– Что скажете на это? Лодка, наполненная воздухом. Ее не потопить.

После все его жертвы, как правило, задавали один и тот же вопрос. Что произойдет, если в ней проделать дыру? Саймс подыскал объяснение: в лодке восемь воздушных камер. Невозможно уничтожить их все. И тогда он доставал из рукава свой главный козырь – Трафальгарское сражение.

Однако Леметр посмотрел на надувную лодку и громко рассмеялся.

– Неудивительно, что вы заманили меня сюда, – сказал француз.

– Заманил? – Может быть, этот человек из полиции? Саймсу вдруг захотелось как можно скорее покинуть лодку, француза и Хрустальный дворец. – Я показал вам чудеса света, господин. Причем бесплатно.

– Эта надувная лодка очень похожа на вас, – продолжил Леметр. – Она всегда плавает на поверхности. Но внутри у нее нет ничего, кроме воздуха. Лишь пустота.

– Так у французов принято выражать благодарность? – спросил Бен негромко, чтобы другие посетители не обратили на него внимания.

Он почувствовал, что его губы дрожат, и закрыл рот, чтобы не выглядеть идиотом.

Рука француза легла ему на плечо. Эта же рука пачкала стекло витрин, щупала ступни мраморных статуй и пробегала по гобеленам. Теперь Саймс и сам почувствовал себя предметом выставки.

– Пойдемте, и я покажу вам, как привык выражать благодарность, – сладким голосом сказал француз.

Рука потянула Саймса в сторону. Мужчины остановились под стальной балкой, обитой красным бархатом.

– В твоих глазах светится страх. Они тебя выдают.

Француз подошел к Бену вплотную. Запах, струившийся от его одежды – или от его тела, – теперь казался не приятным, а навязчивым. Саймс задержал дыхание. Однако вскоре он не выдержал и втянул воздух. Странный аромат каким-то образом очутился у него на языке. Леметр смотрел на обманщика так же, как на каноэ и слона. Взглядом хирурга.

– Я сразу понял, что ты замышляешь. Ты хитер. Ты изворотлив. Ты лондонец. Ты мне поможешь, – сказал Леметр.

Бен кивнул – и сам себе удивился.

– Как твое настоящее имя? – спросил француз.

– Бен Саймс, – ответил он.

– Вот тысяча фунтов, Саймс.

Француз достал кошелек. Из-под черной кожи выглядывали белые края банкнот. Бен потянулся к ним с непринужденностью, свойственной младенцу, принимающему материнскую грудь. Тысяча фунтов! Никогда в жизни у него в руках не было столько денег. Столько он и не видел. Рабочий в Лондоне зарабатывал один фунт в неделю. Он сглотнул, собрался что-то возразить, хотел сказать, что деньги…

– С тобой будут в надежных руках, я знаю, – завершил фразу Леметр.

Этот человек умел читать мысли? Или прибегал к уловкам, как и сам Бен?

Леметр объяснил, что Саймсу нужно сделать с деньгами.

– Я встречу тебя там, Саймс. И не забудь купить какой-нибудь изысканный наряд. Иначе, завидев тебя, мои клиенты, чего доброго, подумают, что мы их обманываем.

Бен Саймс покинул Хрустальный дворец и направился в сторону Белгравии через Гайд-парк, по пути беспрестанно ощупывая кошелек. Он удивился, что ему и в голову не пришло просто сбежать с деньгами. Тысяча фунтов! На эту сумму он мог бы купить загородный дом в Виндзоре.

Саймс рассмеялся. Что за нелепая мысль! Он никогда не обманет месье Леметра. Или кого-то другого. Ведь он же честный малый!

Глава 21. Брюссель, декабрь 1851 года

Анна проснулась. Кто-то коснулся ее плеча. Наклонившись к ней, мадам Дантан прошептала, что карета в Штутгарт готова, а багаж уже погрузили. На фоне громыхала чемоданами мадам Делессер. За крошечным решетчатым окном было еще темно. Единственная свеча тускло освещала комнату постоялого двора.

Анна выпрямилась. Каждое утро на протяжении этой недели женщины, с которыми она делила комнату, предлагали ей помощь. Каждое утро Анна отказывалась. Надевать исподнее и юбки, не имея возможности пошевелить ногами, требовало особого мастерства, и она в нем преуспела. Быть может, когда-нибудь она даже сможет натянуть модный кринолин. Однако инвалидного кресла, в которое поместился бы такой великан, еще не изобрели.

Анна выехала из гостиницы «Ламбермон» в последний раз. Брюссель утопал в предрассветном тумане. Дома были окутаны белой дымкой. В бодрящем воздухе пахло мокрыми листьями и холодным дымом. Так город приветствовал Анну по утрам всю неделю. Всю неделю она делила двуспальную кровать с двумя женщинами. Всю неделю она ждала, когда сможет наконец покинуть Брюссель и отправиться в Штутгарт. Из-за беспорядков в Париже сотни беженцев были вынуждены уехать в Брюссель. Все они пытались раздобыть место в почтовой карете, чтобы продолжить путь. Сегодня наконец-то настала очередь Анны.

«Ламбермон» был одновременно постоялым двором и почтовой станцией. На улице толпились пассажиры. Богатые горожане опирались на чемоданы высотой с мужчину, торговцы в рваных жилетах повязывали на шеи красные платки, старухи, раскрывшие зонтики, хотя дождя не было, бросали голубям хлебные крошки.

Анна прижала ладони к холодным щекам. Она сидела рядом с каретой, которая должна отвезти ее в Штутгарт. Оттуда графиня хотела отправиться в Карлсруэ. Как только дверца за ней закроется, этот эпизод ее жизни наконец подойдет к концу.

Кучер поднимал багаж пассажиров в кузов. Анна показала билет. Взяв у нее с колен дорожную сумку, мужчина засунул ее между двумя кофрами[57]. Затем он указал на инвалидное кресло и вопросительно на него взглянул. Анна попросила еще немного подождать.

Где же Дюма? Он не успеет. На мгновение Анна испугалась, что Александр забыл попрощаться с ней. Но ее мысли рассеялись в тумане, когда под золотым почтовым рожком у входа в постоялый двор появилась могучая фигура писателя. Его сопровождали две дамы.

– Графиня! Вы же не покинете Брюссель, не простившись.

На Александре было коричневое шерстяное пальто с широким воротом. Справа на груди красовались перламутровые пуговицы размером с рот карпа. На голове у него была фетровая шляпа с широкими полями.

– Как вам мой наряд? – спросил он. – Последняя брюссельская мода. Эти две дамы были так любезны со мной! Они одолжили мне немного денег, пока ситуация во Франции не уляжется.

Он представил женщин, одетых в бордовую парчу и меха цвета шафрана. Они поздоровались с Анной и заверили ее, что были счастливы выручить знаменитого Александра Дюма в трудную минуту.

Анна еще не видела своего спутника таким довольным. На щеках проступили маленькие фиолетовые прожилки, глаза сверкали, усы были намазаны помадой, а их кончики загнуты кверху.

– Мы с графиней приехали сюда на прошлой неделе, – сообщил Дюма спутницам. – Она из Бадена. Тем не менее она героиня революции, настоящая Марианна[58]. Как жаль, что вы покидаете нас, Анна. Это такая потеря для Франции.

– И для Бельгии, – добавила одна из женщин.

Анна надеялась, что карета скоро уедет.

– Быть может, мне еще удастся вас переубедить? – спросил Дюма. – Мы столько пережили вместе. Вспомните хотя бы поездку на поезде той ночью. – Он обратился к спутницам. – Мы еле добрались до вокзала. Гвардейцы и жандармы шли за нами по пятам. Весь в крови, неся графиню на руках, я пробирался сквозь толпу. Мы едва успели на поезд. Но свободные места оставались только в открытом вагоне. И, конечно же, всю дорогу шел дождь. Но, как писал Софокл: «Лучше ехать нищим, чем идти человеком чести».

Дамы прикрывали рты кружевными перчатками, разглядывая пуговицы на пальто Дюма.

Анну так и подмывало описать, как все было на самом деле. Дюма и вправду пытался ее нести. Однако она начала сопротивляться, заявив, что не покинет Париж без инвалидной коляски. Поэтому ему пришлось ее везти. Он хотел поиграть в благородного рыцаря, но вместо этого примерил на себя роль санитара. История про вагон без крыши, напротив, соответствовала истине. Но в том, чтобы промокнуть до нитки, героизма было мало.

Анна достала носовой платок и высморкалась.

Кучер вызвал пассажиров, отправляющихся в Штутгарт. Наступила минута прощания. Анна почувствовала облегчение: наконец-то она отделается от Дюма! Однако при этом живот неприятно стянуло. К счастью, ощущение было таким слабым, что она могла не обращать на него внимания. Анна хотела подать Александру руку. Однако тот наклонился, обнял ее за плечи и прижал к себе так крепко, что поднял с инвалидного кресла. Затем писатель поцеловал ее в щеку. Анна могла хорошо разглядеть его лицо: оно было коричневым и мясистым, как зимнее яблоко. По его широкому носу скатилась слеза.

– Может, вы все-таки поедете со мной в Лондон? – В последние дни Дюма задавал этот вопрос снова и снова. – Я найду амулет отца, продам его и отдам вам половину прибыли. Графиня, вы спасли мне жизнь.

– Думаю, дальше вы справитесь и сами, – ответила Анна.

– Но покинув меня сейчас, вы погубите мою душу, – сказал Дюма тихо, чтобы спутницы не услышали его слов.

Подняв бледную тонкую руку, Анна поднесла ладонь к щеке Александра. Так и не коснувшись его лица, она опустила руку и сказала:

– Я нужна Иммануэлю. Я доберусь до Карлсруэ и позабочусь о том, чтобы он смог поскорее вернуться домой.

На самом деле ей не хотелось возвращаться на родину и быть обузой для друзей. Но Иммануэль нуждался в помощи, и ради него она была готова переступить через гордость.

Анна выпрямилась.

– Тогда прощайте, – сказал он. – Я сдержу обещание и не стану писать о вас в будущих романах. Но я буду думать о вас, и с этим вы ничего не сможете поделать.

Резко повернувшись, он взял спутниц под руку и пошел прочь. Анна еще слышала, как он рассказывает о предстоящей поездке в Кале и пароме в Дувр.

– Знаете ли вы, – его низкий голос становился все тише, – что английская королева Елизавета когда-то бегала за испанским дипломатом? Поговаривают, она призналась ему в любви на пароме. На этом самом пароме поеду и я.

В карете были места для шести пассажиров; еще восемь человек теснились на голых скамьях. Никто не выражал недовольства. Всем хотелось уехать из Бельгии поскорее и подальше, и ради этого люди были готовы мириться с любыми неудобствами.

Они покинули Брюссель, и мостовая сразу сменилась песчаной дорогой. Колеса вязли в грязи. Повозка качалась на ухабах. Анну отбрасывало то к стене, то к соседу – англичанину с печальными глазами и рыжими бакенбардами.

Затем они выехали на бревенчатую дорогу. Разговоры среди пассажиров стихли. Повозку трясло так сильно, что люди следили за тем, как бы случайно не прикусить язык. Карета подпрыгивала под лязг цепей; ступицы скрипели, а багаж с грохотом переваливался с места на место. «Лучше бы на козлах сидел Иммануэль», – подумалось Анне.

Дорога улучшилась только ближе к Лёвену. Теперь повозка покачивалась по брусчатке, словно скользя по рельсам. Сосед Анны кое-как развернул в тесном салоне газету. Большие страницы издания то и дело оказывались прямо перед лицом Анны. Она раз за разом отодвигала газету, однако теперь ее взгляд упал на объявление, в центре которого был напечатан посох Асклепия[59]. Справа и слева от него были изображены бюсты женщины и мужчины. На шее у них висели амулеты. От подвесок расходились волнистые линии. По-видимому, амулеты излучали мистическую силу. Под рисунками были надписи на английском, которых Анна не понимала.

– Извините, – обратилась она к соседу. – Не могли бы вы перевести эту строчку на французский?

Она показала на объявление.

– Конечно, мадам. – Он поднес страницу поближе к лицу. – Тут написано: «Магнитные лучи приносят исцеление». А внизу: «Подобно тому, как молния очищает воздух, электричество может очищать кровь». Главный триумф медицины XIX века. Салон в Лондоне, Белгравия Плейс, 114, обязательна запись по почте. – Он покачал головой. – Надо бы запретить этих шарлатанов и бросить их в тюрьму. Пусть там и лечат друг друга.

Анна вырвала газету из рук англичанина. Бумага разорвалась пополам.

– Леметр, – сказала она. – Он в Лондоне. Ничего не изменилось: он занимается этим и дальше.

Англичанин недоуменно приподнял брови.

– Вообще-то я еще не дочитал. Если объявление вас так интересует, можете оставить страницу себе. Могли бы просто попросить.

Анна пропустила его слова мимо ушей, погрузившись в мысли. В памяти всплыл образ: салон Леметра в Париже. Его жертвы, которых он называл пациентами. Металлические стержни, касающиеся людей. Восторг на лицах.

Теперь этот изверг в Лондоне, куда как раз направлялся Александр. Ей нужно его предупредить. Однако нужно и добраться до Карлсруэ, чтобы Иммануэль мог вернуться домой. Ее кучер лежал с переломанными ногами в парижской больнице, а писатель ехал в Лондон, рискуя попасть прямо в лапы маньяка. Анна раздумывала, кому их двух мужчин помощь нужна больше. Наконец она решила, что в больнице Иммануэль в безопасности. Александру, напротив, опасность грозила, и еще какая.

– Нам нужно сейчас же повернуть обратно, – сказала Анна британцу по-немецки.

Он непонимающе посмотрел на нее.

Анна попыталась открыть окно, но оно оказалось намертво запечатано. Повернув ручку, графиня открыла дверь. Внутрь хлынул холод. Газету сдуло ветром. Пассажир, сидевший напротив, потянулся закрыть дверь, но Анна его оттолкнула. Выглянув из кареты, она прокричала:

– Остановите! Нам надо немедленно повернуть назад.

Кучер повиновался и остановился. К сожалению, остальные попытки Анны развернуть повозку не увенчались успехом. Она уверяла, что речь идет о жизни и смерти, – а может быть, и о большем! – но извозчик только пожимал плечами. Он ответил ей, что карета доедет до Лёвена, где Анна сможет переночевать. Возможно, ей удастся найти билет обратно в Брюссель уже на следующее утро. Но кому захочется ехать туда?

Анне ничего не оставалось, как смириться с участью и протиснуться обратно на место. Остальные пассажиры принялись ее успокаивать. Какая-то француженка предложила ей конфеты из металлической коробочки. Анна сжала кулаки. Ей казалось, что нужно задержать дыхание, пока она не окажется в Лондоне и не сможет предупредить Александра. Он направлялся в Британский музей, чтобы найти амулет отца.

Этот же амулет искал и Леметр.

Глава 22. Лондон, господский дом на Брод-стрит, декабрь 1851 года

Отодвинув тяжелый занавес, Леметр выглянул в зал. С четырехметрового потолка свисали люстры из муранского стекла, стократно усиливавшего сияние свечей. В комнате, залитой теплым светом, группами стояли пациенты. Некоторые устроились поудобнее на кушетках с обивкой из красного ситца. Все выглядело почти как в Париже. Только людей собралось не так много. Но это скоро изменится. Гости сегодняшнего вечера расскажут всему Лондону, что увидят и испытают на себе в этой комнате. Истории о чуде всегда распространяются быстрее всего.

Саймс сделал все как надо. Леметр был доволен: он взял к себе на службу человека с талантом. Бен Саймс обманывал не только из жадности. Ему нравилось обводить других вокруг пальца. Казалось, Саймс создан для того, чтобы ввергнуть Лондон в такой же хаос, что и Париж. Хаос всегда рождал новый порядок, а определять его будет один-единственный человек.

Теперь магнетизёру не хватало только второго Пивера – кого-то из правительственных кругов, приспешника власти, который бы знал самые секретные планы англичан и раскрыл их по требованию Леметра.

При воспоминании о поездке с Пивером по его телу пробежала приятная дрожь. Воля французского депутата была цветком. Сорвав этот цветок, Леметр забрал пыльцу и раздавил его. От Пивера он узнал все о планируемом государственном перевороте. Луи Наполеон хотел захватить Францию в одночасье, без кровопролития. Все было подготовлено идеально: это выглядело бы так, будто французский народ добровольно передал власть в руки диктатора, а колесо истории просто вращалось бы дальше. Однако благодаря Пиверу Леметр сломал спицу в этом колесе, и повозку занесло. Франция погрузилась в хаос.

Леметр задушил Пивера в карете. Незабываемое зрелище! Пальцы магнетизёра все крепче сжимали стоячий воротник старика, а глаза депутата становились все больше. Его огромные глаза особенно понравились Леметру. Они манили, бросая вызов его дару. Во взгляде Пивера он видел: политик знал, что с ним происходит, однако был не в состоянии противостоять убийце. Лишь один раз, в последние секунды жизни Пивер поднял руку. Казалось, в этот миг воля человека становилась сильнее. Вялая рука прижалась к лицу Леметра, а затем опустилась.

Франция пала. Теперь пришел черед Британии. А после он доберется и до России. Падение Европы было лишь вопросом времени, и виноват в этом глупец по имени Александр Дюма. Если бы писатель не продал амулеты отца торговцам из музеев Парижа, Лондона и Санкт-Петербурга, Леметру никогда бы не пришло в голову поехать в Англию и Россию и продолжить там начатое им во Франции. Он был по-своему благодарен Александру.

Леметр обхватил ткань занавеса. Стоило ему только захотеть, и все люди в этом зале подчинятся ему. Власть опьяняла. Он дрожал. Магнетизёр достал из кармана жилета амулет. Позеленевшая бронза была прохладной на ощупь. Сегодня вечером он хотел испробовать силу артефакта. Подопытных кроликов ему хватало с лихвой. К тому же все они пришли по доброй воле.

Леметр вновь обвел зал взглядом. Лакеи ждали его указаний, чтобы погасить свечи. Бакэ стоял наготове. Металлические стержни были смазаны и работали безупречно. Саймс беседовал с гостями. Он выглядел великолепно в изысканном наряде: двубортном сером шерстяном фраке с высоким воротником и широкими лацканами. Под ним у Саймса были зеленый жилет и шелковая белая рубашка. Одно оставалось неизменным – Бен ни в какую не хотел расставаться с беретом для гольфа.

Взяв со стола маленький стеклянный колокольчик, Леметр постучал по нему длинным ногтем. Слабый звон разнесся по помещению, и разговоры смокли. Услышав сигнал, Саймс принялся за работу: он подходил к посетителям, приглашая их расположиться на стульях, расставленных вокруг бакэ. Свет приглушили. Леметр вышел из-за занавеса. Представление началось.

Все было почти как в Париже. Однако англичане оказались сдержаннее. Представляясь гостям, Леметр увидел на лицах сомнение, складками бороздившее лбы. Но скоро это изменится. Ему нужно лишь убедить первых посетителей в том, что они излечились от болезней и избавились от страданий. Тогда они поверят во что угодно. Само собой, Леметр никого не исцелял. Он просто внушал пациентам, что они здоровы. Какая разница, болен человек или здоров, если он не чувствует боли?

Саймс и лакеи вытащили металлические стержни из бакэ и протянули их гостям. Затем они помогли пациентам обернуть вокруг бедер синюю ленту – бесполезный кусок бархата. Тем не менее связывать присутствующих между собой было невероятно эффективно. Человеческая вера – самое действенное лекарство в мире.

Некоторые гости все еще скептически глядели на соседей, уже сонно выгибавших спины.

Леметр понизил голос. Он попросил пациентов представить свое тело погруженным в разные цвета: темно-синий на макушке постепенно становится все светлее, а после переходит в желтый и зеленый, пока наконец не превращается в темно-красный на ступнях. Леметр отметил, что при этом мысли их должны скользить по коже с медлительностью улитки. Большинство задремали, добравшись лишь до пупка.

Говоря с пациентами, он разглядывал дам в салоне. Кто из них мог бы обеспечить ему доступ в правительственные круги? На некоторых были шелковые кринолины, дорогие колье и кольца с драгоценными камнями, из-за тяжести которых женщины едва могли поднять руки. Но по-настоящему богатые и влиятельные люди выглядели совсем не так. Они отличались сдержанностью. Они были так известны и состоятельны, что им незачем было показывать свое богатство.

К этому классу, похоже, принадлежала бледная дама с веснушками. Женщина лет тридцати еще не заснула и болтала с соседкой, не обращая внимания на металлический стержень, лежащий у нее на коленях. Рядом с ней сидел мужчина – возможно, ее отец. Глаза его были закрыты, а голова то поднималась, то опускалась.

Леметр подошел к женщине и протянул ей руку.

– Мадам, – обратился он к ней, стараясь говорить с французским акцентом. – Я вижу, у вас возникли трудности с намагничиванием. Позвольте мне помочь вам.

Прервав беседу, она испуганно посмотрела сначала на лицо Леметра, а потом на его руку. Мужчина застиг ее врасплох; очевидно, ей было неловко из-за того, что она не последовала правилам. Оно и к лучшему! Теперь ему оставалось лишь заставить ее почувствовать себя еще неуверенней.

– Вы волнуетесь, и это вполне естественно, – продолжил он. – Я предусмотрел отдельное место для таких, как вы.

– Таких, как я? – переспросила женщина.

Ее рыжеватые волосы были уложены в замысловатую прическу, открывавшую высокий гладкий лоб.

Он схватил металлический стержень и протянул приспособление ее соседке. Затем он взял даму за руку.

– Прошу вас, следуйте за мной, – сказал он тоном, не терпящим возражений.

– Мне одной? – спросила она и отдернула руку. – Я пойду только вместе с мужем.

Она нерешительно поднялась и посмотрела на спящего.

– Он лечится, – сказал Леметр. – Не станем ему мешать – и пусть нам тоже никто не помешает. Мы ведь даже не покидаем зал. Видите дымчато-голубую ширму? За ней я посвящаю себя особым пациентам.

В поисках помощи она взглянула на соседку. Та сразу встала. Однако по знаку Леметра к ней подошел Саймс; он отвел женщину в сторону и принялся объяснять, как обращаться с металлическим стержнем.

– Следуйте за мной! – приказал Леметр, а после развернулся и направился в другую часть зала.

Поначалу женщина не сдвинулась с места. Затем он услышал позади торопливые шаги.

Дойдя с англичанкой до ширмы, он узнал, что гостью зовут Элис и она супруга герцога Вустерского.

– Сюда, леди Элис.

Они зашли за перегородки, где стояла кушетка. Леметр сказал спутнице устроиться поудобнее. Хоть она и пожелала стоять, он все-таки заставил ее откинуться на спинку кушетки.

– Но мне вовсе не нужно лечение, – запротестовала она.

Герцогиня объяснила, что пришла с мужем, которого мучила сыпь и лихорадка. Мужчина надеялся, что сеанс принесет ему облегчение. Она неуверенно улыбнулась, обнажив ровные и блестящие зубы.

– Сама я абсолютно здорова.

– А вот я думаю иначе, – ответил Леметр. – Разве вы не знаете, что у вас глазные лошадки[60]? – поинтересовался он.

Улыбка исчезла с лица женщины.

– Глазные лошадки? – испуганно спросила леди Элис.

– Вы моргаете, а ваши глаза движутся туда-сюда, – сказал Леметр. – Никто вам об этом не говорил?

Она посмотрела Леметру в глаза, но, не выдержав его взгляда, уставилась на туфли.

– Нет, – ответила она. – Вы уверены, мистер Леметр?

– В этом нет никаких сомнений. Но причин для беспокойства тоже нет. Я могу исправить этот маленький изъян.

Достав амулет, он обмотал конец цепочки вокруг внешней фаланги среднего пальца левой руки. Магнетизёра вновь охватило волнение. Казалось, металл завибрировал у него в руке.

Около бакэ послышался стон. Леди Элис обернулась.

– Это мой муж?

– Просто электричество в воздухе, – сказал Леметр. – Смотрите сюда! – Он держал амулет у нее перед глазами.

– Что это? – Она подняла руку, потянувшись за бронзовым диском.

Он едва успел схватить ее за запястье.

– Не трогайте! Просто смотрите!

Он напряг палец, и движение передалось цепочке. Подвеска начала вращаться.

Взгляд леди Элис остановился на амулете. Но только на мгновение. Затем она снова моргнула и посмотрела на Леметра.

– Это что, волчок? Детская игрушка?

– Смотрите! – грубо приказал Леметр.

Он перехватил амулет, остановив его. Подвеска стала раскачиваться перед глазами леди Элис. Возможно, так амулет сработает даже лучше. Именно так с помощью диска генерал Дюма вылечил Леметра, когда они были на Сицилии. В самые неподходящие минуты его мысли возвращались к большой темной фигуре.

Нужно сосредоточиться.

Зеленый диск полностью приковал внимание бледной англичанки. Влево, вправо, влево, вправо. Губы ее приоткрылись. Казалось, она хотела что-то сказать, но была не в силах произнести ни слова.

– Вы хотите прилечь, – сказал Леметр леди Элис.

У него потекли слюнки. Он сглотнул.

Она и в самом деле растянулась на кушетке. Кринолин зашуршал, его обручи выгнулись кверху.

Сработало! Чтобы привести жертв в такое состояние, Леметру обычно требовалось несколько сеансов. Амулет справился с этим в один миг.

Диск не утратил силы.

Мужчина продолжал раскачивать его перед лицом жертвы. Вскоре взгляд леди Элис остекленел: она уставилась на потолок, ее веки затрепетали. Еще никогда Леметр не наблюдал такого сильного эффекта. Он подавил смешок, который так и рвался наружу.

– Сейчас я задам вам несколько вопросов, – сказал он. – Отвечайте правдиво. Вы поняли меня?

Она кивнула.

Леметр медлил. Ему страшно хотелось прямо спросить ее о том, какое влияние герцог Вустерский имел на парламент. Но он сдержался. Он еще не знал, вспомнит ли леди Элис его слова, выйдя из транса. Вот что надо выяснить прежде всего.

Он решил задать вопрос, на который его жертва никогда бы не ответила добровольно.

Леметр потер подбородок. У него на руке осталась пудра.

– У вас есть любовник? – спросил он.

Веки леди Элис затрепетали еще быстрее. Рот ее приоткрылся. Облизнув губы, она принялась ощупывать пространство вокруг себя, пока ее пальцы не нашли его руку. Она решительно приложила ее к левой груди.

Поначалу Леметр подумал, что она хочет, чтобы он почувствовал биение ее сердца. Но дыхание леди Элис участилось. Она выгнулась навстречу его прикосновению.

– Фергус, – прошептала герцогиня.

Отбросив весь стыд, английская леди у него на глазах превратилась в наложницу. Что еще он мог бы сделать с человеком при помощи этого приспособления?

– Как его полное имя? – спросил Леметр, лаская ее грудь. Как жаль, что он не мог разделить с ней нарастающее возбуждение! Подобные низменные чувства он отринул, начав заниматься магнетизмом.

– Фергусон, – выдохнула леди Элис.

– Фамилия?

– Сиборн, – призналась она.

В этот миг ее веки распахнулись. Герцогиня ясным взглядом посмотрела на Леметра, а затем на его руку.

– Что вы делаете? На помощь!

Он зажал ей рот. Леди Элис попыталась освободиться. Только когда магнетизёр предупредил ее, что знает о Фергусе Сиборне, она снова затихла.

Он убрал руки с ее тела. Левая ладонь была теплой и влажной от ее рта. Он вытер ее о жилет.

Леди Элис резко поднялась. Она спросила, что он с ней сделал, но Леметр оставил ее вопрос без ответа. Вместо этого он сказал, что ждет ее в салоне снова на следующий день. Вместе с супругом. Иначе он сообщит герцогу о неком Фергюсе Сиборне.

Когда растерянная леди вышла из-за ширмы, Леметр дал волю эмоциями, так и рвавшимся наружу, и от души рассмеялся. Амулет сработал.

Нахохотавшись всласть, магнетизёр еще раз провел пальцем по маленькому диску. На леди Элис амулет подействовал мгновенно. Однако она очнулась слишком быстро, вновь став хозяйкой своих чувств. Вот бы заполучить остальные подвески! Тогда эффект непременно усилится. Завтра же утром он вновь наведается в Британский музей.

Глава 23. Лондон, декабрь 1851 года

Весь город пах мочой. Прижимая к лицу кружевной носовой платок, Александр быстрым шагом шел по широкой улице Чипсайд. Побывавшим в Париже Лондон казался дырой. В середине XIX века, в эпоху прогресса, город все еще носил средневековый наряд. Районы назывались не в честь прекраснейших зданий или исторических памятников, а в честь гильдий ремесленников: золотых дел мастеров, сапожников и торговцев рыбой.

Александр был знаком с творчеством английского коллеги Чарльза Диккенса, однако никогда бы не подумал, что декорации и персонажи его произведений существовали на самом деле. Здесь они были повсюду: грязные фасады, грязные лица, грязная одежда и грязные слова. Хуже всего был мерзкий смех, доносившийся до него, пока он, увязая в нечистотах, зловонии и непотребностях, пробирался по улицам в модном пальто.

Да сколько еще идти до этого Британского музея?

Дорогу подсказал хозяин гостиницы. «Королевский герб» вряд ли можно было назвать приличным местом. Но ничего получше писатель себе позволить не мог. Его кошелек страдал от голода, как и он сам. Небольшие деньги от покровительниц в Брюсселе пали жертвой его чревоугодия еще в Дувре. В Лондоне Александр первым делом отправился в крупнейшее издательство города. Как только в дверях появился Дюма собственной персоной, глаза всех в «Чепмен и Холл»[61] загорелись восторгом и интересом. Для него нашлось мягкое кресло; писателя потчевали чаем и теплыми словами. Да только вот денег для него не нашлось. Александр предложил читать свои истории в большом зале для тысяч слушателей, и издатели посчитали это хорошей идеей. Однако в Лондоне почти никто не говорил по-французски. Перед уходом Дюма подписал несколько экземпляров романа «Двадцать лет спустя». Продолжение «Трех мушкетеров» в Лондоне издавалось большой книгой и пользовалось большим успехом. Александр не удержался от замечания, что одна только его подпись на вес золота, ведь теперь издательство может продавать эти экземпляры дороже. Редакторы и наборщики, собравшиеся вокруг него, одобрительно кивнули. Однако предоставлять ему долю в будущих доходах они не хотели. Ему пришлось покинуть «Чепмен и Холл» ни с чем. Александр лишний раз заметил, что ценность писателя всегда меньше сейфа издателей.

Теперь Дюма шел прямиком к цели. В Британском музее его ждал отцовский амулет. И его можно было выгодно продать. За эти деньги он поселится в просторной квартире в Брюсселе и будет ждать, пока ситуация в Париже уляжется. Самое главное – поскорее покинуть Лондон.

Раздавались крики уличных торговцев. Мальчишки висели, уцепившись за полки дрожек для багажа. Очень старый шотландский терьер выискивал у себя блох, валяясь в сточной канаве. Завидев Александра, проходившего мимо, собака с тявканьем побежала за ним. Пытаясь отделаться от животного, он пересек улицу и прошмыгнул между грохочущими экипажами. Однако собака с лаем бежала за ним по пятам. Терьер словно куда-то его гнал. Ноги Александра заныли. Вдобавок о себе знать дала зубная боль, о которой он почти забыл, уехав из Парижа. И надо ж было ей вернуться именно сейчас! Даже влажный зимний воздух казался каким-то раздраженным и выдохшимся.

Вот бы с ним была графиня Анна! Она наверняка давно приехала в Карлсруэ. Ее лицо всплыло у него в памяти. Вертикальные линии справа и слева у рта. Иногда она напряженно прищуривалась, а иной раз, широко распахнув глаза, удивленно и возмущенно глядела на него из-за стекол очков. Надо признать: за то короткое время, что они провели вместе, Александр успел привыкнуть к этой даме.

Несомненно, он был рад, что она уехала! Разве не она натравила на него цензурное ведомство? Разве не она угрожала ему терцеролем? В придачу: если бы он, француз, повез по этому городу немку в инвалидной коляске, лондонцы забросали бы их навозом.

– Le Musee Britannique, s’ll vous plait?[62] – спросил Дюма мужчину с седой козлиной бородкой в цилиндре и фраке.

Тот указал на высокую чугунную ограду, расположенную футах в пятидесяти от них. Александр был у цели. За прутьями решетки простиралось монументальное здание с белым фасадом, напоминавшее греческий храм. Балки опирались на мощные колонны. Сооружение было настолько огромным, что по сравнению с ним люди на лестнице казались муравьями.

Александр уже слышал о новом доме для британских произведений искусства. Он даже написал о переезде музея статью в «Мушкетере», в которой сдержанно похвалил англичан. Разумеется, Британский музей не сравнится с Лувром. Тем не менее у художественных ценностей Англии теперь был подходящий дом.

Ворота были открыты. Войдя, Александр пересек площадь перед музеем. Внизу лестницы, на широких мраморных ступенях он заметил мужчину в твидовом берете. Держа за руку мальчика, тот смотрел на Дюма. Неужели этот человек его знает? Ну конечно! Почему Александр решил, что его лицо не известно в Лондоне? Ведь его истории известны, да еще как!

Он приподнял шляпу – не только из вежливости, но и для того, чтобы читатель смог лучше его разглядеть, – и кивнул незнакомцу. Мужчина не ответил; не было похоже, что он узнал писателя. Посетитель повернулся к мальчику и прошептал что-то ему на ухо.

– Извините, не подскажете, где Британский музей?

Мальчик убежал, а незнакомец поднялся по лестнице в музей и исчез между огромными колоннами.

Александр полез было за монетами, однако ему объяснили, что вход свободный. Пожертвования, напротив, приветствовались. Писателю стало неловко от такой щедрости. Он и впрямь хотел обокрасть этот дом, принявший незнакомца с распростертыми объятиями? Он решил дать один шиллинг и еще раз обдумать план действий. Но сначала ему нужно найти амулет.

В высоких залах витал слабый запах прошлого, присущий музеям. Александр следовал за указателями, ведущими к египетской коллекции. Он ступал по каменному полу, и его шаги гулко отдавались под сводами. Посетителей было немного. Наверное, большинство отправилось в Хрустальный дворец в Гайд-парке. Всемирная выставка привлекала в Лондон гостей со всего мира. Тем лучше! Ему не придется держать ухо востро, опасаясь нежелательных свидетелей.

Вывески выполняли свою задачу превосходно. Александр сразу же отыскал коллекцию. Он вошел в египетский зал и вмиг почувствовал себя в царстве фараонов. Вдоль стен стояли шестиметровые колонны, настолько мощные, что могли бы подпирать небосвод. Посетителя приветствовали две сидящие статуи из черного камня. За ними открывалось пространство, напоминающее египетский храм.

Не считая смотрителя в черной форме, он был один. Александр бродил между пестро раскрашенными саркофагами. Он склонился над мумией, покоящейся под стеклом. Ее лицо скрывали обветшалые коричневые бинты. Возможно, здесь лежали останки некогда прекрасной женщины. Дюма достал записную книжку и сделал несколько пометок для сцены еще не написанного романа, действие которого – это он знал уже точно! – будет происходить в Египте. Быть может, он изложит на бумаге приключения отца. Правда, Александр толком не знал, из-за чего генерал Дюма отправился на берега Нила. Но разве это имело значение? В мире фантазии приключений было еще больше, чем в действительности.

Конечно, если только вы не пытались обокрасть Британский музей.

На помосте был установлен обломок черного камня. Это же не?… Александр подошел поближе. Камень достигал около метра в высоту. На нем были выгравированы крошечные знаки. Всю поверхность покрывали линии. Александр прочитал описание. Он действительно стоял перед знаменитым Розеттским камнем. Благодаря этому артефакту ученые научились расшифровывать иероглифы. На камне был выбит один и тот же текст на трех разных языках. Первый текст был написан древнеегипетскими иероглифами, второй – на древнегреческом, а третий – Александр читал дальше – демотическим письмом. О последнем он никогда не слышал. Во всяком случае, именно благодаря этому камню французский ученый Шампольон смог сопоставить тексты и расшифровать иероглифы.

Эта часть истории была Александру хорошо известна. Но что гласил текст, приведший к этому прорыву? Писали ли египтяне романы? Они точно сочиняли поучительные истории. Наверное, их тексты были короткими: чтобы высечь слова на камне, требовалось немало сил.

Александр искал перевод. Вот же он, на небольшой табличке снизу. На ней было написано что-то про некий месяц в неком году. По-видимому, оба понятия пришли из древности, поскольку обозначения были ему незнакомы. Потом следовали имя правителя и его родословная, опять с неведомыми ему именами и названиями. Александр бросил чтение. Камень, без сомнения, имел большое значение, и Египет явно обладал высокоразвитой культурой, но в то время люди еще не умели сочинять хорошие истории.

На мгновение Александр ощутил чувство превосходства.

Затем он прочитал, откуда привезли камень. Его обнаружили в портовом городе Розетта на берегу Нила во время кампании Наполеона в Египте. Той самой экспедиции, в которой участвовал Тома-Александр Дюма. Возможно, именно он и нашел ценный артефакт. Александру захотелось положить руку на камень. Писатель дрожал. Взяв себя в руки, он успокоился и продолжил читать. Камень попал к англичанам после поражения Наполеона и с тех пор был одним из важнейших предметов коллекции.

Но ведь этот предмет нашел француз. И написанный на нем текст перевел тоже француз. Камень должен храниться в Лувре!

Александр обхватил артефакт руками. Камень покачнулся.

– Пожалуйста, ничего не трогайте, – прозвучал серьезный голос.

Смотритель повернулся к посетителю; Дюма увидел его худощавое, педантичное лицо. Александру хотелось крикнуть ему, что Розеттский камень принадлежит французам. Но писатель образумился: он и так привлек достаточно внимания. Отвернувшись от камня, он больше не удостоил смотрителя даже взглядом.

В одно мгновение зал с египетской коллекцией перестал казаться таким уж величественным. Фриз с настенными росписями, барельеф с женщинами, собирающими цветы, крошечные мумии кошек – все это было просто украдено, украдено у законных владельцев: французов!

Конечно, Александр слышал довод, что на самом деле произведения искусства принадлежали египтянам. Но разве им есть до этого какое-то дело?

Придя в музей, он хотел еще раз обдумать запланированную кражу. Теперь все угрызения совести оставили его. Что плохого в том, чтобы красть у воров? Эту мысль ему хотелось запомнить. Александр снова достал записную книжку. И тут он увидел амулет.

Он лежал в витрине, подобной письменному столу со стеклянной поверхностью. Рядом с бронзовым диском на красном бархате были маленькие фигурки из камня с нарисованными глазами и глиняные шарики с отверстиями в центре. Амулет выглядел точно так же, как и подвеска из Лувра. Металл в форме полумесяца позеленел, но выгравированные иероглифы по-прежнему было хорошо видно. Александр наклонился к предмету. Возможно, с помощью Розеттского камня надпись даже удастся расшифровать.

Однако сначала ему нужно заполучить эту вещицу.

Смотритель по-прежнему стоял у входа в зал. Он подозрительно разглядывал Александра. Попытавшись напустить на себя скучающий вид, Дюма побрел дальше. Внутри у него все бурлило – амулет был так близко! На рынке искусства писатель выручил бы за него несколько сотен тысяч франков. Но сможет ли он пойти ради этого на кражу? Он стыдился, что продал три диска, оставшиеся в память об отце, в Лувр. Тогда он думал, что амулеты займут почетные места в самом прекрасном музее мира. Александр не ожидал, что Лувр просто их перепродаст. Он заберет диски и выставит их у себя в шато. Рядом с ними будет красоваться портрет генерала Дюма, который, правда, еще только предстоит заказать. Но сначала ему надо расплатиться с долгами за замок. А для этого ему придется продать диски.

Александр приложил ладонь ко лбу, пытаясь остановить мысли, крутившиеся в голове. У него еще будет время окончательно решить судьбу амулета – сперва нужно его заполучить.

Что же ему предпринять? Он не мог просто схватить подвеску и сбежать. Его поймают и бросят в тюрьму. В английскую тюрьму! А если даже улицы Лондона похожи на гиблые болота, то как выглядят темницы этого города?

Ему бы пригодилась недюжинная ловкость Атоса, Портоса, Арамиса и д’Артаньяна вместе взятых.

Обдумав все аж четыре раза, Александр решил, что нужно делать. Надо, чтобы его заперли в музее! Он спрячется за колонной и пробудет там до тех пор, пока дом удивительных сокровищ не погрузится в темноту, а все мумии не уснут. Разумеется, в здании останется ночной сторож. Ну и пусть! Тогда Александр просто дождется, пока надзиратель обойдет музей. Улучив подходящую минуту, Дюма откроет витрину, заберет амулет и вернется в укрытие. На следующее утро, когда музей снова откроет двери, он выйдет из здания как самый обычный посетитель.

Это же проще простого! Скоро амулет будет у него!

Теперь остается найти подходящее укрытие.

Колонны были достаточно широкими. Однако внимательный ночной сторож мог заметить за одной из них полного француза. Может, лучше спрятаться в деревянном саркофаге? Один из пестро раскрашенных ящиков был прислонен к стене. Кто-то снял крышку и поставил ее рядом. Александр подошел ближе. Тут и думать нечего: в саркофаг он не поместится. Писатель осмотрел ящик внутри. На дереве осталось темное пятно от выделений неопределенного происхождения. Он с отвращением вздернул верхнюю губу. А что, если встать за крышку?

До него донеслись обрывки слов. У входа в зал смотритель увлеченно разговаривал с другим мужчиной. Это был тот самый человек, которого Александр заметил у входа. Твидовый берет он так и не снял. Мальчика нигде не было. Видимо, мужчина спорил со сторожем, потому что посетитель – Дюма предполагал, что этот человек был гостем выставки, – громко что-то говорил, скрестив руки на груди, а смотритель решительно качал головой.

Что же они обсуждают? Александр на мгновение замер, пытаясь разобрать обрывки слов. Однако мужчины говорили быстро, а его знаний английского было недостаточно, чтобы понять лондонский диалект.

Все еще напряженно вслушиваясь, Дюма увидел, как мужчина в твидовом берете обошел смотрителя, и тот повернулся к коллекции спиной. Он показывал сторожу что-то в газете. Мужчины склонились над изданием, по-видимому, пытаясь что-то разобрать.

Александр не заслуживал бы имени Дюма, упусти он такую возможность.

Он мигом отказался от плана спрятаться ночью в музее. Забиться в темный угол и прятаться? Так поступают только трусы! В два шага он оказался у витрины. Она была заперта на простой замок. Дюма мог приподнять крышку, но в щель его рука бы не пролезла. А вот маленькие предметы, лежащие за стеклом, – очень даже.

Александр просунул в щель записную книжку. Он быстро осмотрел помещение, убедившись, что мужчины все еще заняты разговором и газетой. Затем Дюма опустился на колени, обхватил витрину мощными руками и медленно ее наклонил. Предметы внутри заскользили, со звоном ударяясь друг о друга. Бархат приглушал звуки. Александр слегка встряхнул витрину, и вещицы запрыгали. Статуэтка женщины с поднятыми руками выпала первой. Он потряс посильнее. По спине ручьем стекал пот.

Еще немного усилий, и амулет выскользнул из-под стеклянной крышки и приземлился на плитку терраццо[63] в зале. Мигом поставив витрину на место, Дюма поднял амулет и спрятал в карман сюртука. Он даже успел убрать обратно статуэтку. Правда, все предметы теперь были разбросаны, словно куриные кости, по которым гадали оракулы. Однако заметят это лишь тогда, когда он уже покинет музей – или даже Лондон.

Писатель разгладил жилет, поправил подтяжки и вышел из египетского зала. Проходя мимо смотрителя и его собеседника, он широко улыбнулся. Ничто не скроет кражу лучше хорошего настроения.

Колонны рисовали на полу длинные тени. Свет и тьма сменяли друг друга. Еще раз кивнув любезному господину у входа, Александр вышел из музея.

Снаружи притомилось усталое солнце. У подножия лестницы собралась последняя группа посетителей. Там был и терьер, которого он встретил по дороге в музей. Собака ждала его! Она сидела перед крыльцом и виляла хвостом. Наверное, животное почуяло, что скоро у Александра в кармане будут деньги.

Он вдруг обрадовался псу. А с кем еще ему разделить триумф?

– Друг мой! Мы с тобой хорошенько полакомимся, – сказал он собаке. – Мне достанется великолепный кусок бычьей спинки, совсем без костей, нашпигованный и приготовленный на костре. А тебе – кость, которую ты сможешь обглодать со всех сторон.

Шотландский терьер запрыгал у ног Александра. Тот опустился на колени, чтобы погладить собаку. Поднявшись, он увидел, что его обступили трое мужчин – те самые фигуры, которые он заметил перед входом в музей. На них были высокие цилиндры, и Александру показалось, что его снова окружили колонны.

– Месье? – обратился он к ним.

– Извините, – сказал один из мужчин. На нем был синий сюртук из шерстяного твида и синий галстук. Его раскрасневшееся лицо обрамляли пышные бакенбарды. – Меня зовут сержант Диббс, я из лондонской полиции. Это мои сослуживцы Питермэн и Хикс. Вы обвиняетесь в краже экспоната. Нам очень досадно, что мы вынуждены к вам обратиться.

Александр почувствовал, как бронзовый диск разом потяжелел – казалось, теперь он весит добрый центнер.

– Вот как? – сказал он и попытался улыбнуться. – Я из Франции, и я в этом городе гость. Лондонцы, донцы, видимо, питают к приезжим определенное недоверие.

– Из Франции? – спросил кто-то из двух полицейских – Питермэн или Хикс. – С таким-то цветом кожи?

На смену испугу пришла белая ярость.

– Вы правы, месье. Мой отец был темнокожим, а дедушка – обезьяной. Но в вашем случае эволюция, похоже, пошла вспять.

– Обыскать его! – приказал их главный, сержант Красная морда.

Александра схватили сильные руки. Ему захотелось дать им отпор, но он подавил порыв. Если уж они изобличили его, то, по крайней мере, нужно принять это с достоинством.

Рука Диббса скользнула в левый карман сюртука Александра, выудив оттуда амулет.

– Что это здесь у нас? – спросил полицейский.

– Семейная реликвия, доставшаяся мне от отца, – ответил Александр. – Генерала Тома-Александра Дюма, чей сын – один из самых известных писателей своего времени.

– Придется ему выцарапывать следующую работу на стене лондонской камеры, – ответил сержант.

Дюма задержали. На дороге их ждал пароконный экипаж. В салоне были большие зарешеченные окна. В Париже в таких повозках перевозили отловленных собак. Александр поднялся по маленькой лестнице и сел на узкую деревянную скамью. Как же ему спастись? Если бы он только мог написать друзьям в Париже! Но они побоялись бы помогать беглому изменнику родины.

Погруженный в мрачные раздумья, он наблюдал в окно, как сержант Диббс беседует с двумя мужчинами перед входом в музей. Один из них стоял к Александру спиной. Другим был тот самый парень в твидовом берете, благодаря которому у Дюма появилась возможность украсть амулет. Желчный ябедник! Выскобленная вошь! Должно быть, это он заметил и выдал его.

Сержант Диббс указал на что-то у себя в руке. Расстояние было слишком велико, чтобы разглядеть, что он держал в ладони, но Александр мог поручиться своим происхождением – это точно был амулет. Писатель прижался лицом к холодным прутьям решетки, пытаясь получше разглядеть происходящее. Теперь Диббс передал амулет второму мужчине. И тот забрал подвеску себе! Значит, это был директор музея, обрадовавшийся, что ему удалось так быстро вернуть украденный артефакт.

Мужчина обернулся, улыбнулся Александру, приподнял цилиндр, с насмешкой поприветствовав его, и ушел. То был магнетизёр Этьен Леметр.

Глава 24. Брюссель, гостиница «Ламбермон», декабрь 1851 года

Брюссель завалило снегом. Выходить на улицу никому не хотелось. Беженцы из Парижа теснились в трактире при постоялом дворе «Ламбермон». В пивной было невыносимо жарко и душно.

Инвалидное кресло Анны было зажато между побеленной стеной трактира и господином в промокшем зеленом клетчатом пальто. Пахло разлитым и распитым пивом. Люди в трактире гудели. Но не из-за веселости, вызванной алкоголем. Со всех сторон сыпались не шутки и насмешки, а ругательства. Гости без конца ворчали, брюзжали и бурчали. Отчаявшиеся то и дело вскакивали, на миг забыв, что они братья, ведь их постигла одинаковая участь, и принимались дергать друг друга за рукава или жилеты. Резкие слова сменялись сильными ударами. Крепкий мужчина в изысканном наряде сидел на полу и плакал, уткнувшись в узловатые руки. Трактирщик «Ламбермона» разливал по кружкам водку, ведь этот напиток быстрее всего притуплял измученные беспокойством умы и придавал некоторым мимолетную смелость.

Анна отпила так называемого «вина для троих мужчин»[64]. В «Ламбермоне» говорили, что того, кто хочет его выпить, должны держать двое мужчин; третий же должен его поить. Вино, отдающее пробкой – только оно и оставалось в бочке у трактирщика, и только его Анна могла себе позволить.

Достав из-под столика кошель, графиня высыпала содержимое на платье. Перебрав монеты, она обнаружила, что у нее осталось десять франков. На билет из Лёвена в Брюссель она потратила два франка. Теперь этих денег не хватало, чтобы добраться до Дюнкерка, а оттуда до Лондона. Она уже два дня была в Брюсселе. Тем временем Леметр бесчинствовал в Лондоне. А Дюма бродил по английской столице, даже не подозревая, в какой опасности оказался.

Анне нужно было продолжать путь. Правда, она не знала, где найти писателя. Однако он искал амулет. А тот был в Британском музее. Анну так и подмывало что-то предпринять. Больше всего ей хотелось вскочить и побежать в Англию.

Она пыталась отыскать в Брюсселе работу. Должно же было найтись какое-то занятие и для нее, надломленной женщины. Но город был полон беженцев, которые не могли ни уехать, ни вернуться на родину, и у них тоже заканчивались деньги. А эти люди были здоровыми и сильными.

О работе няней или учительницей не могло быть и речи. Анна недостаточно хорошо владела местным диалектом. К тому же преподавание требовало много времени. Она же хотела покинуть Брюссель как можно скорее. Анна попыталась получить место помощницы по кухне. Но стоило ей только въехать в ресторацию на инвалидной коляске, как повариха отправила ее обратно. Так же с ней обошелся и изготовитель наперстков. А вот кожевник, к которому она поехала на окраину города, проявил сострадание и взял ее в помощницы. Но когда Анна везла ведро с вонючим корьём через участок, жижа расплескалась и запачкала левое колесо инвалидного кресла. Она поблагодарила участливого кожевника. Тот сказал, что из-за запахов, сопровождавших его профессию, общество отвергало и его самого. Анна сжимала в руке один франк. Она пыталась заработать, но это был весь результат ее усилий.

Англия все сильнее отдалялась от нее.

Пока что у нее хватало денег на постель в переполненной каморке гостиницы «Ламбермон». Но еще несколько дней – и Анна окажется на улице. Будь она Дюма, она бы наверняка одолжила какую-то сумму, не стыдясь и не мучась мыслями о том, что ей придется вернуть эти деньги. Александру надо было лишь взбрызнуть бороду духами и сказать пару льстивых слов. Она внимательно разглядывала соседа. Промокший господин в зеленом сидел, уставившись на стол, на котором остались прожженные пятнышки от сигар и липкие ободки от стаканов. Анна представила, как обратится к нему, представится и попросит денег. Она поежилась. Уж лучше замерзнуть в снегу, чем потерять достоинство.

К ее столику проталкивался какой-то мужчина. На нем было синее пальто до колен. Из-под него виднелся дорогой высокий стоячий воротник с замком-задвижкой. На черном шелковом цилиндре не было ни пятнышка. Его белые кожаные перчатки были столь же безукоризненно чисты. Этот мужчина не был беженцем. Большие карие глаза впились в Анну. Губы расплылись в улыбке, но его лицо при этом скривилось так, будто мышцам это движение было чуждо.

– Сударыня. Разрешите мне сесть к вам за столик? – спросил он по-немецки.

Ее земляк? Нет. Он говорит с акцентом.

– Если вам удастся найти место, – сказала Анна.

Это казалось невозможным. Все скамьи были заняты. Стулья делили сразу два человека, а иногда и больше.

Наклонившись к соседу Анны по скамье, гость прошептал что-то ему на ухо. Двое мужчин быстро переглянулись. Затем человек в зеленом освободил место.

Анна почувствовала, как ткань синего пальто трется о платье. Она попыталась отвернуться в другую сторону, но тут ее уже снова прижали к стене.

– Откуда вы знаете, что я говорю по-немецки? – спросила Анна.

Она чувствовала себя неуютно рядом с этим незнакомцем. От него пахло сладковатыми духами, с которыми он явно переборщил. Анне даже захотелось, чтобы вернулся ее сосед, вонявший уличной грязью.

– Я наблюдал за вами, – сказал незнакомец. Он взял Анну за руку. – Меня зовут Виктор Шувалов. Я русский. Я в Брюсселе проездом. – Он поднял стакан Анны к носу. Могу ли я заказать вам что-нибудь получше? В приличном месте?

Анна испугалась. Этот мужчина собрался делать ей авансы? Быть может, он пользовался бедственным положением беженцев в корыстных целях? В «Ламбермоне» рассказывали ужасные истории. Они должны были предостеречь постояльцев, ведь легковерие – дочь беды.

– Нет, спасибо, – отказалась Анна. – Это очень любезно с вашей стороны.

Она могла похвалить этого русского за прекрасный немецкий. Однако графиня проглотила этот комплимент. Ей не хотелось воодушевлять незнакомца.

Судя по всему, в этом не было необходимости.

– Как вам угодно, – сказал Шувалов.

Теперь его голос зазвучал иначе. Он говорил как человек, который беседует с тугоухим и боится, что его неправильно поймут.

– Я порой бываю в «Ламбермоне», – объяснил русский. – И я видел вас здесь уже несколько раз.

– Господин Шувалоск, – перебила его Анна. Она нарочно произнесла имя неправильно. – Мне нужно к себе в комнату. Пожалуйста, пропустите.

– Сперва выслушайте меня, – повелел ей Шувалов. – Вам не нужно меня бояться. Я вам не наврежу. Я не из тех, кто нападает на женщин. – Он провел по пальто указательным пальцем в перчатке. – Разве я похож на того, кто ищет подобного?

Слова его звучали ударами молотков.

– Скажите, что вы от меня хотите, – потребовала Анна. – А потом выпустите меня. Или я позову на помощь.

– Поймите, прошу вас! Я попал в очень скверное положение, – объяснил русский. – Быть может, оно даже хуже, чем у окружающих нас людей. – Он помолчал, о чем-то задумавшись. – Я путешествую по Европе. Вместе с женой. Она тяжело больна и, вероятно, умрет через год или два. Поэтому мы и отправились в путь: посмотреть красоты мира, пока еще не слишком поздно. Но несколько дней назад болезнь обострилась, и теперь Надя больше не может ходить. Мне нужно инвалидное кресло. Но в этом городе такого не раздобыть. И тут я увидел вас. – Он снял левую перчатку и нежно провел рукой по колесу, прижимавшемуся к его ногам. – Продайте мне эту коляску. Это уникальный экземпляр – ничего подобного я раньше не видел. Я заплачу столько, что вы сможете купить себе десять новых кресел, куда бы вы ни отправились.

Анна почувствовала его прикосновение, словно колесо было частью ее тела. Она отодвинула руку мужчины.

– Прошу вас, подумайте над моим предложением, – настойчиво сказал Шувалов. – От этого зависит последнее счастье моей жены.

Анне стало жаль больную. Но как она могла ей помочь? Она и сама потеряла все. Тристана, крепость Дорн, ноги, надежду на новую жизнь в Париже, Иммануэля, даже Александра. Инвалидная коляска была единственным, за что она еще могла зацепиться. Без нее… Об этом ей не хотелось и думать.

Тем не менее Шувалов хотел выручить ее из беды.

– Быть может, у нас получится заключить другой уговор, – предложила она. – Я буду ухаживать за вашей женой здесь, в Брюсселе, до тех пор, пока она не сможет снова отправиться в дорогу. После этого вы на поезде вернетесь на родину.

– Я не привык, чтобы меня упрекали в том, что я учел не все возможности, – сказал русский. – А женщина и подавно.

Он встал и ушел. Протискиваясь к выходу, он даже ни разу не обернулся. Анна оцепенела. Что это за человек? Связываться с ним явно не стоило. С облегчением, что встреча осталась позади, она снова пригубила «вино для троих мужчин» и принялась искать на дне бокала выход из бедственного положения.

В субботу снега насыпало уже по колено, Анна все так же сидела в «Ламбермоне», а денег у нее не осталось. За последние несколько дней она успела попросить о работе двух десятков торговцев и ремесленников. Каретники, бочары, банкиры, пасечники и гончары – никто из них не смог или не захотел ее нанять. Промокшая, уставшая и озябшая, Анна постучалась даже в дом священника. Но тот покачал головой и показал ей церковь, полную бездомных.

Настала минута, которой Анна так боялась. Она снова сидела в гостиной для отчаявшихся. Хозяин постоялого двора Ламбермон подошел к ней, и, беспомощно взмахнув рукой – заученное движение, которое ему приходилось повторять каждый день, – предъявил ей счет за квартиру и стол.

– Что тут поделать? – спросил он. – Что тут поделать? – Он постоянно повторялся. Вероятно, эту привычку он приобрел, общаясь с гостями, не понимающими его языка. – Беженцы ждут снаружи, утопая в снегу, чтобы наконец получить комнату. И если вы, мадам, не заплатите, мне придется попросить вас освободить постель для тех, кто ее заслужил. Тонкая бумажка со счетом дрожала в руках Анны. Цифры на нем были написаны черными как смоль чернилами, даже не успевшими высохнуть: капли стекали по листу.

