Рина Осинкина

Сто одна причина моей ненависти

© Осинкина Р., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

План мог бы не сработать, если бы дома ее ждал котенок. Или щенок. На худой конец, пятнистый геккон в стеклянном шестилитровом террариуме, втиснутом между средними полками книжного шкафа.

Был бы у нее котенок, она бы не посмела. Она бы все время думала, а как он там – без еды, без питья, взаперти. Подохнет, конечно. Но сначала оборётся вусмерть, наплачется. Жалко ей было бы котенка.

Хотя ничего этакого она и не замыслила. Не надо наговаривать на себя. Она просто едет, чтобы посмотреть.

Ее «Жучок-Фольксваген» мерно перемещался по серым улицам серого мегагорода. Мимо серых домов и серых деревьев. Точнее, не серых даже, а такого стального цвета… Да, именно стального и густо запыленного. Только небо, тоже стальное, местами отливало розово-фиолетовыми ляпами – был вечер.

Голос в голове, тихий, хитровато-вкрадчивый, умолк – видимо, довольный. Он убеждал вчера, и накануне, и с утра сегодня: «Зачем тебе туда? Даже и не думай ехать, еще шагнешь».

«А вот и поеду», – ведясь на обычное стремление всему и вся противоречить, приняла решение она.

«Смотри, не вздумай… того… не надо! – притворно встревожился голос. – Взгляни только и сразу домой!»

Но она сделала выбор, и он был разумным: предметно представить последствия шага и отрезвиться. Почувствовать отвращение к виду разбрызганных мозгов на лоснящемся рельсе и неестественно вывернутых конечностей. Она ни за что не сделает этот шаг. Она что – дура?

Она обманывала себя. Она это сделает. Легко и непринужденно. На полном, абсолютном, звонком молчании в голове. И с заливающимся радостью сердцем.

Потому что ей до тошноты мерзко. Давно уже. Мерзко-отвратительно в этой ее вселенной. Холодно. Гадко. Что Людмиле Домбровски тут делать? Нечего. Не с кем. Надоело. В здешних местах ей больше никто не нужен. И главное – тут никому не нужна она. Ты есть никчемный центр собственной реальности, Людмила Домбровски, совсем недавно бывшая Миколиной.

Местечко для поступка было прикинуто подходящее. Как для одного варианта, так и… Все, стоп. Никаких вариантов, понятно? Во-первых, ты не дура, а во‐вторых, если уж собралась обмануть себя, то действуй тоньше. Посему в этом направлении даже не мысли. Иначе вместо легкого шага получится живодерство с неясным итогом.

Людмила выехала за МКАД. Скоро появится нужный ей мост, а точнее – шестиполосная эстакада над железнодорожными путями, огороженная боковинами из бетонных плит, в одной из которых имелся пролом, не заделанный ремонтниками по безалаберности или недосмотру. Дыра была частично скрыта фонарным столбом, торчащим в явно не положенном ему месте и нарушавшим линейно-ровный строй бетонно-трубчатых собратьев.

Да и кому мешает этот пролом? Машина через него не сверзится, дыра-то узкая, полуметра нет в ширину, еще и с высоким порожком. И столб раскорячился и перекрывает прямой доступ к бреши. А пешеходов на этом участке трассы не бывает. Для них даже стоящего тротуара не предусмотрено, узкая бровочка вместо него, оно и правильно. Есть маршрутки и автобусы, милости просим прокатиться. Незачем пятки бить по мосту, тут с километр будет, если не больше.

Она включила правый поворотник, плавно подводя машину ближе к бордюру. Стоянка здесь не положена, только кто запретит, даже если и видит? К тому же она ненадолго.

Забавно, но место было занято. Ее, Людмилино, место. Пристрелянное и облюбованное. Рисовать в воображении ей ничего не придется, имеется шанс увидеть все, так сказать, вживую. Или – «вмертвую»? Как это правильно по-русски?

Девица лет двадцати, тоненькая, чистенькая, вся такая стильно-модная, в серебристой лайковой курточке, надетой поверх джинсового платья-балахона, с сумочкой из кожи «под рептилию» и прижатым к груди бело-розовым, в кружавчиках, кульком – по всему видно, младенцем, – примеривалась выбраться на бетонный скос по ту сторону парапета. Поскольку она все время чем-то и за что-то цеплялась, процесс шел медленно и натужно.

Денежку, что ли, обронила? Достать желает?

Людмила тихонько сдала машину назад и, не захлопывая дверцы, выбралась из-за руля. Остановилась у кромки мазутно-грязевого ручейка, неровной лентой тянущегося вдоль щербатого бордюра. Девица вздрогнула и, скосив взгляд на Людмилу, попытки ускорила.

А одежка-то на девочке что надо. В этом вопросе Люда знала толк, поскольку стиль бохо недавно стал ее излюбленным. Людмиле импонировали блузы-размахайки из тонкого шелковистого льна, просторные бесформенные кардиганы с бортами разной ширины и длины, объемные сарафаны с косым подольным срезом, шарфы-снуды и палантины.

Людкин сегодняшний прикид – старая отцовская кожанка – тоже можно было причислить к образчикам вышеупомянутого стиля. Кожанка была велика Людмиле размеров на пять, потерта в местах сгибов, а из раструбов рукавов не показывались бы даже и кончики пальцев, если бы Люда не подвернула обшлага сантиметров на десять. Под куртку она приспособила абсолютно новую тельняшку, которую ей взбрело в голову купить третьего дня в магазине армейского обмундирования у метро «Партизанская». Ну а джинсы на ней были простые черные, и столь же обыкновенными были кроссовки, изрядно поношенные к тому же. В этом наряде Люда чувствовала себя прекрасно – упоительно горько и восхитительно свободно. Не то что девица, одетая, как на фотосессию для модного журнала. Та, что сейчас пытается обрести свободу иным путем. Помочь? А поможем.

– Тебе детеныш мешает, – спокойно проговорила Люда. – Давай подержу.

И с невозмутимым видом протянула руки в их сторону.

Девица снова взглянула на нежданную доброхотку.

Глаза у нее были… Нет, не пустые были ее глаза. Испуганные. И какие-то замороченные, что ли.

Людмила широко переступила через мазутный поток, не спеша сделала еще один шаг. Приблизившись вплотную, молча отобрала у мамаши мягкий сверток. Та почти не сопротивлялась. Кивнула, проговорила отрешенно-вяло:

– Спасибо. Я тотчас ее у вас заберу… Как только через дыру пролезу… Вы еще ближе подойдите тогда. Чтобы мне все сначала не начинать.

И отвернулась, бочком протискиваясь между неровными краями бреши. Без ребенка ей было сподручнее.

И тогда Людмила проговорила, громко и внятно, обращаясь к узенькой спине:

– Какой замечательный у вас мальчуган! Упитанный такой. Вы просто умничка, что не жалели на него корма.

– Спасибо… – растерянно отозвалась незнакомка и добавила после паузы: – Но это девочка…

– А это даже лучше, – обрадовалась Людмила. – Мальчики более жилистые. Тут мне на два полных ужина хватит. А если с картошечкой жареной и лучком, то и на четыре. И если ни с кем из тусовки не делиться. А вы сигайте, сигайте, мамаша, не тормозите.

Девица, сообразив, о чем идет речь, раскрыла рот в немом ужасе, прижала кулачки к груди.

– Да как вы!.. Как вы смеете! Вы же просто выродок! – с отчаянием вскричала она.

– Молчи уж, – хмыкнула в ответ Людмила, укладывая спящего ребенка на заднее сиденье машины. – Лучше на себя посмотри.

Позабыв сигать с эстакады, молодая мамаша рванулась в сторону «людоедки». Девчонкины остроносые, на высокой шпильке полусапожки заскользили по мазутной грязи, ноги разъехались, и она бы шмякнулась в чавкнувшее месиво, если бы Люда не ухватила ее за плечо, с силой дернув кверху.

Без всякой злобы отвесив девчонке оплеуху – в качестве профилактики от возможной истерической реакции, – втолкнула на сиденье рядом с младенцем. Села за руль, но ехать не торопилась. Да и куда? Вопрос.

– Ты сегодня что-нибудь ела?

Девчонка ничего не ответила. Бросив взгляд в зеркальце заднего вида, Людмила увидела, как она, притиснув к груди покряхтывающий, заворочавшийся атласно-кружевной тючок, тихо плачет. Слезы по ее щекам катились обильно, стремительно, а лицо было неподвижным, будто окаменевшим. Только губы кривились и слегка дрожал подбородок.

– А ребенок? Дочку ты когда кормила?

Ее пассажирка опять ничего не сказала.

– Понятно, – пробормотала Людмила, поворачивая ключ зажигания.

Значит, сначала в аптеку – за подгузниками, бутылочками, кормом, присыпками и прочим всем. Возьмем этих двоих на передержку.

В конце концов, чем эта парочка хуже щенка или котенка? Хотя с котенком, конечно, было бы проще.

В свои неполные тридцать восемь Людмила Миколина, по примеру большинства столичных сверстниц, была пропитана уверенностью в себе, обладала бойцовским оптимизмом, точно знала, чего конкретно ей хочется и как этого достичь. Она не была стервозной бизнес-леди, изматывающей персонал вечными придирками и завышенными требованиями, однако работать ей нравилось. Она фанатично впахивала, но не ради того, чтобы иметь возможность ни в чем себе не отказывать и в конечном итоге повыставляться перед друзьями – например, новой тачкой или видеоотчетом с Лазурного Берега, а из любви к процессу и для красивого результата.

С друзьями, кстати, не заладилось – у Люды были одни лишь знакомые, зато много. Естественно, никому из них она не признавалась, что является трудоголиком, дабы те не сочли ее идиоткой или лицемеркой.

Людмиле нравилось впахивать вообще. И на работе – в качестве управляющей своей крохотной фирмой, и дома – в роли хозяйки, с энтузиазмом вылизывающей квартиру и утюжащей носильные вещички, свои и мужа. С готовкой она не дружила, что правда, то правда, зато сохранила фигуру, в отличие от старшей сестры, которая была фанаткой кулинарии. Теперь Галина похожа на кубышку с толстыми ножками. Ей даже пришлось отказаться от профессионального кресла с подлокотниками, поскольку те упирались Галке в бока и стесняли движения – Людкина сестра была врачом и числилась в медклинике дантистом.

И – да, имелся муж. До недавнего времени. И бизнес был. И с сестрой они раньше дружили, а теперь в ссоре.

Если по порядку, то первым номером шла ссора с Галкой. Сестра заявила, что парень по имени Чеслав, с которым Людмила собралась связать судьбу, скользкий тип и ему не стоит доверять не то что будущую жизнь, а и даже вчерашний ужин. Люда, естественно, вспылила. Заподозрить сестрицу в зависти она не могла, та двенадцатый год пребывала замужем, растила двух дочек и явно была счастлива со своим Трофимовым. И тогда Люда заподозрила сестру в ревнивом нежелании, чтобы и она, Людмила, также сделалась семейно-счастливой, о чем не преминула сообщить Галке в лицо. Они рассорились вдрызг, Галка даже на свадьбу к ним не пришла, хоть, переступив через амбиции, Люда ее пригласила. По просьбе Чеслава, кстати говоря. После этого ссора окрепла, получив статус хронической.

Чеслав Домбровски был хорош. Не броско-яркой красотой, а какой-то такой вкрадчивой, зато убойной. С прекрасным вкусом в одежде и отличным доходом в долларах.

Людмила искала кандидата в мужья долго и придирчиво, не желая попасть с этим делом впросак. Не через интернет, конечно же. Поначалу она делала ставку на вуз. Однако в институте ей никто подходящий не попался, хотя она стойко продержалась все пять курсов в суровом Станкине, где основной контингент состоял из будущих продвинутых технарей – мужчин, разумеется, а не девчонок. Но по поводу таковой неудачи она не переживала, имея перед глазами грустный пример школьной подруги – Кати Поздняковой, которая, выскочив замуж аж за аспиранта, быстро о том пожалела. А все потому, что влюблена была и на тот период отключила мозги.

После окончания института Людмила принялась активно посещать собрания молодых интеллектуалов, клубы ценителей импрессионизма, любителей джаза и прочие тусовки, где можно было встретить кого-то стоящего, с клеймом качества на челе и одежде. Работа в проектном институте в поисках не помогала, так как вокруг вяло роились одни плешивые женатики в пиджаках с лоснящимися обшлагами.

Вскоре она поняла, что принцы клюют на золушек лишь в сказках, да и то при участии доброй крестной. И Люда ушла в бизнес – в малый, но свой. Дело, которым она начала заниматься, ее увлекло всерьез.

Это была выставочная компания под смешным названием «Инженерский разгуляй», сотрудниц там насчитывалось всего трое – два менеджера по привлечению экспонентов плюс бухгалтер с дополнительными функциями того же менеджера. Видимая тематика экспозиции, которую они собирали дважды в год, была достаточно необычна, что обеспечивало густой поток посетителей, а ее подоплека приманивала солидных экспонентов, готовых заплатить за участие хорошие деньги.

На фоне образчиков технарского дуракаваляния, как то: ползающий ноутбук, говорящий унитаз и прочей подобной лабудени, сочиненной восторженным молодняком, корпорации демонстрировали свой основной продукт и на коммерческие результаты очередного «Инженерского разгуляя» никогда не жаловались.

Успех делает женщину удачливой и яркой. На одном из официозных мероприятий, проводимых в конгресс-центре Финансовой академии, с Людмилой познакомился будущий, теперь уже бывший, муж. К промышленникам он не имел никакого отношения, был помощником управляющего инвестиционной компанией, и его статус вопил о себе запонками в алмазной крошке и золотой печаткой с бриллиантиками на безымянном пальце левой руки.

Она не клюнула бы на запонки, не дура, но ее заворожили предупредительность манер и грустная улыбка. К тому же помощник финансиста был весьма начитан, а его литературные пристрастия были близки ее собственным.

Интересно, как Галка его так быстро раскусила? Чеслав был безупречен.

Не прошло и полугода после свадьбы, как Людка его застукала со своей подругой. В собственной спальне и прям на брачном одре. У нее тогда была подруга. Вернее, Людмила считала ее подругой. А оказалось, Марго – обычная стервятница, завистливая и лживая.

«Остаться при своих не так уж и плохо, ведь у меня есть моя фирма», – утешала себя Люда, запихивая чемоданы в багажник авто. Находиться далее под одной крышей с Чеславом ей совершенно не хотелось. Вернее – не моглось.

Она переселилась в пустующую родительскую квартиру. С мая по ноябрь мать с отцом не вылезали с дачи, выращивали в теплице патиссоны и кабачки, а на грядках – редис, укроп и петрушку. Даже если и нагрянут неожиданно, Людмила их не стеснит. Хотя к чему им нагрянывать-то?.. Родителям нравится за городом жить – природа, воздух, то, се… Нечего им в хрущевке делать.

Промаявшись пару деньков дома под видом простуды, Людмила вернулась к руководству фирмой. Со свирепым напором она погрузилась в очередной выставочный проект, стараясь работой отвлечься от ноющей боли. Все же этого прохвоста она любила. Какой позор.

Проект удался на славу, выставка отшумела, отбурлила, отликовала. Дивиденды были подсчитаны и распределены, девчонки-менеджеры готовились к концу недели в отпуск – транжирить премиальные.

Но именно в конце недели к ним в офис пожаловал единоличный учредитель выставочного холдинга «Экспоиндастриалцентр» господин Панюшкин, продемонстрировав таким образом хозяйке «Разгуляя» свое особое почтение. Или он просто желал получить удовольствие от процесса, потому и не доверил склочную работу какому-нибудь юристу?

Старику было за семьдесят, и он ничуть не стеснялся обвисших щек и нашлепок пигментных пятен на костлявых руках, поросших жесткими седыми волосками. Эти пустяки его не волновали, главу «Экспоиндастриал» украшали власть и деньги. Хотя – что и с чем сравнивать. Вернее – с кем. Если подумать, то Панюшкин – мелкий прыщ на ровном месте.

Именно так про него Людмила и думала, рассматривая посетителя в ожидании его первых слов. Кофе-чай не предложила, только присесть.

«Ну, здравствуйте, детчка», – с усмешкой проговорил визитер, оцарапав ее взглядом блекло-серых глазиков.

Так и сказал: «детчка», проглотив гласную в середине слова.

Какая я тебе деточка, гнусный ты старикашка?!

«Не попросите ли ваших служащих удалиться ненадолго? Разговор предстоит донельзя приватный», – продолжил Панюшкин, растягивая слова и смакуя собственную церемонность.

А когда притихшие девчонки вышли в предбанник, извлек из атташе-кейса документ в файловой папке и через стол протянул Людмиле. Та документ приняла. Хотя оказалось, что это был не слишком-то и документ, а всего лишь заявка в регистрирующие органы. Пока без виз, подписей и гербовых печатей. Черновик, так сказать, заявки. В коей господин Панюшкин выражал желание учредить свой новый выставочный проект под названием «Инженерный разгуляйск». Интересно, не правда ли? У Люды – «Инженерский разгуляй», а у Панюшкина – несколько иначе. Не придерешься.

Панюшкин, лениво перелистывая каталог завершенной недавно выставки и не поднимая от глянцевых страниц взгляда, уведомил Людмилу о ближайших ее и своих перспективах. Во-первых, часть экспонентов из данного каталога перейдет на новую площадку, только потому что та более пафосная. Во-вторых, другая часть просто не поймет, что поменялся учредитель, из-за созвучия названий не дотумкает. Оставшихся, наиболее упертых, можно будет убедить, используя систему откатов. Если все же кто-то из бывших участников Людмилиного проекта останется верен прежнему организатору, их будет плачевно мало. Финансовое вливание от горстки патриотов не покроет не то что застройку выставки, но даже аренду зала. Пани Домбровски ждут провал и банкротство.

Людмила, выдержав паузу, холодно осведомилась:

– И зачем вы мне все это говорите? Расширю вопрос: с какой целью вы сюда явились и все это мне говорите?

Посетитель удивленно на нее взглянул из-под клокастых бровей. Положил каталог обратно на край стола, откуда минуту назад взял бесцеремонно. Хмыкнув, ответил:

– Зачем явился сюда, детчка? Предупредить вас захотел. Чтобы по горячности, свойственной молодым, бодаться со мной не начали. Не стоит. А я вам отступных подкину. А вы черкнёте пару строчек вашим генеральным спонсорам. Успокоите, что вы ко мне без претензий, и порекомендуете обратить внимание на мой «Разгуляйск». Убедительно рекомендуете.

Наверное, ей нужно было сострить. Сказать что-нибудь тупое, но убойное. Наподобие: «А вот того-то и того-то вам не нужно?» Но, во‐первых, ей ничего остроумного в голову не пришло, кроме ключей от квартиры, где деньги лежат, а во‐вторых – она устала. Она просто смертельно за последнее время устала и поэтому проговорила почти равнодушно:

– Бодаться не буду. Но мое условие – чтобы вы оставили за моими менеджерами места. И оклад им положили достойный. Если, конечно, они на вас захотят работать. Если не захотят, вы выплатите девушкам компенсацию в размере их трехмесячной зарплаты. А мне – отступных в размере годового дохода фирмы. И – предупреждая реплику – морда не треснет.

– Глупо себя ведете! – проговорил раздраженно высокий гость, хватаясь за портфель. – Не стоит ваше согласие таких расходов. Я все равно ваших экспонентов к себе перетащу, у меня менеджеры – настоящие акулы, не то что ваши мямли. А вы, детчка, уже через пару месяцев окажетесь на бобах и с голым задом!

– Не обольщайтесь, – с ледяной усмешкой произнесла Людмила. – Не обольщайтесь, что все у вас получится гладко и без потерь. Худшей гадости, чем та, которую вы для меня подготовили, вам уже не сделать, опасаться мне нечего, поэтому я вам такой черный пиар закачу, что с ходу не отмоетесь.

– А что у вас есть на меня? У вас же ничего на меня нету! – взвился Панюшкин, начав терять терпение.

Людмила зло рассмеялась:

– Для этих технологий достаточно воображения, не так ли? Оно у меня хорошее. И не надо мне ничего говорить про судебное преследование за клевету. Народная молва – страшная сила. В интернете будет очень много безымянных публикаций про вас лично и принадлежащий вам холдинг, господин Панюшкин. Много и на протяжении долгого времени. Мы с моими девчонками растрезвоним про вас на всю матушку-Расею, да и окрестная заграница не останется без информации. Вы, как я полагаю, в Дюссельдорф с новым проектом нацелились? Угадала? У меня там тоже знакомые есть. И моим спонсорам рекомендательные письма я вам обещаю. Это уж точно, напишу. Займусь прямо сегодня, как только за вами дверь закроется.

– Этой ерундой вы намерены мне грозить? Бред какой-то, – проговорил не очень уверенно Панюшкин в наступившей тишине, а затем добавил более твердо: – Бред полнейший. Но мне импонирует ваша способность держать удар… и забота о подчиненных… Да и сами вы… безусловно, заслужили компенсацию… за…

Он не придумал с ходу, за что собирается предоставить Людмиле компенсацию в размере ее годового дохода, но она уже поняла, что горечь от потери детища будет несколько подслащена.

Кроме того, Панюшкин не ошибся в смысле Людмилиного умения держать удар. Она отдохнет месяцок-другой и вновь займется работой. Придумает новую выставку, а полученных денег на раскрутку проекта хватит. И изобретательности Людке не занимать. Подумаешь – «Инженерский разгуляй»!.. Есть масса других тематик и других названий. «Стеклянный мир», например, или «Всё для мещанина».

Не тут-то было. Судьба подставила ей подножку, откуда не ждали. Серега Портнов оказался подлым, грязным убийцей, а он между тем был последним вектором силы, который хоть как-то держал структуру ее мироздания от полного обвала.

Нет, Серега не принимал живейшего участия в Людкиной жизни, не вел с ней долгие разговоры по телефону об отвлеченных, но важных предметах, интересных обоим, не осведомлялся, есть ли у нее картошка и молоко, чтобы затем приволочь молоко, картошку, творог, сметану, бройлерного цыпленка и салатики в пластиковой таре. Ничего этого не происходило. Серега просто был. Просто жил этажом выше, и они иногда сталкивались на лестничной клетке, Людмила, уводя взгляд, бросала: «Привет», он отвечал ей: «Здорово», и все.

Про то, что Сергей убил человека, Люда узнала в тот самый день, когда распланировала сбежать. Да, была такая идея. Не вышло. Не надо было с этим тянуть, глядишь – и все обошлось бы.

Когда-то они учились в одном классе. С десятого – начали встречаться. Серега ее любил – с его слов. Да и по всему было видно, что любит. Она тоже его любила. Наверное.

В одиннадцатом девчонки класса решили не поздравлять парней с 23 февраля. Веяние тогда пошло подлое, из всех СМИ и с трибун вещали, что, мол, во время Великой Отечественной лишь до границы СССР советский солдат являлся освободителем, а как границу перешел, то сделался агрессором и насильником. А в современной армии вообще одно отребье, пьющий комсостав и повсеместные неуставные отношения. Что презирать следует военщину, армия для новой России не нужна, поскорее надо сорвать ярлык врага, несправедливо навешанный на добрые Штаты Америки и страны Западной Европы.

Мальчишки, кажется, обиделись, но открытых комментариев не последовало. Тем более что служить никто из них не рвался, рассчитывая отмазаться каждый своим способом. Такие были времена.

Но к Сереге данный расклад не относился, хотя узнала Людмила об этом позднее, уже после выпускного. Портнов вознамерился поступать в военное училище, о чем и сообщил ей, провожая домой из кино после вечернего сеанса. Когда до Людки дошел кошмарный смысл услышанного, она остановилась, будто в стену уткнулась, а потом, резко развернувшись к нему лицом, гневно отчеканила, что с этого момента они не знакомы, поскольку с потенциальным убийцей у Людмилы не может быть ничего общего.

Вскоре он уехал из Москвы, поскольку училище военных связистов находилось в другом городе. Позже ей доложили, что Сергей Портнов и Алена Терентьева, кривляка и троечница из параллельного класса, собираются разослать приглашения на свадьбу. Папаша Алены служил при генштабе адъютантом или что-то вроде того. С язвительной горечью Людка тогда подумала, что Серега нашел себе подходящую спутницу жизни.

Зачем и почему он вновь появился в своей пустующей «трешке», где с седьмого класса проживал с бабушкой, ныне покойной, на воспитание которой был подкинут предками, разъехавшимися в результате развода, Людмиле было неизвестно. И неинтересно. Но он уже там обитал, когда Люда временно обустраивалась в стенах родительской квартиры.

Зинаида Михайловна, соседка по дому, работавшая консьержкой в новой высотке, нашептала ей, что Портнов ни с кем не общается, если не считать мальчишек из соседних пятиэтажек, которых обучает баскетболу и чему-то еще спортивному, на службу ни на какую не ходит, а спать ложится рано. «По окнам заметно», – поспешила пояснить она в ответ на недоуменный взгляд Людмилы и добавила: «То ли новое назначение ждет, то ли реабилитацию проходит после ранения. Всяко говорят. Только не похоже, чтобы было ранение. У кабана такого». И неприязненно поджала губы.

Чекалина Инна Яковлевна, с восьмого по одиннадцатый преподававшая им математику, знала о теперешнем Сергее побольше. С учительницей Людмила столкнулась под вечер, когда та прогуливалась с двумя песиками породы йоркширский терьер, а Люда возвращалась с работы. Инна Яковлевна с годами не утратила стройности фигуры и одета была, как всегда, безупречно и броско, однако в постаревшее ее лицо Людмиле смотреть было конфузно.

Учительница Люду узнала, окликнула, они разговорились. Людмила извиняющимся тоном проговорила, что мало кто из прежних жильцов остался в этих корпусах, поэтому она и не ожидала ее увидеть. Чекалина понимающе покивала. Спросила Люду, зачем та здесь. Люда соврала про ремонт в квартире. И про мужа, который вынужден приглядывать за малярами и штукатурами. Кольцо на правую руку она вернула, когда впервые увидела по соседству Серегу. Это было другое кольцо, не обручальное, но сейчас не редкость, когда перстни с камнями надевают на правый безымянный.

«А все-таки кое-кто из прежних обитателей к нам наведывается, – внимательно глядя на Люду, проговорила Инна Яковлевна. – Сергей Портнов ежегодно приезжает. И сейчас он в Москве. Ты не знала? Вы разве с ним не встречаетесь?»

Люда вздрогнула, испугавшись вопроса, а Чекалина невозмутимо уточнила: «Я имею в виду – во дворе или на лестнице не сталкиваетесь?»

Людмила что-то промямлила в ответ и собралась сменить тему, но пожилая учительница это сделала сама.

Чекалина сказала: «Если уж мы с тобой встретились, должна тебе кое в чем признаться. Мы на днях с одним молодым человеком про тебя говорили, не подумай, что сплетничали». «Да? – сдержанно улыбнулась Людмила. – И с кем же?» – «С мастером по компьютерам. Если не ошибаюсь, его Виктором зовут. Я в «железе» не очень понимаю, пришлось обратиться. А он оказался с тобой знаком. Ума не приложу, как вышло, что альбом с вашего выпускного на рабочий стол выплыл, и зачем Витя его открыл. Но тем не менее открыл и тебя узнал, хоть сейчас ты выглядишь поярче. Он так бурно реагировал, когда рассматривал класс, просто-таки радовался. Я поняла причину веселья, когда он сказал, что ты тоже его клиентка и что вот именно сегодня к тебе должен зайти. А я сказала, что ты замужем. Я правильно ему сказала?»

«Инна Яковлевна, у вас есть компьютер?» – изумилась Людмила, уклоняясь от ответа. Чекалина взглянула на нее негодующе. Людмила, опомнившись, проговорила: «Я думала, что вы за ноутбуком работаете».

«Ноут у меня тоже есть, – с важным достоинством ответила Инна Яковлевна, принимая извинения, – но некоторые процессы удобнее проводить в большом компе. Не перебивай меня, Людмила, я не закончила. Только компьютерщик ушел, как в дверь опять позвонили. Я обычно дверь не распахиваю, в глазок смотрю и вопросы задаю, а тут мне подумалось, что мастер забыл что-то и вернулся. Открываю дверь – ан нет, не он, а мачо лет тридцати, с бородкой и в очках солнцезащитных. Поздоровался, снял очки и спрашивает, не знаю ли я, из какой фирмы только что ушедший от меня специалист. Я быстро поняла, что никакой он не мачо, если «траур» под ногтями. Ответить ему я не торопилась и спросила в свою очередь, зачем ему нужно это знать. Он сказал, что у него претензия к владельцам фирмы, в которой служит ушедший только что от меня сотрудник. У этого сотрудника спрашивать не стал, поскольку все равно не признается. А теперь передумал, а тот уже ушел. Поэтому, если дама подскажет, куда он ушел, «мачо» его догонит и спросит. И тут с четвертого спускается Татьяна Викторовна – она у нас старшая по дому, – подходит к нам и, не обращая внимания, что я с человеком разговариваю, начинает агитировать, чтобы я непременно была вечером на общем собрании жильцов, обязательно проголосовала за управляющую компанию «Коммунальщик» и не вздумала отдавать голос «Жилищнику», потому что там проходимцы. И все это с большой экспрессией и на повышенных тонах. А этот «мачо» смотрит на меня собачьими глазами, чуть ли не за рукав дергает, ответь, мол, и я тут же уйду. Я и ответила, чтобы ушел поскорее: Виктор во второй корпус направился, в третий подъезд, а в какую квартиру, мне неизвестно. Поверь, Люда, даже если бы знала номер вашей квартиры, не сказала бы. Но и так нехороший осадок остался. Надеюсь, из-за моей болтливости проблем у тебя не возникло?»

Людмила успокоила учительницу, что никаких секретов та не выдала, ничего страшного или хотя бы необычного с тех пор не произошло и она не в обиде. Если же странный посетитель и общался в тот день с компьютерщиком, то случилось это без ее ведома и не на ее территории.

Они еще поговорили немножко о собачках, о Людмилиной работе – Люда не стала объявлять бывшей учительнице, что у нее бизнес, – потом о работе Инны Яковлевны, которая теперь преподавала дополнительно и информатику, поговорили о Кате Поздняковой, теперь Демидовой, о Никите Панарине – с Катей и Никитой Люда продружила все школьные годы, – а напоследок Чекалина добавила:

– Все никак не получается с Сергеем вот так же поговорить, а хотелось бы. Он просто какой-то неуловимый. В прошлом году и позапрошлом приезжал ненадолго, не больше чем на неделю. И каждый раз много багажа с собой увозил. Они с таксистом по два раза ходили к машине. Мне наши бабки докладывали, сама я не наблюдала. Передавай ему от меня привет и наилучшие пожелания, когда он тебе попадется. Может, тебе в этом смысле повезет больше, чем мне.

Людмила закивала с ненатуральным оживлением, обещая передать слова Инны Яковлевны непременно и обязательно, а распрощавшись с учительницей, постаралась тут же выбросить из головы все мысли, связанные с человеком из прошлого.

Это было нетрудно. Как раз в то время заканчивалась подготовка выставки, приходилось крутиться больше обычного. Подгонять с оплатой фирмы-участники, тянувшие до последнего, ругаться с застройщиком, постелившим не тот ковролин, скандалить с печатниками, зевнувшими ошибку в каталоге, разруливать споры с экспонентами, которые внезапно заартачились и требовали поменять расположение стенда на более козырное… И прочее, и подобное.

Потом прогремело торжественное открытие «Разгуляя» с щедрым фуршетом, проплыли чередой тематические конференции, демонстрации и показы, после было не менее торжественное закрытие экспозиции с вручением кубков, дипломов, благодарностей, с фимиамом из взаимных похвал и обещаний вечного сотрудничества – взаимовыгодного и к тому же приятного.

Потом обрушился визит гиены Панюшкина.

Взвесив все «за» и «против», Людмила поняла, что с «Разгуляем» придется расстаться, а деятельность фирмы свернуть. Девчонкам она пообещала, что свяжется с ними, когда и если разработает тематику нового проекта. Если, конечно, девчонки на тот момент будут нуждаться в трудоустройстве.

Вот так она и сделалась обеспеченной безработной с массой свободного времени, которое пока не знала, куда девать.

И она стала видеть Серегу. Точнее сказать – возможность появилась его видеть. Если более точно выразиться, то неизбежность. И она подумала тогда: «Надо поскорее уехать отсюда куда-нибудь. Отдохнуть, отвлечься, успокоиться, утешить себя чем-то. Может, даже – вознаградить».

Но ей не хотелось. Взаправду никуда уезжать не хотелось. С кем? Зачем? Что там будет веселого? Новых заводить знакомых? Если только это. Потому что прежних приятельниц с их приятелями знать Люда не желает до тошнотиков.

Ну, допустим, заведет она их, знакомства эти. Просто кучей новых персонажей себя окружит – на трудности с коммуникабельностью Людка Миколина никогда не жаловалась. Вопрос только в том, чем она обогатится, заведя свору новых как бы подруг и друзей?

Посему уезжать она медлила. А может, ленилась, а может, апатия пересилила ее обычный здоровый оптимизм. Наверное, все-таки апатия, если учесть полное Людкино нежелание хоть как-то прилично выглядеть, хоть как-то понаряднее одеться и куда-нибудь все-таки сходить, подальше, чем соседний супермаркет. Волосы цвета темного шоколада, длинные, до середины спины, она стягивала резинкой в хвост, наплевав, что могут посечься. С безразличием смотрела на остатки вишневого лака на ногтях. Украшения из драгметаллов с натуральными камнями пылились в вазочках и на полках под равнодушными взглядами хозяйки.

Иногда Людмила из окна своей кухни видела Серегу, когда тот быстрым шагом пересекал двор. Или тренировал мальчишек, заставляя подтягиваться на турнике за неимением иных тренажеров. Здания в округе планировали под снос, какие уж тут спортплощадки для местных бодибилдеров?

Отпускной гардероб Портнова оригинальностью не отличался. Штаны из камуфляжной ткани и такая же куртка. Кажется, у них это именуется «костюм-горка». Так нынче одевается много народу: рыбаки, грибники, охотники-злодеи… Темные копатели, продавцы ржавых снарядов и касок в блошиных рядах и там же продавцы перочинных ножиков и фляжек, бродячие исполнители душещипательных песен под гитару, а также все те, кто желает выглядеть покруче.

Смотрела Людка на Серегу с непонятным чувством безадресной обиды. А может, досады. Или зависти? К Ленке Терентьевой, а ныне Портновой?

На душе было неспокойно и тоскливо. И чего, спрашивается, тосковать? Что изменилось? Она перестала видеть в Сереге потенциального убийцу? Кстати, неизвестно, где он пропадал все это время. Возможно, он стал убийцей реальным. Мочил каких-нибудь боевиков из террористических бандформирований. Или это убийством не считается? А что еще не считается убийством?

Забавно. А она была уверена, что все забыла. Значит, ошибалась. Чтобы признаться себе в этом, хватило всего-то несколько раз увидеть сквозь запылившееся стекло бывшего одноклассника и первую любовь.

Хотя стоит ли упоминать о любви сейчас? Жило ли в Людке это чувство, коли она так спокойно и бестрепетно разделалась с ним, полоснув принципами, которыми радостно заразилась, как и многие другие, кто причислял себя к рядам «думающей интеллигенции»? Шекспировски страдая от разрыва, Людка в той же степени и красовалась перед собой, раздуваясь от собственной яростной бескомпромиссности. Или она тогда придумала страдания для пущей значимости и красивости позы?

Судьба, сделав вираж, предложила ей посмотреть на прожитые годы с расстояния и некой высоты, чем не порадовала вовсе. Ну что ж, полюбуйся, Людочек, это все ты. Хорошо хоть, у Портнова жизнь по-нормальному сложилась. Не надо ему мешать, не лезь. Хватит уже вершить подлости и жестокости, пора остановиться.

А что у Сереги все путем, выяснилось довольно быстро. Звукоизоляция в хрущевках хреновая, а слышимость – напротив, что надо. По межгороду Серый несколько раз говорил с «солнышком». Сюсюкал, вовсю лыбился в микрофон, обещал ничего не перепутать, коляску купить именно прогулочную, одеяльце на верблюжьем пуху, а комбезик – рост 75 см – на гагачьем.

И нет необходимости высматривать при встречах наличие кольца на правом безымянном, и так все понятно. Хотя она и не высматривала. Или опять себе врет?

Он сильно изменился. Заматерел. Набрал с возрастом еще килограммов двадцать, но с его ростом толстяком не казался и грузным не выглядел, а просто – массивным, большим. И он совершенно не суетился, чтобы доказать что-то внешнему миру. Что преуспел, например. И в высшей степени состоялся. Стал крут и значителен. В отличие от многих Людмилиных знакомых, которые суетились, даже когда надменно вздергивали бровь, ведя диалог с такими же преуспевшими и состоявшимися.

Кстати, желание утвердиться и не числиться в нижнем ряду пищевой пирамиды было тотальным и охватывало не только топ-менеджеров и совладельцев крупных фирм, а и мальчиков разносчиков пиццы с айфоном в кармане и кучей невыплаченных кредитов. Имелась только незначительная разница в стиле растопыривания пальцев, и все.

Ну, а что тут такого? Вполне объяснимо и даже оправданно. Стыдно, знаете ли, нынче бедным слыть. Позорно быть без авто, без гаджета последнего года выпуска, стыдно не уезжать из Москвы на отдых за границу, не важно за какую, хотя бы на недельку. Вот каждый и изображает успех, лишь бы не словить презрительный взгляд или комментарий.

Портнову, кажется, было на это начхать.

И Людмиле тоже, оказывается, было начхать, каких высот достиг Серега. Даже если бы выяснилось, что он работает кочегаром в сельской котельной, ничего не изменилось бы в ее к нему отношении. Она уверена. Не изменилось бы ничего.

Пойманная мысль вначале показалась ей нелепой, а очень скоро – напугала. Людмила заторопилась с отъездом. Когда она вернется из вояжа, соседа тут уже не будет.

Но куда? Куда ей отправиться, если при мысли о ликующем, праздничном и ярком ничегонеделании курортов ее воротит? И никакая тамошняя экзотика и уникальные экскурсии, питающие, более чем кругозор, чувство собственной продвинутости, не спасут от отвращения к себе и миру?

И к предкам на дачу не хочется. И к Катерине Поздняковой в особняк. Она гостила у Катюши в прошлом году и в позапрошлом. Со всем ее семейством познакомилась, а со старшей дочкой, Викой, даже дружбу завела. Но в настоящий момент общения с кем бы то ни было Людмиле не хотелось категорически.

Решение появилось внезапно, почти сразу же, как только ранним утром три дня назад она, выйдя на балкон, зачем-то задрала голову к портновскому балкону, который был этажом выше и по диагонали. Они столкнулись взглядами. Серега смотрел на нее внимательно, без улыбки. Поднял руку в приветствии, не проронив ни слова. И одет был в белую рубашку. И щеки выбрил до глянца, и усы подровнял, оставив от них две черные щеточки. Ей даже показалось, что она уловила сладковато-горький запах одеколона, хотя это, конечно, был чистой воды глюк.

Людмилино сердце забилось часто-часто, где-то в районе ключиц заколотилось. Она неуверенно улыбнулась соседу и быстро с балкона ушла. Плюхнувшись с размаху на диван и обхватив голову руками, она постаралась унять истеричные визги в мозгу и наконец приняла твердое решение. Апатия – это, конечно, скверно, но депрессия будет похуже. Нужно срочно уезжать.

Ну его к лешему, это наклевывающееся приключение. Мало ей стрессов, не хватало еще с женатым мужиком закрутить. Тем более что данный женатый ни о чем таком, возможно, не помышляет, а ты, дура, идиотка, насочиняешь себе, что сохнет по тебе Портнов, ночами не спит, ворочается с боку на бок, тебя вспоминая, и начнешь сдуру вешаться ему на шею, и вляпаешься в позорище, от которого потом не отмоешься.

Не нужно туров и визитов в гости к родным и подругам, а поедет Людмила в славный город Коломну. Или в Дмитров, или Муром посетит. Поселится в гостинице, будет днем бродить по тихим улочкам, речных уток хлебом кормить, рано спать ложиться. Нужно только быстренько решить, Дмитров или Коломна, и маршрут обдумать, и заранее о номере в отеле побеспокоиться. И через день, максимум два рвануть из Москвы в провинцию.