– Я ищу работу каждый день. Подождите до понедельника. К тому времени я обязательно что-нибудь найду, – попросила Анна. – И заплачу вам вдвойне.

Месье Ламбермон выдохнул и опустил руки.

– Я бы с радостью. Я бы с радостью. Но тогда я ничего не заработаю. – Он показал себе не грудь. – Мне самому ничего не нужно. Вот нисколечко. Но без денег я не смогу купить еду и напитки для гостей. Что же им, голодать ради того, чтобы ваши ноги были в тепле?

Похоже, противостоять логике Ламбермона было бессмысленно. И все же Анна осмелилась сделать последнюю попытку.

– Я графиня, – сказала она. – Графиня Дорн из Карлсруэ.

Она старалась никогда не пользоваться титулом, полученным от мужа. Однако теперь, рассказав о нем, она словно вернула свое достоинство.

– Неужели у вас нет с собой украшений? – спросил Ламбермон.

Он замер в предвкушении, отразившемся у него на лице.

Анна вспомнила о фамильных драгоценностях, благодаря которым держалась на плаву в Карлсруэ последние десять лет. Все колье уже давно висели на морщинистых шеях незнакомых дам.

– Сколько должна графиня? – спросил знакомый голос.

Рядом с хозяином постоялого двора появился Шувалов.

Анна вздрогнула. Казалось бы, куда еще хуже?

– Восемь франков за комнату на следующей неделе, – сказал Ламбермон. Складывая цифры, он не чудил и не повторял слова. – И, разумеется, дополнительно за питание.

Порывшись в кармане пальто, русский достал горсть монет.

– Теперь вы продадите коляску? – спросил он у Анны.

Анна покачала головой, но движение вышло каким-то неуверенным.

– Подумайте! – продолжил Шувалов. На нем было пальто с меховым воротником, на котором таяли снежинки. – Если вы оставите инвалидное кресло, вам придется ночевать на улице. Самое позднее завтра утром вы замерзнете до смерти. Затем вас бросят в общую могилу и позабудут. А я куплю кресло у гробовщика. Или же вы отдадите мне коляску, а я оплачу вам всю неделю в «Ламбермон», включая еду и напитки.

– И что же мне потом делать? – набросилась Анна на русского. – Ползать по Брюсселю на коленях и просить милостыню? Как вы себе это представляете?

Шувалов был не виноват, что она попала в беду. Но кричать на него казалось ей правильным. Анна хлопнула ладонью по столу. Выбившаяся прядь волос упала ей на лицо.

– Господин всего лишь хочет вам помочь, – вмешался хозяин. – Позвольте ему за вас заплатить. Так вы точно сможете великолепно провести у нас еще неделю. – Он приложил палец к острому подбородку. – Кроме того, у меня где-то лежит доска с деревянными колесами. Мы перевозим на таких винные бочки. Думаю, я смогу обойтись без одной. Пятьдесят су.

Анна выглянула в окно. За стеклами виднелась заснеженная улица. Мимо, с визгом перебрасываясь снежками, пробежали двое ребятишек. Там, снаружи, кипела жизнь, и там же, снаружи, ее ждала смерть. Неделя. Быть может, за это время она найдет какой-нибудь выход. Однако пока что видно его не было.

Она слабо кивнула, стараясь не смотреть на мужчин.

Она услышала звон монет, брошенных на стол. Принимая деньги, Ламбермон шумно и часто дышал.

– Я принесу доску, – сказал хозяин. – Вам понравится. У меня есть и удобная подушка.

Вскоре Анна сидела на грубо сколоченном трактирном стуле и затуманенным взглядом наблюдала, как русский толкает инвалидное кресло через пивную. Остальные гости отходили в сторону. Шувалов исчез за дверью.

У Анны закружилась голова. Она привыкла к колесам инвалидной коляски, удерживающим ее по бокам. У стула, на который она сползла, была только спинка. Анна вцепилась в край стола.

Ламбермон принес ей миску с дымящимся супом.

– Это вам в утешение, – сказал он.

Затем он снова ушел и вернулся с приспособлением для перевозки вина. Оно состояло из двух досок, прибитых гвоздями друг к другу. Четыре деревянных колесика внизу были высотой примерно в ладонь. Анна представила, как каталась бы по постоялому двору на этой доске. Ее платья волочились бы по полу, пока она толкала бы себя вперед руками. Стоило ей только опуститься на доску, и она уже никогда не забудет это унижение.

Обеими руками она подняла ногу и поставила ступню на приспособление. Одно из колес было меньше других, и доска шаталась. Вдобавок, она вся была в пятнах. Разве Ламбермон не обещал принести подушку?

Очертания доски на колесах расплывались. На Анну навалилась невероятная усталость. Она могла просто сползти со стула на доску. Так было бы намного проще.

– Ваш суп остынет, – сказал кто-то.

Анна подняла взгляд. Сквозь пелену на глазах она увидела фигуру, возвышающуюся перед ней. Наверное, это Шувалов. Он зачем-то вернулся. Что еще ему от нее нужно?

Она поправила очки. Наконец она снова могла видеть ясно: перед ней стоял Олаф Шмалёр.

Глава 25. Брюссель, декабрь 1851 года

На Анну нахлынула волна бесконечного облегчения. Ей захотелось вскочить и обхватить руками широкие плечи торговца рыбой. Она приподнялась на стуле и чуть не упала, но ее удержали мощные руки Шмалёра.

– Успокойтесь, графиня Дорн, – сказал он. – Я не хотел вас беспокоить. Просто подумал, что, возможно, вам будет приятно увидеть знакомое лицо. Вы казались такой потерянной. Где ваша инвалидная коляска? Или вы снова можете ходить?

Анна рассмеялась. Повода для радости у нее не было вот уже несколько недель, а теперь дружелюбное простодушие земляка развеселило ее. От этого ей стало лучше. Она попросила Шмалёра сесть рядом. Мужчина, сидевший за столиком, понимающе освободил место.

Торговец рыбой рассказал, что ему тоже пришлось покинуть Париж после государственного переворота Луи Наполеона. Новый император пригрозил изменить торговые законы – в пользу Франции. В ответ на это любекская гильдия торговцев сельдью сразу отозвала представителя из Парижа. Брюссель стал для семьи Шмалёра промежуточной остановкой по пути на родину.

– Мари-Александрин кричала два дня. Но все без толку, – сказал Шмалёр. Он обреченно потупил взгляд, но не мог скрыть в голосе нотки удовлетворения. – Ей придется жить в Любеке среди жен торговцев рыбой. Быть может, так она научится смирению.

Через несколько лет он, несомненно, вернется с ней в Париж.

– А дети? – спросила Анна. – С ними все хорошо?

– Они играют на улице, – сказал Шмалёр.

Анна посмотрела в окно. Две фигуры по-прежнему бросали снежки. Как она могла не узнать Жана и Анриетту! Из-за жалости к себе человек прячется в своем внутреннем мире и закрывает глаза на то, что происходит вокруг.

– А как вы сами? – спросил Шмалёр и положил ладонь на руку Анны. – Вы выглядите очень уставшей, если я вправе заметить.

– У меня все хорошо, – сказала Анна.

– Ей пришлось продать инвалидное кресло, чтобы ее не выставили на улицу, – рассказал мужчина за столом.

– Это правда? – спросил Шмалёр. – Какая неприятность! Я глубоко опечален. Надо было все-таки оставить вас у нас.

Он провел рукой по жидким рыжеватым волосам.

– Вы спасли мою душу уже тем, что появились тут, – ответила Анна.

– Раз уж я здесь, я имею право знать, как вы оказались в таком положении, – потребовал торговец сельдью. – Прошу вас, Анна, расскажите мне. Но сначала съешьте суп.

Шмалёр ждал и с нетерпением смотрел на нее. У него на щеках проступили красные прожилки. Кожа его блестела, как и глаза.

Покончив с едой, Анна отбросила сдержанность и принялась рассказывать: о своем визите к Дюма, о несчастье с Иммануэлем, о побеге из Парижа и попытке последовать за Дюма в Лондон. О Леметре и его происках она умолчала.

Торговец сельдью растерянно покачал головой.

– Какая страшная участь! Если бы вы остались с нами, то сейчас обучали бы Жана и Анриетту в лучшем отеле Брюсселя. – Он потянулся. – Но что было, то было. Мы не можем изменить прошлое. – Он положил руки на стол. – Но, быть может, мы способны повлиять на будущее.

Встав, Шмалёр подошел к окну. Он постучал. Подождал. Постучал еще раз, а затем махнул рукой. Наконец он вновь уселся рядом с Анной.

– У меня для вас сюрприз.

Дверь трактира открылась. Снаружи завывала вьюга; ветер ворвался в комнату. Послышался звонкий смех. Среди танцующих снежинок показалось инвалидное кресло. На нем сидела Анриетта. Ее красное пальто сплошь покрывал снег. Лицо ее разрумянилось и стало такого же цвета, как ее одежда. Жан втолкнул коляску вместе с сестрой в трактир. Завидев Анну, они подбежали к ней, взяли ее за руки и заговорили без передышки, так резво, что Анна не смогла разобрать ни слова.

На постоялом дворе вдруг наступила тишина. Веселые, жизнерадостные дети – о существовании такого большинство гостей давно забыли.

Анна прищурилась. Коричневая кожа, точеные спицы, пятна от корья кожевника на ободьях.

– Это мое? – спросила она.

– Я был с детьми на улице, – сказал Олаф Шмалёр, – когда из «Ламбермона» вышел господин в дорогом пальто. Перед собой он толкал инвалидную коляску. Но она была пуста. Сперва я не обратил на нее внимание. К тому же мне приходилось уворачиваться от снежков Анриетты. Тут Жан и закричал, что это инвалидное кресло графини Дорн. – Шмалёр с улыбкой вздохнул. – Сын больше не давал мне покоя, и я, собравшись с духом, обратился к этому человеку.

– Это был господин Шувалов, русский. Он заплатил за инвалидное кресло, – объяснила Анна. – Что вы сделали?

– Да ничего. Просто спросил о вас. Этот русский рассказал, что только что купил инвалидное кресло у женщины на постоялом дворе «Ламбермон». За приличную цену. Якобы все было в порядке. Я не привык питать недоверие к людям. Но я уже догадывался, что встречу вас здесь, графиня. И что вы никогда не расстанетесь с коляской по доброй воле.

– Добрая воля, – сказала Анна. – Растяжимое понятие. Что же было дальше?

– Я сделал ему предложение, от которого он не смог отказаться. Но дело не только в деньгах.

Шмалёр усмехнулся. Он объяснил, что не только расплатился с Шуваловым, но и выразил возмущение его поведением. Когда русский рассказал ему о больной жене, Шмалёр посоветовал ему уехать из Брюсселя.

Мужчина рядом со Шмалёром одобрительно похлопал его по плечу. История инвалидного кресла Анны заинтересовала гостей: вокруг стола собирались все больше посетителей. Когда торговец сельдью закончил рассказ, все начали взволнованно переговариваться.

Анриетта потянула отца за рукав.

– Мама ждет нас на улице.

Шмалёр поднялся.

– Да, пора. Графиня Дорн, если вам доведется побывать в Любеке, загляните ко мне в контору торговцев сельдью. Тогда я докажу вам, что любекская сельдь – вкуснейшая рыба в мире.

– Подождите! – крикнула Анна. Она хотела обнять Шмалёра, поблагодарить его, сказать ему, что он озарил ее темный мир светом. Однако торговец уже повернулся к ней широкой согнутой спиной и покинул комнату с Жаном и Анриеттой на руках.

Паром из Дюнкерка в Дувр покачивался на волнах волнующегося моря. Волны с белыми прожилками накатывали на нос судна, взметая брызги. Из трубы поднимался дым. Ветер дул с кормы и гнал клубы вниз на палубу. Еле дыша, Анна успокаивала молодую француженку, на которую с момента отплытия непрерывно влияло Северное море.

Маленький пароход накренился на левый борт. Инвалидное кресло Анны, плотно зажатое между бочками, не сдвинулось с места. Графиня чувствовала себя в безопасности. Еще никогда коляска не казалась ей такой прекрасной. Еще никогда она не замечала, как приятно прилегают к телу подушки. Она была безмерно благодарна Олафу Шмалёру. Торговец сельдью не только вернул Анне инвалидное кресло. Вдобавок в маленькой корзинке коляски он спрятал двести франков. Обычно Анна такого стыдилась. Но унижения последних дней научили ее быть благодарной и радоваться, что рядом с ней оказался кто-то с большим сердцем.

Ветер погнал шлейф дыма в другую сторону. Дышать стало свободнее, Анну пронзил морской воздух. Она чувствовала себя сахарной ватой. После дней в душном трактире «Ламбермона» и тесноте их переполненной каморки на постоялом дворе море вокруг казалось ей бескрайней вселенной.

Пассажиры держались за тросы и поручни. По деревянным клеткам скакали курицы, разбрасывая перья по багажу путешественников. Худой господин держал на руках двух боязливых мальчишек и рассказывал им о красотах Лондона. Анна прислушалась.

– Столица Англии, – объяснял осмотрительный отец, – рай для детей. Через город протекает река под названием Темза, вот только плещется в ней не вода, а лимонад. Хрустальный дворец, который мы посетим, – величайшее чудо в мире – драгоценный камень, поднимающийся до самых облаков, и попасть туда может каждый.

Один из мальчиков спросил, была ли королева Англии феей.

– А как же! – ответил папа. – Пусть и довольно пожилой.

Затем мужчина принялся во всех красках описывать зрелища, которые ожидают гостей на Всемирной выставке. Анна слушала дальше. Ей и самой очень хотелось посетить стеклянный храм культур и полюбоваться тем, что необычайного было в мире. Может быть, ей доведется туда попасть. Может быть.

Море было таким же безотрадным, как и небо. Они сливались друг с другом на горизонте. Вскоре сланцевато-серый цвет на западе прорезала светлая линия. Поначалу она была узкой как нить, а потом превратилась в полосу шириной с палец.

– Скалы Дувра, – прокричал кто-то.

Француженка облегченно вздохнула. Анна наклонилась вперед в инвалидной коляске, чтобы получше разглядеть берег. Из-за пены волн и клочьев тумана ее очки покрылись капельками воды. Анна хотела протереть стекла, но тут услышала, как кто-то произнес имя Дюма.

Однако на судне было шумно. Звук затерялся среди скрипа досок и гула моторов. Анна покачала головой: наверное, ей в уши просто попала вода.

Вдруг имя прозвучало снова. На этот раз его было отчетливо слышно.

Дюма.

Анна осмотрелась. В пяти футах от себя она заметила какое-то движение. Графиня протерла стекла очков: это были двое мужчин. Над головами они держали накидки. Для чего они им? От брызг? Но вода не так уж страшна: взрослый мужчина мог и потерпеть! Скорее всего, эти двое прятались от взглядов других пассажиров. Они наверняка думали, что раз их не видно, то и не слышно.

Анна напрягла слух, но разобрать что-то было почти невозможно. Спереди дул ветер, а две фигуры стояли позади нее. Она повернула голову, закрыла глаза, постаравшись всецело обратиться в слух. Сначала до нее доносились только отдельные слоги, а потом слова.

Имя Дюма звучало снова и снова. Кроме того, они говорили о «Мушкетере», газете Дюма, принесшей своему издателю столько бед. Несколько раз мужчины сказали что-то про государственную измену. Все остальное потонуло в шуме ветра.

Кто эти люди? У Анны свело желудок. Внутри у нее росло чувство, которого она не испытывала со времен событий в крепости Дорн: страх опоздать.

Когда Анна снова открыла глаза, скалы Дувра высились перед ней словно зубы великана.

Глава 26. Лондон, декабрь 1851 года

Музыка заиграла снова. Кончик карандаша отломился. Что, опять? Дюма захлопнул записную книжку и выругался.

– Сколько еще мне здесь сидеть? – прокричал он.

Никто не ответил – как и всегда. Влажные каменные стены его камеры в Ньюгейтской тюрьме, где он был заперт уже почти неделю, безмолвно глядели на него. Дюма измученно застонал – ну что за душевная пытка? В камере было холодно, но это было еще терпимо. Он мог вынести и вонь фекалий, исходившую из жестяного ведра, куда он справлял нужду и которое опорожняли лишь раз в три дня. Он мог даже питаться скверной едой – во всяком случае, какое-то время. Однако старик, игравший на шарманке «Розы Пикардии»[65] у стен тюрьмы, сумел превратить прочный французский линейный корабль в развалину. Шарманщик всегда устраивался в конце улицы. Там он изо дня в день играл одну и ту же мелодию. Тот, кто разрешил этому человеку стоять с шарманкой именно перед стенами Ньюгейтской тюрьмы, наверняка был садистом.

Александр зажал уши. Сколько он уже здесь сидит? Писатель совсем утратил чувство времени. После того как его задержали у Британского музея, он предстал перед судьей, который, недолго думая, отправил его в тюрьму.

Пододвинув деревянную табуретку к зарешеченному окну, Александр взобрался на нее, схватился за ржавые чугунные прутья и проревел припев песни:

Розы сияют в Пикардии,

В тишине серебристой росы,

Розы цветут в Пикардии,

Но нет такой розы, как ты.

Шарманка смолкла. Неужели у него получилось? Быть может, этого шарманщик и ждал? Чтобы ему ответили? Александр прислушался. Он боялся пошевелиться, чтобы ненароком не нарушить хрупкую тишину.

Но тут все началось по новой. Казалось, участие Александра только воодушевило музыканта: теперь розы в его проклятом инструменте зацвели еще пышнее.

Прислонившись к холодной стене камеры, Александр закрыл глаза. Ах, если бы он хотя бы мог работать! Записную книжку у него не забрали, но от карандаша, ставшего размером с ноготь, почти ничего не осталось – как и от воображения. Он всегда утверждал, что может придумать хорошую историю в любой ситуации. Однако теперь выяснилось, что писатель переоценивал свои силы. Видимо, его ум питался теплом и уютом. Неужели он многого требовал? Как же ему хотелось молодой свинины в пивном соусе мадам Коронвье! К ней бы отлично подошла мясистая пасторская груша. На десерт – для лучшего пищеварения! – он бы полакомился конфетами. И наконец завершил бы трапезу ликером.

Но его рот наполняла лишь проклятая зубная боль. От нее у него раскалывалась голова. Немного облегчения приносил лишь холод. Надзиратель, приносивший еду, часто видел, как заключенный сидит, прижавшись щекой к ледяной стене камеры.

В эту минуту в замке повернулся ключ. Дверь со скрипом отворилась. Время обеда. Александр поднялся с табуретки.

– Что у вас сегодня? – спросил он, прекрасно зная, что меню каждый день состояло лишь из капустного супа. Ничего другого у них не было. Англия казалась огромным капустным полем. Нигде в Европе жители не страдали от вздутия живота так, как тут. Возможно, именно поэтому испанская армада и потерпела поражение у берегов Англии.

Однако на этот раз Дюма не услышал звона посуды. Не было ни пыхтящего вредного надзирателя, ни запаха капусты, обычно струившегося по камере. В комнату вошел человек в красной робе. На нем был белый парик, сильно выделявшийся на фоне густых темных бровей. Незнакомец размахивал газетой словно дирижер, выступающий с allegro furioso[66].

– Немедленно прекратите! Иначе вас ждет военно-полевой суд! – заорал мужчина в красной одежде.

От него пахло крепким алкоголем.

В душе Александр перепугался, но виду не подал. Он научился обезоруживать других улыбкой. Хотя лучше всего это получалось с женщинами.

Он протянул руку рассвирепевшему мужчине.

– Меня зовут Дюма, – сказал он. – Александр Дюма. Писатель.

– Я знаю, кто вы! – рявкнул человек в парике. – Правда, я бы никогда не подумал, что вы темнокожий.

– А я бы никогда не поверил, что позволю себя оскорбить простому британцу. – Он отдернул руку. – Будь мы на свободе, я бы вызвал вас на дуэль.

Англичанин надменно улыбнулся и сложил руки на животе. Затем он представился как лорд-судья Джонатан Дигби, председательствующий судья Отделения королевской скамьи Высокого суда. Также мужчина сообщил Александру, что возглавляет Апелляционный суд. После судья протянул Дюма газету.

– Вы поплатитесь за эту пачкотню! Но сперва расскажите: как вы умудряетесь распространять эту гадость, сидя в камере в Ньюгейте? У нашей тюрьмы безупречная репутация, и нам нельзя ее потерять! Как вы передаете свои строки?

Развернув газету, Александр увидел номер «Мушкетера». Сначала он подумал, что это старый экземпляр. Но заголовка, гласившего «Англия угрожает Франции войной», он не припоминал. Затем писатель заметил дату, стоявшую сверху, прямо под виньеткой с изображением мушкетера. 11 декабря 1851 года. Газета вышла меньше четырех дней назад!

– Но этого не может быть, – сказал он, глядя в газету.

Он не удивился бы, если бы бумага растворилась в воздухе, а лорд-судья оказался бы шутником и, прыснув со смеху, хлопнул бы его по плечу. Однако газета злорадно хрустела в его вспотевших руках, а буквы красовались в бездонной черноте ночного кошмара.

Лорд-судья Дигби все еще осыпал Дюма ругательствами, но Александр его почти не слышал. Он пробежал глазами первую страницу, пытаясь отыскать указание на издателя, но повсюду находил лишь собственное имя: Александр Дюма. Подписываться под статьей, которую сочинили не вы, – катастрофа, даже если в тексте обсуждается лишь новая пьеса «Комеди Франсез»[67]. Но анонимный автор, называвшийся именем Александра, писал далеко не о комедиях, а о международной политике.

– Даже не притворяйтесь, что вам сначала надо прочитать эти тексты. Я вижу вас насквозь!

Лорд-судья Дигби хотел было вырвать газету из рук Александра, однако тот, быстро повернувшись, скользнул в угол камеры и опрокинул жестяное ведро. Между ним и Дигби растеклась лужа фекалий. Теперь в камере пахло еще хуже, но зато испражнения удерживали лорда-судью на расстоянии.

Пока Дигби звал охранника, Александр изучал написанное в своей газете. Статья на передовице прославляла Луи Наполеона как нового императора. Александр ударил по листу кистью руки. Любому, хоть немного его знавшему, было известно, что он никогда не был приверженцем монархии. Он никогда бы не написал такого памфлета. Однако мужчину в парике взволновал явно не этот текст.

Александр продолжал разглядывать страницу. Обычные объявления: мужская туалетная вода и сорта сигар. Среди них Дюма заметил новое изобретение – сигареты, дешевые табачные изделия, которые рабочие набивали из обрезков от сигар. Поговаривали, что эти остатки сметали с пола, из-за чего в табачную смесь попадал сор. Александр никогда бы не допустил, чтобы в его газете поместили объявление о таком негожем товаре. Но даже из-за такого к нему вряд ли пришел бы лорд-судья.

Нужную статью Александр нашел внизу страницы. Как правило, там печаталась очередная часть романа. Так должно было быть и здесь. Но Александр давно выдохся. Глав, которые могли бы опубликовать в «Мушкетере», уже не осталось. Сумел бы самозванец написать роман в стиле Дюма, где мысли бы летали, а буквы живо разбегались по бумаге? Нет, такого быть не могло.

Что за текст поместили на этом месте?

Александр с любопытством склонился над газетой. Он слышал, как кто-то, ругаясь по-английски, гремел шваброй и совком. Дигби выражал неудовольствие, но совсем не по-британски.

В газете была первая часть романа под названием «Дневник королевы». Автор уверял, что читателей ждут скандалы и разоблачения. Пока что все казалось достоверным. Такой текст вполне мог выйти и из-под его пера.

Автор – пусть Бог его покарает! – в самом начале обещал, что все, о чем он поведает читателям, соответствует истине. К нему в руки попали дневники королевы Виктории, и по зрелом размышлении он решил опубликовать их содержание. В следующих номерах читатели «Мушкетера» узнают самые сокровенные тайны английского королевского дома.

Александр лихорадочно читал дальше. Уже в первом предложении юная Виктория стояла перед зеркалом в ночной сорочке, рассматривая свое тело.

Газету вырвали из рук Александра.

– Грязь и ложь, – напустился на Дюма лорд-судья Дигби. – Над вами смеется вся Франция. За оскорбление нашей королевы я мог бы приказать убить вас прямо здесь.

Надзиратель вытер лужу и отправил нечистоты обратно в ведро. Схватившись за ручку двери, он спросил Дигби:

– Все хорошо, сэр? Вы уверены, что я могу оставить вашу светлость наедине с этим французом?

Дигби отослал мужчину, сказав, что бояться нужно не лорду-судье, а заключенному. Когда дверь камеры закрылась, Дигби скомкал газету. Издание отчасти исчезло у него в руке, превратившись в пожелтевший букет из бумаги.

– Отвечайте! – потребовал Дигби, и его брови оползнем опустились на переносицу. – Откуда у вас дневники ее величества? Где вы их прячете?

Выходит, дневники действительно существовали! Написанное – правда? Даже будучи выдумкой, эти строки обладали бы взрывной политической силой. Но раз дневники были подлинными, скандал неминуем! Автор статьи порочил трон. Теперь Александр осознал всю значимость публикации. Британскую монархиню высмеяли. На дипломатической арене ее и так еще не воспринимали всерьез. Королевский дом был ослаблен, и поэтому у самой страны дела шли скверно. Текст из газеты пошатнул положение Англии еще сильнее. Франция, Россия, Пруссия, Австрия – все великие державы континента попытаются извлечь из этого выгоду. Александр жадно ловил ртом воздух. Вероятно, в Вене, Берлине и Санкт-Петербурге на картах уже расставляли оловянных солдатиков. А обвиняли во всем его, якобы автора этих строк.

– Это писал не я, – заверил Александр. – Да и как бы мне это удалось? Вам отлично известно, месье Светлость, что я сижу в тюремной камере. – Он указал на голые стены. – Никакого печатного станка здесь нет и в помине, n’est-ce pas?[68]

Дигби подошел к деревянным нарам. Он наклонился и ощупал нижнюю часть койки. Ничего не найдя, мужчина сорвал одеяло из запачканной льняной ткани.

– Что это у нас здесь?

Лорд-судья подобрал карандаш, зажав его между большим и указательным пальцами. Кончик торчал в воздухе, как волшебная палочка. В каком-то смысле он ей и был. «Да только эта палочка превратит меня не в принца, а в жабу», – подумал Александр.

– Вот чем вы писали статьи. А потом выбрасывали свои враки в окно, где бумаги подбирал посредник и доставлял в Париж. Сознавайтесь, африканец!

– Мой отец родился на Гаити, – ответил Александр. – Это Карибы. А сознаться я могу лишь в одном – я удивлен. Мне и самому хотелось бы знать, как мое имя очутилось под этими статьями.

Он почувствовал, как в нем нарастает отчаяние. Как убедить лорда-судью в своей невиновности? Дюма же просто француз. А здесь на карту поставлена честь Англии.

Дигби поднес руку к подбородку.

– Одного карандаша мало. У вас должен быть помощник.

И тут с улицы вновь донеслась музыка.

«Розы сияют в Пикардии,

В тишине серебристой росы…»

За стенами тюрьмы опять заиграла шарманка. Лорд-судья Дигби подобрал полы робы и взобрался на табуретку, раньше служившей Александру наблюдательным пунктом. На этот раз чугунные прутья сжимали цепкие пальцы закона. Александр решил использовать эту сцену в будущем романе – если он когда-нибудь его напишет.

– Вот он, шпион! – прокричал Дигби, прервав мелодию. – Так вот как вы все проворачиваете. Шарманка начинает играть – это ваш сигнал. Вы выбрасываете статьи из окна, а он делает все необходимое, чтобы выставить Англию и Ее Величество на посмешище всему миру.

С поразительной ловкостью судья спрыгнул с табуретки. Полы его робы развевались, как красная тряпка на корриде.

– Вот вы и попались, негодяй! – Он указал на койку. – Теперь с этой роскошью покончено. Вы будете жить в подвале. Без света, кровати, бумаги и карандашей. Если захотите – можете размазывать свои жалкие мысли по стенам испражнениями. Вот и посмотрим, кто заглянет к вам в гости, чтобы прочитать вашу писанину.

Глава 27. Лондон, дом Джошуа Итана Банистера, декабрь 1851 года

«Как удивителен был этот вечер! Мой любимый, милый Альберт сидел на скамеечке рядом со мной, и его любовь и расположение пробудили во мне небесную любовь и блаженство, о которых раньше я не смела и мечтать. Он заключил меня в объятия, и мы целовались снова и снова! Ах, это был самый счастливый день в моей жизни!»

Клянусь разбросанным телом Осириса! Какая сентиментальность, какой китч! Леметр провел рукой по потному лицу, и на ней остались следы от косметики. Он раздраженно вытер их носовым платком. Магнетизёр сидел за бюро в гостиной своего дома, расположенного в районе Лондона Белгравия. Джошуа Итан Банистер, один из его зажиточных пациентов, подарил ему жилье в благодарность за исцеление жены. Разумеется, дама не выздоровела, а просто в это поверила. Но не все ли равно?

Зато роскошная обстановка дома была подлинной. На потолках во всех комнатах выступала лепнина. На стенах и коврах вились цветочные узоры. Мебель была обита кашемиром, а тонкие ножки стульев изящно изгибались. В каждом углу золотой лак сливался с оттенками зеленого, и это сочетание приятно ласкало глаз. Все было тщательно подобрано и идеально подходило друг к другу.

Но этого было мало.

Леметр листал дневник королевы Виктории, обшитый синим бархатом. Признания монархини – сокровище, но сперва надо заставить его засверкать. Еще будучи юной, правительница записывала в дневнике мысли о государственных вопросах, семейных делах и мужчинах. Однако ее строки были сухими и безжизненными.

«Мы целовались снова и снова».

Леметр раздумывал, как бы звучал этот текст, напиши его Александр Дюма. В такой сцене он бы разжег костер сладострастия. Бездыханные заверения вечной любви, сбивчивые вздохи, мурашки, бегающие по коже, беспамятство, вседозволенность.

Конечно, он не был Александром. Но стоило ему лишь немного поработать над дневниками Виктории, как королевский дом и сама британская монархия оказались на грани краха. Париж, Франция – вся Европа смеялась над королевой. Палата лордов и Палата общин совместно написали Луи Наполеону письма, в которых просили его остановить пачкуна у него в столице. Но новоиспеченный император по милости магнетизёра ответил, что и сам жаждет заполучить Александра Дюма. Однако насколько ему известно, писатель сидит в тюрьме в Лондоне. А лондонские темницы славятся надежностью: из них не выберется ни одна мышь, не то что целая газета! Франция высмеивала своего заклятого врага Англию. Злорадство – оружие, подобное сабле. Так и есть: перо сильнее меча. Оно же было фитилем в пушечном стволе.

Леметр приукрасил текст. Пусть вышло нескладно, зато его добавления придали историям особую пикантность. В одной из глав он осмелился написать о том, как платье Виктории соскользнуло, открыв взору обнаженное плечо, и Альберт, ее глупый жених, набросился на суженую подобно зверю.

Как же умело Леметр с этим управился! Ему казалось, он чувствует, будто у него в жилах течет кровь Дюма.

Магнетизёр взглянул на часы, вычурный ящичек из темного дерева, стоявший на буфете и нетерпеливо отсчитывающий время. Через полчаса Саймс должен отнести на почту следующую часть дневников королевы Виктории. Спустя четыре дня текст прибудет на «фабрику романов» в шато Монте-Кристо. Фрушар превратит строки в часть романа, напишет небольшое вступление, напоминающее читателю о событиях, описанных в прошлых номерах. Затем «Мушкетера» напечатают, и газета выйдет в положенный срок. Как сообщал Фрушар, читатели выстраиваются в очередь перед газетными киосками Парижа. Когда приезжает экипаж с новыми номерами, люди вырывают газеты из рук носильщиков, и порой издания даже не успевают попасть к продавцам.

Александр Дюма, несомненно, обрадовался бы такому успеху. Однако Дюма гнил в лондонской дыре. Леметр лелеял мысль отправить писателю в темницу бутылку бренди. Он не хотел быть неблагодарным. Этот человек одолжил ему свое имя. Кроме того, Леметр пользовался его газетой, его замком и его славой. В итоге тучный романист закончит на британской или французской виселице. Тогда ему точно не помешает бутылка крепкого алкоголя.

– Бренди для Дюма, – нацарапал Леметр на бумажке.

Он вернулся к работе над дневниками, но тут в комнату ворвался Саймс. Леметр вздрогнул, и капля чернил упала с металлического кончика пера на синий бархат рукописи.

– Саймс! – выкрикнул он. Его возглас звучал как проклятие.

– Sorry[69], – извинился Саймс. – Приехала леди Элис. Вы сказали, чтобы я сразу же…

– Да-да, – Леметр отодвинул стул. – Приведите ее.

Вскоре дама вошла в гостиную. Она сняла пальто; под ним на ней было изысканное платье из нежно-зеленой ткани. Одеяние украшали тонкие обручи кринолина и маленькие вышитые букеты. Для англичанки леди Элис обладала изумительным вкусом.

– Леди Элис. Мне нравится ваша пунктуальность, – сказал Леметр и поклонился.

Посетительница вежливостью пренебрегла.

– Я больше не стану вам прислуживать, – громко сказала она. – Забудьте о нашей сделке. Отпустите меня, или я разоблачу ваши происки.

Голос ее звучал пронзительно.

Леметр встал и холодно на нее взглянул.

Леди Элис обошла его и опустилась на стул, стоявший перед бюро. Руки ее дрожали.

– У меня нет новых дневников.

– Что за мишура! Бросьте это притворство! – прошипел Леметр.

В голубых глазах леди Элис вспыхнул страх. Ее веснушки словно побледнели.

– Я не виновата, – заверила она. – Публикация первых дневников для Букингемского дворца была подобна землетрясению. Придворных дам больше не подпускают к королеве. К покоям Виктории мне теперь не подступиться.

– И это все, что вас останавливает? Неужели голова нужна вам лишь для того, чтобы носить на ней шляпки?

Леметра обуял гнев. Схватив чернильницу, он швырнул ее в стену. Баночка с треском раскололась, оставив черное пятно на золотисто-зеленых обоях. По ним медленно стекали густые чернила.

– Если вы не достанете остальные дневники, мне придется писать о любовных похождениях герцогини Вустерской. Я скомпрометирую вас и сделаю так, что о ваших отношениях с Фергусом Сиборном будет говорить весь Лондон. Как вам такое: леди Элис одновременно развлекается с Сиборном и своим супругом. В состоянии экстаза нечестивая леди записывает переживания, и волею случая они становятся достоянием общественности.

Леди Элис потупилась. Из высокой прически выбилась прядь.

– Я правда хочу вам повиноваться, – тяжело вздохнув, протянула она. – Но у дверей в королевские покои стоят гвардейцы. Как же мне туда попасть?

Что за трусиха! Леметр пожалел, что взял в помощницы именно Элис. Вначале она действительно приносила пользу. Но теперь от нее не было никакого проку. Придется избавиться от нее так же, как от Пивера. А после и от ее мужа, герцога Вустерского. Найти замену проще простого. Аристократки выстраивались в очереди в его салонах, только и мечтая исполнить любые его желания.

– Идите, леди Элис. Вы меня разочаровали, – сказал он и открыл ей дверь.

Герцогиня вскочила с места. Платье зашуршало.

– Подождите! – попросила она. – Не выдавайте меня. Я могу помочь вам иначе.

– Вы поможете мне, когда перестанете тратить мое время впустую. Мне нужно работать.

Он снова посмотрел на часы.

Леди Элис вцепилась в край письменного стола.

– Вы что, пойдете во дворец сами?

– Да, пойду, – сказал Леметр. – Когда Англия падет, я поселюсь в Букингемском дворце и зарежу на троне свинью.

– Но я говорю совершенно серьезно. Выслушайте меня. В последний раз, – умоляла его леди Элис.

Она выглядела жалкой.

– Нет, – сказал магнетизёр.

Не обращая внимания на его ответ, она говорила дальше.

– Наследник престола. Альберт. Берти. Он болен. Еще и скандал вокруг дневников. Говорят, он перестал есть и почти не спит.

Леметр нахмурился.

– И что с того? – нетерпеливо спросил он. – Какое мне дело до душевной жизни мальчика?

– Врачи не могут его вылечить, – продолжила леди Элис. – А вы бы, мистер Леметр, смогли.

Что же она предлагает?

– Во дворце ваши салоны хорошо известны. Многие придворные дамы уже у вас лечились. Возможно, мне удастся убедить гувернантку, что консультация маленького Берти у вас… что стоит попытаться обратиться к вам. Что скажете?

Время застыло. Леди Элис обещала предоставить ему прямой доступ к королевской семье. С помощью амулетов он сможет получить контроль сначала над юнцом, а затем и над Викторией. Она не только с удовольствием отдаст ему дневники. Она напишет для него новые.

Леметр приложил ладонь к груди. Под рубашкой на шее он носил два амулета. Под пальцами магнетизёр ощущал подвески, выступающие на коже.

– Хорошо. Я дам вам еще один шанс. Устройте все. И поторопитесь. Скажите, что я пробуду в Лондоне еще лишь несколько дней. Если гувернантка хочет воспользоваться моим искусством, ей нужно поспешить.

Кивнув, леди Элис беглым шагом покинула салон. Он слышал, как по ступенькам стучат ее туфли. Саймс что-то сказал. Входная дверь захлопнулась. Канюк был на пути к мышиной норе. «Страх, – подумал Леметр, – самый мощный стимулятор».

Глава 28. Лондон, Ньюгейтская тюрьма, декабрь 1851 года

Александр не знал, какая часть дня хуже: когда он сидел в камере в подвале Ньюгейта или когда работал в тюремной мастерской. Его распределили вить веревки. Каждое утро надзиратель отводил его в помещение с десятком других заключенных. Там Александра поставили перед кучей веревок и канатов и велели ему расплести их и намотать волокна вокруг бочек. Когда бочка была обвита в несколько слоев, другой заключенный ее выкатывал. Куда, Александр не знал, но догадывался, что товарищу по несчастью в другой мастерской приходилось вить из волокон новые веревки. Веревки, которые потом вновь предстояло расплетать ему.

Когда за окнами мастерской начинало смеркаться, надзиратели отводили заключенных обратно в камеры. В одиночной камере Александра между фундаментными стенами тюрьмы царили тьма и тишина. Ему так не хватало хоть кого-то рядом. Однако, когда утром он снова шел в мастерскую и волокна врезались в израненную плоть рук, ему не терпелось вернуться в камеру. Недовольство было его постоянным спутником. «Все лучше, чем одному», – успокаивал он себя.

Разговаривать с другими заключенными было запрещено. Их били палкой даже за шепот. Кричавшим от боли доставалось в два раза больше. Но многие заключенные все равно тихо переговаривались, когда за ними не следили. Однако Александр притворялся, что не понимает по-английски. Он уже был достаточно измучен и душой, и телом. В придачу ко всем неудобствам звучала монотонная мелодия шарманщика, которую не заглушали даже самые толстые стены.

Еще дважды приходил лорд-судья Дигби и спрашивал Александра, готов ли он наконец выдать своих сообщников. Насколько Дюма мог судить по гневному выражению лица судьи, дневники королевы Виктории по-прежнему публиковались в «Мушкетере». Он попытался объяснить Дигби, что он, Дюма, не может быть автором историй, ведь он живет в Ньюгейте. Но судью его логика не убеждала. Он заявлял, что у Дюма были приспешники, все еще работавшие на него. Чтобы выяснить правду – или то, что Дигби считал правдой, – судья сократил Александру хлебный паек и пригрозил пожизненной каторгой в австралийской колонии для заключенных.

– Вот и посмотрим, сумеет ли ваша длинная рука дотянуться до Парижа и Лондона с другого конца света, – рявкнул Дигби.

В темноте камеры Александр нащупал табакерку. Он погладил выгравированных на жести собак. Отвинтив крышку, писатель обмакнул пальцы в жалкие остатки изысканного порошка. Он хотел поднести понюшку под нос, но тут дверь в камеру распахнулась. От испуга Александр выронил табакерку. Он выкрикнул гасконское проклятие. В свете, проникавшем через дверь, Дюма увидел, как понюшка, растворившись в воде, исчезла на влажном полу камеры. Она пропала! Как и он сам. Вдруг он с уверенностью осознал: от великого писателя Александра Дюма не останется ничего, кроме кучки пыли, которая растворится в австралийском болоте лихорадки.

– К вам посетитель, – сказал надзиратель.

Александр словно и не услышал его слов. Он все еще смотрел на пятно, которое только что было последней щепоткой нюхательного табака.

– Здесь нет света, мадам, – сказал надзиратель. – Я оставлю дверь открытой, чтобы вам было хоть что- то видно. Позовите, когда захотите уйти от этого злодея. Тогда я вас заберу.

Голос, поблагодаривший мужчину, был знаком Александру. Но голос этот был из другого мира. Из другого времени.

– Александр! – позвал голос, который из всех звуков мира писатель ожидал услышать меньше всего.

– Графиня Анна? – спросил он, глядя на луч, полосой падавший через дверь в камеру.

Послышался скрип. Затем в камеру заструился запах свежевыстиранной ткани. Дюма зажмурился от света. Силуэт фигуры в инвалидном кресле походил на видение.

– Александр, – повторила она, толкая инвалидное кресло глубже в камеру, чтобы заключенному больше не приходилось жмуриться от яркого света.

Это и вправду была она. Графиня Анна фон Дорн. В новом платье и накидке из голубой шерсти. На голове у нее был капор. У нее во взгляде Александр заметил испуг.

Он пригладил волосы и попытался поправить одежду.

– Простите мне мой вид, – сказал он. Его голос осип: горло отвыкло от разговоров. – Теперь вы, наверное, и в самом деле думаете, что я преступник, – прохрипел он.

Затем он увидел, как ужас на лице графини сменился неподдельным беспокойством. Волна жалости к себе, которую он до сих пор сдерживал за плотиной самообладания, захлестнула его. Он отвернулся и зажмурился. Одна-единственная слезинка вырвалась на волю. Он вел себя как девчонка!

Снова овладев собой, Александр глубоко вдохнул.

– Что вы здесь делаете, Анна? Откуда вы узнали, что я в тюрьме? Вы же собирались вернуться в Карлсруэ. Что-то случилось?

Она улыбнулась и поправила очки.

– Счастье познания, – сказала графиня. – И хороший друг, помогший мне в последнюю секунду выбрать правильный путь. Сюда, к вам.

Она выглянула из камеры.

– Вам еще видно надзирателя? – спросила она.

Пройдя мимо нее, Александр выглянул в коридор. Мужчина ушел. Неужели графиня хотела сбежать вместе с ним из тюрьмы? Истощенный француз и немка, которая не может ходить, сбежали из Ньюгейта! Такая история достойна оказаться на передовице «Мушкетера».

Анна открыла корзину сбоку от инвалидной коляски. Из нее она достала бутылку вина, круглый пирог и кусок ветчины, завернутый в вощеную бумагу. Положив сокровища Александру на колени, она снова потянулась к корзине и выудила оттуда что-то блестящее: баночку «Доппельмопса». Упаковка была еще не разорвана. Табак совсем свежий!

Александр не знал, какому из наслаждений отдаться в первую очередь.

– Как вы пронесли все это в тюрьму? – спросил он, нюхая ветчину.

– Кто станет обыскивать женщину в инвалидном кресле? – спросила Анна.

Запах деликатеса был настолько сильным, что писатель больше не мог сдерживаться.

– Вы позволите? – спросил он, указав на копченое мясо.

– Я даже настаиваю, – ответила Анна. – К сожалению, я не взяла нож. Думаю, если бы надзиратели его нашли, к вам бы меня не пустили.

Александр впился зубами в ветчину, вырвал несколько волокон и проглотил их, не жуя. К черту Париж с красивыми женщинами: главное – и дальше обгладывать этот превосходный кусок мяса! Зубная боль пыталась помешать его наслаждению, но он наказал ее пренебрежением. Эта минута принадлежала лишь удовольствию.

– Рассказывайте! – призвал он Анну, готовясь откусить новый кусок мяса.

Анна старалась дышать неглубоко. Чудовищная вонь в камере едва не лишала ее чувств. Заключенный, которого она еле разглядела в тусклом свете, слабо напоминал Александра Дюма, прощавшегося с ней в Брюсселе. Тогда это был статный, полноватый мужчина с блестящими глазами, одетый по последней моде, а сопровождали его красивые женщины. Человек, сидевший перед ней теперь, сильно исхудал. Его слишком широкой банкирский жилет свисал над брюками. Ткань, прежде элегантного черного цвета, была серой и вся покрыта пятнами, как и его волосы и кожа.

Анна порылась в воспоминаниях. С чего начать? За это время произошло столько всего, что она могла бы говорить весь день. Наконец графиня принялась рассказывать о поездке на карете в Лёвен. Она упомянула газету, в которой Леметр приглашал людей к себе на салон в Лондоне. Это объявление стало для нее билетом в Англию. На секунду она задумалась, – быть может, пропустить события в Брюсселе? – но решила все же поделиться и ими. Александр умел сочинять истории о страданиях людей. Ему стоило узнать, что действительность порой оказывается куда более жестокой, чем он себе представлял.

Анна рассказала, как ее спонтанное решение вернуться привело ее на грань нищеты. Она упомянула русского изверга и описала страх, который испытала, поняв, что ей придется жить нищей и без инвалидной коляски на улицах бельгийской столицы. Увидев, как увлеченно Александр ее слушает, – он даже забыл о ветчине! – она вывела на сцену Олафа Шмалёра.

– Какая удивительная история! – сказал Александр. – Жаль, мне нечем ее записать.

– Это только начало, – ответила она, казалось, взволновав его этим еще больше. – На деньги Шмалёра я оплатила паром до Дувра, – продолжила Анна. – На корабле разговаривали двое мужчин. Сначала я не обращала на них внимания. Но потом ветер принес мне имя «Дюма».

– Полагаю, это были восторженные читатели моих романов, – перебил Александр.

По-видимому, после нескольких кусочков ветчины к нему вернулась уверенность в себе.

– Не так уж они были и восторженны. Совсем наоборот. Они громко желали, чтобы у вас в кишках завелись черви, а в мозгу зародилось слабоумие. Как я поняла, это были жандармы, посланные французским правительством, чтобы забрать вас из Лондона и привезти обратно в Париж. Там вас должны судить. Полицейские говорили, что суд будет коротким. К сожалению, они не сказали, где именно в Лондоне находится Александр Дюма. Поэтому мне пришлось ездить за ними по пятам. Как можете себе представить, это было совсем не просто.

– Вы преследовали двух жандармов в инвалидном кресле до самого дома, и мужчины вас не заметили? – с недоверчивым изумлением спросил Дюма.

– Не совсем, – сказала Анна.

От одного лишь воспоминания о последних днях ее охватывала дрожь усталости. В Дувре графиня поселилась на том же постоялом дворе, что и французы. Она даже нашла место в одной карете с мужчинами и завязала с ними беседу по пути в Лондон. Однако, как оказалось, французские полицейские не любили говорить о работе. И все же, будучи французами, они были готовы помочь даме преодолеть даже самые маленькие неприятности. Женщина в инвалидной коляске бросила вызов их вежливости. Когда жандармы узнали, что Анна едет в Лондон одна, они сразу предложили помочь ей добраться до общей цели. Жандармы отвезли Анну в отель под названием «Элефант-Бьютт», которым управлял индиец. Как только французы распрощались с ней, она попросила носильщика незаметно проследить за мужчинами и сообщить, куда они отправились. За это она дала ему две монеты. Через полчаса, когда Анна все еще пила чай в вестибюле отеля, носильщик вернулся. Он сказал, что господа отправились прямиком в Ньюгейтскую тюрьму.

Анна добралась до цели. Правда, лучше бы ее цель была где-нибудь в другом месте. Пусть даже в борделе. Тогда она смогла бы вытащить Александра.

– Как освободить вас из Ньюгейта, я не знаю до сих пор, – закончила она. – Но я вас нашла.

Анна развязала узел под капором. Рассказывая историю, она успела согреться. Воздух в камере темницы вдруг показался уже не таким холодным, как прежде.

Тем временем Александр съел немалую часть ветчины. Проведя длинными ногтями по упаковке нюхательного табака, он отвинтил крышку и с восхищением посмотрел на наполненную до краев баночку.

– Я привык к лишениям, – сказал он, – и могу вынести любые тяготы жизни. Но без «Доппельмопса» я не человек.

Анна ждала, пока Александр наслаждался двумя понюшками и чихал. Между тем приблизились шаги, и надзиратель заглянул внутрь. Он недоверчиво посмотрел на остатки ветчины. Мужчина спросил, долго ли она еще, на что графиня ответила золотым совереном. Монета исчезла в кулаке надзирателя, и тот ушел.

Александр шумно втянул воздух.

– Ах! Как прекрасна эта понюшка! Пусть мое тело в неволе, зато мой разум вновь на свободе. Ваша история, графиня, захватывающа и занимательна. Но она не закончена. Где же ваши жандармы? Во всяком случае, за мной они не приходили.

И в самом деле: это было очевидно, и притом удивительно. Полицейские проделали долгий путь из Парижа не для того, чтобы вернуться ни с чем.

– Они знали, что вы сидите в Ньюгейте, – размышляла Анна вслух. – Им была известна и причина вашего ареста: они говорили, что вы ворвались в музей и украли из него ценный старинный предмет. Надеюсь, эту историю они выдумали.

Дюма вытер остатки табака с бороды.

– Боюсь, что это правда.

Анна поджала губы. Жалость, которую она испытывала к заключенному, уступила место возмущению.

– Как вы могли? Когда вы уезжали из Брюсселя, денег у вас хватало.

– Ах, деньги! – Александр выдохнул, обернувшись через плечо. – Дело вовсе не в них, а в нашем общем друге Леметре.

– Значит, это он поставил вас в такое положение, – сказала Анна.

– Когда я хотел забрать второй амулет из Британского музея, чтобы уберечь его от Леметра, он этим воспользовался. Не знаю, как он мог это предвидеть. Он ждал меня у здания вместе с полицией. С тех пор я здесь.

– А амулет? Надеюсь, его все-таки вернули в музей?

Анна боялась услышать ответ.

– Из арестантской кареты я видел, как один из английских полицейских передал артефакт Леметру. – Александр сплюнул на пол. – Черт знает, как он все провернул.

– Значит, у негодяя теперь два амулета, – заключила Анна.

– И поэтому, – добавил Александр, – он в два раза могущественнее и опаснее, чем был в Париже.

– Но это не объясняет, почему жандармы не забрали вас из тюрьмы.

Анна искала ответ на поросшей мхом стене темницы, но на ней были видны лишь каракули, женщины без одежды, нацарапанные на темном камне какой-то бездарью.

– Наверное, из-за дневников, – сказал Александр.

Он вдруг заговорил тише.

– Каких дневников? – спросила Анна.

– Вы еще о них не слышали? – удивился Александр, разглядывая свои ботинки. – Дневники королевы Виктории. Кто-то тайно вынес их из Букингемского дворца и публикует в газете.

Анна наклонилась вперед:

– Какой кошмар! Бедная женщина! Как можно быть таким бесчеловечным! – Помолчав, она продолжила: – Но я все-таки не понимаю, почему жандармы до сих пор к вам не пришли.

Александр выпрямился и попытался усесться ровно. Быстро отказавшись от этой идеи, он прислонился к стене камеры. Растянувшись, он стал похож на большую мертвую рыбу, ждущую, когда ее выпотрошат.

– Этот скандал и сам по себе скверен, – продолжил он измученным голосом. – Но дневники публикуются как части романа. В «Мушкетере». И под ними стоит мое имя.

Анна схватила его за руку.

– Александр! Что вы наделали?

Он сильно обхватил ее пальцы.

– Я тут ни при чем! Я же сижу в тюрьме. Как я мог достать эти рукописи, переписать их и отправить в Париж? Разве вы видите здесь печатный станок? У меня забрали даже карандаш и бумагу. Я писатель, который не может писать, бегун без ног, король без страны.

– Но под статьями стоит ваше имя. Похоже, британцам этого достаточно, – сказала Анна. – Неудивительно, что вас не хотят выдавать во Францию. Англичане хотят судить вас сами.

– И что? – Александр никак не мог успокоиться. – Мне все равно, какую петлю наденут мне на шею: английскую или французскую.

– Виселица должна ждать того, кто действительно совершил этот гнусный поступок, – озлобленно сказала Анна.

– Леметр, – прошептал Александр.

– Наверняка это он управляет «фабрикой романов», – сказала Анна.

– Он должен ответить за восстание в Париже. И за то, что сразу два правительства считают меня своим врагом. Он понял, что меня можно сделать козлом отпущения почти что для чего угодно. Я страдаю, пока он совершает преступления от моего имени.

– А теперь, пока вы томитесь здесь, он принялся за английскую королеву.

– Нам нужно его изобличить. Только тогда меня выпустят на свободу.

Александр поднялся и размял спину.

– Нам? – спросила Анна.

– Разумеется, я вам помогу, – заверил Александр. – Я буду за вас молиться и думать о вас.

Он серьезно посмотрел на Анну, словно священник во время причастия.

– Но я одна в чужом городе, – сказала Анна и откатила инвалидное кресло назад, пока оно не уперлось в стену тесной камеры. – Как же мне одолеть Леметра?

– Поверьте мне, – сказал Александр. – Где гнев, там и надежда. Он наклонился вперед: – Но прежде всего позаботьтесь о том, чтобы этот шарманщик больше не играл перед тюрьмой. Как только его пиликанье прекратится, я снова смогу мыслить ясно.

Глава 29. Лондон, Ньюгейтская тюрьма, декабрь 1851 года

Небо над Лондоном было чернильно-черным. Анна едва заметила разницу между темными коридорами тюрьмы и погруженными в полумрак улицами. Она катилась на инвалидном кресле по мрачному тротуару. Дрожки ждали пассажиров на краю дороги. Извозчики, скрючившись, сидели на козлах и спали.

Падали мелкие капли. Анне хотелось отправиться прямо в отель, чтобы переждать там непогоду. Но как она могла пить чай с печеньем в тепле и уюте, пока Александр мерз в темной дыре, терзая себе душу?

Анна решительно накинула капор, чтобы дождь не попадал ей на лицо. Капли застучали по обтянутому тюлем проволочному каркасу, стекая с плеч по пелерине.

Остановившись, она посмотрела на влажно блестящую улицу. Шарманщик стоял в нескольких сотнях метров от нее. Он только что укрыл инструмент зеленым шерстяным одеялом и пошел в сторону Анны. Он мог бы быть и продавцом фруктов, однако его отличала танцующая походка: казалось, ноги едва касались земли. Анна не могла не узнать музыканта, о котором говорил Александр. Вдобавок, выпятив губы, он принялся напевать простую мелодию.

Оттолкнувшись, Анна переехала дорогу и остановилась у мужчины на пути.

– Осторожно, прекрасная дама! – крикнул шарманщик, продолжая толкать инструмент, пока тот слегка не ударился об инвалидную коляску. Он явно бросал ей вызов. – Вы что, хотите оспорить дело старого доктора Бейли? – спросил тип.

Его высокая тощая фигура была закутана в каштаново-коричневое пальто. Когда он приподнял потертую шляпу, на ней остался висеть парик, скрывавший лысую голову.

Анна испугалась и хотела сказать неосторожному мужчине про его неловкость, но тут же поняла, что шарманщик над ней насмехается. По его запачканному лицу с седой щетиной пробежала ухмылка. У него был длинный патрицианский нос. Казалось, его глаза глядели в разные стороны, и Анна не знала, какой из них смотрел на нее сейчас.

– Позволите? – спросил доктор Бейли, указав на инвалидное кресло.

– Вы думаете, я попрошайка, – сказала Анна. – Что ж, вы правы, так как я хочу попросить вас об одолжении.

Шарманщик снова надел шляпу и поправил парик.

– Если вы желаете, чтобы я вам сыграл, нам нужно отправиться туда, где сухо.

Анна снова почувствовала вызов, на сей раз у него в голосе. Она попыталась не обращать внимания на этот оскорбительный намек.

– Я прошу вас больше здесь не играть. Так желает мой друг, сидящий в тюрьме.

Графиня рассказала, о чем ее просил Александр. Затем она достала две серебряные монеты и отдала их шарманщику, попросив его перебраться в другое место на несколько дней или выбрать другую песню.

– Например, «Марсельезу»[70], если ее можно сыграть на вашем приспособлении.

Доктор Бейли – к какой бы научной гильдии он ни принадлежал – убрал деньги в глубокий карман.

– Это пожертвование? – спросил он. – Я с удовольствием его приму. Но моя воля не продается. Я играю то, что нравится мне. И сейчас это «Розы Пикардии». Героиня песни была такой прекрасной девушкой.

Анна ударила по шарманке. Инструмент тихо задребезжал.

– Речь идет не о музе, а о муках человека.

– То есть вы хотите сказать, что моя музыка причиняет другим страдания? Надеюсь, вы говорите так, потому что мои мелодии трогают до глубины души.

Шарманщик рассмеялся, обнажив сломанные зубы. Но их остатки были белыми и выглядели здоровыми. Этот человек не страдал от болезни. Зубы ему раздробило что-то другое.

– А теперь с дороги, – сказал доктор Бейли и снова подтолкнул шарманку к инвалидной коляске Анны.

Анна крепко схватила музыканта за руку. Грязные пальцы были усыпаны запекшимися ранами. Кожа на костяшках потрескалась.

Сломанные зубы. Израненные руки.

– Вас избивают, – заключила Анна.

Бейли вырвал руку.

– Чепуха. Это от игры на шарманке. Если быть невнимательным, можно прищемить пальцы рукояткой.

– А ртом вы тоже играете? – спросила Анна.

Ее гнев на уличного музыканта улетучился. Ей стало жаль этого человека.

Доктор Бейли молчал. Он склонил голову набок, намекая Анне, чтобы она освободила дорогу.

Анна окинула взглядом исхудалую фигуру. Чем больше деталей она замечала, тем яснее становилась история этого человека. На нем был изношенный сюртук, когда-то точно стоивший немалых денег. Должно быть, с несчастным что-то случилось. Возможно, он был обедневшим академиком, которому приходилось выживать на улице. Вопрос вертелся у Анны на языке, но она знала, что не вправе расспрашивать беднягу о прошлом.

Она раскрыла корзину сбоку от инвалидной коляски и принялась в ней что-то искать.

– Видимо, вы хотите сделать еще одно пожертвование, – пробурчал шарманщик.

На самом деле Анна искала для уличного музыканта что-нибудь съестное. Она нашла полбуханки хлеба, которую не съел Александр. Потянувшись за ней, Анна вдруг нащупала снизу краешек промасленной бумаги. Она вытащила ее и развернула.

Хорошо смазанный терцероль блестел так, как будто был только что от оружейника. Дождь тщетно пытался смыть с него масло.

– Да, – сказала Анна, – я пожертвую вам это.

Она вложила пистолет в ладонь доктора Бейли.

Какое-то время оба молча смотрели на терцероль. Раньше Анна мечтала когда-нибудь покончить с Леметром раз и навсегда именно этим оружием. Но за прошедшие недели она видела столько насилия, что ей хватило на всю оставшуюся жизнь. Здесь, на улице перед Ньюгейтской тюрьмой, она вдруг осознала, что изменилась.

Она все еще хотела положить конец проискам этого злодея, однако теперь ее целью было не разрушить, а помочь: Дюма, королеве Англии, себе, этому доктору Бейли. Пистолет ей больше не принадлежал. Он принадлежал Анне из прошлого. Он походил на предмет одежды, который долго не надевают, а через несколько лет понимают, что он уже мал или велик.

Она достала мешочек с порохом и положила его на шарманку.

– Здесь есть еще несколько пуль, – сказала она, глядя на его озадаченное лицо. – Постарайтесь ни в кого не стрелять. Одного вида будет достаточно: изверги станут держаться в стороне. В худшем случае просто стреляйте в воздух. Хлопок обращает в бегство даже самых смелых лошадей.

– Мне нечем вас отблагодарить, – пробормотал доктор Бейли, с восхищением глядя на оружие, как на рождественского гуся.

Анна поехала назад и, описав изящную дугу, снова направила инвалидное кресло на другую сторону улицы.

– Ошибаетесь, есть! – крикнула она, уезжая по дороге в центр города.

Анна катилась по улице и расспрашивала прохожих, пытаясь разыскать Флит-стрит. Александр сказал, что на этой улице продают больше всего газет.

И в самом деле: газетные киоски выстроились прямо друг за другом. Между палатками стояли юноши и размахивали свежими номерами, выкрикивая, какую удивительную новость можно было вычитать у них в газете. В них писали о тайных затратах на Хрустальный дворец, скандальных картинах прерафаэлитов и о новейшем изобретении – телеграфах, самых быстрых почтовых перевозчиках в мире.

О дневниках королевы Виктории никто не кричал.

Анна остановилась перед одним из горлопанов. Продавцу газет на вид не было и пятнадцати. На его тощем теле болтался пиджак из коричневой ткани, а на голове был картуз.

Стоило только Анне остановиться, как мальчик уже размахивал газетой у нее перед лицом.

– Новый выпуск The Illustrated London News, мадам. Новости дня. Всего шесть пенсов[71].

Анне в нос ударил запах свежей типографской краски. – Я ищу что-нибудь о дневниках королевы Виктории, – сказала Анна. – У тебя в газете про них есть?

Глаза мальчика расширились. Он попытался улыбнуться.

– Я никогда о них не слышал, – пробормотал он. – А вот скандал вокруг стеклянного дворца – отличная история! А если леди желает узнать что-нибудь о королеве: во вчерашнем номере напечатана полная речь премьер-министра перед Палатой лордов. Там на двух страницах отмечают заслуги королевы.

Постепенно к его побледневшим щекам вернулась краска.

Анна поняла. О дневниках знали все. Но говорить о них никому не разрешалось. Если бы мальчик-газетчик распространял эту скандальную историю, ему наверняка бы грозила тюрьма.

– Наверное, мне рассказывали сказки, – сказала Анна.

– Не желаете ли купить новый номер The Illustrated London News?

Мальчик не отступал.

Анна нехотя достала несколько монет и положила их в его грязную руку.

– Я возьму газету, – сказала она.

Он протянул ей большой, но тонкий выпуск. Там, где дождь попал на бумагу, буквы расплылись.

– Спросите Поппи Робак, – сказал мальчик-газетчик. – Пятый киоск отсюда, вниз по улице вон туда. – Он показал вперед. – Говорят, она разбирается в сказках.

Анна подняла глаза. Мальчик улыбнулся ей и на прощание приподнял картуз. Затем он снова принялся размахивать газетой и закричал:

– Скандальные картины прерафаэлитов. Столько кожи на холсте вы еще не видели.

Поппи Робак выглядела так, будто ее саму провернули через печатный станок. Она была молода; Анна решила, что ей около двадцати. Ее длинное лицо было усеяно родинками, а улыбка обнажала четыре оставшихся зуба.

– Подойдите-ка сюда, – позвала Поппи Анну, когда та сказала ей, чего хочет.

Анна проехала возле рыночной палатки, где лежали газеты и покоробленные от влаги книги. Поппи все еще проворно обслуживала господина в сером цилиндре. Затем она наклонилась к Анне. Запах ее дыхания напоминал аромат в камере Александра.

– Дневники королевы, – сказала Поппи Робак. – Все хотят их прочитать. Но продавать их запрещено. Это ведь ясно?

– Но у вас есть эти тексты? – прямо спросила Анна.

– Да, но это, конечно же, не настоящие дневники Ее Величества. – Ухмылка Поппи заслуживала места на выставке в Хрустальном дворце. – Сначала их опубликовали во французской газете. Но кто-то перевел их на английский. И теперь все в Лондоне передают эти тексты друг другу.

– Мне хватит и их, – сказала Анна. – Сколько вы за них просите?

Поппи огляделась по сторонам. Мимо газетного киоска прогуливалась пара. Немного подождав, Поппи прошептала:

– Один фунт за номер.

При этом она закатила глаза.

Анна купила три части. По совету Поппи Робак она спрятала бумаги в корзину сбоку от инвалидной коляски. Затем графиня подождала под крышей рыночной палатки, пока дождь не утих, и наконец отправилась обратно в «Элефант-Бьютт».

Когда она добралась до отеля, дождь превратился в снег. В вестибюле Анна избавилась от пелерины, капора и пледа, прикрывавшего ее ноги. Слуга из отеля взял вещи и отвез ее в комнату – единственную на первом этаже здания. Вдобавок, как заверил ее управляющий отелем, ее сьют был одним из немногих, где сохранились все окна. В ответ на удивленный взгляд Анны индиец объяснил, что сейчас почти везде в Лондоне их заделывали, потому что правительство повысило налог на окна. Управляющий рассказал, что в Англии домовладельцы платили восемь шиллингов[72] налога за двадцать окон. Поскольку у него в отеле окон было тридцать, проще всего было заделать одиннадцать из них. Правда, в комнатах стало темнее. Но зато не нужно было включать налоги в стоимость, и он мог предложить гостям максимальный комфорт по низким ценам.

Анна добавила, что зато в комнатах будет не так жарко, ведь английское солнце прямо-таки славится своей силой.

Индиец улыбнулся и поклонился в молчаливом согласии.

В своем сьюте Анна подошла к еще не заделанным окнам и вытащила страницы, которые продала ей Поппи Робак. Изначально тексты появились на свет в дневнике королевы Виктории. Теперь же они прошли долгий путь, претерпев несколько метаморфоз. Из Лондонского дворца строки попали в Париж, где их опубликовали в «Мушкетере», и, наконец, вернулись в Лондон, где их перевели обратно на английский и напечатали результат на несшитых листах. Если первоисточником и вправду была королева, в бумагах, которые Анна держала в руках, ничего королевского уже не осталось.

Достав из дорожной сумки носовой платок, графиня промокнула влажные места на бумаге, а затем поднесла текст поближе к лицу. Зимний день скупился на свет, ее память – на иностранные слова. Но постепенно Анна поняла каждое слово и осознала масштабы скандала, державшего Англию в напряжении, а Дюма – в тюрьме.

Во вторник мы с Альбертом объявили о нашей помолвке. Я предстала перед Государственным советом; руки мои дрожали. Альберт стоял рядом со мной. Я чувствовала, что в эти трудные минуты ему хотелось взять меня за руку. Я тоже хотела коснуться его. В то же время меня переполнял страх. Но страх – мощный стимулятор. В душе я уже представляла нашу брачную ночь. Мама посоветовала мне: когда эта минута наступит, просто ляг на спину, закрой глаза и подумай об Англии. Зачитывая наизусть роковые слова Государственному совету, я подумала: да, мама, я буду лежать на спине. Но глаза мои будут открыты, и Англия – последнее, о чем я буду думать в этот миг.

Анна опустила листок. Ее руки теперь дрожали так же, как у юной Виктории. Но ее волнение было вызвано не содержанием текста, а уверенностью в том, что эти слова написал не Александр Дюма.

Графиня изучала искусство литературы. Она без труда различила разные стили в этом тексте. Молодая королева перед Государственным советом – этот пассаж казался подлинным и, возможно, на самом деле был написан Викторией. Более того: кто из ее подданных мог знать, что королева должна официально объявить о помолвке перед политическим органом? Анна была уверена: эти слова принадлежали Виктории.

Затем поток текста переменился. Слишком уж внезапно рассказчик перескочил от сцены перед Государственным советом к матери королевы, а оттуда к фантазиям о брачной ночи. Было очевидно, что автор хотел поскорее перейти к делу, чтобы читатели не заскучали.

Однако у королевы, которая вела дневники, читателей не было.

Анна еще раз бегло просмотрела текст. Такие предложения часто появлялись в романах Дюма: крупно раскрашенная, изложенная в пламенной манере Рубенса проза. Здесь не хватало почти что всего: остроумия, стиля, слога, гладкости, идей и здравого смысла. Чего в тексте, напротив, было с лихвой, так это броскости и мишуры.

Анна вспомнила разговор, который они с Александром вели в поезде из Парижа в Брюссель. Съежившись, они вместе сидели в открытом вагоне. Ветер выл у них над головами, и они коротали неприятное время в пути за спорами о литературе. Анна упрекала Александра в том, что он исполнял не обязанности писателя, а трюки акробата. Она советовала ему не растрачивать талант, который у него, несомненно, был, на искажающие действительность исторические романы.

На это Дюма ответил: «Короли не знают, что без нас, писателей, они бы канули в Лету. Ни один человек бы не знал ничего об их жизни, правлении, поступках и планах, их мыслях и высказываниях, если бы мы не передавали их будущим поколениям».

Казалось, Александр был убежден в своих словах. Но, несмотря на все презрение, с которым Анна относилась к его произведениям, она была уверена, что эти так называемые королевские дневники написал не он. Как и его герои, Дюма был человеком импульса. Он любил, ненавидел, радовался и злился совершенно искренне. В какой-то момент он был дома, а порой этот самый момент выставлял его за дверь. Но Александр никогда бы не смог сплести заговор, охвативший всю Европу.

Это точно был не он.

Анна снова взглянула на памфлет у себя в руках.

Страх – мощный стимулятор.

Почему ее взгляд зацепился именно за эту фразу? В ней не было ритма. Она была пошлой. Но Анна уже читала ее раньше.

Нет, не так. Она не читала этих слов, а слышала их. И далеко не один раз.

Где же это было?

Она пригласила память к себе в гости. Но мысли замешкались на пороге. Анна откинулась назад. Ей было холодно. Она поправила волосы и затянула ленту капора потуже. Закрыв глаза, графиня глубоко вздохнула и отправилась на поиски места между сном и бодрствованием.

Страх – мощный стимулятор.

Открывшаяся дверь. Рука и голос, поприветствовавшие ее. Запах пихтовой смолы и бергамота. Неподвижное лицо Леметра.

– Чем я могу вам помочь, графиня Анна?

Анна моргнула, а потом распахнула глаза. Она не хотела возвращаться в то место. Там было положено начало всех несчастий, произошедших в крепости Дорн. Безучастное поведение Тристана. Его смерть. Разрушающиеся каменные стены. Тогда она в последний раз чувствовала ноги. Все это лежало за дверью, которая теперь медленно открывалась.

Страх – мощный стимулятор.

В этот миг Анна испугалась так, как не бывало уже давно. Она убеждала себя, что это всего лишь воспоминание, что оно не может ей навредить. Затем графиня сосредоточилась на предложении, истоки которого она искала. Если страх действительно стимулирует, то сейчас ей нужно было снова закрыть глаза и вспомнить тот поздний вечер в Баден-Бадене. Накрыв лицо ладонями, Анна позволила тьме окутать себя.

Тогда Леметр сразу понял, по какой причине посетительница пришла к нему. Магнетизёр проводил салон в курортном городе и лечил там болезни рейнского общества. Он избавлял аристократов от недугов, а в благодарность получал богатства и ценные сведения. Еще до того, как Анна постучала к нему в дверь, Леметр уже знал, кто она такая. Причина ее появления была ему тоже известна.

– Я проигрываю состояние мужа, – призналась Анна после четырех чашек чая и пустой беседы. Эти слова разрушили в ней барьер. Теперь она проливала слезы перед незнакомцем. Леметр молчал; он ждал. Его терпение казалось Анне большим открытым пространством, куда она могла свалить вину.

Графиня рассказала ему все. Как она под разными предлогами украдкой выбиралась из крепости, чтобы поехать в игорный дом в Баден-Бадене. Как она проводила ночи за карточным столом и потеряла целое состояние в безик, экарте и вист[73]. Каждый раз она покидала казино с ощущением, что проиграла Битву народов под Лейпцигом. Но когда Иммануэль останавливал карету во внутреннем дворе их крепости, Анна точно знала, как отыграться. В следующий раз она навестит игорный дом снова и непременно отпразднует триумф.

Конечно, у нее ничего не получалось. Теперь она знала, что ее стратегии за карточным столом были уловкой, благодаря которой она могла поскорее вернуться в казино.

Когда Тристану пришлось продать два загородных дома, Анна стала осознавать, что с ней происходит. Она хотела обратиться за помощью. Но к кому? Ни один врач не смог бы ее вылечить. Ни один священник не смог бы сберечь ее, отпустив ей грехи: на следующую ночь она бы все равно незаметно улизнула из крепости.

За игровым столом графиня и услышала о магнетизёре, проводящем салон в Баден-Бадене и излечивавшим гостей от самых необычных болезней, в том числе и душевных.

Леметр действительно ей помог. Лечение проходило у него на вилле недалеко от концертной эстрады Баден-Бадена. Под звуки курортного оркестра Анна лежала на кушетке, сложив руки на груди и устремив взгляд на украшенный лепниной потолок. Звучным голосом магнетизёр капал слова ей в уши. Что при этом происходило, Анна не знала. Но после третьего сеанса что-то изменилось.

Графиня по-прежнему ходила в казино и проигрывала будущее семьи. Но ее это больше не волновало. Напротив: она покидала игорный дом в приподнятом настроении. Леметр избавил ее от забот и тревог. Как ему это удалось, Анна не понимала. Но ей было все равно. Во всяком случае, какое- то время.

Однажды, войдя утром в курительную комнату крепости Дорн, Анна встретила там Леметра. Магнетизёр и ее муж сидели на краю тяжелых кожаных кресел и были поглощены беседой. Анна поприветствовала посетителя как незнакомца. Тристан не должен был ни о чем узнать – ни о том, что Анну называли «нерадивой Марией[74] Баден-Бадена», ни о том, что она проходила лечение у Леметра.

Казалось, француз тоже это понимал. Он сделал вид, что никогда не встречал Анну. Втроем они провели насыщенный вечер. Затем Леметр покинул крепость Дорн.

Но он вернулся.

Сперва мужчина гостил у них лишь порой. Когда Анна и Тристан устраивали большие приемы, магнетизёр обычно был в списке гостей. Вскоре он стал присутствовать и на небольших вечерах, а через несколько месяцев внезапно явился в крепость и отправился с Тристаном на конную прогулку, пока Анна сидела дома. Чего он добивался? Неужели он вправду подружился с Тристаном?

Ответ она получила в роковое воскресенье октября 1841 года.

Анна сидела в инвалидном кресле у окна «Элефант-Бьютт», и ей казалось, что резкий запах огня в камине все еще щиплет ей нос. В тот вечер пламя в камине в кабинете Тристана трещало поразительно неудержимо. Поленья источали пряный аромат, наполнявший комнату. Там горели не буковые дрова, которые слуги ежедневно складывали рядом с каминами дома, чтобы господам было тепло. В камине обугливалось что-то еще, что-то, пахшее тайной и обманом.

Леметр развалился на диване, словно не Тристан, а он был хозяином замка. Анна никогда не забудет, как магнетизёр поставил ботинок на дорогую обивку. Казалось, Тристана это ничуть не тревожило. Склонившись над листом бумаги, он писал танцующим пером, а у него на лице сияла улыбка – так он подписал свою гибель.

Вмешаться Анна не успела: вскочив, Леметр вырвал документ из рук Тристана. Магнетизёр поднял бумагу перед собой и принялся читать. Удовлетворенно кивнув, он посыпал чернила песком. Затем мужчина сложил бумагу вдвое и сунул ее в карман жилета.

Все было кончено. Как Анна узнала из уст Леметра, Тристан переписал крепость Дорн на имя магнетизёра. Все поместья и доходы отныне тоже принадлежали злодею. Бывшие владельцы должны были покинуть замок. Новый хозяин дал им на это две недели, чтобы они успели все спокойно уладить.

С этими словами француз распрощался.

Анна бросилась к Тристану и впервые за все время их брака накричала на мужа. Она хватала его за плечи, за щеки, трясла, призывая наконец прийти в себя. Но Тристан продолжал улыбаться как ребенок. В какой-то момент Анна вдруг поняла, что это была та же улыбка, которую она сама чувствовала на лице, покидая игорный дом. На сей раз они сами стали карточными столами. И Леметр забрал выигрыш с их спин.

Анна вспомнила все, что произошло дальше. Карета. Погоня вниз по горе, на которой стоял замок. Иммануэль, которому удалось перехитрить Леметра. Дождь. Выстрел из терцероля. И замок, разрушившийся над головой Анны.

Страх – мощный стимулятор. Леметр произнес эти слова, когда она угрожала ему пистолетом. Затем она осуществила свое намерение, надеясь, что это будет последним, что она сделает в жизни. Но это не положило конец ее страданиям; напротив, ее путь вниз только начался.

Анна отняла ладони от лица. Они были мокрыми от слез. Графиня вытерла щеки левой рукой. Потом она еще раз пролистала страницы с дневниками английской королевы Виктории. Никаких сомнений не осталось: автором строк был Леметр. Дюма был не виновен и сидел в тюрьме ни за что. Он стал жертвой магнетизёра, как когда-то и Тристан. Анна не смогла спасти мужа, но она поможет Александру. Даже если это будет стоить ей чести и порядочности.

Анна снова надела капор, потуже затянула ленту под подбородком, накинула пелерину и выкатила коляску из номера отеля. Графиня могла найти помощь лишь в одном месте, месте, где к ней прислушаются. В Букингемском дворце. Анне нужно было найти путь к королеве Виктории.

Глава 30. Лондон, декабрь 1851 года

По сравнению с просторными бульварами Парижа улицы Лондона казались тропинками. Если в столице Франции по широким дорогам друг за другом гремели дрожки, то в лондонской тесноте из-за них возникала постоянная толкотня. Куда бы Анна ни посмотрела: улицы были забиты повозками. Вблизи Вестминстерского аббатства движение остановилось совсем. Экипажи, омнибусы[75], пивные упряжки и телеги зеленщиков и торговцев рыбой сражались со стадом овец, которых пытались перегнать на один из мясных рынков. Животные упорно отказывались продолжать путь.

На тротуарах обстановка мало чем отличалась. Ремесленники, торговцы, нищие и проститутки занимались повседневными делами. Для карманников это точно был рай на земле. Анна убедилась, что корзина у нее на инвалидном кресле надежно закрыта, и заехала в толпу.

Графиня громко попросила, чтобы ее пропустили, но ее никто не замечал. Чтобы обратить на себя внимание, ей пришлось поехать вперед, ударив людей инвалидной коляской по ногам, за что Анна снискала злобные взгляды и проклятия лондонцев.

Через какое-то время толпа остановилась. Некоторые пытались заглянуть через плечи впереди стоявших. Анна видела лишь спины. Она хотела повернуть назад, найти другой путь во дворец, но было слишком поздно. Графиня заблудилась в лесу тел.

Теперь по толпе пронесся рокот. Ноги, руки и бедра зашевелились, то и дело врезаясь в инвалидное кресло. Анну качало то влево, то вправо. Она предостерегающе кричала, но на ее просьбы никто не отвечал. Похоже, все внимание было приковано к чему-то впереди.

Анна крепко держалась за ручки кресла. Люди перешептывались все громче, а толкались все сильнее. Вдруг инвалидное кресло наклонилось, оставшись стоять только на одном ободе. Анна попыталась найти опору, смогла ухватиться за чье-то платье и, резко подтянувшись, вернулась в вертикальное положение. Мрачно взглянув на нее, женщина разгладила место, за которое уцепилась Анна.

– Королева! – крикнул кто-то.

Все бросились вперед. На сей раз Анна потеряла равновесие. Инвалидное кресло опрокинулось. Графиню прижало к чьей-то штанине, и женщина, соскользнув по ней вниз, упала на мостовую.

Жадно глотая воздух, она пыталась справиться со страхом. Ей хотелось биться в истерике и кричать. Вместо этого она оперлась на ладони и выпрямила руки. Кто-то натолкнулся на ее спину и выругался. По икрам ее ударил ботинок, и его владелец споткнулся.

Две руки подхватили ее под мышки и потянули вверх. Ее подняли в инвалидное кресло, снова стоявшее прямо. В поле ее зрения появился коричневый сюртук. На потертой ткани темнели пятна, а с порванных краев свисали нитки.

– Держитесь крепче! – повелел доктор Бейли.

Кресло рывками задвигалось назад. Анна огляделась по сторонам. Ее спаситель вез ее обратно через толпу, используя длинную спину как плуг, которым он вспахивал поле зевак.

Бейли вытащил ее из давки.

– В следующий раз хорошенько подумайте, стоит ли покидать тюрьму, чтобы променять ее на уличную бойню, – сказал он, остановившись с Анной в переулке.

От облегчения Анна расплакалась. На миг она позволила себе эту слабость. Затем графиня шмыгнула носом и вытерла щеки рукавом пальто.

– Спасибо, герр доктор Бейли. Вы меня спасли; если бы не вы, меня бы растоптали. – От волнения она говорила по-немецки.

Казалось, шарманщик все равно ее понимал.

– Не знаю, как обстоит у немцев, но англичанина можно лишить чувств двумя происшествиями: появлением королевы и овцы. Когда и то и другое случается одновременно, правит уже не Виктория, а сумасбродство. Я же предпочту компанию прекрасной дамы.

Анна улыбнулась.

– В таком случае, вы доктор с хорошим вкусом и предубеждением к монархии.

Бейли поклонился и уже знакомым движением снял шляпу. Затем он разложил на голове пряди парика.

Анна поправила одежду.

– Извините за вопрос, – сказала она, вытирая грязь с рукавов. – Вы следили за мной?

Бейли удивленно посмотрел на нее и рассмеялся.

– Не поймите меня неправильно, мадам. Вы привлекательная женщина. Несмотря на вашу… в общем… Вы действительно прелестное создание. Но я здесь не из-за вас. – Уличный музыкант указал на толпу, оставшуюся позади них. Из нее все еще доносились взволнованные крики. – Лондон – это деревня. И когда королева проезжает по улицам этой деревни, нищие узнают об этом первыми. Я пришел сюда, потому что Ее Величество велит подчиненным бросать в толпу милостыню. – Он посмотрел на Анну. – Правда, учитывая вашу щедрость в прошлом, я не думал, что вы тоже нуждаетесь.

Прежде чем Анна успела возразить, Бейли продолжил:

– На самом деле большинство здесь вовсе не нищие, а богатые горожане. Они ненасытны и вырывают у бедных из пальцев последние фартинги[76]. Если бы королева знала, как добрый Док Бейли поступает с деньгами, она вручила бы мне целый мешок монет. Причем лично.

– Что же вы с ними делаете? – спросила Анна.

– Я возвращаю их во дворец, – ответил Бейли. – Повар – мой старый знакомый. Он отдает мне остатки трапезы благородных господ. Конечно, он делает это не просто так. Поэтому я придумал небольшой хозяйственный кругооборот: я приношу милостыню королевы в дом королевы и получаю взамен еду королевы.

В его улыбке читалась убежденность в том, что он самый умный человек в Лондоне.

– Знаете, – сказала Анна, – мне тоже нужно во дворец. Не могли бы вы меня проводить? – Она замешкалась. – По правде говоря, я даже не знаю, где находится Букингемский дворец.

Нищий не заставил просить себя дважды. Он сказал, что все равно оставил шарманку в кладовой дворцовой кухни. Бейли торопливо вез коляску подальше от толпы. Когда они перешли на другую сторону переулка и, окружённые свежим воздухом, испытали облегчение. Перед ними простирался обширный парк.

– Это Сент-Джеймсский парк, – объяснил Бейли. – Там, вдалеке, между ветвями голых деревьев, уже виден светлый известняк дворца.

Вскоре они оказались перед двухэтажным зданием в стиле «классицизм». Там не было такой толкотни, как на улицах города. Несколько семей под зимним солнцем прогуливались перед Букингемским дворцом. Взволнованные дети указывали то на одно, то на другое окно и кричали, что видели королеву. Трое гвардейцев ездили верхом туда-сюда и коротали время, раздавая дамам комплименты.

Доктор Бейли толкал инвалидное кресло к выкрашенному в черный цвет забору из кованого железа. Отсюда Анне был виден главный портал[77]. Конечно, он был заперт. Она еще не знала, как ей попасть к королеве Англии. Наверное, освободить Дюма из Нью- гейта было бы все-таки проще.

– Как туда попасть? – спросила она доктора Бейли.

Не получив ответа, она обернулась к спутнику и обнаружила, что он исчез.

Анна осмотрела вещи. Бейли куда-то испарился, но все же ничего не украл. Анна покачала головой. Недоверие к другим раньше было ей чуждо. Этот росток у нее в душе посадил Леметр. Она не позволит ему разрастись. Или – еще лучше – вырвет его с корнем.

Но сейчас ей нужно попасть во дворец.

Недалеко от нее проезжали трое гвардейцев. Она могла их окликнуть. Анна пригладила пелерину и заправила выбившуюся прядь под капор. Затем она помахала им и крикнула:

– Не могли бы господа из генералитета помочь даме?

Скучающие всадники сразу обратили на нее внимание. Они подошли и поклонились Анне в седлах. Просьба Анны вызвала удивление.

– Она хочет попасть во дворец, – заключил один из гвардейцев.

Как и у его спутников, у него была красная форма и бакенбарды. Второй всадник посмотрел на фасад огромного здания, словно увидев его впервые. Третий рассмеялся.

– Прошу вас! – сказала Анна. – Во дворце ведь должны быть часы приема. Короли обычно дают аудиенции.

– Разумеется, – сказал один из гвардейцев. – Например, премьер-министру.

– Но это важно, – заверила Анна.

Графиня раздумывала, какими сведениями могла поделиться. Если она расскажет им, что знает, кто опубликовал дневники королевы Виктории, ее сочтут сумасшедшей и бросят в тюрьму.

– Мадам, – сказал первый гвардеец снисходительным тоном. – Каждый лондонец считает, что его просьба достаточно важна, чтобы побеспокоить королеву.

– Раз мы не можем вам ничем помочь, – сказал второй всадник, – мы продолжим патруль.

Анна вцепилась в упряжь его лошади. Животное отступило в сторону. Инвалидное кресло качнулось. Анна набрала побольше воздуха.

– Я не кто-нибудь, – резко сказала она. – Я графиня Анна фон Дорн. Я приехала сюда из Карлсруэ через Париж. Моим мужем был граф Тристан фон Дорн, родственник Ганноверской династии.

Это было правдой. Однако Тристан никогда не поддерживал контактов со знаменитой родней.

Гвардейцы переглянулись. Правый пожал плечами. Первый почесал бакенбарды.

– Мадам, – сказал он с робким уважением. – Если бы вы доказали свое происхождение, мы бы представили вас капитану. Тогда мы могли бы обсудить, как поступить дальше.

– Мне нужно доказать мои слова? – спросила Анна.

До сих пор никто никогда не сомневался в том, что она принадлежит к аристократии. Ни Шмалёры, ни Дюма. Напротив, им всем хотелось, чтобы она была графиней. Однако здесь, у ворот Букингемского дворца, дело обстояло иначе.

Она отпустила кожаный ремешок. Лошадь дернула головой.

Анна сказала:

– Я не должна доказывать свое происхождение. Как вообще это можно сделать?

– Наверное, нужна дворянская грамота, – сказал всадник посередине, скривив рот.

Его товарищи считали, что доказать дворянское положение можно было еще при помощи фамильной печати или рекомендательного письма. Тогда человеку разрешалось попасть во дворец.

– Как правило, графы и герцоги заранее письменно уведомляют о визитах, – объяснили они Анне.

Распрощавшись, гвардейцы продолжили патруль.

Небо потемнело. Скоро снова пойдет снег. Сквозь прутья решетки Анна еще раз взглянула на портал дворца – неподвижный, как лицо монархини. Графиня сжала руки в кулаки. Вот бы обладать способностями Леметра! Он просто навязывал людям свою волю и заставлял их плясать под свою дудку. Анна с отвращением фыркнула. Нет, поступать как магнетизёр она бы не стала, даже если бы могла.

Снежинки падали на плед, укрывавший ноги. Площадь перед дворцом опустела. Анна замерзала. Несмотря на это, ей не хотелось покидать это место. Со временем же кто-то должен выйти из дворца. Тот, с кем она сможет поговорить, кто ей поверит. Например, дворецкий.

За спиной Анны раздалось знакомое кряхтенье.

– Все готово. Я провезу вас на кухню, – сказал доктор Бейли. Он задыхался, будто после быстрого бега. – Но с вас два фунта.

Глава 31. Лондон, Букингемский дворец, декабрь 1851 года

В мечтах королевская кухня всегда представлялась Анне зачарованным местом. Полным приятных запахов и слуг, которых волновало лишь телесное благополучие Ее Величества. Там слышалось только шарканье маленьких ступней, сопровождаемое нежным бульканьем изысканных супов.

Когда доктор Бейли протолкнул инвалидное кресло Анны через небольшой проход на кухню Букингемского дворца, этот образ воображения сгорел в горячем жире реальности.

Кухня дворца напоминала кузницу. На четырех плитах пылал огонь. Потолок был покрыт блестящим слоем копоти. Жир шипел, а мужчины громко кричали друг на друга, обмениваясь грубостями.

Между фигурами, бегающими в суматохе, на стенах сверкала блестящая медь. Там рядом висели круглые котлы для варки рыбы, плоские сковородки для соусов и глубокие кастрюли для супов. Анна заметила формы для желе, пудингов и пирожков. За одним из столов кондитер украшал орешками шоколадные конфеты с ноготь величиной. Свет проникал через высокие окна, одновременно служившие дымоходами, а пол был посыпан песком. В воздухе перемешивались запахи десятка блюд. После нескольких вдохов Анне стало дурно.

Из глубин кухни к Анне побежал мальчик в форме мышиного цвета. Он смотрел не вперед, а тревожно глядел через плечо. За ним, пытаясь не отставать, бежал повар – вытянутый парень, задыхавшийся от усилий и гнева. Юркий поваренок грозился удрать. Тут мальчик врезался в инвалидное кресло Анны и упал на пол. В воздух взметнулся сахарный фонтан, осыпав стол с шоколадными конфетами. Кондитер закричал и бросил в бедолагу горсть орехов. Догнав жертву, повар поднял поваренка с пола. Схватив его за левое ухо, он заметил инвалидное кресло Анны. Затем его взгляд упал на доктора Бейли.

– Это ты, Док! Снова тащишь мне на кухню туристов. Я же сказал: наш уговор больше не действует.

Пока он говорил, поваренок извивался, пытаясь вырваться из хватки. Ухо мальчика окрасилось в убийственно красный.

– Но я платил за вход лишь один фунт, – услышала Анна спутника. – А теперь дам два. По одному за каждого из нас. Что скажешь?

Его слова подкрепил звон монет.

– Ты заплесневелый неуч, Бейли, – ответил повар. – Забирай свою шарманку и убирайся! У меня приказ от самых верхов: больше никаких посетителей во дворце. Тем более на кухне. Три дня назад герцог Виндзорский обнаружил отпечаток пальца на смальце со шкварками. Я бы не удивился, если бы он оказался от твоего большого пальца.

Эти люди просто говорили у нее над головой! Сняв шерстяную перчатку, Анна протянула правую руку повару.

– Позвольте представиться! Графиня Анна фон Дорн.

Повар посмотрел на ладонь Анны, как на кусок сырой говяжьей вырезки. Вытерев правую ладонь о фартук, он взял посетительницу за руку. Для этого ему пришлось отпустить ухо поваренка, мигом укрывшегося в безопасном месте.

– Простите, мэм, – сказал повар. – Но если здесь снова поймают чужаков, я потеряю работу.

– А я лишусь источника денег, Джордж. – Голос Бейли теперь напоминал хруст раздавленного стекла.

– Так не ходи так часто к проституткам, – ответил Джордж. – Тогда тебе хватит денег, чтобы принять ванну.

Бейли выступил из-за инвалидной коляски.

– Ах так? Кого я постоянно вижу в доме мадам Нелли? Твоя жена ведь наверняка знает, как тебя ублажают там каждую пятницу? Я спрошу Эдвину при случае.

– Ты, слизкая бумажонка для испражнений! – Джордж схватил Бейли за шею и прижал его к стене.

Загромыхали кастрюли: повар пытался отпустить Бейли удары, предназначавшиеся для поваренка.

Анна решила отъехать подальше от спорящих мужчин. Она покатила инвалидное кресло между каменной хлебопекарной печью и рядом бочек с мукой. Дальше ящики с запасами образовывали проход, а за ними, в дальнем конце кухни, графиня разглядела выкрашенную в зеленый цвет дверь. Куда бы ни вел проход, он был напротив того места, через которое Анна вошла во дворец. Значит, через зеленую дверь можно было попасть в глубь здания.

Анна снова повернулась к спорящим. Джордж обеими руками схватил жертву за лацканы пальто. Повар поднял нищего, и теперь тот висел в воздухе, пытаясь за что-нибудь уцепиться. Когда он поймал обеспокоенный взгляд Анны, его губы сложились в одно беззвучное слово:

– Вперед!

Анна как можно сильнее толкала кресло по проходу. Теперь она знала, за что доктор Бейли получил свой титул. Он был магистром быстрых сделок. И Анна за два фунта стерлингов попала к нему в ученики.

В конце прохода появились двое слуг. Они тоже были одеты в серые халаты, но вместо шапочек на них были лишь чепчики из тонкой ткани. Под мышками у них на куртках виднелись влажные следы. Первый держал четыре каравая твердого хлеба, толстых и тяжелых. Другой нес на плече мешок из грубого полотна. Завидев Анну, мужчины остановились. Троим здесь было не разойтись.

Лучше всего не показывать неуверенности, решила Анна, и, не останавливаясь, продолжала быстро катить инвалидное кресло к кладовщикам. Она чувствовала себя шариком в барабане рулетки. «Красное или черное», – подумала она и приказала:

– С дороги! Откройте мне дверь!

Слуги не шевелились.

– Кто вы, мэм? – осмелился спросить старший из них.

Он смущенно поправил мешок у себя на плече.

– Я та, кто позаботится о том, чтобы вас отодрали за уши, – напустилась на них Анна. – Немедленно откройте мне дверь! – Они все еще не двигались с места, и тогда она прокричала: – Джордж!

При этом она так сильно растягивала гласные, что ее оклик прозвучал как рев льва – или скорее львенка.

– Джооордж!

Этого хватило. В следующий миг мужчины отложили в сторону твердый хлеб и мешок и поспешили распахнуть зеленую дверь. Путь во дворец открывался, как ворота в разбойничью пещеру Али Бабы. «Чтобы добраться до цели, нужно лишь правильное волшебное слово, – подумала Анна. – А еще правильная интонация».

Однако клад охранял сторож.

На пороге за дверью появилась высокая женщина в изысканном наряде: платье из голубого шелка. К нему был пришит ряд стеклянных камней, подчеркивающих осиную талию их обладательницы. Свободную горловину обрамляла широкая кружевная кайма. Так вот как выглядели дамы при дворе королевы.

Анна поправила серую пелерину.

Женщине в голубом было около тридцати. Ее голубые глаза с подозрением посмотрели на Анну.

– Что здесь происходит? – спросила она измотанным голосом. – В кухню снова пустили незнакомцев? Нас всех могут лишить работы! – Произнося угрозу, она держала спину прямой как свеча.

Дама стояла, скрестив на животе руки, покрытые веснушками.

Слуги уверяли ее, что не виноваты. Сзади подбежал Джордж.

– Вы звали, леди Элис? – спросил он.

– Вовсе нет, – сказала женщина, которую назвали леди Элис. – И я хочу, чтобы вашего имени здесь больше не было слышно. Приготовьте дуврский палтус и горячее консоме[78], а после покиньте дворец.

Она с презрением посмотрела на него, а затем произнесла его имя, вытягивая гласную так же долго, как Анна.

– Но это исключительно моя вина, – вмешалась Анна. – Я пробралась через служебный вход. И у меня есть на то причина.

Леди Элис взглянула на Анну.

– Джордж, немедленно вывезите вашу даму сердца из дворца, – добавила она. – И проследите, чтобы она не прикасалась к еде. Никогда не знаешь, какие болезни разносит уличный сброд.

Закончив, придворная дама повернулась и собралась гордой походкой исчезнуть в недрах дворца.

– Бейли за это поплатится, – проворчал повар.

Анна почувствовала толчок, когда он схватился за спинку инвалидного кресла, чтобы вывезти ее из зала.

– Подождите, миледи! – крикнула Анна.

Она уставилась на голубую стену, исчезающую в сумеречном свете коридора для слуг. За этим проходом была ее цель, свобода Александра, гибель Леметра. Попытавшись последовать за леди Элис, графиня толкнула инвалидное кресло вперед. Но повар крепко держал ее на месте.

– Прекратите же! – сжал он спинку кресла. – Вы уже натворили достаточно бед. Сидите смирно.

Анна повернула коляску к нему.

– Вы еще не знаете, что такое беда, – прошипела она и снова закричала голосом львенка, на сей раз – вслед леди Элис: – Я знаю, как дневники королевы попали в газету.

– О господи!

У Джорджа никак не получалось побыстрее развернуть инвалидное кресло к выходу. Под колесами хрустел песок. Шаги леди Элис удалялись.

– Это сделал не Александр Дюма. Он сидит в тюрьме ни за что, – крикнула Анна так громко, что очки у нее на носу задрожали. – За всем этим стоит человек по имени Леметр.

– А теперь вон! – рявкнул повар, бегом толкая Анну через кухню.

Доктора Бейли видно не было. Наверное, он сбежал через служебный вход. Дверь была открыта. В помещение залетали снежинки.

Анне в лицо ударил ледяной воздух. Снаружи уже стемнело. Дверь позади нее закрылась на замок. В душе у графини прогремел взрыв, а перед глазами предстала рушащаяся крепость Дорн. Надежды Анны рухнули так же, как когда-то стены величественного родового поместья. Только вот обломки, сыпавшиеся сейчас вниз, были не из камня, а из слез. Ничего не изменить: Леметр останется безнаказанным. Александра осудят. За Тристана она не отомстит. Анна вцепилась в ручки инвалидного кресла так сильно, что ей показалось, дерево вот-вот расколется на кусочки.

На мостовой собирался снег. От него веяло холодом.

Однако Анна его не замечала, ведь ноги ее ничего не чувствовали. Она лишь знала, что стоит мороз. Что же ей делать? Сидеть тут, пока она не замерзнет? Графиня и так уже достаточно натерпелась. У нее не было ни супруга, ни детей, ни дома, ни денег. Ее единственным другом был осужденный на смерть, писавший ужасные романы.

При мысли об Александре, его неуемном аппетите, непоколебимом мужестве и табакерках Анне вдруг захотелось расхохотаться. Сквозь слезы, проломив оболочку отчаяния, вырвался смешок.

«Я еще и схожу с ума», – подумала она. «Безумная перед дворцом королевы» – еще одно название для фабрики романов Александра.

Снова натянув перчатки, Анна сильно толкнула колеса инвалидного кресла. Уже через несколько метров ткань перчаток промокла от налипшего на ободья снега.

Позади заскрипели быстрые шаги. Анна обернулась. Со стороны дворца приближалась фигура в длинном темном пальто. На рукавах и воротнике толстая ткань была оторочена серебристо-серым мехом.

– Подождите! – крикнула леди Элис.

Только сейчас Анна узнала придворную даму. На левое стекло очков упала снежинка, из-за чего лицо леди расплылось. Анна моргнула.

К ней приближалось темное пальто. Из-под подола торчало голубое платье, на которое уже налипла грязь. Туфли тоже успели намокнуть и запачкаться. Леди Элис даже не переоделась, прежде чем покинуть дворец. Похоже, она торопилась догнать Анну.

– Что вы знаете о дневниках? – спросила дама. – Подлинные сведения об этой истории были бы очень важны для королевской семьи.

Видимо, слова графини все же упали на благодатную почву. Но почему леди Элис не пригласила ее во дворец? Анна решила проявить осторожность.

– Отведите меня к королеве, – потребовала она. – Только Ее Величество может помочь изобличить преступника и помиловать невиновного.

Фигура придворной дамы возвышалась перед Анной. В свете газового фонаря черты лица леди Элис были неразличимы. Понизив голос, она сказала:

– Это невозможно. Но если вы поделитесь со мной своими знаниями, я обещаю вам вознаграждение.

– Вознаграждение, – повторила Анна.

Эта женщина считает, что ей нужны деньги.

– Сколько именно, пока сказать не могу. Но уверяю вас: Ее Величество умеет ценить помощь. И это еще никому не вредило.

– Дневники…

Затем Анна вновь замолчала.

Что-то в голосе леди Элис казалось странным – она походила на ребенка, который не выучил слова и теперь ищет отговорки.

– Да? – Леди Элис наклонилась вперед. – Продолжайте.

Анна все еще молчала, и придворная дама попыталась ее подтолкнуть.

– Вы упомянули имя.

– Этьен Леметр, – сказала Анна и закусила губу. Затем она снова заговорила: – Но я стану обсуждать это только с королевой Викторией. Если вы действительно хотите помочь Ее Величеству, вам придется отвезти меня к ней.

Леди Элис выпрямилась.

– Здесь все равно слишком много людей. Нам лучше найти другое место для вашего признания.

Какого признания? И о каких людях говорит леди? Снег и темнота загнали всех лондонцев по домам. Парадная улица перед дворцом была пуста. Вдалеке одинокие дрожки оставляли за собой колею на снегу. Город готовился к долгому зимнему вечеру.

– Вы позволите?

Не дожидаясь ответа Анны, леди Элис толкнула инвалидное кресло. Анну отбросило в сторону, и ей пришлось схватиться за ручки, чтобы не потерять равновесие. Что творит эта женщина?

– Отпустите, – приказала Анна. – Я доберусь до дворца сама.

Но леди Элис не повиновалась. Более того: она направилась не в Букингемский дворец. Вместо этого женщины приближались к темным очертаниям деревьев в Сент-Джеймсском парке.

Инвалидное кресло тряслось по брусчатке. Анна пыталась удержать ободья на месте, но они вращались слишком быстро.

У Анны меж лопатками, словно танцуя, заползали мурашки. Что замышляла эта женщина? Между прутьями кованой решетки голодной пастью великана зияли ворота парка. Что бы ни задумала леди Элис, Анне нужно этому помешать.

Она уперлась в ручки кресла, чтобы вытолкнуть себя из инвалидной коляски, но тряска была слишком сильной. Ее руки соскользнули, и Анна упала обратно на сиденье.

Парк был пуст. Ветви дубов и тутовых деревьев покрывал белый порошок. Между немногочисленными островками света от газовых фонарей клубились темные тени.

– Мы почти пришли, – леди Элис тяжело дышала, запыхавшись от быстрой ходьбы.

– Отпустите! – крикнула Анна. – Куда вы меня везете? – Леди Элис не ответила, и это пугало сильнее темноты. – Помогите! – закричала Анна. – На помощь!

Но вокруг никого не было, ее никто не услышал.

Впереди раздался шум: по воде быстро захлопали крылья. Ее крик вспугнул стаю уток. Птицы улетели, и все вновь смолкло. Видимо, рядом был водоем.

Леди Элис сошла с пешеходной дорожки и направилась вниз по пологому склону. Анна пыталась преодолеть страх. Надо сохранить ясную голову, чтобы свободно мыслить.

Инвалидное кресло подпрыгнуло, наехав на камень. Анна закрыла глаза. Чернота за ее веками была светлее черноты лондонской ночи. Перед внутренним взором она увидела, как открылась дверь. Из нее появилась рука. Голос Леметра пригласил посетительницу войти. Это был старый сон. Однако кое-что в нем изменилось. Руку, которую она протянула Леметру, окружал голубой шелк.

– Он вами управляет, – сказала Анна громко, чтобы леди Элис ее услышала.

Придворная дама с презрением фыркнула. Инвалидная коляска все так же быстро ехала к озеру.

Сейчас ее могли спасти только правильные слова.

– Вы не убийца, Элис, – сказала Анна. Ей показалось, она ощутила рывок или, возможно, слабое колебание. – Если вы мне поможете, у нас получится разрушить влияние Леметра. Вы сможете освободиться. Королева сможет освободиться. Англия сможет освободиться.

– Никто не может освободиться, – наконец ответила леди Элис. Ее мрачный голос дрожал. – Назад пути нет.

Инвалидное кресло остановилось. Перед Анной была холодная могила. Если леди Элис столкнет ее в озеро, она утонет. Силы ее рук не хватит, чтобы удержаться на плаву в ледяной воде.

Маленькие волны бились о колеса. Вокруг царила тишина – безмолвие погребения. Время застыло. Леди Элис молчала. Озеро ждало. Анна набрала воздуха.

– Вы неправы. Путь назад есть. – Она осторожно повернулась. – Мы с вами, – продолжала Анна, – единственные, кто знает о планах Леметра. Но пока мы стоим по разные стороны баррикад, этот изверг будет силен. Объединитесь со мной, Элис! Вместе мы сможем положить конец его проискам. И спасти английскую корону.

– Откуда вы его знаете? – Лед в голосе леди Элис треснул.

В душе Анны вспыхнула искра надежды.

– Леметр разрушил мне жизнь, – ответила она. – Я знаю, на что он способен. Он убил моего мужа. Он погубит и других. Этого нельзя допустить.

Анна повернулась и посмотрела леди Элис в глаза.

– Отведите меня к королеве. Я все объясню Ее Величеству. Тогда она прикажет схватить Леметра и предать его суду.

– Ни в коем случае! – ответила придворная дама. – Если королева узнает, что это я…

Леди Элис потупилась.

– Что вы украли ее дневники? – осторожно спросила Анна. – Поверьте, мы делим одну судьбу. Я тоже совершала непростительные ошибки. – Теперь она заговорила, обращаясь к озеру. – Возможно, мы еще в силах что-то спасти.

Анна почувствовала толчок. Леди Элис обошла коляску и опустилась перед ней на колени.

– Простите меня! – прошептала герцогиня. – Я и так уже стала предательницей короны. А теперь я чуть не опустилась еще ниже. Если это вообще возможно.

Анна наклонилась и взяла герцогиню за руки. Та отпрянула, но Анна крепко сжала ее ладони.

– Мне нечего вам прощать. Но нам нужно действовать быстро. Давайте вернемся во дворец.

– Мы не можем пойти к королеве. – Похоже, леди Элис, боролась со слезами. – Тогда семья моего мужа впадет в немилость. Лишится всех титулов и поместий. Это коснется не только меня одной. Должен быть какой-то другой выход.

Анна отпустила Элис. Как-никак, теперь у нее была союзница.

– Мы его найдем. Если только до этого я не замерзну до смерти: мне надо поскорее согреться у огня.

– Вы правы. – Дворянка выпрямилась. – Мне нужно многое исправить. Начнем с огня и сухой одежды для вас.

Глава 32. Лондон, Ньюгейтская тюрьма, декабрь 1851 года

Перед Ньюгейтской тюрьмой лежали сугробы по колено. Над Лондоном висело дымчатое небо. Носильщик тащил на плечах покрытый снегом узел. Он осторожно ступал по скользкой поверхности на носочках, но все равно не удержался и поскользнулся. Теперь он лежал спиной на снегу. Его ноша прокатилась еще несколько футов до помоста у тюремных ворот, где обычно устанавливали виселицы.

Носильщик выругался.

Там, где обычно сооружали жуткие эшафоты, стоял господин в шерстяной накидке. На нем был черный цилиндр и ботинки с острыми носами: английской моде его наряд не соответствовал.

Наклонившись, незнакомец помог упавшему подняться на ноги. Носильщик удивленно на него посмотрел. Обычно представители лондонской буржуазии считали помощь простому рабочему ниже своего достоинства. А этот человек даже взвалил тюк стриженой шерсти обратно на плечи носильщика.

– Ни пуха ни пера, месье, – сказал мужчина в цилиндре рабочему. У него был французский акцент.

Клеман Кюнен смотрел вслед тюку с шерстью, бродя вдоль вытянутого фасада тюрьмы. Убедившись, что носильщик добрался до угла здания, он стряхнул снег с кожаных перчаток и снова взглянул на вход в тюрьму, роковые ворота, через которые входили многие, а выходили лишь единицы.

Где же Фульширон? Его товарищ скрылся в тюрьме еще два часа назад. Кюнен думал, что с судьей Дигби лучше поговорить кому-то одному. Иначе британцу могло не понравится, что на него наседают сразу два французских жандарма. А если переговоры провалятся, им придется вернуться в Париж без Александра Дюма. Как тогда они выполнят поручение?

Кюнен окинул взглядом мрачный фасад тюрьмы. Стены из серого базальта упрямо смотрели на него сверху вниз. Одного взгляда на сооружение было достаточно, чтобы вор и думать забыл о следующем разбойничьем набеге, убийца бросил кинжал ржаветь, а мошенник сунул деньги обратно жертве. Ньюгейтская тюрьма внушала страх. Этого не меняла и шапка из снега, лежавшая на плоской крыше, как кайма из горностая.

Кюнен прождал возле эшафота еще час. Наконец ворота открылись, и из них вышел Фульширон. Товарищ Кюнена был одет в короткое синее пальто из шерстяного твида и защищался от холода красным шейным платком. Цилиндр он держал в руке. Уже по выражению лица Фульширона Кюнен понял, что у того ничего не вышло.

– Я объяснил, что Дюма должен сидеть во французской тюрьме. Но Дигби мои слова не убедили, – сказал Фульширон, состроив страдальческую мину.

Кюнен ударил кулаком по ладони.

– Зловоние и тлен, – прошипел он. – Мы же не можем вернуться в Париж с пустыми руками.

Фульширон достал портсигар из чеканного серебра. В нем умещался десяток сигарет. Новое изящное табачное изделие вот-вот должно было прийти на замену громоздкой сигаре.

Мужчины закурили.

– Есть еще один способ. – Фульширон затянулся, выдохнул дым, выпятив нижнюю губу, и устало нахмурился. Постепенно он осознавал все тяготы этого предприятия. – Судья Дигби сказал, что хочет оставить Дюма в Ньюгейтской тюрьме, чтобы дневники королевы Виктории точно больше не публиковали в газете. Если я правильно понял, новых статей и в самом деле не было уже несколько дней. Но только с тех пор, как Дюма заперли в самом глубоком подвале тюрьмы.

– Значит, это действительно он. Этот обманщик всех одурачил. Как только ему это удалось? Прямо из тюрьмы! – Кюнен швырнул окурок на землю. Сигарета с шипением погасла на снегу. – Да только я не понимаю, как это нам поможет.

– Разумеется, англичане хотят убедиться, что злодей больше не будет совершать преступления, – продолжил Фульширон. – А если мы привезем Дюма в Париж, сделать этого они уже не смогут.

– Но ведь наши тюрьмы самые безопасные в мире. Ты не сказал этому судье, что стены французских темниц удерживали королей и генералов? Ла Форс[79], Мазас[80] – одни названия этих мест вселяют такой ужас, что наши преступники произносят их лишь шепотом.

Фульширон поднял бровь.

– Дигби это не впечатлило. Он считает, что Дюма можно доставить в Париж только одним способом.

Кюнен сразу понял, что имеет в виду его товарищ.

Тут же он услышал, как Фульширон сказал:

– Только мертвым. Дигби уверил меня, что проследит за тем, чтобы Дюма поскорее казнили. Как раз здесь, где мы стоим. Приговор могут привести в исполнение уже через неделю.

В воздухе разом повис запах горелого.

– И это нужно решить нам? – спросил Кюнен. – Будет ли Александр Дюма гнить в этих стенах или с ним быстро покончат?

Фульширон засунул руки в карманы накидки и кивнул.

Снег повалил еще сильнее. Стены Ньюгейтской тюрьмы исчезли за завесой крупных хлопьев. Кюнен смахнул их с накидки.

– Тогда нам лучше принять решение сейчас же. Мне не хочется оставаться в этой холодной мокрой стране ни дня больше. – Он замолк и сглотнул. – Мы привезем Дюма в Париж.

Зимний сад Королевского дворца представлял собой теплицу размером с вестибюль вокзала. Стены и потолок были сделаны из стекол, скрепленных стальными балками, окрашенными в белый цвет. Пестрые заклепки на подпорках напоминали цветы, которые не увяли бы даже в самый лютый мороз. Сквозь стекла падал сумеречный свет зимнего дня. Пола было почти не видно. Вид Анне заслоняли огромные листья размером с пол-одеяла. Пока леди Элис толкала инвалидное кресло, Анна только и делала, что отодвигала растения, мешающие ей на пути. Позади двух женщин стебли снова ударялись друг об друга. Казалось, растения перешептываются, и Анна бы ничуть не удивилась, заметив сидящих на пальмах и померанцах[81] кобольдов[82]. Пахло влажной землей, молодой порослью и гниющими останками опавших листьев.

Зимний сад в задней части Букингемского дворца был любимым местом забав наследного принца Альберта, которого все называли просто Берти, и, вероятно, самой тщательно охраняемой игровой комнатой в мире.

Леди Элис потребовалось два дня, чтобы убедить гувернанток Берти. В конце концов три матроны нехотя согласились: немецкой учительнице графине фон Дорн разрешили навестить наследника престола и почитать ему вслух. Леди Элис лелеяла надежду, что немного поучительной литературы вырвет мальчика из лап апатии.

У камина леди, вставшая на путь исправления, во всем призналась Анне. Она рассказала, что Леметр давил на нее из-за романа с Фергусом Сиборном, и в отчаянии она пообещала магнетизёру предоставить доступ ко двору королевы – через Берти. Этим женщины и хотели воспользоваться, чтобы вывести Леметра на чистую воду. Однако план устроить ловушку во дворце таил в себе риск – и риск этот понуро сидел прямо перед ними.

Когда королевский дом потряс скандал о дневниках монархини, и без того болезненному принцу стало еще хуже. Десятилетний мальчик потерял аппетит. Он глядел на игрушки так, как будто никогда раньше их не видел. Оловянные солдатики теперь лежали без дела. Мальчик даже перестал возиться с миниатюрой паровой машины, при помощи которой обычно приводил механические вагонетки в движение, а гувернанток – в ужас. Берти превратился из непоседы в лежебоку и тихоню.

В тот вторник Анна и леди Элис нашли принца в зимнем саду. Берти сидел на шерстяном одеяле в зеленую и красную клетку, расстеленном на холмике. Мальчик казался карликовой копией Наполеона после поражения при Ватерлоо. Принц смотрел на посетительниц тусклыми глазами сквозь очки с толстыми стеклами.

Леди Эсми, одна из гувернанток, сидела рядом с ним в кресле и обрабатывала кусок кружева, натянутый на пяльцы. На ней было черное закрытое платье и белый чепец.

Леди Элис представила друг другу Анну, леди Эсми и принца Альберта. Как и было условлено, Элис заговорила с гувернанткой.

Когда две придворные дамы занялись болтовней, Анна повернулась к принцу. Светлые полудлинные волосы Альберта были расчесаны на косой пробор. Мальчика одели в детский костюм. С сожалением Анна заметила, что коричневый пиджак, застегнутый на животе, был ему узковат. На шею принцу натянули белый воротник, вокруг которого в довершение всего повязали черный шейный платок, спереди украшенный бантом. Анне захотелось освободить укутанного мальчика от оков и одеть его в удобный матросский костюм.

– Добрый день, Альберт, – сказала Анна и приветственно протянула мальчику руку. – Ты можешь звать меня Анной. Я пришла почитать тебе интереснейшую историю.

Она решила сперва не обращаться к ребенку уменьшительным именем.

Альберт не шевелился. Он безучастно сидел на командирском холме, разглядывая руку Анны, словно она была гигантским насекомым.

– Будь вежлив, Альберт, – увещевала его леди Эсми, – а не то тебе запретят ходить в зимний сад целую неделю.

Анна поспешно отдернула руку. Ей нужно завоевать доверие принца, а не напугать его.

– Мои руки все равно холодные: мы с леди Элис играли в снежки, – сказала она и добавила: – Я выиграла.

Она надеялась заинтересовать Берти, но ее постигло разочарование. На лице принца не дрогнул ни один мускул.

Анна решила подъехать к Альберту поближе. Наследник престола наконец-то зашевелился. Увидев приближающееся инвалидное кресло, он распахнул глаза и отодвинулся от Анны. Если протянутая рука была для него насекомым, то коляска, должно быть, казалась ему хищником.