Наскоро перекусив, она отогнала «Фольксваген» в знакомый сервис, чтобы ребята-автомеханики его осмотрели и дали добро на маршрут в триста километров и обратно. Парни в спецовках велели ей удалиться и прийти часика через два или три, поэтому Людмила запаслась в магазине, торгующем при автосервисе, пакетом яблочного сока, пирожками с вишневым вареньем и плиткой шоколада и отправилась к ближайшей станции Московского центрального кольца. Устроившись в комфортабельном вагоне у окна, она просто каталась в поезде по кругу, ни о чем не думая, рассматривая пейзажи Москвы – то яркие, парадные небоскребы, то задники заброшенных промзон, то начинающую пестреть первым золотом лохматую зелень лесопарков – и так провела время.

Прибыв в автосервис к назначенному часу, а именно – к пятнадцати тридцати, она с грустью узнала, что к профосмотру ее «букашки» мастера даже не приступали. Наехав легонько на их старшого, решила подождать выполнения заказа в маленьком кафе напротив мастерской, не забывая каждые двадцать минут наведываться к эстакаде, на которую слесари загнали ее авто. «Фольксваген» ей выкатили около шести вечера.

Намаявшись за день, Людмила решила чемоданы укладывать с утра и лечь спать пораньше. Намерение как можно скорее убраться из Москвы окрепло, когда она, припарковавшись возле своего подъезда и поставив машину на сигнализацию, собралась быстрым шагом миновать скамейки с бабулечками, не вступая с ними в длительный контакт. Если по справедливости, бабульки их двора были невредные, но дело не в них, а в Людмиле. Ей не хотелось в этом межскамеечном пространстве столкнуться с Серегой – как раз было его время заниматься с молодняком.

Но три представительницы «жюри» ее все-таки перехватили и затараторили возбужденно, что случилось ЧП, даже хуже – страшное преступление: порешили Михайловну, жиличку из четвертого подъезда, ту самую, которая снабжала Люду информацией, хоть и не вполне достоверной, о соседях, о Сереге Портнове в том числе.

Поахав и покивав головой, изображая, что ужасается вместе с ними, Людмила извиняющимся шепотком призналась, что ей срочно надо пописать, и бабульки с видимым неудовольствием ее отпустили.

А Люда пообещала себе, что завтра же сбежит от всего этого абсурда, в который не желает вникать, а тем более принимать в нем участие.

Поздним вечером ее разбудили голоса, доносившиеся из квартиры этажом выше по диагонали – из жилища Портновых. Спала Люда все же не особенно крепко, вымучивала сон у бессонницы.

Выбравшись из кровати, она прошлепала босыми ногами в крошечную прихожую и замерла на коврике возле двери, прислушиваясь. На верхней площадке ощущалось какое-то движение, хлопали двери, шаркали шаги, переговаривались люди. Кто? Соседи?

Припав к дверному глазку, она увидела, как по лестнице спустились двое в полицейской форме. И услышала, как один произнес: «Ну хоть подписку о невыезде оформили». А второй пробурчал недовольно: «Да что нам эта подписка… Дожимать надо было мордоворота». «Что ж не дожал?» – ехидно поинтересовался первый. Что ему ответил спутник, Людмила уже не расслышала.

Спалось ей плохо, вставалось без энтузиазма. Вяло скушав йогурт и выпив кофе, она принялась бродить по квартире, то и дело наведываясь к окнам, пока не поймала себя на этом. Зачем? Что она там высматривает? Почему не пакует чемоданы для срочного отъезда?

Когда раздался звонок в дверь, длинный и наглый, она вздрогнула. Ожидала ведь чего-то подобного, так что же нервничать?

Не спросив – кто, открыла. Оторопела от удивления, увидев перед собой физиономию тощего и улыбчивого дылды Вити Ступина, компьютерного мастера и недавнего ее знакомого. Витя проживал в одном из близлежащих домов, а свела их судьба по рядовой причине – Людмиле понадобился в родительской квартире интернет, и она обратилась в фирму, выбранную практически наугад. На вызов прибыл Витюша. За окнами стояла июльская жара, и, когда работа была закончена, Люда по какой-то невероятной глупости предложила мастеру испить кваску. Виктор воспринял этот ее жест как-то прямодушно и с тех пор каждый раз, оказываясь в их подъезде, захаживал к Людмиле – поздороваться и вывалить немножко скучных новостей микрорайона, которые ей были совершенно неинтересны.

Визиты общительного компьютерщика были купированы самым вульгарным образом. Кто-то стукнул его жене, а супругу Витя, как выяснилось, побаивался. Люда имела с ней краткую беседу, но что в мадам Ступиной ужасного, понять не смогла.

«От мужа моего отвянь», – вполне дружелюбно сказала ей курчавая брюнетка лет тридцати, перехватив Людмилу по дороге в булочную.

– Кто у нас муж? – невозмутимым тоном поинтересовалась Люда, сдвигая солнечные очки с переносицы на макушку.

– У вас кто – не знаю, а у нас – Ступин Виктор Анатольевич.

– Витя-компьютерщик? – уточнила Люда, припомнив данные с белесой визитки, которую Ступин ей торжественно вручил. – Не переживайте. Между нами связи никакой. Просто, наверное, вашей семье завидуют, вот и рассказывают гадости всякие. Вы девушка видная, да и муж у вас тоже… авторитетный. Дело в этом, я думаю. Меня Людой звать, а тебя как?

– Эсмеральда, – поколебавшись, представилась Витина жена. – Можно просто Альда. Значит, никакой? В смысле – связи?

– Абсолютно! – уверила ее Люда, успев подавить смешок. – Да ты и сама это прекрасно понимаешь. Так ведь?

– Хищниц тьма, – констатировала Альда. – Приходится быть начеку.

– Точно подмечено, – скучным тоном подтвердила Людмила.

С тех пор Эсмеральдин супруг у нее не появлялся, хотя, надо отдать ему должное, при встрече глаз не прятал, весело здороваясь. В этих корпусах у Вити было много клиентов, да и в доме Людмилиных родителей таковые имелись.

Месяц не заходил, а тут – на тебе. Приперся.

– Здорово, Валерьевна, – озабоченным тоном поприветствовал он Люду, сдвинув брови к переносице. – Одолжи отверточку крестовую на полчасика. Мне кожух с системника надо снять. Я сейчас в двадцать третьей комп лечу.

– Отверточки свои иметь надо, – холодно ответствовала Людмила, не сдвинувшись с места.

– Да, блин, забыл положить в органайзер, вообще ни одной не взял, прикинь? Будь другом, не жмотничай.

– Заныкаешь, по глазам вижу.

– Мамой клянусь, верну!

– Конечно, вернешь, еще бы. Давай пассатижи в залог. У тебя немецкие есть, я знаю.

– Ну, Людочек, ну не занудничай! Нет у меня с собой пассатижей, все инструменты у клиента остались. И он ждет, между прочим. А мне еще с одним заказом успеть надо. И что мне теперь – домой возвращаться? Из-за отвертки, которая есть у тебя? Ты мне ее одолжишь на полчасика, а я тебе новость расскажу козырную, так пойдет?

– Тоже мне новость – Михайловну убили. Это не новость уже, – хмыкнула Людмила, направляясь в сторону кухни, где у нее имелся ящик с инструментами.

– Не угадала! – торжествующе проговорил ей в затылок Витюша, двигаясь следом. – Что ее убили, это и вправду не новость, а вот кто именно ее кокнул – это вполне себе сенсация.

Людмила напряглась, по сердцу пробежал холодок. Спросила, стараясь казаться равнодушной, и даже усмехнулась легонько:

– Мужик с топором?

– С топором?! – удивился Витя. – Не, не топором. Бабулю траванули. И не насмерть, прикинь. Она успела в полицию позвонить и все ментам рассказала, а уж после окочурилась.

– Что рассказала?

– Кто к ней в гости заходил, рассказала!

– Мало ли кто заходил… И кто?

– Сосед твой с третьего этажа, вот кто!

Людмила с заминкой спросила:

– Калугин? Николай Никитович? Ну, может, и заходил по-стариковски, что в этом такого?

– Ну ты вообще… Совсем не догоняешь. Не Никитович! А мужик, который с пацанами в баскетбол играет, как его, Серега, что ли. Вояка, короче.

Людмила, присев на корточки, вытащила из тумбового стола ящик с инструментами, поставила наверх. Открыла крышку. Перед глазами все плыло, а руки предательски дрожали.

– Да вот же он! – обрадовался Витюша, цапнув пластмассовый пенал с отвертками. – Я все возьму, мало ли какая мне пригодится, не возражаешь?

– Если бы это был… военный, его уже сегодня бы повязали, – равнодушно проговорила Люда. – Так что не гони пургу, начальник.

Деловито засовывая коробочку с отвертками в карман, Ступин проговорил:

– Хотели. С обыском ночью приходили, чтобы по горячим следам улики найти, что-нибудь отравляющее, к примеру. Но он все заховал, жучара. Подписку взяли о невыезде, потому что предсмертного бреда старухиного мало, чтобы уж сразу под стражу. Это мне Альдочка доложила, а узнала она от твоих же, между прочим, соседей, которых вчера понятыми притянули. А если бы ты не была такой равнодушной к чужим бедам и спала бы утром поменьше, то сама все давно бы выяснила.

– Иди уже, – мертвым голосом выдавила Людмила, – а то Альдочка небось тебя по всем чердакам обыскалась. И по подвалам.

– По каким чердакам? – с растерянным испугом спросил Витюша.

– По всем. А после чердаков по соседям пойдет. И доложат они, что ты у меня целых семь минут пробыл. А про отвертку она не поверит.

Ехать куда-либо ей расхотелось. От кого убегать? От Сереги Портнова? Он сам исчез. Самоликвидировался. Покинул ее вселенную, взорвался, рассыпался на куски-осколки, разлетевшиеся по крутой спирали в бесконечную пустоту бесконечной ночи.

Как провела день, она не помнила. Ела, наверное, что-то. Наверное, новости смотрела в интернете. Рано легла спать.

Свернувшись калачиком в кровати, она подумала: «Как все гадко». А потом еще раз: «Как все гадко». И вдогонку спросила себя, а как она завтра будет просыпаться? С какими мыслями? Как будет с ними выбираться из-под одеяла, идти в ванную, потом завтракать?.. Вот со всей этой тошнотой?.. И одиночеством. И заброшенностью. И покинутостью.

Да что ты мелешь такое… Кем – покинутостью? Разве ты сегодня что-либо потеряла? Утратила? Живи себе спокойно дальше, Миколина, строй планы, разрабатывай стратегию новой выставки – ты этого очень хотела. Или отдохни сначала, развейся, как тоже хотела, а уж потом строй – с новыми силами и привычным азартом. Что ты чудишь? Что блажишь? Зачем себе страдания придумываешь, дебилка?

Заснуть не удавалось, мысли копошились растерянные, путаные. На их фоне внезапно оформилась одна, четкая: «Делать тебе здесь больше нечего. Пора уходить. Совсем».

От полной ее нелепости Людмила могла бы расхохотаться, если бы не вязкая тоска, наполнившая душу и разбившая параличом волю. Поэтому она лишь пробормотала: «Да пошла ты», – однако мысль никуда не делась и продолжила напористо пульсировать где-то над переносицей.

И откуда такая чушь заползает в голову?

Потом Люда услышала другую мысль, которая начала горячо перечить первой, и этот внутренний гвалт обходился, как ни странно, без ее участия, предоставляя хозяйке мозга роль пассивного наблюдателя. Безголосые голоса препирались, а Люда слушала. Или это она сама препиралась то с одним, то с другим поочередно?

Несколько путаных, сумеречных дней она провела под жестким ментальным прессингом, не зная, где спрятаться и куда деваться.

Чужеродные мысли не собирались слушаться ее приказов и отставать не желали. Они были словно две скользкие упругие змеи, напористые, наглые. Кто они – эти прилипшие к сознанию пиявки? Из какого параллельного мира доносятся их вкрадчивые голоса?

Психогенератор в соседнем подъезде? Экстрасенс-суггест, которому бывшая подруга Марго заказала Людмилу? Или атака темных бестелесных сущностей, ненавидящих род человеческий и творящих гадости, дай лишь слабину?

В психогенератор Людмиле как-то не верилось. Хотя с этой версией разобраться проще всего – достаточно отъехать подальше от дома и понаблюдать за собой. И в экстрасенса не верилось тоже. Незачем кому-то заказывать Люду, все в прошлом, откуда ушла, туда не вернется. Хотя Маргоша об этом не знает, что правда, то правда. Коли так, то плохо дело, от экстрасенса не уедешь. Или уедешь все-таки?

Но вот что точно – не уедешь от темных сил демонических.

Кстати, силы эти – миф или реальность? Если реальность, то как теперь быть? Подчиняться нельзя, сопротивляться все труднее. Почти и не осталось сил сопротивляться-то.

А может, шизофрения накрыла? Вот взяла и накрыла? И эти «ходоки» вовсе даже не чужие, а, как ни печально, производное ее собственного заболевшего внезапно сознания?

К голосам присовокупилось головокружение, какое-то противоестественное, как будто сам мозг внутри черепной коробки медленно вращается, создавая вакуум где-то посередине лба. Днем – голоса и головокружение, по ночам – голоса и тяжелый сон.

И она сдалась. В одну из бессонных ночей она поняла, что с нее хватит. Измучилась, натерпелась. Тем более что проблему ухода можно решить легко и безболезненно. Если принять солидную порцию клофелина, можно и алкоголем не запивать. Хорошая идея. Чистая смерть.

Людмила на ватных ногах добрела в потемках до аптечки, висящей в прихожей. У родителей в доме имелась аптечка. Ящичек из карельской березы в завитушках по окаему дверцы и с красным лаковым крестиком на ней. Стильная вещица эпохи Иосифа Виссарионовича. Бывшая бабушкина, по папкиной линии.

За дверцей точно должен быть клофелин, целый пузырик с клофелином, Людмила помнила. Но под руку ей попадалось все не то: блистеры с нурофеном и гевисконом, упаковка с бактерицидным пластырем, термометр, древний, ртутный, капли глазные и от насморка, много чего… Нательный крестик на пожелтевшей от времени ленточке, завязанной тугим узелком.

Крестик был алюминиевый, окрашенный желтой эмалью под золото. Кромки потерлись, и из-под «золота» выглядывало «серебро».

«Мой, что ли?» – рассеянно подумала Люда, извлекая вещицу из вороха лекарственных средств. Приблизила крестик к глазам. На передней стороне – распятие с Христом. На задней – какие-то буквы по перекладине.

Точно, ее, Людмилин крестик. Галка свой забрала и хранит дома в отдельной коробочке, а на шею повесила золотой. А Людмила про крестик забыла. Странно, что мама не прибрала его в шкатулку какую-нибудь. В аптечке держит. Или не странно?

«Спаси и сохрани», – прочитала про себя Людмила надпись затейливой вязью и повторила еле слышно: «Спаси и сохрани», и зачем-то приложила крестик к переносице.

Голоса притихли, а затем тишина в голове взорвалась трескучей болью, такой сокрушительной, что казалось, лопнет череп. Приступ длился недолго, полминуты, минуту, не больше, но Людмиле хватило, чтобы очнуться от гипноза.

Не надо сдаваться, сказала она себе. Бороться надо. Придумать способ, как с этой агрессией справиться. Придумать уловку и обмануть голоса.

Нужно сделать вид, что с ними согласна. Что сломлена, уничтожена, подчинена. И устроить себе шок, качественный такой, ужасненький шок, которым и отрезвиться. Напугаться хорошенько, чтобы впредь мысли о суициде не смогли ее атаковать, какая бы тяжкая по жизни ситуация ни приключилась.

Но недолго радовалась она своей придумке. До той поры радовалась, пока не заподозрила, что хитрый план ей подкинули те же «змеи».

Стало страшно и безнадежно.

Похоже, она угадала. Первый голос замолк, зато второй изменил тональность, сделался обеспокоенно-заботливым: «Не смей, будь осторожна, не ходи…» Но каким-то чутьем Люда понимала, что оба довольны.

Загнана. Обезволена. Измотана. Некуда деваться. Некуда!

Она поедет. Сделает это, чтобы обмануть… Кого? Их? Или на самом деле – себя?

А на самом деле она познакомилась с Анисьей.

Умора.

– Как тебя зовут? – спросила Людмила, уложив на пассажирское сиденье огромный пластиковый пакет, топорщащийся упаковкой подгузников, банками с сухой молочной смесью, бутылочками и прочим добром для малыша, что ей посоветовала купить общительная пожилая продавщица в отделе детских товаров.

До супермаркета они ехали молча. Не ко времени было девицу вопросами донимать. Сейчас пора.

Пассажирка сидела, неподвижно глядя поверх и мимо всего, притихнув после немых слез.

– Анисья.

– Можно просто Аня? Или Ася?

– Можно Анисья.

– А как детеныша зовут?

– Детеныши у зверей.

– Да? Извини. Как дочку зовут?

– Клавдия. Куда вы нас повезете?

– А куда тебя отвезти?

– Можно здесь оставить.

– Понятно. Значит, ко мне. Поедешь ко мне?

– Спасибо. Поеду. У меня с собой денег нет совсем.

– Ну действительно. Как же я не подумала. Зачем тебе было брать с собой деньги. А до эстакады как добралась? За такси платить надо.

– На такси у меня было.

– Вы с Клашей меня в нищету не вгоните. Чайку попьем, поспишь часик-другой, в себя придешь, а потом мы твоим позвоним, и они тебя заберут.

– Высадите меня.

– Что случилось?

– У меня нет «моих».

Ну дом-то у нее какой-нибудь есть, это точно. Не похожа она на бродяжку. Однако нужно ли ее туда везти вот прям сейчас? Еще кинется по горячим следам опять к какому-нибудь мосточку.

– Не дрейфь, Анисья. Никому звонить мы не станем. Ты отлежишься у меня немножко, в себя придешь, а потом расскажешь свою грустную историю. А что дальше мы с тобой будем делать, то потом решим. Хороший план?

– Да. Спасибо. Ваша семья не будет возражать?

– Наша семья на даче, – буркнула Людмила и больше на разговоры не отвлекалась, следя за дорогой. Маршрут был необъезженный, пестрел дорожными знаками и светофорами. Время от времени она бросала взгляд в зеркальце над лобовым стеклом, чтобы удостовериться, что с пассажирками все в порядке. Посмотрев в очередной раз, Анисью не обнаружила.

Оказалось, вышла из фокуса Анисья. Уткнулась лицом в колени, так что была видна только русая макушка, а розовый тючок с дитем покачивался на сиденье рядом.

«Тошнит», – подумала Люда и окликнула ее тихонько. Пассажирка неловко и не сразу распрямилась. Левой рукой она сдавливала шею, будто удерживаясь от крика, правой сжимала мобильник. Губы дрожали, глаза измученные, затравленные.

Людмила поспешно свернула в проулок и остановилась у бордюра, включив аварийки. Вытянула из руки пассажирки телефон, спросила: «Ознакомиться разрешишь?»

Та молча кивнула.

На дисплее высветилось сообщение: «Ну что, убогая, слабо стало? И где твоя месть? Больше не хочешь, чтобы он всю жизнь считал себя виноватым?»

Их было более десятка, эсэмэсок с провокациями. Первая поступила неделю назад. Самая свежая – только что.

«Он тебя ненавидит, инвалидка».

«Они с невестой ржали над тобой, придурочной графиней».

«Такие, как ты, никому не нужны, убирайся, уродина, на тот свет и личинку свою прихвати».

«В гробу тебе самое место».

Судя по смыслу самого свежего послания, автор текстов уже осведомлен об Анисьиных сегодняшних результатах. Следил? Возможно.

Номер, с которого были отправлены месседжи, не определился. Ну, конечно. Как могло быть иначе.

«Подонок», – ругнулась Людмила и, приоткрыв дверцу, швырнула мобильник под колеса проезжающего мимо фургона с рекламой интернет-магазина на борту. Гаджет хрустнул, словно таракан под тапкой, а пассажирка, переведя негодующий взгляд с раздавленных останков на Людмилу, возмущенно пропищала:

– Вы психопатка?

– Можешь считать, что да.

– Зачем смартфон-то было выбрасывать?! Могли бы просто сим-карту…

Тут Людмила не выдержала и рявкнула:

– Сим-карту ты и сама могла выбросить! Еще неделю назад!

– Не могла, – жалобно проскулила Анисья и снова заплакала. – А вдруг он мне захочет позвонить? И как же тогда сможет дозвониться?

– Стоп, стоп, успокойся, – торопливо проговорила Людмила, не желая нового потока слез. – Я не знаю, что между вами произошло, но не проще ли было тебе позвонить ему самой? И не пришлось бы нервы мотать в ожидании и мерзости эти читать…

– Конечно же, я звонила, – хлюпая носом, сказала Анисья. – Я же не психопатка. Он поменял мобильный номер. Написал мне, что знать меня больше не хочет, и поменял.

– И ты продолжала ждать от него звонка?! И после этого заявляешь, что не психопатка?

– А что в этом такого?

– Непонятно тебе? Даже странно. Какого значения мотив заставит, вот, например, тебя поменять номер телефона? С учетом того, что на твоем мобильном куча нужных и важных контактов, и эти люди теперь не смогут до тебя дозвониться, а значит, и отыскать?

– То есть вы хотите сказать…

– Вот только не рыдай снова, лады? Мужика ты себе найдешь влегкую. Главное, у тебя теперь детеныш есть, извини, ребенок. А мужики – они как мусор, повсюду.

– Вы не понимаете! – простонала Анисья.

– Отчего же? – холодно сказала Люда. – Прекрасно тебя понимаю. Меня Людмилой зовут.

– А по отчеству? – деловито спросила, сморкаясь, Анисья.

– Валерьевна. Можно просто Людмила.

– А у вас есть дети, Людмила Валерьевна?

– Успею еще, – поворачивая в замке зажигания ключ, процедила Людка, припомнив со злобной горечью, сколько времени было бездарно потрачено на карьеру, бизнес и поиски «достойного» мужа.

Когда, легонько подпихивая в спину пассажирку, за время пути поменявшую статус на «жиличка», Людмила столкнулась в дверях подъезда с Серегой Портновым, сердце ее не забилось тревожно и часто, и дыхание не перехватило, и мысли не спутались. Удивившись и порадовавшись, что наваждение рассеялось, и теперь Серега интересует ее не больше, чем любой из бывших ее одноклассников, и ценность его присутствия в Людкиной жизни снизилась до нуля, а значит, и ненавистные голоса, засорявшие мозг, больше не страшны, она проговорила, обращаясь к Анисье: «Ты иди покамест, на второй поднимайся, я скоро».

Анисья с Клашей на руках послушно направилась внутрь подъезда, Сергей посторонился, чтобы их пропустить. Потом взглянул вопросительно на Люду, недоумевая, отчего та медлит.

Подождав, когда силуэт Анисьи скроется за поворотом лестницы, Людмила с холодным спокойствием взглянула Портнову в глаза и спросила: «К тебе приходили из полиции?» Он ответил после недолгой паузы: «Полагаю, тебе это известно», – и сделал движение, чтобы уйти, но Людка не позволила. «Это ты убил Зинаиду Михайловну?» – заступив ему дорогу, спросила она, как в ледяную воду бросилась. «Зачем?» – пожал он массивными плечами. «Тебе виднее. И алиби у тебя нет, ведь так?» – не отставала Людмила. Сергей пристально взглянул на нее и спросил: «Алиби? А где ты сама была в это время?» Дикий вопрос.

«Что за дикий вопрос?!» – возмутилась Люда. Говорить больше не о чем. Особенно потому что спокойствие улетучилось, рано она радовалась. Но злой решимости хватило, чтобы толкнуть его в плечо, расчищая дорогу. Сергей перехватил ее руку, словно в мягкие тиски поместил, к лицу приблизил сжатую в кулачок кисть. Всмотрелся в кольцо на безымянном и подытожил: «Я в тебе не ошибся. Белое золото со скромным бриллиантом. Так держать, Миколетта».

Вырвав руку, пряча глаза, Людмила кинулась спасаться бегством. Надо же, освободилась она… Странное понятие у тебя о свободе… Миколетта.

Прозвище ее школьное. Хотя и не прозвище. Так ее один лишь Сергей называл. А прочий контингент, включая подругу Катьку, Миклухо-Маклайшей поддразнивали или вообще – Мыколой.

Кисть правой руки жгуче хотелось отрубить. По самое запястье. Или, прижав к груди, баюкать.

Грузно ступая, не глядя по сторонам, а все больше – под ноги, Сергей Портнов под прицелом десятков пар глаз, недружелюбных или просто любопытствующих, нацеленных на него из окон всех пяти этажей двух ближних домов, и со скамеек, и с парковочной площадки, и с площадки спортивной, пересек двор и вышел в проулок. По нему дошел до бульвара и остановился, задумавшись. Собственно, идти ему было некуда да и незачем. Мальчишки, которых он натаскивал на уличный баскетбол и обучал приемам рукопашной, как сговорившись, ушли в отказники, их родителей понять можно. Он теперь подозреваемый в убийстве, и данный факт известен всему кварталу. А дела по службе он завершил еще позавчера, можно бы и в часть возвращаться, но загвоздка случилась – подписка о невыезде, вот незадача.

Он бы и просидел дома еще один бесполезный день, но из окна увидел Людмилину «букашку», подруливающую к подъезду, и выскочил из квартиры. Ему не давало покоя одно недоумение, разрешить которое могла только Миколетта, за этим Сергей и ринулся ей наперерез. А вопрос свой так и не задал. Почему? Потому что ответ сделался неважным?

Миколину он ненавидел. Вернее, Сергей так мощно ее презирал, что даже ненавидел. А презирать должен бы себя – за то, что так много ей доверил в прошлом, что так ее обожал…

Хотя и себя Сергей презирал, но это осталось в прошлом. С течением времени многое стерлось из памяти, в том числе и острота злобной досады на себя самого.

Надо же – двадцать годков пролетело! Да это целая жизнь, ёлы-палы… Выходит, ты, старик, до сих пор ее не простил? Прикольно.

Сергей Портнов перевелся в их школу в седьмом классе. Людка Миколина уже тогда дружила с Катей Поздняковой и Никитой Панариным, но это, в общем, было Сереге по барабану. До тех пор ровно, пока он как-то неожиданно для себя в Людку не втрескался. В их компашку он не встроился и не собирался. Но ревновал Людку неизменно, и гадости ей говорил, и с каменной мордой замолкал надолго, чтобы поняла, как виновата. Его бесило, что Людка тратит на этих двоих свое личное время, которое должна бы уделять лишь ему, Сереге Портнову, и не просто так тратит, а в разных разговорах с обменом мнениями и впечатлениями, а этого стерпеть он не мог.

Причина его столь неадекватной реакции крылась в том, что с Миколеттой у Сереги отношения складывались отнюдь не по стандарту. Волнение крови и трепет от робких прикосновений были не единственной радостью их времяпрепровождения. Довольно скоро выявилось сродство душ и схожесть понятий, симпатий, интересов. Чего впоследствии Сергей методично и упрямо искал, но больше так и не встретил.

Они с Людкой могли часами разговаривать о самых неожиданных предметах, и им не было скучно! Помнится, Серёга тыркнулся на загадки вселенной и прочих черных дыр – с легкой руки Ивана Ефимовича, учителя физики, – и был немало удивлен, узнав, что Людмила зачитывается книжками о природе времени. Потом Сергей увлекся загадками египетской жреческой цивилизации, а Люда в ответ ему заинтересовалась феноменами подсознания и прочей психологической мурой. Они даже сны друг другу пересказывали, чтобы выяснить, имеется ли связь между сновидениями и событиями дня. Подумать только – он пересказывал какой-то козе свои сны!

Общение их было упоительно, как песня – прекрасная и сильная, только для них двоих. А тут эти Катька с Никиткой… обкрадывают Сергея. Как не выйти из себя?

Людмила объясняла ему, что она не может их бросить, они дружат чуть не с первого класса, это некрасивый поступок будет, предательство и все такое. Успокаивала, что ничего особенно серьезного они не обсуждают, болтают о разной чепухе на переменах, иногда домашку вместе делают, и зачем Сергею сердиться… Предлагала тусоваться с ними. Он не захотел.

Предпочел подождать. Решил, что вот окончат они школу, рассыплется та дурацкая компашка, и Миколетта будет только его. Они вообще могут куда-нибудь уехать вдвоем, пусть не навсегда, но в какой-нибудь совсем незнакомый город, где все для них будут чужие, и они будут чужие для всех, и никто не сможет, не посмеет отбирать у него любимую. Даже на минуту. Любимую. Да, давно это было.

Он был уверен, что Люда одобрит его жизненный выбор. Разглагольствования про «солдатню» и прочий оскорбительный бред для Людки такая же дикая ахинея, как и для него самого. Разве могло быть иначе? У них всегда были схожие взгляды, всегда. Поразительно схожие. И она была правильным парнем, хоть и классной девчонкой.

Ошибся. Вывалил ей, довольный как слон, свою новость и остолбенел от ответа.

Он не стал ничего ей потом объяснять. Не искал встреч и забыл номер ее телефона. Он просто ее возненавидел. За ее тупость и за свои обманутые надежды. И еще за то, что в голове у нее – нет, не каша. Фекалии. А сама она – напыщенная и самодовольная овца с ограниченным кругозором, мнящая о себе, что ей доступно мыслить свободно, незашоренно и вне зависимости от обязательных для прочей массы серого быдла правил, прописанных для того же серого быдла.

Ну и пошла она…

Заняться подготовкой к вступительным и отвлечься от личной драмы было непросто, но он сумел. Как в противном случае он смог бы уважать себя дальше? А чтобы сильно не саднило сердце – а саднило оно слишком уж долго, – предложил Алене выйти замуж. Вот так просто – взял и предложил. Почему Алене? Ну, она была красивая. И абсолютно не походила на Миколетту. Особенно мозгами.

– У вас мило, – сказала вежливая Анисья, входя на кухню.

Людка хмыкнула. Надо же – мило…

Компьютерный Витя совсем иначе отреагировал на увиденное, когда посетил кухню впервые. Ступин произнес с придыханием:

– Круть! Это все мужика твоего, Валерьевна? Ну ты просто уникальная женщина! Моя Альда из-за отвертки на подоконнике изноется, из-за винтика на полу без каши съест! А тут у вас такое… фантастика!

И он был прав – интерьер кухня имела необычный. Вот только не имел отношения данный факт ни к мужу Людмилиному, теперь уже бывшему, ни к ее отцу. Если не считать перепланировки, которую учинили родители, когда дочки повыходили замуж и покинули отчий кров.

Стену между маленькой комнатой и кухней отец снес, преобразовав «двушку» в «однушку», отчего кухонное пространство, кроме дополнительной площади и кубатуры, приобрело замысловатую г-образную конфигурацию. Образовалось место не только для того, чтобы хранить и готовить пищу, но и посидеть с гостями, не отходя далеко от холодильника и газовой плиты.

Гостей Людмила не принимала и принимать не собиралась, поэтому разделочный стол-тумбу назначила быть верстаком и заменила уютные бра яркими светильниками на металлорукаве. На «верстаке» разместились тисочки, дрель-гравер на штативе, набор отверток в органайзере, а свободное пространство столешницы заняли незавершенные поделки. Тот же «разгуляй», но в миниатюре. И в исполнении дилетанта, но кто ей судья?

Когда Людке на кухне понадобился таймер, она соорудила его из велосипедной шестерни, велосипедной же цепи и пары шарикоподшипников, использовав в качестве грузиков нанизанные на проволоку гайки. Конструкцию подвесила над «верстаком». Получилось весьма концептуально, и, что главное, кинематика работала, отсчитывая для Людмилы нужное число минут. Шестеренка при этом приятно потрескивала, цепь и гайки так же приятно позвякивали, и Люда иногда забавлялась, без нужды заводя свой собственный, ею изобретенный железячный таймер.

Чтобы поднимать и опускать оконные жалюзи, она приспособила электромоторчик от старой мясорубки, у которой давным-давно безнадежно треснул корпус, а мама пришедший в негодность девайс никак не хотела выбросить, припрятав вещь в дальний угол кухонного шкафа. Вот и пригодилось, молодец мамуля. Люда, конечно же, с жалюзи могла справиться вручную, но ей захотелось одолеть еще одну инженерную задачу, и она одолела.

Когда никаких задач в голову не приходило, Людмила бралась за паяльник и принималась лепить смешных человечков из болтов, гаек, винтиков и прочей металлической чепухи, которую выуживала из инструментального ящика отца. Она надеялась, что папка на нее не обидится, особенно когда увидит вышедшие из-под ее руки забавные металлические фигурки, наподобие робота Самоделкина из старых номеров журнала «Мурзилка».

Воплощенные идеи разбрелись по кухне и квартире. Их было не особенно много, поскольку и времени прошло немного с начала ее неожиданного увлечения, но на творение рук своих Люда смотрела почти как на своих детишек. Или как на секретных друзей. Или – даже странно – на защитников, которым можно тихонечко пожаловаться на жизнь, хоть этого она предпочитала не делать.

До того момента, пока история с Портновым не вышибла ее из седла, она вынашивала грандиозный план построить на кухне «забавную механику», кинематическую цепочку из бытовых предметов, столь же ненужную, сколь восхитительную – с точки зрения инженерского разгуляя восхитительную, естественно. В народе это называется «эффект домино». И она почти закончила корпеть над «механикой», остались нюансы, однако они требовали особого к себе внимания, а Люда забросила работу, и теперь в полуметре от окна нелепо раскорячился обеденный стол, от ножки которого к подножию верстака был протянут тонкий буксировочный трос с сантиметровым зазором от пола. Несколько шпулек от старой швейной машинки Людка приспособила в качестве блоков и пустила трос сложным зигзагом по периметру кухни. Другой его конец был соединен с пружиной, прикрепленной к стене над газовой плитой, а пружина, в свою очередь, удерживала под наклоном тяжелую разделочную доску, висевшую на гвоздике там же.

Замысел был таков: если Людмиле захочется заняться глажкой – всякое бывает, – она сдвинет стол к окну, отчего трос натянется и отожмет пружину. Освободившаяся доска, развернувшись маятником, жахнет снизу вверх по желобу, закрепленному на той же стене при посредстве шарнира. Желоб, в котором до того момента будет находиться уложенная боком баночка из-под крема для лица с поваренной солью внутри вместо крема, наклонится в сторону окна и отправит снаряд прямиком на защелку, удерживающую от падения крышку шкафика, который Людмила повесила на стену не по правилам, а развернув так, чтобы крышка открывалась горизонтально. Крышка откинется вниз и бухнется в край стола, который уже будет придвинут Людмилой к подоконнику, а из шкафика по «мостику» съедет утюг, ждавший своего часа внутри, и вуаля, милости просим потрудиться с утюжкой.

Кинематика была не опробована и тем более не отлажена. В нерешенном виде остался вопрос с электрочайником, который размещался как раз на тумбочке под утюжным шкафиком и рисковал каждый гладильный раз получать по макушке. Место для чайника было привычное и, пожалуй, единственно удачное, однако задумка с утюгом Людмиле нравилась не меньше.

Все это скопище материализованных идей Миколеттиного самовыражения совершенно точно не могло придать кухне уюта, поэтому эпитет «мило», которым Анисья наградила встретившую ее обстановку, Люду позабавил, заодно развеяв неприятный осадок от стычки с Портновым.

– Клади малышку туда, – указав на узкий кухонный диванчик, велела Людмила. – Мы сейчас покормим ее, потом сами перекусим, а уж потом будем решать, что с вами дальше делать.

Наблюдая за тем, как Анисья, сведя к переносице брови, отмеряет нужное количество молочной смеси в бутылочку, Люда подумала, как же ей повезло, что Анисья с Клашей к ней прибились, как же это кстати… Людмиле сейчас позарез необходимо заморочиться делами, заботами, суетой. Заморочиться и вышибить из глупой башки все ненужные, опасные и тяжкие мысли.

Люда предложила, а Анисья не стала возражать, что они с Клавдией поживут пока у нее – недолго, день-два, может, чуть дольше. Анисья наотрез отказалась занимать хозяйкину кровать и постановила, что поселится на кухне, иначе ей придется уйти. Людмила поинтересовалась, где родятся и воспитываются столь щепетильные девицы, на что получила немного смущенный ответ: «В Карасевке». Людмила не поверила и потребовала показать паспорт. Давно, кстати говоря, следовало это сделать, но было неловко. Тоже, выходит, щепетильная. Анисья паспорт предъявила. В нем черным по белому значилось, что местом прописки гражданки Черных Анисьи Васильевны является село Карасевка Воловского района Тульской губернии.

«Офигеть», – подумала Людмила, возвращая документ.

– У меня тоже имеется условие, – строго проговорила Люда. – На расспросы соседей ты будешь отвечать, что снимаешь у меня угол. И никаких комментариев. Можешь, конечно, добавить, что твой муж затеял ремонт ваших апартаментов, а гостиничных номеров ты не переносишь.

– Разве поверят?

– Их проблемы. Если спросят, сколько я с тебя беру, отвечай, что это коммерческая тайна, и отправляй ко мне. С ними я разберусь сама. Ты поняла меня, Анисья?

– Да, все понятно. Спасибо.

– На здоровье. Сейчас я на третий поднимусь к одному дядечке. Нам надо соорудить для Клаши колыбельку, а подручных средств у меня нет. Но у него точно найдется. Дверь никому не открывай, я скоро. Телефон – в коридоре на стене, мой мобильный я тебе сейчас черкану на всякий случай. Продержишься тут одна минут двадцать?

Анисья робко улыбнулась. И снова сказала: «Спасибо».

Николай Никитович был дома, а Люда беспокоилась, что не застанет его. В этот час он мог выгуливать свое домашнее животное, коим являлся пес по кличке Шарик немодной нынче породы «ньюфаундленд». Вообще-то изначально собакен был не Шариком, а Гришкой, но Николай Никитович рассудил, что не стоит окликать человечьим именем тварь бессловесную, тем самым унижая всех его тезок напропалую, начиная от святого Григория Богослова, почившего в четвертом столетии нашей эры, и заканчивая пятилетним Гришуткой, гоняющим на трехколесном велике по детской площадке двора.

Черную кудлатую махину подкинула Никитовичу внучка Маша, а той поручил ньюфа ее парень перед уходом в армию – вроде как в знак особого доверия и в залог верности и любви. Сын Николая Никитовича, он же Машкин родитель, отнесся к миссии без энтузиазма, сноха, у которой обнаружилась аллергия на песью шерсть, возражала еще энергичнее. Пришлось Никитовичу дать временный приют животине у себя, однако при условии, что Машка будет часто навещать их обоих.

– Людмилка? Ты? Заходи, а я сейчас только звук приглушу, – распахнув дверь, проговорил Николай Никитович и косолапо заспешил в глубь квартиры. Телевизор и вправду орал ужасно, транслируя какой-то футбольный матч.

Людмила топталась в прихожей, не решив, что значит «заходи» – то ли через порог смело переступай, то ли пройти можно вслед за хозяином.

Решив, что остаться на месте будет надежнее с точки зрения щепетильности – подумав так, Люда усмехнулась, – приготовилась ждать, прислонившись плечом к створке одежного шкафа. Створка скрипнула, вторая чуть приоткрылась, с антресолей свесился какой-то шарф и принялся неспешно сползать, готовясь свалиться. Людмила не успела его подхватить, поскольку в этот момент с козырька шкафа на нее прыгнуло ужасное. Сначала оно вмазалось ей в плечо, с него шмыгнуло на спину, оттуда снова перебралось на плечо и, соскользнув на живот, повисло на лацкане куртки, уцепившись острыми коготками.

– А! – коротко вскрикнула Людмила, боясь прикоснуться к серо-розовому существу, уставившемуся на нее выпуклыми глазами злобного инопланетянина – кожистому, морщинистому, просто отвратительному.

– Гортензия, детка, не нужно быть такой навязчивой с гостями, – пожурил существо Николай Никитович, показываясь в дверном проеме.

«Гортензия, надо же. А с виду чистая горгулья», – с неприязнью подумала Люда, ожидая, когда наконец сосед сообразит подойти и освободить ее от шипастой пиявки.

– Гортензию Шарик нашел, когда мы с ним по пустырю гуляли. В старых гаражах ныкалась, бедолажка. Порода, похоже, канадский сфинкс. А может, донской, я в кошках мало смыслю. В интернете смотрел, чтобы уточнить, но одних картинок для этого мало.