Анна остановилась. Это не ребенок. Это привидение. Как же ей завоевать доверие столь пугливого существа? Она вспомнила Жана и Анриетту Шмалёров. Двум юным французам инвалидное кресло поначалу тоже показалось страшным. Они испуганно цеплялись за мамину юбку, но потом Олаф Шмалёр вместе с детьми проехал на коляске через гостиную, словно они катались не на инвалидном кресле, а на санях. Однако здесь, в Букингемском дворце, Олафа Шмалёра не было.

– Если ты боишься коляски, – сказала она, – я останусь с ней здесь. Что думаешь?

Принц не шелохнулся. Однако и в заросли папоротников и пальмовых ветвей он тоже не бросился.

– Сейчас я достану книгу и тебе почитаю, – продолжила Анна.

Она надеялась, что для Альберта это не прозвучало как угроза. Анна очень медленно, словно желая поймать бабочку, открыла корзину сбоку от инвалидного кресла. Она поправила очки и провела рукой по переплетам из кожи и льна.

– С чего начнем?

Вопрос был адресован не столько Альберту, сколько книгам. Все они были написаны на немецком. Но Анна решила, что сможет рассказать истории на простом английском языке по памяти, листая страницы.

«Фауста» она сразу же положила обратно в корзину, мысленно извинившись перед тайным советником Гёте. История об ученом, продавшем душу дьяволу, была вершиной европейской литературы, но вряд ли бы подошла для робкого принца. Остались «Удивительная история Петера Шлемиля» и сказки. Анна размышляла, беря в руки то одну, то другую книгу. Графиня снова вспомнила то осеннее утро в Париже, когда пыталась увлечь этими книгами Жана и Анриетту Шмалёров. Сказка о Рапунцель детям показалась скучной, и они попросили ее почитать им на немецком романы Александра Дюма. Анна вновь ощутила укол возмущения. Однако на сей раз она читала принцу. Ему бы наверняка понравилась сказка о золотых волосах Рапунцель. Волосы у него были такого же цвета, как и у героини, и это привлекло бы его внимание.

Но тогда десятилетнему мальчику нужно было бы сравнивать себя с девочкой. Вдруг это не придется ему по душе?

Она нерешительно открыла книгу братьев Гримм. От страниц струился запах засушенных цветов и трав, которые Анна вкладывала туда много лет. Для каждой истории она старалась подобрать подходящее растение: незабудка для «Спящей красавицы», одуванчик для «Льва и лягушки», вероника-дубровка для «Рапунцель». Наконец она нашла сказку о заточенной в башне девушке с длинными волосами и вдруг обнаружила, что между страницами лежит не поблекшее растение, а потускневший листок бумаги: эпизод из одного из романов Александра. Наверное, текст попал между страниц в доме Шмалёров.

Она положила на него руку, собираясь смять лист. Дешевая газетная бумага была шершавой на ощупь: она чувствовала под пальцами древесные волокна. Такими же грубыми и неотесанными были и напечатанные на этой бумаге истории.

Но вместо того чтобы сжать руку в кулак, Анна перевернула страницу так, чтобы текст на ней можно было прочитать. Романы Дюма увлекали детей во Франции; быть может, это сработает и в Англии.

Анна пробежала глазами по тексту. Убедившись, что в нем не было ничего о дамах, забеременевших не по своей воле, она начала читать.

– Вот что произошло в прошлой части: мушкетеру Атосу приходится защищаться от врагов на постоялом дворе. Он убегает в погреб трактира, загораживает дверь и живет в свое удовольствие среди окороков и винных бочек.

Анна на миг остановилась.

– И вот что было дальше:

Между тем хозяин и его жена ринулись с лампой в погреб, вход в который был так долго им воспрещен; там их ждало страшное зрелище. За укреплениями, в которых Атос, выходя, пробил брешь и которые состояли из вязанок хвороста, досок и пустых бочонков, сложенных по всем правилам стратегического искусства, там и сям виднелись плавающие в лужах масла и вина кости съеденных окороков, а весь левый угол погреба был завален грудой битых бутылок; бочка, кран которой остался открытым, истекала последними каплями «крови». Выражаясь словами древнего поэта, смерть и запустение царили здесь, словно на поле брани.

Из пятидесяти колбас, подвешенных к балкам потолка, оставалось не больше десяти.

Вопли хозяина и хозяйки проникли сквозь своды погреба, и сам д’Артаньян был тронут ими. Атос даже не повернул головы.

Однако вскоре скорбь сменилась яростью. Не помня себя от отчаяния, хозяин вооружился вертелом и ворвался в комнату, куда удалились два друга.

– Вина! – потребовал Атос, увидев его[83].

Анна улыбнулась. Этот Атос очень напоминал своего создателя. Наверное, все четыре мушкетера чем-то походили на Дюма.

– Дальше! – тихо попросил принц Альберт.

Графиня вздрогнула. Только сейчас она заметила, что мальчик пододвинулся к ней.

– Пожалуйста, – сказал Альберт. – Читайте дальше! Как Атос выберется из трактира?

Анна снова склонилась над газетной вырезкой и принялась читать. Вместе с наследником английского престола она узнала, как мушкетер д’Артаньян выручил друга Атоса из не столь уж и затруднительного положения. Затем герои истории гадали, кем была таинственная дама со звучным именем леди де Винтер, на плече у которой было клеймо в виде лилии.

Но суть эпизода романа в его краткости. Анна и Альберт так ничего и не узнали о леди де Винтер – текст закончился. Автор обнадеживал, что нетерпеливый читатель сможет прочитать продолжение в следующем номере газеты.

– Может быть, эта леди де Винтер – придворная дама, как леди Эсми, – предположил Альберт.

– Не думаю, что твою гувернантку когда-то клеймили, – сказала Анна, мельком взглянув на двух женщин, стоявших в отдалении в зимнем саду.

Леди Элис и леди Эсми были поглощены беседой.

Встав, принц на одеревеневших ногах зашагал к Анне. На почтительном расстоянии от инвалидной коляски он остановился, откинул волосы с лица и посмотрел на Анну сквозь стекла очков.

– Пожалуйста, почитайте еще, леди Анна.

Не переставая дивиться влиянию, которое история Александра оказала на мальчика, Анна принялась листать сборник сказок, надеясь найти другие эпизоды «Трех мушкетеров». Но приключенческих историй в книге братьев Гримм больше не оказалось.

– Пожалуйста! – гнусаво выпрашивал мальчик.

Анна уже боялась, что разочарованный Альберт как улитка снова заползет к себе в раковину, но тут ей на помощь пришла леди Эсми.

– На сегодня хватит, – воскликнула гувернантка и хлопнула в ладоши. – Принца ждут на ланч. Королеву нельзя заставлять ждать. Тем более, если она твоя мама.

Сама о том не подозревая, она подыграла Анне.

– Если хочешь, Альберт, я приду завтра. Тогда мы вместе сможем узнать о леди де Винтер и ее клейме.

Анна тихо захлопнула книгу братьев Гримм.

– Только завтра? – Альберт выпятил нижнюю губу.

– Я приду пораньше. Обещаю. – Анна подавила желание погладить мальчика по шелковистым волосам. Альберт все-таки принц, а не собачка. – Но сначала тебе нужно спросить разрешения у леди Эсми.

Оказалось, что леди Эсми совсем не против увидеть графиню Дорн и леди Элис на следующий день. Во-первых, как полагала Анна, ей нравилось тратить время на болтовню. Во-вторых, она любила принца. Быть может, гувернантка даже немного завидовала успеху Анны, но все равно почувствовала облегчение, увидев, что Альберт спустился с командирского холма уныния.

Когда леди Элис накинула пальто и направилась с инвалидным креслом к выходу из зимнего сада, Альберт побежал за женщинами.

– Подождите! – закричал он. Догнав их, мальчик посмотрел на Анну с серьезностью десятилетнего ребенка и, с трудом дыша, сказал: – Ты ведь тоже думаешь, что Берти – ужасное имя? Мушкетера бы никогда так не назвали.

Анна залилась звонким смехом.

– Берти? Никогда! – сказала она. – А вот Альбертом бы наверняка. Такое имя как раз под стать защитнику королевы.

Глава 33. Лондон, Букингемский дворец, декабрь 1851 года

Анна и леди Элис сели в одни из дрожек, ожидавшие пассажиров перед дворцом. Закрытый верх экипажа защищал от снега. Несмотря на это, потрескавшаяся кожа сидений была ледяной. Пока кучер пытался привязать инвалидное кресло к кузову, женщины кутались в шерстяные одеяла, подготовленные для пассажиров.

– Как вам это удалось? – спросила леди Элис. – Берти как подменили.

На ее губах играла редкая улыбка.

– Альберта, – поправила Анна. – Вы ведь слышали. Он хочет, чтобы его звали Альбертом. Потому что это имя героя. – Она сказала это без насмешки в голосе. – И это не моя заслуга, а месье Дюма. Это его слова разрушили чары.

– Надеюсь, скоро я встречусь с вашим Александром. Мы сделали первый шаг, чтобы доказать его невиновность. Я уверена: ваш друг выйдет на свободу, а Леметр будет томиться в тюрьме.

– Вы уже рассказали леди Эсми о салоне Леметра? Она готова пройти лечение у магнетизёра? – спросила Анна.

– Пока что нет. Эсми – недоверчивая старая дева. Но такие женщины, как она, любят рассказывать о своих болезнях. Я узнала кое-что о ее здоровье.

– Она совсем не кажется больной и слабой, – вставила Анна.

– Она совершенно здорова, – ответила леди Элис. – Ее мучает лишь головная боль, от которой страдают недовольные жизнью, и резь в животе, что бывает у людей, исполненных забот. Мы будем регулярно навещать ее. Тогда через неделю-две я завоюю ее доверие.

Так долго? Время в тюрьме покажется Александру бесконечным. Но лучше идти к цели медленно, чем поспешить и потерпеть неудачу.

В левом окне появился кучер. Его лицо сильно раскраснелось от мороза и возни с инвалидным креслом.

– Если у дам больше нет багажа, можем трогаться в путь, – сказал он уныло. – Куда изволите?

Анна назвала адрес отеля, леди Элис – адрес своего родового поместья в Кенсингтоне. Дрожки тронулись, качнулись, а после поехали по расчищенной от снега колее, куда соскользнули колеса.

– Встретимся завтра в десять перед дворцом, – предложила леди Элис. – Затем вы продолжите занятия с Берти, научите его, как стать героем. – Она поправилась: – Занятия с Альбертом.

Тут Анну осенило, что ей нечего принести мальчику – других эпизодов романа у нее нет. Газетная вырезка из «Мушкетера» – все, что осталось от коллекции Шмалёров. Анна сама бросила в огонь всех мушкетеров, графов и королев, родившихся из пылкой фантазии Александра.

– Я не знаю, как быть дальше, – сказала она.

– Вам не о чем волноваться, – попыталась успокоить ее леди Элис. – Завтра мы сделаем следующий шаг, а послезавтра – еще один.

– Я не об этом, – ответила Анна. – А о леди де Винтер. Что она замышляет?

Элис задумалась.

– Я никогда не слышала о женщине с этим именем, – ответила она. – А я знаю в Лондоне всех из высшего общества.

Когда Анна прояснила недоразумение, леди Элис прикрыла рот рукой.

– Как глупо с моей стороны! Леди де Винтер! К завтрашнему дню нам непременно нужно знать о планах этой дамы совершенно все.

Карета резко остановилась, и женщины стали жертвами центробежной силы. Через мгновение они упали обратно на скамью. Экипаж прибыл к «Элефант-Бьютт». Кучер сошел с кóзел и принялся возиться с громоздким грузом. Он дернул за крепления, и карета покачнулась.

– У моего мужа большая библиотека, – сказала леди Элис. – Черт его знает, какой от нее прок. Он без конца читает, но остается так же глуп, как в тот день, когда я вышла за него замуж. Быть может, у него найдется экземпляр этой книги о мушкетерах. Вы же сказали, что в Англии она имела огромный успех.

Перед дверцей появился кучер; лицо его снова сделалось темно-красным. Он поставил инвалидное кресло перед собой. Разозлившись из-за возни с коляской, он постучал по сиденью, тем самым намекнув, что Анне пора вылезать.

Леди Элис наклонилась через Анну. Зеленое шерстяное пальто коснулось лица графини.

– Мы передумали, добрый человек. Моя подруга отправится ко мне домой.

– Подождите, – возразила Анна и вылезла из-под пальто Элис. – Я хочу предложить кое-что другое. – Она обратилась к леди: – Зачем нам рыться в библиотеке вашего супруга, если мы можем испить прямо из источника истории?

Леди Элис вопросительно посмотрела на Анну, а затем кивнула с решимостью, присущей храбрецам.

– Дама права, добрый человек, – сказала она кучеру, на лице которого отражалось отчаяние. – Отвезите нас в Ньюгейтскую тюрьму. И поспешите. Кто знает, до какого времени туда пускают посетителей.

Вновь прикрепляя инвалидное кресло к кузову, кучер выкрикивал самые грубые ругательства, известные людям его профессии. Анна не сомневалась, что он доставит пассажирок в тюрьму с превеликим удовольствием, надеясь, что они больше не покинут ее стены.

Здания по чертежам хорошего архитектора соответствуют потребностям жителей. Господский дом встречает гостей ярким фасадом, украшенным стеклом и орнаментом. С тюрьмой все как раз наоборот. Стены ее темные, окна узкие, как амбразуры, само здание – огромный тесаный камень. Ньюгейтская тюрьма тоже была такой серой неприступной глыбой, и уродство ее отталкивало.

Даже придя в тюрьму во второй раз, Анна все еще не могла привыкнуть к этому зрелищу. Перед крылом здания соорудили виселицу. Два дня назад эшафота еще не было. Теперь же на деревянном помосте высотой с лошадь стояло сооружение, напоминавшее ворота. Однако путь тех, кому бы пришлось под ними пройти, вел в пропасть.

Перекладина виселицы была такой длинной, что на ней могли бы оборвать судьбы сразу восьмерых осужденных. Однако сейчас с середины поперечины свисала лишь одна петля. Она была пуста.

Анна и леди Элис смотрели на место казни. Кучер высадил женщин перед тюрьмой, бросив их на произвол судьбы.

– В Лондоне преступников вешают даже зимой? – спросила Анна.

Она не могла оторвать взгляда от пенькового каната, раскачивающегося на ветру.

– Я никогда об этом не слышала, – сказала леди Элис и плотнее натянула пальто на плечи. – В мороз зеваки не приходят. А исполнение приговора должно отпугнуть как можно больше людей от совершения преступлений. С другой стороны, – леди Элис немного помолчала, – на морозе мертвецы сохраняются лучше. Тогда их могут оставить висеть дольше.

Анна повернулась к спутнице. Леди Элис нравятся мрачные шутки? Если так, то ей удалось отлично это скрыть. Лицо герцогини оставалось совершенно серьезным.

– Вперед, – сказала леди Элис и толкнула инвалидное кресло Анны к воротам тюрьмы. – А не то мы закоченеем и превратимся в замороженные трупы. Тогда все будут глазеть на нас.

На мгновение Анна задумалась: «Сначала эта английская леди хочет утопить меня в озере. Теперь она везет меня в тюрьму». Тут она почувствовала на плече руку спутницы.

– Вместе войдем, вместе и выйдем, – сказала леди Элис.

Анна потянулась к дверному молотку. Железное кольцо, свисавшее из львиного зева, было холодным на ощупь даже сквозь перчатки. Анна трижды сильно ударила им по воротам.

– Визиты к Дюма запрещены, – сказал лорд-судья Дигби.

В его служебном кабинете полуголодный огонь камина боролся с холодом. Потертый ковер на темных блестящих половицах во имя Юстиции протоптала тысяча тяжелых шагов. Рядом с громоздким письменным столом Дигби стояли полки с текстами законов. Книги на них были такими большими, что из них можно было бы соорудить пристройку для Ньюгейта. Наверху висел портрет пожилой женщины, судя по сходству с Дигби, – его матерью.

За столом поменьше лицом к стене сидел молодой человек и усердно писал в крошечной книжке. Его перо скрипело так, словно это копошились мыши.

– Но я ведь уже навещала месье Александра, – сказала Анна. – С тех пор не прошло и двух дней.

Лорд-судья поправил парик, который поспешно надел, завидев женщин.

– Ситуация изменилась, – сказал он, очевидно стараясь ответить как можно неопределенней.

У Анны зародились подозрения. Должно быть, в тюрьму приходили два жандарма из Парижа. Она пододвинула инвалидное кресло поближе к столу Дигби.

– Вы же не собираетесь выдать моего друга во Францию? – От мысли о том, что Александра увезут в Париж, где она больше не сможет ему помочь, у Анны внутри все похолодело. – Вы не можете этого допустить! – закричала она. – Нужно найти какой-то способ оставить его здесь.

Дигби выпятил нижнюю челюсть и провел рукой по щекам и подбородку, словно проверяя, удачно ли побрился. Тяжело вздохнув, он встал и вытащил из шкафа бутылку с жидкостью янтарного цвета. К непрерывному скрипу писчего пера примешался звон трех бокалов.

– Быть может, дамы пожелают выпить бренди, – сказал лорд-судья.

Не дожидаясь ответа, он на два пальца наполнил бокалы. Казалось, это придало Дигби мужества. Отдавать напиток посетительницам он не спешил. Сперва судья неожиданно обошел женщин, взмахнул бутылкой и заметил:

– По английским законам приговоренных к смерти разрешается посещать только один раз после оглашения приговора. А именно, за день до казни.

Он все еще стоял с открытым ртом, будто собираясь что-то добавить, но, видно, передумал, поставил бутылку и протянул бокал сначала Анне, а затем Элис.

Анна взяла бокал и с отвращением уставилась на его содержимое.

– Вы путаете моего друга с кем-то другим. Александр никого не убивал. Его обвиняют в краже. И даже это простое недоразумение.

– Путаница исключена, – сказал Дигби. – Я лично подписал приговор. Француза повесят. Не за кражу, а за государственную измену. Именно он опубликовал дневники королевы.

– Но он тут ни при чем.

Анна судорожно сжала бокал.

Лорд-судья склонил голову набок. Парик немного сполз.

– Вы не в том положении, чтобы подвергать сомнению решение королевского суда. Приговор вынесен. Я не смог бы помиловать этого бумагомарателя, даже если бы захотел. Это может сделать только королева.

Он залпом осушил бокал и наполнил его снова.

– Когда? – резко спросила Анна.

Дигби снова взмахнул бутылкой. Широкий рукав его красного халата развевался, а бренди плескался за стеклом.

– О, это зависит от Ее Величества. Если вы подадите прошение о помиловании сегодня…

– Когда приговор будет приведен в исполнение? – воскликнула Анна.

Ей было больно произносить эти слова.

Перо перестало скрипеть.

Лорд-судья поднял бровь.

– Через три дня.

Анна бешеным взглядом посмотрела на леди Элис.

– Мы не успеем, – сказала герцогиня.

– Согласен, – вмешался Дигби, не знавший, о чем говорят посетительницы, – времени для подачи прошения о помиловании осталось очень мало. Тем не менее вы можете попытаться. В таком случае стоит предпринять все возможное.

– Он прав, – сказала Анна Элис. – Мы должны следовать нашему плану. Нам нужно доставить Леметра во дворец. Нам нужно попасть в камеру к Александру.

Она ударила бокалом по ручке инвалидного кресла. Бренди выплеснулось и потекло по ее пальцам.

Леди Элис сморщила нос. Аристократка явно чувствовала себя оскорбленной.

– Я воздержусь от замечания о том, что мой супруг – герцог Вустерский, – сказала она, обращаясь к лорду-судье. – Но заверяю вас, что этот суд подвергнется тщательной проверке. Мой муж – член Палаты лордов. – Она набрала побольше воздуха. – Я все еще не могу в это поверить. В этих стенах герои с бокалами самовольно выносят смертные приговоры. Скажите мне, лорд-судья Дигби: вы выпиваете для храбрости, прежде чем отправить кого-нибудь на виселицу? Или вы празднуете, наслаждаясь бренди, когда приговор уже приведен в исполнение?

Дигби уставился на бутылку.

– Вы про это? Она даже не моя. Кто-то недавно ее принес. Это подарок за…

Он замолчал и поспешил убрать бутылку в шкаф. Затем он скрестил руки на груди.

– Приговор имеет законную силу, – проворчал лорд-судья. – А бренди я предлагаю только гостям.

Его взгляд предательски задержался на писаре, тщетно пытавшемся вернуться к работе.

– Отдайте мне бутылку! – Элис требовательно протянула руку. – А затем пустите нас к заключенному. Быть может, тогда я забуду о том, что видела в этом так называемом служебном кабинете.

– Смилуйтесь, – умолял шарманщик. – У вас нет сердца, месье?

Дрожащими руками уличный музыкант так крепко вцепился в инструмент, что органные трубы задребезжали.

Человек в темном плаще медленно поднял тяжелый молот над головой.

– Sacrebleu![84] – выругался Дюма, когда железный гвоздь выпал у него из пальцев.

Он пополз по полу камеры, пытаясь его нащупать. Этот гвоздь Александр стащил из тюремной мастерской. С тех пор все часы бодрствования он проводил, нацарапывая слова на стенах камеры. Он хотел записать все мысли, вертевшиеся в голове, пока она еще не угодила в петлю. Ему пришлось смириться с тем, что его разум занимает лишь покушение на уличного музыканта, а не роковые ночи королевы. Источником вдохновения была упрямая дама.

Две недели назад, стоя перед Розеттским камнем в Британском музее, Дюма размышлял о том, каких усилий стоило высечь на камне так много слов. Теперь он знал это сам.

Где же этот подлый гвоздь? Надо же ему было спрятаться именно сейчас – когда шарманщик должен был наконец замолчать! Руки Александра хлопали по полу. Его кольца щелкали, ударяясь о каменные плиты, еще не поросшие мхом. Ему нужно писать дальше, нужно писать, писать, писать. Только это его и спасало: лишь благодаря творчеству он еще не оцепенел от страха.

Дверь камеры со скрипом открылась, и по камере расползлась лужа света. Так вот он где! Дюма ударил по гвоздю ладонью и сжал железный карандаш в кулаке.

– К тебе посетители, – проворчал голос охранника.

Александр обернулся и прикрыл глаза от неожиданной яркости. В его поле зрения попало колесо инвалидной коляски. Графиня Анна! А он принимает посетителей на четвереньках! Писатель быстро вскочил и вытер грязь с колен.

– Александр, – сказал знакомый голос. – Я так рада, что вы здоровы. Я привела с собой подругу. Леди Элис, герцогиня Вустерская.

Навстречу ему протянулась узкая ладонь. Он взял руку и по старой привычке склонился над ней, но на этом остановился: ему не хотелось касаться веснушчатой кожи грязной бородой.

– Какая честь, – сказала посетительница. – Знаменитый Дюма. Именно так я вас и представляла.

Это что, шутка? Александр вежливо улыбнулся.

– Сейчас я совсем не похож на писателя: я больше напоминаю привидение, – сказал он, теребя остатки одежды. – Предвкушение казни не проходит даром для моего веса. Преступников здесь морят голодом, чтобы дешевые веревки не порвались, когда заключенных будут вешать. Быть может, тюремщики надеются, что я скончаюсь еще до казни.

– Если хорошая еда спасет вам жизнь, я распоряжусь, чтобы из королевской кухни принесли окорок откормленной свиньи. Повар у меня в должниках.

– Окорок? – спросил Дюма. – Тогда, пожалуйста, с хрустящей корочкой из черного хлеба.

– А к нему телячьи почки в сдобном тесте? – спросила дама.

– В завершение должна быть пирамида из выпечки, – сказал Александр. Он с трудом сглотнул слюнки. – Дамы пришли составить меню для прощальной трапезы?

– Наоборот, – сказала Анна. – Мы готовим пир. Так мы отпразднуем ваше освобождение.

Стоило ей договорить, как рот ее скривился. Графиня зажмурилась. Казалось, она пытается овладеть собой. Через мгновение ее руки метнулись вперед, схватили Александра за лацканы сюртука и притянули к себе.

Растроганный порывом чувств Дюма бросился в объятия Анны. Из-за инвалидной коляски ему пришлось наклониться. Но только обняв графиню, он почувствовал, как сильно ему не хватало близости другого человека, особенно женщины. По нему струилось тепло Анны. Ее запах ласкал его чувства. Края его самообладания разорвались. Писатель зарыдал. Он хотел, чтобы его не отпускали, хотел, чтобы кто-нибудь произнес его имя.

– Александр, – приглушенно произнес из-под его локтя голос Анны.

– Месье Дюма, – сказала другая посетительница. Хлопнула пробка. – Мы принесли отменное бренди. По рекомендации лорда-судьи Дигби. Выпейте немного. И слушайте внимательно. Нам нужно поговорить о мушкетерах.

Когда Анна и леди Элис закончили рассказ, бутылка опустела. Бренди смыло с Дюма все несчастья. Он почувствовал себя живым, глаза его заблестели. Пусть этот Дигби и феодальная окаменелость, но вкус на выпивку у него отменный.

Однако теперь леди забрала бутылку у Александра из рук и вставила пробку обратно в горлышко.

– Рассказывайте, что было с мушкетерами дальше. Месье Дюма, у нас есть всего три дня, чтобы уличить Леметра. Рассказывайте! От этого зависит ваша жизнь.

Дюма смотрел на леди Элис. Какая женщина! Ему нравилась надменность в ее голосе. И в ее поведении. Да и физически герцогиня была явно не обделена.

– Александр, прошу вас. – Голос Анны прорезал его мысли, как лезвие гильотины. – Мушкетеры.

Дюма расхаживал туда-сюда по тесной камере, пытаясь вспомнить ход романа. Два шага до стены, два шага назад.

– Д'Артаньян и Атос были в трактире, – пробормотал Александр. Он покачал головой. – С тех пор я написал немало.

Он провел рукой по кудрявым волосам в надежде прогнать с головы вшей: Эдмона Дантеса, королеву Марго и Жозефа Бальзамо. И вот она снова: та сцена в трактире. Он написал ее после ночи в пьяной компании. Тогда у него и его товарищей закончилось вино, и он решил придумать историю, где алкоголь бы лился рекой. Когда он прочитал этот трактат медленно трезвеющим товарищам, они вновь почувствовали себя опьяненными и провозгласили его королем сжигателей мыслей.

Два шага до стены. Два шага назад.

– После событий в трактире мушкетеры возвращаются в Париж, – вспомнил Дюма. – Там месье Тревиль рассказывает им, что их полки участвуют в осаде Ла-Рошели.

Вот оно! Вот что было дальше! Александр остановился и посмотрел на слушательниц, восхищенный самим собой.

На какое-то время в камере воцарилась тишина. Затем Анна сказала:

– Безусловно, это хорошая идея, и она важна для сюжета. Но принцу Альберту интересно, что задумала леди де Винтер.

– Но так нельзя. – Александр возмутился. – В хорошей истории сюжет развивается динамично, драматические события и прозаические описания сменяют друг друга. Если я все время буду бросать читателю одни изюминки, на вкус они быстро станут как черствый хлеб.

– Нам нужно на миг забыть про мудрость литературы. Сейчас нас волнует не ваша душа: важнее позаботиться о вашей шее, – потребовала Анна.

– Леди де Винтер, – теперь вмешалась и леди Элис.

Ее хриплый голос звучал очень соблазнительно. Именно так Александр представлял голос плутовки Миледи. Он прокручивал в голове сцены из романа.

– Да, – сказал он. – Вскоре леди де Винтер встречается с д’Артаньяном. Мушкетер переодевается любовником миледи. К тому же в комнате темно. Так хитростью ему удается с ней переспать.

– Замолчите! – закричала Анна.

Ее слова эхом отразились от голых стен.

– Сначала вы требуете рассказать вам историю. А теперь просите, чтобы я замолчал. – Он беспомощно развел руками. – Так вы хотите услышать, что произошло с мушкетерами или нет?

– Мы хотим услышать приключенческую историю для мальчика. А не…

Она неопределенно махнула рукой.

– А не эротические эпизоды? – спросил Дюма. – Но мои герои – люди. А у человеческого тела есть потребности, удовлетворение которых может быть столь приятным, сколь и унизительным. На месте д’Артаньяна я поступил бы точно так же. Если вам нужны благочестивые стихи, Анна, у меня вы их не найдете. Я не даю молоко катехизиса[85].

– Давайте пропустим этот отрывок, – предложила леди Элис. – Что будет с леди де Винтер дальше? Может, у нее родятся внебрачные дети?

Эта женщина была в его вкусе. Если он когда-нибудь снова возглавит фабрику романов, леди Элис обязательно получит в ней место.

– Леди де Винтер прожила недолго, – рассказал Дюма. – Ее злодеяния открываются, и мушкетеры приговаривают ее к смертной казни. Палач из Лилля отрубает леди де Винтер голову на берегу реки и бросает тело в воду.

Осознав, какое событие он только что описал во всей красе, Александр потер шею.

– Но ведь это самосуд, – возмутилась Анна. – Мы же не можем вселять такие мысли в голову наследника престола.

– Это справедливость. – С него довольно: он устал от придирок. – Леди де Винтер – чудовище, дьявол в человеческом обличье. Она бессердечна, расчетлива, мстительна, ее не страшат ни убийства, ни кощунства. Смерть – ее наказание. Более того, – он уверенно поправил одежду, как адвокат, выступающий перед судом, – попавшему в лапы правосудия приходится ничуть не легче. Как и доказывает мой случай.

Анна поджала губы, сдерживая поток брани.

Дюма продолжил.

– Представьте, что леди де Винтер была бы мужчиной. Мужчиной по имени Леметр.

Анна вытащила пробку из бутылки бренди, протерла горлышко и сделала глоток. Открыв корзину на инвалидной коляске, она достала несколько листов бумаги, чернила и перо.

– Диктуйте! – попросила она Александра.

Глава 34. Лондон, дом Джошуа Итана Банистера, декабрь 1851 года

В доме Леметра в Белгравии было тихо. За окнами, заглушая звуки с улицы, падал снег. В гостиной часы на каминной полке отсчитывали минуты. Огонь погас. Деревянные поленья, потрескивая, тикали, стараясь поспевать за часовым механизмом. Но эти два ритма были противоположны, и прислушиваясь к одному, невозможно было уследить за другим.

С ума можно сойти! Леметр вскочил с изящного кресла из полированного оливкового дерева и вылил содержимое бокала в камин. Пламя загудело, задымилось и с шипением погасло.

– Так будет со всеми, кто действует мне на нервы, – прошептал магнетизёр.

Он подошел к окну – в который раз за этот день? – и оглядел Бедфорд-стрит, надеясь увидеть карету, на которой должна была приехать леди Элис. Несмотря на погоду, жизнь в Лондоне шла своим чередом. Но каждый раз, когда на тротуаре останавливались дрожки, из них выходили незнакомцы, исчезая в одном из соседних особняков.

Вот уже два дня магнетизёр ждал, когда герцогиня отведет его во дворец. Слишком долго! Если так пойдет и дальше, солнце остынет быстрее, чем он нанесет смертельный удар английскому королевству.

– Саймс, – сказал Леметр.

Ему не нужно было звать. Саймс всегда держался поблизости. Как джинн в бутылке, которого можно вызвать заклинанием, он и на этот раз сразу же появился в дверях.

– Мой повелитель? – произнес жулик.

Леметр спускал сарказм Саймсу с рук. Какой прок от ножа, потерявшего остроту?

– Герцогиня Вустерская до сих пор не появилась, – сказал магнетизёр. – Мне кажется, она не хочет выполнять свою часть уговора.

– Найти ее и привести силой?

– Нет. У герцогини все равно должна быть возможность выполнить свою задачу. Тупой инструмент не ломают, а точат. Поэтому мы придадим жизни леди Элис немного остроты.

Леметра переполнила радость, но он сдержался. Широкая улыбка могла бы испортить косметику у него на щеках.

– Пригласите Герберта Ингрэма на завтрашний вечер, Саймс. Нет, погодите! Там будет слишком много людей. Пригласите его сюда на чай. Сегодня днем.

– Издателя The Illustrated London News? Просто так? Он очень занят. Все говорят о дневниках королевы, и редакции работают день и ночь.

– Поэтому читатели будут рады, если им для разнообразия преподнесут что-то еще. Предложите Ингрэму эксклюзивное интервью с таинственным Леметром. Моей славы в Лондоне должно хватить для первой полосы.

Саймс нахмурился.

– Я не понимаю, как вы хотите этим навредить леди Элис.

Улыбка прорвалась через броню самообладания Леметра. Он почувствовал, как слой косметики у него на лице натянулся.

– Интервью со мной – лишь одна из сенсаций в завтрашнем номере газеты. Помимо этого, Ингрэм узнает, что герцогиня Вустерская изменяет супругу с неким Фергусом Сиборном. Выпуск выйдет большим тиражом.

– Безусловно, это заинтересует Ингрэма. Но он вряд ли напечатает это в газете. The Illustrated London News – серьезное издание, а не сборник сплетен.

Леметр молча смотрел на Саймса. Было увлекательно наблюдать, как осознание в его помощнике пускает корни, растет и расцветает.

Наконец Саймс кивнул.

– Ну конечно! И как я сразу не догадался? Я отправляюсь в путь.

Он ушел.

Леметр немного подождал, пока не услышал, как внизу закрылась входная дверь. Теперь он больше не мог сдерживать смех. Отвесив челюсть, магнетизёр вытолкнул воздух из легких. При этом из его горла не вырвалось ни звука. Два кусочка упали с его маски на пол.

– Здравствуй, Альберт, – сказала Анна.

Она сильно волновалась и боялась, что голос задрожит и выдаст ее нервозность. Но когда она снова увидела наследника престола, ее переполнила такая радость, что все волнение исчезло. Судя по улыбке на лице Альберта, он чувствовал то же самое.

Принц сидел в зимнем саду на командирском холме среди эвкалиптов и форелевых бегоний. Толстые блестящие листья больших каучуковых деревьев образовывали над ним крышу. Оловянные солдатики, еще вчера валявшиеся кругом как австрийцы после Аустерлица, стояли в боевом порядке и, казалось, были готовы встретиться с любым Наполеоном, который осмелился бы дать им отпор.

– Миледи! – крикнул Альберт, перепрыгнул через колонны и обвил руками ноги Анны.

За это мальчик получил выговор от леди Эсми. Но внимание гувернантки сразу же переключилось на леди Элис, которая, сев в кресло рядом с ней, как и накануне, принялась расспрашивать придворную даму о ее нездоровье.

Анна ощутила объятия Альберта, пусть ее ноги ничего и не чувствовали.

– Хочешь узнать, что было с мушкетерами дальше? – спросила она и достала бумаги, где она пером бегло записала историю, продиктованную Александром в тюремной камере.

– Д’Артаньян победит эту злодейку? – Альберт потянулся за страницами, но Анна держала их над головой, чтобы мальчик не мог их достать.

– Берти! – снова прокричала леди Эсми, желая успокоить мальчика. – Если ты будешь вести себя как обезьянка, я отправлю гостью домой, а тебя запру в клетке.

Альберт закатил глаза за стеклами очков и опустился на землю у ног Анны.

– Но когда история закончится, я хочу такую же шляпу с длинным пером и настоящий меч.

– Лучше шпагу, – поправила Анна. – Но сначала мы почитаем.

Подвинув очки, графиня поднесла страницы к лицу. Бумага лишь слегка дрожала у нее между пальцами. Сквозь стеклянную крышу, несмотря на лежащий на ней снег, проникало достаточно света, чтобы разобрать написанное.

Мушкетеры столкнулись лицом к лицу с врагами. Все они были искусными фехтовальщиками.

– Напасть на вас – для нас честь, – сказал Арамис, одной рукой приподняв шляпу, а другой доставая шпагу. Его товарищи Атос, Портос и д’Артаньян повторили за ним.

Анна сделала драматическую паузу.

К ним подошел юный воин в пурпурном плаще. На нем были изображены два английских льва. Он поклонился мушкетерам и представился:

– Принц Альберт из Англии. Я слышал, герцог Букингемский замешан в отвратительной истории при французском дворе. Я лично поспешил из Лондона в Париж, чтобы проучить злодеев.

Анна затаила дыхание. Проза была такой же холодной, как и тюремная камера, где ее вчера придумали и записали. Но слова подействовали. Альберт смотрел на Анну с открытым ртом. Быстро отведя взгляд, графиня притворилась, что сосредоточенно следит за строчкой, где она остановилась.

Воины бросились друг на друга. Атос взял на себя некоего Каюзака, фаворита кардинала, противником Портоса был Бикара, а Арамис столкнулся сразу с двумя врагами. Д’Артаньян сразился с Жюссаком. Принц Альберт атаковал некоего Лемастера.

Сердце молодого английского льва готово было выпрыгнуть из груди, но не от испуга – на лице его не промелькнуло ни малейшей тени страха, – а от рвения. Он сражался как разъяренная хищная кошка, десять раз обежав врага и двадцать раз поменяв позицию. Лемастер терял терпение. Разъяренный тем, что его держал в узде человек, которого он считал ребенком, враг разгорячился и стал сражаться все хуже и хуже. Лемастеру хотелось поскорее со всем покончить, и он нанес противнику страшный удар. Однако тот парировал, и пока Лемастер поднимался на ноги, – у Анны сбилось дыхание, – принц, скользнув под стул словно змея, пронзил его шпагой. Лемастер вялой массой упал на землю.

– Да! – крикнул Альберт и вскочил с места. Схватив лежащую на земле ветку, он попытался проткнуть ей ствол апельсинового деревца. Листья зашуршали, и на землю с грохотом упал забытый плод прошлого лета.

– Видишь? Я отрубил Лемастеру заплесневелую голову, – воскликнул мальчик.

Анна опустила страницы. Бумага по краям сморщилась от пота ее рук. Графиня на мгновение закрыла глаза. И это она прочитала что-то подобное ребенку! Мысленно Анна попросила прощения у всех любимых поэтов и поклялась познакомить этого мальчика с настоящей литературой в ее самых ярких красках, как только опасность минует. Сцена Дюма настолько увлекла мальчика, что он забыл о леди де Винтер.

Графиня поманила Альберта к себе и наклонилась так, что кончики их носов почти соприкоснулись.

– Этот Лемастер действительно существует. И он ужасный злодей: даже страшнее, чем ты можешь себе представить.

– Тогда я его одолею, – закричал Альберт. – Скользну под стул словно змея – и раз! Он больше не шевелится.

Анна забрала веточку из рук Альберта.

– Ты очень храбрый, – сказала она. – Но для настоящего Лемастера тебе понадобится оружие получше.

– Шпага. – В голосе Альберта сквозила надежда.

– Слова, – сказала Анна. – Ты победишь его словами.

– Но ими нельзя фехтовать.

– Если ты великий мастер, слова поражают лучше и… – она замешкалась, – смертельнее острой стали. Рану от шпаги можно перевязать. Но раны от слов остаются внутри. Они могут никогда не зажить.

– Тогда я хочу такой меч – меч речи.

– Оружие тебе не нужно, – объяснила Анна. – Оружие – это ты сам. – Прежде чем принц успел что-либо возразить, Анна продолжила: – Лемастер придет сюда. Он хочет сотворить с твоей мамой что- то ужасное. Ты можешь ее спасти. Если будешь в точности следовать тому, что я тебе сейчас скажу.

Глава 35. Лондон, Букингемский дворец, декабрь 1851 года

Коридоры Букингемского дворца были полны дверей – и все они были открыты, когда инвалидное кресло скользило по бесконечной красной ковровой дорожке. Впервые за долгое время Анна почувствовала, что все сделала правильно. Она покорила детское сердце и – надо было признать – позволила принцу покорить свое. На поле битвы Альберта в Зимнем саду были только победители.

– Вам удалось убедить леди Эсми насчет Леметра? – спросила она спутницу.

Леди Элис толкала инвалидное кресло.

– Думаю, да, – ответила она. – Она умяла пирог так, словно страдает не только от телесных недугов, но и от ненасытности.

Мимо проплывали серо-голубые морские пейзажи в золотых рамах. Слуга в красной ливрее, балансируя подносом, быстро отошел в сторону, чтобы пропустить женщин.

– О чем вы? – спросил Анна. – Что за пирог?

– О, наверное, я забыла об этом сказать. – Леди Элис наклонилась к Анне и прошептала: – Леди Эсми постоянно жалуется на боли в животе, но все же они беспокоят ее не так сильно, и обращаться к врачу она не хочет. Поэтому я кое-что сделала.

Леди Элис поведала изумленной Анне, что ей помогли на дворцовой кухне. Она спасла положение Джорджа – повара, попавшего в немилость. В благодарность он испек пирог, куда подмешал последние сушеные сливы в этом году.

– И с помощью этого пирога вы уговорили леди Эсми посетить салон Леметра?

– Почти. Из-за сушеных слив Эсми станет нехорошо самое позднее к послеобеденному чаю. У нее заболит живот, а я в это время будто бы случайно появлюсь в зимнем саду – забрать вязание, которое там забыла. Добрая Эсми будет со мной как ручная. Она сама вспомнит, как я восторженно рассказывала ей о лечебном искусстве Леметра, и захочет сходить к нему на сегодняшний салон.

Днем Элис вошла в зимний сад, и гувернантке явно было худо. Леди Эсми держалась за живот. Позади нее между растениями наследник престола сражался с воображаемыми злодеями. Увидев леди Элис, Эсми застонала. Она сказала, что ей нездоровится.

Элис положила руку на лоб несчастной. Как она и ожидала, жара не было. Но она все равно сказала, что у Эсми небольшая температура. Элис приказала принести настой из имбиря и калганового корня.

– От него вам быстро полегчает, – пообещала она.

Женщины проводили время за болтовней. Попытавшись перевести тему, Эсми заговорила про розарий и ненадежность садовника. Очевидно, она хотела отвлечься от боли в животе. Но Элис снова и снова напоминала ей о недомогании и спрашивала, подействовал ли настой. Наконец Эсми отставила чашку. От оставшегося напитка все еще шел пар. Она печально улыбнулась Элис.

– Нет. Не помогает. Наверное, это все-таки что- то серьезное.

– Попробуйте сходить к мистеру Леметру, – невзначай посоветовала Элис. – Он избавит вас от боли, даже не прикасаясь к вам.

– О ком вы говорите? – И без того измученное лицо леди Эсми скривилось еще больше: под тяжестью мыслей она пыталась отыскать человека по имени Леметр.

– О месье Леметре, целителе, – сказала леди Элис, растягивая слоги. Она сознательно не стала употреблять слово «магнетизёр». Леди Эсми еще чего доброго бы подумала, что так называли особо привлекательных мужчин. – Господин из Парижа. Он лечит пол-Лондона от мыслимых и немыслимых болезней, – объяснила вместо этого Элис. – Я уже говорила о нем вчера утром.

– Наверное, я следила за Берти, – сказала гувернантка и допила травяной отвар.

– Я могу достать для вас приглашение на сегодняшний вечер. – Элис с трудом сдерживала гнев, ведь в том числе и из-за этой аристократки газеты были полны карикатур, высмеивающих английскую знать.

– Не знаю. – Голос Эсми звучал так, будто она жевала сырое мясо. – Мне не стоит участвовать в подобных увеселениях. Я больная женщина.

Элис пожалела, что принесла гувернантке чай. «От боли, – подумала она, – мозг работает лучше».

Герцогиня сказала:

– Этот человек – знаменитость. Он творит настоящие чудеса.

Она чувствовала, как вяло звучат ее слова. Ей нужно придумать что-то, что заставило бы леди Эсми вскочить с кресла и поспешить к Леметру. Если бы только… Если бы она могла…

– Нет, – решительно сказала леди Эсми. – Ни на какие пресловутые вечера я не пойду. Раз и навсегда: нет!

Элис сдержала желание со всей силы топнуть ногой. Вот бы в животе Эсми оказались все сушеные сливы в мире!

– Но, похоже, этот месье Леметр, – продолжила гувернантка, – интересный человек. Как думаете: мы могли бы пригласить его сюда, во дворец?

Леметр стоял у окна гостиной и наблюдал, как лучи заходящего солнца, мерцая, пробиваются сквозь голые ветви деревьев. Метель кончилась. На улице девственный снег превратился в серую грязь, которая быстро исчезала, сползая в сточные канавы. Какие удивительные метафоры сотворяет природа своими метаморфозами! И кому еще нужны поэты?

На противоположной стороне улицы с грохотом остановилась карета.

Дверца открылась.

Из повозки вышла леди Элис.

В руках она держала конверт.

Должно быть, это приглашение во дворец. Леди Элис подобрала подол накидки и, шлепая по слякоти, подошла к входной двери Леметра. Никто ей не помог. Никакой рыцарь не расстелил на земле свой плащ, чтобы герцогиня могла перейти грязную дорогу, не промочив ног. Леметр наблюдал, как ее туфли тонут в месиве, представлял, как чулки промокают насквозь, а ступни замерзают. Он мысленно поблагодарил кучера, высадившего пассажирку не на той стороне улицы – будь то по невниманию или из злобы.

Зазвенел дверной колокольчик. Леметр вышел в соседнюю комнату и приказал Саймсу не открывать. Затем он еще какое-то время неподвижно стоял наверху лестницы. На третий звонок он медленно спустился и открыл.

Леди Элис стояла в луже света, которую газовый фонарь проливал на тротуар. Она протянула магнетизёру конверт.

– Приходите завтра утром в десять во дворец. Покажите это приглашение. Вас проведут в зимний сад.

Леметр взял конверт и открыл его. Лежавшее в нем письмо украшал герб Британского Содружества, щит с изображением трех шагающих львов Англии, стоящего льва Шотландии и золотой арфы Ирландии. Небольшой текст приглашал мистера Леметра посетить леди Эсми в Букингемском дворце.

Прежде чем он успел спросить, леди Элис сказала:

– Наследник престола тоже будет там. Вы сможете этим воспользоваться.

Он выдавил из себя улыбку.

– Не зайдете ли выпить? Высушите у камина мокрые ноги, и мы все обсудим.

– Нам не о чем больше говорить. Я сделала то, чего вы требовали. Впредь вы оставите меня в покое. Или, клянусь, я сброшу вас в любую пропасть, куда вы попытаетесь меня столкнуть.

– Вы войдете, – приказал Леметр. – Мне нужно точно знать, кто и что ждет меня во дворце.

Схватив ее за руку, магнетизёр попытался затащить леди через порог. Герцогиня стала сопротивляться, высвободилась и подалась назад. Наконец она оказалась на улице. Леметр вышел за дверь, но остановился. Поблизости жили люди. Если бы он затащил в дом извивающуюся, чего доброго, зовущую на помощь женщину, вскоре прибыла бы полиция и стала задавать ему неудобные вопросы. Он почти достиг цели, и сейчас рисковать точно не стоило.

У леди Элис и без того связаны руки. Это она украла дневники королевы. Это ее привлекут к ответу.

Герцогиня все еще стояла на улице. Казалось, она ждала, когда он бросится на нее. Вместо этого Леметр поднял пригласительный билет.

– Тогда завтра в десять, – прокричал он как можно небрежнее. – Жаль, что вы не захотели зайти.

Вдруг кто-то наблюдал за происходящим из-за занавесок соседних домов? Теперь они подумают, что женщина просто ему отказала.

Осмотревшись, Леметр в самом деле заметил какое- то движение. За окном кареты!

Он прищурился. Было уже слишком темно – ничего не разглядеть. Но магнетизёр был уверен, что внутри повозки леди Элис кто-то ждал. Герцогиня, медленно отступая от него, шаг за шагом приближалась к карете.

Тогда Леметр понял, зачем кучер остановился не на той стороне улицы. Не из злобы, а потому, что так хотели его пассажиры. На таком расстоянии магнетизёру не было видно салона кареты.

Значит, от него хотели что-то скрыть. Или кого-то! Кто бы это мог быть? Супруг леди Элис, герцог Вустерский? Вряд ли.

Обдумать другие варианты Леметр не успел: он увидел, как леди Элис открыла дверцу кареты. Она поставила ногу на ступеньку, поскользнувшись и чуть не упав. Но из темноты салона ей навстречу протянулась тонкая белая рука и помогла даме сесть на скамью.

Выходит, там сидела женщина. Наверное, это та самая леди Эсми, которую Леметр должен встретить во дворце. Возможно, дамы придумали какую-то уловку, какую-то ловушку, слишком очевидную, чтобы в нее попасть. Тем не менее ему стоит быть начеку. И, конечно же, ему было любопытно, что же леди Элис собирается предпринять. Ее видно насквозь! Видимо, отчаяние пробудило в ней бойца. Глядя вслед отъезжающей карете, Леметр подумал, что это лишний раз доказывает: страх – мощный стимулятор.

Глава 36. Лондон, Ньюгейтская тюрьма, декабрь 1851 года

Как вот как выглядит английская прощальная трапеза. Бифштекс, жареный рябчик, салат да бутылка бургундского. И это все? Ради такого умирать не стоило.

Дюма смотрел на ветхий стол, который два надзирателя поставили у него в камере. Один из них даже вставил свечу в серебряный, пусть и потускневший подсвечник. Одну-единственную свечу! Конечно, света было недостаточно. Он только усиливал темноту. Но теперь скудное меню было похоже на праздничный банкет.

Александр уже полчаса неподвижно сидел перед столом. Как так вышло? В любом трактире он бы давно опустошил тарелки и вылизал их до блеска. Сейчас же Дюма просто наблюдал, как стейк и рябчик соревновались в том, кто остынет быстрее. Александр не сомневался: аппетит он потерял из-за зубной боли. Это из-за нее он не мог насладиться блюдами. Страх смерти тут совершенно ни при чем! Он был ему неведом. Писатель ждал не казни, а помилования. Однако он вынужден был признать: графине Анне и леди Элис стоило немного поторопиться.

Дверь камеры открылась, и охранники вынесли стол, с которого исчезло лишь бедро рябчика.

– К тебе посетители, Дюма.

После того как Александру вынесли приговор, надзиратели стали обращаться к нему на «ты». Они-то думали, что могут забыть о вежливости, что никогда больше не увидят жалкую свинью из камеры смертника. Ошибочка вышла, месье! Вот и помилование!

Но, как оказалось, в холодных стенах Ньюгейтской тюрьмы не хватало не только вежливости, но и надежды. Александру хотелось обнять графиню Анну, но вместо нее в дверь вошел низкий господин в иссиня-сером халате. Положив кусок ткани на скамью рядом с Александром, он достал из нагрудного кармана ножницы. Мужчина представился как мистер Икинс. Икинс объяснил, что осужденному нужно будет переодеться во власяницу. Трижды щелкнув лезвиями ножниц, цирюльник заявил, что подстрижет Александру волосы. Казалось, Икинс хотел сам исполнить приговор Александра при помощи своего инструмента.

Ничего, осталось немного: скоро придут его спасительницы. Но ни в одном из его многочисленных романов невинной жертве не приходилось ждать помощи так долго. «Разве только… – он попытался отогнать эту мысль, но безуспешно, – разве только его никто не спасет».

– Я хотел бы умереть так, как живу, – сказал Дюма.

– Разумеется, – коротко ответил мужчина в халате и наклонился, чтобы оценить длину кудрявой шевелюры Александра на затылке. – Короткие курчавые темные волосы. Как у негров, – заключил он. – Но мои ножницы справлялись и с вихрами поупрямее. – Александр не успел ничего сказать, и Икинс продолжил: – Сзади придется много отрезать. Из-за веревки. Понимаешь?

Он попросил Александра наклониться вперед. Но тот с улыбкой возразил.

– Месье, меня помилуют сегодня же. И что же: я предстану перед королевой Англии с обрезанными волосами и завернутым в мешковину? В таком виде я стану благодарить ее за услугу, которую она оказала миру?

– Разумеется, – повторил Икинс.

Цирюльник наверняка слышал подобное уже сто раз. И не реже справлялся со строптивыми пленниками, потому что теперь он грозился позвать надзирателей.

Александра охватило смутное беспокойство. Где же Анна? Где письмо с королевской печатью? Его хотели не просто повесить. Его хотели еще и обезобразить!

– У меня есть последнее желание, – сказал он.

«Какая отличная идея!» – подумалось ему.

Рука с ножницами немного опустилась. Значит, его желание исполнят? Александр решил пустить наглость галопом.

– Я хочу предстать перед виселицей в своей одежде и с пышной копной волос.

Икинс вздохнул.

– Послушай, – сказал он, – если я не сделаю, что положено, меня вышвырнут. На твоей совести и так хватает злодеяний.

Дюма ненадолго задумался. В эти дни безработному семьянину приходилось даже хуже одинокого нищего. Но разве он виноват, что Икинс зарабатывает на бедах других? Писатель пообещал себе вознаградить цирюльника, вернувшись во Францию, где читатели будут скупать романы писателя, словно они – эликсир жизни. Это благое намерение должно убедить Бога в том, что Александр достоин спасения.

Тут его взгляд упал на стену камеры. Она была от пола до потолка усеяна буквами, словами, предложениями. Александр нацарапал на каменной стене полный черновик следующего романа. Лопнувшие волдыри все еще жгли кожу на правой руке, без устали резавшей гвоздем камень, как крестоносец мечом сарацинов. Никогда еще ему не было так тяжело писать. Но мучения того стоили.

– И пусть этот текст перепишут и отправят в шато Монте-Кристо вблизи Парижа. Это еще одно последнее желание.

– Тогда список выйдет длиной с мою руку, – выругался Икинс. – Последнее желание бывает только одно. Понимаешь? Одно-единственное. Или французы считают все по два?

– Только выпив отличного вина, – ответил Александр.

Он был невероятно доволен собой, и это чувство окрыляло даже сильнее красного из Оверни[86]. Писатель перехитрил Икинса: теперь-то он точно согласится на его последнее желание! Только цирюльник еще об этом не знает.

– Раз уж нужно что-то одно, – сказал Дюма, – я выбираю волосы и одежду.

Писатель откинулся на скамью и сложил кончики пальцев.

Икинс указал кончиком ножниц на Александра. «Наверное, решает, – подумал Александр, – что ответить бесстыдному иностранцу». Но возражение засохло у цирюльника на языке, потому что под дверью показалась тень.

Надежда Александра наконец-то поприветствовать графиню Анну и леди Элис быстро рассеялась. Низким голосом тень спросила:

– Ты закончил, Икинс? У меня сегодня еще две свадьбы, надо успеть в церковь.

Человек, нагнувшийся в дверной проем, был великаном в сутане священника. В руке он держал флакон.

Последнее помазание! Александр снова откинулся на скамью.

– Но я еще его не подстриг, – запротестовал Икинс.

Священник – а это был именно он – посмотрел на цирюльника сверху вниз, напоминая гору, которая учит мышь, что значит вечность. Наконец Икинс сунул ножницы обратно в нагрудный карман. Выходя, он обернулся.

– Не слушайте последнее желание француза, господин пастор. Лучше закройте уши. Похоже, у него в кармане сидит лесная фея и следит за тем, чтобы его воля непременно исполнялась.

Когда цирюльник ушел, священник представился Александру как преподобный Коллинз. Тяжело опустившись возле Дюма, он повторил то же, что и Икинсу: он спешит. Священник спросил, не затруднит ли Александра отказаться от исповеди, и предложил быстро помазать осужденного и произнести формулы.

– Вы ведь согласны? – Фраза Коллинза должна была звучать как вопрос, но вышла похожей на утверждение.

Александр никогда не придавал религии большого значения. Священники и епископы вечно твердили, что хотят создать царство Божье на земле. А ведь рай уже давно был здесь. Нужно было просто присмотреться и его отыскать.

Будь он свободным человеком, он бы даже дал Коллинзу пинка, чтобы тот поскорее убрался. Но сейчас между Александром и виселицей стоял лишь этот священнослужитель. Преподобного надо задержать. Пока Дюма не примет таинства, ему на шею не наденут петлю.

– Я всегда был набожным человеком, – солгал Александр, обратив взор к небесам.

Пусть там, наверху, был виден лишь потолок камеры, Дюма представил себе величественное облако, сквозь которое пробиваются причудливые лучи света. Небеса. Александра охватил неподдельный трепет.

– Мои губы никогда не целовали блудницу, прежде чем принять тело Христово.

Коллинз откашлялся и вытащил пробку из флакона.

– Это похвально. Ты попадешь на небеса, сын мой. – Он слегка промокнул платок. – Теперь повернись ко мне лицом.

Этот духовник был стойким малым. Заслышав слова Александра о блудницах, любой священник в Париже прочитал бы длинную проповедь. Но Коллинз, похоже, был глух к подобным резкостям. Конечно. Он был священником в тюрьме – в месте, где трактирное ругательство казалось комплиментом.

Чтобы масло не попало в глаза, Александр сжал кулаки и прижал их к векам. Дюма притворялся лишь отчасти: его отчаяние было подлинным. Ему стало непривычно душно – что-то словно давило на горло, – и он покачал головой. Где же Анна? Он волновался все сильнее: вдруг Леметр одержал победу над графиней и ее спутницей? Они ведь просто женщины.

Теперь рука священника лежала на плече Александра.

– Время не ждет, сын мой. Мир будет вращаться и без тебя, и мне нужно распространять по нему слово Божье.

Слово Божье? Александр всегда считал Бога дрянным писателем. У него тоже была фабрика романов: за письменными столами там сидели четыре евангелиста. Однако его драматургия была такой же деревянной, как у худшего выдумщика из Французской академии. Здесь и сейчас ему представилась возможность поспорить с Божьим защитником о писательских способностях Отца Небесного. Так Александр не только выиграет время, но и отлично его проведет. Слово Божье!

Александру нужно было с открытым забралом спровоцировать преподобного Коллинза, чтобы привлечь его внимание.

– Вам никогда не хотелось написать Библию самому? – спросил он священника.

Подняв окропленный платок, Коллинз пробормотал что-то по-латыни – или это был греческий? Из-за британского акцента ничего было не разобрать.

– Мы все пишем слово Божье, – сказал священник. – Потому что Господь – часть нас. А мы – его часть. Наклоните-ка голову вперед.