Бережно подхватив сфинкса – то ли канадского, то ли донского – под голый складчатый пузик, сосед оторвал его от Людиной куртки и усадил себе на сгиб локтя. Поглаживая лысую морщинистую башечку с дивными оттопыренными ушами, проговорил:

– Наверное, убежала от хозяев, хулиганка, а назад дорогу найти не смогла. Такая кошечка недешево стоит. Я, конечно, объявления всюду развесил, да только не отозвался пока никто. Но мы с Шариком не возражаем, пусть живет с нами. Хотя, нахалка этакая, обижает она пса. Привязалась к нему и не терпит, когда Шар отвлекается. Ему нравится мячик грызть, а Гортензия стянула игрушку и загнала под комод, я едва его оттуда вытащил. И спать Шарику не дает, если ей скучно. Сначала выдрыхнется у него под боком, а потом будить начинает. Вчера так нос ему располосовала, что он даже обиделся, рыкнул на нее. А ей хоть бы хны. Я его сейчас специально запер в комнате, чтобы он отдохнул от липучки чуток. Пускай поспит до прогулки. А ты, Людмилка, про Сергея зашла поговорить?

От неожиданности Людмила брякнула:

– С чего вы взяли? Ни с ним, ни с вами о нем не собиралась…

Грубо получилось, некрасиво, но ей вдруг стало стыдно. А чего стыдиться-то? Неужели того, что с убийцей знакомство водила? Вернее, с подозреваемым, хотя это почти одно и то же. Выходит, еще одно предательство на твоем счету, да, Миколетта? Так сказать, дополнительное?..

Или ты испугалась, что сосед-пенсионер видит тебя насквозь, а может, не только он один, не исключено, что это каждому видно без лупы?

Что видно, Люда? Кончай истерить. Что каждому может быть видно? Что ты этого лося – Портнова – любишь? Так ты не любишь, успокойся. А если вдруг кому-то что-то померещилось, то это их проблемы, не твои, согласна?

– Ну как – с чего? – не заметив грубости, миролюбиво ответил Николай Никитович. – Вы же с ним, с Сергеем, дружили в школе. Такая дружба у вас удивительная была, какую редко встретишь. Жалко, что жизнь вас раскидала.

«Дружба? – поразилась Людмила. – Мы с Серегой разве дружили? И нас раскидала жизнь? Не я разве ее кокнула, дружбу нашу, если это, конечно, была она?»

Они с Серегой спорили взахлеб о самых различных вещах, часто не имеющих отношения к ним лично, и никогда друг на друга не обижались. Она ждала с нетерпением, когда сможет высказать ему какую-то, с ее точки зрения, гениальную мысль, почти открытие, а он восхищался этой мыслью или с аккуратным сомнением возражал. Ей было важно узнать, что нового появилось в его голове за прошедший вечер, ночь, утро. И было приятно, что он спрашивал ее совета или делился мыслью – тоже, безусловно, гениальной, почти открытием.

«Мы были подростки. Мы просто были подростки-переростки. В этом возрасте у всех так. У многих. Наверное».

Или не у всех? И не со всеми?

А разве с тех пор ты, Миколетта, не прислушивалась к себе, ведя разговоры то с тем, то с этим, чтобы найти хотя бы отблеск, хотя бы намек на упоение от понимания друг друга, на жадный интерес? А не найдя, все себе придумывала – и понимание, и сходство интересов. Часто с натяжкой, на грубом самообмане, и всегда на пустом месте – как это ни грустно.

Да, прислушивалась, естественно. Потому что считала, что подобная связь сердец, мыслей и чувств – норма. Что так и должно быть и что с ней, Людмилой Миколиной, это снова непременно произойдет. Только вот человек, кого она записала в разряд бездушных винтиков военной машины, без размышления убивающих и безоружных, и даже детей, лишь бы приказали, к ее мечте отношения иметь не будет. Тем более что он женат. И очень быстро женился.

И тут ее резанула ревность. Так неожиданно резанула, что Люда даже тихонечко охнула на вдохе. Она вспомнила Алену – красивую, кокетливую, легкую, именно с ней, а не с Людмилой теперь обо всем говорит Сергей. Ей доверяет свои гениальные идеи. И ее обнимает. И целует. И… Стоп. Это было невыносимо.

Как странно. Никогда за все эти годы ее не посещали такие мысли. И ревностью она не терзалась никогда. Или снова самообман, замешанный на чувстве вины и осознании глупой, непоправимой ошибки, твоей ошибки, Миколетта?

– Я с большим уважением к Нонне Петровне, к покойной, относился, – прорвался сквозь гул ее мыслей голос соседа. – Внука она любила просто беззаветно, всю душу в него вкладывала. А когда он решил жениться на этой Елене, Нонна очень переживала. Уговаривала не спешить, настойчиво убеждала, мне через стену было слышно. Дуралеем его даже назвала. Мы ведь с Нонной приятельствовали, хотя она лет на пятнадцать старше меня была, но хорошим отношениям это не помеха. Ты, Людмилка, ей нравилась, хоть и с небольшими претензиями. Тем не менее она была уверена, что вы с Сережей поженитесь. Мечтала правнуков понянчить, оптимистка.

Замечание про претензии внезапно неприятно Людмилу укололо.

Да что с тобой сегодня, Миколетта? Какая разница, как к тебе когда-то относилась ныне покойная бабушка твоего бывшего… А кого? Кем для тебя был Портнов Серега, если вдуматься?

Первой любовью.

Почетно, романтично. Возвышенно.

Пошло.

– И что же она имела ко мне, наша Нонна Петровна уважаемая? – не сумев скрыть иронию, поинтересовалась Люда.

Николай Никитович кинул на нее слегка испуганный взгляд. Спросил с запинкой:

– Кажется, я сболтнул лишнее?

– Нет-нет, все в порядке, – ласково проговорила Людмила, кляня себя за злую несдержанность. Сосед-то в чем провинился? Хамка ты, как есть хамка. – Мне тоже нравилась бабушка Нонна. Она была добрая, я это помню совершенно точно. И не двуличная. Знаете, бывают такие старушки – улыбаются приторно, а ты точно знаешь, что она в это время о тебе гадости думает. А за спиной эти гадости говорит.

Людмила поняла, что ляпнула что-то совсем уж нехорошее, двусмысленное. И, чтобы как-то исправить положение, поторопилась добавить:

– А Нонна Петровна, если и высказывалась обо мне, то говорила лишь то, что могла повторить мне в глаза. Я совершенно в этом уверена.

Николай Никитович взглянул задумчиво на Люду и произнес размеренным тоном:

– Вы правы, Людмила. Кроме того, она не настаивала, что верно вас видит. Нонна Петровна предполагала, что вы, будучи девочкой способной к школьным предметам, несколько самоуверенны. Оттого можете считать, что никогда не ошибаетесь и на многое имеете право. Отсюда ваше стремление к лидерству и нежелание быть ведомой. А в перспективе – проблемы в браке. Вы приметесь супругом руководить, а он и сам лидер, начнутся трения, скандалы. Выйти же замуж за нелидера вы не захотите, скучно вам с «тряпкой» будет. И так, и этак крути, а себя вам ломать придется. Ну, а когда Сергей решил жениться на Лене, эти вопросы Нонну занимать перестали, как вы сами можете догадаться. Извините, Людмила, но если у вас ко мне нет дела, я, пожалуй, выведу собаку на прогулку.

От его официального тона и внезапного обращения на «вы» Людмиле сделалось неприятно. Обидеть старика она не могла ничем, но вот разочаровать… Только разве Никитович был когда-то ею очарован? Бред какой-то.

Большим бредом явились только домыслы покойной Сережкиной бабули о Людкином характере. Надо же такое сочинить! Ну да, допустим, учеба давалась Людке легко. И выводы она всегда умела делать правильные. Это, по-вашему, преступление – правильные выводы? И почему она должна делать вид, что согласна с чьей-то заведомой глупостью? И оставлять этот факт без внимания? Особенно если оппонент был заносчив не в меру.

И потом. Без самоуверенности невозможна самодостаточность. А своей автономностью Люда гордилась неизменно.

Николай Никитович тихонько ойкнул и пошатнулся. Это Гортензия вывернулась из стариковских объятий и сиганула на пол, бесцеремонно оттолкнувшись когтистыми лапами от его торса, заодно полоснув ими соседа по руке. Кошка потрусила за угол прихожей, и вскоре послышались ее противный мяв и глухие толчки в фанерку межкомнатной двери.

– Вот заноза. Шарика пошла будить, – со вздохом пробормотал сосед, покрутил седой головой и взглянул вопросительно на Люду – зачем, мол, пришла и чего тебе надо. Если уж не про Сергея поговорить…

– Николай Никитович, не могли бы вы мне одолжить ящик для рассады? Самый большой. Если у вас незанятый найдется, – вежливо-размеренным тоном высказала просьбу Люда, а Никитович удивился.

– Людмила, зачем?! Сейчас не время засевать рассаду!

Про рассаду и прочие саженцы сосед знал достаточно, чтобы отвечать за слова. Николай Никитович, пока не вышел на пенсию, работал в Государственном ботаническом саду, являясь научным сотрудником в степени кандидата. В своей квартире никакой диковинной флоры не заводил, однако снабжал по весне Людмилиных родителей, и не только их, пухлыми пучками крепеньких растеньиц свежего зеленого колера – рассады редких сортов томатов, морозоустойчивых, неприхотливых, плодоносных.

Поведя бровью, Людмила пояснила:

– Ящик мне не для рассады нужен. Хотя, в каком-то смысле… У меня жиличка появилась. С младенцем. Нужно кроваткой его обеспечить. Хочу приспособить ящик.

– Жиличка с младенцем? – несказанно удивился Николай Никитович. – И сколько же вы запросили с них за угол, если не секрет?

– Никакого секрета. На двадцати тысячах сошлись, – с усмешкой проговорила Люда. – Так дадите ящик? Или мне ребеночка в коробку из-под сапог пристроить?

– Ну что ж, данный факт многое объясняет, – под нос себе проговорил сосед, а громче добавил: – Дам.

– Что за факт и что именно он вам объясняет? – раздраженно поинтересовалась Люда, которая устала принимать на себя волны его неприязни.

Старик ничего не ответил. Ушел в глубь квартиры. Судя по звуку шагов – на балкон. Вернулся с пластмассовым поддоном, который нес перед собой, словно противень с горячими пирожками. Поддон изнутри был выпачкан черноземом. Или торфом? В этом вопросе Люда была несильна.

– Его надо отмыть и простерилизовать хорошенько, – сухо произнес Никитович, сунув поддон Людмиле в живот.

– Жиличку заставлю, – доигрывая роль до конца, противным голосом ответствовала Люда. – Так и что в результате вам стало понятно, а, Николай Никитович?

Хотя какая ей разница? Пошли они все на фиг с их мнениями и с их пересудами.

Сосед криво усмехнулся и глянул на Люду в упор. И проговорил с нескрываемым презрением:

– Мне стало понятно, детчка, каков вы человек, коли с матери-одиночки такие деньжищи за спальное место берете. И отпал сам по себе вопрос, отчего вы смогли с такой легкостью и даже энтузиазмом поверить, что Сергей убийца. Вот я, к примеру, не поверил, хоть и знал достоверно, что к убитой у него претензии были, и немалые! И скандалил с ней Сергей, и не единожды! Для органов это аргумент, а для меня – ничего не значащая подробность. А вам, детчка, и аргументы никакие не понадобились, чтобы записать друга детства в циничные преступники. Вам достаточно моих объяснений?

– Да с чего вы взяли, что я поверила в эту… в этот абсурд?! – взвилась Людмила, которую взбесили сразу две вещи: обращение к ней соседа-пенсионера гнусным наименованием «детчка» и его правота.

– Не поверили? – с ласковой издевкой переспросил пенсионер. – Вот и славно. А мне песика выгуливать надо. Да и вам пора.

Действительно пора. Поддон ты получила, под дых тоже. Или желаешь добавки, Миколетта?

Перехватив ящик поудобнее, Людмила поинтересовалась:

– Николай Никитович, а чего это Сергей с консьержкой не поделил? Известна вам причина?

– Причина теперь всему дому известна. Она подросткам курево из-под полы продавала и алкоголь. И так шифровалась, ведьма старая – не тем будь помянута, – что никто из родителей и знать не знал, и не догадывался даже. А ребята Сергею рассказали, вроде как похвастались. Сергей ходил к ней на пост скандалить, грозил в полицию на нее написать, а она ему: «А я вот на тебя на самого за клевету в суд подам. Ты меня поймай сначала». Или что-то в этом роде. Я не присутствовал, а люди слышали. Из той высотки жильцы.

Значит, ругался. Значит, непримиримые противоречия у него с убитой были.

Ну и что?

Действительно, ну и что.

А кстати, и в самом деле, отчего ты так легко повелась на версию в причастность Портнова? Пускай не с энтузиазмом, как предположил Никитович, но вполне себе с готовностью? И все ли дело в Серегиной предрасположенности к злодейству, Людмила? В реальной или тобою ему приписываемой?

Нет. Все дело в законах Мэрфи, будь они неладны. Как там звучит один из них? «Если что-то плохое может произойти, оно случится непременно и обязательно». Или наш росейский вариант: пришла беда – отворяй ворота, кому какой больше нравится.

Сначала на Люду свалилось двойное предательство – Марго и Чеслава. Потом у нее отобрали фирму. Отбирали довольно унизительно.

Не стоит сбрасывать со счетов, что этот дуплет личных катастроф случился на фоне разлада со старшей сестрой, по которой Люда скучала, но старалась заглушить тоску, раздувая чувство собственной правоты.

Тем не менее она бодрилась, строила планы, намеревалась поднакопить энергии и сил, чтобы снова кинуться в бой за престиж и сверхприбыли. Но подсознание шептало, что судьба на этих несчастьях не остановится. Непременно будет еще какая-нибудь подлянка, и возможно, что не одна. Так оно и вышло, Серега, лучик ясный из юности, оказался убийцей.

Потому и поверила, что не удивилась. Ждала подобной гадости.

Ни при чем Серегины личные качества. Во всем виноват Мэрфи с его законами, больше никто.

Да и ты, Миколетта, тоже хороша. Истеричка. Самовлюбленная истеричка, а вовсе не самоуверенный лидер, как о ней бредила Сережкина бабка.

На сердце стало просторнее. В последние дни Людмиле казалось, что внутрь ее души сыпанули килограммов пять сухого холодного цемента, который мешал дышать полной грудью и давил. Сейчас мешок сгинул, исчез, улетучился. От облегчения Люда даже зажмурилась, едва сдерживая счастливую улыбку.

И правильно, что сдержала, нечего лыбиться и удивлять Никитовича. Тем более что причин для радости – чуть. Кроме одной – Серега не убивал консьержку. Просто обстоятельства так неудачно сложились. Он чист. И он все тот же лучик из Людкиной юности.

А в полиции скоро во всем разберутся и снимут с Портнова подозрения. Еще и извинения принесут за причиненные неудобства. И поедет Серега обратно в свою Тмутаракань. К любимой женушке и милым деткам.

Ей захотелось насвистывать и идти вприпрыжку, но свистеть она не умела, а вприпрыжку вниз по ступенькам – опасно, да и короб мешает, поэтому спустилась на свой этаж не спеша и степенно.

Жилички ее ждали, вернее – старшая из них. А младшая на руках у старшей сыто посапывала розовой кнопочкой носа и спала.

– Сейчас мы с тобой спальное место для Клаши соорудим, – проговорила Людмила таким веселым тоном, что Анисья взглянула на нее с недоумением. – Это будет ей ночное место, днем можно на диванчик ее укладывать. А тебе на диванчике на ночь постелю, ты у нас худенькая, не свалишься.

Покопавшись в коробке с расходниками, Людмила нашла достаточной длины кусок буксировочного троса, и это порадовало, могло его и не оказаться. Взобралась на стремянку, прикрепила трос к крюку, на котором когда-то висела люстра. Спустившись, прикинула, как лучше приторочить к нему ящик для рассады. Ящик имел по периметру козыречек, а значит, чужую вещь не придется уродовать, насверливая в пластике дыры. В общем и целом конструкция должна получиться жизнеспособной, а главное – надежной.

Отправила Анисью в ванную вымывать из ящика чернозем, хотя поначалу хотела заняться этим сама. Но передумала. Пускай девочка тоже поучаствует, Людмила и без того проявила к ней максимум гостеприимства.

За время, которое потребовалось жиличке, чтобы отмыть и насухо протереть временную дочкину кроватку, Люда успела продумать все детали ее монтажа.

Во-первых, люлька не должна болтаться посреди кухни в течение дня, это полный абсурд. Ее следует подтягивать к стене, и не просто к стене, а повыше, на уровень оконного карниза. Значит, потребуется направляющий блок под потолком. Например, из швейной катушки и толстой медной проволоки. И фиксатор для троса на уровне подоконника. Например, из бельевой прищепки, пришурупленной к его торцу или стене.

Что в итоге у нас получается. Ящик спокойно висит посреди кухни, привязанный с четырех боков к крюку от люстры. Нужен второй трос. Троса больше нет. Зато есть бельевая веревка. Эта веревка тоже крепится к ящику. Свободным концом мы ее протянем к катушке, которая на стене под потолком. А потом через катушку пропустим вниз, к прищепке. Завязываем на конце красивый узел, можно даже какую-нибудь шнягу смешную приспособить, но это уже эстетство, это потом, на досуге. И закрепляем веревку прищепкой, чтобы не ускользнула к катушке. Пока все сходится.

Как это будет в работе. Тянем аккуратненько за веревку, колыбелька послушно идет вверх и в сторону, к стене. Закрепляем веревку прищепкой, которая под подоконником, и колыбелька останется на верхотуре. Вуаля. И делов-то чуть.

Примерно еще полчаса потребовалось, чтобы идею исполнить. На Людкины манипуляции с пассатижами, отвертками и прочими железяками Анисья смотрела завороженно и не дыша. Потом спросила: «Вы точно замужем?» и, не получив ответ, пристыженно умолкла.

«Точно, – после паузы успокоила ее Людмила. – Просто мой муж инвалид. То есть абсолютный», – отчего Анисье сделалось совсем конфузно, и она принялась с жаром извиняться за допущенную бестактность.

– А ты точно из деревни? – в свою очередь спросила ее Люда, пропустив извинения мимо ушей, но зацепившись за форму речи.

Анисья вместо ответа непонимающе пожала плечами, удивившись вопросу.

Опробовав конструкцию и убрав инструменты по ящикам и коробкам, Людмила сообщила жиличке, что сейчас они, наконец, чем-нибудь перекусят. Например, бутербродами с колбаской и яичницей, а ничего другого нет.

– А хлеб есть? – спросила Анисья напряженно. – Я могу поесть хлеба.

– Не глупи, Анисья! – расхохоталась Людмила. – Я просто давно не делала закупок! Мы сейчас поужинаем тем, что найдем в холодильнике, а потом я съезжу в маркет и что-нибудь посущественнее привезу.

– Спасибо, мне достаточно просто хлеба и чая, – тем же напряженным тоном проговорила Анисья.

Взглянув на жиличку с веселым недоумением, Людмила поинтересовалась:

– Ты мясного не ешь? Из веганов, что ли?

– А вы едите мясное в пятницу, потому что в этот день Христа распяли? – насупившись, спросила Анисья, и Люда оторопела.

Она не нашла ничего лучшего, чем спросить растерянно:

– Сегодня разве пятница?

А потом, оправившись от странной неловкости, раздраженно добавила:

– Это имеет какое-то значение?

– Для некоторых имеет.

«Дела…» – подумала Людмила, а вслух проговорила:

– Признаться, я и сама обойдусь хлебом с яблочным джемом. Извини, что пошутила насчет вегетарианцев.

– Извините мою привередливость, – ответила Анисья и добавила: – А прощения у них просите. Это ведь их вы хотели уколоть насмешкой.

«А не ошиблась ли я, когда оттаскивала ее от парапета? – подумала Людка с иронией. – И не чума ли это на мою голову?»

Впрочем, вечер завершился спокойно. Перед выходом в магазин Людмила препроводила Анисью к компьютеру, чтобы та не скучала и смогла немножко отвлечься от своих проблем, а когда через час вернулась, нагруженная продуктами, застала жиличку спящей на узком кухонном диване. Намаявшись за день, та не дождалась обещанного рагу из быстрозамороженных овощей и не проснулась, когда овощи перегружались в морозилку.

На следующее утро у Анисьи поднялась температура под сорок. Хотя, вероятнее всего, жар ее настиг ночью. Людмила слышала, как та постанывала во сне и ворочалась с боку на бок, но отнесла данный факт за счет пережитого накануне стресса и неудобства спального ложа.

Слабым голосом Анисья успокоила Люду, что так у нее случается после нервной встряски, это все в течение дня пройдет, не о чем волноваться. Только таблеточку она примет жаропонижающую и что-нибудь от нервов, можно и валерьянки пару-тройку драже, и к вечеру она будет в полном порядке.

Жаропонижающее из родительской аптечки оказалось сильно просроченным, а от нервов не было вообще ничего. Людмила помогла занемогшей мамаше приготовить молочную смесь, чтобы покормить ребенка, и поменяла Клаше подгузник, а затем отправилась в ближайшую аптеку за препаратами.

Пошла пешком, до аптеки было рукой подать. Минут пятнадцать туда, столько же обратно. Очередь была небольшая, но все же имелась. Итого – пятьдесят минут.

Возле дома встретила бабу Валю Свешникову из второго подъезда, поздоровалась, собралась идти дальше, не тут-то было. Бабе Вале было интересно, что за квартиранты появились у Людмилиных родителей, в отсутствие этих самых родителей, и зарегистрировали ли Миколины свой дополнительный доход в налоговой службе. Людмила ее успокоила, что не квартиранты это вовсе, а подруга из глубинки, которая скоро от нее съедет.

Баба Валя ответом удовлетворилась и сообщила, что давно догадывалась, что Никич – старый брехун, и добавила, что «подруга из глубинки» с дитем в охапке только что, буквально минуту назад, допытывалась у нее про дорогу к метро и, по всему видно, очень торопилась.

Новость Людмилу поразила. Зачем понесло эту безумную селянку в метро, да еще с дитем? Или высокая температура настолько повредила ее мозги, что довела до галлюцинаций и бреда? Люда кинулась следом.

Можно было прыгнуть в машину и доехать до «Карельской», огибая переулками зеленую зону и несколько жилых кварталов, а можно пробежаться напрямки через парк. Будет ли через парк быстрее? Может, и не будет, только вот Анисья, по словам бабы Вали, направилась именно в сторону парка, значит, имеется шанс догнать ее до того, как та спустится под землю.

Людмила торопливо шагала по мокрым от прошедшего утреннего дождя дорожкам с усыпанными желтыми листьями зеркальными лужами, лавируя между прохаживающимися с колясками мамашами, бабусями, редко – папашами, собачниками с псинами на поводке или без него, если песель помельче, между приверженцами скандинавской ходьбы и сторонниками ходьбы привычно-обычной. Она почти бежала, удивляясь своему беспокойству, но не утруждалась самоанализом. Потом разберемся.

Анисья, конечно, девочка взрослая и может сама решать, куда и зачем ей нужно кинуться субботним утром, не дождавшись возвращения квартирной хозяйки и принесенных той лекарственных средств.

Взрослая, ага. Нервный срыв у этой взрослой – чистой воды припадок. И в какую беду она может попасть в таком состоянии, да еще с «кульком» на руках? Людмила, конечно, природный циник, но не настолько, чтобы не попытаться предотвратить ту самую беду.

Она не настигла Анисью ни в парке, ни около него, зато, выбежав из аллеи на проспект, увидела через дорогу, как та входит в стеклянный короб станции метро. Облегченно ругнувшись, Людмила продолжила гонку.

Уже спускаясь по эскалатору, она подумала, а что она скажет жиличке? Что, так сказать, ей предъявит? Глупо будет, если Люда примется ее ругать и тащить Анисью с Клашей обратно в квартиру. Анисья и вправду человек самостоятельный, а ты, Люда, между тем ей никто.

Досадно, что лифтом воспользоваться не получилось, так было бы быстрее, однако в кабину подъемника, растолкав желающих, втискивалась замотанная в клетчатый палантин старушенция с инвалидной коляской, причем именно не на коляске, а с ней. Поначалу «инвалидка» не собиралась ломать имидж, но из подкресельного короба вывалилась поклажа, и бабка из кресла вылезла, дабы уложить пухлый рюкзак обратно, а потом, видно, решила, что доедет донизу стоя.

Выскочив на платформу, Людмила обежала ее, вертя головой, но среди редких пассажиров, ожидающих поезда, Анисью не нашла. Куда девчонка подевалась? Успела уехать? Скверно. Может, она направилась по переходу на соседнюю станцию? И Люда метнулась вверх по лестнице, ведущей на другую платформу.

Видимо, бабке с коляской тоже потребовалось туда. Отловив двух студентов, она заставила их вталкивать свой транспорт вверх по боковому желобу, а сама тюхала по ступенькам, время от времени окриком одергивая временных рабов, чтобы те были поаккуратнее и не возили ободами колес по стенкам горки.

Кроссовки и мешковатые джинсы на бабке были новенькие, парка цвета топленого молока тоже. Видимо, старая грымза не бедствовала, могла бы и на такси прокатиться до нужного места, но в машине для таких кайфа меньше. В машине только у водителя можно кровушки попить, а в метро – простор для вурдалака.

Пробежав по короткому переходу, оканчивающемуся лестницей вниз, Людмила очутилась на другой станции. Она тут же увидела Анисью, стоящую на противоположной платформе и ожидающую прибытия поезда, рокот которого уже доносился из глубин тоннеля. Люда решила, что, если не успеет перехватить мамашу с дочкой до того, как те загрузятся в вагон, впрыгнет за ними следом. Но Анисья, будто в столбняке, стояла, не сдвинувшись ни на полшага и мешая пассажирам, выходящим и входящим.

Люда приблизилась и встала рядом. Жиличка не шелохнулась. Люда поправила шапочку у Клаши. Анисья наконец повернула голову в ее сторону и, кажется, Людмиле обрадовалась, но тут же зашипела страшливо: «Отойдите, пожалуйста, скорее! А то он не подойдет».

Решив не спорить, а понаблюдать, Люда покладисто отошла на пару метров. Если обстоятельства потребуют, Люда вмешается.

Испуганный вскрик заставил ее обернуться. «Ой, мамочки!» – отпрыгивая в сторону, взвизгнула девчонка лет шестнадцати в розовом пальтишке с коротким рукавом, зато в гетрах поверх фиолетовых лосин. Вниз по лестничному желобу, набирая скорость, неслась инвалидная коляска. Нет, уже не по желобу, уже стремительно пересекала перрон, уже была в полутора метрах от Анисьи, которая так и стояла спиной ко всему, замерев в послушном ожидании неизвестно кого.

Люда рванулась к жиличке и сшиблась с ней всей своей массой, стараясь не задеть Клашу и при этом держа в голове мысль, что нужно самой успеть убраться с дороги треклятой коляски, чтобы не грохнуться в «оркестровую яму» вместо Анисьи.

У нее получилось. Вернее – у них. Стоящий поодаль рослый парниша в потертой косухе и со свисающими по бокам джинсов цепями моментально сообразил, что должен сделать. Он подхватил Анисью, готовую свалиться и расшибиться об пол, и рывком оттащил ее с Клашей к колонне – из тоннеля уже доносился гул приближающегося поезда.

Людмила на путающихся ногах пробежалась несколько метров, гася инерцию, но равновесие удержала.

Инвалидное кресло с лязгом обрушилось вниз. Люда не имела возможности проводить его взглядом в полете, зато успела посмотреть, как оно, медленно вращая колесами, обреченно лежало на рельсах.

А вот бабушки-старушки поблизости не было. Или это совсем другое кресло?

Под надсадный гудок электрички и пронзительно-резкий скрип тормозов Клаша разразилась ревом.

Анисья завороженно смотрела, как буфер электровоза, или что там у него впереди, волочит перед собой коляску, ломая и подминая ее.

Людмила смотрела на лицо машиниста, тот схватился за голову обеими руками, и ужас рвался из его глаз.

Парень в косухе удивленно и весело ругнулся и торопливо полез в карман за смартфоном. Не успеет. Все уже кончилось. Но ему – спасибо. Она так и сказала: «Спасибо тебе, братик», и взглянула с благодарностью, прикоснувшись к кожаному, в стальных заклепках плечу.

По перрону забегали тетеньки в метрополитеновской униформе и мальчики в форме полицейской. Людмила схватила Анисью за локоть и сделала попытку увести ее подальше от платформы и поближе к эскалатору.

Анисья уходить не хотела! Она упиралась и несчастными глазами всматривалась в людей, ловя взгляд каждого, но, по-видимому, не находя в них ответа. Люда забрала у нее малышку, притиснула к стене и проговорила на ухо:

– Не кажется ли тебе, детчка, что только что на ваши с Клашей жизни покушались?

Тьфу. Привязалось к ней это «детчка»!

Людмила не считала, что ее квартиранток хотели убить, чушь несусветная. Глупый несчастный случай, и только. Но как-то ведь надо было заставить Анисью очнуться и проследовать домой. А уж там Людка сможет в спокойной обстановке разобраться, какого лешего жиличку понесло в метро, да еще в столь срочном порядке.

Ту внезапно проняло. В ее взгляде нарисовался страх, и она быстро закивала головой, соглашаясь идти, куда ей Людмила скажет. Устало выдохнув, та вывела Анисью на поверхность и остановила такси. Сидя на заднем сиденье желто-канареечного «Фольксвагена», Анисья обнимала притихшую Клашу и тихо плакала. Дежавю.

Из рюкзачка Людмила выудила пакет с купленными препаратами, выдавила из блистера таблетку парацетамола, из баночки извлекла две пилюли валерианы, протянула Анисье вместе с бутылкой воды, которую неизменно брала с собой, куда бы ни отправлялась. Жиличка лекарство послушно приняла, а выпив водички, плакать перестала.

Уже лучше, но пока даже не на троечку. Нужно девочку понадежнее чем-то отвлечь.

– Анюсь, – обратилась к ней Людмила.

– Я Анисья, – вяло возразила Анисья.

– Анюсь, ты во сколько дите кормила? Есть у нас с тобой время на магазины? Ты вообще как, шопинг потянешь?

– В восемь, как только вы ушли. Шопинг потяну.

– Отлично. Минут сорок у нас имеется. Давай-ка мы с тобой прошвырнемся. Бодиков надо Клаше купить в запас, пеленок, чепчиков. А ванночку не будем покупать, у меня тазик новый есть. И коляску покупать не будем, а вот штукень одну, не знаю как называется, купим. Ну, такую, в которой индейские женщины своих индейчиков носят. С дитем гулять надо, а оно у нас второй день негулянное.

Анисья слабо улыбнулась:

– Слингом эта штукень называется.

– Во-во, именно слинг я и хочу купить. Как ты к этому отнесешься?

– А потом куда его денете?

– Потом ты его с собой заберешь, чудачка.

Лицо Анисьи окаменело. Люда поняла, что сказала что-то неправильное, и добавила:

– Или подружке подаришь.

– Вам, например, – процедила Анисья.

Людмила не решила с ходу, каменеть ей в свою очередь или почувствовать себя польщенной.

Они все успели, хотя Клаша начинала уже сердиться. Но таксист, как и обещал, подождал их возле «Кораблика», да и сам «Кораблик» был недалеко от Людмилиного дома.

Уложив сытую малышку спать в комнате, Людмила с Анисьей наконец тоже смогли позавтракать, перекусив творожком и печеньем, чтобы не заморачиваться с готовкой. После перекуса Люда подступила к жиличке с расспросами, как такое произошло, что та оказалась в подземке.

Выяснилось, что, когда Людмила ушла, Анисья захотела отвлечься от недомогания и включила компьютер, чтобы проверить аккаунты. Оказалось, что не напрасно. Ей пришло сообщение «ВКонтакте» от неизвестного лица. Некто под бесполым ником «В.Сойко» и невнятной аватаркой прислал следующий текст: «Дорогая Анисья, ему наговорили о тебе всякие гадости, но ты держись. Мы что-нибудь придумаем. Спустись в метро на станцию «Карельская», на платформе в сторону центра встань напротив таблички «Окружная». Не оборачивайся и не смотри по сторонам, иначе наш человек не сможет подойти к тебе. Поверь, так надо. Обязательно приходи с малышкой, мы вас сфотографируем и покажем Антону. Будем тебя ждать завтра с девяти утра до девяти пятнадцати строго. И никому не говори о нашей встрече!»

– Я так понимаю, сообщение было прислано вчера? – нахмурившись, уточнила Людмила.

Анисья молча кивнула. Кажется, она опять решила поплакать.

– И теперь я не смогу узнать, что мне сказать хотели. И Тошка не увидит нашу фотку. И значит…

– Это значит, что все очень серьезно, Анисья. Это значит, что тебя и вправду планировали убить, – резко оборвала ее Люда.

– Но вы же сказали, что пошутили так! – воскликнула Анисья. – Что придумали это, чтобы меня с платформы увести!

– Выходит, я угадала. Не расскажешь немножко о себе? Конспективно, подробности мне не нужны. Может, нам давно в полицию нужно бежать. А может, сами во всем разберемся.

– Спасибо. Но вы не обязаны ни в чем разбираться.

– Конечно. Мне просто интересно. Считай, что мне нравится отгадывать загадки и постоянно тянет на приключения, а вы с Клашей именно приключение для меня и есть. Никаких телячьих сантиментов.

– Ненадежное основание этот ваш интерес. Но рассказать о себе мне не трудно, и скрывать особо нечего, – безразличным тоном проговорила Анисья, а Людмила подумала, уж не обиделась ли та из-за отсутствия у Люды «сантиментов».

И Анисья рассказала, что родилась и жила до семнадцати лет в деревне Карасевке, и у родителей она единственная дочь, но мама умерла, когда Анисье исполнилось двенадцать. Отец – настоящий кулак, у него ферма и тяжелый характер. Через год он женился на Бэтти, с мачехой у Анисьи отличные отношения, она молодая, веселая и невредная. Именно она уговорила мужа, чтобы тот отпустил Анисью учиться в Москву, несмотря на то, что отец уже распланировал дочкино будущее и связал его с сельскохозяйственным колледжем в Туле. А Анисье не хотелось в зоотехники, Анисье хотелось изучать старинные манускрипты и переводить с древнегреческого на русский памятники античной литературы.

– И где же ты учишься? В историко-архивном? Или на филологическом факультете в Ломоносовском?

– Не попала по конкурсу в Ломоносовский. Поступила на библиотечное отделение Института культуры.

– Тоже неплохо.

– Отец сам подобрал мне квартиру в Москве и платил за аренду, денег на карту переводил совсем чуть-чуть, потому что все же сердился. На втором курсе я познакомилась с Тошкой, и мы решили жить вместе. Отец узнал, приехал в Москву, устроил Тошке… Короче, с квартиры мы съехали и подобрали себе жилье подешевле, потому что решили пожениться.

– А отчего папенька так осерчал? От того, что жили не расписанные?

– Поэтому тоже. И еще ему не понравилось, что Тошка спортсмен.

– Футболист?

– Автогонщик. Но он учится в автодорожном на пятом курсе, на заочном. Скоро защита диплома.

– Какой модели моя машина? – внезапно поинтересовалась Люда.

Анисья вскинула на нее удивленный взгляд. Проговорила неуверенно:

– «Шкода»? Я в моделях не очень…

– Ты не заразилась интересами любимого? И как это у тебя получилось? – не пожелала закрыть вопрос Людмила, сама не зная, в чем хочет уличить жиличку.

Та растерянно смотрела на собеседницу и, по всему видно, тоже не понимала, в чем хотят ее обвинить. Наконец произнесла:

– Понимаете, Тошке, конечно, было приятно, когда я говорила «помеха справа» или «идти впритирку». Я и названия всяких автомобилей запомнила – специально для Тошки, но отличала их только по эмблемам. Это несложно – эмблемы запомнить. А однажды я сказала «Феррари», а оказалось, что не «Феррари», а просто на «Киа» хозяин эмблемку от «Феррари» прицепил. Мне показалось, что Антон был разочарован. Но не сердился. А какая у вас машина? «Шкода»? Я угадала?

– «Лорен-Дитрих», – пробурчала Людмила. – Но мы отвлеклись. Вы зажили с автогонщиком, а потом ты залетела?

– А потом я забеременела, – сухо подтвердила Анисья.

– В гражданском браке?

– Отчего же, – едко возразила Анисья. – В законном. Мне дальше рассказывать или вы все наперед знаете?

– Какой там – наперед! Объясни мне, пожалуйста, необъяснимое: как тебе удалось своего автогонщика в загс затащить?

– Не только отцу не нравилось, что мы сожительствовать начали. Мне тоже не нравилось, противно это. Я спросила Тошку, а почему он не хочет брак зарегистрировать. Ожидала, что обычная песня начнется: типа никто друг друга силой держать не должен, у любви, как у пташки, крылья, «клякса» в паспорте ничего не значит и т. д. А он мне: «Да надо бы, конечно».

– Хорошая реакция, – задумчиво проговорила Люда. – И после всего этого он внезапно тебя выставляет за дверь? Нервных срывов у него случайно не бывает? Неадекватным поведением не грешит?

– Он не псих! – вспылила Анисья, но тут же сникла. – Он очень Клавочку любит. И когда я беременная ходила, так заботился обо мне, просто пылинки сдувал. Из роддома нас встретил с шарами и цветами! Он за соревнование деньги хорошие получил, так все их на Клавочкино приданое потратил. Я так счастлива была!

И она разрыдалась. А Люда не знала, как ее утешить. Потому что скверно все это. И не очень понятно.

Людмила встала с табурета, принесла жиличке воды в чашке, села рядом, погладила ее по плечу.

– Анюсь, – сказала она тихо, – ты потерпи чуть-чуть. Скоро легче станет, ты мне поверь.

Анисья горестно вздохнула. Выпила воды, высморкалась в бумажную салфетку, застыла, ссутулившись, поникнув.

– Ты не думаешь, что месседж был не от него? – нарушила молчание Людмила.

– Не от него? – вяло удивилась Анисья. – А от кого?

Людмила пожала плечами:

– Странно все это. Сначала ты получаешь СМС, в котором твой законный муж дает тебе полный отлуп. Потом на тебя сыплются эсэмэски издевательского толка, чуть не доведшие до суицида. А сегодня новое дело – приглашение в метро, где тебя чуть было не сталкивают на рельсы. Есть у тебя хоть какое-то объяснение всей этой толкотне событий?

– Нету.

– Я думаю, нужно твоему отцу позвонить. В вашей Карасевке телефонная связь имеется? Или только телеграф?

– Или только голубиная почта… – грустно улыбнулась Анисья. – Все у нас имеется. Но звонить ему не надо. Он отправится под Смоленск разыскивать Антона, чтобы вышибить ему мозги дробовиком, а за это сажают.

– Твой благоверный сейчас под Смоленском? – удивилась Людмила. – С чего его туда занесло?

– У них сборы тренировочные под Смоленском проходят. Там трасса хорошая. Скоро соревнования.

– А не рвануть ли нам самим под Смоленск? – задумчиво произнесла Людмила. – Приедем, наведем шороху твоему Антону, я это умею. Как ты на это смотришь, а, Анисья?

– После того что он мне написал, а потом отключил свой номер?! – возмутилась Анисья.

– Именно. После того как он написал всякие непотребства своей законной, подчеркиваю, жене, а потом посмел отключить свой номер. Так и поступим, – решительно хлопнула ладонью по столу Людмила и спросила неожиданно: – Под какими никами ты в Сети? Один у тебя аккаунт или несколько?

Анисья недоуменно на нее взглянула и ответила с тем же недоумением в голосе:

– Ник один – Анисья Черных в скобках Карасева. В нескольких сетях аккаунты. А вам зачем?

– Ну девочка моя, ты же не будешь возражать, если я посмотрю, чем наполнен твой контент? Все-таки под одной крышей существовать планируем, хотелось бы знать о тебе немного больше.

Анисья пожала плечами:

– Смотрите на здоровье. Может, вас тоже заинтересуют рецепты постных блюд и полотна импрессионистов.

Людмила улыбнулась:

– Именно их изучением я и займусь, пока ты будешь на прогулке с Клашей. Похоже, что чувствуешь ты себя уже нормально. Вот только я тебе эскорт обеспечу, и пойдете гулять.

Людмиле нужно было выпроводить Анисью хотя бы на часок, чтобы разобраться с ее аккаунтами. К Кате Поздняковой, а ныне Демидовой, обращаться совсем не хотелось, несмотря на то, что задачу Катюха решила бы за считаные минуты. Катя имеет большой опыт в таких делах, поскольку на протяжении многих лет занимается компьютерными сетями. Только вот добираться ей сюда из своего коттеджного поселка обойдется в битых полтора часа, если она вообще не занята чем-то неотложным. Да и не хотелось Людмиле посвящать подругу в обстоятельства личной жизни.

Был такой период в их дружбе, когда Люда ругала Катерину за опрометчивое первое замужество, сурово ругала, хорошо, если не со злорадством. Сейчас Катька, по деликатности своей, ничего Людмиле, конечно, не припомнит, даже намеком не даст понять, что Людка сама хороша, гусыня. Других учить только горазда. Но самолюбие Миколиной дико верещало, сопротивляясь огласке. Это просто абсолютно невыносимо признаться подруге, как Людка облажалась, выбирая самого-самого. И выбрала, наконец.

Придется приглашать Витю-компьютерщика за умеренную плату. Лишь бы он был сейчас где-нибудь поблизости. Где-нибудь в ближайших корпусах.

Расположившись у окна на площадке между вторым и третьим этажами, Людмила набрала номер Ступина. Тот трубку снял не сразу, заставив Люду понервничать, зато потом, выслушав цену вопроса, с готовностью согласился заскочить на полчасика и именно вот прям сейчас.

Людмила метнулась на третий, надавила звонок квартиры Николая Никитовича. Тот открыл дверь и мрачно уставился на Людмилу, войти не предложил.

– Николай Никитович, здравствуйте, – торопливо поприветствовала его Людмила, не обращая внимания на его вытянутую физиономию. – Вы не прихватите с собой мою жиличку на прогулку? Вы ведь сейчас Шарика выгуливать будете?

– Шар выгулян уже, – недовольным тоном проговорил Никитович, собираясь закрыть перед Людиным носом дверь. Поздороваться он как-то забыл.

Людмила, придержав створку ладонью, напористо продолжила:

– Так ведь он не откажется от дополнительной прогулки, правда же? А вы сможете с Гортензией спокойно вздремнуть. Или мультики про мышей посмотрите. Соглашайтесь, Николай Никитович, ну что вам стоит?

Про мультики, это она, пожалуй, напрасно. Но сорвалось, ничего не поделаешь.

Однако, как ни странно, сосед, хмыкнув, обернулся в глубь квартиры и позвал пса. Тот бесшумно возник возле хозяина и вопросительно на него взглянул.

– Гулять, – проговорил хозяин строго. – Вот с ней. Пойдешь?

– Гав, – рокотнул Шарик тихим басом и принес в пасти поводок.

– Спасибо, Николай Никитович! – рассыпалась в благодарности Люда. – Спасибо, Шарик, – не забыла поблагодарить она и пса, взяв в руки поводок.

– А зачем вам Шарик-то, я не понял? – запоздало выкрикнул Людмиле в спину сосед, когда та миновала лестничный пролет и начала спускаться по следующему.

– Так жиличку сторожить, – ответила Люда бодро. – А то сбежит и за постой не заплатит. Верить сейчас никому нельзя, Николай Никитович, это я вам точно говорю.

Перегнувшись через перила, Никитович с недоуменным отчаянием в голосе спросил:

– А разве квартирантка не подруга ваша? Мне Валя Свешникова говорила, что подруга… Из Глыбокоречинска…

– А одно другому не помеха, – без уточнения, что есть одно, а что – другое, кинула через плечо Людмила, скрываясь за дверью своей квартиры.

Из кухни выглянула Анисья. Ойкнула, увидев ньюфа, занявшего своей тушей все пространство узкого коридора, хоть он и плюхнулся сразу на хвост.

– И нечего ойкать, – проворчала Людмила. – Увидела бы Гортензию, тогда бы ойкала.

– Гортензия – это ведь цветок такой…

– Гортензия – это горгулья. Хватит болтать, утепляй Клашу и одевайся сама. В кроссовки мои обуешься. На твоих «козьих ножках» много не находишься, а тебе с Клашей минимум час нужно будет гулять.

– Кроссовки? С платьем?! Не комильфо.

– Это у вас в Карасевке не комильфо, а в Москве еще какое.

– А песик с вами останется?

– Со мной?! Нет, конечно. Песик вас сопровождать будет.

Люда присела на корточки напротив морды ньюфаундленда, ухватила обеими руками мохнатые щеки и, глядя в антрацитовую черноту песьих глаз, проговорила:

– Шар, ты пойдешь гулять с этими девочками. Ту, что побольше, зовут Анисья, маленькую – Клаша. Охраняй их и защищай. И никому не разрешай к ним приближаться. Ты понял, Шарик? Это очень важно. Так ты понял?

Ньюф слегка приоткрыл клыки и тихо рыкнул, и мотнул огромной, как десятилитровое ведро, башкой, высвобождаясь из Людмилиных пальцев.

Люда поспешно встала, отряхнула руки и произнесла:

– Думаю, он все понял.

Остается надеяться, что в течение этого часа к Анисье, находящейся под такой охраной, никто не посмеет приблизиться. Хотя риск все равно остается.

Что-то странное и неприятно-тревожное происходит около ее жилички. Не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы дотумкать, что за Анисьей подсматривали возле эстакады. Иначе откуда злоумышленники могли узнать, что она передумала сводить счеты с жизнью? Выходит, поторопилась Людмила выбросить жиличкин смартфон, после того как той пришло сообщение с очередным провокационным текстом. Кстати, текст уже носил иной характер. Подталкивая к новой суицидной попытке, он констатировал провал первой. Далее. Встреча в метро возле Людмилиного дома – это совпадение или злодеи знали, где Анисья с дочкой нашла временный приют? Даже если и совпадение, следует сделать вывод, что попыток расправиться с этой парочкой они не оставили. Именно с парочкой, поскольку на встречу в метро вызвали Анисью с Клашей.

Кто и с какой целью желает убрать Карасеву-Черных с жизненного пути – вопрос второй и на данный момент не горящий. Перво-наперво нужно уберечь девчонку от троллинга в соцсетях и от дальнейших провокаций с приглашениями на сомнительные встречи. Этим займется сегодня же Витя – по возможности вслепую.

А затем придется все-таки общаться с Демидовой. Как ни крути, это самый быстрый и самый надежный способ поискать защиту у следственных органов или, на худой конец, разжиться инструкциями и рекомендациями.

Катькина старшая дочь Вика служит в одном из отделов Следственного комитета. А Марианна, старшая Викина сестра, но не Катькина дочь – вот такая заковыка судьбы – майором служит на Петровке.

Катюха, выйдя второй раз замуж, и, судя по всему, удачно, взяла Викторию из детского дома, когда той было почти пятнадцать. Лишь через несколько лет выяснилось, что Вика с Марьяной родные сестры. До той поры для Кати и Вики Демидовых Марианна Путято оставалась проходным персонажем, исключительно и только официальным лицом в полицейских погонах, которое, надо заметить, со своими обязанностями справлялось неплохо.

Расследование убийства Лидии Авдотьевой, директора детского дома, где в то время воспитывалась Вика, не связало их судеб, хотя без участия Катерины следствие могло бы затянуться – это в лучшем случае. В худшем – появились бы новые жертвы, целая группа новых жертв – выпускников Викиного интерната, ставших заложниками некоего криминализированного бизнесмена.

Все это Людмила узнала год назад, когда по приглашению Катерины явилась к Демидовым в особняк на церемонию представления сестер друг другу. Катька волновалась даже больше Вики, опасаясь, что та решит покинуть приемных родителей, чтобы поселиться с сестрой. Похоже, Катька Вику очень любит, если волновалась настолько, что пригласила своих ближайших подруг в качестве моральной поддержки.

К Марианне Люда отнеслась тогда настороженно, поскольку прямота и остроты Путято граничили с цинизмом и временами коробили даже Миколину, съевшую на подобных упражнениях собаку. Но Люда рассудила, что при такой работе люди просто обязаны защитить свою психику грубой оболочкой, дабы не свихнуться, каждодневно сталкиваясь с человеческой мерзостью.

Во второй и последний раз Людмила лицезрела Марианну на Викиной свадьбе, но было это мельком и не особенно запомнилось. Зато хорошо запомнилась подружка невесты – ослепительная блондинка в шикарном розовом платье. Люда решила, что блондинка вполне себе симпатичная, но несколько глуповата или простодушна, однако данный недостаток – если это он – с лихвой покрывался ее безапелляционной самоуверенностью вкупе с детским обаянием. Следует заметить – необычный коктейль свойств. Возможно, именно на это удивительное сочетание и клюнул в свое время владелец крупной фирмы и красавец-мужчина, решивший жениться на Светлане. Кажется, подружку Викину звали Светлана.

Однако рано или поздно Людмила должна будет признаться Катюхе в своем брачном фиаско. Катюхе и Галке. Почему, собственно, должна? Неправильно вопрос поставлен. Не «почему», а «зачем». А затем, детчка, чтобы не потерять людей, на которых можешь, как на саму себя, положиться. А значит, и самолюбие свое засунь куда подальше.

– Анюсь, нашла кроссовки? Вот же они, давай, влезай. А я Клашу одену.

– Они велики мне будут, – недовольно пробурчала Анисья.

– Газетки подложишь, – хмыкнула Люда. – Принести газетку?

– Не надо, – кислым тоном ответила жиличка, и тут затрезвонил дверной звонок.

Гулко гавкнул Шарик. Анисья в испуге вскочила с галошницы, сидя на которой перешнуровывала кроссовки. Сумка свалилась с ее коленей, а она и не заметила, застыла, прижав руки к груди.

– Тихо, тихо, Анюсь, не беспокойся, это ко мне. Мастер пришел. Электрик, розетку чинить. Что-то он рано. А тебе, Шар, должно быть стыдно. Зачем волну гонишь, гостью пугаешь?

Пес пристыженно нагнул башку к лапам, Анисья торопливо продолжила завязывать бантики на обуви, Людмила пробралась мимо них к входной двери. И вправду Витя.

– Здорово, Валерьевна, – разулыбался он, но осекся, увидев в прихожей ньюфа.

Людмила проговорила:

– Вить, ты проходи пока в комнату, я гостей должна проводить. Ты что замер-то?

– Да у нас с собакеном этим неконтакт получился, – понизив голос, пояснил он. – Я его подружку кожаной прищепкой обозвал, вот с тех пор он зло на меня и держит. Другой причины не вижу.

– Какую подружку? Гортензию, что ли?

– Ну. Только подумай сама, как я мог удержаться?

– Теперь пожинай, – усмехнулась Людмила и добавила: – Жди на площадке. Сейчас мы отправим их гулять и делом нашим займемся.

– Что за герла? – спросил Витя сразу же, как только за Людмилиными постояльцами захлопнулась подъездная дверь.

– А может, мне Эсмеральде стукануть, что ты всякими герлами интересуешься? – сварливо спросила Людмила.

– Не, да я так просто… Чисто для пополнения информации… – принялся оправдываться Витя. – Девочка такая холеная, а с дитем, и угол снимает.

– Непутевая дочка моей школьной подруги. Прячется от папашки, поскольку в подоле принесла.

– А что папашка? Прибить, что ли, грозил? – заржал Витюша.

– Папашки – они такие… Ты вот что, Виктор, ты от работы не отлынивай. Нужно до их возвращения успеть. Готов?

– Усегда готов! – отрапортовал Витя и направился к компьютеру. – Уточняй задачу.

Людмила, помедлив, произнесла:

– Задача чисто хакерская. Боюсь, ты не потянешь. Но моя подруга-программист сейчас на пляжах Адриатики загорает, поэтому пришлось к тебе…

– Обидеть хочешь?! – сердито проговорил Витя. – Давай уже, обрисовывай.

И Люда обрисовала. Во-первых, нужно выявить все аккаунты вот с этим ником – Анисья Черных (Карасева). Это легкотня. Далее сложнее. Нужно сделать так, чтобы ни одна собака ни в одном поисковике найти эти аккаунты больше не сумела, а сама Черных-Карасева ничего не заподозрила бы и войти в них могла. Паролей нет, придется ломать. И третье, самое сложное – определить IP-адрес, с которого отправили Черных приглашение встретиться в метро сегодняшним утром.

– И все? – с насмешкой поинтересовался Витя.

– А что? Мало?

– Нормально. Деньги давай.

– Прости?

– Деньги, говорю, сразу давай. А то потом скажешь, что не заработал.

– Ты заработай сначала.

– Ну тогда я пошел, – и он начал приподниматься со стула.

– Сиди, кровопивец. Сейчас принесу. Но если обманешь…

– То что? – заржал Витюша.

– Я тебя поцелую, – шепнула Люда, приблизив губы к его уху, после чего многозначительно повела бровями. – Страстным поцелуем в шею.

– Сдурела? Она ж нас обоих уроет…

– Ты меня услышал?

– Беспредельщица, – пробурчал Виктор и принялся за работу.

Надо отдать ему должное – соображал он шустро. Минут через двадцать пригласил Людмилу ознакомиться с промежуточным результатом. За это время он нашарил три Анисьиных аккаунта в Сети и перепрятал простейшим способом – поменял несколько букв в написании ника с кириллицы на латиницу, отчего внешне ничего как бы не изменилось, и Анисья и не заметит ни за что, а вот поисковики уже тупили. Взламывать ничего не пришлось, девица утречком, когда проверяла почту, все пароли сохранила в Людином компе. На этом пока все.

– Супер, – оценила работу Люда. – Вот так просто можно заменить одну букву, и адрес уже другой сделался?

– Ну кое-что я у нее во внутренних настройках поменял. Но это уже профсекреты, – поспешил добавить Витюша, боясь обесценить труд. – Ща, передохну чуток и IP-адресом займусь. Ты ведь все еще хочешь узнать, кто твою квартирантку кошмарит?

– Кошмарит?! – делано удивилась Людмила. – Неужели? А я и не знала.

– Ну, может, оно и к лучшему, что не знала. Она не удалила историю, а я заглянул. Не умеет, наверное. Кстати, про кошмары, про наши, местные. Ты в курсе, что теперь этому вояке с третьего этажа полный трындец?

– Нет, не в курсе, – спокойно ответила Людмила.

Ответила спокойно, потому что Серега Портнов никого не убивал. Это главное. Все прочее – поправимо. Поколебавшись секунду, она поинтересовалась:

– И чем отличается полный трындец от частичного? Кстати, отчего вдруг такое злорадство, Витя? Он назвал твою подругу кожаной прищепкой?

Виктор замер от неожиданности, а потом зашелся хохотом. Ненатуральным и злым хохотом. Это уж Люда смогла отметить.

– Подруг у меня нет, а есть жена Альдочка. И к ней, как ты смогла убедиться, такое обзывалово не подходит, – отсмеявшись, проговорил он. – А чел этот мне просто не нравится. Не нравится мне, видишь ли, что он постоянно по двору шатается и на твои окна глазеет.

Вот это новость. Двойная новость, кстати. Хорошо, что Людмила привыкла делить информацию на семнадцать. Иначе, пожалуй, от гордости в зобу дыханье сперло бы, как у той вороны.

Она хладнокровно спросила:

– Получается, ты тоже шастаешь по нашему двору, если сделал такое наблюдение? А работаешь-то ты когда, Витя?

Откинувшись на спинку стула, тот с усмешкой проговорил:

– У меня много информаторов. А вот отчего ты так вспенилась, непонятно.

– Бесит, когда бред несут.

– Бре-е-ед?.. Скажешь, не было у вас ничего с бугаем этим, пока не разъехались кто куда? Хреново шифруешься, Валерьевна.

– Ну, учились мы вместе. И что дальше?

– А ничего. Повяжут теперь твоего… гм… одноклассника, как миленького. Свидетели подкатили.

– Что за чушь!

– Угу. Чушь. А как же. Короче, в квартире напротив, где консьержку упокоили, мамаша с пацаненком проживает. В тот день она пацану дохтура вызвала по причине высокой температуры и на каждый шум к двери металась, на дисплей посмотреть. Видеодомофон у них, как выяснилось. И видела дамочка, как заходил к Зинаиде мужик в «пятне», и приметы его запомнила. Жаль только, что видеозапись не велась на ее домофоне, но это дело поправимое. Очная ставка все покажет. Она почему сразу-то не проявилась?.. Их с малым в больницу забрали, а сегодня выписали. Люди тут же ее в курс дела ввели, и теперь она в полицию собирается. Хотя ушла уже, наверное. «Не желаю, – говорит, – рисковать жизнью сыночка, если в соседнем доме убийца на свободе ходит».

– Вот как? Надо же, – задумчиво произнесла Людмила. – И вправду полный трындец, ты не ошибся, Витя. Надо бы посоветовать ему поискать хорошего адвоката, как считаешь?

Виктор озадаченно взглянул на нее. Странная она сегодня, ведет себя не по прогнозу. Может, заблуждается Витя, и не очень-то важен Людку этот увалень из таежной военной части?

– А мужик твой когда заявится? – поинтересовался он небрежным тоном. – Ты хоть поставила его в известность, что у тебя тут беженцы нарисовались?

– А мужик мой, Витюша, на заработки умотал. За океан, в далекую Канаду. Но к Новому году обещался приехать. Тогда и познакомитесь. Кстати, ты как, передохнул? Не забыл, что подрядился IP-адрес выудить, откуда последнее письмо пришло? А то скоро сюда беженцы пожалуют в сопровождении Шарика. А с Шариком у вас неконтакт.

Витя недовольно сопнул носом, произнес: «Не стой над душой, мешаешь», – и углубился в работу.

Людмила не стала спорить, а вернулась на кухню. Неторопливо подошла к окну, потрогала прищепку возле подоконника, за которую крепилась стропа от Клашиной колыбельки. Вроде держит нормально. И отпирает, и запирает. Опустила вниз связку гаек на цепочке таймера, послушала его дребезжание. Села на диванчик.

Ей нужно было собраться с мыслями, решить, что делать дальше. Про Смоленск она Анисье ляпнула, уверенная, что та не воспримет сказанное всерьез. Но, во‐первых, Анисья такой человечек, что все воспринимает серьезно. А во‐вторых, почему бы им туда и вправду не сгонять.

Вот только Портнову сначала помочь нужно. Особенно в свете последних, таких неожиданных новостей.

Перво-наперво следует Серегу предупредить о лжесвидетельнице и посоветовать убраться подальше из столицы, несмотря на подписку. Да только послушает ли он? Тогда просто предупредить, чтобы знал, к чему готовиться. И пусть сам решает, как себя лучше защитить. Про адвоката он и сам догадаться может.

Только есть ли у него деньги на адвоката? Может и не быть. У Людмилы деньги он не возьмет, это факт. В таком случае Люда осуществит подковерную комбинацию и снабдит Серегу нужной суммой через Николая Никитовича, тот должен согласиться ей подыграть.

Что еще можно сделать? Пойти к следователю и убедить, что Портнов не способен на убийство? На редкость глупая мысль. Или как-то со свидетельницей этой внезапной разобраться? Например, убедить ее, что она неправа. За определенную сумму убедить, если потребуется, и совесть Миколину не потревожит.

Скоро девчонки явятся. Клашу кормить пора и баиньки укладывать. Да и Анисья пусть вздремнет, намаялась за эти дни.

Люда вышла в прихожую, подняла с пола Анисьину сумку, пристроила на вешалку поверх куртки-кожанки – свободных крючков не нашлось. Сумка мягко скользнула вниз. Людмила закинула ее вверх на полку в гущу вязаных шапок и шарфов.

Вот еще интересно: а с какой стати Витя повадился ей инфу про Серегины неприятности вываливать? Видно, не так прост наш компьютерных дел мастер. Люда не поверила ни разу, что он приревновал ее к Портнову. А вдруг Ступин моральный садист, провокатор и манипулятор, которому нравится, обнаружив болевую точку, кольнуть в нее или куснуть, а потом любоваться эффектом?

В таком случае на какой результат он рассчитывал, проделывая все это с Людмилой? На слезы и истерику? Тогда он придурок. С другой стороны, прыгнуть с моста ты ведь собиралась недавно? И именно из-за Портнова. Или хочешь этот факт в шутку обратить?

Тогда не придурок. Но истерики он все равно не дождется. С тех пор кое-что изменилось, извини, Витюша.

Компьютерных дел мастер вышел в коридор, почесывая щетинистую щеку. Проговорил озабоченно: «Облом, Валерьевна. Письма шли с сервера Курского вокзала, там терминалов немерено. А свой аккаунт тролль удалил прям на моих глазах. С ним теперь не спишешься, чтобы мозги вправить. Но ты не дрейфь, он по-любому не сможет теперь к твоей Карасевой домотаться, поскольку в Сети ее не отыщет».

– Ты все сделал, что мог? – строго спросила Людмила.

– Гадом буду, – уверил ее Ступин.

– Мне отлучиться надо, – поставила она в известность жиличку, раскладывая пельмени по тарелкам. – Дверь никому не открывай. Никуда не уходи. Трубку снимай по коду. Я сначала дам два гудка и отсоединюсь. Потом позвоню снова, тогда бери. Но вряд ли мне потребуется звонить, предупреждаю просто на всякий случай.

– А в интернет-то хотя бы можно? – кисло улыбнулась Анисья.

– Можно, отчего же нельзя. Но лучше поспи. Интернет никуда не денется. Как погуляли? Шар тебя слушался?

– Скорее наоборот, – усмехнулась Анисья. – И он совсем не страшный.

– Это он для тебя не был страшный. А для хулиганов местных – ого-го какой зверь. Мне Николай Никитович такие истории про него рассказывал, что просто…

– Что – просто?

– Просто зашибись. Давай мы все-таки вечерком твоему папке звоночек сделаем. Спросишь, как его здоровье и вообще дела.

– Сбагрить меня торопитесь?

– Не совсем. Хочу его реакцию на звонок узнать.

– Вы что же думаете, это мой папа ко всем этим гнусностям причастен?! – вознегодовала Анисья.

– А ты, выходит, на все сто уверена в обратном? – спокойно спросила Люда.

Анисья пришибленно умолкла. Потом проговорила шепотом:

– Какая, в общем, разница… Сама виновата. Заслужила.

– Это ты о чем? – заинтересовалась Люда. – Давай-ка поподробнее. Может, это важно.

– Важно? Нет, не важно. Мы на лекциях с девчонками иногда дурака валяли. Клепали стишки. Хотя какая это поэзия… «Встал Женек на пенек и сказал, что он Женек». Или «Мы видели Бананова, Бананова не пьяного, Бананова не пьяного, а значит, не Бананова». А совсем недавно у меня вот такой стиш сочинился: «Была бы ты другая, все было бы другое. Но ты – такая, и все – такое».

– И какова мораль? – скептически спросила ее Люда, уже зная, о чем пойдет речь. Она терпеть не могла самоедства.

– В десятом классе меня попросила подруга, близкая, заметьте, припрятать дневник. Не ученический, а настоящий, где она переживания всякие свои личные записывала. Чтобы предки не нашли, чего-то там она в этом дневнике понаписала, а сжечь было жалко. И слово взяла, что читать я его не буду. А потом мы с ней поссорились. Нет, не так. Не ссорились мы вовсе. Ради парня она перестала со мной дружить. И вот я, прежде чем ей тетрадь вернуть, все прочитала. От корки до корки. Очень благородно.

– Отомстила, короче.

– Ну, – мотнула головой, соглашаясь, Анисья. – А потом одной девчонке пересказала. Одной-единственной. Но я же понимала, что это все равно что всем.

– Тебя сейчас как: оправдывать или просто промолчать? Могу и то, и другое.

– Оправдывать? Это про жгучую мою обиду и подростковую психику, временами неадекватную, поведать? Не трудитесь, оправдывать себя я умею.

– В чем же дело тогда? Ну, было дело, сподличала маленько, с кем не бывает. К тому же и оправдалась. Забудь и живи спокойно дальше.

– Я вам пример привела. Могла бы еще предъявить пару-тройку, для полноты картины, да неохота грязь тревожить.

– Уволь, Анисья, не стоит. Я не священник. Ты на исповедь сходи, авось полегчает.

– За совет спасибо. Только я вам все это рассказала не для того, чтобы тяжесть с души снять. Понимаете, Людмила Валерьевна, я не имею права кого-то винить в своих несчастьях. Потому что мой наружный мир – события, обстоятельства, люди – весь он формируется в соответствии с моим внутренним. Хочу я того или не хочу. Сам собой формируется как отражение меня самой. Или как продолжение. Дико звучит, наверное, да?

– Надо же, какие умозаключения в столь юном возрасте, – спрятав за иронией растерянность, проговорила Люда и добавила с легким раздражением: – И посему искать ублюдков, которые тебя приговорили, мы не будем. Они ни при чем, а просто твоя вселенная мстит своему центру, то есть тебе, за неприглядные поступки в прошлом.

– Да не мстит мне моя вселенная! Она уродская, как и я сама. И ведет себя соответственно.

– Ты полагаешь, нам что-то прилетает из прошлого? В таком случае все люди без исключения должны страдать всяческими несчастьями, причем в режиме нон-стоп.

– А разве это не так? Богатые, как известно, тоже плачут. А во‐вторых, вы на редкость непонятливая. Не в поступках суть, а в гнусных свойствах человеческой души! Поступки проецируют эти свойства наружу. Дошло, наконец?

Людмила рассердилась:

– Ты мне не дерзи! Разумничалась тут… Дошло, успокойся. Но если ты, милочка, и своему мужу мозги конопатишь высокими материями, то я даже не знаю… Извини, неудачная шутка.

Анисья, погасив гневный взгляд, уткнулась в тарелку, глаза ее налились слезами. Не расплакалась бы снова.

Язва ты, Людка. Состришь, а потом кайфуешь от собственной искрометности, а человек вон подранен.

Да… «Была бы ты другая»…

В неловкой тишине доели свой обед, Людмила предложила чаю. Анисья вяло пожала плечами, соглашаясь.

– Анюсь, а давай мы с тобой сегодня вечеринку закатим, – бодро-весело провозгласила Людмила и добавила под недоуменным взглядом жилички: – Я куплю много мороженого или торт какой-нибудь вкуснейший, или то и другое, фруктов-ягод всяких. Устроим просмотр кинофильма, подберем что-нибудь посмешнее, или просто поболтаем. Как тебе перспектива?

– А когда папе позвоним? До или после банкета?

– А когда захочется, тогда и позвоним. Как тебе план? Подходящий?

– Только мне обычный пломбир, я крем-брюле не очень… И в стаканчике не надо. Лучше эскимо. Нет, брикет. Ой, что это я. Но лучше не в стаканчике. И не сэндвич. А вообще, что купите, конечно.

И Анисья наконец улыбнулась.

Людмила долго стояла возле окна на площадке между первым и вторым этажами. Если спросят, чего она здесь торчит – то почту ходила проверять к ящикам. Но мимо никто не прошел пока, сочинять не пришлось.

Она стояла, изучала пыльные потеки на стекле, готовилась к краткой встрече с Серегой. Слова готовила, а более всего – тон, которым эти слова будут произнесены. Создавала себе настроение – независимости и самодостаточности. Свободы.

Стоит ли идти к нему, если такие терзания? Черкни записку, кинь в почтовый ящик. И долг выполнишь, и нервы сбережешь.

Трусиха.

«Не разочаровывай меня! – приказала самой себе строго Людмила. – Шевели копытами, время дорого».

Крадучись – зачем, почему? – Люда поднялась на третий этаж, подошла к двери, за которой обитал Портнов. Решительно надавила на кнопку звонка. Воровато оглянулась на дверь Николая Никитовича, что напротив. Одернула себя. Какие это все ничтожные страхи и глупости!..

Из квартиры Портнова не донеслось ни звука. Людмила терпеливо ждала, стояла, почти уткнувшись лбом в обитую дерматином створку, снова поднесла палец к клавише. В этот момент дверь открылась.

Портнов недоуменно и мрачно смотрел на посетительницу. Целых несколько секунд. А потом начал дверь закрывать. Молча и решительно.

– Что ты себе позволяешь, Сергей?! – рявкнула Люда, пряча за возмущением жгучий стыд, смешанный с обидой, и толкнула дверь что есть мочи, и ввалилась в квартиру, и захлопнула дверь за собой.

– Чего надо? – угрюмо осведомился Серега, который все-таки сделал шаг назад, чтобы позволить Людмиле ввалиться.

– Мне – ничего. А вот тебе, голубь, надо мотать отсюда, пока за тобой арестантский фургон не прислали.

– Я. Никого. Не убивал. И никуда мотать не собираюсь.

Он произнес эти слова абсолютно сухим голосом и, развернувшись, ушел в комнату, оставив Людмилу решать самой, проходить ли ей следом или отправляться восвояси, не забыв поплотнее захлопнуть входную дверь.

Она не ушла. Несмотря на смущение, неуверенность, робость – а робость совсем уж ни в какие ворота, – несмотря на взвинченные нервы, что вибрировали на грани визгливого срыва, Людка не ушла.

В большой комнате, именуемой гостиной, с обязательным диваном, пестрым ковром над ним и напротив него – стенкой «Ореховка», Люда без приглашения уселась в продавленное кресло возле журнального столика и, подождав, пока исчезнет щекотный спазм в горле, сказала:

– Я знаю, что не убивал. Но откуда-то возникла свидетельница, готовая под присягой показать на тебя. А я готова показать, что мы были вместе. В момент убийства. Если у тебя нет алиби.

Она наконец решилась взглянуть на Сергея в упор. Он сидел на диване, откинувшись на мягкую спинку и заложив руки за голову. Вольготно так сидел, можно сказать – расслабленно. Перевел взгляд с люстры на гостью. Усмехнулся. С той же насмешкой спросил:

– А разве ты была где-то в другом месте? И с кем-то еще?

Людмила его не поняла. Переспросила озадаченно:

– Что ты имеешь в виду, Серый?

Портнов пружинисто встал, вышел из комнаты, вернулся, держа в руках мобильник. Древний кнопочный мобильник, неубиваемый и надежный. Протянул гаджет Людмиле. На дисплее светились строчки СМС-сообщения. Сообщение было недельной давности и гласило, что она, Миколина Люда, приглашает Сергея для приватного разговора на скамеечку в заброшенном скверике с тыльной стороны кинотеатра «Памир» – такого же заброшенного, – в десять часов пятнадцать минут завтрашнего утра. Наличествовала и подпись – «Людмила Миколина».

– И ты не удивился?! Не перезвонил на номер, с которого пришло сообщение?

– Отчего же. Перезвонил. Ты сказала, что все объяснишь при встрече. Неужели не помнишь?

Людмила во все глаза смотрела на Портнова и не могла разобрать, издевается он над ней, что ли, или прикалывается так, или – что хуже всего – происшедшее значительно серьезнее, чем казалось с самого начала.

– Я не отправляла тебе месседж! – почти выкрикнула она. – И по телефону с тобой не общалась! Лет двадцать, наверное…

– А жаль.

– Что?! – взметнулась Людмила, чтобы наткнуться на его непроницаемо-ироничную полуулыбку.

– Жаль, говорю. Была бы ты тогда тоже… подозреваемой. Так сказать, от конкурирующей фирмы.

– Дуболом. И юмор у тебя тупой. Как был тупой, так и остался.

– Ну это ты брось. Чтобы в течение нескольких лет сносить все твои придури – это надо иметь уникальное чувство юмора.

– Не помогло оно тебе, Портнов, напрасно хвастаешь. На последней моей придури вы обломались.

Сергей уточнил, усмехнувшись в усы:

– Мы – это кто?

– Вы – это ты с твоим чувством юмора.

Повисла тишина.

– Я вот что… хочу тебе сказать, – медленно, через силу начала Людмила и снова умолкла.

– Да-да, – с шутовской готовностью поощрил ее собеседник.

– Я тогда… неправа была. Обвиняла тебя в ужасных вещах… И вообще… Наверное, тебе обидно было все это выслушивать… Может, даже… – она запнулась, – больно было… Ты прости меня, Сереж. Мне очень жаль.

– Конечно-конечно! Уже простил! Да и не обижался я вовсе, – разулыбался во весь рот Портнов, а глаза его оставались холодными. – Чаю предложить не могу, заварка кончилась. Так что, если у тебя важные дела дома…

А чего она ожидала? Трогательной сцены примирения парочки давнишних друзей с теплым объятием в финале и поцелуем в щечку?

Самое гнусное, или нет – самое смешное, что именно этого она и ожидала.

А может быть, все-таки не этого? Может быть, ты рассчитывала на нечто более, гм, романтичное? Если так, то ты, Людка, шлюха. Наглая, бессовестная шлюха, ничем не отличная от Маргоши, которую презираешь.

«Прекрати на меня наговаривать! – огрызнулась сама себе Людмила. – Не одной только Анисье хочется камень с души свалить. Вот я его и свалила».

Ладно. Проехали. Рефлексировать и дома можно, прав Серега. Все, что она могла сделать, сделала. Хотя…

– Портнов, а что в полиции насчет этой эсэмэски сказали? И почему, интересно, меня до сих пор не вызвали на допрос как фигуранта? Или я у них не фигурант, а как-то иначе именуюсь?

Сергей молча на нее смотрел, и взгляд его был растерянным, злым и мрачным одновременно.

– Так ты им не сказал? – ахнула Людмила. – Сейчас же звони следователю и проси аудиенцию, или как там у них называется…

– Хватит командовать! – неожиданно рявкнул Портнов и пнул ногой коробку из-под пылесоса «Полярис», крест-накрест перетянутую скотчем. Это была не единственная коробка в гостиной, имелось еще несколько таких же объемных, подпирающих неширокую стену у выхода в прихожую. И судя по тому, как данная коробка сначала мягко поехала по паласу, а потом не спеша завалилась набок, внутри был не пылесос, а детский комбезик на гагачьем пуху вместе с одеяльцем на пуху верблюжьем.

Раньше он никогда с Людмилой так себя не вел. Выходит, правильно она поступила, что не вышла за него замуж. Это же настоящий первостатейный монстр, который притворялся плюшевым мишкой.

Она проговорила слегка обеспокоенно:

– Ты знаешь что, Портнов, ты не пенься. Никто тут тобой помыкать не собирается, до дома потерпи, для этого у тебя жена есть. Кончай психовать и подумай хорошенько. Просто сядь и подумай. Это я не в качестве приказа, а то еще решишь, что я снова командую. Совет тебе даю, понял?

– Извини, – буркнул Сергей и широкими шагами удалился из комнаты.

Послышался шум воды, льющейся в рукомойник, смазанные шлепки по физиономии, отфыркивание и откашливание. Понятно. Портнов решил освежиться. Дело хорошее.

В комнату из ванной он не вернулся, сразу прошел на кухню. А говорил, заварка кончилась.

– Ты знаешь, какая идея у меня нарисовалась? – бодро провозгласила Людмила, войдя за ним следом. – Мы не будем говорить в полиции, что месседж поступил от неизвестного лица! Мы заявим, что это и вправду я написала. Я написала, ты прочел и на встречу явился, где и пробыл… До какого часа у нас свиданка была? Это мы обмозгуем отдельно. А почему сразу об этом следствию не доложил, так потому что боялся, что жена узнает. Как тебе план?

Портнов продемонстрировал завидный артистизм, воззрившись на Людку в ироничном удивлении. После красноречивой паузы спросил:

– А про тебя, Миколетта, ничего не добавим? К примеру – ты боялась, что про интрижку узнает супруг. А я, как благородный человек, решил принять удар на себя и скрыл от полиции факт свидания.

– И это тоже. Кашу маслом не испортишь, – ничуть не смутившись, согласилась Людмила. – Ну как? Так и поступим?

– Увы, вынужден отказаться.

– Но почему?!

– Ты же всегда блистала интеллектом. А теперь не можешь сообразить, что налицо спланированная акция? Или в поддавки решила сыграть со мной, тупоголовым?

Людмила хамскую колкость проглотила. Что поделать, если настоящая ситуация есть не что иное, как издержки той, давнишней, в которую Люда загнала себя сама. Поэтому она проговорила спокойно:

– Ты излагай, излагай, Портнов. Сверка выводов – хорошая метода, чтобы прояснить проблему максимально быстро и составить алгоритм ее решения.

«Как я заковыристо, а? Знай наших, дуболомище…»

Портнов хрюкнул – видимо, рассмеялся – и продолжил:

– Видишь ли, Микола… Я, лошара, и вправду поверил, что тебе было что сказать, но ты передумала и не пришла. Потом… Когда ко мне эцилопы явились с обыском… Я заподозрил тебя в сговоре с убийцей, только не бей. Это недолго продолжалось, я одумался и вернулся к мнению, что вертихвостке стало скучно и она решила немного размяться. Ну а теперь все стало еще серьезнее.

– Ты не добавил «старой».

– Что? Не понял.

– Ты должен был сказать: «старой вертихвостке», – замороженным голосом пояснила Людмила.

И прозвище «Микола» из его уст ей тоже не понравилось.

– Разве я грубиян, миледи?

– Отнюдь… милорд. Так что там про более серьезную ситуацию? Не отвлекайся.

– Ты сама меня перебила. Получается, что некто знает, что мы с тобой… То есть я хотел сказать, что некто знает, что Людмила Миколина, чисто гипотетически, могла адресовать мне подобную эсэмэску.

– И, чисто гипотетически, Сергей Портнов приглашение принял бы? Маловероятно.

Сергей вскинул на нее взгляд:

– Но я его принял.

Он тут же отвел глаза. Молодец. А то Людмила могла бы подумать, что Серега… Ничего она не могла бы подумать.

Людмила заторопилась со словами. Чтобы прогнать ненужные мысли, следует заморочить голову словами. Хоть какими-нибудь. Любой ерундой заморочить.

– Если мы оба заявим, что алиби у тебя есть, то следствие от тебя отстанет. И начнет искать в другом направлении. В нужном. Потому что свидетельские показания какой-то там Зинаидиной соседки припрут тебя к стенке, и свою невиновность ты ничем не докажешь. Надежно припрут.

– Стоп, стоп, Миколетта. Ты несешь чушь, и сама это понимаешь, – не скрывая раздражения, проговорил Сергей. – Я не собираюсь теперь утаивать факт этой эсэмэски. Но твое предложение отклоню. Спасибо тебе, ты выказала себя благородно, но – не надо. В полиции должны узнать, что убийца консьержки готовился к преступлению так скрупулезно, что не поленился отыскать в ее окружении человека, которого можно подставить. Причем убедительно. Поэтому с утречка в понедельник я позвоню в полицию и попрошу у них, как ты выразилась, аудиенцию. Поэтому ты тоже жди повестку.

Людмила не сразу решилась задать ему вопрос, но все-таки спросила:

– Сергей, а что помешало тебе сразу сказать про СМС полиции?

– Почему сразу не сказал? – озадачился Портнов. – Да как-то знаешь… Вылетело из головы. Вот просто взяло и вылетело. Веришь?

Она не верила.

Чувствовала она себя усталой. Выжатой как лимон. Опустошенной. Еще бы. Пора домой, однако. Теперь уже точно пора.

Легко поднявшись с табурета, на который как-то незаметно для себя присела по ходу разговора, она так же легко произнесла:

– Ну, если заварка у тебя кончилась, я пойду до дому. Там и попью… С Анисьей.

– А что за гостья у тебя? Внезапная такая.

– Что правда, то правда. Внезапная, в самую точку. Я Анисью с эстакады сняла, откуда она сигать намеревалась. Прям на железнодорожные пути. Все от несчастной любви. Так-то. Только ты никому не рассказывай. Я всем говорю, что она моя квартирантка, считай, что и тебе так же сказала.

– И надолго ты ее приютила? А то супруг твой нагрянет, а у вас в гостях такая симпатичненькая девочка, молоденькая, да еще с готовым ребенком.

– Так, – хлопнув по столу ладошкой, проговорила звенящим голосом Люда, – пора мне. Засиделась.

– Обиделась, что ли? Ну, извини.

Но Людмила, проглотив горечь, от которой ломило глаза, сказала:

– О чем ты, Портнов? Я тебя не понимаю.

И засмеялась.

Чуть не спалился. У Миколетты все тот же цепкий ум и внимательное отношение к нюансам.

А сам-то себе не хочешь ответить на скользкий вопрос? Почему не поведал ребятам из органов, как напрасно просидел почти час, придурок, на щербатой скамейке, вросшей гнилыми столбиками ножек в глинозем в абсолютно непригодном для романтических встреч месте между заброшенным общественным сортиром и покосившимся дощатым ларьком с табличкой «Пиво в розлив» на облупившемся фронтоне?

Все же ненавидел он ее сильно. До сведенных скул ненавидел. Хорошо, что быстро ушла.