С этого священника любая наглость соскальзывала, словно плохо направленное турнирное копье с щита закованного в броню рыцаря.

– Когда вы читаете Новый Завет… вам не хочется, чтобы Иисус действовал решительнее против врагов? – спросил Дюма.

Рука с платком замерла перед лицом Александра.

– О чем вы? – Самоуверенность в голосе Коллинза сменилась кислым недоверием.

– Христа ведь мучили, – объяснил Александр. – Впервые услышав эту историю, я ждал, что Спаситель проявит стойкость и проучит римлян. Мечом, если будет нужно, или каким-нибудь чудом. Их у него в арсенале хватало.

– Но он был Князем мира, – возразил Коллинз.

– Естественно. Поэтому он и стал героем этой истории. Ни одному приличному читателю не захотелось бы, чтобы он был князем войны. Но послушайте: героя нельзя просто так безнаказанно избить. Любой уважающий себя автор знает, в чем смысл таких сцен: герой получает травму, порой даже теряет незначительную часть тела, например, палец или ухо. Но поднимаясь из этой ямы, он становится только сильнее.

Коллинз молчал.

«Ну же! – мысленно умолял Дюма. – Отвечай! Убери вонючий елей. Мне нужно еще немножко времени». Одновременно он поклялся построить часовню в парке у шато, каждый день просить в ней прощения и только потом приступать к работе на фабрике романов.

Священник мял платок в руках, покрытых рыжими пучками волос.

– Ты что, так и не дочитал историю до конца? Иисус возвращается. Он воскресает из мертвых. После этого Христос и вправду становится могущественнее.

Ну наконец-то! Этот разговор перерастал в литературный диспут, и это было Александру по вкусу. Теперь не хватало лишь уютно потрескивающего огня в камине и хорошей сигары из хьюмидора[87]от «Сюппли». Александр вытащил гвоздь, которым исписал стены камеры, и зажал железный стержень как сигару между указательным и средним пальцами правой руки. Так-то лучше. Он стряхнул воображаемый пепел.

– Вы правы, Коллинз. Христос воскресает из мертвых. Но, во-первых, это чересчур преувеличено – напиши я что-то подобное, люди бы освистали меня. Во-вторых, Иисус не пользуется своей силой, чтобы отомстить римлянам. Представьте: он бы мог вывернуть нутро этого опустившегося очага разврата наизнанку! По сравнению с этим нападение на храм показалось бы теплым ветерком.

Коллинз хотел что-то возразить, но Александр положил руку ему на плечо. Его фантазия работала как хорошо смазанная ступица колеса. Сигара горела, источая пряный аромат.

– Конечно, ему бы понадобилось особое оружие. Размахивать руками мало, волшебство надолго не убедит. Как насчет меча? Нечто подобное было и у древних богов. Ладно: вы говорите, что он миротворец. Тогда пусть его меч не ранит, а наставляет на истинный путь, non?[88]

Священник вытаращил глаза на Александра. На миг Дюма показалось, что Коллинз сейчас бросится вон из камеры и позовет палача. Но духовник сидел и тер подбородок.

– А еще лошадь, – выпалил священник. – В детстве, еще в Ирландии, я всегда представлял, как Иисус едет на белоснежном жеребце.

Александр задумчиво кивнул.

– Лошади нужно имя. Она должна быть особенной.

– Конечно, – сказал Коллинз. – Давайте назовем ее Искупление. – Он потер руки. – Надзиратель! Принесите нам бумагу, перо, чернильницу и песочницу. Нам нужно кое-что записать.

Глава 37. Лондон, Букингемский дворец, декабрь 1851 года

Букингемский дворец глядел на Леметра сверкающими окнами-глазами. «Удивительное сооружение», – подумал магнетизёр. Оно излучало все качества, которые сочетало в себе дворянство: холодность, подлость, лживость. Здание выглядело дворцом для королевы, величественного существа, состоявшего скорее из власти, чем из плоти и крови. Существа, парившего по великолепным залам, не касаясь пола, устланного дорогими коврами. Но и этой королеве когда-то приходилось сбросить маску и юбки и поспешить в уборную, чтобы помыть зад.

Дворец был построен так, чтобы утреннее солнце падало на фасад и согревало помещения за ним. Умно придумано. Однако строитель забыл, что солнце в Лондоне светит лишь десять дней в году. В этот вторник оно тоже впало в спячку и покрылось железными облаками. Над городом было пасмурно. Скоро снова пойдет снег.

Лакей, которому Леметр передал приглашение, вернулся. Белые перчатки ливрейного гостеприимно махнули в сторону дворцовых ворот. Он попросил посетителя проследовать за ним в зимний сад, где гостя уже ждала леди Эсми.

Тропа проходила по гравийной дорожке мимо северной части дворца. Леметр почувствовал легкое разочарование. Он уже видел, как по-господски ходит по залитым красным светом коридорам. Что ж, это произойдет уже скоро. Успешные завоеватели всегда заходили через заднюю дверь.

Королевский зимний сад располагался в задней части дворца. Конструкция из стали и стекла напомнила Леметру стеклянный дворец Лондонской Всемирной выставки. Конечно, сооружение здесь было гораздо меньше. Однако тут все же мог разместиться дом лондонской семьи буржуа.

Внутри его окутал влажный теплый воздух. Листья тропических растений сияли в растительном декадансе. Позади потрескивали и похрустывали угольные печи. Их было не меньше десятка. Леметр содрогнулся. Эта монархиня навязала свою волю природе. Она заставила растения расти зимой: они ведь уже давно должны были замерзнуть. Здесь смерть обманули, лишив награды. Леметру захотелось ударить по стеклам серебряным набалдашником трости.

Время еще придет.

Между двумя деревьями гинкго стояли сиденья. В кресле с красной обивкой расположилась бледная, лишенная грации дама. Она представилась как леди Эсми и попросила посетителя присесть. Леметр снял пальто и цилиндр. Их унес приведший его лакей.

Он попросил налить себе чаю. Леди Эсми справилась о его самочувствии. Но проявить должную вежливость и ответить на вопрос он не успел: придворная дама уже пустилась рассказывать о галактике боли, чьи солнца обжигали низ ее живота. Леметр притворился, что слушает. Это не стоило ему особых усилий, потому что внимание леди было полностью сосредоточено на происходящем у нее внутри. Он мог бы даже встать и походить вокруг. Вместо этого магнетизёр с опаской разглядывал зимний сад.

Где же леди Элис? Неужели герцогиня оставила ему поле без боя? Во время их встречи накануне вечером она, казалось, чего-то боялась. И не зря. Он мог уничтожить ее и сам, без ее присутствия. В эти часы выйдет субботний номер The Illustrated London News. Небольшая статья на третьей странице привлечет в Лондоне большое внимание.

– Как же мне быть, мистер Леметр? – закончила леди Эсми самодиагностику. – Или вас лучше называть месье? – Она произнесла это французское слово, словно обращаясь к незамужней англичанке с односложной фамилией: Мисс Е.

– Как вам будет угодно, – сказал Леметр, довольный тем, что ответил на оба вопроса одним предложением. Конечно, британка этого не заметила. – Симптомы, которые вы описываете, указывают на вполне излечимый недуг.

– Правда? – спросила леди Эсми, наклонившись вперед в кресле так, что Леметр разглядел поры ее шершавого лица.

Он откинулся на спинку, чтобы женщина не заметила густой слой косметики.

– Я могу вылечить вас прямо здесь, – сказал магнетизёр и достал шкатулку из эбенового дерева, которую ему изготовили для амулетов.

Он поднял черную крышку. Внутри на голубом бархате лежали два бронзовых диска. Третий отсек был пуст.

Леметр достал амулеты.

– Прежде чем мы начнем, леди Эсми, мне нужно знать, где сейчас наследник престола принц Альберт.

Он поднял цепочки, на которых висели диски.

– Берти? – спросила леди Эсми. – Он играет здесь неподалеку. Упражняется в фехтовальном искусстве – бегает со шпагой-палочкой. Хотя, как по мне, лучше бы на палочке была лошадка. Мальчик еще слишком мал, чтобы обращаться с оружием. Ему стоило бы… – Она болтала дальше.

«У этой женщины рот открывается и закрывается, как гусиный клюв», – подумал Леметр. Пора остановить этот бурный поток.

– Посмотрите на диски, – приказал он. Леди Эсми мгновенно смолкла.

Трепать языком она умела отлично, а вот воля ее была слаба. Он справится с ней в два счета. Леметр поднял цепочки. Амулеты болтались перед лицом жертвы. Сначала он коснулся одной подвески, а затем подтолкнул другую. Теперь артефакты качались в разные стороны. Научиться этому было непросто: магнетизёр немало практиковался. Однако результат стоил всех усилий. Как и в случаях с депутатом Пивером, леди Элис и издателем газеты Гербертом Ингрэмом – его Леметр поборол только вчера, – эффект был мгновенный. Придворная дама пыталась следить за двумя маятниками одновременно. Она закатила глаза, и почти сразу же веки ее затрепетали, а губы задрожали. Обычно, чтобы довести людей до такого состояния, магнетизёру приходилось долго возиться с металлическими стержнями бакэ. Какая удивительная сила заключена в этих амулетах! Вскоре он опробует их на королеве Англии. А когда заполучит еще и третий диск.

Вздохнув, леди Эсми откинулась на спинку кресла. Отлично! Леметр разговаривал с ней до тех пор, пока не убедился, что она проспит и гибель британской монархии. Убрав амулеты обратно в шкатулку, он встал.

Ветви деревьев в зимнем саду свисали словно занавески, загораживающие обзор. Несмотря на них, Леметр разглядел впереди что-то желтое, мелькающее среди множества оттенков зеленого. Это что-то быстро двигалось. Похоже, это и был мальчик. Теперь магнетизёр остался наедине с наследником престола. Нужно заставить его представить посетителя матери.

– Это вы тот самый злодей Лемастер? – спросил звонкий голос.

Перед Леметром стоял мальчик лет десяти. На нем был костюм: сапоги с отворотом из отполированной до блеска черной кожи, полосатые шаровары, камзол с английским гербом и шляпа со страусиным пером. В руке он держал деревянную шпагу, покрытую серебряной краской.

– Добрый день, Берти, – сказал Леметр и опустился на колени перед маленьким бойцом. – Меня зовут Леметр, это звучит очень похоже. Но я не злодей. Я твой друг. – Завершив дело здесь, он лично разберется с леди Элис. Неужели она думала, что сможет перечеркнуть его планы, настроив против него этого недоростка?

– Лжец, – воскликнул мальчик.

Отпрыгнув в сторону, он припал к земле и ударил Леметра игрушечной шпагой. Маневр не удался. Берти промахнулся.

– Перестань!

Леметр вскочил. Его так и подмывало отобрать у ребенка оружие и показать, как с ним обращается взрослый.

– Нет, – закричал мальчик, – я мушкетер!

Вскочив на ноги, Берти нанес Леметру три быстрых удара, но ни разу не попал. В последний раз Леметр смог схватить кончик шпаги.

– Будь вы моим другом, попытались бы вы меня обезоружить? – Принц тщетно дергал за шпагу. – Вы злодей. Графиня была права.

Леди Элис была герцогиней. Мальчик даже не мог отличить дворянские титулы друг от друга. Декадентская Англия! Что же это за королева? Как она могла допустить, чтобы у наследника трона в знаниях были пробелы размером с Атлантический океан?

Леметр отпустил шпагу. Мальчик отпрянул. Перо у него на шляпе качнулось.

– Я тебе кое-что принес, – сказал Леметр, поднимая шкатулку из черного дерева. – Стал бы я это делать, будь я злодеем? – Ему было трудно вложить в голос приветливость. – Посмотрим, что там, Берти?

– Меня зовут Альберт.

Сорванец еще будет его учить! Но принц все же прищурился и с любопытством посмотрел на шкатулку.

Откинув крышку, Леметр достал амулеты.

– Знаешь, что это такое?

Наследник престола покачал головой.

Леметр поднял диски за цепочки, и они начали раскачиваться перед лицом Берти – или, будь он проклят, Альберта.

– Это ордена: такими награждают только храбрейших мушкетеров королевы.

– Правда? – спросил мальчик и протянул руку за дисками.

Леметр отступил назад, чтобы грязные пальцы не коснулись артефактов.

– Да, правда, – пробурчал он. – Но трогать их тебе пока нельзя. Настоящий мушкетер умеет вести себя благородно. Ты ведь мушкетер?

– Конечно, – воскликнул мальчик. – С тех пор как графиня приняла меня в корпус Атоса, Портоса, Арамиса и д’Артаньяна.

Что за вздор? Чтобы выносить таких детей целыми днями, нужен такой же малый ум, как у этой леди Эсми.

Леметр снова поднес амулеты к лицу принца. Затем он ловко их подтолкнул, и диски зловеще закачались.

Альберт следил за движением маятника. Вправо, влево, вправо, влево. Замечательно. Никто не мог устоять перед дисками.

Но что-то было не так. Обычно жертвы широко раскрывали глаза, потом их взгляд прояснялся, а воля сменялась желанием, чтобы ими овладели. Только что так случилось и с леди Эсми. Принц Альберт, напротив, прищурился, как будто пытаясь расшифровать знаки на амулетах. Почему его взгляд остался прежним?

Чтобы лечение точно подействовало, Леметр дал мальчику понаблюдать за дисками подольше. Раньше он никогда так не делал. Быть может, подвески повлияют на мальчика сильнее: возможно, они даже сожгут ему мозг. Ну и пусть! Тогда Леметр узнает об амулетах больше.

Через какое-то время магнетизёр убрал диски. Прошло около трех минут. Обычно он использовал артефакты не дольше тридцати секунд.

– У меня кружится голова, – сказал Альберт.

– Это нормально. Садись, – приказал Леметр.

По крайней мере, мальчик все еще мог говорить.

Альберт повиновался и опустился на землю.

Наклонившись, Леметр заглянул ему в щелочки глаз.

– Твоя мама во дворце?

Альберт кивнул.

– Ты отведешь меня к ней. Скажешь, что я избавил тебя от твоей тоски.

– Какой тоски? – спросил Альберт.

Леметр изо всех сил старался сохранять спокойствие. Этот ребенок досаждал ему даже под воздействием амулетов. Может, дело в возрасте? Леметр никогда не испытывал диски на детях.

– Тоски, охватившей тебя из-за маминых дневников, – сказал он как можно спокойнее.

– А, дневники! – ответил наследник престола. – Это же всего лишь подделки.

Леметр скривился.

– Это рассказала тебе герцогиня?

– Она графиня, – утверждал принц.

Глупый мальчишка! Леметру хотелось, чтобы диски придавали его жертвам хоть немного ума.

– В любом случае, теперь тебе больше не нужно грустить. И ты скажешь маме, что я, месье Леметр, магнетизёр, снова научил тебя веселью и жизнерадостности.

– Но мне вовсе не было грустно. Я мушкетер. Вы когда-нибудь видели грустного мушкетера?

Леметр замолчал. Все ясно: на мальчика он влиял не больше, чем на эвкалипт, шелестевший рядом. Амулеты не сработали. Надо попробовать еще раз.

– Эти дневники, – сказал Леметр, снова открывая шкатулку, – были подлинными.

Конечно, они были подлинными. Иначе и быть не могло. Но его разум пронзила игла сомнения. Он поднял цепочки повыше.

Бронзовые диски снова закачались перед лицом Альберта. Но мальчик, казалось, потерял к ним интерес. Он злобно посмотрел на Леметра.

– Это неправда. – Альберт покачал головой. – Моя мама, королева, пересчитывала дневники. Все они по-прежнему лежат на своих местах у нее в личных покоях. – Он уверенно кивнул. – Вы лжец и злодей.

В Леметре вспыхнул гнев. Что позволял себе этот недомерок?

– Это ты лжец, – прошипел магнетизёр. – Я же сам их видел. Ты вообще умеешь читать?

Он схватил Альберта за плечо и встряхнул принца. Шляпа слетела с головы мальчика. Волосы его взметнулись, разлетевшись в бешеном танце.

– Пусти! – крикнул Альберт. – Больно!

Что-то зашуршало между листьями.

– Пусти! – раздалось снова.

Голос принадлежал мужчине, пробиравшемуся между растениями, мужчине в парадной форме гвардейца. Поверх синих брюк с красной полосой по бокам на нем был белый китель с блестящими эполетами на плечах. Верхнюю губу украшали усы длиной с игрушечную шпагу Альберта.

– Немедленно отпустите принца, или узнаете, каково получить удар настоящим клинком, – прокричал солдат. Его рука лежала на набалдашнике сабли, висящей на бедре.

Леметр оцепенел. Это что, засада? Отпустив ребенка, он попытался погладить Альберта по голове. Наследник престола отпрянул.

– Это какое-то недоразумение, – сказал Леметр тоном священника. – Я хотел узнать, как мушкетер даст отпор злодею. Альберт храбро сражался.

Он хотел сказать что-то еще, но слова застряли у него в горле. Позади офицера появилась леди Элис. И она толкала – Леметр поднял брови так сильно, что со лба посыпались мелкие кусочки макияжа, – она толкала инвалидное кресло. В нем сидела графиня Анна Дорн. Или то, что от нее осталось.

Леметра охватил озноб. Пальцы его бесконтрольно дрожали. С трудом убрав амулеты, он медленно зашагал назад.

– Ваш час настал, Леметр! – Голос Анны Дорн был ясным и напористым, как тогда, когда он встретил ее в Бадене.

Только на сей раз она дрожала от гнева.

– Графиня Дорн! – Леметр сделал едва заметный поклон. – Не могу сказать, что рад видеть вас снова. Во время нашей последней встречи вы пытались меня убить. Похоже, на этот раз вы взяли себе на помощь мальчишку.

Офицер поднял пистолет.

– Да успокойтесь! – сказал Леметр. – Я не сделал ничего плохого. Вы хотите убить невиновного?

– Вы украли дневники королевы Виктории и опубликовали их. А еще вы угрожали принцу Альберту, – сказала леди Элис.

– Ложь, – рявкнул Леметр.

– Разве? – спросил теперь мужчина, понизив голос.

Леметр указал на леди Элис. Почему его рука, как назло, дрожит так сильно?

– Это она вынесла дневники из дворца. Она украла самые сокровенные мысли королевы.

– Это будет решать суд, – сказал офицер и подошел к Леметру.

Магнетизёр попытался схватить принца Альберта. Завладев мальчиком, он был бы в безопасности. Но ребенок увернулся и ласточкой прыгнул в кусты.

– Иди сюда, Альберт! – прокричала Анна Дорн.

Мальчик повиновался и спрятался меж двух женщин. Леметр наблюдал, как графиня надевает на наследника престола очки. Из-за них глаза ребенка казались намного больше. Может, амулеты не подействовали на мальчика, потому что у него было слабое зрение?

Попытка Леметра напасть на ребенка не осталась незамеченной, и офицер окончательно пришел в ярость. Он крепко схватил Леметра за руку; магнетизёру стало больно.

– Послушайте! – начал Леметр и мягко провел ладонью по дрожащему кулаку офицера. Он пытался просверлить взглядом глаза мужчины. – Отпустите меня и проследите, чтобы я беспрепятственно покинул дворец.

В движениях офицера показалась нерешительность, тень сомнения, крошечные лепестки раздражения.

– Повинуйтесь! – сказал Леметр.

Ему нужно овладеть голосом.

– Держи его крепче, Фергус! – крикнула леди Элис. – Я пойду за помощью.

Она поспешила из зимнего сада.

Фергус? Это ведь его имя герцогиня назвала в трансе, когда Леметр выудил ее пикантные секреты. Это же имя – Фергус Сиборн – сегодня появится в The Illustrated London News и рассмешит всю Англию.

Леметр ударил любовника герцогини по лицу шкатулкой из черного дерева. Он попал офицеру по скуле. Хватка его ослабла. Леметр вырвался и побежал к выходу. Листья хлестали его по лицу. Он слышал позади себя быстрые шаги и крики. Удивительно, но магнетизёр не чувствовал страха, лишь красный гнев. Эти фарисеи прогоняли его из Храма власти. А ведь он был так близок к цели!

Леметр рискнул взглянуть через плечо. Сиборн несся за ним по пятам. Чтобы бежать быстрее, этот триумфатор бросил саблю.

Далеко еще до выхода?

– Заприте дверь! – запыхавшись, прокричал ухажер герцогини.

Леметру тоже недоставало воздуха. Однако ему все же хватило сил, чтобы рассмеяться. Конечно, он все предусмотрел. Неужели эти простофили думали, что он вслепую попадется к ним в ловушку?

– Саймс! – крикнул Леметр как можно громче.

Он верил, что не зря возлагал надежды на талант помощника.

– Саймс!

Почему он не отвечал?

Дверь была открыта, парк перед зимним садом – пуст. Саймса нигде не было видно. Значит, ему все-таки не удалось проникнуть на территорию дворца. Несмотря на отсутствие жулика, у Леметра все равно получилось выбраться.

Он прошмыгнул на волю. После влажного тепла, висевшего между растениями, его сразил холод зимнего утра. Заслышав позади шаги Сиборна, магнетизёр побежал в два раза быстрее. Он уже миновал дворец. Из-под его ботинок брызнул гравий.

У ворот дворца теснилась толпа. Люди поднимали в воздух бумажки и что-то кричали. Кулаки гремели по железным прутьям. Голоса громко протестовали. Дворцовая стража пыталась помешать женщинам и мужчинам протолкнуться через открытую часть ворот. Зеленый берет Саймса светился среди чепцов и цилиндров.

– Держите этого человека! – крикнул Сиборн, но, казалось, приказа никто не услышал.

Леметр почувствовал на спине чью-то руку. Будь он в зимнем пальто, преследователь мог бы схватить его за полы.

Нужно как можно скорее затеряться в толпе.

– Во имя королевы. Пропустите! – закричал он, проталкиваясь через спины дворцовой стражи.

Неужели приказ подействовал? Или люди просто не ожидали опасности с этой стороны дворца? Они в самом деле стали расходиться. Леметр протиснулся между красными сюртуками. Кто-то больно ткнул его в бок. На миг он замер. На голову ему обрушился удар. Магнетизёр покачивался в лесу плеч, пальцев и лиц. Затем кто-то схватил его за воротник. «Сиборн!» – пронеслось в сознании Леметра. Но рука появилась откуда-то спереди и втянула его в толпу. Он споткнулся и сбил цилиндр с головы мужчины.

– Стоять! – прокричал позади преследователь.

У дворцовой стражи не хватало рук, чтобы поймать одного человека. Тем более хотевшего покинуть дворец, в то время как все остальные пытались проникнуть внутрь.

Перед Леметром появилось лицо Саймса, искаженное весельем. Помощник держал в руке шляпу – хомбург[89]. Леметр почувствовал, как британец нацепил его ему на голову. Шляпа была велика и соскальзывала на глаза. Но магнетизёр сразу понял, что вещица нужна не для элегантности, а для маскировки. Эта форма шляпы, наряду с цилиндром, была у лондонцев в моде: казалось, каждый второй в толпе носил хомбург.

Саймс вытащил магнетизёра из толпы. Их никто не остановил.

Садясь в ландо, Леметр услышал далекий окрик Си- борна. На козлах сидела мадам Менье. Рядом с ее напоминающей гриб фигурой он почувствовал себя в безопасности. Опустившись на сиденье напротив, Саймс одернул рукава пальто и рассмеялся.

– Как вы согнали людей к воротам? – переводя дыхание, спросил Леметр.

Карета тронулась, и он в последний раз взглянул на суматоху перед Букингемским дворцом.

– Я просто устроил переполох, – рассказал Саймс. – По дороге во дворец я останавливал прохожих и спрашивал, действительно ли сегодня королева в тронном зале разъясняет содержание дневников. – Он хохотнул. – И правда ли, что каждый подданный может лично посмотреть, как будет восстановлена честь монархии.

– Ловко придумано, Саймс. – Леметр пригладил волосы. – Для англичанина его королева – как для француза женщины и вино. Так мы смогли хоть немного посеять раздор в британскую монархию. Но, боюсь, большего нам не удастся.

Он со злобой вспомнил, как трио, состоящее из графини Анны Дорн, Фергуса Сиборна и леди Элис, появилось из кустов.

Обращаясь к Саймсу, Леметр сказал:

– Королева Виктория ускользнула. Англии придется обойтись без меня. Но зато у меня есть второй амулет. А когда я заполучу третий, мы еще посмотрим, сможет ли хоть какой-то европейский правитель мне противостоять. Саймс! Мы отправляемся в Россию.

Глава 38. Лондон, декабрь 1851 года

Анна никогда бы не поверила, что однажды будет так торопиться в тюрьму. Казалось, у дрожек, везущих ее из Букингемского дворца в Ньюгейт, были самые маленькие колеса и самая старая упряжная лошадь.

– Поспеши, добрый человек! – снова и снова кричала Анна кучеру.

Дома и прохожие проносились мимо со скоростью разогнанных уток.

Леметр улизнул. Но вина его была доказана. Фергус Сиборн – он был статным парнем, Анна могла понять леди Элис – вернулся в зимний сад без магнетизёра, но сразу же выхлопотал королевское постановление, прекращающее разбирательство против Дюма. Француза помиловали.

Однако лорд-судья Дигби еще ничего об этом не знал. Весть нужно было доставить в тюрьму как можно скорее.

Леди Элис вызвала дрожки. Она тоже хотела сесть в карету, но Анна ее не пустила. Элис нужно уладить все во дворце: унять принца Альберта и рассказать леди Эсми о том, что произошло, когда та очнется от невольного сна. Наконец перед каретой появился отталкивающий фасад тюрьмы. Все в Анне так и норовило выскочить на улицу и побежать к лорду-судье Дигби. Как же долго кучер вытаскивал инвалидное кресло из кузова!

Наконец Анна сжала в кулаке конверт с прошением о помиловании. Она села в инвалидное кресло и как можно быстрее поехала ко входу в тюрьму.

Лорд-судья Дигби сообщил, что приговор еще не привели в исполнение, однако в камеру Дюма уже пришел священник. От облегчения Анне захотелось броситься собеседнику на шею. Но тут Дигби усомнился в подлинности помилования. Графиня постукивала указательным пальцем по королевской печати и убеждала его, пока судья не уступил. Затем он притворился, что не может разобрать шрифт. Влага на руках Анны смазала некоторые буквы, пока она передавала бумагу туда-сюда. Но текст все еще было видно. Вырвав документ у лорда-судьи, графиня зачитала помилование вслух. Наконец она воззвала к чести Ее Величества, королевы: теперь доброе имя монархини восстановлено благодаря Анне и леди Элис. Дигби смирился с поражением. Он приказал надзирателю отвести графиню Дорн к Дюма и освободить писателя из тюрьмы.

Коридоры в подземном мире Ньюгейта были, как всегда, тускло освещены. Стены блестели от влаги и селитры. Дверь в камеру Дюма была открыта. Оттуда лился мягкий свет свечей и доносились громкие голоса. Прибыв в камеру, Анна обнаружила, что в ней не осталось ни одного свободного уголка. Туда принесли стол. На нем стоял канделябр с тремя догоревшими свечами. Дюма, сидя на табурете, исписывал лист бумаги. Другие страницы лежали рядом с ним в небольшой стопке. Александр писал летящим пером и безмолвно двигал губами. На скамье сидел священник: он диктовал, размахивая бутылкой вина. Анну двое мужчин не заметили.

Что здесь творится?

– А в заключение! – воскликнул священник с большой сердечностью в голосе. – В заключение… – Он сглотнул. Глаза его блестели, как во время пылкой проповеди. Наверное, отчасти в этом была заслуга вина. – . Иисус не позволяет Марии Магдалине выйти замуж за Понтия Пилата.

У Анны перехватило дыхание.

Александр горячо закивал.

– Неплохо. Но можно еще увлекательнее: свадьба уже назначена, и у героя остается совсем мало времени, чтобы успеть в церковь.

– Тогда еще не было церквей, – возразил священник. – Надо взять римский храм.

– Или тюремную камеру. – Голос Анны взорвался среди писательских идей.

Мужчины встрепенулись.

Александр посмотрел на Анну.

– Графиня! – воскликнул он. У него в бороде висела понюшка нюхательного табака. – Я ждал вас раньше.

– Вообще-то я пришла спасти вас от виселицы. Хотя за богохульство вам стоило бы провести в заточении еще несколько месяцев.

– Значит, у вас получилось? Я свободен? – Александр вскочил.

Чернильница опрокинулась, залив бумагу. Священник поспешил к столу и попытался спасти текст от утопления.

Анна кивнула. Она разрывалась между возвышенным чувством триумфа и гневом из-за богохульства Александра.

– Помилованы, – коротко сказала графиня, сдвинула строгие брови и поджала губы, чтобы не улыбнуться.

Подбежав к Анне, Александр схватил ее за руки. Она ощутила мозоли у него на пальцах и почувствовала запах человека, слишком долго не принимавшего ванну, – а все это значило, что он был живым.

Она обвила руками тело Александра, там, где когда-то был большой живот, и позволила блаженству лишить ее самообладания.

Ледяной воздух грозился вновь засыпать город снегом. Перед тюрьмой возвышалась виселица; ветер играл с обледеневшей петлей. Жандарму Кюнену пеньковая веревка напоминала канат беспрестанно бившего колокола. Да только на богослужение никто не шёл.

– Сколько нам еще тут стоять? Когда они уже повесят этого толстяка? – Фульширон прижимал ладони к щекам и топтался на месте.

– Откуда мне знать? – фыркнул Кюнен.

Они ждали казни Дюма целых четыре часа. Уже через пятнадцать минут холод заполз к ним в ботинки. Через полчаса пальцы у них на ногах онемели. Потом мороз укусил их за икры и стал подниматься все выше. Скоро, не сомневался Кюнен, он окончательно замерзнет.

– Неужели шарманщик не может сыграть что-нибудь другое? – ныл Фульширон, мрачно глядя на улицу.

Неподалеку стоял уличный музыкант и часами исполнял одну и ту же мелодию: песню о розе. Кюнен уже выучил текст наизусть и пытался его забыть. Однако органист пощады не знал.

– Если до боя часов никто не появится, я пойду к лорду-судье Дигби, – сказал Кюнен. – А ты – к этому надоеде с шарманкой.

Впереди, ближе к перекрестку, открылись тюремные ворота. Вышел мужчина. Он толкал перед собой женщину в инвалидной коляске.

– С ума сойти! – с восторгом удивился Фульширон.

– Дюма! – воскликнул Кюнен. – Вот он!

Он никогда не виделся с писателем лично, но знал, как тот выглядит, потому что автор неустанно печатал свой портрет в каждом номере «Мушкетера».

Кюнен сорвался с места. Его промерзшие штанины скрипели. Фульширон последовал за ним.

Когда они приблизились к паре, Кюнен услышал слова Дюма: писатель собирался преследовать кого-то в Санкт-Петербурге.

– Дюма! – крикнул Кюнен. – Вам не сбежать.

Мужчина с копной кудрявых волос остановился.

– Боже мой, – вырвалось у Кюнена, – вы ведь чернокожий.

На картинках цвет кожи Дюма всегда был намного светлее.

– А вы, – воскликнул Дюма, – паршивец и сейчас подотрете лицом тротуар! Закройте свой поганый рот! Или я за себя не ручаюсь!

– Ваш побег окончен. Возвращайтесь в тюрьму, или я казню вас прямо здесь.

– Его помиловали, – закричала женщина в инвалидном кресле.

Только сейчас Кюнен понял, что знает эту даму. Она ехала на пароме в Дувр вместе с жандармами. Потом Кюнен и Фульширон даже подыскали ей отель в Лондоне.

– Мадам, – сказал Кюнен, – видеть вас вместе с этим предателем крайне неприятно – так же, как иметь паховую грыжу. Прочь от него, иначе…

– Вы угрожаете невиновному, – прорычал Дюма и подошел вплотную к Кюнену. Мышцы на шее писателя выступали из-под кожи словно веревки. – За это я буду с вами драться. – Вылупив глаза на жандарма, он продолжил: – Вы угрожаете беззащитной женщине. За это я вас убью.

Нос Дюма был всего в ладони от щеки Кюнена. Тут между двумя мужчинами появился ствол пистолета. Дуло смотрело в левый глаз Александра.

– Я долго ждал вашей смерти, Дюма, – сказал Фульширон. – Наконец этот момент настал. Решайте: или вы возвращаетесь во Францию осужденным, или трупом. Удача от вас отвернулась.

– Точно известно лишь одно: удача переменчива, – сказал незнакомый голос.

У щеки Фульширона теперь тоже появился ствол огнестрельного оружия, хоть и небольшого. Оно принадлежало мужчине с длинным носом, одетому в лохмотья нищего. Кюнен узнал уличного музыканта.

– Вы мистер Дюма? – спросил мужчина. – Из-за вас у дамы было много неприятностей. Вы знаете, что леди чуть не утопили? К тому же она, рискуя жизнью, проникла в королевский дворец. Проявите немного благодарности, француз, и отвезите леди в безопасное место. Сейчас же. Приказ доктора Бейли. Кажется, два господина здесь не возражают.

Кюнен и Фульширон поневоле наблюдали, как Дюма помог немке сесть в дрожки и уехал вместе с ней.

Что же они за жалкие полицейские! Их держал в страхе нищий с терцеролем! Хоть бы коллеги в Париже никогда об этом не узнали. Кюнен поклялся себе, что последнее слово по делу о фабрике романов месье Дюма еще будет сказано.

Глава 39. Лондон, декабрь 1851 года

Анна наблюдала, как двое жандармов остались с доктором Бейли. Ей казалось, что даже на таком расстоянии она разбирает французские ругательства, которые посылали ей вдогонку двое мужчин.

– Графиня, – сказал Дюма на скамье возле нее, – как вам это удалось? Этот шарманщик – ваш друг? Вообще-то я собирался задушить его, попадись он мне в руки.

Анна улыбнулась при мысли о докторе Бейли.

– Иногда, – сказала она, – мы встречаем нужных людей в подходящее время. Однако осознаем это гораздо позже.

Дюма нахмурился.

– Мудрые слова. Пусть мне и не совсем понятен их смысл. Я подумаю об этом, как будет время, но сейчас нам нужно добраться до ближайшего вокзала.

– До вокзала? – удивленно спросила Анна.

Она взглянула на его изможденную фигуру.

– Вам бы не помешали ванна, новый костюм и сытный суп.

Дюма расхохотался.

– Суп? Мне нужно блюдо ландскнехтов[90]. Оленья печень, тетерки, карповые язычки и телячьи мозги, а еще батарея прекраснейших бутылок благородного бордо. И портные! По одному на каждый предмет одежды. Но сначала… Эй, кучер! Долго еще до ближайшего вокзала?

– К шестнадцати пятидесяти можем добраться до Паддингтона, сэр, – крикнул мужчина через плечо. – Вестибюль вокзала еще не достроен. Но некоторые поезда уже ходят. Вы что, хотите залезть в одно из этих ужасных чудовищ? Лучше оставайтесь у меня в дрожках, сэр. Ни дыма, ни шума. Только свежий воздух и приятная беседа. Я отвезу вас туда, куда захотите.

– Даже в Санкт-Петербург? – спросил Дюма.

– Александр! – вырвалось у Анны. – Дайте судьбе передышку, иначе ей не хватит воздуха.

Неужели этот человек никогда не устает от суеты?

– Дорогая графиня! Вы меня спасли. Но ведь вы сами сказали, что Леметр сбежал. Заполучив третий амулет, он будет обладать безграничной властью. Властью, которую мы и представить себе не можем. Нам надо ему помешать. Если он действительно направляется в Россию, а мы должны исходить из этого, нам нужно найти третий амулет раньше него.

Анне так не хотелось признавать, что Александр прав. Снова путешествовать? Ей нужно заботиться об Иммануэле. Ей нужно домой. Но куда? Карлсруэ был ее родиной, но там ее никто не ждет. Она найдет несложную работу, например, на ткацком станке. Тогда она сможет сидеть в инвалидной коляске и ткать до конца своих дней. На еду и место для сна ей хватит. Чего ей еще нужно от жизни?

Она посмотрела на Дюма.

– Едем в Санкт-Петербург!

На вокзале Паддингтон Анна чувствовала себя в грудной клетке железного великана. Стальные крепления сводом накрывали рельсы. Шум рабочих, стучавших молотками по каркасу высоко наверху, усиливался из-за голого зала. Путешественники толпились на платформе. Дым от локомотива висел под куполом, как грозовое облако. Пахло угольной пылью.

С одной стороны платформы стояли магазинчики. Некоторые еще были пусты. Но у билетных касс уже царило оживление. Анна ждала, пока Александр вернется с билетами.

– Нам повезло, – сказал он и разложил билеты веером, словно колоду карт. Затем он дотронулся кончиком пальца сначала до первого, а потом и до остальных. – Два билета на поезд до Саутгемптона. Он уходит через три часа. – Палец побрел дальше. – И два билета на пароход из Саутгемптона в Санкт-Петербург. Он отправляется завтра вечером. Последний в этом году – потом северный проход замерзнет. Если Леметр не поплывет на том же корабле, он доберется до России только весной. Представляю, какое будет у него лицо!

Решимость, переполнявшая Анну в дрожках, испарилась.

– Через три часа? Ничего не выйдет. Мой багаж все еще в отеле. И нам нужно к леди Элис: надо все с ней обсудить. Неужели мы не можем отправиться в путь завтра?

– Разве только вы хотите застрять в Саутгемптоне, – сказал Дюма. Его лицо скривилось от разочарования. – Я даже достал нам две каюты с проточной водой.

– Вода вам нужна как можно скорее, – сказала Анна.

Она гадала, откуда у Александра деньги на роскошные каюты. Однако опыт ее научил: спрашивать не стоит.

– Нужно найти иное решение, – потребовала она.

Вот только ничего другого ей в голову не приходило. В Россию путешествовали на корабле. Дорога по суше занимала несколько месяцев и к тому же была опасной. В русских лесах водились дикие животные и еще более дикие разбойники. Так Анна и Александр прибудут в Санкт-Петербург слишком поздно – или вообще никогда.

Дюма был прав. Пусть наспех уезжать из Лондона казалось безрассудным, но ведь она поступала так и раньше.

Анна размышляла, стоит ли ей написать письмо леди Элис. Это можно было сделать здесь, на вокзале. Мальчик-посыльный доставит весточку в Букингемский дворец. Тогда Элис хотя бы будет знать, что с Анной все хорошо, и не станет о ней беспокоиться.

– Скандал в Королевском дворце, – издал пронзительный кошачий вопль какой-то мальчик-газетчик.

Его визг вырвал Анну из мыслей.

– Раскрыт пикантный любовный роман герцогини Вустерской, – прокричал мальчик. – Скандал в королевском дворце! Только в The Illustrated London News.

Анна почувствовала, как у нее по жилам заструился ледяной поток. Она купила номер и пролистала его так поспешно, что верхний лист упал на землю.

– Что случилось? – спросил Александр и поднял страницы газеты. – Вы знаете эту герцогиню?

Анна нашла статью на третьей странице.

– Леди Элис, – воскликнула она. – Это леди Элис.

Она попыталась прочесть строки, но руки ее дрожали так сильно, что буквы перед очками плясали. Наконец Александр забрал у нее газету и прочитал вслух.

Когда он закончил, Анне казалось, что в газете говорилось об ее измене. Паралич ног словно овладел всем ее телом.

– Нам надо съездить к Элис, – тихо сказала Анна. – Ей нужна моя помощь.

Александр прищурился.

– Но как же поезд, – нерешительно сказал он. – Корабль.

Анна вскипела гневом.

– Если бы не леди Элис, вы бы отправились не в Саутгемптон, а на небеса.

Графиня быстро развернула инвалидное кресло к выходу. Изо всех сил толкая ободья, она подзывала кучера.

Когда Анна и Александр прибыли в Букингемский дворец, на город опустилась темнота. В окнах королевской резиденции горел свет. Здание казалось Анне огромным канделябром, который должен был озарять всю Англию.

За воротами царила вечерняя тишина. От утренней суматохи не осталось и следа.

– Герцогиня там? – спросил Александр.

Анна кивнула.

– Как же нам туда попасть?

– Следуйте за мной! – приказала она и поехала к служебному входу.

На сей раз дверь была закрыта. На стук Анны открыл мужчина в ливрее и коротко заметил, что поставки принимаются только до наступления темноты. Он предложил гостье прийти завтра.

Анне удалось убедить лакея хотя бы позвать Джорджа из кухни. Слуга, похоже, не спешил передавать весть. Джордж показался только через полчаса, вытирая об тряпку испачканные мукой руки.

– Вы! – воскликнул он, узнав Анну.

Повар коротко посмотрел на Александра и понизил голос.

– Вы видели леди Элис?

Вообще-то Анна и сама хотела задать этот вопрос. Джордж опередил ее, и от этого она заволновалась только сильнее.

– Она не здесь? – спросила графиня.

– Был скандал, – сказал Джордж. – Статья в газете. По слухам, у герцогини роман с майором Си- борном. Весь дворец только об этом и говорит. Даже об утреннем переполохе и дневниках королевы все уже позабыли.

– Вы видели Элис? – спросила Анна.

– Разумеется. Она летала у меня по кухне быстрее оплеух, что я отпускаю ученикам. Была сама не своя, бедняжка. Через эту дверь она и ушла. – Джордж покачал головой. – Что ей теперь делать? Герцог ее прогонит. Вернуться ко двору она уже не сможет.

Быстро обдумав возможные варианты, Джордж пришел к выводу, что леди Элис могла уехать из города с майором Сиборном.

Пока повар строил догадки, перед внутренним взором Анны предстала мрачная сцена.

– Спасибо, Джордж, – сказала она и обеими руками сжала его пальцы, покрытые коркой теста. – Думаю, я знаю, где найти леди Элис.

– Где же? – крикнул Джордж ей вслед.

Но Анна уже направлялась обратно ко входу во дворец. Она ехала так быстро, что Александр еле за ней поспевал.

– Куда мы теперь? – тяжело дыша, спросил он.

Он ухватился за поручень инвалидного кресла, но не толкал его: скорее, коляска тянула его сама. Анна показала вперед.

– В Сент-Джеймсский парк. Элис точно там. Главное, чтобы она еще была жива.

Ворота в парк были открыты. Перед забором ходил сторож. Он сказал, что видел, как молодая дама зашла в парк. Это было не так давно. Александр быстро толкал инвалидное кресло по дорожкам. Колеса скрипели. Анна отлично помнила, куда им нужно повернуть, чтобы добраться до небольшого озера. Как и в тот зловещий вечер, сегодня газовые фонари горели тусклым светом. Парк устилал тонкий снежный покров. Посреди светлой площадки черным глазом, смотрящим в небо, блестело озеро.

По бедра в ледяной воде стояла фигура. Она медленно двигалась вперед.

– Элис! – крикнула Анна.

Не оглядываясь, леди Элис шагнула дальше в озеро.

У Анны пробежал мороз по коже. Она крикнула еще раз. Громче.

Фигура нырнула.

Тяжелыми шагами Александр побежал к озеру. Не раздумывая, он прыгнул в темную воду.

Анна прижала ко рту кулак.

Вынырнув, Дюма поплыл к тому месту, где до этого стояла Элис. Он двигался медленными, но сильными движениями большой рыбы. Потом и он исчез.

На мгновение Анна почувствовала, что осталась в мире совсем одна. На воде виднелись лишь крошечные волны. Затем над гладью показались две головы. Из одной вырвался крик. Следом взметнулись руки.

– Спокойствие, мадам! – услышала Анна голос Александра.

Затем она увидела Элис, неподвижно висевшую у него на руках. Дюма вытащил герцогиню на берег.

Элис была жива. С ее одежды стекала вода. Волосы водорослями висели у нее на щеках.

К ним бежал сторож.

Александр достал из пальто Элис камни, которые герцогиня собрала, чтобы быстрее утонуть.

– Разожгите огонь, и побыстрее! – прокричал Александр. – Иначе план этой бедняги все же сработает.

Джордж приказал убраться всем работникам с дворцовой кухни. Перед большой плитой, съежившись, сидели Александр и Элис, без одежды и закутавшись в одеяла, они дрожали словно наперегонки. «Раз дрожат, – подумала Анна, протягивая им горячий бульон, – значит, все еще живы».

Дюма отхлебнул супа.

– Видите, Анна? Вы все же добились своего. Я подкрепляюсь супом. И искупаться тоже успел.

Попытка Александра пошутить над ситуацией разбилась о трагическую мину леди Элис. Герцогиня заламывала руки и глядела в огонь, точно ища в пламени выход.

– Ну же, – сказал Александр. – Проявите немного благодарности и разделите со мной этот восхитительный суп. Его приготовили для королевы.

– Лучше бы вы оставили меня с рыбами, – тихо сказала Элис. – Кому я теперь нужна?

– Мне, – сказала Анна.

– Нам, – поправил Дюма.

Отодвинув тарелку с супом, Элис закрыла лицо руками. Плечи ее вздрагивали.

Анна погладила герцогиню по спине. Еще час назад этот интимный жест показался бы ей неуместным. Теперь же он был вполне естественным.

– Эта газетная статья. Это ведь дело рук Леметра?

Элис кивнула. Ее лицо выглянуло из-под ладоней. Глаза ее опухли.

– Он грозился раскрыть мой роман с Фергусом. Но я думала, что, если мы уличим негодяя в зимнем саду, я буду в безопасности.

– Пока Леметр бесчинствует, безопасности для нас быть не может, – сказала Анна. – Как вы знаете, мне он тоже разбил сердце. Из-за него погиб мой муж. Из-за него мои ноги ни на что не годятся. Из- за него мое тело и моя жизнь превратились в груду руин. Выходит, мы сестры по несчастью, Элис. Так давайте станем сестрами возмездия. Дайте нам еще один шанс. Мы отплатим Леметру за все, что он сделал. Не спрашивайте, сколько времени это займет или сколько грязи нам придется проглотить. Но мы ему отплатим. Причем вместе.

– Но как? – спросила Элис.

Джордж протянул ей салфетку, которой она вытерла глаза. Затем она высморкалась: кончик ее носа покраснел.

«Хороший знак», – подумала Анна.

– Поезжайте с нами в Санкт-Петербург, – выпалил Александр.

Женщины уставились на него.

– Куда? – спросила Элис.

– В Санкт-Петербург, в Россию. В город Петра Великого, – сказал Дюма. – Что вам теперь делать в Англии? Ваша жизнь разрушена. Вы заклейменная женщина. Я слышал о таких случаях в Париже. В Лондоне вы уже никогда не сможете закрепиться. В худшем случае вы попадете в публичный дом.

Лицо Элис вновь исчезло у нее в руках. Салфетка, ее белый флаг утешения, упала на пол.

Анна ошпарила Александра гневным взглядом.

– Не слушайте его. Французы любят драму и преувеличения.

Из-под ладоней раздался высокий звук.

– Но, по сути, я согласна с предложением Александра, – продолжила Анна. – Мы думаем, что Леметр хочет сбежать в Санкт-Петербург. Нам нужно добраться туда раньше него. Если нам это удастся, быть может, у нас получится остановить его в России. Поезжайте с нами, Элис.

Лицо герцогини снова вынырнуло из-под рук.

– Но в России я никого не знаю. – Она плотнее натянула одеяло на плечи. – И говорят, там очень холодно. Россия…

Она молча глядела на огонь.

Через какое-то время Александр откашлялся.

– Я знаю, что это тяжелое решение и важная минута в вашей жизни. Но и тяжелые решения когда-то нужно принимать. Последний поезд в Саутгемптон отправляется через час с лишним.

Часть 3. Волк в Эрмитаже

Глава 40. Балтийское море, на борту парохода «Владимир», декабрь 1851 года

«Владимир» качался на палитре соленых вод. Когда пароход покинул Саутгемптон, море все еще было серо-голубым. Ярким утром солнце как по волшебству рисовало на волнах мед. В вечерней заре перед Скагерраком казалось, что по Балтийскому морю плывет ковер осенних листьев. А теперь, когда «Владимир» плыл вдоль густо заросших скал Рюгена, зыбь нарядилась в торжественный зеленый цвет леса.

Разумеется, воздух был холоден, а море волновалось. Но Александр все равно наслаждался поездкой. После дней в тюремной камере небеса казались ему такими же бесконечными, как жизнь. Конечно, этому способствовало и хорошее питание на борту.

Даже задержавшись в Сент-Джеймсском парке, они все же успели на поезд до Саутгемптона. Леди Элис наконец поняла, что ей лучше всего поскорее покинуть Лондон. Она быстро запихнула пожитки, которые хранила во дворце, в кофр высотой с человеческий рост и уже объявила, что готова отправиться в путь, хотя Александр все еще пытался натянуть на себя штаны повара.

В одном из отделений чемодана Элис лежали шкатулка с драгоценностями и пачка фунтовых банкнот. Материальное богатство леди привлекало Александра не меньше физического. Герцогиня ласкала глаз: поразительно женственная, с крепкими грудями. Всякий раз, когда она оказывалась рядом с ним, он осознавал, какие лишения ему пришлось выносить последние несколько недель. Ему нравилось вспоминать тот миг, когда он обвил руками тело леди Элис и вытащил даму из озера.

Конечно, его интерес к леди Элис не укрылся и от графини Анны. Александр с удивлением заметил, что его немецкая спутница прилагала огромные усилия, чтобы беспрестанно сопровождать его и леди Элис. Когда они вместе ужинали в кают-компании, Анна просила стюарда поставить инвалидное кресло так, чтобы сидеть между Элис и Александром. Когда они пили кофе на палубе, Анна заводила разговор с кем- то из попутчиков и просила его пододвинуть коляску поближе к спутникам. Будь то в курительном салоне или перед каютой английской герцогини – всякий раз, когда Александр думал, что наконец-то остался наедине с Элис, он слышал шум приближающихся колес. Если это совпадения, то он, Александр Дюма – бледный мечтатель, как Виктор Гюго.

Однажды днем, когда «Владимир» проплывал мимо устья Одера и над кораблем дул один из бризов Финляндии, Александр оказался на палубе наедине с Анной. Он решил, что хорошо бы завести разговор о леди Элис. Если Анна хотела ему что-то сказать, возможно, ей просто был нужен подходящий момент. И казалось, он наступил здесь и сейчас, на слегка волнующемся Балтийском море.

– Что вы думаете о леди Элис? – бесхитростно начал Александр. – Разве вы не рады, что она сопровождает нас в Санкт-Петербург?

– Этот ветер, – ответила Анна и, принюхавшись, задрала маленький носик, – дует с севера. Он идет через Данию. Могу поспорить, что он же обжигал лицо Гамлету в Хельсингёре[91].

Александр попытался снова. Но каждый раз, когда он заводил речь об Элис, Анна отвечала уклончиво. Раз графиня не хотела затрагивать эту тему, значит, у нее была на то причина. И ее было легко угадать: Анна хотела быть на месте герцогини.

Осознав это, Александр поначалу удивился, а затем почувствовал глубокое понимание. Он был видным мужчиной. И уже не раз выручал Анну – или все было наоборот? Во всяком случае, за последние недели они сблизились. И теперь при виде его сердце ее билось быстрее. Александр довольно часто испытывал нечто подобное с женщинами и еще чаще об этом писал.

Ему нравилась Анна. Графиня была стройна как англичанка, грациозна как француженка и умна как китаянка. Александр ею восхищался. Но тело ее было сломлено. Как он мог его желать!

Леди Элис, напротив, была всем, о чем мечтал изголодавшийся француз в когтях одиноких ночей. Но если у Анны было ранено тело, то у Элис – душа. Часто Александр наблюдал за герцогиней и видел, как она с тоской глядит на запад. Быть может, она надеется, что ее любовник – как там его звали? – в изящной парусной лодке появится на горизонте. Но там не было видно ничего, кроме кильватера[92] парохода, пенящейся кормы судна, уносившего пассажиров все дальше от Англии.

Александр решил не затрагивать эту тему во время поездки. По мере того как они продвигались на восток, и без того становилось все холоднее. По палубе было уже не погулять, и теперь люди встречались не под открытым небом, а в кают-кампании под взглядами больше двух десятков пассажиров.

Когда они проплыли мимо изумрудного побережья Эстонии, ехать оставалось уже не так долго: соблазнять одну женщину, чтобы другая тебя возненавидела, совсем не стоило. Теперь Александр смотрел не на белую шею леди Элис, а на вьюгу за окном. Показался силуэт Ревеля, города с тремя колокольнями, и наконец спустя две недели после того, как они покинули Англию, впереди в тумане засверкал знаменитый золотой купол Исаакиевского собора. Наступил Новый год. Они добрались до Санкт-Петербурга.

Пароход пристал к острову неподалеку от города. Над портом возвышалась крепость. Один из попутчиков рассказал, что это Кронштадт – укрепленный остров в заливе перед Санкт-Петербургом. Между причалом и портом Петербурга действительно простирался большой залив. Он замерз. Мощные плиты льда сталкивались и сцеплялись друг с другом. Путникам пришлось покинуть «Владимир» и пересесть на сани. Пассажиры разделились где-то на семь повозок, у каждой из которых было по две лошади, ямщику и бутылке водки, но не хватало верха.

Закутавшись в шерстяные одеяла, Александр, Анна и Элис натянули колючую ткань до самых кончиков носа. Стоило им немного проехать, как от ледяного ветра кожа на лице окоченела, а по щекам потекли слезы.

Сани скользили по заливу. Снег, по щиколотку лежавший на льду, разлетался под полозьями и пылью оседал на путниках. Александр пустил водку по кругу. Даже графиня Анна сделала маленький глоток. Казалось, после этого ее щеки загорелись еще ярче, чем от кусающегося мороза.

Каждый раз, когда саночник проезжал между наклонно стоящими ледяными плитами, пассажиры мельком видели город. На расстоянии казалось, что Санкт-Петербург сплошь состоял из колоколен и куполов. Некоторые были увенчаны звездами. Александр попытался узнать у ямщика что-нибудь о зданиях. Но этот человек либо не говорил ни по-французски, ни по-английски, либо и вовсе был глух.

Наконец сани заехали в обледенелое устье большой реки. Должно быть, это была Нева, протекавшая через центр города. Александр уже немало слышал об этой реке. Русский, с которым он познакомился в Брюсселе, многое ему рассказал. По его словам, Нева была в восемь раз шире Сены у моста Искусств. Когда реку не сковывал лед, как сейчас, суда привозили по ней дрова или пихту для строительства из недр России в Санкт-Петербург. Эти грузовые суда тоже делали из пихтового дерева, а когда они добирались до порта, их разбирали и продавали. А их команды пешком шли обратно в самое сердце огромной Российской империи.

Выйдя из саней, Александр посмотрел на реку. Лодки и корабли стояли на берегу, покрытые парусиной и снегом. Пресловутая русская зима не выпускала город и его реку из цепких лап.

– На чай[93], – сказал кучер что-то непонятное по-русски.

– Sante, будь здоров, – пожелал ему Александр.

Однако, судя по протянутой руке русского, тот вовсе не простудился, а расстроился, что ему не оставили чаевых.

Элис опустила ему в руку монету.

– Спросите у него про отель, – обратилась она к Анне, немного говорившей по-русски.

Справиться о гостинице Анна не успела – между женщинами встал Александр.

– Я слышал, что в отелях Санкт-Петербурга холодно, как в казармах. А вот гостеприимство русских, напротив, теплое и бесплатное.

Анна нахмурилась. При этом у нее сдвинулся капор, вокруг которого она обмотала зеленый шарф.

– К чему вы клоните, Александр?

– Я знаю кое-кого в Санкт-Петербурге, кто был бы рад нас приютить. – Достав из саней шерстяное одеяло, он набросил его Анне на плечи. – Доверьтесь мне.

– Так я делала уже не раз, – ответила Анна. – И на душе у меня от этого остались синяки.

– Вы ничего не рассказывали о своем знакомом, Александр, – вмешалась леди Элис.

– Я вспомнил о нем только что, глядя на реку, – сказал Дюма.

– Тогда он тоже ничего не знает о нашем визите, – заключила Анна. – Нам стоит пойти в отель. Я лучше посплю в казарме. Не хочется, чтобы ваш друг выпроводил нас за дверь.

Аргументы сыпались со всех сторон. Наконец мороз так глубоко прополз в конечности, что женщины начали дрожать. Остальные пассажиры «Владимира» давно разошлись. Анна, Элис и Александр были одни на гранитных ступенях на краю Невы, неподвижные, как и сама река.

Предприимчивый возница дрожек заметил троицу и остановился. Больше слов Александру не понадобилось. Все сели. Инвалидное кресло и кофр разместились на узком кузове. Повозка напоминала тильбюри[94], где умещалось только два человека. Втроем на узком сиденье было тесно, и Александр наслаждался близостью двух женщин. Он вытащил карточку, которую дал ему его знакомый в Брюсселе. На ней имя и адрес были напечатаны и на латинице, и на кириллице. Александр протянул карточку извозчику. Тот коротко взглянул на него и пожал плечами. Тут не помогала даже кириллица. Очевидно, мужчина не умел читать.

– Дворец при Академии, Васильевский остров, – прочитал вслух Александр.

Теперь извозчик кивнул. Одноконный экипаж тронулся в путь.

Они с шумом ехали по улицам. Александр, Анна и Элис наслаждались поездкой и знакомились со знаменитым городом. Мимо них проплывали великолепные здания. Большинство строений выдавали хвастливость их владельцев, были просторными и пестро разукрашенными. Некоторые из них венчали золотые купола. Крыши домов попроще были зелеными, но под жемчужно-серым, слегка голубоватым небом цвет едва выделялся.

На многих сооружениях и высоко на флагштоках развевался герб русских царей: двуглавый орел. Александр знал, что хищную птицу нарисовали так, чтобы одна голова смотрела на Европу, а другая – на Азию. Россия была двуликой империей.

Где-то спустя полчаса одноконная упряжка остановилась перед дворцом. Великолепное здание представляло собой большую прямоугольную глыбу, украшенную в восточном стиле. На фасаде было двадцать-тридцать окон. По бокам сводом изгибались два круглых крыла здания. Ко входу вела парадная лестница.