Но руки ему развязала. В понедельник он доложит ментам про эсэмэску. Они проверят номер, с которого ее отправили, может, и нароют что-нибудь.

Сам Сергей больше не звонил по этому номеру. Кроме одного-единственного раза, когда сквозь помехи эфира услышал ее голос, произнесший слова о важности встречи. Почему не звонил? Был уверен, что механическая барышня скажет: «Абонент находится вне зоны действия сети»? Или боялся услышать лживый голос Миколетты?

Людмила медленно спускалась на первый этаж. Проходя мимо своей двери, прислушалась – тихо. Спят ее девчонки. Не слышно, чтобы Клаша шумела, значит, спят обе. Или Анисья опять шарит в интернете, но это не страшно. Хотя лучше бы тоже поспала.

На лавочке у песочницы, возле которой по обеденному времени местная малышня не тусовалась, Люда решила посидеть, перевести дух. У нее ведь еще одно дело запланировано, а для этого нужно присобрать себя изнутри, привести в порядок нервы. Потрепал их Портнов, умеет. Но от намерения она не отступит. Хоть и неприятный осадок остался от общения с Серегой, свой долг она знает и исполнит. И – кстати – она ведь еще Анисье пломбир на полдник обещала. Не забыть бы.

– Посижу чуток с тобой, умаялась чего-то, – услышала Люда старческий фальцет.

«Блин», – подумала она, вежливо улыбаясь бабе Вале, пристраивающей сбоку от скамейки растопыренную от провианта сумку-тележку.

– Опять к старому брехуну ходила, – неодобрительно произнесла пенсионерка Свешникова, поправляя полы бежевого, с рукавом реглан, старомодного плаща, и присаживаясь рядом.

– К кому вы ходили? – не поняла Людмила.

– Ты ходила, а не я, – сурово поправила ее баба Валя. – Чего мне с ним лясы точить, с выскочкой этим? Навыучивались, а теперь носы задирают.

– Я не задираю, – совсем растерялась Люда.

– Ты-то тут при чем? Я про Николашку Калугина говорю. Ему советская власть образование дала, а он строит из себя величину. И всегда строил. О чем, бывало, ни спросишь – ничего в простоте не скажет, все с кренделябрами. А ты к нему повадилась. Не отпирайся, я видела, как ты с третьего спускалась. И вчера у него была. Вроде нормальная девка, а с такими типами якшаешься.

– А почему он брехун? Не припомню я, чтобы он сочинял что-то, – с легким удивлением спросила Людмила, пропустив мимо ушей бабкино высказывание про то, что «Николашка» из себя кого-то строит. По данному пункту Людмиле пояснений не требовалось.

Баба Валя, проработавшая лет тридцать восковой модельщицей в литейке, шибко грамотных на дух не переносила. Рудиментальная, так сказать, неприязнь, со времен тотальной гегемонии пролетариата сохранившаяся. Разговоры, что Серегин сосед любит приврать, из той же серии, скорее всего. Но ведь что-то Людмила должна была ответить собеседнице? Для поддержания разговора… Она и ответила.

Значит, баба Валя решила, что Люда не у Портнова, а у Калугина в гостях побывала. Неплохо. Ничего постыдного, конечно, нет в том, чтобы зайти к другу детства, но не в теперешних обстоятельствах. В теперешних обстоятельствах не стоит создавать лишние информационные поводы – чревато последствиями самыми непредсказуемыми.

А ведь Людмила не учла, что сквозь подъездные окна она будет видна, как Коломбина над ширмой кукольного театра. Но что она могла предпринять? Нацепить парик и темные очки? Именно так. Двойка тебе, Миколина. Даже единица.

– Потому что всегда брешет, – категорично заявила баба Валя. – Попросить я его как-то решила, чтобы он мне ядохимиката хорошего дал. У меня, видишь, кактус загибаться начал, вроде плесень какая-то жрать его начала от корня, а Никич, он же у нас грамотный, в оранжерее работал. Должен же иметь дома подходящее средство. А он мне: «Нету у меня, мол, никаких ядов, поскольку и кактусов нету. Ты, – говорит, – Валя, в «Сад. Огород» сходи и приобрети, что тебе нужно. Там тебе и посоветуют». А мне точно известно, что есть у него порошок, мне Елена Кузьминична из первого подъезда говорила. Он-то ей порошка отсыпал! И проинструктировал, как разводить и как обрызгивать! А я знаю, в чем дело. Недолюбливает он меня, вот и не захотел помочь. А чтобы вот так прям в лицо сказать, что не дам тебе, Свешникова, порошку, потому что не нравишься ты мне, так у него кишка тонка. Интеллигенция гнилая. Или вот про тебя набрехал. И зачем, спрашивается? Денег ему, что ли, за брехню приплачивают?

– А про меня что? – насторожилась Люда, которой совершенно не хотелось, чтобы про нее распускали «брехню».

– Ну как? Растрезвонил, что у тебя жиличка, что угол ты ей сдаешь за немалые деньги, а это же вранье! Ты-то мне иначе сказала! А с Зинаидой покойной случай?!

– Он ей тоже порошку не отсыпал? – язвительно переспросила Людмила, которой надоело выслушивать бабкин зловредный трындеж.

К тому же ей стало неловко перед отсутствующим Николаем Никитовичем. Из-за путаных показаний Миколиной теперь образовался на него новый поклеп в глазах местного женсовета, как будто мало для Калугина старых.

Баба Валя ее ехидство заметила.

– Вот напрасно ты так к пожилому человеку, – поджала она губы. – Не надо думать, что я из ума выжила, если мне восьмой десяток пошел.

Свешникова извлекла из кармана плаща клетчатый носовой платок, шумно высморкалась, сунула платок обратно и принялась, кряхтя, подниматься со скамьи, опираясь на ручку тележки.

– Вы меня совсем не поняли! – воскликнула Люда. – Я была уверена, что он и вправду отказал Зинаиде помочь с ее растениями. Так сказать, по рецидиву. Я же совсем от жизни отстала. Чем соседи живут, знать не знаю. Может, вот хоть вы меня просветите.

– Да? – недоверчиво посмотрела на нее баба Валя.

– Ну конечно!

– Тогда слушай, – успокоенно проговорила пенсионерка, вновь усаживаясь на скамейку. – Ты в курсе, что его привлекали понятым, когда с обыском к Сергею приходили?

Люда неопределенно мотнула головой.

– А сказала, что ничего не знаешь. Но я тебе больше скажу. Его вообще-то не собирались приглашать. Обошлись бы Надькой и Лешкой из двадцать третьей, но Лешка накануне на рыбалку свинтил – как он своей овце сказал, – поэтому мусора к Никичу толкнулись. Надька мне потом рассказала ситуацию. Вот стоят они с Николашкой в сторонке, наблюдают, как велено, молча, конечно. И вдруг он так крякнул, подкашлянул и говорит Надюхе: «Как же для Сережи неудачно сложилось-то. Недавно ведь он к покойной скандалить ходил. Как бы не решили, что он ее и… того…» Тут все в их сторону посмотрели – и мусора, и Сергей зыркнул. А Надька, хоть и овца, говорит во всеуслышание: «Не посмотрю, что покойница, а только подлая Зинаида была. Оговорила Сережу, лишь бы отомстить напоследок». Если бы не это ее выступление, могли бы и повязать Сергея, однако передумали. Но суть-то не в этом, Люда!

– И в чем же суть? – помедлив, спросила Людмила.

Выходило, что Никитович и вправду брехун. Не в смысле – врун, а в другом смысле. На язык невоздержан, разговорчив не к месту.

Баба Валя выдержала паузу для большей значимости и произнесла:

– А вот в чем. Я ему потом говорю: «Отчего же ты, козырь, не доложил людям из органов, что сам с Михайловной покойной ругался?» А он мне: «Не было этого, ты напутала что-то». А как же не было, если даже через форточку слышно было, как он орал! Я почему это запомнила-то? В тот день меня как раз про Зину какой-то кочегар расспрашивал. Хотя, может, не кочегар он, может, землекоп, просто руки мыть не приучен. До обеда я обычно в «Пятерочку» хожу, а после обеда, как покемарю часок, уже в «Магнит» направляюсь. Получается, с утра разговор с кочегаром состоялся, до «Пятерочки». А после обеда, часика примерно в четыре, в ее подъезд Калугин зашел. Мне-то какое дело, кто к кому ходит? Сижу, отдыхаю после «Магнита», имею право. Вон на той скамейке, напротив пятого подъезда. И тут из форточки ор начался, Никич надрывается. Слов не разобрать толком, но по отдельным выкрикам ясно, что с претензией он к Зинаиде, с серьезной. Она тоже что-то вякала, опять же непонятно что. А потом говорит – не ругался. Ну не брехун?

Просто-таки концентратор напряжений какой-то, наша покойная – если в терминах сопромата. Все к ней с претензией, все бранятся-ругаются.

– Наверное, многих она… э-э-э, – Люда хотела произнести «провоцировала», но одумалась, – многим насолила. Характер, наверное, такой. И как вам удавалось с ней дружить?

Баба Валя дернулась то ли испуганно, то ли возмущенно.

– Это кто ж тебе сказал, что мы подруги были?! Николашка? Брешет снова. Если я у нее пару-тройку раз взаймы брала, то не дружба это, а чистая необходимость. И что всего обиднее, долг я вернула как раз перед этим делом. Перед тем как убили ее. И чего торопилась?

Сообразив, что сказала лишнее, Свешникова прикусила язык. Людмила сделала вид, что не заметила бабкин ляп, но решила воспользоваться случаем, чтобы с ней распрощаться.

Только вот как незаметно от любопытной пенсионерки пройти в подъезд, где проживала ныне покойная Зина и проживает ныне здравствующая Зинина соседка, захотевшая стать свидетельницей? Ведь потом от Свешниковой не отвяжешься, расспросами замучает, а что ей можно будет ответить, Люда пока не придумала.

– Успели акционный творог купить? – спросила она бабу Валю, указав подбородком на сумку с продуктами.

– А где акция? – встрепенулась пенсионерка.

– В «Магните» угловом. В ближнем кончился.

– Думаешь, в угловом пока есть? – деловым тоном задала вопрос баба Валя, но он оказался риторическим, Люда не успела ответить.

– Только я ничего не гарантирую! – крикнула она удаляющейся спине и тоже встала с лавочки.

Определить, в какой квартире проживает свидетельница, труда не составило. Преодолевая пролет за пролетом, Люда всматривалась в двери на лестничных клетках, выискивая ту, на которой будут белеть бумажные полоски с казенными печатями на них. Таковая обнаружилась на четвертом этаже – правая «двушка». Глазок видеодомофона имелся на косяке двери напротив. «Выходит, здесь и проживает сознательная гражданка», – сделала Людмила вывод, тем более что во всем подъезде это был единственный видеодомофон.

Людмила пожалела, что не оделась поприличнее, а все еще шлындрает в папкиной тужурке, но не возвращаться же обратно? И она решительно нажала клавишу звонка. Загудело переговорное устройство, засветилась окаемка клавиши вызова, раздался гнусавый голос: «Вы кто?»

«Хорошо еще, что не «чего надо», – подумала Люда и ответила: «Соседка по подъезду, Миколина Людмила».

– В профиль повернитесь, – потребовал неожиданно голос.

Людмила со вздохом подчинилась. Развернуть голову ей не трудно. Главное, чтобы дамочка дверь открыла, разрешила войти.

Дамочка дверь открыла.

Не дамочка, а девчонка совсем, немногим старше Анисьи. Джинсы с дырками на коленях, джемпер черный растянут так, что рукава свисают до кончиков ногтей, на ногтях черная эмаль, короткие волосы топорщатся, окрас – бирюзовый с розовым. И розовая подводка на веках – до висков. Круть.

– Извините, что я вас вертеться заставила, – проговорила девушка, и голос ее оказался вполне нормальный, даже мелодичный. – Я вас не признала сразу. А в профиль признала. Сейчас чужих людей лучше в дом не пускать.

– Вы правильно поступили, – успокоила ее Людмила. – Мне бы так научиться. Я вас не задержу. Простите, а как я могу к вам обращаться?

– То есть вы пришли ко мне и не знаете, как меня зовут? – обиделась хозяйка.

– Именно так. Не знаю, но пришла. У меня проблема, а вы можете мне с ней… нет, нет, не помочь, – поспешила она уверить девицу, которая при слове «проблема» возмущенно замахала руками, собираясь выставить непрошеную гостью с ее проблемами вон. – Вы меня не так поняли! С трудностями я привыкла справляться сама. Мне просто нужно с вами проконсультироваться. Вы ведь не откажетесь ответить мне на один-единственный вопрос? Пожалуйста.

– Натэлла.

– Простите?

– Меня зовут Натэлла. Слушаю ваш вопрос.

– Можно мне войти? Разговор не для посторонних.

Девчонка хмыкнула, но Люду впустила. Людмила бочком пробралась в прихожую, зацепив штаниной заляпанную грязью педаль малышового велосипеда, припаркованного у двери, и чуть его не обрушив. На галошнице стоял огромный игрушечный сине-красный самосвал с совками и ведерками в кузове, на вешалке топорщился снопик детской одежды – непромокаемые штаны, куртка, рейтузы, что-то еще ярко-веселое. Счастливая.

Из дальней комнаты доносились писклявые голоса мультяшной свинки Пеппы и ее братика Джорджа. Дверь ближней комнаты была отворена, поэтому Людмила смогла увидеть часть стены, оклеенной обоями в размашистых узорах. Не узорах даже, а в разводах, пятнах и зигзагах цветов и оттенков, с Людмилиной точки зрения, не сочетаемых.

– Спасибо, я постою здесь, – произнесла она, не дождавшись приглашения пройти в апартаменты. – Дело в том, что недавно я одолжила очень крупную денежную сумму одному моему бывшему однокласснику. Из соображений чисто благотворительных, поскольку под мизерный процент, всего девятнадцать годовых. Но он умудрился попасть в скверную историю, и теперь мне придется нанять для него адвоката. Любые расходы на юриста покажутся ничтожными в сравнении с моими потерями, если Портнов загремит на нары. Это вступление, основная часть будет короче. Сегодня из достоверных источников я узнала, что некая свидетельница, а именно – вы, Натэлла, видели этого субъекта вблизи квартиры убитой вашей соседки как раз в тот промежуток времени, когда убийство могло быть совершено.

– Так вы про убийство тети Зины говорите? – оживилась девица. – То есть преступник и есть ваш одноклассник?! Круто! Да, я его видела. Правда, через домофон, но этого достаточно.

Людмила едва сдержалась, чтобы не оборвать ее раздраженно, что Портнов не преступник вовсе и ничего тут нет достаточного, но вовремя сумела прикусить язык. Вместо этого приторно улыбнулась и продолжила:

– Натэлла, девочка моя, теперь вы понимаете, насколько мне важно удостовериться, что он замешан в этом деле? Если Портнов и вправду грязный убийца и сядет, то зачем мне тратить деньги на заведомо тухлую затею, обращаться в адвокатскую контору? Я только взгляну на видеозапись, где вы его засекли, и сделаю выводы. Не откажете в такой малости?

Сейчас девица признается, что записи никакой нет, а Людмила спросит недоуменно, как это она собирается доказать в полиции, что возле тети Зининой квартиры болтался именно Портнов, и добавит, что никакой здравомыслящий следователь не станет делать ставку на опознание, поскольку в данном случае результат может оказаться не тем, которого ждут. К примеру, ткнет Натэлла пальчиком в кого-нибудь из массовки и развалит обвинение. Посему лучше будет ей, Натэлле, вовсе никуда не ходить, чтобы не выставлять себя в смешном виде.

– Видеозапись? – удивленно подняла бровки Натэлла. – У меня обычный домофон, он не пишет. Да и не нужна никакая запись. Я этого дядьку нарисую и в полицию картинку снесу. В понедельник и снесу.

– То есть… Вы хотите сказать, что это и будет ваш аргумент? – Людмила чуть не рассмеялась. Просто везуха!

Девица насупилась, быстро удалилась в комнату, вернулась с карандашом и блокнотом в руках. Раскрыв блокнот, принялась уверенно и споро наносить штрихи на шероховатую поверхность рисовальной бумаги, временами бросая короткие взгляды на гостью.

Прошла минута, не больше, и Людмила смогла оценить способности Зининой соседки. Нервным движением Натэлла выдрала из блокнота лист с рисунком и протянула ей. Это был набросок, карандашный набросок всего-навсего. Однако черно-серые линии и растушеванные тени сложились в портрет, живой, эмоциональный. На Люду смотрела сама Люда, и в этом не было никакого сомнения.

– Я не замечала, чтобы у меня была морщинка между бровей, – сварливо проговорила Люда, любуясь собственным изображением. Нужно будет заламинировать этот полуватман и в стильную рамочку вставить. На Старом Арбате за подобную работу немалые деньги запрашивают.

– Вы просто себе льстите, – с беспардонной простотой заявила девица, – а художнику все заметно.

Людмила скорчила недовольную гримаску, но развивать тему не стала. В конце концов, для чего ластики существуют? Ластик у нее дома найдется.

– Получается, что того, кто приходил к вашей соседке неделю назад, вы сразу запомнили и его портрет по памяти сможете восстановить? – недоверчиво поинтересовалась она.

– Не портрет. При чем тут портрет. Внешний облик – да, могу.

– Так ведь именно за этим я к вам и пришла, детчка! Изобразите! Чисто из любезности… Вдруг у меня шанс имеется деньги вернуть? Как же я попала, как попала, вы не представляете!..

Натэлла сделала театрально глубокий вдох, шумный выдох, помотала головой, категорически не соглашаясь.

Людмила продолжила уговоры:

– Вам ведь потренироваться все равно надо. С первой попытки портрет, извиняюсь – образ, может и не получиться. Начнете косячить, время терять. Нервничать… И я сразу уйду.

Последний довод подействовал сильнее. Присев на краешек галошницы и разместив блокнот на коленях, девица принялась за работу.

Творила на этот раз она дольше. Часто стирала нанесенные линии ластиком, шипела себе под нос что-то сердитое, от напряжения морщила лоб. Наконец процесс был завершен, и со смесью самодовольства и неуверенности художница протянула блокнот с результатом Людмиле, сопроводив движение словами: «Вот этот тип и торчал возле тети Зининой двери».

Похож. Очень похож на Серегу был «тип» на рисунке, изображенный со спины, лицом в полупрофиль, поскольку голову повернул, когда к дверному звонку тянулся. Костюм-горка, конечно, не в счет, такой прикид нетрудно и раздобыть, если целью задаться. Но рост, но фигура, но борода…

Стоп.

Какая борода?

Бороду же он сбрил в то утро. Люда хорошо помнит. Она вышла на балкон. А Сергей уже стоял на своем балконе. И тогда она отметила про себя, как чисто выбриты его щеки, просто до блеска, и как ровно, словно по линеечке, он подровнял усы. Усы. Бороды не было. А вечером накануне, когда он возился с мальчишками на спортплощадке, борода была. Откуда это Людмиле известно? От верблюда – не очень грубо будет, если она так ответит?

И что отсюда следует?

– Пойдем в полицию вместе, – с веселым торжеством провозгласила Людмила. – Вы в понедельник туда собрались?

– Да, – удивленно протянула Натэлла. – А вам зачем?

– Тоже свидетельствовать буду. Можете не перерисовывать, отличный у вас образ получился.

– Облик, – поправила ее девица.

– Именно. Именно облик, дорогая моя девочка. Можно я картинку себе возьму? И ластик дайте. Начеркали вы тут лишнее на руке, убрать надо.

– Какое такое лишнее? – прижимая блокнот к груди, засопротивлялась Натэлла. – Здесь все точно, и никаких ненужных деталей.

– А вот это что за росчерк? – уставив палец в верхнюю часть рисунка, насмешливо спросила Люда, к которой вернулось хорошее настроение и вместе с ним свобода в обращении без тормозов. – Вы допустили небрежность в работе, а небрежность в работе себе прощать нехорошо. Я вам в этом помогу.

– Где? – заволновалась девица, разворачивая блокнот лицом к себе. – Вот это? Вот это, по-вашему, небрежность?! Да если бы вы знали, о чем говорите! Это свежая царапина была, вот что! На мониторе я, конечно, рассмотреть ее не могла, но я же видела, как дядька оскарябался, оттого ругался и на руку дул!

– Извините… Что он делал? Перед тем как ругаться начал?

– Руку он себе поранил, вот что! Об гвоздь, который торчит из косяка, на него тетя Зина сумки тяжелые вешала, когда дверь отпирала.

– А почему вы уверены, что царапина осталась? Вы же ее не видели?

– Потому что я умею наблюдать и делать выводы! – запальчиво проговорила она.

– Цены вам нет, – похвалила ее Людмила с насмешкой и тут же, спохватившись, добавила вполне искренне: – Цены вам нет, Натэлла.

Совсем недавно она видела руку с царапиной на запястье. Но при каких обстоятельствах? Чья это была рука?

Не важно, не важно. На том гвозде должны остаться какие-то следы. Как они их в полиции называют – биоматериал? Вот именно. На шляпке гвоздя должно присутствовать некоторое количество этого самого биоматериала – кровь, эпителий и прочее. Для экспертизы хватит.

Но если девица такая наблюдательная…

– Послушайте, Натэлла. Если вы такая наблюдательная, то должны были узнать Портнова даже со спины. Но вы его не узнали! Получается, что звонил в квартиру Зинаиды не он, а кто-то другой.

Натэлла удивленно на нее посмотрела и произнесла:

– Как я могла кого-то узнать, если никого не знаю? Квартиру эту я снимаю, месяца не прошло, как мы с Матвейкой въехали, а с местными знакомиться у меня нет времени. Да и желания тоже. Вас мне показали, потому что мне интересно стало взглянуть на автора скульптур в стиле хоум-арт. Да и то она только в профиль показала, когда вы из своего подъезда выходили. Из окна на лестнице мы вас засекли. А больше никого я…

– Я? Скульптор? Чушь какая! Вы вообще-то про что?

– Так вы, получается, не ваяете из железяк фигурки разные? Пустой треп это был?

– А, вы про это… Да, балуюсь вечерами. Не на продажу, для души. И кто же вас навел на меня, такой осведомленный? Лестно даже. Теперь я местная знаменитость.

– Звать-то ее как-то странно… Августина? Изабелла? Что-то из классики, вспомнить не могу. Августина, кажется.

– Может, Эсмеральда?

– Может, и так. Мы познакомились на детской площадке, когда я с Матвейкой прогуляться вышла. А второй раз в нашем подъезде пересеклись. Она с пятого спускалась, а я как раз выходила мусор вынести к контейнерам. Вы разделяете мусор, Людмила?

– А? Мусор? Ну, естественно. Как же иначе. И чего ей нужно было в вашем подъезде? Или она проживает здесь?

Натэлла криво усмехнулась:

– Эта идиотка мужика своего пасла. Как будто это поможет. У нее благоверный по квартирам ходит, компьютерные услуги предлагает, а она опасается, что не только компьютерные. И зачем с таким косоглазым жить, если он все время налево смотрит?

Людмила спросила:

– А сами вы замужем? Ведь эта особа к кому угодно приревновать может, да еще и с эксцессом.

– Я не дура двоих мужиков тянуть. Афоризм свеженький недавно в Сети прочитала: «В нынешнее время любовь к сердцу мужчины лежит не через желудок, а через фразу: «Любимый, я нашла себе вторую работу и теперь смогу обеспечивать нас обоих». Не встречалась вам такая крылатая фраза?

– Не встречалась, но звучит едко.

– И что главное – правдоподобно.

– Эсмеральда вам не поверит, – убежденно проговорила Люда и добавила, прищурив глаза в улыбке: – Поэтому берегитесь.

– Мне она не показалась опасной. К тому же человек ее профессии добрый по определению. Разве не так?

– Нянечка в яслях? – хмыкнула Людмила.

– Медсестра в ветклинике.

Видимо, чтобы задобрить свою медсестру, Витюша сливает ей информацию про клиентов. Вот и про хобби Людкино тоже поведал. Не исключено, что Эсмеральда тоже делится с ним инфой. К ней должны сливаться новостные потоки, раз уж она досуг проводит на районе, взяв в постоянную разработку ненадежного супруга. Интересно, Витя в курсе ее слежки или надеется, что вне дома он как бы на свободе? Может, предупредить? Хотя лучше не вмешиваться – схлопочешь от них обоих, от каждого в свой черед.

Сворачивать вдвое-вчетверо рисунки, чтобы сунуть в карман, Людмиле не хотелось, придется нести у честной публики на виду, да кому какое дело? Может, она за документом каким-нибудь в МФЦ ходила, а папкой для него запастись не догадалась.

– Давайте мы завтра созвонимся насчет понедельника. Вместе в участок идти веселее, – улыбнулась Людмила, вытаскивая из нагрудного кармана мобильник. – Диктуйте ваш номер, а я вас наберу. Кстати, а не заметили ли вы в тот день еще чего-нибудь этакого? Приметного? Я имею в виду, в облике того человека, который Зинаиде в дверь звонил.

Натэлла задумалась. Проговорила неуверенно:

– Домофон ведь небольшое пространство простреливает. Но вы спросили, и я вспомнила. Мне показалось, что походка у дядьки странная какая-то. Будто хромает он, причем на обе ноги.

– Забавно… – задумчиво проговорила Людмила.

Портнов точно не хромал – ни на правую, ни на левую, ни – тем более – на обе. А вот кто хромал, совсем недавно у нее на глазах хромал, она непременно вспомнит. Потому что обязана. И еще. Гвоздик. Гвоздичек нужно сфоткать.

– Вы мне покажете тот самый гвоздь? – спросила она Натэллу. – И я тогда уж точно оставлю вас в покое.

Спросила не оттого, что не сумела бы обнаружить кривую железяку, сумела бы, конечно. Но задерживаться у опечатанной двери под прицелом видеодомофона ей не хотелось.

– Нет проблем, – ответила, ничуть не удивившись, девица и ткнула пальцем в сторону дверного косяка напротив. – Любуйтесь.

Полюбоваться не получилось. Не было там гвоздика. Никакого, то есть совсем. Отверстие из-под него не считается.

Если придвинуть вплотную к стене вентиляционной шахты ящик, а на него набросить старый матрас, получится отличное место для релакса. Тем более спине отдых необходим, после того как натрудишь ее, пробираясь согнувшись в три погибели через весь чердак.

Он уважал комфорт. Особенно же ему был притягателен комфорт трущобный – это чтобы в какой-нибудь подвальной норе или заброшенной халабуде – наподобие конурки стрелочника у железнодорожного полотна, – обустроить себе местечко для существования. Типа для жилья. Он, конечно, не кретин, чтобы мечтать о подобном жилище. А вот покайфовать – это да, это запросто можно. Наверное, в прошлой жизни он был крысой. Если так, то прогресс налицо.

Он улыбнулся своим мыслям. Крысой он никак быть не мог, это нонсенс, поэтому такие шутки в качестве бархатной самоиронии им разрешались.

Аккуратно уложил на пыльный бетон оранжевую жилетку. До чего же хороша маскировка! Такую надел поверх хоть ветровки, хоть свитера – и все, ты человек-невидимка. Особенно если шапку вязаную, черную, до самых бровей натянуть, а в руки взять метлу или, к примеру, лопату.

На чердак он наведался, чтобы проверить тайник, который обустроил в конце лета. Тайник хороший, надежный. Выбрал место в двух кварталах от дома – и не близко, и не далеко, даже если специально искать, фиг отыщешь. Делиться ни с кем он не желает и не будет. В этом мире каждый сам за себя, если ты не лох, конечно. Он не лох. Но полезность в существовании данного вида не отрицает. И существует-то данный вид с единственной и однозначной целью – чтобы нормальным людям пользу приносить. Выполнил свою миссию – иди, отдыхай, не путайся под ногами.

И вообще он не обязан хоть с кем-то делиться. Проект – его, труд, нервы – тоже его, сам придумал, сам выполнит. А уж как распорядиться приваром, он без советчиков разберется.

Случайностей не бывает. Он искал – и нашел. В узкой щели между врезающимися в кровлю смежными колоннами вентиляции обнаружилась ниша подходящего размера, а то, чем прикрыть зев ниши, он доставил из внешнего мира. По частям. Терпеливо и по частям.

Пришлось повозиться, тягая на верхотуру сам механизм, тяжелый, зараза. Хорошо хоть, что разборный, но и по отдельности каждый блок охренеть как весил. А сердечник был припрятан особо, хотя и здесь же, на чердаке. Самая его ценность и есть – сердечник. Можно было бы лишь его в тайнике хранить, но имелась надежда испробовать конструкцию в действии.

Нужно только придумать, как звук погасить. Шарахнет так, что жильцы МЧС вызовут, а что еще хуже – полицию. Он придумает, верняк. Для чего же мозги еще, если не для того, чтобы схемы придумывать?

Пробрался, согнувшись в спине, к крохотному окошку, осторожно выглянул наружу. Возле противоположной пятиэтажки на скамеечке сидела наша девочка и о чем-то, по всему видно, глубоко размышляла. Ишь. Бумажки какие-то рассматривает, лапа, письмо, что ли, от любимого получила? Симпатичная девочка, хоть и возрастная, под сорок небось, но что за тридцать – это точно. Умничать любит, а напрасно. Оченно девочек уродуют мозги. Даже больше, чем тяга командовать.

Судьбу эрудитки-интеллектуалки он недавно решил, внезапно у него это получилось. Стало интересно, а как она себя поведет, когда край наступит. Зинка-дура не сразу поняла, а когда дошло, только глазки поросячьи пучила. Толстая была, как слониха, вот он и не рассчитал с дозировкой, перезаложился.

Но не любопытство стало основной причиной дубля. Он понял, как ему все это понравилось, и захотел испытать еще раз. Все просчитать, подготовить тщательно и без ошибок, потом исполнить, смакуя. Пожить настоящей жизнью, а не киношной. Чтобы драйв захлестнул, чтобы опьянеть от него.

С этой будет все иначе. Первый блин всегда комом. Свою коллекцию он начнет со второго, забыв про первый. Все коллекционеры немного маньяки.

Устроившись на той же лавочке возле детской площадки, где полчаса назад она надеялась передохнуть и привести в порядок мысли после разговора с Портновым, а на деле ввязалась в склоку с бабой Валей, Людмила рассматривала карандашные рисунки, выполненные Натэллой. Рассматривала рассеянно, совсем невнимательно. Ей было над чем подумать, а чтобы ее отрешенный вид не мог никого удивить, старательно изображала, что сосредоточенно их изучает. Удивить было кого – под присмотром разнокалиберных взрослых на площадку после тихого часа жизнерадостно высыпалась мелюзга.

Эйфория, поначалу накрывшая ее, взяла и улетучилась. И радостное возбуждение пропало. Как тот гвоздик на дверном косяке, который недавно был – и нет его.

С какой стати ты так возликовала, Миколина? Отчего ты решила, что следственные органы теперь отстанут от Портнова? Только потому, что бороды у него на момент убийства уже не было? Ну и что?

Гениальный преступник именно так и поступил бы: сбрил бороду с утречка, а когда направился на дело, приклеил бы муляж. И СМС никто ему не слал, кроме него самого. Купил у какого-нибудь забулдыги старый мобильник и отправил сообщение сам себе. И звонил сам себе на определившийся забулдыжий номер, оператор связи звонок подтвердит. А про царапину на руке тема вообще смешная. Потому как не видела царапину Натэлла, а только ее наличие предполагает.

Да, слабенькие антиулики получились. Для тех, кто оправдать Серегу захочет – нормальные, а для снятия обвинения слабенькие.

Что ж получается: Людмила теперь должна преступника вычислить?

Она не специалист. Это во‐первых. А во‐вторых, нету у нее для этого достаточных возможностей – ни информации во всей полноте, ни доступа к свидетелям. Миколину просто пошлют с ее вопросами куда подальше и будут правы. Она сама, к примеру, так и поступила бы.

А ведь ей неизвестны самые ключевые моменты происшедшего. Например, какой токсин применили, чтобы свести счеты с консьержкой. Не ядохимикат же, в самом деле, который Николай Никитович отказался отсыпать бабе Вале?

Славный старик. Хоть и зануда. Кошечку вон приютил такую… неортодоксальную. Она ведь и злобная к тому же. Все руки ему располосовала когтями.

Располосовала. Когтями. Занятно.

Где лучше всего прятать дерево? В лесу.

Бред.

Почему, собственно?

Кто навел оперов на мысль, что у Портнова была причина… э… нанести некий вред потерпевшей?

Кто скрыл от следствия, что сам с ней конфликтовал серьезно? Так баба Валя сказала, а она – КГБ.

Царапины, опять же. И походка.

Да. Калугин прихрамывал, причем на обе ноги. Это Людмила отметила, когда заходила к нему попросить ящик для рассады. Может, и не хромота это в прямом смысле слова, а особенности пожилого организма, но факт остается фактом.

Блин. Вот именно.

Чай со стариком больше не пить. А то он и тебя, детчка, травануть может.

Как быть, как быть?.. Что в подобном случае делали выдающиеся сыщики?

Элементарно, Ватсон! Сыщики провоцировали преступника, а потом брали его за жабры, предварительно заручившись поддержкой людей из Скотленд-Ярда.

Придется звонить Катюхе, чтобы та попросила дочку или дочкину сестричку принять участие в шоу, и без этого не обойтись.

Но поначалу Люда должна придумать, как и чем она будет провоцировать убийцу, и это страшно. Без шуток – страшно.

Ну, а чем провоцировать…

Она уже придумала. Люда расскажет ему о своем расследовании и тем самым подтолкнет к действию. Только торопиться не надо, Миколетта. С Катериной сначала свяжись.

Хорошо бы Анисью с Клашей поскорее в добрые руки пристроить. В смысле – папане-кулаку в деревню вернуть. Спасибо им большое, что отвлекли ее от жуткого дела – а ведь только вчера она собиралась совершить во всех смыслах непоправимое, – но сейчас они будут ее связывать. И без сантиментов. А в Смоленск они непременно смотаются. Но попозже.

Именно так Люда и поступит: созвонится с крепким крестьянином Карасевым, заставит приехать в Москву и забрать дочку и внучку. Воспитательную беседу с ним проведет, чтобы не вздумал Анисью третировать, а, напротив – окутал теплом и заботой.

Как же, дождешься от такого. Хотя там, по рассказам Анисьи, еще мачеха имеется вполне адекватная. Можно будет ее поддержкой заручиться, даже нужно. А опосля… тьфу ты… А после всего этого позвонить Катерине. И не позже чем в понедельник. Лучше, конечно, завтра, но нужно строить реальные планы, а не мечтать. Потому как если завтра все-таки получится квартиранток сбагрить, это уже будет большая удача.

Взглянув на табло смартфона, Людмила подумала, что за пломбиром, пожалуй, идти поздновато. Но они могут втроем отправиться к ближайшему магазину – в качестве Клашиной прогулки – и накупить себе всяческой вкусноты. Без соблюдения данного условия трудно будет уговорить Анисью позвонить родичам в Карасевку.

– Все мечтаешь? Домой не пора идти уборку делать? – весело каркнул над ухом старушечий голос, и Люда вздрогнула. Что-то нервы совсем расшатались.

Баба Валя продолжила, пристраиваясь рядом:

– Я говорю, не зажилась у тебя подружка-то. Оно и к лучшему, нечего привечать всяких непутевых. Ты, главное, заначки проверь, а то, может, пропало что. А я успела творожку-то хапнуть. Спасибо тебе, Людмилка, вовремя подсказала. Творог хороший, девятипроцентный, и срок годности большой.

Вот это новость, вот это поворот. Кстати, кому Люда про непутевую рассказывала? Витюше-компьютерщику. Значит, уже успел он с бабой Валей на этот счет проконнектиться. На должном уровне у них тут инфообмен налажен, даже боязно.

Как же ее по отчеству? Забыла. Не знала.

– Ой, а я забыла, как вас по отчеству величать, вы уж извините!

– Тимофеевна, – важно ответила пенсионерка и вопросительно на Люду посмотрела: чего, мол, дальше.

– А вы, Валентина Тимофеевна, почему говорите, что не задержалась у меня подружка? Она сейчас дома меня ждет, я обещала прийти к тому времени, когда дочка ее проснется.

– Ускакала твоя подружка, пока ты по соседям шлындрала. Я собственными глазами видела, как она вон там на уголку в машину залазила. На заднее сиденье забиралась с дитем в охапке. И вид имела радостный. Ну а тебе что за дело? Скучать, что ли, будешь? Баба с возу – кобыле легче.

– Это вы правы, Валентина Тимофеевна, в самую точку попали, – задумчиво проговорила Людмила, поднимаясь с места. – Пойду заначки проверю. Мало ли что…

– А адрес-то этой профурсетки у тебя имеется? Или в полицию сразу заявишь? – прокричала ей вслед баба Валя. – Если чего, то я свидетелем буду, не сумлевайся!

«Каким еще свидетелем?» – с досадой думала Людмила, поднимаясь к себе на второй этаж.

Значит, нашли родичи Анисью сами, без Людмилиной помощи. Отчего же ты киснешь, детчка? Или рассчитывала по итогам на благодарственные прощальные слова и заверения в вечной признательности? Ведь сама же хотела поскорее девчонок отправить в их провинцию на ПМЖ, мешать они тебе, видите ли, будут, а теперь снова недовольна?

Дверь квартиры была захлопнута на защелку, и то спасибо. В спешке и волнении Анисья об этом могла и забыть. В прихожей никакого беспорядка, в комнате и на кухне – тоже. Людмила с раздражающей грустью взглянула на опустевшую самодельную колыбельку, притороченную тросом к стене у окна. На столе лежала записка. В записке – ожидаемые слова благодарности, а также заверения, что Анисья никогда ее, Людмилу Валерьевну то есть, не забудет. Никогда и ни за что. Но дождаться ее прихода не имеет возможности, посему все пишет на бумаге. И адрес приписан снизу. И даже почтовый индекс. Вот так.

Что там у нас в холодильнике? Жаль, что нету пломбира. Порция мороженого Людмиле сейчас не помешала бы. С клубничным джемом сверху или шоколадной крошкой. Чисто чтобы стресс снять.

Какой такой стресс, вы спросите? Ну не от того же стресс, что Анисья свалила. За Анисью надо радоваться, а червя, который неожиданно принялся усердно глодать Людку изнутри, следует загасить чем-нибудь вкусным. И за книжку скорее. Про Серегу Портнова и его дела можно подумать попозже, через полчасика, а пока, на ближайшие эти самые полчаса – чай, булка с джемом и «Морские рассказы» Конецкого – вполне подходящее чтиво. Точнее – наиболее подходящее из того, что Люда высмотрела на книжной полке у родителей.

Кстати, каким образом Анисьиным родичам удалось с жиличкой связаться? Мобильника у нее нет, аккаунты Витя снес. Занятно.

Людмила прошла в комнату, запустила компьютер. Пожалела, что из упрямства не обзавелась планшетом – к данному гаджету она относилась с пренебрежением, как к игрушке для подростков-геймеров.

Однако включать компьютер не потребовалось. По монитору плавали радужные пузыри «хранителя экрана», и при нажатии «эни кей» открылся интерфейс почтового ящика в разделе «входящие». Не забыть при встрече пришибить Ступина. Хотя – все к лучшему.

Анисья получила такое доброе, трогательное письмо, что Люда, ознакомившись с содержанием, чуть не прослезилась. Отправителем значилась некая Бэтти, надо полагать – та самая адекватная супруга кулачины Карасева. Из контекста стало понятно, что ей невдомек, куда Анисья пропала из своей квартиры – Бэтти заезжала, будучи в Москве с оказией, – и отчего Анисьин телефон постоянно вне зоны действия сети. И что лишь сегодня днем Бэтти догадалась написать ей на электронку. И еще – что хочет с ней встретиться, поскольку она беспокоится, и отец тоже, хоть виду и не подает.

Анисья ответила ей, что в настоящее время нашла приют у хорошей знакомой в районе Карельского бульвара, и тут же получила ответ: «Так это же замечательно! Я как раз проезжаю мимо, спускайся, буду ждать на углу Клязьминской и Проектируемого». Сообщение отправлено со смартфона.

Ну что ж, Миколина, твоя миссия завершена, можешь заняться другими неотложными делами. А Анисья… она тебе позвонит как-нибудь. Или напишет на электронку. И без сантиментов.

Жалко, что так и не решилась Людмила подгузник Клаше поменять. Хоть один-единственный разик. Попросить Анисью об этом было неловко, и сама просьба была бы странной, Анисья же к Людмиле за этим не обращалась. Тоже, видимо, было неловко, а может, не хотела, чтобы чужой человек к ее деточке прикасался.

У Клашки был изумительный кнопочный носик, совсем как настоящий, но только крошечный, и нежный розовый ротик, который она складывала сковородничком, когда собиралась дать реву. С такого близкого расстояния Людмиле видеть младенцев не приходилось, все издалека, из глубин колясок. А они, как оказалось, вкрадчивые весьма существа, так и хочется взять на руки и к груди прижать. И не отпускать. Ты идиотка.

Заметив приближение вялой хандры, Людмила решительно извлекла с полки зачитанный томик Конецкого и заспешила к холодильнику.

Ящик для рассады она вернет пенсионеру-ботанику завтра или в понедельник. Калугин не прост, набиться к нему в гости, не имея для этого бесспорный предлог, будет рискованно. И нужно заранее продумать ход разговора с предполагаемым убийцей, спрогнозировать его дальнейшие действия, придумать, как и чем себя обезопасить, если он решит подмешать гостье яду в чай или минералку.

Наверное, достаточно будет быстренько перелить отравленный напиток в принесенную с собой баночку из-под варенья и тут же дать деру, прежде чем преступник не сообразит в чем дело и не применит иной способ навсегда заткнуть активно неравнодушную к чужим проблемам Миколетту. Активно неравнодушную и глупую Миколетту.

Так и поступим. Чем проще алгоритм, тем надежнее. Однако требуется сначала позвонить Катерине, чтобы та попросила Вику или Марианну о поддержке – хоть действием, хоть советом. Из этого следует, что акцию нужно запланировать на конкретный день, пускай поддержка приедет и сторожит под дверью Никитовича, прислушиваясь к шумам. Или пусть засечет время и выломает дверь, когда контрольный срок истечет. Для этой цели вполне подойдет лось-Портнов, проживающий в квартире напротив.

При мысли, что спасать от преступных действий Калугина ее будет и Серега тоже, на душе стало тепло. Сложившийся план она оценила на твердую четверку и постановила до времени к этой проблеме не возвращаться, а дать отдых мозгам и нервам, как и собиралась.

Файв-о-клок получился не то чтобы на ах, но вполне сносный. Наевшись хлеба с вареньем, напившись чаю, Людмила неожиданно для себя задремала, сидя в кресле с перевернутой вниз страницами книгой «Морских рассказов» на коленях. Все-таки отвыкла она от неспешной основательности писателей соцреализма.

Ее разбудил звонок в дверь. Она выпрямилась, поморгала глазами, соображая, где она и что с ней, отложила книжку в сторону и, путаясь в шлепанцах, заторопилась в прихожую. Она не удивится, если это снова Ступин.

Плохая привычка – открывать дверь, не посмотрев в глазок.

Это был не Витюша, а незнакомый мачо. В памяти тут же всплыл разговор с Инной Яковлевной, которая так и сказала про одного нежданного визитера: мачо. Она тогда добавила: «Хотя какой он мачо, если «траур» под ногтями». Жаль, что Люда не выяснила, какого тот был колера. Данный брутальный дылда был блондин с интересной трехдневной щетиной на щеках. Щетина была черная, значит, блондин крашеный. Или не значит? И что у него с ногтями? Так, на всякий случай?

Мачо вежливо поздоровался, назвав Люду Людмилой Валерьевной, и попросился войти. Люда спросила, чего ему надо, и войти не позволила. Тот мягко улыбнулся и сказал, что у него поручение от молодой дамы, которая со вчерашнего дня пользовалась Людмилиным гостеприимством. Людмила спросила, а что случилось с этой дамой, и посторонилась, пропуская блондина в прихожую. Его мягкая улыбка, совсем как у незабвенного Чеслава, начала Людмилу раздражать, однако бдительность парадоксальным образом притупила.

– Документики, будьте любезны, – с опозданием потребовала Люда, ничуть не заботясь о впечатлении, которое у визитера останется от ее манер.

Раньше спрашивать надо было, тетеха.

– Водительское удостоверение подойдет? – как ни в чем не бывало поинтересовался блондин, вытягивая из бумажника автомобильные права.

Судя по документу, перед ней стоял некто Федор Игоревич Слепнев, и данная информация для Людмилы ровным счетом ничего не означала. Тем более что документ мог быть и поддельным. Но хоть что-то должна была Люда сделать, чтобы обезопасить себя от мошенника? А этот улыбчивый тип вполне мог им оказаться.

– Итак, – проговорила она твердым голосом, возвращая блондину его водительские права. – Что за дело привело вас ко мне, милейший?

Ее понесло, это факт. Этакая разновидность едкого троллинга – не каждый поймет, но кто уловит, тому мало не покажется.

– Пройти позволите? – примирительно улыбнулся блондин, указывая куда-то в глубь квартиры.

– Уже вошли. Излагайте.

Визитер сложил губы в куриную гузку, пожевал ими, глядя на Люду изучающе, повел бровями и, наконец, признался, что ему нужен паспорт Анисьи Карасевой, который та, поспешно покидая сие временное пристанище, забыла захватить с собой.

– А отчего же она сама, Анисья эта ваша, не явилась за паспортом, коли решила, что он остался тут? И почему я должна вам доверять чужой документ, если, опять же, обнаружу его в своей квартире?

Визитер вздохнул, опустил голову, покрутил ею, потом поднял на Люду лицо, в чертах которого читалась неподдельная скорбь, и тихим голосом проговорил:

– Анисье срочно нужна медицинская помощь. Мы с сестрой привезли ее к нам в дом, но совершенно неожиданно с ней случился нервный припадок. Анисья принялась кричать, разрыдалась, начала рваться куда-то уехать, и удержать ее в доме весьма затруднительно. Сейчас она вместе с Бэтти, но я очень беспокоюсь за них обоих. Обеих, я хотел сказать. А паспорта при ней мы не нашли, поэтому я в срочном порядке отправился к вам, поскольку, по логике вещей, больше ему быть негде.

– А что с Клавдией? – спросила Людмила, и сердце ее сжалось от нехорошего предчувствия.

По лицу мачо блеклой тенью прошлась какая-то слабовыраженная эмоция и тут же исчезла. Какая? Люда не поняла, слишком быстро блондин убрал ее с рафинированного лица. Огорчение? Досада? Сочувствие?

– С ребенком все в порядке, – поспешил заверить ее визитер. – Конечно же, мы приютим младенца, пока мамочка будет находиться на излечении. Ну так как с паспортом, Людмила Валерьевна? Он должен быть где-то здесь.

Стараясь не косить глазом вверх – на ремешок Анисьиной сумочки, который свешивался со шляпной полки, – Людмила ответила:

– Я поищу. Кем вы приходитесь Анисье?

– Если с натяжкой – я ей дядька. Моя сестра, Бэтти, замужем за Анисьиным отцом.

Понятно. Дядька, значит. Возрастом немногим старше Анисьи. Интересно, Бэттичка, мачеха Анисьина, ему сестра младшая или старшая? Но дело не в этом. А в том дело, что не нравился Людмиле этот хлыщ, активно не нравился, и вся история, рассказанная им, пахнет тухлецой, и это плохо.

Делая вид, что старается напрячь память и вспомнить, где же он может заваляться, этот самый паспорт, Люда думала совсем о другом. Не хочет она отдавать «дядюшке» Анисьину сумку со всем ее содержимым, и с паспортом в первую очередь.

– Откуда вам известен мой адрес? – задала она появившийся внезапно вопрос.

– Адрес? Нет, адрес мне не был известен. Но Анисья подробно рассказала нам, как к вам пройти, этого было достаточно. Теперь-то уж я знаю, что квартира ваша под номером двадцать один, а до того были просто ориентиры: поверни направо, пройди налево, ну, вы понимаете.

– В принципе – да, все понятно. Я вспомнила, где лежит ее документ. Я отвезла его к себе на работу и убрала в сейф.

– Когда вы успели?! – поразился Анисьин родственник. – Да и зачем?

– А почему вас это удивляет? Девочку я видела в первый раз, решила подстраховаться на случай, если из квартиры какая-либо ценная вещь пропадет. Вы думаете, в пятиэтажках мало ценных вещей?

– Отнюдь, – спохватился Федор Игоревич. – На вашем месте я поступил бы аналогично. Просто я подумал, что по времени вы были ограничены…

– И откуда же у вас данная уверенность?

– Да нет, ну что вы, Людмила Валерьевна, никакой уверенности у меня на этот счет нет, я слово неточное подобрал всего лишь. А хотел сказать…

Он замялся, соображая, что же все-таки он хотел сказать, но Людмиле его объяснения были ни к чему. Ее мысли были заняты вопросом, как ей следует поступить в предложенной для нее ситуации. Кем предложенной? Ее вселенной, кем же еще.

Очевидно, что родственники для Анисьи все же лучше, чем случайная знакомая, хоть даже та ее и вытащила с моста, и угол предоставила по доброте душевной. Логично? Да, вполне. Но и родственники разные бывают.

Неплохо бы убедиться, насколько Анисью прихватила немощь нервно-психическая. Какой бы золотой и бриллиантовой ни была мачеха, а Клаше будет лучше с родной мамкой, а не с приемной бабушкой.

Вот и ответ образовался. Нужно навязаться господину Слепневу в попутчицы и выяснить, как там в реальности обстоят дела. Навязывать свое общество Люда умеет. Не случайно в выставочном бизнесе преуспела. Итак, приступим.

– Федор Игоревич, – обратилась к блондину Люда, и тот вытаращился на нее с недовольством и произнес, улыбнувшись одними губами: «Можно просто Тэд».

– Да, конечно, Тэд, – не стала спорить Люда, – кратко – оно всегда лучше. Так вот, Тэд. Думаю, мне следует прежде осмотреть салон в моей машине. Анисья могла обронить паспорт там. Времени это много не займет, а наше время сэкономит.

– Позвольте, Людмила Валерьевна, вы же говорите, что он у вас в служебном сейфе хранится! Что-то запутали вы меня совсем.

– Ай, не обращайте внимания, – махнула рукой Люда. – Я и сама запуталась. Память, знаете ли, начала сдавать, возраст преклонный, ничего не поделаешь. То ли в сейф убрала, то ли собиралась, а потом передумала. Так мы как, пойдем смотреть мою машинку?

Блондин не сразу отреагировал на предложение, давая возможность мозгам усвоить информацию про возраст и удивляясь попутно успехам пластической хирургии и провалам науки неврологии. Потом все же ответил:

– Да-да, конечно. Особенно если это нам время сэкономит. А вы позволите мне посмотреть салон? Никогда не катался в «Фольксвагене» такой модели. Это же классика, практически олдтаймер. Кстати, много бензину жрет? Извиняюсь, хотел сказать «расходует»?

И он конфузливо улыбнулся. Еще бы – допустил моветон. В разговоре с пожилой дамой слово «жрет» произнес. Но он извинился.

Людмила насторожилась. Сначала просто – насторожилась. Но вслед за этим противно-скользкий холодный червь заполз под ложечку и принялся там, извиваясь, ворочаться. А потом пневматический молот в два пуда, не меньше, обвернутый в старое ватное одеяло, пыльное и комкастое, шарахнул ее по темечку. Так шарахнул, что она окаменела.

Но, может быть, все объяснится просто? Надо спросить. Задать правильный вопрос, послушать ответ, осмыслить его и лишь после всего перечисленного делать выводы.

Стараясь произносить слова непринужденно, Людмила поинтересовалась:

– Как вы догадались, что я езжу на «Фольксвагене»? Вы экстрасенс, Тэд?

Блондин посмотрел на нее с брезгливым презрением, которое постарался скрыть, но не сумел. Старушенцию, как ни обновляй, она старушенцией останется.

– А вы как догадались, что я экстрасенс? Вы сами экстрасенс? – игривым тоном спросил он, но тут же поспешно исправился, затушевывая явную издевку: – Нет, конечно, Людмила Валерьевна. Какой из меня экстрасенс? Все данные о вас мы получили от Анисьи. Это она рассказала, на чем вы перемещаетесь по Москве. Вы, наверное, не в курсе, да и не обязаны, но ее бойфренд – автогонщик, вот от него Анисья и нахваталась. Как говорится – с кем поведешься… Ну и так далее.

Обхватив себя руками за плечи, словно ее знобило, задумчиво глядя на потрескавшуюся обивку входной двери – мимо собеседника, не хотела она больше на него смотреть, – Люда произнесла: «Мне нужно переодеться».

– Да-да, конечно, – с готовностью проговорил тот.

Людмила вскинула на него взгляд и повторила:

– Мне надо переодеться.

И добавила – специально для тугодумов:

– Вы можете подождать меня у подъезда.

– Да? – растерянно спросил он. – А здесь, в квартире, нельзя?

– Здесь, в квартире – нельзя, – отрезала Люда. – Или вы опасаетесь, что я сбегу от вас через чердак? Тогда ждите на лестничной клетке.

Блондин натянуто рассмеялся:

– Что вы, что вы, Людмила Валерьевна! Отчего такие предположения? Конечно, я подожду вас снаружи. Только – большая просьба: не затягивайте со сборами. Мы и так много времени потеряли.

Анисья не могла сказать этому хлыщу, что приютившая ее «добрая самаритянка» Миколина ездит на «Фольксвагене». Самое большее – Анисья могла предположить про «Шкоду». Или что у Люды «Лорен-Дитрих», если поверила в Людкин стеб.

Откуда в таком случае этот тип получил столь достоверные сведения?

Не догадываешься?

В том-то и дело, что Люда догадывалась.

Именно Федя Слепнев следил за всеми передвижениями Анисьи тем злополучным днем, когда «типа племянница» решила свести с жизнью счеты. Он видел все или очень много – и как Люда оттащила Анисью с Клашей от бетонного парапета, и как посадила к себе в машину, и как везла к себе в дом.

Именно он отправил Анисье очередную и уже финальную эсэмэску, после чего ее мобильник был выброшен Людмилой прямиком под колеса движущегося в соседней полосе автотранспорта.

И он пригласил ее на встречу в метро.

Возможно, что инцидент с инвалидной коляской, очень похожий на покушение, тоже он подстроил, хотя предполагать это можно лишь с большой натяжкой. Почему? Слишком жуткое предположение, вот почему. Доведение до самоубийства и собственно убийство имеют между собой большое различие.

А сейчас чего ему нужно? Зачем понадобился Анисьин паспорт? Она, по всему видно, и так у Слепнева в руках. У него ли одного? Мачеха Анисьина не причастна ли ко всей этой мерзости?

Чего бы ему ни было нужно, Анисья в беде, это факт. Процентов на девяносто девять и девять десятых в периоде. Нужно их с Клашкой спасать или убедиться, что спасать не нужно. При любом раскладе – требуется Анисью увидеть и с ней переговорить.

Еще Людмиле требуется поддержка. Подстраховка. Несмотря на то что Миколина привыкла с проблемами справляться в одиночку, подпитывая тем самым высокое о себе представление, сегодня она всем нутром чувствует, что помощь ей может пригодиться. Потому что тем же нутром ощущает опасность.

Подстраховка, помощь, поддержка… Но кто? Кто может ей помочь? А из тех, кто сможет, к кому ей обратиться?

Опять вспомнился Портнов. Наверное, он не откажет, но не стоит ввязываться Сереге еще в одну историю. У него и без того проблемы. Катюха Позднякова. Ныне Демидова. И Катька тоже не откажет. Но она далеко, слишком далеко в своем коттеджном поселке. Галка-скакалка. С которой Людмила в ссоре. Мобильный номер которой Людмила напрочь стерла из списка в смартфоне, а собственная память ничем ей помочь не могла.

«Дожить до таких лет, – думала сердито Людмила, отыскивая среди контактов телефон Галкиной клиники, – и не иметь никого, к кому можно было бы обратиться в трудную минуту! Это о многом говорит, а, Миколетта?!»

В клинике трубку сняли, из нее полился мелодичный голос администратора медцентра, которая радостно довела до сведения Людмилы, что та позвонила в медицинский центр «Медплюс», что разговаривает с ней Наталья, которая будет счастлива позвонившей Людмиле помочь.

«Трофимова принимает?» – не поддержав ее образцово-показушной приветливости, буркнула Люда, чем барышню отнюдь не смутила. Видимо, нервная система данной Натальи надежно и давно прошла закалку каждодневным общением с богатым хамьем. Нисколько не снизив градус активной радости, она сообщила, что Галина Валерьевна принимает по записи, записаться к ней можно на конец следующей недели, но ничего страшного, поскольку сегодня Людмила может попасть на консультацию к…

Люда ее прервала, кляня себя за то самое пресловутое хамство, но временем она была сильно ограничена и нервничала, в отличие от непробиваемой Натальи, у которой к тому же не было Людкиных проблем. Людмила спросила коротко: «До которого часа?» «Что, извините? Уточните ваш вопрос, пожалуйста», – пропела администраторша, а Люда, отгоняя мысль, что та над ней просто-напросто издевается, вопрос пояснила: «Я хочу знать. До которого часа. Работает. Сегодня. Клиника. И врач Трофимова в частности!»

Сорвалась на последних словах. Позор.

«До девятнадцати. У вас все?» – несколько более холодно, чем позволительно при должности, на которой она состояла, проговорила администраторша и отключилась. Устала, наверное, за день.

Анисьину сумку Люда брать не стала. А вот паспорт, в ней обнаружившийся, взяла и переложила во внутренний карман кожанки. Так в кожанке с поддетой тельняшкой и пойдет. Ничего, не ослепнут они там в медцентре. А на хлыща Слепнева ей вообще плевать.

Она не сразу решилась прихватить с собой этот документ. Потом все же решилась. Может, все в порядке у девчонок, а у Миколиной паранойя разыгралась. Стыдоба будет, если явится Людмила к ним, а паспорта обещанного и нету.

На минуту она задумалась, а не нужно ли ей опасаться этого деревенского мажора, и решила – нет, не нужно. Не потому что он казался ей слабаком, тем более что любой мужик априори сильнее женщины, если та не вооружена чем-нибудь посерьезнее поварешки. Потому не нужно Людмиле его бояться, что не будет у Феди возможности как-то ей навредить. Не посадит она его в свое авто и в его тачку не сядет. К медцентру поедут двумя экипажами, и от медцентра тоже.

Но вот поможет ли ей Галка? В смысле – захочет ли?

Да что там рассуждать на пустом месте. Приедем, поговорим, узнаем.

А потом? Если откажет? Если на пятнадцать минут раньше с работы уйдет? Что делать будешь, Миколетта?

А разве есть выбор?

Если откажет или раньше уйдет, поедешь выручать Анисью одна. И будь что будет.

Молодой дядька Анисьи Карасевой маялся у подъезда под присмотром бабы Вали, конечно. Когда она пищу принимать успевает? Судя по габаритам – успевает.

Свешникова сидела на скамейке, вросшей в газон сбоку от дорожки, ведущей к дверям подъезда. Рядом с пенсионеркой располагалась верная сумка-тележка, прислоненная к краю скамьи. Баба Валя делала вид, что читает газету с рекламными объявлениями, и с негодованием посматривала на блондинистого мачо, сидевшего напротив со смартфоном в пятерне. Блондин нервно дрыгал ногой и затягивался вейпом, и какое-то из этих действий здорово соседку сердило – одно из них, а может, оба вместе. Она пока молчала, наливаясь желчью, но вскоре нарыв должен был прорваться, а между тем мачо ничего не замечал или, что скорее всего, ему было фиолетово. В перерывах между затяжками он нажимал на буковки виртуальной клавиатуры – видимо, с кем-то переписывался.

Людмила вышла на улицу как раз в тот момент, когда баба Валя, нагнувшись к тележке, решительно впихивала в оттопыренный карман сумки просмотренную прессу, горя желанием выдать постороннему блондину все, что она думает о бесстыжей современной молодежи, и много прочего в этом же роде. Но не успела, а потом передумала.

Людмила остановилась напротив Феди и сказала: «Я готова». Федя встрепенулся, подскочил, сказал, рассовывая предметы по карманам: «Рад». Пенсионерка Свешникова после кратковременной оторопи ехидно поинтересовалась: «Это кто ж такой будет? Братик твой, что ль, а, Людк?» Люда, не повернув к ней головы, сказала: «Сыночек. Нагулянный по ранней молодости». Оставив старушку в неописуемой радости смаковать новость, развернулась и последовала к крошечной автостоянке возле бойлерной, где оставляла свой автомобиль. Тэд Слепнев пристроился рядом.

– Мы не похожи, – помолчав с минуту, выдал он нечто нелепое.

Людмила спросила иронично:

– А отчего вы так разволновались?

– Ничуть, – быстро ответил блондин.

– Я вспомнила совершенно точно, что Анисьин паспорт припрятала в несгораемом шкафу на работе. Нет нужды шарить по салону. Где вы оставили свой автомобиль?

Слепнев беспомощно закрутил головой.

– Я несколько запутался, извините. А зачем вам мой автомобиль?

Людмила тяжко вздохнула. Нет, ну какой из него злодей? Недоразумение, а не мужик. Хоть и с хипстерской бородкой.

– Мне ваш автомобиль ни к чему. Он вам самому понадобится – за моим следом ехать. К месту моей работы. Я первым номером, вы вторым. Так и доберемся. Если не возражаете.

– Э… Я вспомнил, что с другой стороны дома его оставил. Не подбросите?

Людмила, поразмышляв, проговорила:

– Залазьте. Но у меня не убрано.

Ей очень не хотелось сажать этого типа в свое авто, но и окончательно портить с ним отношения было неразумно. Все ж таки имелся шанс напроситься к ним с сестрицей в гости и проведать Анисью с Клашей, хоть призрачный, но имелся.

– А далеко нам ехать? – спросил блондин, устраиваясь на переднем пассажирском. – Ваша работа, она вообще где?

– Наша работа на проспекте Мира. Тут уж ничего не поделаешь, придется вам немножко покататься со мной. Вы звонили сестре? Узнавали, как Анисья себя чувствует? Я бы с ней поговорила.

– Вы с ней разве знакомы? – раздраженно спросил Слепнев.

– С Анисьей? Вы сомневаетесь?

– С сестрой, не с Анисьей!

Надо же, начал сердиться. С чего бы это…

– С вашей уважаемой сестрой мне разговаривать не о чем, Федор э… Игоревич. А вот с Анисьей я бы пообщалась. Вот это ваша тачка? Авто, извиняюсь.

Белый «фиатик», припаркованный впритирку к левому крылу заброшенного подземного сортира, действительно оказался транспортным средством Анисьиного родственника. Бюджетного класса машинка и не особенно ухоженная – с комьями грязи на протекторе и сильно запыленными бортами. Гибэдэдэшников на тебя нету, Федя.

Недовольно сопя, Тэд выбрался из «Фольксвагена», зашарил по карманам, выудил брелок сигнализации. Людмила ожидала, что раскочегаривать свое авто он будет долго и мучительно, но «фиатик» завелся сразу, чем здорово разочаровал ее злорадство, а здравый смысл порадовал.

Людмила захлопнула дверцу своей машины, радуясь, что теперь, с собой наедине, приведет в порядок мысли, но, оказавшись в привычном автомобильном уюте «жучка», почувствовала, что неожиданно и некстати ее накрыла нервозность.

По шестибалльным пробкам рванула быстро, как могла. Успокаивала себя, убеждала, что ни к чему так лететь, что справится и одна, без Галки, но аутотренинг почти не действовал. Да и как он может подействовать, если у Людки внутри все вибрировало? Застыв в очередном заторе, она нервно стучала пальцами по оплетке руля, не отрывая взгляда от алой помидорины светофора, потом резко дергала рычаг скоростей, обгоняя на старте зазевавшихся соседей, била по тормозам, ткнувшись в очередную пробку.

Как ни удивительно, мажористый Тэдди успевал повторять все ее маневры. Может, он тоже из автогонщиков? Впрочем, сама Людмила водителем была посредственным, поэтому и неудивительно, что успевал.

На выезде на проспект Мира с Бориса Галушкина поток машин застрял основательно, и с этим уже ничего нельзя было поделать. Откинувшись в кресле, Люда бросила взгляд через зеркало заднего вида на Тэддин «Фиат». На светофор смысла смотреть не было. До перекрестка цикла три, не меньше.

У нее ничего нет на ужин. Хотя неправа – полуфабрикаты в морозилке, наггетсы какие-то. Но надоели. До омерзения надоели эти все замороженные полуфабрикаты. Щец бы. Зеленых.

Людка классно умеет готовить зеленые щи. Просто мастерски. Нужно только с щавелем не жадничать – два больших пучка, если не три, и половину пассеровать, а оставшуюся часть крупненько так нарезать, не поленившись выдернуть волокнистые жилы, и под конец заправить, минут за пять примерно. И на бульоне, конечно, варить, не на тушенке. Хотя можно и на тушенке, если приличная.

Сереге она тарелку доверху нальет, а сметаны он сам нагрузит, сколько захочет. А захочет он полбанки, не меньше. Яичко вареное Людка разрежет пополам и красиво уложит по центру щавелевого озера, и укропчиком свежим украсит – не нарезанным, а веточкой небольшой.

Блин, а мусорка-то у нее какая запущенная! В потеках противных, шкурки какие-то налипли засохшие. Позорище! Разводы от яичного желтка на нержавеющих боках выглядят особенно мерзко.

Хотя это одно название, что нержавейка. Потому что не нержавейка вовсе, а покрытие, а под покрытием – тонкий лист металла неизвестной природы, но ржавеет, собака, как самая грошовая сталь. И вот ситуация: Серега, опорожнив до донышка банку сметаны, вылезает из-за стола и двигает с ней к контейнеру. Значит, Люда, чтобы не гореть тебе со стыда, пустую тару следует у него аккуратно перехватить.

Сзади гуднуло, Людмила вздрогнула. Нетерпеливый Тэдди подал сигнал, чтобы просыпалась. Поток переместился, а она застряла.

Дура ты, Миколина. Ишь, размечталась. Нарисуй вдобавок, как вы телик вдвоем смотрите, потягивая пиво на диване. Или без пива обойдешься?

Люда, девочка моя, остановись, успокойся. Ты поможешь ему выпутаться, коли так понимаешь свой долг. И пускай движет тобою не один только долг, не нужно копаться. Хотя, если неймется, копайся. Может быть, чувство вины, может быть, ты хочешь помочь и Аленке, бывшей Терентьевой, ныне – Портновой, назло себе помочь. Может быть, имеется иная причина. Но. Но на этом все.

Ты проводишь Серегу в его захолустье, чмокнув на прощание в щечку, пообещаешь писать и звонить, он тоже пообещает, и оба вы будете отчетливо понимать, что это пустые слова. А потом вы с Чеславом разменяете наконец «трешку», в которой прожили целых полгода, и ты удочеришь Анисью, хоть у нее есть отец и гм… мамочка, а Клашу, соответственно, увнучишь. И в этом найдешь новый смысл. Новый и, кстати, что важно – чистый.

На автостоянке, предназначенной клиентам медклиники, были свободные места – суббота, вечер. Присмотрев нишу поближе к выезду, Людмила дождалась, когда Федор угнездится в шеренге машин напротив, и, пискнув ключом сигнализации, направилась к его «Фиату». Слепнев тоже выбрался из машины, осматриваясь.

– Вы что же, в клинике работаете? – спросил он с легким недоверием.

– Ну, – кивнула Людмила.

– Врачом? – решил уточнить Тэдди, окидывая скептическим взглядом нынешний Людкин прикид.

– Ха-ха-ха, – рассмеялась Людмила. – А вы льстец, Тэд, однако! Я тут младший медицинский работник.

– Медсестра то есть?

– То есть санитарка. Ну или, по-вашему, уборщица.

После секундного замешательства Тэд спросил:

– В этой клинике санитарке предоставляется сейф?

– А чем вам не сейф – шкаф для инвентаря? Металлический, с навесным замком. Дешево и сердито. Надежно – я хотела сказать. У меня в нем, кроме резиновых перчаток и халата, еще средства чистящие припрятаны, швабра, тряпки, опять же. Никому верить нельзя, тырят друг у друга, стоит зазеваться. Но если вы хотите со мной пройти, то я вас проведу мимо секьюрити, так уж и быть. Скажу, что вы урину на анализ принесли. Рядом с бытовками как раз окошко приемное для анализов. Ну, вы понимаете – моча, фекалии, прочие жидкости типа мокроты. Идем?

– Думаю, мне с вами не обязательно, – не особо скрывая гадливое презрение, произнес Слепнев.

А ведь и вправду в холле охранник сидит. Важный такой, коротко остриженный, мордатый, в черной двойке и с витым шнурком гарнитуры от уха. Год назад девчонки сидели, Таня и Кристина, и с обеими Людмила была знакома – шапочно, но этого хватало, чтобы без волокиты к Галине при необходимости заглянуть.

Важный секьюрити уставился на Людку взглядом питона, едва за ней с мягким шлепком захлопнулась входная дверь, однако нынче, чтобы заставить ее стушеваться, требовалось что-то покруче. Людмила подошла к стойке ресепшена, протянула водительское удостоверение. «К Трофимовой», – проговорила коротко.

Охранник не спеша, с видимой ленцой взял глянцевую карточку двумя пальцами, прочитал фамилию, принялся перелистывать какие-то бумаги у себя на столе. Проговорил, возвращая Людмиле документ: «Можете пройти».

«То есть вы фиксировать никакие мои данные не будете», – то ли спросила, то ли подытожила Люда. Не ожидала она такого.

– Вы зафиксированы, – скучным тоном сказал охранник и, переведя взгляд с бумаг на столе на посетительницу, спросил: – Вас это не устраивает?

– Меня не устраивает, что данные у вас обновляются реже одного раза в год, – принимая из его рук права, проворчала Людмила, потому что не знала, что еще тут можно сказать.

– С какой стати вы так решили? – неприязненно возразил охранник. – Данные подтверждаются ежемесячно путем личного заявления заявителя. Не считая ежедневных списков пациентов, которые поступают на пост в конце рабочих смен. Позвольте еще раз на документик взглянуть.

И кто ее за язык тянул? Время уходит, а она базар затеяла. А заупрямишься, еще подкрепление вызовет, повяжут и упекут до полного выяснения. Нервные все стали.

– Ну вот, – удовлетворенно произнес секьюрити, – все правильно. Вы есть Миколина в скобках Домбровская, блин, Домбровски Людмила Валерьевна. В списке врача Трофимовой под номером четыре. Впереди вас Миколин Валерий Дмитриевич, Миколина Екатерина Михайловна, Трофимов Александр Николаевич. Или вы не Миколина-Домбровски?

«Она самая, – проговорила Люда, пряча документ в карман папкиного кожана. – Так я пойду?»

И отчего она так разволновалась? Ну, добавляет Галина ее в ВИП-список, так и что с того? По привычке, может, добавляет, чисто механически.

Только откуда такая привычка у Галки могла возникнуть, если год назад, когда они с сестрой еще дружили, и переписывались, и перезванивались, и встречались, никаких ВИП-списков на тутошном посту не полагалось?

Людмила с нервозной торопливостью шла по чистому поликлиничному коридору, перемежающемуся небольшими зальчиками. Шла мимо кресел с нарядными дамами и господами, уткнувшимися в айфоны, мимо кадок с глянцевыми фикусами и лохматыми кустами гибискуса, мимо аквариумов, в которых неторопливо плавали золотисто-черные вуалехвостки, мимо террариумов со столь же неторопливыми красноухими черепахами, греющими панцири на крышах керамических гротов под лампами репти-гло. Наплевав на лифт, побежала по лестнице на второй этаж. Бежала и чувствовала себя в невесомой нереальной реальности.

Верилось и не верилось: Галка ее не забыла, не вычеркнула, ждет.

А может, не столько ждет, сколько на всякий случай добавляет в список гостей, чтобы не случилось проблем у Людки на входе, если решится прийти, чтобы не подумалось вдруг дурынде-сестре, что старшая знать ее больше не хочет.

И еще она осознала, что сейчас они с Галкой встретятся. Вот прямо сейчас. Как же она соскучилась по сестре! Как соскучилась…

А если у нее пациент в кресле? Вот именно что прямо сейчас? Местные пациенты капризные, только что под потолком не парят от величия, будто шарики с гелием. Хотя, если разобраться, с врачом-дантистом лучше не возноситься, а в рамочках себя держать хотя бы до поры до времени.

Не дошагав по коридору метров пяти до Галкиного кабинета, Людмила притормозила, поскольку дверь с табличкой «Дантист Трофимова Г. В.» начала приоткрываться. Из-за створки показалась Галкина фигура. Врачебная униформа, состоящая из бело-бирюзового пиджачка и бирюзовых брюк, сидела на ней как влитая.

С наклеенной дежурной полуулыбкой Галина Валерьевна скользнула взглядом по замершей в отдалении Людмиле и обратила взор на ряд кресел вдоль коридорной стены, ближнее из которых занимал корпулентный дядечка, беспокойно сдергивающий с носа очки в стильной оправе и вновь нацепляющий их. «Семен Леопольдович», – завела она речь, но так и не продолжила, медленно повернувшись к странной посетительнице в очень знакомой куртке и почему-то в тельняшке под ней. Их взгляды встретились.

Что угодно ожидала увидеть Людка в глазах сестры, но только не ужас.

«Я могу войти?» – с нервным облегчением спросил дядечка, прервав немую сцену, которую он, впрочем, не заметил. «Да-да, Семен Леопольдович, конечно», – уверила дорогого пациента Галина и, повысив голос, произнесла внутрь кабинета: «Наташ, предложи господину Кошкину минералки. Мне нужно на минуту отлучиться». И двинулась по коридору в противоположном от Людки направлении, легким кивком головы указав, чтобы та шла следом.

Людмила пошла, ничего не понимая. Такой встречи она не ожидала. Ну ладно, скоро во всем разберемся.

Галина вывела их в тупиковый холл возле лестничной клетки, совершенно не парадный, по стенам которого имелось несколько невзрачных дверей, одна из них с надписью: «Для персонала». Повернув ключ в замке, Галка ее распахнула, пропустила вперед Людмилу, вошла сама, закрыв дверь на замок. Повернулась к сестре. И выкрикнула шепотом, схватив за плечо: «Они живы?»

– Кто, – без интонации спросила Людмила, поведя плечом и отцепляя своей рукой Галкину руку.

– Так. Значит, родители живы, – начала успокаиваться Галина. – Просто этот подонок тебя выгнал. Или побил? Где он? Я с ним разберусь. Без помощников. У меня еще два пациента на сегодня, а потом разберусь. И почему я была такой дурой и не прикончила его полтора года назад?

– Потому что за это тюрьма, – оборвала ее кипение в адрес, надо полагать, милейшего Чеслава Людмила и добавила: – Не переживай, Гал, я разобралась сама. Штангу не забросила? Сколько тягаешь?

Она уважительно провела кончиками пальцев по литым бицепсам сестры. Хотя не в бицепсах дело. Когда они учились в школе – Людка во втором, а Галка в седьмом, – отсутствие бицепсов не помешало старшей отмутузить нескольких мальчишек-шестиклассников, которые повадились вымогать деньги у младшей, а второклассники и третьеклассники, специализирующиеся на подножках и тычках, Людку Миколину вообще обходили по большой дуге, вежливо здороваясь.

Людка никогда рохлей не была и со временем тоже научилась бесстрашно отвешивать тумаки – главное, чтобы бесстрашно отвешивать, не думая о последствиях, – однако силовые приемы не были ее коньком. В школе не были и сейчас не являются. Она предпочитала действовать иначе – по-женски, но без истерики, отчего выходило значительно больнее.

С чувством легкого конфуза – совершенно для данных обстоятельств неуместного, но, впрочем, содержащего изрядную примесь самодовольства – ей припомнились костюмы от Бриони, принадлежавшие некогда Чеславику и обратившиеся в широкополосную лапшу, а также уродливая сквозная дыра в крыше «Ниссана», предмете особой гордости бывшего, оставленная пивной бутылкой, сброшенной с высоты двенадцатого этажа и наполненной… впрочем, какая разница – чем. Жидкостью бутылка была наполнена, для утяжеления и окончательного эффекта.

– Три захода по двадцать, – ответила Галка.

– Круто! А блины какие?

– Ну, какие, какие… Обычные блины… Десятикилограммовые. Сейчас спросишь, сколько навешиваю?

– Сколько навешиваешь?

Галка хмыкнула:

– Немного. К стольнику только подползаю. Но подонку слащавому рыло начищу легко. С превеликим удовольствием. Потому что если бы ты разобралась сама – как заявляешь, то не прибежала бы ко мне в таком виде. Вообще не прибежала бы.

– Потому что дура? – грустно улыбнувшись, спросила Людмила.

– Нет. Потому что я дура. Я старшая, я должна была это все перетерпеть, а не доводить ситуацию до беды. А это беда настоящая – все, что между нами произошло.

– Что перетерпеть, Галя? О чем ты?!

Галина прошла к банкетке – в комнате было мало мебели, только шкаф для одежды, стол, несколько стульев и банкетка. На столе – чайник, в углу – микроволновка прямо на холодильнике. Такая вот бытовка для ВИП-персонала ВИП-клиники. Ну и зеркало на створке шкафа.

Галка села. Сняла с головы шапочку, кинула на стоящий рядом стул. Людмила пристроилась рядом. На краешек пристроилась, даже как-то боком. Несмело толкнула сестру локтем в плечо. Говори, мол, объясняй.

Старшая, угнувшись к коленям и туго помассировав ладонями глаза, лоб, щеки, и растопыренными пятернями проведя с силой по волосам со лба к затылку, и круговым движением растерев зачем-то уши, наконец произнесла:

– Понимаешь, Милок… Я не сумела себя заставить на все это смотреть. Как ты рядом с этим лживым фазаном будешь в фате. Как подпись поставишь под согласием на слепоту и унижение. А фазан будет самодовольно лыбиться. Но никто этой ухмылки замечать не будет, никто. Ни родители, ни ты сама. Все будут видеть только то, что он решит показать. Преданность и обожание. Скотина.

Галка тяжко выдохнула и продолжила:

– Поэтому на вашей свадьбе нас с Трофимовым не было.

– А до того я тебе предъявила какие-то дикие обвинения, – виновато добавила Люда.

– Да, еще и это. Но мне нужно было все перетерпеть. Нельзя обрывать такие нити, нельзя, это преступно! И очень, очень глупо.

Люда тихонько сползла с банкетки и села на корточки рядом с Галкиными коленками. И взяла в свои ладони ее руки, стиснула. И заглянула в глаза сестры снизу вверх. И сказала просительно:

– Галчон, прости меня. Прости. Без тебя я больше не хочу. И не могу. И не буду.

Галка тоже сползла вслед за Людой и тоже присела на корточки, но лишь затем, чтобы, взяв младшую за плечи, заставить подняться. А потом они обнялись.

– Хорошо, что я без макияжа, – прогундосила в Людкино плечо Галка.

– В точку, – ответила, прерывисто вздохнув, Люда и крепче прижалась к сестриной груди. – А про Чеслава ты была права.

– Подождешь, пока я закончу? Правда, ждать больше часа придется, наверное. Но тут ведь уютно, да? А потом я позвоню Саше и скажу, что задержусь. Он не обидится, когда узнает почему. Мы с тобой закатимся в хорошую кафешку, наберем вкусной еды, а потом будем говорить. Много говорить, так ведь, Милочек?

– Галка, – виновато-испуганным тоном проговорила Люда, слегка отстранившись, чтобы заглянуть сестре в глаза, – Галка, милая, не сейчас, не сегодня! Мне ведь помощь твоя нужна. Срочно! Мне ведь, кроме тебя, и обратиться не к кому!

С внезапным недоумением, в котором проскользнула горечь, Галина посмотрела на сестру:

– И только поэтому ты здесь?

– А что в этом плохого?! – с болью и вызовом воскликнула Людмила.

– Что плохого? – с тем же недоумением, но уже не с горечью, а с холодной язвительностью переспросила Галина.

Так, по крайней мере, послышалось Людке – именно с холодной язвительностью переспросила. И она выкрикнула в лицо сестре:

– Именно! Что плохого в том, что, кроме тебя, у меня никого больше нет? Хотя ты права. Это скверно. Это очень скверно.

Людкин голос сполз до шепота и предательски задрожал.

Галина вдруг очнулась. Она торопливо заговорила:

– Милочек, опять мой косяк, забудь поскорее! Ну что за натура у меня такая… Из всех объяснений самое поганое выбираю, а если такого нет, то придумываю. Ну, ты как, забудешь? Косяк-то мой простишь, забудешь, а, Милочек?