– Здесь живет ваш друг? – спросила Анна.

Недоверие у нее в голосе было серьезнее мороза.

– Похоже, он говорил правду, выдавая себя за богатого купца, – сказал Александр.

Но даже он при виде большого имения не решался выйти из дрожек.

Изумление и тишину нарушило «На чай» извозчика. Александр заплатил мужчине и дал ему чаевые. Тот выгрузил инвалидное кресло и багаж. Одноконный экипаж уехал. Трое путников остались одни перед большой парадной лестницей.

Прежде чем Александр успел встать и позвонить, дверь открылась. В проеме появился человек в форме слуги и сказал что-то по-русски.

– Мы хотим поговорить с хозяевами дома, – ответил Александр по-французски.

Слуга сурово взглянул на посетителей. Ничего не ответив, он снова закрыл дверь: неясно, понял ли он Александра.

– Нам лучше уйти, – сказала Анна. – Мне хватит маленькой гостиницы с умывальником в номере.

Прежде чем она успела сказать еще что-то, дверь снова открылась, и из дома вышел мужчина средних лет и крепкого телосложения. На нем был длинный сюртук с расшитым золотом поясом и напоминающий пирожок картуз с кисточкой, белая рубашка, а поверх нее – красный жилет со швом на воротнике. Большие пальцы он держал в карманах жилета.

– Что вам угодно? – спросил на чистом французском Шувалов.

Глава 41. Санкт-Петербург, дворец Шувалова, январь 1852 года

Все внутри Анны одеревенело. Она узнала круглые глаза. Жадный взгляд, который отлично подошел бы директору банка. Руку с роскошными кольцами, лежавшую на ее инвалидной коляске. Ей даже казалось, что она вновь чувствует запах дешевого вина в «Ламбермоне».

Перед ней стоял Шувалов, тот самый русский, который в Брюсселе купил у нее инвалидное кресло, воспользовался ее бедственным положением и лишил единственного подспорья. Если бы не Олаф Шмалёр, Анна сейчас лежала бы в бельгийском переулке, изголодавшаяся и замерзшая до смерти.

Похоже, русский тоже ее узнал. Спешно вытащив пальцы из карманов жилета, он схватился за перила парадной лестницы. Купец держался за них словно за поручень парусника в бурном море.

– Месье Шувалов, – прокричал Александр с натянутой приветливостью. – Вы помните? Мы познакомились в Брюсселе. Всего несколько недель назад.

При этом он протянул руки как актер, которого осыпали цветами на сцене «Комеди Франсез».

Шувалов с трудом отвел взгляд от Анны и изучающе посмотрел на Дюма.

– Брюссель, – сказал он, будто разжевав это слово. – Конечно, – нерешительно добавил он. – Вы были среди беженцев из Парижа?

Выставив вперед указательный палец, Александр показал им на Шувалова.

– Вы помните! Тогда вы пригласили меня навестить вас в Санкт-Петербурге, если я когда-нибудь туда приеду. И вуаля! Вот он я. И я привел с собой двух спутниц.

– Брюссель, – повторил Шувалов. Он то и дело посматривал на Анну. – И ваше имя?…

– Дюма! – крикнул Александр и стал подниматься по парадной лестнице. – Александр Дюма! Вы так гордились встречей с таким известным писателем как я, что не смогли отказать себе в удовольствии заплатить за вино и еду за весь вечер. За это я вам кое-чем обязан: своей дружбой.

Теперь Александр встал перед хозяином дома, прижал его к груди и по-русски трижды поцеловал.

Улыбка исчезла с лица Шувалова.

– Мы что, пришли некстати? – спросил Александр.

– Некстати? – повторил Шувалов.

Прежде чем русский успел сказать что-то еще, Анна прокричала:

– Мы не хотим быть вам в тягость. Посоветуйте нам гостиницу в городе.

Ни за что на свете графиня не хотела жить под одной крышей с этим мужчиной. Он и сам будет рад избавиться от незваных гостей.

Высвободившись из объятий Александра, Шувалов снова посмотрел на Анну. Он что, разглядывает инвалидное кресло?

– Что вы! Я от души рад вас видеть, – сказал русский. – Заходите! Будьте моими гостями! Мой дворец в вашем распоряжении.

Открыв дверь, он втянул Александра в дом. Элис покатила инвалидное кресло Анны вверх по наклонному въезду сбоку от парадной лестницы.

– Подождите! – сказала Анна.

Но она уже проскользнула через дверной проем. Дворец Шуваловых просто проглотил ее неудовольствие.

– Но это мужчина, купивший мое инвалидное кресло в Брюсселе, – сказала Анна, пока Элис осматривала комнату.

Слуга Шувалова отвел женщин в комнату, двери которой вели в две спальни. В центре располагалась уютно обставленная комната с письменным столом из кедра, камином из светлого, пронизанного темными прожилками мрамора, и мозаичным паркетом из ценных пород дерева. Богатство смотрело из каждого угла.

– Это что еще за история? – спросила Элис.

В дверь постучали, и она открыла. Вкатив кофр, слуга вышел из комнаты. Элис открыла обитую черной кожей дверцу чемодана и просмотрела развешанные в нем платья.

– Это было до того, как я приехала в Лондон, – продолжила Анна. – Он хотел купить у меня инвалидное кресло. У меня не оставалось денег, и мне пришлось согласиться на сделку.

От воспоминаний об одиночестве в Брюсселе плечи Анны отяжелели.

– Но вы же сидите в вашей коляске. Или вы купили новую? – спросила Элис.

Она вытащила платье с рюшами и бантиками на груди, расправила рукава и испытующе взглянула на него.

– Думаете, я могу пойти в нем на званый обед?

– Инвалидное кресло мне вернули, – сказала Анна. – Там был друг… точнее, знакомый… он нанял меня учительницей в Париже.

Как же это все объяснить?

– Значит, все в полном порядке, – глядя в кофр, сказала Элис.

Затем она повернулась и протянула Анне сливовое платье с обвитыми золотом пуговицами.

– В нем сегодня вечером вы будете обворожительна.

Анна взяла платье. Его ткань была удивительно мягкой на ощупь. Лицо Элис светилось радостью великого ожидания. Анна могла понять спутницу. Элис боялась, что ее навсегда изгнали из придворных кругов, но стоило ей оказаться в России, как ее пригласили к столу состоятельного человека. Теперь ей не придется постепенно распродавать платья: вместо этого у нее может появиться возможность снова надевать их и приковывать всеобщее внимание.

– Пойдемте, Анна, – сказала Элис, – на миг забудем о нашей судьбе. Леметр нам всем сделал больно. Давайте себя порадуем.

Анна улыбнулась Элис. Герцогиня права. Вечер без забот – этого им действительно не хватало. Шувалов ее не съест. А если и попытается, графиня знала: Александр обязательно придет ей на помощь.

Она указала на ткани, торчащие из кофра.

– Вон та ткань сизого цвета. Это шаль? Она отлично подойдет к вашему платью.

Дворец Шувалова был музеем дурного вкуса. Похоже, купец привозил из путешествий всевозможную мебель. Одна комната была обставлена в роскошном стиле ампир, в другой же были видны лишь шинуазри, черные столы и витрины. Следуя за слугой в столовую, Анна, Элис и Александр пересекали комнаты в размашистом барокко, которые чередовались с коридорами, полными мебели в стиле рококо, и вели в салоны, где на стенах висели экзотические маски, а на полу стояли чучела львов. Вершиной всей мешанины была столовая. Ее убранство напоминало Древний Рим. Стены были расписаны фресками из Помпей. В нишах стояли мраморные статуи обнаженных юношей и девушек. Вместо камина в комнате были расставлены жаровни.

Анна бы не удивилась, появись Шувалов в тоге. Однако хозяин дома поприветствовал их в дорогом блестящем вечернем костюме.

Русский пришел на званый обед один. Госпожи Шуваловой видно не было. Не прозвучало и извинений за ее отсутствие.

После того как все расселись – Анна между Элис и Александром, – Шувалов поднял бокал, тяжелый кубок из толстого хрусталя, и произнес гостям тост. Затем все принялись за ужин: он начался с большой миски рыбного супа и коротких бесед.

– Это суп из стерляди, – Шувалов представил первое блюдо. – Из рыбы, которая водится только в Волге и Оке. У себя на родине вы такого точно не ели.

Гости склонились над пряным супом. Между тем хозяин дома развлекал небольшую компанию, рассказывая о себе. Он объяснил, что был сыном князя Бронницкого. Тот, в свою очередь, был вторым сыном Гедимина[95], основателя династии Ягеллонов[96] и родоначальника княжеских домов Хованских и Куракиных.

– Значит, вы принадлежите к старейшему русскому дворянству, – заметил Александр, и Шувалов довольно кивнул: слова торговца попали на благодатную почву.

– Тогда почему вы лишь простой купец? – спросила Анна.

Шувалов не дал вывести себя из равновесия.

– Чтобы как можно чаще покидать Санкт-Петербург, – сказал русский. – Князьям это редко удается. – Он отхлебнул вина. – К тому же у них нет денег.

Слуга принес тарелки с бараниной, черным хлебом и ветчиной.

Анна продолжила:

– Похоже, на свои деньги вы можете позволить себе самые причудливые вещи. Например, инвалидные коляски.

Теперь Шувалов расхохотался так, что лицо его покраснело.

– Признаю: я коллекционер. Мир – мой дом. Поэтому мир должен быть и у меня в доме. – Наклонившись, он указал ложкой на Анну. – Понимаете? Мой дворец так огромен, что я могу посвятить каждую комнату какой-то отдельной теме.

Александр восторженно закивал.

– Я это уже заметил. Одна комната для искусства японцев, другая – для охоты на крупного зверя в Африке.

Шувалов отмахнулся.

– Ах, это всего лишь обычные композиции. Вы еще не видели мои уникальные паноптикумы[97]. – Голос его стал громче: он заговорил с воодушевлением. – Кабинет с одеждой со всех уголков мира. Салон кукольных головок. Вся комната словно глядит на тебя, когда ты в нее заходишь. А в подвале есть небольшой госпиталь. По крайней мере, так я его называю. Разумеется, в нем выставлены не больные.

– Что же тогда? – спросил Александр, растягивая слоги. – Неужели заспиртованные части тела?

Он положил вилку, которой только что наколол кусок ветчины, на тарелку.

– Медицинское оборудование из всех стран мира. Например, черепаший панцирь шаманки с островов Тонга. А еще скальпель врача, доставшего пулю из ноги Наполеона под Регенсбургом. Эта маленькая железка стоила целое состояние.

– А инвалидные коляски у вас есть? – спросила Анна, теперь догадываясь, зачем Шувалов предложил ей ту сомнительную сделку в Брюсселе.

– К сожалению, пока нет, – ответил русский и снова посмотрел на рыбный суп. – Все, что я видел, были ветхими и брать их не было смысла. – Он замешкался. – Почти все.

– Что же думает о вашей коллекции жена? – вмешалась Элис.

– К сожалению, госпожи Шуваловой нет, – ответил хозяин дома. – Я слишком часто путешествовал, чтобы посвятить себя любви.

Анна не сомневалась: любая женщина в здравом уме обратилась бы в бегство, как только Шувалов показал бы ей свои коллекции.

Она решила: хватит болтовни. Их интересовали не причуды сумасшедшего русского, а Эрмитаж.

– Как далеко отсюда до Эрмитажа? – спросила Анна.

– До этого так называемого музея? – уточнил Шувалов. Он отодвинул стул и встал. – Пойдемте. Я вам его покажу.

Хозяин привел компанию в соседнее помещение, залитое приглушенным светом люстры. В центре комнаты стоял бильярдный стол. Несмотря на роскошные размеры, в большом салоне он почти терялся.

На стенах висели волчьи головы. Мертвые глаза казались пугающе живыми. Анна заметила, что они сделаны из красных полудрагоценных камней, вероятно, альмандинов, отражающих свет люстры. Из-за этого казалось, что животные осматриваются по сторонам.

Слуга принес поднос с соленьями и водкой. Рядом лежала коробочка с сигарами.

Шувалов взял сигару, отрезал кончик и зажег ее длинной сосновой лучиной. Александр сделал то же самое. За ними повторила и Элис.

Оставляя за собой завесу дыма, небольшая компания подошла к одному из больших окон. Шувалов отошел в сторону, чтобы Анна могла подъехать вплотную к стеклам.

На крыши города опустилась темнота. Заледеневшая Нева сверкала в лунном свете. На другом берегу реки простиралось длинное вытянутое сооружение огромных размеров. Анна подумала, что там поместилось бы три Букингемских дворца.

– Вот он, наш Эрмитаж. – Шувалов указал сигарой, зажатой между указательным и средним пальцами. – Не все, что вы видите, принадлежит музею. Но значительная часть. Вам просто нужно пересечь реку, и вы у цели своих желаний: величественного Эрмитажа, величайшего музея России. Да что там! Мира!

Не услышать иронии в голосе Шувалова было невозможно.

– Вам не нравится Эрмитаж? – спросила Анна.

– Послушайте, – сказал Шувалов. – Этот дворец всегда был для меня образцом для подражания. Еще маленьким мальчиком я собирал собственные коллекции. Я начал с насекомых: накалывал бабочек. Другие это одобряли, и мне захотелось заниматься этим и дальше.

– Хваленый коллекционер насекомых, – сказал Александр.

Шувалов с горечью усмехнулся.

– У меня была веская причина. Эрмитаж был доступен только людям во дворце: царской семье, дворянству и его гостям. Но недавно, – влажно причмокнув, он затянулся сигарой и пустил дым в потолок, – они открыли музей для народа. Теперь туда может попасть любой.

– Об этом я слышал, – сказал Александр. – Это ведь замечательно.

– Это позор! – не выдержал Шувалов. – Моя коллекция больше не стоит ни гроша, ведь всякий сброд может посетить дворец искусств совсем неподалеку. Я был крупнейшим коллекционером Санкт-Петербурга. Но теперь мой свет сияет не ярче свечи на солнце.

Анна почувствовала прилив удовлетворения. Этот самозваный коллекционер, не раздумывая, обрек ее на нищету, голод и холод лишь ради того, чтобы пополнить коллекцию инвалидной коляской. Теперь же он получил наказание за свой бессовестный поступок.

– Нам нужно как можно скорее попасть в Эрмитаж, – сказала она. – Сегодня же вечером.

– Никак невозможно, – выпалил Шувалов. – Да что вам там нужно? Предметы в коллекции царской семьи так заурядны. Мраморные нимфы с лицами, как у Помпадур[98]. Богиня сладострастия бросает томные взгляды. Сатурн пожирает младенцев. Такое можно увидеть во всех больших музеях мира. А вот у меня…

– Мы пришли не полюбоваться искусством, – сказала Анна, но осеклась.

Нельзя рассказывать Шувалову об амулете.

– Formidable![99] – Русский оттачивал свой французский. – Тогда отправляйтесь со мной с утра на охоту. Там вы увидите Россию такой, какой ее не опишут ни в одном путеводителе.

– К сожалению, у нас нет на это времени, – коротко ответила Анна.

– На кого же вы охотитесь? – спросил Александр, тщетно стараясь скрыть воодушевление в голосе.

Шувалов указал на трофеи на стенах бильярдной.

– На волков, – сказал он. – Охота на волков – великое искусство. Желающему его испытать нужно войти в музей, где любоваться можно лишь собственной смелостью.

– Спасибо за приглашение, – коротко сказала Анна. – Но у нас уже другие планы.

– Неужели вы убили их всех сами? – спросила Элис.

Она смотрела то на волчьи головы, то на Шувалова.

Анна взглядами намекала ей замолчать. Похоже, Элис ее не замечала.

– Само собой, – последовал ответ. – Отделался несколькими шрамами, да и то лишь на теле.

– Я никогда не слышал об охоте на волков, – сказал Александр. – Как она проходит? Вы же не выгоняете добычу как благородного оленя?

– Не все ли равно? – вмешалась Анна. – Во сколько открывается музей?

Казалось, ее вопроса никто не услышал. Шувалов начал рассказывать об охоте на волков, расхаживая по бильярдной взад и вперед и дирижируя сигарой.

Он поведал, что эта охота – любимое развлечение русских.

– Разве не охота на медведя? – возразил Александр.

Шувалов над ним посмеялся. Он сказал, что охота на медведя подойдет лишь для стариков, которые могут попасть только в большую и медлительную цель.

– Идущий на волков, – объяснил русский, – должен обладать хорошим зрением, твердой рукой и огромным мужеством. Кроме того, – добавил он, – медведи давно впали в спячку. Вы что, хотите чваниться тем, что застрелили спящее животное? Волки же, напротив, зимой особенно свирепы, потому что голодны. Они бродят даже по улицам города. Однажды один напал на моего слугу, и тот еле-еле унес ноги. Сами видите: опасность велика, а слава, которую пожинает охотник, еще больше.

– Да это же для глупцов, – отмахнулась Анна.

Но по лицам Элис и Александра она поняла: рассказ Шувалова пробудил в них любопытство.

Хозяин подошел к бильярдному столу.

– Посмотрите на этот чудесный зеленый войлок, – сказал русский и поднял руки над игровой поверхностью. – Это леса Ковалёво. – Он заглянул в напряженные лица. – Или зеленые крыши Санкт-Петербурга. Охотник едет на тройке. Это четырехместная коляска, которая ездит на полозьях, а тянут ее три лошади.

Выудив из кожаных луз стола три бильярдных шара, Шувалов положил их вплотную друг к другу.

– Чтобы управлять этими животными, нужен искусный кучер. Если он будет плохо знать свое дело или совершит ошибку, им с охотником конец. Тогда все, даже лошади, окажутся в брюхе волков.

– Как ужасно! – Элис прижала ладони к щекам. – И как захватывающе!

Она с восхищением разглядывала волчьи головы.

Александр смотрел на войлок. Казалось, он видит, как участники охоты мчатся по темным улицам.

– Почему же тройкой так сложно управлять? – спросил он.

Шувалов указал на шары.

– Правая и левая лошади всегда должны идти галопом, а средняя – рысью. Средняя лошадь бежит рысью с опущенной головой. Поэтому ее называют пожирателем снега[100]. Ее спутники скачут галопом, а их головы смотрят по сторонам. Их зовут дикарями[101]. Сверху упряжка напоминает веер.

– А волки? – спросил Александр. – Они же бог весть где. Как охотник находит добычу?

Шувалов снова рассмеялся.

– Он меняется ролями с добычей и становится ею сам, – сказал мужчина.

Очевидно, русский дошел до части, доставлявшей ему больше всего удовольствия. Даже Анна не смогла устоять перед очарованием рассказа и приблизилась к бильярдному столу.

– На эту охоту, – продолжил русский, – мы берем молодую живую свинью. Ее крепко привязывают впереди тройки. Добравшись до окраины города, мы спускаем свинью. Тогда ей приходится бежать за каретой. – Он положил на стол еще один бильярдный шар – на этот раз немного позади трех первых. – Бедная свинья привязана к повозке десятиметровой цепью. Если животное не хочет волочиться по земле, ей надо взять ноги в руки. Или как говорят про свиней?

– Это же ужасно, – повторила Элис, опустившись в кресло.

– Только для свиньи, – сказал Шувалов. – Но именно так и надо, потому что тогда она жалобно вопит. Вскоре ее визг привлекает первого волка. – Появился еще один шар. Русский положил его на наружный край стола. – Вскоре их станет два, три, потом семь, десять. Однажды я участвовал в охоте, где за тройкой гнались пятьдесят волков.

Глаза Шувалова блестели. Их свет отражался во взгляде Александра, который теперь собирал все шары из луз и клал их к первому волку.

Русский одобрительно кивнул.

– Ничего подобного вы еще не видели! Сражаясь за свинью, волки кусают друг друга. Охотник стреляет в стаю с саней. Свинья кричит от страха все громче. От этого проснется и самый сонный волк. Наконец тройку преследует серая армия. Если в этот момент кучер не удержит испуганных лошадей, все кончено.

Русский взял кий и толкнул тройку его кончиком. Шары разлетелись в стороны. Некоторые столкнулись с шарами-волками: получился карамболь[102]. Другие исчезли в лузах.

– На самом деле опасностей лишь две: либо всех съедят как императора Константинополя Балдуина I[103], либо охотники в санях разобьются о дерево.

– Мы откажемся от этого развлечения, – сказала Анна.

– Разумеется, такое не для женщин, – кисло ответил Шувалов. – Но настоящему французу нельзя пропустить это приключение. – Он дружески положил руку Александру на плечо. – Что скажете, месье? Отправляйтесь с утра со мной на волков. Потом вы напишете об этом и прославите мое имя во всем мире.

Александр открыл было рот, но прежде чем он успел произнести хоть слово, Анна схватила его за руку.

– Мы уже охотимся на другую дичь. И если мы придем за ней слишком поздно, ее уведет у нас другой охотник. Так ведь, Александр?

Дюма посмотрел на нее сверху вниз. Его лицо сияло от возбуждения.

– Это охота на волков! – возразил он. – Охота на волков! Такого мы не увидим больше никогда в жизни.

– Наша жизнь, – ответила Анна, – будет довольно короткой, если мы не сосредоточимся на задаче.

Дюма заколебался.

– Если вы не хотите идти со мной, Александр, – продолжила Анна, – я отправлюсь в Эрмитаж одна.

– Что вы, графиня Анна! Я поражен, будто вы полагаете, что я могу бросить беспомощную женщину только ради того, чтобы предаться забаве.

– Хорошо. Тогда подтвердите ваши слова действиями. Завтра утром мы вместе идем в музей.

– Но ведь мы намного опередили Леметра, – запротестовал Дюма. – Его не было на «Владимире», и он прибудет в Санкт-Петербург только через несколько недель. Нам незачем торопиться.

– И незачем проявлять беспечность, – резко ответила Анна. – Я не готова опять идти вам на уступки. Вы захотели поселиться в этом доме. Я согласилась ради вас. – Она яростным взглядом посмотрела на Шувалова. – Но если мы забудем о нашей цели, я немедленно покину эту компанию.

Кресло заскрипело: Элис поднялась и тоже подошла к бильярдному столу. Четверо теперь стояли вокруг зеленого войлока, и Анна невольно представила картину, где Наполеон собрался с генералами вокруг стратегической карты. Однако здесь собрались не организованные войска, а стая диких зверей, толпа уставших от жизни охотников и беспомощная свинья.

Элис высвободила прядь из прически.

– Мистер Шувалов, – сказала она, – когда же вы собираетесь на эту ужасную охоту?

– Еще до рассвета, – ответил русский.

Элис подошла близко к Шувалову, платьем коснувшись его бедра. Она взглянула на него, взяла его руку и стала нежно разминать каждый палец.

– А в Эрмитаж пускают так рано?

Шувалов посмотрел на руки Элис.

– Это не так уж и рано. Солнце взойдет только в десять. Музей открывается намного раньше.

– Тогда я предлагаю вам отвезти нас туда. Мы быстро со всем разберемся, а потом месье Дюма сможет сесть к вам в сани и застрелить волка.

– Или стать его добычей, – добавила Анна.

Шувалов с неприличной медлительностью разглядывал лицо Элис, а потом ее платье. Наконец он кивнул.

– Думаю, это можно устроить. Русские похожи на волков: всегда голодны, всегда хотят пить. Я просто порадую себя водкой и медвежьей ветчиной, пока вы будете осматривать этот жалкий музей. А потом мы все вчетвером отправимся на охоту.

– О нет, – тут же сказала Анна. – Вы не так поняли. С вами поедет только Александр.

Злобная улыбка тронула губы Шувалова.

– Как вы знаете, я купец. У каждой моей услуги есть цена. И сейчас это ваша дорогая компания на охоте.

Глава 42. Балтийское море, на борту парохода «Орел», январь 1852 года

В тот вечер, когда в доме Шуваловых щелкали бильярдные шары, а в лесах беспокойно спали волки, через Балтийское море в Санкт-Петербург плыл пароход. У берегов море замерзло. Но узкий фарватер[104]остался. Если капитан был прав, то вскоре после наступления темноты они доберутся до Кронштадта, чтобы оттуда переправиться в Санкт-Петербург.

Леметр стоял, прислонившись к поручням, смотрел на проплывающие мимо льды и смеялся. Какими же забавными были люди! Они давали названия всему на свете, и эти названия чаще всего противоречили тому, что обозначали. «Вечностью» звался мимолетный аромат духов. «Звезда, безопасная бритва» – лезвие бритвы, настолько острое, что неосторожный человек мог перерезать себе горло. Под названием «Золото» Леметр мог представить что угодно, только не шоколад – он вовсе не был золотым и не обладал прочностью драгоценного металла. А этот неповоротливый корабль-кит звался «Орлом».

Однако Леметр вынужден был признать, что эта птица с подбитым крылом довезла его до цели. Еще немного, и он бы застрял в Англии. У кассы в Саутгемптоне какой-то наглый британец сказал Леметру возвращаться весной. Этот тонкогубый тип заявил, что корабли в Россию поплывут только тогда, когда проход освободится ото льда. Однако до Гавра пароходы еще ходили. Продавец сказал, что там пассажир сможет узнать, можно ли добраться до Санкт-Петербурга по суше.

По суше! Этот мелкий глупец и вправду верил, что кто-то вроде Этьена Леметра станет неделями изнашивать тело в качающейся карете. Несмотря на это, он купил три билета в Гавр: один для себя, один для Саймса и один для мадам Менье. С двумя помощниками ему точно удастся добраться до России.

А еще у него были амулеты.

Когда «Орел» отчалил в Саутгемптон, Леметр сразу же пошел к капитану и с помощью двух бронзовых дисков убедил его изменить расписание. Пароход прибыл в Гавр вовремя и высадил пассажиров. Потом он загрузил уголь и двинулся дальше на север. Четверо моряков на борту согласились изменить курс, потому что им пообещали повысить жалованье. Кроме того, им хотелось увидеть бордели Санкт-Петербурга.

Леметр не сомневался, что корабль станут искать не скоро. Если «Орел» не вернется в Саутгемптон, люди подумают, что он застрял у берегов Франции из-за плохой погоды или затонул. Объявись судно через несколько недель, капитана призовут к ответу. Но Леметра это не волновало. К тому времени он уже давно станет одним из самых могущественных людей Европы и возьмет царство под свой контроль.

Жаловаться ему было не на что. Из ловушки в Лондоне он сбежал. Правда, не смог захватить Букингемский дворец. Однако Зимний дворец был больше, а царство – добычей еще выгоднее. Заполучив третий амулет, он вернется в Лондон – во главе русской армии. Тогда он будет наблюдать, как гигантские империи уничтожают друг друга. По сравнению с бурей, которая разразится над Европой, наполеоновские войны покажутся весенним ветерком.

Но все же повод для беспокойства оставался. На борту «Орла» путешествовали два француза, два парижанина в изящной одежде, которые беспрестанно курили. Они высадились в Гавре, но Саймс успел подслушать их разговоры. Эти двое были полицейскими, жандармами с Сены, и они пытались перевезти Александра Дюма из Лондона в Париж. План провалился, и теперь мужчины возвращались к себе в префектуру с пустыми руками. При этом один из них сетовал, что они не стали преследовать Дюма. Жандарм сказал, что, к сожалению, сейчас добраться до Санкт-Петербурга непросто.

Значит, писатель сбежал из Лондона. И у него была та же цель, что и у Леметра: Эрмитаж и – скорее всего – третий амулет. Возможно, он даже объединился с немецкой графиней и английской герцогиней. Леметр стиснул зубы. Он почувствовал в теле напряжение, напоминающее подземный гул. Он должен добраться до Эрмитажа раньше своих противников.

Пароход вообще движется? Или просто плывет по течению, как кувшинка? Леметр оттолкнулся от перил. Пора еще раз продемонстрировать капитану красоту амулетов.

В тот вечер «Орел» добрался до крепости Кронштадт. От судна мало что осталось. Машинисты запустили мотор на полную мощность, и недалеко от цели сварные швы на крейцкопфах лопнули. Последние две мили до Кронштадта кораблю пришлось пройти под временным парусом.

Теперь Леметр, закутавшись в шубу, стоял на причале острова-крепости. Рядом с ним труп парохода выплевывал последние столбы дыма. Перед ними мерцали огни Санкт-Петербурга. Они были так близко – казалось, только руку протяни! И все же в эту ночь город оставался недосягаемым. Остров омывала свободная вода, однако последний участок залива замерз. Как разузнал Саймс, преодолеть его можно было только на санях. Но все саночники покинули Кронштадт с наступлением темноты. Обычно они возвращались утром, выискивая пассажиров. Тут от силы амулетов не было никакого толку: Леметр и его помощники были высажены на берег и застряли на острове до рассвета.

Саймс выяснил, что для подобных случаев в старой крепости имелись походные кровати. Но Леметр и слышать об этом не хотел. Он вглядывался в огни Санкт-Петербурга. Над куполами и крышами города висела облатка луны, заливая бухту голубым светом. Льдины столкнули друг с другом ее могущественные силы. Вершины и острые гребни с дом высотой поднимались в звездно-холодное ночное небо.

– Нам стоит войти, – сказал Саймс позади него. – Если я правильно понял, всем дают по миске теплого супа и рюмке водки.

Леметр повернулся.

– Хочешь побыть в уюте – иди.

Саймс, тоже в шубе, неуверенно посмотрел на него из-под меховой шапки.

– Что же нам делать? – спросил он. – Мы ведь замерзнем.

– Только если будем стоять без дела, – со злостью прошипел Леметр.

Саймс какое-то время молчал. У него развился талант читать мысли мэтра. Правда, сперва ему всегда приходилось старательно читать их по буквам, но обычно он верно разгадывал слова и фразы.

– Вы хотите пересечь залив пешком, – вздохнув, заключил Саймс.

Леметр ничего не сказал. Объяснения были излишни.

– Это безумие. – Саймс подошел ближе к Леме- тру.

«Если он коснется меня, – подумал магнетизёр, – я столкну его с причала в ледяную воду».

Однако Саймс, казалось, смог прочесть и эту мысль. Он застыл рядом с Леметром. Оба смотрели на сверкающую поверхность льда.

– Как мы перейдем через залив? – наконец спросил Саймс. – Мы замерзнем. К тому же ледяные глыбы вон там образуют лабиринт.

– Если с этим справится русский извозчик, то мы уж и подавно, – рявкнул Леметр. – Мне нужно попасть в город. И поскорее. Завтра утром может быть уже поздно.

Саймс натянуто засмеялся.

– Возможно, мы потратим больше времени, идя пешком, чем ожидая сани.

– Тогда пора заканчивать болтовню и отправляться в путь. Я получу этот амулет. Даже если для этого мне придется пройти прямиком в ад – или через него.

Через полчаса Саймс и Леметр стояли на льду. Гребная лодка довезла их по последнему судоходному участку из Кронштадта к кромке льда, туда, откуда днем отъезжали сани. Леметр вылез. Саймс последовал за ним.

– При какой температуре замерзает соленая вода? – спросил Саймс и пристально посмотрел на неприветливый пейзаж перед ними.

Леметр тоже огляделся. Если бы кто-то сказал, что его высадили на Луне, он бы поверил.

Мужчины присели и надели лыжи, которые им дали в крепости. Багаж остался на острове. Утром мадам Менье отвезет его в город. Они условились встретиться перед Эрмитажем.

У лица Саймса клубилось облако пара. Щеки британца раскраснелись от мороза. Леметр не знал, как долго продержится его косметика при экстремальных температурах. Но все это второстепенно. Если Дюма действительно уже добрался до Санкт-Петербурга, нельзя терять ни минуты.

Двое мужчин натянули меховые шапки пониже на лица и закутались в шерстяные шарфы до самых глаз. Затем они отправились в путь. Они решили всегда идти по направлению к огням. Однако спустя короткое время этот простой план оказался невыполнимым. Высокие плиты льда стояли словно барьеры между двумя путешественниками и городом.

Поскольку мужчинам приходилось постоянно уклоняться от ледяных глыб, вскоре они заблудились. Они теряли из виду огни Санкт-Петербурга на горизонте, а после обнаруживали их в другом месте. У Леметра начало зарождаться подозрение, что он себя переоценил. Он умел навязывать свою волю людям, но не природе. Однако Саймс вдруг наклонился и ощупал поверхность под ногами. На обледенелом снегу виднелись следы. Днем здесь проезжали сани. Их полозья оставили за собой полосы, по которым мужчины могли найти путь в город.

Напряжение спало. Саймс даже заговорил о том, каким распутствам предастся, чтобы кровь вновь прилила к конечностям, как только путники доберутся до города. Однако вскоре британец стал беречь силы и лишь молча указывал вперед, когда они пытались определить, где проходили следы саней.

Леметр ненавидел холод так же сильно, как и жару. Он замерзал так же быстро, как и потел. Оба чувства были ему противны. Как и почти все сигналы, которые посылало его тело. Идти стало труднее. От дыхания кололо легкие. Наконец, все эти ощущения уступили место приятной бесчувственности. Голубой свет луны поглотил мир, в котором слышался только скрип лыж.

В какой-то момент он увидел лицо Саймса, темнеющее на фоне полного диска луны. Как британец туда попал? Саймс стянул шарф со рта и что-то сказал. Голос его напоминал хрип. Но в словах звучала неотложность. «Вставай», – понял Леметр. Он засмеялся. Чего хотел от него Саймс?

Затем Саймс снял с него шарф и ударил его по лицу. Леметр не почувствовал боли, лишь негодование. Однако благодаря ему он сразу осознал, что лежал на льду. То ли поскользнувшись, то ли уснув. Он моргнул. С ресниц осыпались кристаллики льда. Картинка перед глазами размылась, и он вытер лицо перчатками. Потом он схватил протянутую руку Саймса и встал.

Мужчина собирался идти дальше, не придавая случившемуся никакого значения. Он был мэтром. Не зря ведь его имя Леметр! Слабость проявляли его пациенты, но не сам магнетизёр. Только бы колени перестали дрожать! Он сделал несколько шагов, но ноги больше его не слушались. Мышцам нужно было передохнуть. Но без движения они закоченеют. Леметра захлестнуло чувство беспомощности. Беспомощности, какой он не испытывал уже давно. В последний раз он ощутил ее еще юнгой на корабле, когда генерал Дюма оставил его в порту Гавра.

– Саймс, – с трудом дыша, сказал Леметр и, прищурившись, стал искать помощника.

Тот стоял в нескольких шагах от него и с удивлением поочередно смотрел то на мэтра, то на свою правую руку, руку, которой он ударил Леметра по лицу. К ладони Саймса пристала косметика. Значит, в маске магнетизёра теперь зияла брешь. Бен Саймс впервые увидел истинный облик мэтра.

– Вы… – начал Саймс.

Однако Леметр перебил его.

– Это тебя не касается, – прошипел Леметр. – Нам нужно идти дальше.

– Почему вы скрыли это от меня? – спросил Саймс. – Я бы никогда не стал.

– Нет, стал бы, – воскликнул Леметр. – И будешь делать это и впредь. Помоги мне и приведи меня в город. – Он протянул руку.

Саймс остался стоять неподвижно. Уши его меховой шапки развязались и покачивались на ветру. Казалось, он этого не замечал.

Наконец британец снова обрел дар речи.

– Я служил такому, как вы, и это оскорбляет мое достоинство.

– Служил? – крикнул Леметр. – Ты служишь мне и сейчас, Саймс, и так будет и дальше. Достоинство обманщика! Неужели у него есть хоть какая-то ценность?

– Я поворачиваю назад, – прокричал Саймс, повысив голос.

– Уже слишком поздно, – ответил Леметр. – Единственный путь, по которому ты еще можешь пойти, лежит перед нами.

Повернувшись, британец собрался уходить. Порыв ветра взметнул снег. Кристаллы кончиками игл вонзились в лица.

– Я ранен, – крикнул Леметр вслед спутнику. – Ты не можешь бросить меня здесь.

Саймс остановился. Казалось, британец задумался. Он напоминал статую изо льда. Затем он повернулся и пошел обратно.

Леметр потянулся под шубу. Когда он достал руку из-под меха, в ней появились два амулета. Бронза сразу же покрылась инеем.

Саймс посмотрел на ноги Леметра.

– Где же вы ранены? – спросил англичанин. – Я ничего не вижу.

– Я тебе покажу, – сказал Леметр. – Здесь! – одной рукой он обхватил шею Саймса, а другой держал амулеты у него перед лицом.

От ветра диски раскачивались.

Саймс удивленно поднял глаза. Только тогда он узнал амулеты. Он стал упираться и хотел отвернуться, но не смог оторвать взгляда. Лишь мгновения было достаточно. Даже в таких условиях амулеты излучали силу.

Движения Бена Саймса стали мягче. Голова потяжелела, как у спящего. Наконец он перестал сопротивляться.

Леметр снова убрал амулеты. Бронзовые диски были холодными как лед и словно примерзли к его коже даже через одежду. Он приказал Саймсу встать на колени. Британец повиновался. Скованными движениями Леметр взобрался на спину спутника. Потом он повелел ему встать. Сперва Саймс не шевелился. Однако затем выпрямил правое колено, а за ним подтянул левое. Наконец он поднялся и обвил руками ноги Леметра.

Облачка, выдыхаемые Саймсом, следовали друг за другом быстрее клубов пара «Орла». Но теперь он шел медленнее корабля. Леметр висел на спине Саймса словно вошь, стараясь не лишить хозяина воздуха.

Шаг за шагом они продвигались вперед. Еще работающей частью промерзшего мозга Леметр подумал, что Санкт-Петербург вряд ли когда-то принимал посетителей, прибывших в город таким способом.

Казалось, силы Бена Саймса ослабевали с каждым шагом. Леметр был худым, но высоким. Его вес давил на спину англичанина, наклонявшегося все ниже. В конце концов Саймс стал тяжело ступать по следам саней как сгорбленный старик. Он кашлял.

Прижавшись к спине помощника, Леметр чувствовал, как тепло тела Саймса согревает его самого. Ему казалось, он ощущает, как жизненная сила британца улетучивается через шубу. Он представлял, что впитывает энергию Саймса. Магнетизёру действительно стало немного лучше.

Спустя некоторое время, когда за ними осталось с десяток льдин, силы Бена Саймса подошли к концу. Полностью опустившись на землю, он пытался ползти дальше на четвереньках.

Сила амулетов вновь поразила Леметра. Он слез со спины Саймса и посмотрел на то, что осталось от помощника.

Последние запасы сил британца были истощены. Он, тяжело дыша, стоял на коленях на льду. Казалось, ему не хватало воздуха: он стянул со рта шарф. Теперь ледяной воздух беспрепятственно струился в его тело. Когда легкие Бена Саймса замерзнут, теперь лишь вопрос времени.

Леметр огляделся. Недалеко от него в звездное небо поднимались мачты. Похоже, за следующим ледяным бугром ждал порт Санкт-Петербурга. Они почти справились. Последний отрезок пути он преодолеет собственными силами.

Со стоном Саймс осел и теперь лежал, вытянувшись на льду. Облачка его дыхания проплывали медленнее и становились все меньше. Потом Леметр увидел тот же феномен, что и у Пивера в Париже. В миг смерти тело снова воспротивилось. Саймс вскинул правую руку и натянул шарф на лицо. Затем он перекатился на спину и уставился на Леметра обвиняющим взглядом.

Когда на глазах у Бена Саймса замерз слой льда, Леметр развернулся и неуверенно зашагал в сторону Санкт-Петербурга.

Глава 43. Санкт-Петербург, дворец Шувалова, январь 1852 года

Дворец еще лежал во тьме. Александр вышел на лестницу перед домом Шувалова. На языке у него стихало эхо вина мускат и бисквитного печенья, которые подавали на завтрак. Он глубоко вдохнул. Утро пахло приключением и вдохновением.

На дороге ждали две открытые кареты, предназначенные для охоты на волков. Они блестели свежей краской. Вместо колес экипажи стояли на полозьях. Перед каждой повозкой были запряжены три лошади. У них на гриве образовались сосульки, и стоило одному из животных встряхнуть гривой, как некоторые из них отпадали и с дребезгом падали на брусчатку. Кучера, закутавшись в толстые шубы, болтали друг с другом.

Белёсое небо набрякло снегом.

Появились Анна и леди Элис. За завтраком они еще раз обсудили план. До охоты на волков трое гостей посетят Эрмитаж. Там они разыщут амулет. До этого пункта Анна, Элис и Александр были единодушны. После встал вопрос, что делать с артефактом. И возможные ответы взбудоражили компанию.

Александр предполагал, что они выкупят бронзовый диск у руководства музея. Это прекрасно сработало в Лувре. Он все еще видел перед собой довольную улыбку месье Мариетта, получившего десять тысяч франков.

На сей раз его предложение не нашло отклика.

– Откуда мы возьмем деньги? – спросила графиня Анна.

Александр вскинул руки в воздух.

– Денег на свете хватает – стоит только руку протянуть! – возразил Дюма и посмотрел на Элис.

Однако герцогиня отказалась пожертвовать семейными драгоценностями ради предприятия.

– Что же нам тогда делать? – спросил Александр.

– Нам вовсе не обязательно забирать амулет из музея, – сказала Анна. – Надо просто предупредить руководство о Леметре. Если мы сможем убедить их, что знаем о предстоящей краже, хранители коллекции уберут амулет в безопасное место.

– А если нам не поверят? – спросила Элис. – Мы ведь иностранцы.

– Это может быть нашим преимуществом, – ответил Александр. – Мы же не три француза, три немца или три британца. Нет. Мы родом из трех наций, говорим на трех языках и хотим спасти четвертую нацию от беды. Мы – воплощенный интернационализм. Нам не могут не поверить.

Дам речь Дюма не убедила. Но иного выбора у них не было, и в конечном счете они вместе решили поехать в Эрмитаж и сначала поговорить с руководством музея.

Теперь из-за дверей гордо выступил Шувалов, протиснулся между своими гостями и приставил пистолет к груди Александра.

– Он заряжен и поставлен на боевой взвод, – сказал русский и многозначительно улыбнулся. – Пойдемте, – позвал он. – Съездим в музей, а потом отправимся на охоту.

Глаза Шувалова блестели. Он забрался в передние сани.

Вытянув руку с пистолетом перед собой, Александр думал о предстоящих событиях. Когда Шувалов описывал охоту на волков, она казалась настоящим приключением. Вчера вечером задумка сразу воодушевила писателя. В уютной бильярдной, где его окутывал дым крепких сигар и ободряла русская водка, ему казалось, что французскому герою подобает встретиться со сворой хищных зверей. Но сейчас, в безотрадности русского зимнего утра, затея виделась ему немного рискованной.

Александр заколебался.

Наконец графиня Анна дернула его за рукав.

– Вы не могли бы помочь мне сесть в карету? У меня сложилось впечатление, что вы оставили манеры в подвалах Ньюгейта.

Александр встрепенулся. Отработанным движением он поднял Анну с инвалидной коляски. При этом их лица приблизились друг к другу. На этот раз графиня не смотрела в сторону, как делала обычно, а разглядывала его лицо, словно пытаясь в нем что-то отыскать. К тому же она не сложила руки скромно на животе. Она обвила ими шею Александра.

Волки в его мыслях рассеялись в воздухе – воздухе, который, казалось, сразу перестал быть таким холодным. Тем не менее он чувствовал мурашки на руках и шее.

В очках Анны отражалось его лицо. Александр понял, что улыбается, как только что распустившийся бутон.

– Вперед, мои дамы, мой господин! – поторопил Шувалов.

Александр забрался в карету с Анной на руках и посадил ее на сиденье. Элис на мгновение задержалась на лестнице и села в повозку к Шувалову.

Александр уже успел обрадоваться, что сможет побыть наедине с Анной, но тут завидел двух мужчин, одетых по-крестьянски и шагавших вокруг дворца. Они толкали телегу с узлом, двигавшимся рывками: внутри билась связанная свинья. Животное было приманкой для волков, о которой говорил Шувалов.

Мужчины поставили телегу рядом с санями и что- то сказали по-русски. Шувалов ответил. Мужчины подняли свинью с телеги и бросили ее в карету к Анне и Александру.

Анна вскрикнула и прижалась к наружному краю скамьи. Александру не хватило места, чтобы увернуться. Зад перевязанного веревками животного приземлился на его левую ступню.

Свинья тщетно пыталась освободиться. При этом она дергалась и билась о ноги Александра. Животное испуганно визжало. Вдобавок, от него воняло, как от навозной кучи в разгар лета.

– Пожалуйста, отпустите бедную свинью, – крикнула Анна сидящему впереди Шувалову.

Русский повернулся в санях.

– Несомненно, графиня. Как только мы доберемся до леса, свинья набегается вволю.

– Вы не можете повезти ее в своей карете? – спросил Александр.

Шувалов беспомощно поднял руки.

– Она полна оружия. Или вы хотите убивать волков голыми руками?

Вскоре сани заскользили по улицам Васильевского острова. Шувалов и Элис ехали впереди. Анна и Александр следовали за ними вместе со свиньей. Они пересекли Неву по мосту, казалось, тянувшемуся бесконечно. Посредине переправы Шувалов остановился. Он махнул саням с Анной и Александром. Когда обе повозки поравнялись, Шувалов указал на конец моста.

Александр подумал, что русский хотел обратить их внимание на какое-то техническое достижение своей нации. Однако вместо этого Шувалов сказал:

– Видите эту собаку?

Там, согнувшись, стояла тощая бродячая собака и справляла большую нужду в снег.

– Так выглядят ваши волки? – язвительно спросила Анна.

Шувалов не дал вывести себя из равновесия.

– Она показывает нам, как продолжительна русская зима. Ее испражнения можно будет учуять только в апреле или мае. Эта собака – посол мороза.

Александр вспомнил бонмо, которое вычитал в путеводителе.

– Кажется, это Екатерина Великая сказала, что в России не бывает лета. Лишь два вида зимы…

– Белая и зеленая, – добавил Шувалов и рассмеялся. – Боюсь, это совсем не выдумка. Русские – в том числе женщины – обладают на редкость богатой фантазией. Оглядитесь вокруг. Что же, вы видите русский город? Дома – копия Берлина. Парки – копия Версаля. А Нева – копия Темзы. Но вот зима – она подлинно русская.

Он снова сел в экипаж, и кареты друг за другом с шумом проехали мимо собаки, обнюхивающей свою кучу.

Добравшись до противоположного берега, они повернули налево. Теперь они ехали по широкому бульвару, тянувшемся вдоль реки. Когда вдали показалось большое здание, Шувалов выпрямился в санях и прокричал во все горло:

– Эрмитаж!

Они были у цели. «Почему же я не чувствую облегчения?» – спрашивал себя Александр.

Глава 44. Санкт-Петербург, Эрмитаж, январь 1852 года

Мимо проплывал светлый фасад с бесконечными рядами высоких окон. Большинство из них в этот ранний час были уже освещены. Сооружение было таким длинным, что, добравшись к его концу, они успели выкурить половину сигары. Сани проехали под аркой ворот и остановились на большой площади.

Александр вышел и снял меховую шапку, чтобы лучше видеть. За исключением единственной кареты, стоявшей впереди, огромная площадь, лежавшая в утреннем тумане, была пуста. Кто-то только что вытащил что-то из повозки – кошку – и бросил животное в снег.

– Все это принадлежит музею? – спросил Александр.

– Что вы! – ответил русский. – Часть здесь, перед нами, – это Эрмитаж. Вон та, – он указал направо, – Зимний дворец. Пока существуют цари, туда не ступит нога ни одного русского крестьянина.

– Зимний дворец? – уточнил Александр. О его великолепии он уже слышал. – Значит, есть и летний дворец?

Шувалов рассмеялся.

– Почему здесь так много кошек? – спросила Анна, все еще сидевшая в карете.

Теперь на животных обратил внимание и Александр. Они бежали по снегу и исчезали в лазейках в нижней части фасада. Другие вылезали из люков, установленных на первом этаже возле окон.

– Они принадлежат императорскому дому, – сказал Шувалов. – Кошки – любимцы царей. Их почитали еще Алексей Михайлович и его сын Петр Великий. С тех пор они имеют право жить в Эрмитаже. – Шувалов поправил меховую шапку. – Некоторые лежат там весь день, изящные и неподвижные, словно статуи. Будьте внимательны: не перепутайте кошек с произведениями искусства.

Достав из кареты бутылку водки, он поторопил гостей.

– Вам не стоит забывать, что я преследую животных гораздо крупнее. Я подожду вас полчаса, а потом отправлюсь на охоту. Один, если придется.

Александр заверил, что поспешит. Однако втайне он думал, что они вполне могут и опоздать.

Чтобы выгрузить инвалидную коляску, Александру пришлось снять варежки. Затем он отстегнул ремни. Когда он собирался достать громоздкое кресло из кузова, к нему, намереваясь помочь, подошел кучер. Что-то в Александре воспротивилось. Он резко отмахнулся, отказавшись от помощи. Кучер ушел, пожав плечами. Александр сам поднял инвалидную коляску с кузова и поставил ее на снег перед выходом из саней.

Следующей на очереди была Анна. Сколько раз Александр уже поднимал ее и сажал в кресло? При этом он всегда думал лишь о том, какой легкой была его спутница. Но сейчас он вдруг загорелся от нетерпения, страстно желая поскорее коснуться ее платья. Что на него нашло? Он нерешительно стоял перед каретой и смотрел на Анну.

– Вперед! – вновь поторопил Шувалов. – Я не могу ждать вечно.

Александр протянул руки Анне навстречу. Она соскользнула к нему по обивке сиденья. Ее движения были отработанными и уверенными. Однако наконец оказавшись в объятиях Александра, графиня на мгновение тоже замешкалась. Затем, как и при отъезде, она снова обвила руками шею своего носителя.

Сильная и прекрасная, она лежала в его могучих руках. Он пристально смотрел на нее: что еще ему оставалось? Ему нравился ее цветочный запах свежего белья, ему нравилась ее манера пить мелкими глотками, порхающие пальцы, когда она говорила по-французски, и ее губы, которые то сжимались, то капризно надувались, показывая ее настроение. Какая женщина! Она ходила с ним на баррикады и искала его в самой глубокой темнице. Она пила с ним водку и ехала с ним по морю в окружении льдов. Она натравила на него цензоров, прокляла его и чуть не застрелила. Какой мужчина мог сказать все это об одной-единственной женщине?

Неужели в ее глазах застыл вопрос?

Голосом, дрожащим как желе, он сказал:

– Наверное, сейчас не самый подходящий момент, но я все равно спрошу. Не хотите ли вы стать моей женой, Анна?

Ему стало тепло, когда он понял, что действительно произнес эти слова, что он спросил это всерьез. Надо надеяться, до ближайшей церкви недалеко.

Почему Анна ничего не отвечает?

Зажмурившись, она лежала у него в объятиях. Одна слеза все же вырвалась на волю. Графиня смахнула ее.

– Если вы сомневаетесь из-за денег, – продолжил Александр, – я не так беден, как кажется. Я могу достать деньги.

Анна покачала головой. Значит, она не выйдет за него? Его сердце билось галопом.

– Ваше предложение трогает меня, Александр, – сказала Анна. – Но между вами и мной стоит мое прошлое. Память о моем муже, графе Тристане, так жива, будто он сейчас стоит рядом с нами. Может быть, он и вправду здесь.

– Тогда нам стоит спросить у него разрешения, – сказал Александр. – Эй, граф Тристан! – прокричал он на музейной площади. – Вы не против, если я женюсь на вашей жене? – Он подмигнул Анне. – Кажется, он сказал «да». Разве вы не слышали?

Анна смеялась сквозь слезы. Будь у Александра свободна рука, он осторожно бы снял с графини очки и покрыл ее глаза поцелуями. И не только глаза.

– Вы не просто чувственный глупец, Александр. Вы еще и mente captus[105].

– Разве я не в своем уме, раз хочу привести к алтарю самую красивую женщину в мире? – Его сердце билось так часто, что просто выкачивало из него такие слова. Его охватило вдохновение. И оно носило очки.

– Ты должна всегда лежать у меня в объятиях. Тебе больше никогда не понадобится инвалидное кресло. Я держу тебя сейчас, и точно так же отнесу тебя в церковь. И через порог шато Монте-Кристо.

– Я могу обойтись без вашей помощи. – Голос Анны вдруг стал резким. – Да, мои ноги не двигаются. Ну и что? Это совсем не значит, что я беспомощна. Страшно и представить, что мне до конца жизни придется рассчитывать на ваше чувство ответственности. Лучше уж быть в инвалидном кресле. Сейчас же посадите меня в коляску!

Александр нерешительно повиновался. Анна быстро обернула ноги одеялом и проверила корзину сбоку.

Что творится с этой женщиной? Разве она только что не делала ему авансы? И стоило только Александру пообещать, что он будет носить ее на руках всю жизнь, как она так холодно с ним обошлась.

С персонажами романов все было намного проще.

Он снова наклонился к Анне.

– Разумеется, вы можете пользоваться инвалидной коляской, если…

– Осталось двадцать пять минут, – заметил Шувалов.

Русский держал в руке карманные часы и пристально смотрел на Александра и Анну. Он что, улыбается?

Кошки были повсюду. Они бродили и перед удивительно маленьким входом в музей. Когда Александр нажал на ручку, дверь распахнулась, и с десяток животных прошмыгнули внутрь, прежде чем трое посетителей смогли переступить порог. Кошки кружили вокруг ног Александра, прыгали на колени Анны и огромными глазами смотрели на Элис, надеясь, что их покормят.

Шувалов объяснил, что зону для посетителей обустроили всего несколько месяцев назад. Вход должен был казаться простым и небольшим. Царь хотел предоставить буржуа и крестьянам доступ в Эрмитаж, но в то же время показать значение их сословия. Раньше гостями музея были исключительно аристократы, которых принимали только в Зимнем дворце, а оттуда провожали к царской коллекции. Этот путь простому народу не будет открыт никогда.

За дверью был коридор. В нем стоял небольшой стол из исцарапанного дерева со стулом без обивки. На столешнице были разбросаны бумаги. Из латунного держателя торчало перо. Рядом стоял стакан с дымящейся жидкостью. Никого не было видно.

– Эй? – прокричал Александр.

Его голос гулко разнесся по коридору. В ответ прозвучало лишь эхо.

– Наверное, сотрудники музея еще спят, – сказал Александр.

– Но они уже открыли дверь и поставили чай, – сказала Элис. – Стало быть, они лунатики.

– Может, они просто отлучились по нужде, – вмешалась Анна. – Давайте проявим терпение.

Они молча ждали. Попытавшись скоротать время, Александр вспомнил анекдот, который Шувалов рассказал ему в Брюсселе.

– Вы знали, что русские и не слыхали об образовании? – спросил он. – Когда повстанцев в 1825 году учили кричать «Да здравствует Конституция!», предводителям пришлось внушить им, что Конституция – жена великого князя Константина.

Любое другое общество его слова бы развеселили, но Анна и Элис даже не подняли глаз. Они молча глядели в конец коридора. Казалось, они надеялись услышать хоть что-то: звук хлопнувшей вдалеке двери, голоса из служебных помещений, смех в ответ на мимолетную шутку или шаги. Однако ничего не происходило. Этот музей был безжизненнее могилы.

Чем дольше длилась тишина, тем сильнее Александр замечал, что к нему возвращается зубная боль. Уже несколько недель он страдал от тупой пульсации в правой половине нижней челюсти. Порой он мог заглушить боль крепким вином, иной раз хватало лишь силы мыслей. Подчас зубной червь, – а безусловно он был виновником его страданий – брал верх. Сейчас этот момент снова наступил. Боль разжигала нетерпение.

Александр с шумом втянул воздух, чтобы охладить зуб. Пульсация прекратилась.

– Я выйду и спрошу Шувалова: быть может, мы вошли не через ту дверь, – предложил он.

– Нет, – возразила Анна. – Мы пойдем дальше.

– Но здесь никого нет, – ответил Александр.

– Вот именно, – сказала Анна. – Поэтому мы поищем людей, заведующих музеем. Господин Шувалов и так достаточно сделал для нас. Больше помощь от него мне не нужна.

Не дожидаясь ответа Александра, она подала знак Элис, и герцогиня толкнула инвалидное кресло внизу по коридору.

Александр побежал за спутницами.

– Быть может, билеты здесь не нужны, – заговорил он, чтобы заглушить глухое шуршание своей обуви по черно-белой плитке – а еще, чтобы подавить чувство, что в этом музее что-то не так. – Я уже рассказывал про Британский музей? – спросил он, стараясь говорить как можно непринужденнее. – Там вообще не берут плату за вход. Вместо этого посетителей просят пожертвовать любую сумму в зависимости от их желания, воодушевления и кошелька. Наверное, тут все устроено так же…

Он замолчал. Его взгляд устремился вверх.

Коридор вел в белый зал. Паркет был искусно выложен в форме розы ветров. Стены, похоже, состояли из сияющего светлого мрамора, как и коринфские колонны, поддерживающие балки со скульптурными работами по дереву. Потолок украшали расписные орнаменты. Посредине свисала люстра, такая большая, что взрослый мужчина мог бы принять в ее плафоне ванну. На ней было зажжено с пятьдесят свечей. Они отражались в кристаллах и отбрасывали свет прямо на розу на паркете.

Элис первой обрела дар речи.

– Все помещения тут выглядят так? – спросила она, глядя на люстру.

– Если это всего лишь музей, – сказал Александр, – как же выглядит дворец?

Он решил собрать идеи для убранства шато Монте-Кристо.

– Здесь кто-нибудь есть? – крикнула Анна по-русски.

Она повторила слова по-французски, по-немецки и по-английски.

Музей молчал.

А это что? Краем глаза Александр увидел тень. В северной стене были проделаны три стеклянные двери. За одной из них Дюма заметил какое-то движение. Но чем дольше он туда смотрел, тем больше ему казалось, что он ошибся. Наконец писатель увидел там бегущую кошку.

Колеса инвалидной коляски скрипели по паркету. Анна подъехала к центру розы ветров. Теперь люстра отбрасывала свет прямо на ее фигуру. Когда она взглянула на Александра и Элис, светящиеся кристаллы тысячекратно отразились в стеклах ее очков. «Ее глаза превратились в бриллианты», – подумал Александр.

– Нам лучше разойтись в разные стороны, – предложила Анна. – Это здание настолько велико, что мы вполне можем проблуждать в нем целый день и все равно никого не встретить. Разделившись, мы увеличим наши возможности.

– Это не возможность, а невозможность, – возразил Александр. – Я ни за что на свете не покину вас.

С болью он осознал, что снова обратился к Анне на «вы».

– Потому что я беспомощная женщина? – резко спросила Анна.

Похоже, Элис этот план тоже не понравился.

– А что, если потом мы не найдем друг друга? – спросила она.

– Найдем. – Анна указала на восток, куда из зала вел коридор. – Вы, Элис, пойдете в ту сторону. А вы, Александр, отправитесь туда. – Анна указала на проход в западной части зала. – Я буду ждать здесь в центре. Крикните, когда увидите сотрудника музея. Потом я передам сигнал в противоположном направлении. Тогда мы все снова встретимся здесь.

– Из вас получился бы хороший полководец, графиня, – сказала Элис. – Пусть ваше предложение меня и не убедило, но, похоже, сейчас это наш единственный и лучший выбор.

– Полководец? – спросила Анна. – Когда-то про меня говорили, что я прирожденный игрок.

– Вы ведете крупную игру, – согласилась Элис. – Но где была бы я, если бы вы не рисковали так сильно? На дне озера в Сент-Джеймсском парке.

Глава 45. Санкт-Петербург, Эрмитаж, январь 1852 года

Кошки кружили вокруг ног мраморного сатира. Кошки, свернувшись калачиком, лежали в средневековых купелях. Кошки прогоняли друг друга с лучших мест на мягкой мебели Людовика XIV. Даже на картинах были кошки. На холсте «Спокойная» художник изобразил особь со светлой шерстью, вовсе не выглядевшую такой безмятежной, как уверяло название произведения искусства.

Александр поймал себя на том, что остановился перед картиной и ждал, что нарисованное на ней животное выпрыгнет из холста, чтобы смешаться с сородичами.

Кошки восхищали его больше представленных произведений искусства. С тех пор как он оставил Анну в белом зале, его сопровождали мрачные господа и дамы, увековеченные масляной краской и свирепо глядевшие на него со стен. При этом картины висели так близко друг к другу, что создавалось впечатление, будто он стоит лицом к лицу с угрюмой толпой.

Лучше уж кошки. Они не обращали на него внимания, когда он, подобно вору, прокрадывался через залы.

Жаль, он не взял с собой Анну. Надо признать, за последние недели она доказала, что может позаботиться о себе сама. Но под огромной люстрой ее фигура показалась ему такой маленькой и беззащитной, что ему захотелось немедленно заключить ее в объятия. Но, видимо, именно этого Анна и не принимала.

Александр вздохнул. Ему никогда не понять женщин. Даже если он проживет тысячу лет и каждый день будет любить разную. С головой, полной мыслей, он неуверенно брел по залам, стараясь не сбиться с пути.

Музей был полон произведений искусства, которые никто не рассматривал. Почему в Эрмитаже нет посетителей? Неужели их отпугнула русская зима? В Париже люди, напротив, теснились в Лувре именно в холодные дни, потому что в музее было тепло.

Сквозь стекло витрины в соседнем зале Александр заметил переливающийся на свету кошачий мех. Но разве может кошка быть такой большой? Он прищурился. Нет, это вовсе не музейное животное. Это шуба.

Там кто-то стоит.

– Эй! – крикнул Александр. – Подождите!

Фигура исчезла из поля зрения.

Дюма надеялся, что это один из сотрудников Эрмитажа, который сможет сказать ему, где найти хранителя египетской коллекции. Он уже предвкушал, каким будет выражение лица Анны, когда он вернется к ней с амулетом.

Александр поспешил в следующий зал. Его подошвы скрипели по плиткам пола. Пройдя через дверь, он увидел, как шуба исчезла в следующем проходе.

– Эй! – снова крикнул Александр. – Я хотел спросить.

Только сейчас он понял, что говорит по-французски. Как это будет по-русски?

Sacrebleu!

Похоже, фигура все-таки что-то поняла, потому что она обернулась.

Александр уставился на лицо Леметра.

Не было никаких сомнений. На него смотрели те самые глаза, которые Александр впервые увидел в карете перед шато. В них тоже проблеснуло узнавание.

Они встретились вновь. На краю света.

Однако во внешности Леметра что-то переменилось. Но рассмотреть его Александр не успел: магнетизёр исчез в соседнем зале.

Александр погнался за ним. Как этот негодяй так быстро добрался до Санкт-Петербурга?

В другом зале располагался будуар царицы. Леметр уже ускользнул через следующую дверь.

– Он здесь! – прокричал Александр.

Затем он перевел дыхание. Даже если Анна и Элис услышат его – что тогда? Только он один, Александра Дюма, может схватить магнетизёра. Раз и навсегда.

Он споткнулся о ножку кровати и замахал руками. Чуть не упав, он все-таки смог сохранить равновесие. При этом у него из-за пояса брюк выпал пистолет, который ему дал Шувалов. Александр поспешно поднял оружие и побежал дальше.

У Леметра с его легкой, худой фигурой было преимущество. Но злодей бежал не так уж и быстро. Увидев его в следующий раз, Александр заметил, что Леметр хромает. Он что, ранен?

Александру не хватало дыхания. Почему расстояние никак не сокращается?

Он поднял было пистолет, но сразу же его опустил.

Стрелять в человека, бегущего впереди, не в его вкусе. Гораздо сильнее ему хотелось сжать руками горло Леметра и заглянуть в его распахнутые от ужаса глаза.

Но магнетизёр вот-вот сбежит.

– У меня пистолет! – хотел крикнуть Александр, но смог произнести лишь «пистолет».

Казалось, предупреждение Леметра не впечатлило. Он забежал за витрину; еще немного, и магнетизёр скрылся бы в следующем зале.

Александр вновь поднял оружие, направил ствол в потолок и спустил курок. Грохот выстрела разнесся по пустым залам и коридорам.

Леметр остановился.

Охота подошла к концу. Однако, как заметил Александр, его усилия были тут ни при чем.

Зал оказался тупиком. Леметр забежал сюда вслепую. Вернуться он мог, только миновав своего преследователя.

Магнетизёр повернулся к Александру спиной. Только теперь Дюма заметил, что шуба Леметра промокла. Мех растрёпанно торчал, из-за чего магнетизёр в такой шубе казался зверем, страдающим от блох.

Плечи Леметра вздрагивали. Вот он и попался: мужчина стоял там, согнувшись, словно животное в западне.

– Повернись! – приказал Александр.

Грудь его быстро вздымалась и опускалась. Он с трудом удерживал Леметра на мушке.

Магнетизёр все еще стоял спиной к Александру.

– Вы уверены, что мне стоит к вам повернуться, месье? – Голос Леметра напоминал кряхтение умирающей вороны.

– Я приказываю, – рявкнул Александр.

Он готов был убить противника. Прямо сейчас. Рукоятка пистолета была влажной на ощупь.

Леметр повернулся. Он двигался медленно.

Александр пришел в ужас, увидев лицо магнетизёра. Кожа клочьями свисала со щек, носа и лба. На подбородке она тоже была разорвана. Леметр казался темным, словно загорел на солнце. Александр прищурился.

Леметр растянул губы и обнажил зубы, между которыми виднелись щели.

– Смотрите внимательно, Александр. Тогда вы заметите, что глядите в зеркало.

Что за чепуха? Магнетизёр хотел сбить его с толку, чтобы потом провернуть какой-нибудь трюк и освободиться. Но с Александром Дюма такое не пройдет!

Он поднял пистолет и уже прицелился Леметру в сердце.

Но в последний момент опустил оружие.

Кожа противника была не разорвана. Клочья, свисавшие с его лица, были полосками грима. Александр вспомнил, что еще при первой их встрече в карете перед шато Монте-Кристо ему показалось, будто Леметр носит маску. Так оно и было! Похоже, теперь эта маска дала трещину.

Леметр был темнокожим.

Цвет его лица напоминал тот, что Александр каждое утро видел в зеркале: оттенок спелых оливок, не черный, а что-то между зеленым и коричневым. Цвет, помешавший Дюма поступить во Французскую академию и навлекший на него насмешки, печаль, гнев и разбитые кулаки. Этим самым цветом светилось лицо Леметра.

– Что за фарс? – дрожащим голосом спросил Александр. Он сомневался, что хочет услышать ответ.

– Это называют семьей, – сказал Леметр. – Мой отец был негром, как говорят в Европе. Он служил офицером армии Наполеона Бонапарта. Ты знал его, но недолго, ведь он умер, когда тебе было четыре.

Александр плотно сжал губы.

– Довольно шарад! – выпалил он. – Не смейте осквернять память моего отца, месье.

– Меня зовут Этьен, – сказал магнетизёр. – А моя фамилия – не Леметр. Ее дал мне отец, потому что хотел от меня отречься. На самом деле я ношу то же имя, что и ты. Меня зовут Дюма. Я твой брат, Александр.

Это была самая бесстыдная ложь, которую Александр когда-либо слышал, а не придумал сам. Этот мерзавец оскорбил его отца. Поскорее бы спустить курок пистолета.

Леметр продолжал говорить. Слова пушечными ядрами вылетали у него изо рта.

– Я первенец генерала Тома-Александра Дюма. Но мы с тобой не родные по матери. Моя была кокоткой, дамой полусвета в Париже. Отец даже не помнил ее имени. Я незаконнорожденный ребенок. Вдобавок, я, как и ты, несу тяжелое наследие нашего цвета кожи, знак рабства. Отец когда-нибудь рассказывал тебе, откуда он родом?

– С Гаити, – сказал Александр.

– Да, но он рассказывал тебе, что родился у рабыни и нашего дедушки, плантатора? Вернувшись в Париж перед Великой революцией, дедушка взял сына, нашего отца, с собой во Францию.

Как тебе известно, во Франции отец дослужился до звания офицера армии Наполеона. Он хотел подыскать место в армии и для меня. Но я был незаконнорожденным ребенком, и поэтому ему ничего не удалось. Тогда отец нанял меня на фрегат юнгой под именем Леметр и взял с собой в египетскую экспедицию. – «Юнга однажды становится капитаном», – прошептал он мне. – Леметр рассмеялся. – А вошь однажды превращается во льва.

– Это все выдумки. Вы хотите ввести меня в заблуждение, – воскликнул Александр. – Мой отец никогда бы…

– Я признаю, – перебил Леметр и продолжил, – что наш отец старался меня поддержать. Хоть я и был простым юнгой, ко мне относились благосклонно и поручали самые легкие задания – к большому раздражению других моряков. После, на обратном пути из Египта, я заболел. Быть может, мои завистливые товарищи подмешали мне в ром яд. Быть может, на меня пало проклятие фараонов, потому что в Каире я украл у уличного торговца три амулета, которые якобы обладали целебными силами. Мне оставалось недолго: еще немного, и я бы испустил свой молодой дух. Поездку во Францию я бы не пережил. Поэтому отец повелел пришвартоваться на Сицилии, чтобы найти там врача. Пока мы становились на якорь у Катании, он приказал экипажу поискать помощь на суше. Однако они нашли лишь знахарку, умевшую варить любовные зелья. По крайней мере, так они доложили. В душной каюте мне дышалось все тяжелее и тяжелее; дни мои были на исходе.

Александр сглотнул. В повествовании Леметра была изюминка, которой не хватало его выдуманным историям: возможность того, что все это действительно произошло.

– Ради простого юнги отец бы никогда на такое не пошел. Он бы поплыл дальше, чтобы встретиться с Наполеоном в Гавре, – ведь так приказал ему император. Другие моряки испугались. Они боялись, что Наполеон повесит их всех за мятеж. Но отец не отступил. Он сказал, что либо они продолжат плавание в полном составе, вместе с юнгой, либо он собственноручно потопит корабль.

В сердце Александра что-то встрепенулось. Именно таким он помнил отца.

– Генерал, рискующий карьерой и командой ради юнги? Моряки не поверили ни единому слову отца. Но они повиновались. Спустя неделю корабль бросил якорь у Катании. Отец лично лечил меня всеми напитками, травяными отварами и компрессами, какие только мог найти. Ничего не помогало. В какой-то момент он вспомнил про амулеты и про то, что ему о них рассказали. Однако он был человеком, верившим только тому, что видел своими глазами. Он не решался использовать диски. Но когда у него иссякли возможности, а у меня силы, он взял амулеты и попытался вылечить меня с помощью них.

Леметр злобно рассмеялся.

– Что он только ни делал с дисками! Клал их мне на грудь, на лоб, на живот. Конечно, все тщетно. Отчаявшись, он бросил попытки и повесил их на гвоздь, торчащий из доски у меня над кроватью. Там они раскачивались, вторя плавным движениям корабля. Туда-сюда. Туда-сюда. Борясь с лихорадкой, я беспрестанно смотрел на три полумесяца из позеленевшей бронзы, на знаки, картинки из канувшего в Лету мира. А потом, постепенно, мне стало лучше.

Наш отец никогда не признавал связь между моим выздоровлением и амулетами. Но я знал, каким силам обязан жизнью. И я поклялся отомстить людям, отвергшим меня.

– Отомстить? Но тебя ведь спасли, – возразил Александр.

Он вздрогнул, заметив, что обратился к Леметру на «ты». Он тут же захотел исправиться, но магнетизёр уже продолжал рассказ.

– Когда мы прибыли в Гавр, я был здоров. Тем не менее жизнь, которую я вел раньше, подошла к концу. Один из моих товарищей был коварным завистником. Он не нашел ничего лучше, как побежать к главному командованию и распространить там свои подозрения: генерал Александр Дюма пытается заслать незаконнорожденного сына во французскую армию. Об этом донесли Наполеону Бонапарту. Наш отец и без того был для него бельмом на глазу. В Египте император и генерал не раз вздорили. Теперь Наполеону представилась возможность отплатить неугодному Дюма за неповиновение. Император приказал немедленно исключить юнгу из армии и запретить ему туда возвращаться. Он пригрозил уволить Дюма, причем с позором, если выяснится, что генерал и дальше пытается помогать сыну.

– Но ведь отец славился своим упрямством, – возразил Александр. – Он бы никогда не последовал такому приказу. Он бы скорее умер.

– Да неужели? – презрительно спросил Леметр. – Нет, он не умер. Во всяком случае, не сразу. Он согнул спину перед Наполеоном. Тем днем в Гавре отважный генерал Дюма сказал сыну, что, к сожалению, тому придется покинуть армию. Если бы одну лишь армию! Я бы обошелся и без нее. Но он выслал меня из Парижа. Я должен был пойти в школу в Монпелье и учиться там на торговца. Отец уже все устроил. Вдобавок, он собирался каждый месяц присылать мне деньги. Но ты же понимаешь, что произошло бы, отстрани его от командования? Он больше не мог бы содержать семью. Свою законную семью. Тебя и твою мать. Я к ней не принадлежал.

– Но ведь мой отец умер вскоре после египетской экспедиции, – сказал Александр.

– Действительно, – сказал Леметр. – И после его смерти никто больше не платил за школу в Монпелье. Про меня просто забыли. Меня выгнали оттуда, и я оказался на улице. Что же у меня было? Одежда, несколько монет и талант, который я унаследовал от нашего отца: способность повелевать другими и влиять на них. Узнав об открытии магнитных лучей, я понял, кем стану в будущем.

Я пошел в ученики к человеку по имени Лафонтен. У него я научился обращаться с магнитными лучами и слабой волей людей. Я стал мэтром магнетизма и манипулирования. Имя, данное мне отцом, подходило мне превосходно: Леметр, мэтр. Однако мне приходилось скрывать цвет кожи. Какой аристократ стал бы лечиться у негра? – Леметр сжал кулаки.

– Слухи о моем таланте разнеслись по всей Европе. Берлин. Баден-Баден. Мюнхен. Зальцбург. Милан. В моих салонах было не протолкнуться от богатых и влиятельных. Поначалу я просто лишал этих людей их состояния. Но со временем деньги мне наскучили. Я играл с властью, которой они обладали и которой наделяли меня. Я хотел наказать аристократию, разлучившую меня с отцом. Положить конец французскому правительству, английскому королевскому дому, царю. И в завершение – уничтожить монархическую Европу. Однако после нашей встречи все стало иначе. Однажды ты уже изменил мою жизнь, будучи совсем маленьким, когда отец решил отказаться от меня в твою пользу. Больше этого не повторится.

– Почему же? – спросил Александр, держа перед собой ствол пистолета.

Рассказ Леметра его озадачил. Неужели он сам виноват в бедах, которые этот человек уже причинил или только хотел причинить миру? Но ведь он был всего лишь ребенком. Ребенком, которого любил отец.

– Потому что отныне мы одна семья, – сказал Леметр и на шаг подошел к Александру. – Убери пистолет. Или ты хочешь застрелить брата, которого только что обрел?

Александр сжал рукоятку. Теперь у него есть брат. Всю жизнь он справлялся и один. А если ему требовалась компания, он окружал себя друзьями, умудренными опытом мужчинами, которые могли пьянствовать и смеяться ночи напролет. Как же ему обойтись с родичем? Да еще и с таким чудовищем?

Ствол пистолета опустился.

– Ты всего лишь единокровный брат, – сказал Александр Леметру.

Или же самому себе?

– Воистину, – сказал магнетизёр и сделал еще один шаг вперед. – А сколько у тебя настоящих братьев?

Леметр – Этьен – был прав. Близких у Александра не было. Немногие кровные родственники по матери не хотели иметь ничего общего с Александром, паршивой овцой семьи, во всяком случае, до того, как он добился большого успеха.

У него вдруг появился брат…

Александр пристально смотрел на обезображенное стертой косметикой лицо магнетизёра. Теперь ему казалось, что он видит в нем знакомые черты. Выступающая нижняя губа, правильный нос, круглые, сверкающие глаза. Так выглядел генерал Тома-Александр Дюма. Александр нередко стоял перед портретом отца и представлял, что тот сойдет с холста и возьмет сына на руки, научит его фехтованию и верховой езде, научит словам, с которыми ухаживают за красивыми дамами. Как же он об этом мечтал!

Леметр подошел еще ближе и теперь стоял прямо перед ним. Александр различал поры на его коже – его настоящей коже. Ему казалось, он видит его насквозь, может заглянуть в душу настоящего Дюма.

– Может быть. – начал Александр. Он сглотнул. – Если ты обещаешь сойти со своего пути. Мы могли бы.

Больше он сказать не смог. Глаза брата перед лицом Александра казались огромными. Там же вдруг оказались и два амулета. Когда Этьен их достал?

– Вот они, – сказал Леметр. – Амулеты, воссоединившие нас. Разве они не прекрасны?

Александр попытался проследить взглядом за раскачивающимися иероглифами. У него закружилась голова.

Глава 46. Санкт-Петербург, Эрмитаж, январь 1852 года

Элис шла по коридорам огромного музея. Она направлялась в восточную часть здания, чтобы отыскать амулет или кого-то из служителей Эрмитажа. Но вместо того чтобы осматривать анфиладу комнат, она снова и снова поднимала глаза вверх. Никогда еще она не видела залов такого тревожного декадентства. При этом она посетила множество крепостей и замков у себя на родине. Но по сравнению с этим дворцом русских царей сооружения английского дворянства казались карликовыми пещерами.

Любуясь одним из красочных кессонных потолков, Элис натолкнулась на витрину. Герцогиня отпрянула. Из-под стекла на нее смотрело человеческое лицо. Или то, что от него осталось.

Видимо, это был один из этих высохших трупов. Кажется, египтяне высушивали мертвых и заворачивали их в повязки. Об этом как-то рассказал ей Фергус, надеясь ее напугать. Она сделала ему одолжение и в притворном ужасе бросилась к нему в объятия.

Но то была всего лишь сказка на сцене театра любви. Мумия здесь была настоящей: Элис подошла к стеклу. Ничего ведь не случится. Этот человек давно мертв. И его все еще окружают стеклянные стенки гроба. Как Белоснежку. Только она даже после смерти оставалась красивой.

Чего нельзя сказать об этом трупе.

Элис слышала, что некоторые врачи прописывали истертую мумию как лекарство. Растворенная в горячем отваре трупная пыль якобы помогала от всевозможных болезней. Элис подумала, что лучше уж погибнуть, чем съесть мертвеца.

Отвернувшись от мумии, она поняла, что в зале были и другие забальзамированные мертвые. В помещении в два ряда стояли стеклянные гробы, в которых покоились коричневые тела. Места между ними было так много, что посетители могли пройти и полюбоваться экспонатами. На высоких окнах висели дряблые тяжелые шторы. В комнате царил полумрак.

Элис встрепенулась. Догадывались ли фараоны, что однажды их унизят до экспонатов, на которые будут смотреть сотни пар глаз?

Фараоны. Мумии. Значит, это Египетская коллекция. Или же ее часть – через арку, ведущую в следующий зал, Элис разглядела еще несколько похожих на гробы витрин, комнату смерти. Бывшая герцогиня Вустерская стояла посреди нее.

Она проглотила недомогание, зарождающееся внутри. Она справлялась и не с таким. К тому же она позовет спутников, а втроем можно заглянуть в высохшее лицо даже самой жуткой мумии.

– Египетская коллекция, – крикнула она как можно громче, – здесь, на восток.

Ее крик разнесло эхо.

Тут она увидела амулет.

Он лежал в одном из стеклянных гробов. Кто-то положил его мумии на грудь.

– Я его нашла, – крикнула Элис, но теперь ее голос был тише.

Диск в форме полумесяца магически притягивал Элис. Она положила руку на стеклянную витрину, прямо над артефактом. Стекло было холодным на ощупь, но нагрелось от прикосновения.

Там лежал драгоценный предмет, ради которого она приехала в Россию. Охота подошла к концу. Леметр опоздал. Их задача в Санкт-Петербурге выполнена.

Элис набрала побольше воздуха, чтобы опять закричать. Затем она выдохнула и замолчала.

Что же дальше?

Эта мысль мучила ее еще во время переправы в Россию. Элис отбрасывала ее снова и снова.

У нее не было семьи. Вернуться в Англию она не могла, если только не собиралась работать на одной из этих отвратительных фабрик. Сначала Элис думала, что Александр Дюма положил на нее глаз. Однако, во-первых, и у Дюма не было денег, на которые Элис могла бы беззаботно жить. Во-вторых, писатель был влюблен в графиню Анну.

Шувалов. Да, он стал бы хорошей партией. Пусть русский и странноват, но зато одинок, состоятелен и постоянно путешествует по Европе. Однако к обаянию и намекам Элис он оставался невосприимчив. Казалось, его интересует лишь кабинет редкостей.

Элис посмотрела на мумию. Что, если она принесет амулет Шувалову? Подвеска станет первым экспонатом Египетской коллекции у него в дворце. Другие артефакты они отыщут вместе в Египте. Они будут плыть вверх по Нилу на пароходе и ездить на верблюдах вокруг пирамид. Мистер Шувалов и его супруга, леди Элис.

Элис покачала головой. Не могла же она просто обокрасть этот музей. Чем она тогда будет лучше Леметра?

Нет. Во дворце Шувалова артефакту будет ничуть не хуже.

Элис убрала руку с витрины. На мгновение на ней остались отпечатки ее ладони и пальцев. Затем картинка исчезла, и под стеклом снова ясно и четко был виден амулет. А вместе с ним – и высохшее лицо мумии. Теперь оно уже не казалось Элис таким невыразительным, как раньше. Неужели пустые глазницы смотрят на нее с укором?

Элис сглотнула. Когда же придут ее спутники? Если она так и будет стоять здесь одна, ей придется взять дело в свои руки.

Ее пальцы переплелись. Она осмотрела зал. Рядом с небольшим камином стояла кочерга.

– Амулет здесь, – прокричала герцогиня снова как можно громче и подошла к камину.

Кочерга оказалась тяжелее, чем она думала. Но это всего лишь кусок кованого железа, инструмент, подобными которому леди Элис пользовалась уже тысячу раз. Впрочем, с такой целью – впервые. Подняв кочергу обеими руками, она обрушила ее на витрину.

Анна сидела под люстрой, запрокинув голову. Над ней сверкали кристаллы. Неужели Александр и вправду сделал ей предложение? Она чувствовала, как бешено бьется ее сердце. Его стук отдавался в ушах, и ей казалось, что его слышно во всем Эрмитаже, по всей России.

Слова Александра были серьезны, в этом она не сомневалась. Но неизвестно, не передумает ли он через месяц. Его чувства – Анна успела это понять – напоминали чувства, выплескивающиеся из его романов. Они были сильными, но недолговечными. Печаль, которую испытывал читатель, когда умирала мать героя, спустя несколько страниц сменялась радостью, потому что герой нашел сокровище. Что, если золото потеряет блеск?

Анна не желала быть героиней романов Александра. Ей хотелось забыть слова, которые он сказал ей перед Эрмитажем.

Но сделать это у нее не получалось.

Александр был полной противоположностью Анны: сластолюбивым, чересчур чувствительным, беззаботным. Сколько раз она упрекала его за эти черты, но в глубине души ими восхищалась. А иногда, но только иногда, ей даже хотелось быть хоть немного похожей на Александра Дюма.

Она вспомнила разговор во время переправы в Санкт-Петербург. Тогда Александр еще пытался обольстить Элис. Он восторженно рассказывал леди о шато: «Если вы останетесь на фабрике романов на ночь и вам приснится Гаити, на следующее утро вы проснетесь с солнечным ожогом».

Анна усмехнулась. Жизнь в этом человеке кипела так, что порой выплескивалась за край. Как можно такое выдержать?

Ей его не хватало.

Раздался кашляющий смех. Александр вернулся.

А рядом с ним шел Леметр.

Мысли Анны разорвались на мелкие кусочки. Леметр в Санкт-Петербурге. В Эрмитаже. Прямо перед ней.

– Посмотрите, Анна, кого я встретил, – сказал Александр. Он что, положил руку Леметру на плечо? – Мой брат Этьен.

Что такое он говорит?

– Графиня Анна, – сказал Леметр и сделал едва заметный поклон.

На нем была шуба, выглядевшая так, словно он переплыл в ней Балтийское море. Да и сам Леметр казался обессиленным. Его кожа будто лопнула. Или это не кожа вовсе?

Анна поправила очки.

– Наконец-то мы встретились снова, графиня Дорн. – Голос Леметра звучал устало, но все равно не терял привлекательности. – На сей раз все честно, – продолжил магнетизёр. – Только мы двое. Ни западни, ни английского воина-героя.

– А как же французский писатель, – воскликнула Анна. – Александр! Одолейте его!

Дюма расплылся в беспечной улыбке.

– Он мой брат.

Почему он повторяет этот вздор?

Должно быть, он попал под влияние Леметра. Иначе и быть не могло.

– Месье Дюма, – сказал магнетизёр, – действительно мой брат. Я бы с удовольствием изложил вам запутанную историю нашей семьи, но я спешу. – Теперь фальшивая любезность исчезла с лица Леметра. Он посмотрел на Анну с дьявольски коварным выражением лица и прорычал:

– Где амулет?

– Мы нашли его и отнесли в безопасное место, – тем же тоном произнесла Анна. – Теперь он за пределами Эрмитажа: вам его не достать. Вы опоздали, Леметр.

Она боялась, но все же подъехала поближе к мужчинам. Магнетизёр подался назад.

– Я узнаю ложь, когда ее слышу, – сказал Леметр. – Я ведь ее мэтр.

Он поднял руку и направил ствол пистолета на Анну. Это оружие Шувалов дал Александру.

– На сей раз мы поменялись ролями, графиня. На сей выигрышный конец пистолета у меня. А вы…

Его прервал женский крик.

– Амулет здесь!

Элис. Ее голос доносился из восточной части музея.

Леметр вновь опустил ствол пистолета и улыбнулся Анне.

– Прошу меня извинить.

Магнетизёр наклонился к Александру и прошептал что-то ему на ухо.

Затем он обежал инвалидное кресло по широкой дуге.

Анна вытянула руку и попыталась удержать Леметра. Однако расстояние было слишком большим.

Злодей сбежал.

– Александр! – позвала Анна. – Помогите Элис!

Если Дюма и понял ее слова, он этого никак не показал. Медленными шагами писатель пошел к инвалидному креслу. Что он делает? Анна толкнула коляску назад.

– Александр, – снова окликнула она.

Однако она догадывалась, что Дюма ее не слышит. Леметр что-то с ним сделал. Что-то, что было Анне отлично известно.

Дюма приблизился к Анне. Одним молниеносным движением он схватил ее за горло. Она не смогла увернуться. Его руки, горячие и влажные, прижались к коже у нее под подбородком. Давление было огромным. Анне не хватало воздуха.

Она почувствовала, как ее глаза расширились. Она пыталась убрать его руки от ее горла. С таким же успехом она могла бы попытаться разрушить шато Монте-Кристо. Анна царапала его костяшки. Хватка оставалась твердой как железо.

Лицо Александра нависало над ней, ужасно невыразительное, и чем сильнее он сдавливал ее горло, тем больше расплывались его очертания перед глазами Анны.

Она мотала головой из стороны в сторону. Ей не хотелось умирать. Уж точно не так. Не здесь, под этой декадентской люстрой.

Страх – мощный стимулятор.

Анна посмотрела на полные щеки Александра, левая была больше правой. За ней был воспаленный зуб, на который он постоянно жаловался.

Она решилась отпустить руки Александра. Давление тут же усилилось. Перед ее глазами заплясали темные полосы. Реальность распадалась на волокна.

Замахнувшись, Анна нанесла удар. В него она вложила весь гнев, печаль, отчаяние и страх, мучившие ее последние десять лет.

Она попала по щеке Александра. Голова его дернулась. На распахнутых глазах выступили слезы. Рот раскрылся.

Он закричал.

– Ай!

И еще раз:

– Ай!

Он убрал руки с шеи Анны и схватился за место, куда пришелся удар.

– Черт возьми! Тысячу раз! – выругался Александр.

Задыхаясь, Анна отпрянула от него. Одной рукой она расстегнула воротник своего пальто. Почему ей все еще не хватает воздуха? Из оставшихся сил она сделала вдох, но в ее горячие легкие проникла лишь небольшая струйка кислорода. Этого недостаточно.

Анна почувствовала, что вот-вот потеряет сознание. Над ней вдруг снова нависло лицо Александра. Его кожа была еще темнее, чем обычно. Затем она стала совсем черной.

Залы были полны гнусных статуй гнусных людей. С масляных картин на Леметра смотрели духовники и княжеские слуги. Все они принадлежали миру, который скоро исчезнет.

От Дюма и графини он избавился. Теперь между Этьеном Леметром и последним амулетом стоит только леди Элис. Скоро и это изменится.

Его противники прибыли в Санкт-Петербург удивительно быстро. Но он и сам сделал все возможное и невозможное, чтобы добраться в музей. Опоздай он хоть на день, и Александр с его метрессами выиграли бы гонку.

Леметр кашлянул. Прогулка по замерзшему заливу истощила его силы. У него перед глазами плясали тени. Он мечтал оказаться в теплой постели и немного отдохнуть. Осталось совсем немного. Теперь от цели его отделяет всего несколько шагов.

На пьедестале стояла женская фигура в роскошном платье. Наверное, она изображала царицу, угнетательницу с черной душой в платье из белого шелка. Леметр остановился и вытер лицо подолом ее одеяния. Остатки косметики запачкали ткань. Он чувствовал себя освобожденным. Наконец-то он снова может быть самим собой. Маскарад подошел к концу.

Пройдя еще два зала, Леметр увидел леди Элис. Она стояла к нему спиной посреди выставки высохших трупов – озера из стеклянных гробов. Леметр содрогнулся. Не из-за страшных на вид мертвецов. Его ужаснула надменность человека. Уже тысячи лет назад короли ставили свою волю превыше всего остального. Даже выше смерти.

Он сожжет эти мумии. Этот музей. Быть может, и весь город.

Он снова кашлянул.

– Ну наконец-то! – сказала леди Элис и повернулась к нему. – Я нашла… – Она замолчала, поняв, кто к ней приближается.

В одной руке она держала кочергу, а в другой – амулет. Теперь она сделала шаг назад.

– Я рад, что вы ждали меня с таким нетерпением, – сказал Леметр.

Он заметил, что витрина позади герцогини разрушена. Из-за осколков стекла высохшее тело мумии сверкало. Картина ему понравилась. Гнилой труп, усеянный драгоценностями – символ всех аристократов.

– Вы сорвали мои планы в Лондоне, – прорычал он. – За это вы заплатили. Но недостаточно.

Он поднял пистолет.

– Давайте, застрелите меня, – леди Элис обрела дар речи. – Мне нечего терять. Но я хотя бы умру храброй женщиной. Я противилась судьбе до последнего. А вот вы так и останетесь слабаком.

Леметр хотел ее высмеять, но из него снова вырвался лишь кашель. Ствол пистолета качнулся.

– Слабаком? – крикнул он. – Только что я позаботился о том, чтобы ваша подруга, графиня, покинула этот мир. Ее задушили. По моему приказу. И сделал это Александр Дюма.

Если леди Элис и напугало это известие, то она отлично умела скрывать чувства. Спокойным голосом герцогиня продолжила:

– Это только подтверждает мои слова, Этьен. Вы ничего не можете сами. Вы боитесь даже парализованной женщины. – Голос леди Элис зажегся яростью. Ее щеки пылали. – Вы чувствуете себя сильным, только ломая волю других. Но сами сделать вы ничего не можете.

Она швырнула ему амулет. Бронзовый диск зазвенел на плитке, когда драгоценный предмет приземлился у его ног. Он не решался к нему наклониться.

– Берите же! – крикнула леди Элис. – Без подспорья у вас ничего не выйдет. Вы напоминаете охотника, которому собака должна принести дичь. Так будет и дальше. Вам всегда будет нужна помощь, Этьен. Вы никогда не сможете ничего сделать сами. Вы тоже сидите в инвалидном кресле. Только у вас сломлено не тело, а дух.

Леметр вздрогнул. Что позволяет себе эта женщина? Она ведь ничего о нем не знает. Даже его настоящее лицо она увидела только сейчас.

– Вы просто беспомощный заморыш, – продолжила англичанка. – Ничтожный обманщик. Ничем не лучше… не лучше…

– Юнги, – закончил Леметр.

Выстрел из пистолета эхом отдался от стен. Герцогиня закружилась и упала на разрушенную витрину.

Взметнулась пыль. Леди Элис слабо вскрикнула и затихла.

– Это подтверждает ваши слова? – прокричал он ее бездыханному телу.

Он прицелился ей в спину и снова спустил курок. Однако пистолет был разряжен. Он отбросил оружие. Затем он поднял артефакт с пола и спрятал его в кармане пальто. Прихрамывая, Леметр как можно быстрее подошел к одному из окон. Теперь больше никто не сможет его остановить. Никто!

– Мой зуб! – простонал Александр.

Его голову охватила невыносимая боль. Она была почти такой же сильной, как боль у него в сердце. Перед ним сидела графиня Анна в инвалидном кресле и больше не шевелилась.

Что случилось? Александр не знал. Но он мог связать обрывки воедино. Он знал, что его захлестнули чувства и он подошел к Леметру, своему брату Этьену. Затем тот достал амулеты. После Александр помнил широко раскрытые глаза Анны, всего на расстоянии ладони от его лица. Его руки легли ей на шею. На шею, которую он вообще-то хотел покрыть поцелуями.

Боль пульсировала все сильнее.

– Анна! – окликнул Александр. – Вы меня слышите?

Он положил руку ей под подбородок и слегка приподнял ее голову.

Ее веки затрепетали. Слава богу! Она жива.

В его романах человека, потерявшего сознание, били по лицу. Он замахнулся, но опустил руку.

– Анна! – вновь сказал он.

Ее голова вот-вот откинется назад.

Вода. Ему нужна вода. Чем холоднее, тем лучше.

Эрмитаж был самой засушливой пустыней. Влажность – враг всех хранителей музеев.

Анна застонала.

Нужно найти что-то еще. Держа голову Анны, свободной рукой он порылся в карманах и достал баночку «Доппельмопса». Анна принесла табак в тюрьму и этим спасла ему жизнь.

Умело приподняв крышку, Александр бросил ее на пол. Табакерка была заполнена на четверть. Он сунул ее Анне под нос. Графиня выдохнула, и несколько крупинок взлетели.

Затем она втянула воздух. Совсем чуть-чуть. Но этого было достаточно.

Анна чихнула. Ее голова дернулась. Александр крепко ее держал. Она чихнула снова. Потом графиня открыла рот и глаза и стала жадно глотать ртом воздух как утопающая. «Нет, – подумала Александр, – как восторженная читательница, дойдя до кульминации романа».

Анна чихнула еще раз. И еще. Она подалась вперед и поднесла руки к покрасневшему лицу.

Александр отпустил ее и опустился перед ней на колени.

– Анна? – спросил он. – Анна, простите меня.

Графиня откинулась назад и натолкнулась на спинку инвалидного кресла. Изо рта у нее вырвался звук, напоминавший туманный горн. Она снова чихнула.

На мгновение Александру показалось, что он использовал неподходящее средство.

Но дыхание Анны постепенно успокоилось. Она кашлянула еще несколько раз. Александр терпеливо ждал.

Наконец графиня прохрипела:

– Как вы можете нюхать эту чертовщину ради удовольствия?

У нее по щекам текли слезы.

Он склонил голову набок.

– Я делаю глубокий вдох, когда мои противники пытаются перекрыть мне кислород.

Анна закрыла глаза. Услышала ли она его слова?

Он взял ее за руку. Она отдернула ее.

– Вы хотели меня задушить, – тяжело дыша, заметила она.

– Леметр, – ответил Александр. – Это были амулеты.

– Я знаю, – сказала Анна и скривила рот. Наверное, она хотела улыбнуться. У Александра с души свалился камень.

Он пощупал щеку.

– У вас отличный удар, – сказал он.

– А у вас… – она перевела дыхание, – … больной зуб. Вам нужно к врачу.

– Не говорите так много. Отдохните, – сказал Александр.

Анна сглотнула и кивнула.

Звук выстрела эхом разнесся по музею.

– Что это было? – спросил Александр.

Анна вздрогнула.

– Где Леметр? – прохрипела она.

Она посмотрела туда, откуда донесся выстрел.

– Не знаю, – ответил Александр. – В последний раз я видел его в западном крыле музея.

Анна развернула инвалидное кресло. Но ее движения были слабыми: ей не хватало сил.

– Элис! – попыталась прокричать она, но из горла вырвался только шепот.

В следующий миг Александр подошел сзади к инвалидной коляске. Он что есть силы толкнул Анну через белый зал. Его шаги стучали по паркету, вторя ритму пульсации его больного зуба.

Он спешил, как только мог. Однако прошло немало времени, прежде чем они наконец нашли Элис.

Герцогиня сидела на полу перед разбитой витриной. Она была бледна. Даже ее губы утратили краску. У нее под глазами залегли синеватые тени. Она держалась за руку. Между пальцами сочилась кровь.

Элис простонала, увидев Анну и Александра.

– Раненая в зале, полном перебинтованных, – произнесла она. – Похоже, судьба насмехается надо мной.

Анна сняла капор и обернула платок, обмотанный поверх него, вокруг руки Элис. Кровотечение стихло.

– Амулет у Леметра, – сказала Элис.

– Сейчас это не важно, – прервала ее Анна. – Александр, найдите врача.

– Но в этом музее нет ни души, – возразил он.

– Тогда что-нибудь придумайте, – набросилась на него Анна. – Вы же в этом якобы мастер.

– Хорошо, – сказал Александр. Мысли мчались у него в голове. – Я пойду… я пойду к Шувалову и попрошу его привести врача.

Он с ужасом взглянул на Элис. Успеют ли они?

Казалось, герцогиня прочитала его мысли.

– Со мной все в порядке, – заявила она. – Страх у меня в конечностях хуже крошечной свинцовой пули внутри.

Александр вспомнил, как дрался на пистолетах. Когда он попадал в противника – или просто задевал его! – тот жалобно вопил и катался по земле. Эта дама же закусила губу и позволила Александру помочь ей подняться на ноги.

Элис стояла, опираясь на витрину. Кровь у нее на руке запачкала стекло.

– Отправляйтесь за Леметром, – приказала она. – Вы оба.

– Об этом не может быть и речи, – ответила Анна. – Мы останемся с вами.

– Послушайте! – сказала Элис. Ее голос звучал теперь громче. – У Леметра есть третий амулет. И это моя вина. Не позови я вас, он бы вообще его не нашел. – Ее щеки немного порозовели. – Если вы его не остановите, все наши усилия будут напрасны. Я оставила свою жизнь позади, и с этим я справлюсь. Но неужели все было зря? Этого я не допущу. Догоните Леметра, или я отправлюсь за ним сама!

Она попыталась сделать несколько шагов и опустилась на кушетку для посетителей у стены. На обивке Александр разглядел отпечаток обуви. Окно было не закрыто: кто-то лишь прикрыл створку.

Отодвинув ее, Александр посмотрел на площадь, где стояли кареты. Фигура в потертой шубе только что приблизилась к саням Шувалова.

Глава 47. Санкт-Петербург, Эрмитаж, январь 1852 года

Шувалов, обхватив себя за плечи, расхаживал взад и вперед по площади перед Эрмитажем. Сначала он бродил медленно, потом ускорился. Теперь он уже маршировал.

Где же его гости? Полчаса уже миновали. Даже русские полчаса!

Солнце постепенно поднималось над горизонтом. Крыши Эрмитажа вырисовывались из темноты звездного неба. Кровли были залиты мягким пастельным светом. Светом, в котором, стань он еще ярче, не показался бы ни один волк. Шувалов давно бы отправился на охоту один, как и грозился гостям. Но общество двух женщин привело его в восторг. Особенно этой англичанки, Элис: она была совершенно очаровательным созданием. Как она разминала ему пальцы в бильярдной! Когда она наклонилась к нему, кончики ее длинных волос изящно соскользнули у нее с плеч. А еще британка восхищалась его волчьими трофеями. До сих пор посетительницы всегда с ужасом от них отворачивались. Леди Элис была другой.

Шувалов хотел показать ей, как он обращался с дикими зверями, каким бесстрашным охотником он был. Поскорее бы она вышла из музея!

С северной стороны площади раздался шум. В темноте кто-то зашевелился. Неужели Дюма и дамы наконец шли назад?

Шувалов прищурился. Сзади из окна вылезла фигура.

Это что еще за странность?

Он подошел поближе. Какой-то мужчина карабкался вниз из музея. На нем тоже была шуба, но он был намного худее Дюма.

Окно располагалось на первом этаже, и незнакомец с небольшой высоты спрыгнул на площадь. Там он скорчился: казалось, он пытался немного отдохнуть.

Этот Эрмитаж был не музеем предметов искусства, а коллекцией странных фигур.

– Эй! – крикнул Шувалов и пошел навстречу незнакомцу. – Вы случайно не видели там француза и двух женщин? Одна из дам сидит в инвалидном кресле.

Незнакомец вскочил и убежал. Описав дугу вокруг Шувалова, он остановился у кареты, прибывшей на площадь еще до них.

Неотесанный грубиян! Наверняка один из тех крестьян, которым недавно разрешили посещать музей.

– Эй, вы! – крикнул Шувалов. – Вообще-то я задал вам вопрос!

Тут ему в голову пришло, что, возможно, мужчина не понимает по-русски.

Заинтересовавшись, он последовал за неизвестным, который теперь говорил с кучером. Подойдя поближе, Шувалов заметил, что на козлах сидит женщина.

На ней была необычная шляпа, делавшая ее похожей на гриб.

Незнакомец кричал что-то извозчице. Речь его казалась французской и недовольной. В ответ женщина прошипела и вскинула руки в воздух.

Шувалов подошел к ним. Он не понимал, о чем они спорят, но догадаться было нетрудно.

У кареты были колеса. На них можно было проехать по русской стуже. Но если повозка стояла на месте слишком долго, ходовой механизм замерзал. Тогда не помогала даже самая густая смазка в ступицах. Русская зима все обездвиживала.

Шувалова наполнило злорадство. Этот человек обошелся с ним невежливо и получил заслуженное наказание. За русскими все-таки присматривает Бог.

– Вам стоило выбрать карету на полозьях! – крикнул Шувалов по-французски.

Фигура в шубе направилась к нему.

– Весна наступит раньше, чем эти колеса начнут вращаться, – продолжил Шувалов.

– Это ваши сани там, впереди? – спросил неизвестный.

Он приблизился к русскому. Извозчица слезла с кóзел и тоже подошла к Шувалову.

– Да, мои, – ответил Шувалов, – но я не могу вам их одолжить. Я отправляюсь на охоту. На охоту на волков. На ней…

Француз пробежал мимо него; его спутница последовала за ним. Оба молча направлялись к двум саням.

Шувалов смотрел им вслед. Сначала он подумал, что пара хочет покинуть площадь Эрмитажа пешком. Затем он увидел, как незнакомцы остановились у передних саней. Кучер на козлах вяло взглянул на незнакомцев. В следующий миг он оказался в снегу. Женщина в несносной шляпе схватила его за рукав и сорвала с кóзел.

Вот теперь с него хватит!

Шувалов побежал к саням. Его ноги словно летели, подгоняемые волной возмущения, поднявшейся внутри русского. Но уже на полпути он понял, что опоздал. Мужчина в шубе опустился на сиденье. Женщина в шляпе убрала тормозной башмак, забралась на козлы и взялась за поводья. Повозка тронулась. Сани заскользили в сторону набережной и исчезли в темноте. А вместе с ними – охотничьи ружья и перспектива положить кровавый трофей к ногам леди Элис.

– Ну и гнилье! – прокричал Шувалов вслед карете.

Такого в Санкт-Петербурге еще не бывало. Во что превратился этот город?

Вот где выход! Наконец-то! Александр вытолкнул инвалидное кресло на улицу. На площади перед Эрмитажем царили утренние сумерки. Солнце, взошедшее где-то над Сибирью, проливало первые слабые лучи на город.

– Вот он, – крикнула Анна и показала на сани.

Она что, про Шувалова? Александр увидел, как какая-то фигура села в сани и уехала. Но это был не Шувалов. Тот стоял в отдалении и что-то кричал беглецу. Затем он наклонился, чтобы набрать снега, и бросил самодельный снаряд в сани.

Нетрудно было догадаться, что произошло.

Александр и Анна добрались до свирепствующего русского.

– Вас ранили? – спросила Анна.

– Меня обокрали, – огрызнулся Шувалов. – Вор забрал сани, тройку здоровых лошадей и восемь заряженных винтовок. – Он на секунду замолчал. – Вы что, знаете этого человека? Он говорил по-французски.

– В некотором смысле, – сказал Александр. – Мы объясним вам позже.

– Нам нужно его остановить, – крикнула Анна.

– Конечно, – согласился Шувалов и направился ко вторым саням.

– Не вам! – прокричала Анна голосом генерала, раздававшего приказы.

«Нет, – поправился Александр, – скорее голосом строгой учительницы».

– Что вы себе позволяете? – спросил Шувалов, растерявшийся еще больше.

– Идите в музей. Вы знаете, как найти Египетскую коллекцию? – спросила Анна, пока Александр сажал ее во вторую тройку.

– Да… но мои сани… мои ружья… – Он указал туда, куда исчез Леметр.

– В музее леди Элис, – продолжила Анна. – Она ранена, ей нужна ваша помощь. – Она протянула Шувалову руку. На ней были видны темные пятна. – Это кровь нашей подруги. Скорее! Сделайте для разнообразия хоть что-то хорошее.

Даже в темноте было видно, что Шувалов побледнел. Он больше не возражал. Вместе с кучером он поднял инвалидное кресло на кузов и крепко его закрепил. Затем двое мужчин поспешили ко входу в музей.

Убрав тормозную колодку, Александр забрался на козлы. Три лошади сразу же рванулись в путь. Карету дернуло. Дюма ухватился за сиденье, чтобы его не отбросило назад к Анне. Животные были крепкими и, видимо, им не терпелось наконец побежать и стряхнуть мороз с конечностей.

Тройка со скоростью убегающего зайца-русака скользила по снегу. Ветер вгрызался в лицо Александра. Его глаза слезились, лоб болел, а кудрявые волосы развевались, как флаг на ветру. Только сейчас он заметил, что оставил меховую шапку в музее.

У него за спиной кто-то возмущенно завопил. Это был не голос Анны. Так она не кричала, даже читая его романы.

Свинья! Она так и лежала в карете!

– Бедное животное все еще здесь, – подтвердила Анна.

Александр повернулся. Свинья лежала на полу. Она тщетно барахталась, пытаясь высвободиться.

– Отпустите ее, – крикнул Александр.

Лошади предостерегающе заржали. Дюма снова посмотрел вперед. Сани мчались к повороту. Он дернул поводья вправо. Тройка изменила направление слишком рано, срезав поворот. Повозка резко развернулась. Ее занесло влево, и карета задела столб газового фонаря.

Александр снова посмотрел назад. Но на этот раз лишь мельком. Анна по-прежнему сидела на скамейке, держась за нее вытянутыми руками.

– Быстрее! – крикнула она к удивлению Александра.

Она права. Сани Леметра оторвались от них так сильно, что были едва различимы в темноте. К счастью, длинная набережная теперь шла прямо. Однако если Леметр доберется до лабиринта улиц в центре Санкт-Петербурга, затеряться в нем будет проще простого.

Александр разглядывал поводья в руке. Шесть ремней для трех лошадей. В каждой руке должно быть по три? Значит, средней лошадью нужно управлять двумя руками? Или как это устроено? Его захлестнуло бессилие. Так он чувствовал себя, когда герои его романов не выполняли его требования. Против этого помогало простое средство: способность настаивать на своем.

Связав все шесть ремней вместе, он взял их в правую руку. Левой рукой он взял кнут с наконечником и ударил им по головам лошадей.

– Машите копытами, Атос, Портос, Арамис! – крикнул он. – Иначе я брошу вас на съедение кардиналу Ришелье.

Похоже, лошади никак не отреагировали, но он делал то, что у него получалось лучше всего.

Они и вправду немного догнали карету Леметра. Но Александр быстро понял, что это произошло не благодаря его мастерству. Повозка магнетизёра врезалась в укрепление набережной. Кучер только что развернул сани обратно на дорогу.

Александр вытер с глаз слезы. Теперь он мог разглядеть человека, утверждавшего, что он его единокровный брат. Леметр повернулся к преследователям. Над спинкой сиденья показалось его лицо. Что-то держа в руках, он склонил голову набок.

Раздался выстрел. Рядом с тройкой брызнул снег.

Леметр стрелял.

Александр вспомнил. В одной карете лежала свинья, в другой – ружья.

Прогремел еще один выстрел. Рядом с Александром разбилась одна из ламп на козлах.

– Ему просто повезло, – прокричал Александр Анне.

По мере того как они приближались к Леметру, магнетизёру везло все больше.

Полозья натолкнулись на препятствие на дороге, и сани подпрыгнули.

Свинья снова завизжала.

– Она сейчас упадет! – крикнула Анна.

Быстро взглянув назад, Александр увидел, что зад животного уже висит над порожком. Анна держала свинью за веревки, связывающие ей ноги.

Грянул еще один выстрел. Пуля исчезла в темноте. Если Леметр попадет в одну из лошадей и животное упадет, тройка перевернется. Александр вспомнил карамболь на бильярдном столе Шувалова.

Этого никак нельзя допустить.

Александр выпрямился. Широко расставив ноги, он встал на козлах. Он крепко держал в руках поводья. Коленями он смягчал толчки саней. Теперь лучшей мишенью для Леметра стал он сам. Если магнетизёр не попадет в лошадей, они еще могут выиграть гонку.

– Именем моего отца, Тома-Александра Дюма, остановитесь! – закричал Александр, надеясь, что Леметр услышал его. Затем он щелкнул кнутом и ударил поводьями.

Веревки резали пальцы Анны. Зад свиньи уже свисал с саней. Закрученный хвост оставлял след на снегу.

Если бы только свинья вела себя спокойно! Тогда Анна могла бы затащить ее обратно в сани. Но животное болтало связанными ногами и беспрестанно мотало головой. Еще немного, и Анна выпадет из повозки вместе с ней.

– Отпустите ее, – крикнул Александр. – Это просто свинья.

Да, свинья. И она умрет, если выскользнет из саней. Вокруг шеи животного был обвязан кожаный ремень, цепочка от которого шла к задней части кареты. Видимо, это приспособление должно было тащить свинью за повозкой во время охоты на волков. Но тогда она хотя бы могла бежать. Упади она со связанными копытами, она погибнет.

Анна попыталась отстегнуть цепочку от ошейника. Но стоило ей отпустить свинью одной рукой, как та выскользнула из едущей кареты еще дальше.

Графиня обхватила веревки. Сани подпрыгивали и качались. Свинья визжала. Снова послышались выстрелы. Впереди кареты зазвенело стекло.

Вдруг свинья пропала. Анна держала в руке пустые петли веревок. Животное вырвалось из пут.

Анна посмотрела вниз. Свинья была там. Бедное животное, на веки вечные привязанное цепью к повозке, волокло по снегу. Оно словно тучный лебедь бороздило белое поле.

Когда карета на мгновение замедлилась, свинья вскочила на ноги. Теперь она хотя бы могла бежать за санями. При этом у нее хватило дыхания очень громко выкрикнуть свое возмущение в темноту.

«Подожди, – подумала Анна. – Я хочу тебя освободить». Она искала крючок, соединяющий цепь с каретой.

Его нигде не было видно.

Пока сани скользили под светом газовых фонарей, Анна заметила, что цепочка исчезла сзади кузова.

– Берегитесь! – прокричал спереди Александр.

Анна испуганно увидела, что Дюма, широко расставив ноги, стоял на козлах. Он согнул ноги в коленях, чтобы противостоять толчкам. Анну подбросило. Она схватилась за край скамейки и услышала визг свиньи.

– Александр! – крикнула Анна. – Сядьте. Вы упадете.

Александр рассмеялся. Встречный ветер трепал его волосы.

Снова грохнул выстрел. Рядом с каретой взлетел снег и брызнул в лицо Анне.

Когда она снова повернулась к свинье, животное уже почти добралось до кареты. Цепь между ошейником и санями провисла, со звоном волочась по земле. Теперь свинья бежала еще быстрее. Причина тому виднелась в темноте.

Свинья была не одна. Позади нее появились две серые фигуры. Они тоже бежали на четвереньках. А глаза их сверкали, как у трофеев в бильярдной Шувалова.

Рецепт охоты русского оказался рабочим. Да только сейчас его не было рядом, чтобы убить волков. Анна обеспокоенно наблюдала, как двое преследователей подбираются все ближе к жертве.

Свинья бежала что есть мочи. Уши ее словно летели, а глаза были широко раскрыты, как и пасть, из которой сверкающими нитями стекала слюна.

Сани замедлили ход.

– Скорее, Александр! – крикнула Анна. – Поезжайте быстрее!

– Да я бы с радостью, – ответил Дюма. – Но у нас впереди проблема.

Анна приподнялась на сиденье и выглянула вперед. Между ног Александра ей было видно сани Леметра. На расстоянии между ними могли бы уместиться всего пять карет. По-видимому, магнетизёр ехал медленнее, чтобы было удобнее целиться. Он опирался руками о спинку саней, положив ствол ружья на обивку.

Он выстрелил.

Пуля разорвала сиденье рядом с Анной. Она закричала. Из дыры в обивке посыпались опилки.

Позади саней из темноты показались морды волков. Они были так близко, что Анна видела светлые подпалины у них на груди. Один из волков попытался схватить свинью за бок, но не смог. Из-за этого маневра он оступился и теперь отставал.

Другой волк не обращал внимания на свинью. Он смотрел на Анну, а его тело вздымалось и опускалось. Большими прыжками он подобрался к саням и попытался забраться на кузов, но не долетел и приземлился в снег. Расстояние снова увеличилось.

– Если вы не поедете быстрее, – крикнула Анна, – пассажиров у нас прибавится.

Александр огляделся. Поняв, о чем говорит Анна, он принялся снова погонять лошадей.

Анна знала, что долго они не продержатся. Если они поедут быстро, то снова станут мишенями Леметра. Если же медленно, то их нагонят волки.

Нужно избавиться от свиньи. Только так можно отвлечь волков.

Куда же крепится эта цепочка? Анна перегнулась через сиденье. К узкому кузову была привязана инвалидная коляска. Цепочка исчезала где-то внизу.

Сняв перчатки, она протянула одну руку назад. Кончики ее пальцев нащупали что-то под инвалидным креслом. У нее получилось коснуться цепочки, но этого было недостаточно.

Встать коленями на сиденье она не могла, и поэтому подтянулась над спинкой, пока наполовину не свесилась из саней. Одной рукой она держалась за скамью, а другой ощупывала цепочку. Железные звенья должны быть закреплены где-то под коляской.

Снег, взлетавший за каретой, колол лицо Анны. Она закрыла глаза, и сосредоточила все внимание на пальцах. Звено за звеном графиня продвигалась вперед. Наконец она наткнулась на что-то похожее на металлическую петлю. Карабин.

Она открыла глаза.

Ей в лицо смотрел волк. Он приготовился к прыжку.

Анна отпустила карабин. Возвращаться в салон было уже поздно. «Слишком медленно, – подумала она. – Ты слишком медлительна, чтобы выжить в этом мире». Женщина, передвигающаяся только с помощью подсобных средств, в какой-то момент достигает предела своих возможностей.

Ее взгляд скользнул по инвалидной коляске. Кожаный ремешок был закреплен только язычком пряжки.

Волк прыгнул. На сей раз он добрался до кузова. Его лапы нашли неустойчивую опору. Он запрокинул голову назад.

Анна вырвала ремень из пряжки. Инвалидное кресло накренилось. Затем оно с силой оторвалось. Волк полетел вместе с ним. Животное перевернулось в снегу.

Инвалидная коляска вихрем неслась по улице. Корзина поломалась, а левое колесо отскочило. Скамья для ног раскололась на мелкие кусочки. Одна из ручек взлетела высоко в воздух, исчезнув за укреплением берега в Неве.