И зачем она причитала? Если бы не причитала, то не разрыдалась бы Людмила в голос, устав держать нервы в ежовых рукавицах, устав от непосильной ноши одиночки, взваленной исключительно по презрению ко всему и ко вся, от тревоги за Серегу и за Клашку с Анисьей, а еще от того, что зачем-то приняла на себя их – чужие! – проблемы, и теперь никак не может их с себя скинуть, и решить их тоже как-то не очень получается.

Галина поспешно усадила сестру на банкетку, обняла крепкими теплыми мягкими руками, прижала к себе, принялась покачивать, как маленькую. Прошептала в ухо успокаивающе: «Мы справимся». «Угу», – шмыгнула носом Людмила.

– Меня пациент заждался, бежать пора, – досадливо сказала Галка. – Во что бы ты ни вляпалась, можешь на меня рассчитывать. Разгребем. Посиди тут пока. Или, если хочешь, в машине меня подожди. Ключи сейчас дам.

Тяжело вздохнув, Людмила проговорила:

– Я сама на машине. Только, Галчон, дело в том, что ситуация моя не терпит отлагательств. Контрагент уже, наверное, всю обивку в своей тачке сгрыз. Я что-нибудь придумаю, ты не беспокойся, – и тут же добавила, увидев, как вытягивается сестрино лицо: – Ты только опять ничего себе не нафантазируй. Решишь еще, что я надулась и тебя виноватю. Сегодняшний день вообще для меня счастливейшим будет на много дней вперед. Потому что мы с тобой теперь снова дружим. И никогда больше глупостей подобных себе не позволим. Правда? Ведь снова? И никогда?

Галка улыбнулась:

– Правда. И никогда. Может, все-таки подождет твой контрагент? Хочешь, я с ним поговорю? Или ему денег нужно?

– Понимаешь, Гал… Объяснять так долго… Если в двух словах, то я хочу за этим типом проследить, но не на своей тачке, мою он запомнил. Дополнительный свидетель не помешал бы, но раз ты не сможешь со мной поехать, я все его действия на регистратор сниму. Или на смартфон. Видишь ли, я подозреваю аферу намечающуюся. Точнее – акцию нехорошую против одной моей знакомой. Ты ее не знаешь, потому что я сама с ней познакомилась только вчера. Но ей не на кого больше надеяться, как мне кажется, поэтому помочь ей должна я. И у нее детеныш крошечный. Дочка. Клашенька.

– А это не опасно? – сдвинула брови Галина. – Не нравится мне все, что ты мне тут рассказала. Может, в полицию лучше обратиться?

– Да нет, ну что ты, – рассмеялась Людмила не слишком убедительно.

Галину ее реакция не успокоила, но тут скоба дверной ручки сердито затряслась, и снаружи послышалось начальственное меццо-сопрано: «Галина Валерьевна, вы тут, я знаю, открывайте».

– Вот блин, – пробормотала себе под нос Галка и шепотом пояснила Людмиле: – Главврач.

Повысив голос, откликнулась – нет, не заискивающе-преданным тоном нашкодившей прислуги, отнюдь, а тоном как бы доброжелательным и даже приветливым, совершенно не роняя себя и одновременно оставаясь в рамочках:

– Иду, иду, Светлана Сергеевна, минуточку.

Главврачом оказалась тощая белобрысая особа с докторской шапочкой, надвинутой на лоб вплоть до черной оправы очков, в белом халате, из нагрудного кармана которого выглядывала пара авторучек, в туфлях-лодочках на плоской подошве – мымра обыкновенная и абсолютная.

– Отдыхаете? – бесцветным голосом поинтересовалась она, оглядывая интерьер и заодно бросив взгляд на неуверенно улыбающуюся Людмилу. – Ваш пациент немножко нервничает. Вы не в курсе?

– Предполагаю, – невозмутимо проговорила Галина. – Но моя сестра заехала по неотложному делу. Мы все обсудили, и я как раз собиралась…

– Ваша сестра? – переспросила главврачиха, вновь посмотрев на Люду, но уже более внимательно.

– Да, сестра, Людмила – позвольте представить. Люда, встань и поздоровайся со Светланой Сергеевной.

Людка хмыкнула, оценив сестрин юмор. Или не юмор это был, а просто старшая вошла в роль, вновь приняв младшую под опеку? Однако встала, улыбнувшись блондинистой мымре.

– Так мы же знакомы! – совсем по-человечески воскликнула мымра и хлопнула Людку по плечу. – Вы – Людмила Миколина, подруга Викиной мамы. Мы с вами на свадьбе у Виктории познакомились, припоминаете?

– Нет, – категорично и честно ответила Людмила.

– Так, – сурово проговорила Светлана. – Видимо, я перестаралась с имиджем. А сейчас припоминаете?

Одной рукой она аккуратно сняла докторскую шапочку, второй – очки в старомодной оправе, уложив атрибуты на край стола. Затем извлекла несколько шпилек из кренделька, в который волосы были убраны на затылке, и отпустила на свободу платиновую лавину.

– Е-мое, – не удержалась от восклицания Людмила, узрев перед собой ту самую подружку Катюхиной дочки, свидетельницу на Викиной свадьбе, супругу химического магната, которая поразила Людку ослепительным гламурным видом и очаровательной, но безусловной глупостью.

– Узнали, – удовлетворенно произнесла Светлана, не обращая внимания на остолбенелый Галкин вид. Ее, судя по всему, преображение начальницы тоже застало врасплох.

Галка не удержалась и спросила:

– Зачем вы так с собой?

Светлана взглянула на подчиненную с грустной мудростью дворового пса и проговорила:

– Это мой единственный выбор. Кто меня примет всерьез, если я буду выглядеть как бейба? Жирдяи из пациентов начнут ухлестывать, персонал будет ржать за спиной, а как специалиста вы меня что-то не оценили. Так ведь, Галина Валерьевна? Отбраковали меня как дантиста?

– Ну не то чтобы… – замялась Галка и добавила уклончиво: – Я считаю, что вам руку набить надо. Это дело наживное.

– Тогда давайте я с вашим Кошкиным разберусь, – по-змеиному вкрадчиво предложила Светлана. – Прям вот сейчас. Чтобы руку набить, как вы выразились.

– Пожалуй, не надо, – поспешно ответила Галка. – Спасибо, что напомнили. Иду уже.

Подойдя к зеркальной дверце шкафа, придирчиво осмотрела свое отражение, поправила выбившийся из-под шапочки темно-каштановый локон, одернула бирюзовые борта пиджачка, повернулась к Людке, проговорила:

– Пока, Милочек, не пропадай больше. И вот что… – добавила она вполголоса: – Позвони все же в полицию.

Услышав про полицию, Светлана Сергеевна как-то вдруг присобралась, и глаза ее оживленно заблестели. Поинтересовалась:

– А зачем вам полиция, Людмила Валерьевна? Проблемы с безопасностью? Подверглись преследованию негодяя и не знаете, как от него избавиться? У меня есть знакомые в полиции. Ну, вы в курсе должны быть. Вика служит в органах, и ее старшая сестра тоже. Но стоит ли беспокоить занятых людей, если с проблемой мы можем справиться сами? Эх, давненько не брал я в руки шашек!

Под недоуменными взглядами обеих сестер поправилась: «Хотела сказать – «не брала»…» И азартно потерла руки.

Галина задумчиво на нее смотрела. Потом обернулась к сестре:

– Тебе нужен был напарник. Рекомендую.

– Отлично, – перехватила инициативу Светлана. – Вы, Галина Валерьевна, отправляетесь долечивать Кошкина, а мы с Людмилой Валерьевной займемся обсуждением ее проблемы.

– Светлана Сергеевна, некогда обсуждать, бежать пора. Меня тоже клиент заждался, – с нервозностью в голосе проговорила Людка.

– Без обсуждения нельзя, – отрезала Светлана. – Лучше потратить некоторое время вашего клиента, чем впоследствии разгребать собственные большие неприятности. И еще. Если вы подруга Викиной мамы, то я вам – Светлана. Можно – Света.

– А для Галины вы теперь Светлана тоже?

– Ни в коем случае. Для Галины Валерьевны я начальство, а с ним фамильярничать вредно. Не для подчиненных вредно, заметьте, а для начальства. Разболтаются, слушаться перестанут, нагличать начнут и косячить. Так ведь, Галина Валерьевна?

– Светлана Сергевна, вы мудры не по годам, – опустив глазки долу, ответила Галка, и Людмила не смогла разобрать, сколько в ответе сестры насмешки, а сколько уважения.

Светка хмыкнула. Видимо, тоже оценила реакцию подчиненной. Проговорила с легкой ехидцей:

– К специалистам категории «эксперт» данное правило отношения не имеет. Они по-любому будут нагличать. Исключительно по причине завышенной самооценки. Поэтому вы, Галина Валерьевна, тоже можете называть меня Светланой при условии, что никто из персонала клиники этого не услышит.

Галка зарделась и несколько раз кашлянула, скрывая смущение. Проговорила: «Ну так я пойду?» и, погладив на прощание Людмилу по плечу, исчезла за дверью.

Обе проводили ее взглядом, а потом посмотрели друг на друга. Людка сказала немного более сухо, чем собиралась:

– Спасибо, что решили мне помочь. Хотя помощь не потребует особенных талантов. Просто присутствовать и фиксировать в памяти происходящее.

– Так не пойдет, – строго произнесла Светлана. – Изложите ситуацию. Кратко, но по существу. Вам нужен свежий взгляд на вещи. Я буду вашим свежим взглядом.

Теодоро Слепнев маятником вышагивал возле бампера своего «Фиата», словно какаду в клетке. Он сразу заметил выходящую из дверей клиники Людмилу, ну а на выдвинувшуюся следом за ней пафосную блондинку внимания не обратил, да и не должен был.

Первым его порывом было, чтобы не терять даром времени, плюхнуться на водительское место и завести мотор, но, видимо, решив, что все следует делать по порядку, и кто ее знает, санитарку эту, отдаст ли она Аниськину ксиву или продинамить решила, а если второе, значит, ехать прям сразу по-любому не придется, а надо будет прибегать к плану «би», которого у него нет, а Лизка никакого запасного плана для него не придумала, потому что чем там думать.

Нервно постукивая мыском туфли по асфальту, стиснув челюсти до судороги, Тэдди стоял и ждал, когда «санитарка» подойдет ближе, и расслабился лишь после того, как получил из ее рук книжицу в темно-синей обложке с тисненным золотом российским гербом на ней. Распахнув книжицу, убедился, что он держит именно то, за чем охотился, и, уже окончательно успокоившись, кинул на Людку уничижительный взгляд, неприязненно произнес: «Могла бы и поскорее поворачиваться. Знал бы, что так долго будешь ходить, то…»

«Что именно – «то»? – насмешливо перебила его Людмила. – Отправился бы вместе со мной? И не побоялся бы чужие фекалии нюхать? Я тебе предлагала. Что же ты сдрейфил, сокол?»

«Какой я тебе сокол, старая швабра?!» – сорвался на фальцет Слепнев, распахивая дверь «Фиата». Людмиле не хотелось, чтобы последнее слово осталось за хамом, и она открыла рот, чтобы проговорить язвительно: «Какая я тебе швабра, никчемный павлин?», но не успела. Чуть не проехав ей по кроссовкам, «павлин» рывком отправил машину вперед и с лихим разворотом – налево, к выезду с парковки.

Напрасно он так торопился. Стремительно и красиво покинув паркинг, он вынужден был почти до нуля сбросить скорость, чтобы встроиться в неспешный поток легковушек, желающих пробраться к ближнему перекрестку по узкой тропе, тянущейся вдоль фасадов сталинских десятиэтажек. Законному желанию водителей препятствовал поперечный ручеек пешеходов, снующих с оскорбленно-возмущенным видом между капотами и багажниками притормаживающих машин.

С мягким шелестом рядом с Людмилой остановился тяжелый кроссовер цвета пыльного перламутра, из открытого водительского окна на нее смотрела веселая физиономия Светланы Сергеевны. Начальница сестры хоть и прятала радостное возбуждение, старательно сведя брови к переносице и сурово сжимая губы, но обмануть Людкину проницательность не сумела. Не в кассу, ох не в кассу таковое настроение ее напарницы, но, раз Галка кандидатуру рекомендовала, будем надеяться, что Светлана прижмет хвост своей рвущейся наружу лихости, на рожон лезть не будет и ситуацию никоими безумствами не усложнит. Откуда взялась мысль про Светланы Сергеевнены возможные безумства, Людмила не смогла себе ответить, однако отметать предположение не торопилась, взяв на заметку.

Людмила забралась на заднее сиденье, как они и условились заранее. Вообще-то Светка настаивала, чтобы Людмила ехала, устроившись на полу за спинками кресел, мотивируя повышенные меры конспирации тем, что «клиент» Людмилу Валерьевну может заметить и заподозрить хвост, но та категорически воспротивилась. Миколина не может ехать вслепую, ей надлежит отслеживать ситуацию, да и кроме того – сидеть на пыльном ковролине, скрючившись, словно высохшая гусеница, несолидно и унизительно.

– Очень кстати я сегодня Герину тачку взяла. Гера – это мой муж, если ты не помнишь. Он сейчас в Петрозаводске по делам компании, я с ним не смогла поехать, не на кого клинику оставить. Врачебный состав у нас суперский, а управленцев – ни одного, не обижайся. Это я на всякий случай говорю, если ты за сестру вдруг обиделась, – лавируя в потоке машин, болтала Светлана, с завидной непринужденностью переходя на «ты». – Я про машину что сказать хочу. Герина все же не такая заметная – в сравнении с моей, естественно. Мой «Ауди» красный, яркий-яркий, обожаю такие цвета. Ну, это, конечно, не для мальчиков. Им посерьезнее надо, согласна? Серый или темный беж. А он не хотел такой колер, представляешь? А я ему говорю: «Кысик, на черных сейчас только муниципальные чиновники ездят. Не упрямься, возьми вон ту светленькую, хороший благородный цвет». Раньше он на «ровере» катался, а я считаю, что грубовата модель, кондовая слишком, согласна? «Лексус» куда интеллигентнее.

– Мы его не потеряли? – напряженным голосом спросила Людмила, вытягивая шею из-за водительского подголовника.

– Клиента нашего? Да вон он, во втором ряду слева болтается. Не потеряли и не потеряем, куда ему из потока… Спешит, видно, красавчик, торопится. Почему я так подумала? А едет грубо. Если кому-то серьезному нос подрежет, как только что вон тому иногороднему на «приоре», точно схлопочет. Расслабься, а хочешь – вздремни. Меня на заднем сиденье всегда в сон укачивает, я не обижусь. А то вид у тебя, знаешь, какой-то… задерганный. Или так посиди, а я тебе что-нибудь рассказывать буду.

– Как это – задерганный? – обеспокоилась Людмила. – В чем, интересно, это выражается?

– Не паникуйте, Людмила Валерьевна, данное обстоятельство только мне и заметно. Дар у меня такой, мелочи замечать. Тебе Катерина Евгеньевна не рассказывала разве, как благодаря моей наблюдательности я Герману жизнь спасла?

Людмила, начав уставать от жизнерадостно-самоуверенной Галкиной начальницы, не сдержалась и насмешливо спросила:

– Вовремя предложила таблетку от аллергии?

Напрасно Людка так. Сейчас эта бейба накуксится и высадит ее из машины. И будет права, между прочим. Нефиг хамить, детчка. Особенно если тебе помощь оказывают, хоть и с непонятной корыстью. Пока – непонятной.

Кстати, а и вправду – с какой это стати топ-администратор стоматологической клиники кинулась ей помогать?

Ну так спроси. По-человечески спроси, а не поддевай ребенка. Она, Светка эта, чуть старше Анисьи твоей, а ты ее поддеваешь, гангрена.

Светлана чуть заметно усмехнулась. Людка этого видеть не могла, но ясно почувствовала. Мадам Галактионова – Людмила вспомнила ее фамилию наконец – усмехнулась беззлобно и, кажется, немного грустно. И от того, как именно Светлана усмехнулась, в Людкину голову закралось на собственный счет сомнение, а хорошо ли она на самом деле разбирается в людях.

– Скажу по секрету, я здорово устала от своей «кожуры».

– Извини, не поняла, – осторожно переспросила Людмила, удивившись тону собеседницы и голосу, который сделался почти угрюмым и оттого каким-то даже скрипучим.

– Вы полагаете, когда я остаюсь в комнате одна, то веду себя так же? Я вообще-то молчаливый человек. Местами – невеселый. А как только оказываюсь в компании хоть с кем-то, моментально включается «ля-ля-ля», бодра, весела, оживленна… Шустра и глупа. Будто обязана так себя вести. И кто меня к этому обязал, вот спроси я сама себя, не отвечу.

Людмила, поколебавшись, произнесла:

– Я знаю, о чем ты. Это защита.

– Какая же это защита, если она не защищает? – рассмеялась Светлана. Весело так рассмеялась, даже задорно.

– Ошибаешься, – строго ответила Люда. – Вывод некорректен, потому что ты допустила подмену понятий. Тебе зачем защита нужна? Чтобы никто не смог увидеть, что у тебя внутри. Никто и не видит. Однако специфика твоего панциря такова, что провоцирует окружающих неумно острить на твой счет. Уколы в самолюбие – это такой побочный эффект, их терпеть нужно либо способ защиты менять. Кстати, «панцирь» звучит куда лучше, чем «кожура». А «доспехи» – еще красивше. И если уж я на твой имидж повелась – а я, поверь, людей в жизни повидала немало, – значит, маскировка у тебя что надо. Расскажешь, как ты мужу спасла жизнь? А то я тебя перебила.

– А… Про это… Да ничего, в общем, особенного. Я заподозрила, что на него покушение готовится, а он не верил. Тогда я к Викусе обратилась за помощью. Она как раз сидела без работы временно, а работа ее была телохранителем. Вот. Собственно, это Вика все раскрутила. Ну, и не без моей помощи, конечно.

Последнюю фразу Светка произнесла с уже ставшей привычной для Людмилы интонацией бахвальства. Светка снова в «кожуре»? Не факт, потому что самодовольством каждый грешит, дай только повод – хоть в кожуре будучи, хоть и без оной.

– Ничего себе, – удивилась Людмила, но дополнительных вопросов задавать не стала. Светлана ее отвлекла ненадолго от беспокойных мыслей, но больше отвлекаться она не хотела. Даже радость от примирения с сестрой размылась, заглушенная тревогой за судьбу девчонок, еще вчера бывших для Миколиной чужими.

– Наверное, считаешь, что я похвастаться решила?

– Ты решила похвастаться?

– Мне захотелось объяснить, зачем я к твоему квесту присоединилась. Напросилась практически. Вы ведь, наверное, задаете себе такой вопрос, Людмила Валерьевна? И в голову всякая чепуха лезет?

Людка, хмыкнув, проговорила:

– Мне даже страшно с вами в одной машине ехать, Светлана Сергеевна. Из-за вашей пугающей проницательности. Да, задавала себе и вам собиралась.

– Мы договаривались на «ты». И что, уже не собираетесь?

– Вопрос задать? Уже не собираюсь. Вы на него ответили. То есть – ты, извини, вырвалось. Ты скрытая авантюристка. И натура твоя авантюрная в латентном состоянии до сих пор пребывала. А тут я возникла с задачкой, похожей на криминальную. Авантюризм твой почуял, что здесь он сможет размяться. А то скучно ему, болезному, взаперти сидеть, измаялся весь, пока носительница административные вопросы решала.

– Носительница? – вознегодовала Светлана и гневно посмотрела на пассажирку. – Я хозяйка!

– Носительница, – уверенным тоном повторила Людмила. – Порабощенная и пребывающая в зависимости носительница. Была бы ему госпожа, не рванула бы по первому его зову, а ты рванула.

Светка молча крутанула руль, выведя «Лексус» на крайнюю правую полосу, и остановила машину у бордюра. Прямо под знаком «Остановка запрещена». Развернулась к притихшей Людмиле и ровным голосом спросила:

– Тебе никто не говорил, что у тебя скверный характер?

– Нет, – без особой уверенности проговорила Люда, прикидывая, сможет ли она в кратчайшие сроки, вот прямо здесь, у выезда на Кольцевую, раздобыть транспорт, чтобы продолжить погоню.

– Вокруг тебя подхалимы, – констатировала Галкина начальница и сняла машину с ручника. Потом добавила после небольшой паузы: – Все мы чьи-то носители. Кто пивного пьянства, кто никотина, кто… недержания словесного. Не принимайте на свой счет. Это я о себе, естественно.

– Про авантюризм я сказала в качестве комплимента! – с некоторым вызовом проговорила Людмила, надеясь, что выкрутилась, хоть и с опозданием.

– Да? Серьезно? А красавец-то наш, похоже, по МКАДу двинет. По внутренней стороне. Нагоним.

Они проехали по Кольцу до следующей развязки, покрутились по эстакадам и свернули в область. Водитель «Фиата» никаких мер по стряхиванию хвоста не предпринимал, и данное обстоятельство сыщиц успокаивало, давая надежду на хороший конечный результат.

А потом Слепнев свернул с шоссе – хоть местного значения, но все же асфальтированной двухполоски – и потянул их за собой на раздолбанную грунтовку, ведущую, на первый взгляд, в никуда. Его «Фиат» то и дело подпрыгивал, нещадно колотя днищем по засохшим буграм глины, образующим застарелую колею, но парню, видимо, на это было плевать, он торопился.

– Все страньше и страньше, – прокомментировала ситуацию Светлана, останавливая кроссовер на обочине шоссе. – Придется отпустить нашего героя вперед, иначе он точно нас заметит. По карте здесь садоводчество, мы легко обнаружим его тачку, когда он свернет к какому-нибудь дому.

– А если не обнаружим? – разволновалась Людмила.

– Если не обнаружим, то, значит, он проехал поселок насквозь, и мы двинемся следом. Здесь только одна улица, можешь взглянуть, – Светлана махнула рукой в сторону навигатора. – Курнем покуда?

– Покури. Я пас.

– Расслабься. Я бросила недавно. Но тянет все еще, зараза, вот я семечками и замещаю. Или карамелькой. Но семечками мне больше нравится. Только они не чищенные должны быть и жаренные с солью. И называется у меня все это «покурить» – в качестве самоподтрунивания и для подкрепления волевого настроя. Меня такому способу Нюся научила, домработница наша. Нюся, она такая, настоящее золото, почти член семьи. Да какой там – почти! Член семьи и есть, и даже лучше. Потому что не осуждает, хоть и беспокоится. А семечки она сама для меня жарит, так что угощайся, таких в супермаркете не купишь.

Людмила сунула руку внутрь протянутого Светкой крафтового пакета, в котором с аппетитным шуршанием перетекали от края к краю жаренные незнакомой Нюсей семечки, подхватила пригоршенку, вопросительно закрутила головой, ища, куда девать шелуху.

Светка сказала: «Никто же не обидится, если мы в травку плеваться будем?» и приоткрыла водительскую дверь.

Людмила добавила: «Шелуха не пластик, а экологически чистый отход, почти сухая листва», – и открыла заднюю левую.

Они принялись лузгать семечки, сплевывая шелуху на травку. Мимо проезжали редкие грузовики, обдавая борта «Лексуса» пылью – тоже экологически чистой. В отличие от них, дребезжащий трактор «Беларусь» густо пыхнул по ним синим едким выхлопом, набирая скорость, и это было чистое хулиганство. Вредничал пролетарий сельского труда, в отместку двум городским барышням вредничал. Или заигрывал, чтобы привлечь к своей персоне внимание. Когда учился в школе, был двоечником и хулиганом и с той же целью дергал чистюль и отличниц за косички.

Солнце двигалось к горизонту, но это были еще не сумерки, а их краткий предвестник. На боковое ответвление никто не сворачивал, грунтовка была пуста. «Пора двигать дальше», – сказала Светлана, аккуратно помещая пакет с остатками «курева» в серебристо-кольчужную торбочку, служащую ей ридикюлем. Они не спеша двинули.

Грунтовка шла через заброшенное поле, больше похожее на пустырь. Или не поле это было, а некогда пышный цветочный луг, попорченный выпасом коровьего стада и теперь ни к чему не пригодный. Поле упиралось в реденькую стену деревьев, похоже – лесополоса или старый фруктовый сад, а уже за посадками начинался поселок, выдававший свое присутствие разномастными крышами домов, вытянувших редкие шеи мансард над кронами яблоневых деревьев.

На въезде в поселок их встретил растрескавшийся в нескольких местах фанерный щит с надписью масляной краской по трафарету: «Садоводческое товарищество «Альбатрос», приколоченный к бревну телеграфного столба, с которого свисали провода, утонувшие полукольцами в дорожной пыли. Урча мотором, «Лексус» миновал остатки шлагбаума и медленно поехал по безлюдной улице. Ни собак, ни кошек, ни даже ворон и голубей по заборам. Только саранча трещит в отдалении, но от этих симпатичных звуков кладбищенская атмосфера не становилась менее гнетущей.

Почему и зачем привезли сюда Анисью с Клашей, если, конечно, они все еще здесь? Или Анисьина мачеха решила не выезжать с дачи, лишь бы сносу воспротивиться? Глупо, раскатают бульдозером все равно, а, как там ее, Бэтти, что ли, выгонят из халабуды пинками, не позволив даже собрать нехитрый скарб. И, кстати, зачем Бэттичке дачка, если супружник у ей – крестьянин из села Карасевка, а значит, семейная пара наслаждается жизнью прям на природе?

Придумали тоже – Тэд, Бэтти… Начитались англосаксов в подростковом возрасте, а из него не вышли. Инфантилизм – нехорошее отклонение, между прочим. Симптомы недуга не всегда видны, а вот поступки, им продиктованные, могут быть абсолютно дикими. Нужно быть готовой к любым выходкам.

– Вон он, – ухватив Светку за плечо, проговорила Людмила надтреснутым голосом и указала в пространство за покосившимся штакетником одного из коттеджей, вернее, типового садового домика.

В поселке в основном такие и были – скромные, еще доперестроечные, наверное. И уныло-заброшенные. Похоже, что виной сему запустению явилась свеженькая линия электропередачи, опорные фермы которой нахально потеснили дачные задворки.

Светка резко затормозила, сдала назад и, миновав ворота, от которых осталась одна, из обязательных двух, створка, да и та провисла на верхней петле, поставила машину на ручник. Спросила:

– Каков твой план? Я потому интересуюсь, что главной себя тут не считаю. Со своим авантюризмом за компанию.

Пропустив мимо ушей немудреную колкость, Людмила ответила, пожав плечами:

– Иду, стучу в дверь, мне открывают, я говорю, что хочу увидеть Анисью.

– А по какой причине тебе нужно ее увидеть? – придирчивым тоном вопросила Светлана, будто была репетитором нерадивого студента, которому предстояло пересдать экзамен, заваленный дважды.

– Анисья уехала, захватив с собой мою вещь. Слингом называется. Кстати, это так и есть. Я за слингом и приехала.

– Слабоватый повод. Они сунут тебе этот самый слинг в руки и захлопнут перед носом дверь.

– Ничего подобного! Сначала они должны за ним сходить. Я внутрь и проникну.

– Чушь. Тебя не впустят. Будешь ждать своей вещи снаружи.

– Значит, по-твоему, ничего не надо предпринимать? – с нервным возмущением спросила Людмила.

– Значит, надо готовиться к разным вариантам. Идешь, получаешь от ворот поворот, не удивляешься, забираешься ко мне в машину, и мы думаем, как поступить дальше.

– Зачем же в таком случае вообще туда ходить, стучать и предупреждать о нашем появлении? – продолжала закипать Людка.

– Ты сможешь что-нибудь узнать. И это нам пригодится.

– Что, например?

– Что-нибудь.

Бред какой-то.

А с другой стороны – что ты можешь предложить более умного? Вот то-то…

Недовольно сопя, Людмила выбралась из кроссовера, потопала по земле, восстанавливая кровообращение в конечностях, посгибала поочередно ноги в коленях, разминая суставы, сжала и снова разжала кисти рук, затем потрясла ими, отведя расслабленно в стороны, словно готовилась к спаррингу по джиу-джитсу, и наконец хлопнула дверцей, закрывая ее.

Тэдди загнал «Фиат» в тесное пространство между домом и дощатым забором, пропахав неуважительно грядки с пожелтевшими стрелками лука, который сражался за выживание с обильной порослью пастушьей сумки и крапивы. Если бы Люда не высматривала, то и не обнаружила бы транспорт Слепнева, и было непонятно, с умыслом он так заныкался или это получилось у него стихийно.

По дорожке, засыпанной гравием, она подошла к типовому дачному строению из бруса с потемневшим от дождей крыльцом.

Входная дверь оказалась что надо – настоящая броня, абсолютная защита от вандалов. А чтобы взломщики не питали иллюзий, домовладельцы сочли ненужным декорировать нержавеющую створку шпоном или кожзамом. Окна пластиковые, забраны решеткой, и не примитивной, клетчато-полосатой, а в загогулинах вензелей. Под навесом возле сарая ожидал своей очереди сайдинг светло-песочного цвета, уложенный аккуратным штабелем и явно заготовленный для облицовки фасада. Если коттедж и произвел поначалу впечатление ветхого, то оно было ошибочным. Возражения Анисьиной мачехи против сноса такой чудной дачки стали понятны: средств в строение вложено было немало, а воспользоваться благами в полной мере не удалось, потому что не успелось.

Поднявшись по ступенькам, Людмила пересекла веранду и, не обнаружив кнопки звонка, несколько раз стукнула костяшками пальцев в дверь. Звуки получились короткие и тусклые, но их услышали: она отметила колыхание занавески в ближнем окне.

По ту сторону завозились с замками, и Людка внутренне присобралась, готовясь к разговору.

Но ничего не произошло. Дверь, которая должна была распахнуться, не распахнулась. Ни на длину цепочки. Ни на сантиметр. И даже звуки за ней утихли.

Потому что не отпирали дверь вовсе! Ее запирали! А Миколина – идиотка. Первостатейная. Что тебе стоило, овца безмозглая, нажать тихонько на рукоятку и потянуть на себя?!

Она забарабанила в дверь снова, отчаянно и свирепо, а когда устала лупить по металлу кулаками, принялась пинать его ногой.

Это возымело действие. Оконная створка приоткрылась, и в просвете между рамой и проемом возникла раздраженная физиономия Тэда. Стало слышно, как Клаша плачет. И из глубины чей-то голос резкий, не Анисьин. А слов не разобрать.

– Чего надо? – пролаял Анисьин как бы дядька. – Проваливай отсюда, пока не накостылял.

И куда с него весь рафинад подевался, с мальчика нашего мажористого? Тебе бы, голубь, не с беззащитными девушками общаться, а с бабой Валей Свешниковой, почетной пенсионеркой и ветераном заводского труда. Баба Валя научила бы тебя, яхонтовый, вежливому с дамой обхождению.

Ухмыльнувшись про себя, Людка гаркнула, дивясь, с какой легкостью и быстротой вжилась в выплывший образ:

– Жиличку мою позови! Покалякать надо.

– Чего?! – нагло переспросил ее Тэдди. – Обойдешься. Проваливай.

Проводив довольным взглядом спину надоедливой санитарки, которую он только что так славно отвадил, Слепнев собрался, прикрыв окошко, вернуться к начатым делам, но не успел. Победная мина с его физиономии сползла, глаза тревожно забегали: «санитарка» возвращалась, держа в руке обломок кирпича. Хороший обломок крепкого силикатного кирпича. И когда она встала напротив окна, из-за створки которого с ней так неуважительно разговаривал Тэд, он с испугом отшатнулся, захлопнув наглухо раму.

«И чего ты достигла?» – мрачно спросила себя Людмила, не торопясь, впрочем, расставаться с кирпичом. Взвесила его в руке, отвела руку за спину, примеряясь и прицеливаясь, потопталась на месте, выискивая более выигрышную позицию. Вот если присесть слегка, напружинив ноги в коленях, и с разворота так по спирали… Снизу вверх… Или даже крутануться на пятках разочек, как метатели молота делают…

– Людмила Валерьевна! – окликнул ее из окна сладкий, словно патока, женский голос.

О! Схватилось.

– Ну? – недовольным тоном, не поворачивая головы, осведомилась Людмила, хотя посмотреть на Анисьину мачеху очень хотелось. Но успеется еще. А сейчас Людка занята. Позицию для обстрела готовит.

– Вы с Анисьичкой поговорить хотели, мне Тэд сказал. А нельзя, заснула только что девочка наша. Пусть поспит, не будем ее будить. Давайте мы так поступим: вы скажете, что ей хотите передать, и можете домой возвращаться, а мы уж передадим, не забудем. Кстати, а как вы оказались возле коттеджа нашего? На такси примчались? Следом за Тэдди ехали? Ох, малыш, невнимательный такой. Знала бы я заранее, что вы к нам заглянете…

Бэтти тарахтела без умолку. Она по жизни заполошная или таким способом пытается Людмилу в транс гипнотический ввести, как цыганки делают? Заморочить, задурить, да и отправить восвояси дурынду простодушную. Не выйдет. С толку Людмила несбиваемая и невнушаемая, хоть и «санитарка». Или именно поэтому? Поэтому. Не полагается санитарке вестись на многозадачность. У нее цель есть, ее она и выполняет.

– Угу. Вот так прям и поехала. Анисья твоя имущество мое прихватила, пущай вертает. А то я не постесняюсь… Я и в полицию на нее могу жалобу подать, – заявила Людмила скандальным тоном, выпрямляя спину и поворачиваясь на голос.

Вопрос о том, каким образом она сюда добралась, игнорировала как пустой и к ответу не обязательный, однако удивилась, что обитатели коттеджа не приметили Светкин кроссовер, который все-таки мотором гудел, подъезжая, и дверцей Людмила хлопнула, хоть и легонько. И вообще – вон он, за загородочкой примостился, крышей поблескивает. Из окна полуторного этажа точно виден быть должен. Видимо, заняты были родственнички чем-то важным, все внимание их поглощающим.

Рассмотреть Анисьину мачеху не получилось. Как-то так она встала неудачно по ту сторону приоткрытого окна, что, кроме отражения закатного неба в стекле, Людке видно ничего не было.

– А что за имущество, Людмила Валерьевна? Вроде не было при ней ничего лишнего, когда мы ее от вас увозили.

Увозили. Надо же. Людмила выразилась бы иначе в подобном случае. Сказала бы «забирали».

– Так хреновина, в которой младенцев таскают. Свингер, что ли, не упомню я.

– Свингер – это фасон полупальто! – возразила радостно Анисьина мачеха. – При чем тут младенцы? Вы что-то напутали. Вот видите, мы с вами и разобрались во всем, можете спокойно домой ехать.

– Да что ты меня все выпроваживаешь! Все выпроваживает и выпроваживает, гляньте на ее! Ну, не свингер. Слинг, может. Какая, к лешему, разница. Пущай возвращает, я говорю, а то вот прям щас метну каменюку, и проснется… ваша девочка.

– А, вот вы о чем… Действительно, был слинг при ней. Розовая такая тряпочка. Никаких проблем, сейчас я ваше имущество через окошко и передам. Минуточку одну подождите.

Пока по Светкиным прогнозам все получается – Миколина провела разведку.

Увы, с жиденьким результатом, не прибавляющим оптимизма: дачное строение – настоящая крепость, и нахрапом ее не возьмешь.

Да не нужно Людмиле никакого «нахрапа»! Ей всего-навсего нужно посмотреть на Анисью и с ней поговорить. Убедиться, что все у девчонок в порядке, и пожелать найденышу с детенышем всех благ. И отправиться домой, как настоятельно рекомендуют фанаты англосаксов Тэдди и Бэтти.

– Людмила Валерьевна, – окликнул ее тот же медовый голос, на этот раз несколько озабоченный. – А зачем вам слинг так срочно понадобился?

– Я его в аренду сдавать буду, – нагло ответствовала Людмила, подходя вплотную к окну и задирая голову, чтобы все-таки рассмотреть собеседницу. – Да хоть бы и полы им мыть стану, тебе какая разница? Давай, просовывай.

Ваньку валять, изображая склочную и не сильно образованную особу, вроде бы было уже ни к чему, это как-то по инерции у нее получалось. Но, с другой стороны, зачем спешить, вдруг еще пригодится? Тем более, навряд ли для Бэттички имело большое значение, в какой манере общалась с ней до недавних пор неизвестная ей чудаковатая особа в тельняшке и вытертой до замши кожаной куртке, принявшаяся с ходу создавать проблемы.

Или Людмиле, наоборот, следовало перейти на академический тон? Чтобы у мачехи Анисьиной контакты от неожиданности перемкнуло, чтобы на фоне тупого непонимания она сделала что-то опрометчивое, ляпнула бы что-нибудь, их с Тэдом грязные дела обличающее, или даже распахнула бы перед Людкой настежь дверь, позволив войти.

Почему их дела грязные? А пахнут скверно.

Как бы так исхитриться и схватить Бэттичку за запястье, когда та будет просовывать слинг…

Что Людка станет делать потом? О, у нее есть отличный выбор. Мультитул с набором кусачек, бокорезов и отверток всегда при ней в заднем кармане джинсов. И хватка у Миколиной крепкая. Никакой братец Тэд не поможет сестрице высвободиться, если только конечность по локоть той не отрубит, а это вряд ли. Он вылезет из логова, чтобы отцепить от нее «санитарку» и заодно дать волю рукам, которые, надо полагать, давно у него чешутся. Кретин. С кем ты связался.

Хотя рано обзываться, и задаваться тоже рано. Пока все очень тревожно, Людмила.

– Понимаете, Людмила Валерьевна, слинг мы оставили в машине, – сетуя на недоразумение, озабоченно проговорила Бэтти и поспешно добавила: – Но Тэд знает, как вас найти, и завтра же вам его завезет. Кстати, мы вам и денег за постой должны. Анисьичка говорила, что не заплатила, так мы исправим это. Хорошо, что я вспомнила, это ведь не нюанс, для вас это важно… с вашими доходами. То есть, я хотела сказать, расходами. Косметолог, хирург, БАДы тоже дорого стоят, если лицензионные.

Вскинув голову и прищурившись, Людмила молча смотрела в зеркальное стекло, за которым угадывался силуэт мадам Карасевой. После минутной паузы проговорила, скривив неприязненно губы:

– Значит, так, уважаемая. Вы сейчас направляетесь к вашей тачке за слингом, а я в это время навещу Анисью. Соскучилась, представьте, по ней. А если вы не согласны, звоню в полицию и говорю, что вы удерживаете женщину с младенцем в заложниках.

Бэтти ответить не успела – встрял в разговор ее братик. Дернув оконную занавеску, которая, оказывается, мешала открыться створке настежь, отпихнул в сторону сестру и, приткнувшись физиономией к решетке, заорал с надрывом – злым, но веселым:

– Да хоть обзвонись, макака старая! Нету сети тут, никакой сети нету!

И заржал, кривляясь.

Людмила как-то сразу ему поверила.

Эти двое намерены совершить нечто страшное. Страшное и непоправимое. Если уже не совершили.

Она подняла голову вверх, посмотрела на свисающие с ближней высоковольтной мачты гроздья каких-то клюшек, правильное название которых она знала, но забыла, прислушалась к потрескиванию электричества в воздухе. Не цикады, нет, не цикады трещали, а сам воздух звучал, насыщенный растворенными в нем статическими разрядами.

Кураж куда-то пропал. Не проронив больше ни слова, она развернулась и почти побежала к «Лексусу», в котором должна была ее ждать и не высовываться Светка, не заглушая мотор.

Нужно что-то срочно предпринять, нужно отъехать подальше от этой линии электропередачи, по причине которой отсутствовала связь. Звонить в полицию, звонить в МЧС, спасать Анисью с Клашей. Если не поздно.

Водительская и передняя пассажирская дверцы кроссовера были распахнуты, а Светка разминала ноги неподалеку от его правого борта, покачиваясь с пятки на носок и дрыгая поочередно ногами. Вид у нее был при этом страдальческий, а сиротливо лежащий на пассажирском сиденье пакетик с семечками говорил о том, что курить Галактионовой хотелось страшно, и семечки сию жажду не заглушали. Наверное, волновалась Светлана.

– Поехали, – нервно распорядилась Людмила, сгребая с сиденья пакетик.

Необходимость прятаться за подголовники кресел отпала, она сядет рядом с шофером.

– Куда? – отбирая у напарницы «курево», с ироничной укоризной поинтересовалась Светлана. – И зачем?

– По дороге расскажу. Поехали, спешить надо.

– И чего нового ты мне расскажешь? Думаешь, мне не было слышно твое выступление? Отчасти и видно. Кстати, молодец, грамотно импровизировала.