– Что это было? – прокричал Александр.

– Остаток моей прежней жизни, – тихо сказала Анна.

От коляски она избавилась. Но свинья все еще бежала за ними, а два волка следовали за животным по пятам.

Анна снова вытянула руку. Теперь, когда кузов был свободен, ей было легче достать до карабина. Она открепила цепочку. Снег заглушил звон железных звеньев, падающих с повозки.

Свинья бежала дальше. Она не сразу заметила, что за шею ее больше ничего не тянет.

– Беги! – крикнула ей Анна и замахала руками. – Ты свободна.

«Это я про свинью?» – спросила она себя.

Наконец животное сделало крюк. Вскоре оно свернуло в переулок. Волки погнались за добычей помельче. С санями, где сидела учительница немецкого языка, тягаться они не захотели.

Леметр по высокой дуге выбросил разряженное ружье из саней и схватил следующее. Он всегда чувствовал себя покинутым Богом. Но обнаружив в карете арсенал оружия, магнетизёр узрел в этом знак божественной воли. Ему нужно завершить дело. И для этого он должен убить брата.

Прицелиться в Александра и спустить курок было несложно. Сложно было в него попасть!

Как он мог стрелять по движущейся мишени, если сам беспрестанно качался в карете?

– Помедленнее! – крикнул он Менье.

Сани сбавили ход. Преследователи догоняли. Леметр положил ствол ружья на спинку сиденья. Прижавшись щекой к холодному железу оружия, он попытался наложить прорезь прицела и мушку друг на друга.

Сани с Александром приближались. Этот идиот стоял прямо на козлах. Изволь! Если ему так хочется умереть, пусть его желание исполнится.

Леметр выстрелил. Пуля опять не попала в цель.

Как Дюма сумел освободиться от чар амулетов? Это удалось ему слишком быстро: Анна фон Дорн тоже сидела в карете. А должна была лежать мертвой в Эрмитаже, став причудливым произведением искусства величайшего манипулятора всех времен – Этьена Леметра.

Преследователи продолжали догонять. Александр вырос в прицеле винтовки до размера среднего пальца. Вот теперь-то пуля точно не пройдет мимо.

Леметр снова спустил курок.

Позади Дюма что-то по высокой дуге полетело вниз с саней. Кто-то закричал в смертельном ужасе. Неужели он попал в графиню?

– Куда? – огрызнулась мадам Менье.

Что толку от этого вопроса? Не все ли равно, куда? Главное – избавиться от преследователей. А потом… Что потом, он пока не знал. Посмотрим, что будет дальше.

В Леметре вдруг открылась холодная пустота. Он чувствовал внутри пространство, которое не мог заполнить сердцем, край, тянущийся до горизонта. В нем не было души, и ему было совсем некуда вернуться.

Магнетизёр покачал головой. Он не мог дать волю чувствам. С тех пор как он добрался до города по замерзшему заливу, дрожь в теле никак не отступала. Но это лишь слабость: она пройдет. Ему просто нужно поскорее отдохнуть. Хоть где-то.

Если не знаешь, куда идти дальше, вернись туда, откуда пришел. Разве не этому учил его отец?

– Остановитесь у порта и выезжайте на залив, – крикнул он извозчице. – Я знаю, как проехать между льдинами. Там мы от них отделаемся.

Выстрелы прекратились. У Леметра закончились патроны? Александр снова опустился на козлы. Его маневр удался, лошади остались невредимы. Сам он отделался испугом.

Но Леметр ехал дальше. И у него были амулеты.

– Он едет в порт, – заключил Александр.

Рядом с ним появилась Анна. Она склонилась над козлами. Александр испугался. Ее лицо и пальто были покрыты снегом. Распущенные волосы висели на плечах, а пряди развевались у лица.

– Вы в порядке, Анна? – обеспокоенно спросил он.

– Нет, пока Леметр грозится сбежать, – крикнула она в попутный ветер.

– Этого не случится, – сказал Дюма. – Если будет нужно, я отправлюсь за ним на седьмой круг ада.

Он тут же почувствовал, что наговорил лишнего.

Сани Леметра сделали крутой поворот. Снег разлетелся по стене какой-то конторы. Вместо того чтобы направиться к причалам, магнетизёр с шумом помчался прямиком к заливу.

– Он собирается выехать на лед, – крикнул Александр.

– Остановитесь! – приказала Анна. – Леметр знает, что делает. Он хочет, чтобы мы последовали туда за ним. Он что-то замышляет.

Александр увидел, как вторые сани подпрыгнули, упав с берегового укрепления – на поверхность льда.

– Остановитесь! – снова крикнула Анна.

Александр притворился, что ее не слышит. Анна беспокоилась только о нем, а не о себе. За последние несколько недель он видел, как много раз она рисковала ради него. Графиня подвергала себя опасностям, делала то, на что не решился бы и он сам. Анне Дорн был неведом страх. И сейчас Александр покажет ей, что может с ней равняться.

Дюма прищелкнул языком, а карета, не замедляясь, ехала дальше.

Сани миновали место между сушей и морем. Тройка Александра поднялась в воздух. Лошади и полозья оказались на твердой поверхности на полметра ниже. Что-то загрохотало. Челюсти Александра лязгнули. Зубы снова пронзила боль. Поездка продолжалась.

Свет восходящего солнца падал на вершины вклинившихся друг в друга льдин. Между глыбами танцевали тени. Там, впереди, Леметр исчез среди гигантских форм. В какой-то момент он пропал: залив словно проглотил его.

Александр пустил лошадей медленнее. Тройка еле умещалась на дороге. Три лошади теснились между глыбами льда высотой с дом.

– Куда он едет? – размышлял вслух Александр. – Если бы мы знали, мы могли бы отрезать ему путь.

– Никуда, – ответила Анна. Она держала его за руку. – Он хочет направить нас на ложный путь. Как всегда.

– Боюсь, ему это уже удалось, – признал Александр.

Саней Леметра больше не было видно. Зато перед ними, словно опухоли из замерзшей воды, вздымались ледяные наросты.

Александр медленно вел лошадей между препятствиями. Он прислушался, пытаясь различить шум вторых саней, и наклонился вперед. Но до него доносился только стук копыт его лошадей и гудение полозьев его кареты. Где же Леметр?

– Возможно, он остановился, и мы как раз проезжаем мимо него, – предположила Анна.

Казалось, она тоже напряженно вслушивается.

Александр остановил тройку. Тишина давила на окружающий ландшафт. Все звуки мира словно замерзли в нескончаемом холоде.

– Берегись! – крикнули по-русски издалека.

Леметр знал дорогу. Всего несколько часов назад он шел здесь, наполовину замерзший и на исходе сил. Теперь старания окупились. В свете поднимающейся утренней зари были видны даже его собственные следы на снегу. По ним шли следы от полозьев саней. Саночники, ездившие между Кронштадтом и Санкт-Петербургом, похоже, уже приступили к работе.

Магнетизёр давал мадам Менье краткие указания, подсказывая, куда поворачивать. Затем он яростным взглядом посмотрел назад. Дюма и графини там не было.

Но в зеркальной поверхности ледяной стены виднелось отражение.

– Быстрее! – крикнул Леметр.

– Здесь слишком узко, сынок! – отозвалась Менье.

Он ненавидел, когда она его так называла.

Позади них снова замерцали тени.

– Я сказал: поезжай! – прокричал Леметр.

Мадам Менье больше не возражала. Она пустила тройку галопом. Старуха ловко вела упряжку между глыбами льда. Лошади теснились, насколько позволяло ярмо. Кузов кареты скользил вдоль ледяных стен. Леметр крепко держался, все так же глядя назад.

Его преследовали тени. Он протер глаза.

– Они совсем близко, – закричал он. – Нам нужно ехать быстрее.

– Не получится, – крикнула кучер и покачала головой.

Широкие поля ее бесформенной шляпы раскачивались на попутном ветру.

Леметр схватил ее за накидку и рванул к себе.

– Мы должны сбежать во что бы то ни стало.

Менье попыталась стряхнуть его руку. Но Леметр вцепился в ее пелерину.

– Отпусти! – крикнула она. – Ты мешаешь мне править.

Леметр хотел выкрикнуть что-то еще. Но страх стянул ему горло. Он молча продолжал тянуть накидку. Мужчина чувствовал себя ребенком, пытавшимся убедить маму тут же исполнить свое желание.

Менье повернулась к нему. Ее лицо исказил гнев.

– Берегись! – крикнул кто-то по-русски.

Между плитами льда появились сани. Они стояли посреди дороги. Там же были несколько мужчин в шубах. Они склонились над чем-то, лежавшим на земле. Увидев тройку, люди отскочили в сторону.

Останавливаться было уже слишком поздно. Галопом доскакав до места, лошади перепрыгнули через препятствие и побежали дальше.

Сани во что-то врезались. Оторвавшись от земли, они перевернулись в воздухе.

На ледяной стене, на которую налетел Леметр, играли тени. Он услышал треск: у него посередине что-то сломалось. Магнетизёр не чувствовал боли. Лишь изумление, когда он, соскользнув с наклонной поверхности и упав на лед, заглянул в мертвые глаза Бена Саймса.

Спрыгнув с кóзел, Александр побежал к карете Леметра. Повозка магнетизёра напоминала кучу дров, по которой ударил огромный кулак. Повсюду были разбросаны ружья. Лошади исчезли. Откуда-то издалека был слышен звон упряжи, которую животные, по-видимому, все еще тянули за собой.

Рядом стояли другие сани. Двое мужчин – должно быть, это были извозчики – склонились над чем-то в снегу. Один из них медленно качал головой. Другой держал широкую ладонь у рта.

Александр оттолкнул кучера в сторону. Перед ним в снегу лежали два тела. Одно из них покрывала ледяная глазурь. Этот человек умер уже давно. А другим был Леметр.

Он был еще жив. С его дрожащих губ поднимались облачка пара.

– Этьен, – сказал Александр и опустился на колени рядом с единокровным братом.

Он хотел успокаивающе положить на него руку. Но на теле магнетизёра не осталось живого места, и прикосновение причинило бы раненому только боль. Александру было больно даже смотреть на него. Он заглянул в лицо Леметру.

– Это ты был в тенях. Я тебя узнал, – только и смог прошептать магнетизёр.

– В каких тенях? – спросил Александр.

Тут он заметил, что Леметр разговаривает не с ним. Он беседовал с мертвым.

Один из извозчиков что-то сказал по-русски.

– Нет, – ответил Александр, не поняв ни слова, – думаю, врач тут уже не поможет.

Русский повторил свои слова. В его голосе звучала неотложность.

Александр смотрел на магнетизёра. Несколько часов у него был брат. Он фыркнул. Жизнь рассказывала истории, которые не под силу придумать ни одному автору. Он почувствовал что-то внутри. Ощутил руки у себя на плечах. Услышал голос Анны:

– Александр! Назад!

Кто-то его отдернул. Он приземлился на спину. На место, где он только что сидел, обрушился град льдин. Ледяная стена, на которую наскочил Леметр, раскололась надвое. Обломок размером с ворота амбара похоронил магнетизёра под собой.

Глава 48. Залив Санкт-Петербурга, январь 1852 года

Пальцы Анны впились в край кузова. Льдины беспрестанно с грохотом падали туда, где только что виднелось тело Леметра. Снег взлетел и окутал все: русских саночников, их лошадей, извозчицу магнетизёра, поднявшуюся на ноги неподалеку. Казалось, Леметр превратился в кристаллы мертвенно-бледного инея.

Анна закрыла глаза. До нее доносился лишь шум. Она уже слышала что-то похожее: десять лет назад, когда рушилась крепость Дорн. Вместо льдин с неба тогда падали камни, а жертвой Леметра стал Тристан.

С тех пор графиня больше не могла ходить ногами. Но Анна понимала, что это не главное. Разве она не изъездила всю Европу, чтобы увидеть, как события повторяются? Здесь и сейчас?

Анна ощутила, что ее покидает храбрость, чувство, наполнявшее и подгонявшее ее по пути из Карлсруэ в Париж, из Парижа в Брюссель, из Брюсселя в Лондон, а оттуда в Санкт-Петербург. Теперь смелость оставила ее, улетев в пасмурное русское небо. Анна хотела удержать это чувство, но не знала, как. Снова открыв глаза, она превратилась в неподвижную маленькую женщину на замерзшем заливе в чужой стране.

Она наблюдала, как Александр и извозчики пытаются достать тело Леметра. Но все усилия были тщетны. Обломки были такими огромными, что голыми руками люди их сдвинуть не могли. Когда они попытались оттащить ледяные плиты при помощи лошадей, глыбы стали только больше вклиниваться друг в друга. Казалось, мороз не хотел отпускать жертву.

Наконец помощники бросили попытки. Тело магнетизёра будет покоиться в холодной могиле, пока не закончится зима. Весной Леметр погрузится на дно петербургского залива и исчезнет навсегда. А вместе с ним – и амулеты.

Когда солнце начало клониться к горизонту, Анна снова оказалась в бильярдной Шувалова. Александр сидел в одном из тяжелых кресел. Он был необычно молчалив, отпивал шампанское мелкими глотками, хотя в иной раз опрокинул бы бокал залпом. Элис молча стояла у окна, глядя на ярко освещенный Эрмитаж и Зимний дворец. Рука ее была, как цепью, скована перевязью. Даже глаза волков на стенах теперь смотрели с печалью.

Шувалов, казалось, не замечал подавленного настроения. Он расхаживал вокруг бильярдного стола и расставлял шары, одновременно гадая, как можно достать амулеты со дна залива. Его гости рассказали ему о силе бронзовых дисков, и теперь он только и думал о том, как вернуть артефакты.

Шувалов сказал, что из Персии прибудут ловцы жемчуга и оснастят судно краном.

– Разумеется, сперва нужно спроектировать и построить баржу с малой осадкой, – разглагольствовал он, толкая бильярдные шары туда-сюда по войлоку. – Судно будет готово через год или два. Потом…

Подойдя к нему, Элис забрала у него бильярдный шар и положила его обратно на стол.

– Больше никаких столкновений. Ни с шарами, ни с пулями[106], – сказала она. – И никаких амулетов. Нам не нужны подспорья, чтобы стать ближе. Вы не находите?

Она посмотрела на Анну, потом на Александра и, наконец, остановила взгляд на Шувалове.

Удивление в глазах русского и его беззвучно двигающиеся губы надолго останутся в памяти Анны. Она уже научилась распознавать те особые мгновения, когда что-то начиналось, а что-то заканчивалось.

– Думаете, леди Элис будет счастлива в Санкт-Петербурге? – спросила она Александра, когда их поезд отъезжал от городского вокзала. Анна выглянула в окно. Элис и Шувалов стояли рядом на платформе, уменьшаясь с каждой секундой. Они превратились в две крошечные фигуры, затем – в две черточки и, наконец, слились в одну точку.

– Шувалов – странный парень, – сказал Александр. – Но с подходящей женой он станет сносным супругом.

Опустившись на сиденье, Анна слушала, как вагон грохочет по рельсам. Железнодорожную линию в Москву достроили всего несколько месяцев назад. Из Москвы они доедут до Варшавы, оттуда – на карете до Берлина и, наконец, на поезде до Парижа. Он остановится даже в Баден-Бадене.

– Александр? – тихо спросила Анна.

– Да?

Его голос прозвучал совсем близко к ее уху.

– Вам когда-нибудь казалось, будто часть вашей жизни подходит к концу?

– Еще бы, – сказал он. – Каждый раз, когда я заканчиваю книгу. Но знаете, что, Анна? Против такой тоски есть испытанное средство. Я сразу же берусь за новый роман.

Анна ощутила, как Александр положил ей на руку теплую тяжелую ладонь. Это прикосновение было для нее подобно подарку. Ей было хорошо рядом с великим французом. Поезд качался по рельсам, усыпляя ее. И впервые за долгое время графиня погрузилась в глубокий сон без сновидений.

В столовой Опиталь де ла Шарите гремела посуда. Медсестры убирали со столов. От каждого их движения струился запах камфоры, создававший неповторимую смесь с душистым сытным супом. Иммануэль вдыхал эти ароматы уже несколько недель, и ему они казались живительными. Вероятно, благодаря им он даже быстрее выздоравливал.

Его ноги снова двигались. Это было равносильно чуду. Сталкиваясь с жертвой несчастного случая, врачи обычно просто пожимали плечами и доставали костную пилу. Эта участь обошла Иммануэля стороной. И он знал, почему. Графиня Анна и ее знакомый, месье Дюма, заложили замок, чтобы доктор Лассайи сделал все возможное и спас ноги пострадавшего. Врачу это удалось. Иммануэль ходил на костылях, но все же мог передвигаться сам. В хорошие дни – а сегодня был именно такой – он даже помогал медсестрам с посудой. Через несколько месяцев или через год кучер снова сможет сидеть на козлах. Во всяком случае, так ему сказал доктор Лассайи.

Поставив тарелки на кухне, Иммануэль на костылях заковылял в столовую. Пожилой пациент, поев, заснул за столом. Иммануэль нагнулся за упавшей на пол шалью. У него получилось дотянуться до нее кончиками пальцев. Подцепив ткань, кучер накинул ее на плечи спящему. Движение далось ему тяжело, и у него на лбу выступил пот.

В общей спальне было прохладнее. Иммануэль взглянул на ряды кроватей. С того рокового вечера это место стало его домом. Он слышал стоны, стенания больных, днем и ночью хором страха наполнявшие комнату. Он слышал тишину, которая неожиданно и болезненно обрушивалась на него, когда смерть настигала соседа на матрасе, ставшем ему могилой. И он видел счастливые лица тех, что вставали с этих матрасов, – выздоровевших, покидающих стены больницы.

Иммануэль опустился на кровать. Положив костыли под подставку, он вытащил из-под подушки письма. Их кучер читал каждый день. Сейчас их было двадцать одно. Некоторые уже украшали новые марки, наклеенные прямо на конверт. На других были старые бумажные полоски для оплаты, прикрепленные к конверту. Все их объединяло одно: на них стояла подпись графини Анны. А еще они все были полны слов утешения и бесчисленных добрых пожеланий, и Иммануэлю казалось, что, когда он разворачивал почтовый лист и начинал читать, слоги взмывали в воздух и парили по спальне, словно маленькие души.

Зимний день клонился к закату; последние лучи проникали в окна, падая на вести из Брюсселя, Лондона, Саутгемптона, Гавра и Санкт-Петербурга. Иммануэлю захотелось прочитать любимое письмо и снова пережить события в Лондоне. Графиня Анна побывала во дворце английской королевы и встретилась с наследником престола. Вроде бы его звали Альберт. От этих удивительных историй сердце Иммануэля билось чаще. Держа перед глазами первый исписанный лист, он читал о гувернантке леди Эсми и ее проблемах с желудком. Он читал о злодее Леметре и его побеге из дворца. Он читал, не переставая, и ему, как всегда, казалось, что графиня Анна стоит рядом и сама говорит эти слова ему на ухо.

На сей раз ощущения были даже сильнее обычного. Иммануэль слышал голос Анны так явственно, словно она и вправду была рядом. Кучер открыл глаза. Видимо, он заснул. Ночь еще не наступила. В ногах кровати сидела фигура в зимнем пальто. На ней был капор с красной лентой. Фигура смотрела на кучера лицом Анны.

– Иммануэль, – сказало видение. – Я пришла забрать тебя домой.

Позже Иммануэль никак не мог понять, чему удивляться больше:

Силе своих ног, несущих его к выходу из Опиталь де ла Шарите так быстро, что костыли не выдерживали и гнулись.

Или графине Анне, больше не сидевшей в инвалидном кресле и обходившейся конструкцией, которой Иммануэль никогда прежде не видел: она напоминала инвалидную коляску, но складывалась и в два счета превращалась в остов, в котором Анна какое-то время могла стоять.

Или карете, ожидавшей во дворе госпиталя. Это был старый ландо, которым Иммануэль управлял много лет, будучи слугой графини. Повозку не помешало бы покрасить. На левом заднем колесе не хватало спицы. Кузов выглядел так, будто его пытались поджечь. Но, похоже, карета все еще была на ходу.

На козлах сидела фигура: ее Иммануэль узнал, лишь когда она в знак приветствия приподняла цилиндр. Это был Александр Дюма. Кучер мельком видел его лишь однажды, в парке шато Монте-Кристо. Дюма похудел. Его живот больше не давил своим весом на ноги, а щеки подтянулись. Однако кудрявые длинные волосы, блестящие набриолиненные усы и блестящие глаза совсем не изменились.

– Saperlipopette![107] – прокричал ему Дюма и проворно слез с козел. – Как вижу, вас хорошо кормили.

Он указал на талию Иммануэля, которая, как вынужден был признать кучер, стала чуть шире.

– Я мало двигался, месье, – сказал Иммануэль. – К тому же монахини в госпитале готовят просто божественно.

Открыв дверцу, Дюма помог ему сесть в карету.

– Скоро вам не придется жаловаться, что вам не хватает движения. Отныне вы будете кучером в шато Монте-Кристо. Разумеется, сначала вам нужно полностью поправиться. Пока что эту задачу беру на себя я. Ну, вперед!

Усадив Иммануэля в пассажирский салон, Дюма помог забраться внутрь графине Анне.

– Но доктор Лассайи сказал, что шато теперь принадлежит ему. Вы же отдали замок ему в залог. – Он сглотнул. – Ради моего выздоровления.

– Пусть Анна все тебе объяснит, – пробурчал Дюма. – Мы хотим поскорее отсюда уехать и разобраться с беспорядком в шато.

Писатель снова забрался на козлы; карета качнулась. Затем лошадь тронулась так резко, что Иммануэль чуть не упал на графиню.

– Он явно не лучший кучер в Париже, – сказала Анна, схватившись за ручку двери. – Пусть и считает себя таковым.

За окном в вечернем свете проплывал город. Кое-где виднелись остатки баррикад. В некоторых местах мостовая почернела. Но в Париж снова вернулась тишина. Как слышал Иммануэль, новое правительство при самопровозглашенном императоре Наполеоне III собиралось выполнить требования буржуазии. Новый правитель должен был знать, что без согласия населения невозможно управлять ни одним государством.

Карета качалась, без конца ударяясь об ободья. Иммануэль решил завтра же осмотреть повозку. Движение пойдет ему только на пользу.

Графиня Анна взяла его за руки.

– Иммануэль. Я так рада, что с тобой все хорошо. Мы прибыли в Париж и сразу же отправились за тобой.

Пока карета ехала в Сен-Жермен-ан-Ле, Анна рассказывала о своих приключениях. Кое-что Иммануэль уже знал из писем. Но услышав историю теперь, он поначалу в нее не поверил. Кучер неуверенно рассмеялся и спросил, не придумал ли описанные Анной эпизоды месье Дюма.

Вместо ответа графиня серьезно взглянула на спутника. Она рассказала о побеге из Парижа, бедах в Брюсселе, интригах в Лондоне и преследовании магнетизёра в Санкт-Петербурге. Тихим голосом она поведала, как Леметра завалило глыбами льда, и на душе у Иммануэля стало спокойно. Он никогда не забывал, кто виноват в смерти графа и несчастье графини.

– Так что же шато? – сменил он тему. – Оно снова принадлежит месье Дюма?

Анна загадочно улыбнулась.

– Нет, – сказала она. – Замок мой. Я взяла на себя поручительство Александра у доктора Лассайи.

– Наверняка это стоило немалых денег, – сказал Иммануэль.

Каждое объяснение графини вызывало новые вопросы.

– Помнишь, раньше ты возил меня в казино в Баден-Бадене? – Не дождавшись ответа кучера, Анна продолжила: – Тогда я проигрывала огромные деньги. Но в то же время я кое-что поняла: не рискуя, успеха не добиться. Нужно точно знать, на что ты идешь.

– Вы опять ходили в игорный дом? – удивленно спросил Иммануэль.

– И вернулась оттуда с небольшим состоянием. Удача была у меня в долгу. Теперь этот долг погашен. – Она все еще держала его за руки и сейчас сжала их крепче. – Жизнь отправила нас в суровую школу, Иммануэль. Но не для того, чтобы мы провалились, а для того, чтобы извлекли урок.

Когда карета доехала до парка шато Монте-Кристо, Анна еще не закончила рассказ. В голове Иммануэля проносились мысли, а в животе – чувства. С одной стороны, он был рад, что все закончилось хорошо. С другой стороны, он чувствовал себя лишним. Зачем ему присматривать за женщиной, которая не могла ходить, но при этом сама отправилась в путешествие, поймала злодея и сорвала банк в игорном доме Баден-Бадена?

Одноконная упряжка остановилась. Дверца открылась. За ней появилась фигура Дюма.

– Un moment, s’il vous plaît[108], – прокричал он. А затем снова исчез.

Шато Монте-Кристо пережило немало распутств: попойки с друзьями Александра, для которых ночь становилась днем, а день – ночью; пирушки и болтовня до тех пор, пока не сводило челюсти; безумное веселье и сладострастная сумятица постоянно обитали в стенах замка. Все это шато переносило с достоинством. Ведь на следующий день после торжества Александр приказывал убрать весь сор, до блеска вымыть мраморные полы и открыть окна, чтобы замок наполнился ароматом магнолий.

Похоже, последние несколько недель никто этого не делал.

Подойдя к входной двери, Александр достал большой ключ, который ему вернул доктор Лассайи. Только сейчас Дюма заметил, что замок сломан, а дверь просто притворена. Кто-то временно закрепил ее бечевкой.

Александр развязал веревку и толкнул дверь, сдвинув что-то, лежавшее с другой стороны. Войдя, он увидел, что там стоит корзина с остатками еды. Содержимое было уже не определить. Объедки испортились, и интересовали разве что мух, густым облаком круживших над ними.

Если здания могли стыдиться своего состояния, то на фасаде шато должны были выступить красные пятна. В белом салоне валялись пустые бутылки из-под вина. Красное вино вытекло, покрыв мраморную плитку прожилками. На столах стояли остатки еды. Камин никто не подметал, и пепел рвотой из каменной пасти рассыпался по полу. Все было погружено в полумрак, потому что тяжелые шторы были задернуты.

Вонь была невыносимой. Тремя шагами Александр поспешно пересек комнату – при этом у него под ногами что-то хрустнуло, – отодвинул шторы и распахнул окна. В шато ворвался ледяной свежий зимний воздух. Писатель поприветствовал его, с облегчением простонав.

Обернувшись, Александр оцепенел. Ему не верилось, что прискорбное состояние его дома могло стать еще прискорбнее. Как бы не так: перед ним стоял его бюст из пентелийского мрамора. Кто-то покрасил губы красным, посадил кляксы-родинки на щеку и наложил повязку ему на глаза! А внизу, на красном троне с кожаной спинкой, только что проснулся Фрушар.

– Кто здесь? – спросил писака и заморгал от яркого света.

Несмотря на холод, Александру стало жарко. Он расстегнул пальто и ослабил воротник. Александр Дюма, давным-давно покинувший этот дом, схватил бы Фрушара за горло, придушил бы его и вышвырнул в окно – и не важно, что они были лишь на первом этаже. Но с тех пор писатель изменился и поумнел.

Дюма медленно выдохнул, пока у него в легких почти не осталось воздуха. Так ему советовала Анна. Когда ему показалось, что он успокоился, писатель сказал:

– Это я, Фрушар, месье Дюма!

Фрушар вскочил. Он чуть не рухнул на пол вместе с троном, но удержался. Писака заковылял к двери, наступив на гору пепла. Взметнулась пыль. Он помахал себе перед лицом.

– Когда мы виделись в последний раз, – продолжил Александр, – я дал вам один совет. Помните?

– Какой совет? – Фрушар кашлянул. – Что вы здесь делаете? Вас давно должны были убить. Вы предатель, Дюма.

Со стороны входа послышался шум. Александр продолжил:

– Тогда я посоветовал вам вдохнуть в персонажей жизнь. Говорить о них недостаточно. Никто не поверит вам, напиши вы: Александр Дюма – злодей, предавший французское государство. Вам нужно доказать обвинения.

Фрушар провел рукой по волосам. Внезапно он снова превратился в бездарного писателя с фабрики романов.

– Я и пытался это сделать. И у меня получилось. Насколько мне известно, из-за моих строк вас объявили врагом государства. Я выдумал о вас больше лжи, чем из меня смогут выжечь в чистилище. Читатели верили каждому моему слову. Вы должны признать мой талант, месье Дюма.

– Я признаю, что вы не способны смириться с поражением. Вы распространились в моем шато словно водяная зараза. Вы осквернили мой дом и наговорили обо мне лжи, хуже которой и быть не может.

Теперь от самообладания не осталось и следа. Александр попытался взять себя в руки, чтобы холодно спровадить Фрушара, как он и собирался. Но у него ничего не вышло. Он был Дюма. И он всегда им останется.

Опустив голову, он направился к Фрушару, стоявшему посреди устроенного им разорения. Теперь писака вызывающе вздернул подбородок.

– Давайте, поколотите меня, месье! Избейте как следует! Я отомщу вам за каждую сломанную кость и каждый синяк. Ведь злодеем считают не меня, а вас. Статьи в «Мушкетере» были подписаны вашим именем. Сейчас я вызову жандармов. Выбирайте: или вы остаетесь в своем бывшем доме и ждете, пока вас схватят. Или отступаете по доброй воле.

Александр стоял на месте. Он тяжело дышал. Взгляд его снова стал ясным. Ему не нужно было марать руки о Фрушара.

– Жандармы, – сказал он, – уже здесь.

Писатель указал на дверь белого салона. За маленькими квадратными окошками виднелись две фигуры. В шахматных квадратах стекла их тела раскололись словно в калейдоскопе. В комнату глядели лица Кюнена и Фульширона.

Фрушар вздрогнул. Он выставил вперед ногу, не дав полицейским зайти. Жандармы затрясли ручкой. Затем они принялись толкать дверь. Фрушар уступал сантиметр за сантиметром.

– Вы задерживаете не того! – закричал Фрушар, когда жандармы надевали на него железные наручники и затягивали болты. – Там стоит Дюма, государственный изменник.

Жандармы, казалось, его не слышали. Один из них – Александр думал, что это был Кюнен, с серьезным видом повернулся к писателю.

– Когда мальчишка-посыльный прибежал в префектуру и сказал, что месье Дюма ждет нас у себя в шато, я дал ему оплеуху и назвал лжецом. Так что вы должны благодарить Фульширона: мы прибыли к вам исключительно из-за мстительности моего коллеги. В Лондоне он простудился и на две недели слег в постель.

Кюнена прервал второй жандарм.

– Месье, мы так долго ждали вашей казни на лондонском морозе, что едва не погибли сами. Вы предоставили нам настоящего преступника, и перед французским законом вы невиновны. Но из-за вас мы пострадали в Англии, и эту вину вы не искупили.

Александр посмотрел на закованного Фрушара. Затем взглянул на обезображенный салон. На восстановление понадобится немало усилий и денег. Но Анна будет жить здесь с ним и все равно захочет что-то изменить. В окно ему было видно карету, где его ждала графиня. Его наполнило глубокое удовлетворение. Жизнь возвращалась на круги своя. Он мог продолжить там, где прервался. Он с улыбкой повернулся к жандармам:

– Назовите место и время, господа. Я выбираю оружие.

Сливовые обои «фабрики романов» по кругу вращались перед Анной. Она медленно перемещалась между письменными столами. Руки ее дрожали от напряжения. Графиня опиралась на почти полностью окружавший ее остов. Ее маленькое тело крепко удерживали ремни. Александр снова и снова уверял ее, что она точно не упадет, наблюдая за ней и комментируя ее усилия из красного кресла.

Прошла маленькая вечность, и Анна наконец добралась до второго кресла. Александр хотел ей помочь, но она гневно взглянула на него, и писатель повиновался. Пара движений рукой – и, освободившись от остова, графиня опустилась на обивку. Пружины новой мебели были слишком упруги, и Анна несколько раз непроизвольно подпрыгнула на кресле. Она рассмеялась.

– Значит, это и есть знаменитая «фабрика романов», – сказала она. – Место рождения героев и источник наших забот.

– А скоро еще и золотой рудник, – добавил Александр.

– Ты хочешь снова нанять писателей? – спросила Анна.

Последние несколько дней им было что обсудить, и они еще не успели обдумать будущее писательской мастерской Александра.

– От наемных работников одни хлопоты, – ответил Александр. – Но мы можем написать мой следующий роман вместе.

Анна почувствовала, как внутри поднимается приятное тепло.

– Наш следующий роман. Я буду помогать тебе советами. А взамен получу половину выручки и свое имя на обложке.

– Ни за что! – Александр взглянул на нее широко раскрытыми глазами. – К тому же ты будешь писать только то, что я тебе продиктую.

– А если я не захочу? – спросила Анна.

– Тогда я буду смотреть тебе в глаза, пока ты полностью не подчинишься моей воле. Я подсмотрел кое- какие уловки у Леметра.

Анна состроила надменную мину.

– А я вооружилась: у меня есть целый запас «Доппельмопса». Ты проиграешь.

Александр уступил.

– Наверное, наш роман стоит начать с чего-нибудь попроще. С названия. У тебя уже есть идея?

Анна приложила палец к губам. Они были немного шершавыми от частых встреч с бородой Александра. Графиня оглядела комнату. За письменными столами никто не сидел. Но стоило ей немного напрячь фантазию, как она уже видела согнутые спины наемных писателей и слышала, как перья царапают по бумаге. Именно здесь и началась история. Здесь она и подошла к концу.

– Да, – сказала она, – название я уже знаю.

Послесловие

Он был королем исторического романа. Критиков он вызывал на дуэль. Александр Дюма (1802–1870) написал столько романов, сколько не смог ни один другой писатель его времени. Современник и плодовитый автор Оноре де Бальзак написал около девяноста произведений; Дюма же – более трехсот. Сам он утверждал, что их было тысяча двести.

Читатели были в восторге. Коллеги затевали склоки. Они подозревали, что Дюма не все писал сам. И были правы.

Александр Дюма заработал столько денег на первых успешных романах «Три мушкетера» и «Граф Монте-Кристо», что хотел поскорее выпустить продолжение. Идей у него хватало. Но на разработку текстов уходило немало времени. Поэтому он нанял писателей, составлявших части романов по его наброскам. Эту систему некоторые завистливые коллеги прозвали «фабрикой романов». Многие известные произведения действительно были созданы именно так, в их числе: «Двадцать лет спустя», «Королева Марго» и «Записки врача». Есть данные, что на «фабрике романов» работало сорок писателей. Некоторые источники даже называют семьдесят авторов, облекавших мысли мастера в форму. Вероятно, даже сам Александр Дюма не знал, как широко разветвляются побеги созданной им системы. Ведь его наемные писатели, в свою очередь, находили работников для себя, а те опять передавали задание уже четвертой стороне. Система пережила своего изобретателя. Истории под его именем публиковались еще несколько недель после его смерти. «Фабрику романов» было не остановить.

Произведения Дюма сначала появлялись не в книгах, а в виде историй с продолжениями в ежедневной газете. Этот вид издания, носивший название роман-фельетон, был пробным камнем – проверкой успеха истории. Если работу принимали читатели, ее публиковали книгой. Если людям она не нравилась, про нее навсегда забывали.

Хотя роман-фельетон существовал и раньше, только Александр Дюма сделал этот жанр популярным. Дюма опубликовал первую часть «Трех мушкетеров» 14 марта 1844 года в газете Le Siècle. После его было уже не остановить. Читателей так увлекли приключения д’Артаньяна и его товарищей, что типографии не могли удовлетворить спрос.

Издатели газет оказались такими же изобретательными и предприимчивыми, как и сам автор. Journal des Débats[109] публиковал части «Графа Монте-Кристо» с 28 августа 1844 года. Последние эпизоды романа должны были выйти в декабре 1845 года. Однако газета приостановила публикацию истории. Желавшим дочитать роман в конце года пришлось продлять подписку.

Когда его руки были не заняты пером, Александр Дюма потирал ладони. За свои романы с продолжениями он получал головокружительные гонорары. Дополнительным доходом были деньги за строки, которые издатели газет платили авторам: за каждую написанную строчку те получали несколько франков. С тех пор Дюма делал реплики в диалогах как можно короче, стараясь создать побольше абзацев и, следовательно, строк. Деньги звенели при каждом возгласе «Конечно, мадам!», произносимым одним из мушкетеров.

Эта практика сегодня рассматривается как индустриализация литературы. Александр Дюма своей «фабрикой романов» подготовил почву для коммерческого развлекательного романа, на которой тот стоит и по сей день. И Дюма пошел еще дальше. Чтобы больше не делиться доходами с издателями, он сам основал газету, которую назвал Le Mousquetaire, «Мушкетер» – в честь «Трех мушкетеров». Первый номер вышел 12 ноября 1853 года. Для романа это событие перенесено на два года назад.

Благодаря огромному успеху ранних романов Александр Дюма одержал победу над критиками. Однако они устраивали разнос не только его скачущим галопом приключенческим историям. Они притесняли писателя и из-за цвета кожи. Александр Дюма был темнокожим. Его отец был родом из колонии Франции Гаити на Карибах. Там в семье французского плантатора и рабыни родился Тома-Александр Дюма. Позже он сделал карьеру во французской армии и дослужился до звания генерала армии Наполеона Бонапарта. Этот темнокожий офицер сопровождал императора в походе в Египет в 1798 году. Александр унаследовал отцовский темперамент. И цвет его кожи, из-за которого он всю жизнь подвергался дискриминации. В романе использовано слово «негр»[110], которым во время действия называли людей с темным цветом кожи. Уже тогда оно считалось унизительным, поскольку для большинства европейцев обозначало воплощение дикого и необузданного. Сегодня это слово на Западе считается расистским ругательством; употреблять его избегают.

Проблемы из-за цвета кожи не помешали Александру Дюма в полной мере наслаждаться жизнью. Он построил себе замок в современном Пор-Марли, недалеко от Сен-Жермен-ан-Ле, и окрестил его «Шато Монте-Кристо». Замок существует до сих пор: теперь в нем принимает посетителей заслуживающий внимания музей.

Александр Дюма жил как герои, о которых он писал. Он поставлял оружие Гарибальди в Италию, заведовал раскопками в Помпеях, ходил на баррикады в Париже в 1848 году, путешествовал по Европе, изъездил Россию, и все это время его прославляла пресса.

Дюма умер 5 декабря 1870 года и был похоронен в своем родном городе Виллер-Котре к северу от Парижа. Спустя двести лет после его рождения, в 2002 году, французское правительство поручило перевезти тело писателя в Париж, где его повторно захоронили в Пантеоне. С тех пор в склепе французского зала славы Александр Дюма покоится рядом с Жан-Жаком Руссо, Вольтером, Виктором Гюго и Эмилем Золя. Произведения его бессмертны.

Герой Александр Дюма из «Фабрики романов в Париже» выдуман, но опирается на Дюма исторического. Так, например, известно, что после государственного переворота Луи Наполеона Дюма бежал от политических противников в Брюссель. Писатель также путешествовал в Россию. Однако он никогда не бывал в Англии. Скандальной истории с дневниками тоже никогда не было. А вот сами дневники королевы Виктории были – в наши дни они даже опубликованы. Хрустальный дворец существует на самом деле, а Всемирная выставка в Лондоне действительно проходила в XIX веке. Описанные экспонаты – тоже не выдумка. Great Exhibition[111] закрылась в октябре 1851 года, но для романа было важно продлить ее до декабря.

Имел ли Александр Дюма дело с феноменом магнетизма, доподлинно не известно. Тем не менее это вполне вероятно. Салоны, где людей «лечили» электрическими лучами, были популярны во всех крупных европейских городах еще в первой половине XIX века. В Париже, Лондоне и Берлине дворянство и буржуазия выстраивались в очередь, чтобы попасть к мастерам магнетизма. Описанные в романе сеансы с использованием устройства под названием бакэ и электрически заряженных металлических стержней задокументированы. При этом использовались и элементы гипноза. Французский магнетизёр Шарль Лафонтен даже утверждал, что может избавлять пациентов от неприятных воспоминаний.

Действие «Фабрики романов в Париже» происходит в 1851 году, в период, полный коренных перемен. Железная дорога стала господствующим видом транспорта. Строились вокзалы. Фотография начала свое победное шествие и стала портретом простого человека. Появились телеграфы. Хрустальный дворец привлекал посетителей в Лондон. Искусство достигло наивысшего расцвета, и великие музеи стали храмами культуры, доступными не одному лишь дворянству. Лувр в Париже был расширен. Британский музей в Лондоне переехал в новое здание, где и находится по сей день. У Эрмитажа в Санкт-Петербурге появился новый вход, через который в музей могли попасть простые люди. Многие из этих событий вошли в историю о «фабрике романов».

Исторические события зафиксированы документально. Однако основным источником для создания романа послужили слова и взгляды самого героя. Александр Дюма писал и научно-популярную литературу. Его рассказы о путешествиях по Швейцарии, Рейнской области и России воскрешают образы ушедшей эпохи. Его словарь кулинарного искусства, Grand Dictionnaire de Cuisine[112], позволяет нам заглянуть в мысли того времени, в данном случае – мысли гурмана, которым Дюма был всю жизнь. Автобиография «Роман моей жизни» увлекательным образом отражает то, каким писатель видел самого себя. Цитаты Дюма из этих и других произведений во многих местах вошли в роман.

Благодарность

Как уже выяснил Александр Дюма, работа над романом – дело не для одиночек. Чтобы книга наконец вышла в свет, вложить свои силы в это нужно многим. Автор благодарит Реми Делапьера из Парижа за экскурсию по шато Монте-Кристо и за терпеливые и подробные ответы на тысячу вопросов. В издательстве «Люббе» Лена Шефер еще в 2015 году поверила в историю фабрики романов и посоветовала развивать основную идею и дальше. Штефани Целлер и Штефан Бауэр внесли вклад в реализацию проекта в «Люббе». Доктор Ульрике Брандт-Шварце, обладающая тонким чутьем и бдительным оком, превосходно отредактировала текст: в шато Монте-Кристо она точно была бы незаменимой помощницей. Сузанна Шульте, в очередной раз пожертвовав временем и терпением, стала первой читательницей. Архитектор Петер Фройденталь разобрался со способом построения старой Ньюгейтской тюрьмы. Моя коллега по путешествиям, чтению и писательству Ютта Вилох всегда находила выход: для героев рассказа и для автора, если мысли на домашней фабрике романов объявляли забастовку.

Мерси, месье Дюма!

Об авторе

Дирк Хуземан, родившийся в 1965 году, раскапывает истории, будучи научным журналистом и археологом. Он изучал древнюю и первобытную историю, классическую археологию и этнологию в Мюнстере, а теперь пишет очерки и научно-популярную литературу, например, о старейшем городе мира в Сирии, новых тайнах Стоунхенджа или мясном допинге на древних Олимпийских играх. Его дебютный роман «Слон для Карла Великого» был переведен на несколько языков.

Примечания

1

Le Siecle (фр. «Эпоха») – парижская газета, в которой впервые публиковался роман Дюма «Три мушкетера». Издавалась с 1836 по 1932 год.

2

Сантим – медная монета во Франции, Бельгии и Швейцарии, составляющая сотую долю франка.

3

Аллóнж – парик с длинными волнистыми локонами.

4

Жюстокóр – длинный мужской кафтан, сшитый по фигуре, без воротника, с короткими рукавами, с карманами.

5

Сен-Жермен-ан-Ле – город на реке Сене, к западу от Парижа, где находилась загородная резиденция королей Франции – Сен-Жерменский замок.

6

Чакóна – старинный испанский танец.

7

Король-солнце – так называли Людовика XIV, короля Франции и Наварры с 1643 по 1715 год.

8

Метресса (фр. maitresse, от maitro – «господин») – любовница.

9

Au revoir (фр.) – до свидания.

10

Mon dieu (фр.) – боже мой.

11

Миракль – средневековый драматургический жанр, религиозно назидательная стихотворная драма, действо о чуде.

12

Кокотка – женщина легкого поведения, живущая на содержании своих любовников.

13

Negre (фр.) – негр. Подробнее автор объясняет использование этого понятия в романе в послесловии.

14

Плюмаж – украшение из перьев на головных уборах.

15

Терцероль – маленький дульнозарядный пистолет, обычно служивший для отпугивания птиц от садов и виноградников или же для охоты.

16

Патриций – в Средние века в Германии лицо, принадлежавшее к зажиточным бюргерским родам, игравшим первенствующую роль в самоуправлении.

17

Кремнёвый замок – устройство для воспламенения порохового заряда в огнестрельном оружии.

18

Воротник-отцеубийца (также фатермордер) – высокий, туго накрахмаленный воротник с острыми концами, доходящими до подбородка.

19

Элизиум – то же, что рай.

20

Магнетизёр – то же, что гипнотизёр.

21

Камора – полость в казенной части ствола артиллерийского орудия, куда помещается снаряд.

22

Bonsoir (фр.) – добрый вечер.

23

Шинуазри – художественный стиль, отличающийся использованием мотивов и стилистических приемов средневекового китайского искусства в культурах европейского типа.

24

Гензель и Гретель – герои немецкой народной сказки «Гензель и Гретель» (нем. Hansel und Gretel). Была записана братьями Гримм. По сюжету детям угрожает ведьма-людоедка, живущая в пряничном домике.

25

Бриошь (фр. brioche) – сладкая сдобная булочка особой формы.

26

Мишь (фр. miche) – круглая буханка хлеба, каравай.

27

Беттина фон Арним (нем. Bettina von Arnim) – немецкая писательница начала XIX века; одна из основных представительниц романтизма.

28

«Удивительная история Петера Шлемиля» (в другом варианте – «Необычайные приключения Петера Шлемиля») – повесть-сказка немецкого писателя Адельберта Шамиссо.

29

Un triple hourra (фр.) – троекратное ура.

30

Отрывок из романа Александра Дюма «Граф Монте-Кристо». Перевод с французского В. Строева, Л. Олавской.

31

Отрывок из романа Александра Дюма «Три мушкетера». Перевод с французского К. Ксаниной.

32

Фисгармония – клавишный духовой музыкальный инструмент, по звучанию напоминающий орган.

33

Дамаст – узорчатая ткань.

34

Бакэ (фр. baquet – чан, бадья) – чан с водой, где находятся намагниченные железные стержни. Термин придуман Францем Месмером (1734–1815, немецкий целитель, создавший учение о «животном магнетизме», или месмеризме), который и изобрел это приспособление. Люди, практиковавшие это учение, назывались магнетизёрами.

35

Франсиско Гойя – испанский художник, один из первых и наиболее ярких мастеров изобразительного искусства эпохи романтизма.

36

Ефрéйтор – второе в порядке старшинства (после рядового) воинское звание.

37

Газ – легкая прозрачная ткань особого переплетения.

38

Макадам – щебень для мостовых, шоссе.

39

Падучая болезнь – старое название эпилепсии.

40

Гар дю Нор (фр. Gare du Nord) – Северный вокзал в Париже.

41

Тимпан – внутреннее треугольное или полукруглое поле фронтона.

42

Пачкун – неумелый, плохой художник, писатель.

43

Линейка – конная повозка, длинные дрожки, обычно с возможностью усесться по обе стороны спиной друг к другу.

44

Vive la France (фр.) – Да здравствует Франция!

45

Французская академия(фр. Academie française) – научное учреждение во Франции, цели которого до сегодняшнего дня – изучение французского языка, литературы, регулирование языковой и литературной нормы французского языка.

46

Бонмо (фр. bon mot) – остроумное выражение, острое словцо; острота, шутка.

47

Гайд-парк – королевский парк в центре Лондона.

48

Signori, disturbi? (ит. ) – Господа, я не помешаю?

49

Vous avez l’air un peu perdu? (фр.) – Вы, наверное, заблудились?

50

Kann ich Ihnen helfen? (нем.) – Я могу вам как- то помочь?

51

Трафальгарское сражение (1805) – морское сражение между британскими и франко-испанскими морскими силами во время Войны третьей коалиции, которая была частью Наполеоновских войн.

52

Сражение при Доггер-банке (1781) – столкновение между британской и голландской эскадрами в 1781 году в ходе Четвертой англо-голландской войны.

53

Мозель – река во Франции, Люксембурге и Германии, левый приток Рейна.

54

Луара – самая длинная река во Франции.

55

Гвадалквивир – река в Испании.

56

The Illustrated London News (англ.) – «Иллюстрированные Лондонские Новости» – первая в мире иллюстрированная еженедельная газета, издававшаяся в Лондоне с 1842 по 2003 год.

57

Кофр – большой чемодан или дорожная сумка с несколькими отделениями.

58

Марианна – один из основных символов Франции, появившийся в 1792 году благодаря Великой французской революции; молодая женщина с копьем и во фригийском колпаке, олицетворяющая свободную республику.

59

Посох Асклепия – распространенный медицинский символ; посох, обвитый змеей.

60

Глазные лошадки(«е». Augenpferdchen – старое название этой болезни в немецком языке, дословно – «глазные лошадки») – заболевание, характеризующееся непроизвольными движениями глазных яблок, сейчас известное как нистагм.

61

«Чепмен и Холл» (англ. Chapman & Hall) – британское издательство, основанное в Лондоне в 1834 году Эдвардом Чепменом и Уильямом Холлом.

62

Le Musee Britannique, s’il vous plait? (фр.)

63

Террáццо – разновидность бесшовного мозаичного пола.

64

Вино для троих мужчин (нем. Dreimännerwein) – «мем» того времени, шуточное название плохого сорта вина: далее объясняется, почему.

65

«Розы Пикардии» (англ. Roses of Picardy) – здесь анахронизм: это название одной из самых популярных песен Первой мировой войны. Слова песни были написаны английским поэтом Фредериком Уэтерли (1848–1929) в 1916 году – намного позже времени действия романа.

66

Allegro furioso (итал.) – быстро и неистово, яростно; быстрый музыкальный темп.

67

«Комеди Франсез» (фр. Comedie-Frangaise), известный также как «Театр-Франсэ» или «Французский Театр» (фр. Theatre-Frangais) – репертуарный театр во Франции.

68

N’est-ce pas? (фр.) – Не так ли?

69

Sorry (англ.) – извините, простите.

70

«Марсельеза» – с 1879 года государственный гимн Франции; патриотическая песня времен Французской революции (1789–1799). В романе Александра Дюма «Белые и синие» шарманщик играет именно эту песню.

71

Пенс – британский пенни; мелкая британская монета.

72

Шиллинг – британская монета достоинством в 12 пенсов.

73

Бизек, экарте, вист – разновидности карточных игр.

74

Нерадивая Мария (нем. Pechmarie) – героиня сказки братьев Гримм «Госпожа Метелица»: ленивица, мечтая о золотой награде, ничего не получила.

75

Омнибус – многоместная повозка на конной тяге, предшественник автобуса.

76

Фартинг – британская монета достоинством в четверть пенни.

77

Портáл – архитектурно оформленный проем; парадный вход в большое здание (здесь – в Букингемский дворец).

78

Консоме – вид крепкого бульона из мяса или дичи.

79

Ла Форс – парижская тюрьма, действовавшая в 1780–1845 годы.

80

Мазас – парижская тюрьма, действовавшая в 1850–1898 годы.

81

Померанец – вечнозеленое дерево, плоды которого похожи на апельсин.

82

Кобольд – дух домашнего очага и гор в германской мифологии, напоминающий карлика.

83

Отрывок из романа Александра Дюма «Три мушкетера». Перевод с французского Д. Лившиц.

84

Sacrebleu! (фр.) – Черт побери!

85

Катехизис – жанр христианской вероучительной литературы. «Молоком катехизиса» также может обозначаться начальное знание, в отличие от более совершенного.

86

Овернь – историческая провинция Франции.

87

Хьюмидор – ящик, шкатулка (реже шкаф или комната) для хранения сигар.

88

Non? (фр.) – «Нет». Здесь: «Не так ли?» / «Верно?»

89

Хомбург (нем. Homburg) – мужская шляпа из фетра с загнутыми вверх полями.

90

Ландскнехт – наемный солдат, ратник (в Западной Европе, изначально в Германии в XV–XVII вв.).

91

Хельсингёр – город в Дании, известный как место действия пьесы Уильяма Шекспира «Гамлет, принц датский».

92

Кильватер – след струящейся волны, расходящейся по линии киля движущегося судна.

93

В немецком оригинале автор использует русское выражение, написанное латиницей: Na Tschai.

94

Тильбюри – легкий открытый двухколесный экипаж под одну лошадь.

95

Гедимин (1275–1341) – великий князь литовский с 1316 по 1341 год.

96

Ягеллóны – великокняжеская и королевская династия, правившая в государствах Центральной и Восточной Европы в XIV–XVI веках.

97

Паноптикум – собрание коллекций необычных, уникальных предметов, выставленных для наглядного ознакомления.

98

Маркиза де Помпадур, или Жанна-Антуанетта Пуассон (1711–1764) – фрейлина, хозяйка литературного салона, официальная фаворитка (с 1745) французского короля Людовика XV.

99

Formidable! (фр.) – великолепно, шикарно, потрясающе.

100

Вариант автора; средняя лошадь в тройке – коренник.

101

Вариант автора; лошади сбоку тройки – пристяжные.

102

Карамболь – удар, при котором шар, по которому нанесен удар, сталкивается с двумя прицельными шарами.

103

Балдуин I Фландрский – император Латинской империи в 1204–1205 гг. Точная причина смерти неизвестна.

104

Фарватер – судоходное русло; часть водного пространства, пригодная для судоходства.

105

Mente captus (лат., дословно – «захваченный разум») – безумный, невменяемый, не в своем уме, душевнобольной.

106

В оригинальном тексте – Keine Kugeln mehr. Die Kugel в немецком языке переводится и как шар, и как пуля. Поэтому героиня романа одновременно говорит «Больше никаких шаров» и «Больше никаких пуль».

107

Saperlipopette! (фр.) – Черт побери!

108

Un moment, s’il vous plaît (фр.) – Минутку, пожалуйста.

109

Journal des Débats (фр.) – «Журнал дебатов», известная в XIX веке парижская газета, выходившая с 1789 по 1944 год.

110

В оригинале: «nègre» или «Neger».

111

Great Exhibition (англ.) – Всемирная выставка.

112

Grand Dictionnaire de Cuisine (фр.) – Большой кулинарный словарь.

Content

Дирк Хуземан
Фабрика романов в Париже

Герои романа

Часть 1. Мечтатель в Лувре

Глава 1. Париж, конец ноября 1851 года

Глава 2. К западу от Парижа, шато Монте-Кристо, декабрь 1851 года

Глава 3. К западу от Парижа, шато Монте-Кристо, декабрь 1851 года

Глава 4. К западу от Парижа, шато Монте-Кристо, декабрь 1851 года

Глава 5. Десять лет назад, у подножия крепости Дорн на Рейне, октябрь 1841 года

Глава 6. К западу от Парижа, шато Монте-Кристо, декабрь 1851 года

Глава 7. Три дня назад, Париж, ноябрь 1851 года

Глава 8. Париж, дом семьи Шмалёр, ноябрь 1851 года

Глава 9. Париж, дом семьи Шмалёр, ноябрь 1851 года

Глава 10. Париж, дом семьи Шмалёр, ноябрь 1851 г.

Глава 11. Париж, Лувр, декабрь 1851 года

Глава 12. Париж, дом леметра, декабрь 1851 года

Глава 13. Париж, дом Леметра, декабрь 1851 года

Глава 14. Париж, декабрь 1851 года

Глава 15. Глава 15. Париж, декабрь 1851 года

Глава 16. Париж, Опиталь де ла Шарите, декабрь 1851 года

Глава 17. Париж, Опиталь де ла Шарите, декабрь 1851 года

Глава 18. К западу от Парижа, замок Монте-Кристо, декабрь 1851 года

Глава 19. Париж, декабрь 1851 года

Часть 2. Вор в Британском музее

Глава 20. Лондон, декабрь 1851 года

Глава 21. Брюссель, декабрь 1851 года

Глава 22. Лондон, господский дом на Брод-стрит, декабрь 1851 года

Глава 23. Лондон, декабрь 1851 года

Глава 24. Брюссель, гостиница «Ламбермон», декабрь 1851 года

Глава 25. Брюссель, декабрь 1851 года

Глава 26. Лондон, декабрь 1851 года

Глава 27. Лондон, дом Джошуа Итана Банистера, декабрь 1851 года

Глава 28. Лондон, Ньюгейтская тюрьма, декабрь 1851 года

Глава 29. Лондон, Ньюгейтская тюрьма, декабрь 1851 года

Глава 30. Лондон, декабрь 1851 года

Глава 31. Лондон, Букингемский дворец, декабрь 1851 года

Глава 32. Лондон, Ньюгейтская тюрьма, декабрь 1851 года

Глава 33. Лондон, Букингемский дворец, декабрь 1851 года

Глава 34. Лондон, дом Джошуа Итана Банистера, декабрь 1851 года

Глава 35. Лондон, Букингемский дворец, декабрь 1851 года

Глава 36. Лондон, Ньюгейтская тюрьма, декабрь 1851 года

Глава 37. Лондон, Букингемский дворец, декабрь 1851 года

Глава 38. Лондон, декабрь 1851 года

Глава 39. Лондон, декабрь 1851 года

Часть 3. Волк в Эрмитаже

Глава 40. Балтийское море, на борту парохода «Владимир», декабрь 1851 года

Глава 41. Санкт-Петербург, дворец Шувалова, январь 1852 года

Глава 42. Балтийское море, на борту парохода «Орел», январь 1852 года

Глава 43. Санкт-Петербург, дворец Шувалова, январь 1852 года

Глава 44. Санкт-Петербург, Эрмитаж, январь 1852 года

Глава 45. Санкт-Петербург, Эрмитаж, январь 1852 года

Глава 46. Санкт-Петербург, Эрмитаж, январь 1852 года

Глава 47. Санкт-Петербург, Эрмитаж, январь 1852 года

Глава 48. Залив Санкт-Петербурга, январь 1852 года

Послесловие

Благодарность

Об авторе

Примечания