Людмила замерла на месте, пытаясь сообразить, что происходит. Светка отказывается ей помочь? Как можно не спешить, не волноваться, не пытаться предпринять срочных мер?! Это же очевидно, ясно как день, что нужно лететь на всех парах, чтобы привести сюда силовиков или хоть кого-то на них похожих.

Светлана вздохнула и сказала:

– Мы уедем, и они смоются. Разве не так?

– Тогда ты одна отправляйся, я здесь подежурю, – без прежней уверенности произнесла Людмила.

– Ты сама себя слышишь? Вижу, что услышала, – без тени улыбки проговорила Светка. – Кстати, даже если я тачкой ворота им перекрою, а ты за помощью побежишь, они все равно умотают. Огородами умотают. Или напрямки. Соседскую изгородь проломят – и с концами. Я, конечно, их и нагоню, и отследить сумею, и даже к обочине прижму, только что потом? У них теперь Анисьины документы, она их родственница. Скажут, что спешат в стационар занемогшую доставить, а какая-то сумасшедшая им мешать удумала. Меня еще и накажут за хулиганство – это в лучшем случае.

Людмила слушала, опустив голову. Потом устало села на пыльную траву, подобрав под себя ноги. И проговорила вяло:

– Тогда я просто посижу здесь. Или лучше прямо у них во дворике, на самом на виду. И пусть будет что будет.

– Да никакой это не их дворик, – с веселым раздражением высказалась Светка. – И коттедж тоже чужой. А может, ничейный уже. Разве стал бы хозяин буровить на тачке по своим грядкам и кустам? Он их холил и лелеял, душу вкладывал, а теперь безжалостно пропахал, вместо того чтобы аккуратно на площадке припарковаться вон на той?

– Он хам, Светлан, первостатейный хам. И своей души он в эти насаждения не вкладывал. А если его жена или мамаша вкладывали, наплевать ему на их переживания. Да и какая разница, чья дача? Что это в принципе меняет? – спросила Людмила, посмотрев на напарницу снизу вверх.

– Меняет вот что, – менторским тоном проговорила та. – Если дача чужая, то они точно гадость какую-то затеяли в отношении твоей жилички. Если бывшая своя, то…

– Я и так знаю, что затеяли гадость. Ты, Свет, вот что… Езжай уже, ты мне помогла, чем могла, а больше помочь ничем не можешь.

– У тебя истерика, – заявила Галкина начальница. – Это я тебе как врач говорю. С какой стати ты решила, что мы ничего не сможем сделать, кроме того, что только под дверью у этих упырей сидеть?

– А что, есть варианты?

– Естественно. Мы их выкурим. Они у нас как миленькие выползут наружу и еще лапы кверху поднимут. Ты колеса снимать умеешь?

– А чего уметь-то? Умею, конечно. И что дальше?

Светка азартно потерла ладони и произнесла:

– Значит, так, Миколина. Ты разуваешь их тачку – инструментом я тебя обеспечу, у Германа в багажнике всегда полный комплект, потом эти колеса мы подкатываем под окна дачки и поджигаем. Если не займутся сразу, бензинчику сверху плеснем. И все дела.

– А если у придурка ствол? Он не позволит даже подойти к машине, из окна пулять начнет.

– Где окно и где машина?.. Там же глухая стена. Да и нету у него оружия, иначе он давно бы тебе его продемонстрировал как аргумент. Короче, хватит болтать, пора действовать.

– А это не опасно для Клаши? Дым может вызвать приступ астмы или еще чего похлеще. Вообще отравиться ребенок может.

Вытягивая из багажника инструментальный ящик размером с небольшой сундук, Светка пропыхтела:

– Не о том думаешь, Людмила Валерьевна. Ей сейчас опасно с упырями находиться, как ты про них выразилась, и чем дольше, тем опаснее, так что не тупи, действуй.

Однако напарница с места не сдвинулась. Всматриваясь в глубь соседнего участка поверх забора из рабицы, местами от столбов отодранной, местами провисшей, она задумчиво проговорила:

– Идея хороша, но времени займет много. Нам торопиться надо.

– И что ты предлагаешь? Как будем торопиться? Сядем рядышком напротив их двери и будем буравить ее глазами?

– Смешно. Посмотри туда. Вон туда посмотри, – нетерпеливо повторила Людмила, вытянутой рукой указывая, куда Светке следует посмотреть.

– Блин, – восхищенно выдохнула та, рассмотрев, наконец, возле соседского крыльца стопку из нескольких автомобильных покрышек, выкрашенных в розовый цвет, и к стопке пристроенную торчащую кверху полукружием еще одну покрышку, тоже розовую. Вся композиция силилась изобразить корзину с цветами, потому что из нутра покрышечной стопки выглядывали гигантские ромашки в количестве трех штук. Венчики ромашек были когда-то белыми пластиковыми бутылками из-под кефира или молока, а стебли – кусками садового шланга. Все вместе выглядело если не креативно, то мило. И – что главное – весьма кстати.

– Рванули? – деловито спросила Светка.

– Ты остаешься, – вздохнув, отказалась от помощи Людмила. – Мне придется перетаскивать колеса одной. Главное, чтобы они не были прицементированы друг к дружке, а остальное – пустяки, катить не тащить.

– Полагаешь, упыри свалят, если мы пост оставим?

– Но ведь ты не можешь гарантировать обратное? Перчатки в ящике есть? Можно нитяные, можно резиновые. И гаечных ключей парочку размером побольше давай. Справлюсь.

Проводив Людку глазами, Светка вытащила из-под водительского сиденья полиэтиленовый пакет с кроссовками, переобулась, блаженно щурясь. Несколько раз ударила рукой по клаксону, раздался трубный рык. Солидно. Не «кукарача» какая-то писклявая.

Заметив, что в одном из окон коттеджа пришла в движение оконная занавеска, с довольным видом улыбнулась.

Успокаивающе помахала рукой встрепенувшейся Людмиле.

Зажав в кулаке зажигалку, вошла в ворота, остановилась напротив крыльца. Помахала рукой занавескам и принялась бродить по двору кругами, отыскивая щепочки, сухие ветки и обрывки бумаги, собираясь затем уложить растопку шалашиком. К чему терять время напрасно? Светка заранее затеет костер и будет его поддерживать, пока Людмила возится с резиной. И заодно вурдалакам, что укрылись за бронированной дверью, не даст сосредоточиться на задуманной гнусности. А то расслабятся, не ровен час, решат, что в округе остались одни, и начнут свое злодейство.

Кстати, а если они ничего и не затеяли? Вот будет прикол. Первоклассный прикол. Но Светкина интуиция говорила обратное, а если и превысят они с Миколиной степень самообороны… вернее, степень защиты беззащитных… или если им показалось ошибочно, что беззащитных Анисьи и Клаши… то Вика Демидова, то есть Вика-то теперь Попова, так вот Виктория их отмажет.

Стоп. Кажется, кое-что она упустила.

Могут вурдалаки, увидев ее приготовления, для них тревожные, хоть и непонятные, вылезти вот прямо сейчас из дома, толкая в спину Анисью с дитем, и, ринувшись к тачке, свинтить отсюда?

В этом случае что Галактионовой прикажете делать? Вдогонку мчаться, не дождавшись Людмилы? Непроходной вариант, это мы обсуждали.

И Светка вновь направилась к своей машине. Ей нужно срочно подыскать подходящее для ее затеи орудие.

Шило, если среди инструментов и есть, навряд ли подойдет. Или подойдет все же? Лучше бы, конечно, штык-нож, да где ж его взять. Но в пластмассовом коробе среди всяких железных штук, в которых отлично ориентировалась Людмила, а Светлана терялась, нашелся ножик с яркой оранжевой рукояткой и красивой надписью на широком остром лезвии. Кстати, и шило тоже нашлось.

Ухватив нож в правую руку, шило – в левую, Светлана, согнувшись в спине и в коленях, словно индеец апачи на охоте за скальпами бледнолицых, устремилась к вражескому «Фиату», решив на всякий случай обогнуть двор по периметру, избегая зоны обстрела. Ну а вдруг.

Провозилась с первым колесом долго, минут десять примерно. От первого тычка ножом по протектору «Фиат» зашелся диким воплем, и Светка, сидевшая на корточках возле колеса, от неожиданности плюхнулась задом на гравий отмостки, тянущейся по периметру дома. «Ну, началось», – раздраженно подумала она. Совершенно не хотелось терпеть завывание клаксона все то время, пока она будет проводить акт вандализма.

А если кто-нибудь из засевших в коттедже вылезет наружу и кинется на Светку с кулаками? Сможет ли она достойно защититься? Людмилы рядом нет, та на соседнем участке. Да, Светлана, не продумала ты алгоритм действий до конца, тройка тебе, Светлана.

Или все же четверка? Сирена внезапно стихла, никто выбегать из логова не стал. Странно? Да не очень. Небось решили, что под окнами народу до фигени толчется, поэтому нос наружу лучше не казать. И аккумулятор автомобильный сажать ни к чему, может еще пригодиться, вот и прекратили Светкины страдания одним нажатием кнопки на брелоке.

Сердито наморщив нос и поджав губы, Светка вновь вооружилась колюще-режущими инструментами. Нож норовил соскользнуть в борозде протектора куда-то вбок, шило почему-то вообще не втыкалось, поэтому к моменту, как у нее вышло продырявить «Фиату» правое заднее, Людмила уже успела выкатить две розовые покрышки с соседнего участка и прислонить к уцелевшей створке въездных ворот.

Катить пришлось с заходом на улицу, потому что через соседский сад-огород было бы еще труднее. Сплошной бурелом из кустов крыжовника и малины, да и изгородь, хоть и была отчасти условная, ни одной сквозной бреши не имела.

Рассмотрев в сгущающихся сумерках светло-бежевый костюм напарницы вблизи слепневского «Фиата», Миколина решила не вмешиваться и с советами не лезть. Во-первых, чтобы не привлекать ненужного внимания со стороны засевших в коттедже вурдалаков, во‐вторых, потому что Светка взрослая девочка и если ей понадобится помощь, то обратится. И наконец, самое главное – Людмила начала склоняться к мысли, что Галкина начальница знает, что делает. По крайней мере, здесь и сейчас.

Выпачкав юбку глиноземом, а рукав пиджачка фасона «шанель» чем-то более черным и маслянистым, поскольку мазнула им по жерлу выхлопной трубы, и оттого озлившись основательно, Светка в два счета справилась с задним левым, после чего решила, что хватит.

– Как дела? – осведомилась Людмила, стаскивая с рук нитяные перчатки, бывшие белые, и укладывая их на обод ближайшей розовой шины, которая стоймя доставала ей аж до середины бедра.

– Слушай, отличные какие покрышки! – восхитилась Светка. – Издалека они мельче казались. А дела?.. Что дела… Теперь вурдалаки так просто сбежать не смогут. На два рабочих колеса у них теперь меньше.

– Не любишь сидеть сложа руки? – усмехнулась Людмила. – Тебе вроде бы доверено было всего-навсего выход сторожить.

– Не заносись, Миколина, ты мне тут не указ. Доверено, видишь ли!.. Тобою, что ли, доверено?

– Извини, извини. Это я погорячилась, – спрятав улыбку, проговорила Людка.

– Хоть бы похвалила… – продолжала возмущенно бухтеть Светлана. – Я, между прочим, костюм напрочь испортила, а могла бы тут столбиком стоять, сторожить, как ты выразилась. И одежда была бы цела, и маникюр почти свежий, и…

– Свет, ты просто супер! – поспешила заверить напарницу Людмила. – Кончай ворчать, пора костры жечь. Готова?

Десятью минутами позже, устраиваясь на лавочке возле ворот, Светка заметила удовлетворенно:

– Хорошо, что решетки на окнах, – не повыпрыгивают с тыла.

– Да, неплохо, – согласилась Людмила, присаживаясь рядом.

– Жаль только, что не видно, как по ту сторону коптит.

– Думаю, разгорится скоро, увидим.

– А как считаешь, сообщить им, что у них проблема? Может, не прочухали еще? – озаботилась Светка.

– А пойдем, – сказала Людмила.

– Эй, вурдалаки, у вас проблема! – крикнула Светка, кинув камешек в окно и не промазав.

Людке отчего-то стало смешно, и она тоже выкрикнула:

– Конкретная проблема, вурдалаки!

Сизые колышущиеся языки дыма от горящей под окном покрышки уже доросли до верхней кромки фундамента, и это зрелище впечатляло. Да и вонь тоже становилась ощутимой и пугающей. Но оценивают ли степень опасности те, кто в бункере?

В окне за стеклом появилось перепуганное лицо Тэда. Он приоткрыл створку и сразу захлопнул. Немного погодя Бэтти высунулась наружу и голосом возмущенным, но с большой примесью испуга прокричала в ответ: «Нам надоело, что вы нас третируете! Убирайтесь, не то мы вызовем полицию!»

– Вызови лучше пожарных, курица безмозглая! – веселилась Светка. – Вызови, а мы посмотрим, как это у тебя получится!

– Ну надо же, полицию она вызовет! – вторила ей Людмила. – По прямому проводу звонить будешь?

– Вы сумасшедшие обе? – взвизгнула Анисьина мачеха. – Что вам от нас надо?

– Я же тебе объясняла уже, – сделавшись серьезной, сказала Людмила. – Мне надо было поговорить с Анисьей. Посмотреть на Клашу. И мы бы с подругой уехали. Но вы упрямились… Не надо было нас доводить, сами виноваты. Теперь у вас лишь один выход. В прямом смысле слова один. Вот через эту дверь. А мы вас встретим.

Окно захлопнулось.

– Совещаться пошли, – сделала вывод Людмила.

– А мы покурим пойдем, – сказала Светлана. – Пока вурдалаки совещаются.

Светка сходила к машине, вернулась с пакетиком семечек. Присела на скамейку, где ее ждала напарница, и, протягивая той «курево», задумчиво спросила:

– Я вот все размышляю, а ответа не нахожу: кто есть упырь, а кто – вурдалак? И имеется ли вообще какая принципиальная между этими сущностями разница?

– Ну, что тебе, Свет, ответить… – просовывая руку в пакетик, произнесла Людмила. – В нашем случае, я думаю, разницы никакой нету. Вопрос лишь в том, зачем эти сущности данное дело затеяли.

– А что именно они затеяли, вопроса нет?

– Вопроса нет. Затеяли гадость.

Потрескивали горящие покрышки, дым поднимался все выше, бензино-резиновая вонь начинала постепенно отравлять воздух. Дверь, ведущая в коттедж, оставалась закрытой.

– Ты не волнуйся, – сказала Светка, положив ладонь на Людкину ледяную руку. – Они сейчас выйдут. Точно тебе говорю. А если не выйдут, сюда пожарный расчет приедет и твоих квартиранток спасет.

– Думаешь, приедут? Пожарные?

– Конечно! – горячо уверила ее Светлана. – Дым люди увидят с шоссе и позвонят в МЧС. Ты лучше давай налегай на семечки. Отличное успокоительное, сама проверяла.

– Угу.

Как они не услышали шум мотора? Или мужик пришел пешком? Потому что они только звук шагов услышали, и только когда шаги раздались у них за спиной. В нескольких метрах.

Мужчина был с виду самый обычный – для тех, кто внутри Садового кольца, естественно. На нем были костюм цвета «мокрый асфальт», белая рубашка в тонкую серую полоску, в тон полоскам галстук. В возрасте уже, но не старый. Роста выше среднего и плечи массивные, а в остальном – обычный. Хотя как раз плечи могли быть и ватные.

– Что курите? – спросил он, неторопливо присаживаясь на корточки напротив двух чумазых дам.

Светка протянула мужику пакетик. Тот сунул нос внутрь, хмыкнул одобрительно и понимающе, проговорил: «Я свои», после чего извлек из нагрудного кармана пиджака барбариску, снял фантик и кинул леденец в зубастую пасть. Фантик скатал в мелкий шарик и уложил аккуратно в боковой карман.

– А вот напрасно вы так, – авторитетным тоном произнесла Светлана. – Это я вам как стоматолог говорю. Только эмаль испортите.

– Знаю, милая барышня, знаю, – с сожалением проговорил прохожий, – но ничего с собой поделать не могу. Если бросать одновременно и сигареты, и сладости, то делом для меня это станет непосильным.

– А… Выходит, вы еще на сладкое подсажены?

– Увы, увы.

– Тогда вам труднее. Но вы справитесь, по вам это сразу видно, – успокоила мужика Светка.

– Очень на это надеюсь.

– Вы тут сторожем? – оценив галстучный зажим, очень похожий на золотой, с прямоугольной вставкой, очень похожей на агатовую, спросила незнакомца Людмила.

– Я тут проездом. В гостях был. У Сани Скворцова. Они с Зоей небольшой банкет устроили по такому поводу, что у их внука днюха, два года мужику стукнуло. Ну, и меня позвали. Отругали, что один, без супруги явился, да только в настоящее время она курс оздоровительных процедур проходит в стационаре. Здоровье подлечивает, шаткое оно у нее, вот медики и убедили ее недельку под их присмотром провести.

– Это у какого же Скворцова? У Александра Петровича, агрокомплекса «Прогресс» хозяина? – спросила Светлана, аккуратно и неслышно сплевывая шелуху в кулачок.

– У него. А вы откуда его знаете?

– Я не знаю. Муж рассказывал, – уклончиво ответила Светка.

– Супруг ваш к сельскому хозяйству отношение имеет?

– Опосредованное, – еще более уклончиво ответила она, поостерегшись сообщать случайному человеку, что у них с Германом химкомбинат имеется один на двоих, где, в числе прочего, минеральные удобрения производят, и дядька отстал, сменив тему: – А у вас, я смотрю, тут дело. Выкуриваете кого-то?

Очень безразличным тоном поинтересовался. Как бы даже из вежливости. Как бы даже для поддержания светской беседы.

– Выкуриваем? – изумилась Светка. – Людмила Валерьевна, а разве мы выкуриваем кого-то? Сидим просто семечки грызем, закатом любуемся. Мы не местные вообще-то. Тоже проездом. Вот, отдохнуть на свежем воздухе решили, а тут такое!.. Думали пожарных вызвать, а связи нет. Посидим немножко и…

Договорить Светлана не успела. С грохотом, стукнувшись о стену, распахнулась стальная дверь, ведущая в коттедж.

Обе вскинули головы, вскочили. Дядечка с корточек не встал, но в пол-оборота все же развернулся на остроносых мысках туфель, чтобы посмотреть, откуда шум. Любознательный, выходит.

В дымных сумерках Людмила смогла рассмотреть силуэты трех человек в дверном проеме. Группа людей как-то скованно и плоско начала перемещаться по веранде. Громко, очень громко и испуганно, взахлеб плакал младенец. Разве детки в этом возрасте могут пугаться?

Холодом обожгла мысль. Инфантильный гаденыш решил прорваться, прикрывшись Анисьей. Как заложницей. Анисьей с Клашей.

Людка сорвалась с места, вмазав любопытствующему прохожему коленом по плечу, не понимая, зачем бежит и можно ли в этой ситуации бежать, не опасно ли это для ее девочек.

Окрик ее остановил, толкнув в грудь. Окрик был хриплый и визгливый одновременно. Она даже поначалу и голос-то не узнала. Визжал Тэдди. Визжал, что порешит эту дуру, если его не пропустят к машине. Визжал пронзительно, чтобы перекричать Клашкин плач.

Людмила замерла, всматриваясь в сизую пелену на крыльце. Слепнев мог вполне назвать дурой, которую порешит, собственную сестрицу, но Людка ведь не идиотка.

Младенец кричал, люди стояли неподвижно.

Клаша, в кулечке своем на руках… у кого? Глаза ел дым или по другой причине они у Людки слезились, не важно. Клаша – вот она, это хорошо, это очень хорошо, жива, если рыдает, а где мамаша ее? Где ее непутевая мамаша? И что делать дальше? Людка не знает, совсем не знает, как нужно себя вести с подонками, берущими в заложники младенцев.

Наконец ей удалось их рассмотреть. Клаша была на руках у Анисьи, вернее – на сгибе правой руки. С левого бока Анисьи стояла девица в джинсовом комбезе, вероятно, та самая Бэттичка. Анисья обнимала ее левой рукой, свесив кисть через мачехино плечо. Эту Анисьину кисть мачеха держала своей, тоже левой. Крепко держала, было заметно. Правой рукой Бэтти обнимала Анисью за талию. Мило и по-родственному. С правого боку Анисьи стоял бесноватый придурок по имени Федя Слепнев, который одной рукой тоже обнимал Анисью за талию, а другой…

А в другой руке держал кухонный тесак, которым хозяйки рубят капусту для засолки. И тесак этот был плотно прижат к Анисьиной шее под подбородком.

– Пусть идет, – раздался возле уха голос Светланы. – Далеко не уедет.

– А Клашка как же? – выкрикнула ей в лицо Людмила. – А Аниська? Ты разве не знаешь, что случается с заложниками, если…

Дыхание ее как оборвалось. Людка схватила себя за горло, закашлялась, стараясь отдышаться.

– Кино снимают? – из-за их спин невозмутимо поинтересовался дядечка, вновь подошедший незаметно. Хотя сейчас Людке было не до того, чтобы отслеживать посторонние шумы.

Обернувшись на голос, она прошептала умоляюще:

– Сделайте что-нибудь. Нам нужна помощь. Или этот гаденыш их убьет. Вывезет куда-нибудь и убьет.

И осеклась на полуслове. Мужик вглядывался в фигуры людей, стоящих на маленькой веранде, с напряженным прищуром холодных глаз и гуляющими на скулах желваками. Так не смотрит человек посторонний. Так смотрит судья, но не беспристрастный.

– Кого – их? – спросил он, помедлив.

– Ну? – взвизгнул снова Тэдди и закашлялся, глотнув дыма. – Вы поняли? Или для начала ухо ей отрезать? Путь освободили, живо! А ты, шалава белобрысая, ключи от своей тачки кидай. Лизке кинешь. Поняла, шалава?

Похоже, это он так Светлану обозначил. Хам, ничего удивительного. Но хам сметливый. Выходит, все он видел, за всем наблюдал. И кроссовер, на котором они со Светкой приехали, тоже засек и сумел сделать выводы.

Светка торопливо заговорила, успокаивающе вытянув руки:

– Какие вопросы, уважаемый… Конечно, вы получите ключики, мне только сходить за ними надо…

– Ну так иди! Шевели ластами! А то я ей…

Светка, растерянно посмотрев на Людмилу, сказала: «Придется отдать».

Людмила вновь повернулась к незнакомцу и с надеждой в голосе просительно произнесла:

– Вы ведь приехали на чем-то. Ведь не пешком же пришли. Поможете нам проследить за ними? Иначе пропадут мои девчонки. Убьет отморозок Анисью. И Клашу в живых не оставит.

– А кто такая Клаша? – задрал брови мужик, не спросивший почему-то, кто такая Анисья.

– Дочечка Анисьина. Но я их обеих удочерю, я так решила. Нужно только спасти их, а уж потом я все улажу…

– То есть… То есть какая такая дочечка?! У Анисьи ребенок есть?

«Да какая тебе разница?!» – теряя терпение, собралась прервать праздные расспросы Людмила.

Но, похоже, дальнейшие комментарии мужику не потребовались. Отодвинув Людку в сторону, он вышел вперед, остановился напротив крыльца и, сунув руки в карманы брюк, вкрадчиво и громко, делая большие паузы, проговорил:

– Лизонька, девочка моя, вот ты где. А я-то уж обыскался свою крошку.

Раздался вскрик. Визжала Бэттичка, но недолго. Отбросив в сторону Анисьину ладошку, а заодно зачем-то и сумочку с плеча, она кинулась обратно в коттедж, остановилась у двери, передумав, заметалась по веранде.

Анисья, утратив опору, начала медленно заваливаться вперед и набок, не выпуская, однако, из руки Клашу.

Тэдди, не сумевший одной рукой удержать заложницу на ногах, а по всему теперь было видно, что на ногах та держалась слабо, растерянно водил по сторонам тесаком, соображая, куда его направить, чтобы всем стало страшно. Когда сообразил и вознамерился кинуться к Анисье, съехавшей на пол веранды и привалившейся спиной к балясине крыльца, было поздно.

Одним гигантским прыжком незнакомый дядька очутился рядом с мажором и от души вмазал тому мощным хуком в челюсть.

На крыльце заливалась Бэтти: «Это все он! Он меня заставил! Я отговаривала!»

Первые звездочки высыпали на небе, когда Светкин, ан нет, не Светкин, а ее супруга «Лексус» доставил Людмилу к ее подъезду. Светка проговорила: «Мне нравятся пятиэтажки. Если с умом подойти, то квартиру вот в таком доме можно отлично обустроить. И выезжать не захочешь по реновации. Особенно если балкончики есть».

«Добрая душа», – подумала Людмила, а вслух произнесла:

– Пойдем, чайку попьем. Отмыться тебе надо. А то на кочегара похожа.

– На себя посмотри, – усмехнулась Светка. – Я бы зашла, да Герман волноваться будет. И так все мыслимые сроки для звонка пропустила. Конечно, смайлики я ему слала, но, думаю, хватит. Такое количество смайликов может его обеспокоить. И Нюся недовольна будет, не любит, когда я разогретое ем.

Людмила поняла, что не в смайликах дело и не в Нюсе, а просто устала напарница, и ей хочется домой. «Созвонимся», – сказала она с улыбкой. «Непременно», – ответила Светлана.

Людмила потянула на себя ручку двери, чтобы выбраться наружу, но Светка спросила: «А зачем ты папаше Карасеву соврала, что замужем?», и она задержалась.

Откинувшись на подголовник, проговорила, глядя перед собой:

– Я замужем.

– Вот только мне заливать не надо. Да и Карасев не дурак. Была бы замужем, не мечтала бы девчонок удочерить. Или выразилась бы как-то иначе. Типа, мы с мужем удочерим… Или: мужа уговорю, и мы удочерим… Фермер этот, кстати, глаз на тебя положил. А ты, как идиотка, кольцо ему в нос суешь. Хочешь, я ему позвоню и скажу, что ты наврала? Скажу, что кокетничала, стиль у тебя такой. И не придется тебе в этом случае страдать, что удочерить Анисью не сможешь. Она тебе автоматически дочкой будет, а ее дочка – тебе внучкой, соответственно. Хороший же вариант, соглашайся!

Людмила криво усмехнулась:

– Разве он меня замуж звал?

– Так позовет! У меня интуиция знаешь какая? Немного усилий с твоей стороны, и вы с Анисьей ближайшей родней сделаетесь. Ну и с Клашей. А мужик он видный, обеспеченный, хоть и деревенский. Ну что, звонить? – продолжала наседать Светлана, доставая айфон.

– Светланка, ты просто прелесть, – улыбнулась через силу Людмила. – Но – нет. Не звони, не надо. Муж у меня все-таки имеется.

Не нужно ей никакого мужа. Побывала, прочувствовала, хватит. И насчет внутренней пустоты сочинять не надо, нету ее. Если появится, найдем, чем заполнить. Вот хоть бы бизнесом, а то засиделась уже. Если уж удочерить никого не получилось.

Людка – эгоистка. Безнадежная, мрачная эгоистка. Не будь она таковой, радовалась бы, что у Анисьи теперь жизнь наладилась. А Людмила в кислой меланхолии пребывает.

Или ты, детчка, хотела стать для подкидышей единственным верным другом и опорой? В таком случае ты эгоистка не мрачная, а безумная.

Благодари судьбу за Анисью, хорошенько благодари. Если бы не встреча ваша на том жутком мосту, неизвестно, что случилось бы с самой тобою.

И самое главное – девчонки ее милые, к которым успела Людка сердцем прикипеть всего за какие-то сутки, совершенно никуда не делись и не денутся. Вот и адрес у нее записан в телефоне, и все возможные номера и контакты. А завтра, или нет, лучше в понедельник, на завтра у Людмилы уже есть важное дело, так вот, послезавтра Людка обязательно навестит их в госпитале. Карасев сказал, что с военным госпиталем договорился, летного состава, там девчонок на ноги быстро поставят. Или во вторник навестит, если в понедельник не успеет. В понедельник у нее по распорядку визит к следователю, Серегу Портнова выручать.

За день Людмила вымоталась настолько, что машину забирать не захотела. Попросила Светлану сразу к дому ее подбросить. А машина и на поликлиничной стоянке переночует, не пропадет.

Лучше бы, конечно, выходной завтра себе устроить, санаторно-курортный. Плед, горячий чай и книжка – после сегодняшнего триллера самый лучший рецепт.

Или если развязка счастливая, это уже не совсем триллер?

Сунув в рот пальцы колечком, дядька по-разбойничьи свистнул. Посмотрев на гомонящую Бэтти, ткнул в нее указательным пальцем и гаркнул: «Заткнись и никуда не уходи». Со стороны ворот на свист подбежали двое: один – низкорослый крепыш лет тридцати, второй – ровесник Карасева, лысый, сухощавый, высокий. Вид мужики имели более для ситуации подходящий, чем их босс: оба в джинсах, ветровках, кроссовках.

В том, что бурную деятельность со свистами, гарканьем и маханием руками развил Анисьин папаша-кулак, Людмила уже не сомневалась, хотя первоначальный шок перенесла.

С другой стороны: а чего такого? Костюм от Бриони и золотые запонки в манжетах рубашки – нормальный прикид для увальня из деревни. Кто же еще может называть Бэтти Лизонькой и крошкой, как не родный муженек?

К тому моменту как «засадный полк» подоспел, руки шурина, или кем там приходится Карасеву брательник супруги, были накрепко стянуты брючным ремнем. Ремень, естественно, был извлечен из Фединых брендовых штанов. Сам Тэдди тщетно пытался встать на ноги, ерзая на спине и загребая гравий кроссовками, но со связанными руками выходило не очень.

Крепыш по имени Славик, оказавшийся конюхом, сбегал к «уазику», на котором вся их компания сюда прибыла, вернулся с огнетушителем. Вдвоем с Семеном Ивановичем, агрономом, вооружившимся совковой лопатой, обнаруженной в сарае, они обошли коттедж по периметру, гася пламя с покрышек. Дыму поубавилось, да и кстати ветер посвежел, разогнал гарь.

Людмила со Светкой хлопотали над Анисьей, неподвижно и вяло сидящей на верхней ступеньке крыльца. Ее правая рука, в сгибе которой лежала Клашкина голова, начала медленно распрямляться, Людмила поспела вовремя.

Орать Клашка не переставала, ее сердитые «уааа-уаааа», к которым ухо взрослого привыкнуть не в состоянии, сделались сиплыми, а личико покраснело от возмущения. Ребенок наревелся вволю. Должно быть, кормить детеныша пора, подгузник поменять, наверное, тоже. Сначала, конечно, подгузник, только где его взять. Значит, следует хотя бы избавить ребенка от бэушного.

Светка принялась щупать у Анисьи пульс и проверять зрачки. Врач все-таки, хоть и стоматолог. Людмила взяла на руки Клашу и принялась ее укачивать, успокаивать, да где там…

Светка распрямилась, беспомощно посмотрев по сторонам. Подошла к Людмиле и встревоженно произнесла: «Похоже, ее накачали каким-то очень серьезным успокоительным. Это в лучшем случае. Мы можем не справиться, пульс почти не прощупывается. Нужно вызывать «Скорую».

Подошедший Карасев отобрал у Людки Клашу, заворковал умиленно. Посмотрел на Анисью, сидящую на пыльных досках крыльца в забытьи, перевел ненавидящий взгляд сначала на Тэда, потом на Бэт. Бэтти опять попыталась завести жалобное нытье, но муж обжег ее таким яростным взглядом, что слова застряли у Лизоньки в горле, и она издала лишь хриплое клекотание.

Прижав притихшую внучку к груди, Карасев вытащил из штанов мобильник. Людмила сказала: «Тут сети нет. Из-за высоковольтной линии. Нужно отъехать подальше». Карасев, не отвлекаясь от набора номера, проговорил: «Из-за ЛЭП такого не бывает. Рядом секретный объект, военные связь купировали». – «А как же вы?..» «А мы через спутник», – коротко бросил папаша Карасев и принялся монотонно излагать проблему диспетчеру неотложки. Выходит, дозвонился. Осталось ждать.

Приехал медтранспорт. Людмила рванулась их сопровождать, но Карасев не позволил. Непререкаемым тоном заявил, что ему нужно провести экспресс-расследование, и пусть Людмила ему в этом поможет. Светка осталась тоже.

Распечатали соседнюю пустующую дачу, чтобы не дышать резиновым чадом. Расположились в единственной комнате с двумя продавленными диванами вдоль глухих стен и старым двухтумбовым письменным столом у стены с окнами.

Электричество в проводах наличествовало, и данное обстоятельство было весьма кстати. Под потолком загорелась одинокая лампочка, висящая на витом шнуре, и осветила помещение непривычно режущим светом. Светка с Людмилой заняли один диван, Семен Иванович и Славик – второй, Карасев расселся на письменном столе, свесив правую ногу до полу, а его родственникам сидячих мест не досталось, поэтому они стояли у стены как раз напротив Карасева, словно партизаны на допросе.

«Ну», – ровным тоном задал вопрос Карасев, и тогда Тэдди, шепелявя и болезненно морщась, выложил наспех сложенную сказочку, как эти две истерички преследовали его «Фиат» от самой Москвы и намерения их были явно враждебными, а посему им всем: Тэду, Бэтти и Анисье с ребенком – пришлось спасаться бегством и прятаться в этом поселке, но истерички смогли их отыскать и заблокировать в доме, и, чтобы вырваться на свободу, они все втроем – конечно, Анисья тоже в обсуждении участвовала! – придумали инсценировать как бы взятие Анисьи в заложницы, но тут появились вы, Василий Михайлович, и нас спасли. «Да, да, да», – мелко закивала головой Бэттичка, соглашаясь.

Светка заржала. Людмила скривила презрительно губы.

– Ваша версия, дамы, – повернувшись всем корпусом в сторону их дивана, спросил Карасев, обращаясь преимущественно к Людмиле.

– Я вам сейчас не версию предложу, – мрачно проговорила Людмила. – Я факты предоставлю. А уж вы сами как сочтете нужным с ними поступите. С фактами, я имею в виду, не с упырями. Упыри, расслабьтесь.

И Люда рассказала все с самого начала: и про то, как Анисью с дочкой с моста сняла, и про СМС-сообщения с угрозами и травлей, Анисье на мобильник приходившие, последнее из которых на Людмилиных глазах поступило, а все предыдущие Миколина тоже прочитала, прежде чем от телефона Анисью избавить. И про странный случай в метро, где та чуть было не попала под колеса электропоезда, чудом избежав толчка пустой инвалидной коляской под коленки. И про то, зачем и почему Анисья на платформе оказалась, и про интересную странность, что именно в том месте, куда кресло инвалидное впоследствии скатилось, ей велено было ждать курьера, готового передать от нее весточку бросившему ее супругу. Про то, как, желая отсечь любые для злоумышленников возможности связаться с Анисьей, Люда изменила в интернете логины во всех ее аккаунтах. Хотя, если быть точной, это проделала не она сама, а нанятый специалист. Видно, не такой уж он специалист, если этим двум все же удалось выманить Анисью из квартиры и увезти с собой.

– А в финале у меня на пороге появляется этот персонаж и требует Анисьин паспорт, который она оставила у меня случайно. Я не стала бы вашего Слепнева подозревать в чем-то дурном, тем более что он показал мне свои водительские права, но он проговорился, какой модели моя машина. Узнать это он мог только если следил за мной от того самого моста, где мы повстречались с Анисьей. Заподозрив неладное, я решила подозрения развеять. Мне было бы достаточно просто увидеть ее с дочкой, поговорить, убедиться, что все у них в порядке. Но, вы знаете, я просто себя успокаивала. Я почти уверена была, что против них замышляют злодейство, и все события – звенья одной цепи. И те, что произошли в течение суток, пока Анисья оставалась со мной, и те, которые случились с ней ранее. Поэтому я оказалась здесь. Мы оказались здесь, – положив руку на плечо Светланы, уточнила Людмила, а потом, посмотрев на Тэда с Бэтти, спросила: – Зачем вам понадобился ее паспорт, душегубы?

Повисла тягучая пауза. Карасев, который во время Людкиного экскурса нервно расхаживал взад-вперед по комнате, поднимая штиблетами облачка пыли с облезлого паласа, снова опустился на край стола, тяжко заскрипевшего под его весом. Он молчал, обхватив голову руками, и даже, кажется, слегка покачивался.

– Да не ответят они ничего, – наконец проговорил он, потирая ладонями лицо. – Я сам за них отвечу. Хотите, душегубы?

Похоже, словечко Карасеву понравилось. Или понравилась Людмила, воспользовавшаяся лексическим анахронизмом?

– Я позавчера вечером с Антоном беседу имел. Очень был удивлен, что этот тип решился мне звонить. Тем более что сначала со мной какая-то фифа говорила. Как выяснилось, медсестра из реанимации.

С глухим стуком на пол свалился Тэдди. Это Славик его ловко подсек, когда тот внезапно рванулся из комнаты.

– Не ушибся? – участливо спросил он Слепнева, помогая подняться на ноги, а Семен Иванович даже отряхнул с Фединых джинсов налипший при падении сор.

Карасев с удивлением воззрился на родственника. Пожав плечами, проговорил:

– Вроде ничего еще не сказал… Отчего это ты так разволновался, брателло? Мужики, вы присматривайте за ним, а то он неуравновешенный какой-то сегодня. А ты как себя чувствуешь, моя крошка?

Бэттичка пропищала:

– Мне непонятно, почему ты так со мной грубо… Сесть не предложишь… Допрос устроил…

– Присмотрим, Михалыч, не сомневайся, – заверил босса Славик.

– Подмогнем, не вопрос, – поддержал конюха агроном. – Для того и приехали.

Обернувшись к Людмиле и Светлане, Василий Михайлович проговорил одобрительно и словно бы хвастаясь: «Хорошие мужики со мной работают. Друганы, а не наемники. Как знал, что помощь понадобится, вызвонил их с дороги». И продолжил прерванный Тэддиным падением рассказ.

Антон Черных – это дочкин муж, с недавних пор законный, но зятя это не извиняет, потому как тот сватов не засылал и благословения у отца невесты не брал. Но речь о другом. Звонил опальный зять по причине, что беспокоился, отчего Анисьин телефон все время вне доступа сети. С чужого номера звонил, так как собственный смартфон посеял где-то и не может вспомнить где. Сейчас он в больнице, в Смоленске, с сотрясением мозга и переломами нескольких ребер после аварии. Авария же случилась почти на старте тренировочной автогонки. Его автомобиль потерял управление, влетел в бетонную ограду и перевернулся. Очнулся Антон на больничной койке, из последних воспоминаний только встреча с Бэтти и Тэдом. Они пробрались за ограждение минут за десять до старта. Антон разволновался, когда их увидел, подумал, что с Анисьей беда случилась, но родственники жены сообщили, что в Смоленске проездом, а раз уж попали к началу соревнования, то будут за него болеть. И это все, что он может вспомнить о разговоре, дальше – провал. Карасев пообещал, что к дочке заедет, привет передаст, а сначала просто ей позвонит, чтобы круги напрасно не наматывать. Если дочь не желает его видеть, то и Карасев навязываться не будет. Напоследок пожелал выздоровления, но не удержался и съязвил, что его зять бездарность и неудачник. Тот моментально взъярился. «Вы бы, – говорит, – Василий Михайлович, тоже не справились с управлением, если бы вам в протектор колючка попала». «И что же это за колючка такая марсианская, которая протектор прошибает?» – спросил ехидно Карасев. «Не марсианская. Простая. Кусок колючей проволоки. С одним отличием. С шипами заостренными. Мне ребята рассказали, техники».

– Интересно… – протянула многозначительно Светка и толкнула Людмилу в бок. – Правда же, Люд, интересно?

– Я ему не поверил. Ни про колючку, ни про то, что эта парочка к нему наведывалась, – угрюмо сообщил Василий Михайлович.

– А теперь? Теперь поверили? – спросила его Людмила.

– Тогда не поверил. Но тем не менее снабдил телефончик дражайшей половины приложением по типу родительского контроля. Спутники отслеживают сигнал, от сотовых вышек результативность не зависит, и я рад такой своей предусмотрительности. Понимаете, дамы, если свериться с календарем, в тот период времени моя крошка в пансионате под Минском пребывала. И ничего о поездке под Смоленск мне не рассказывала. Но это ведь ничего не значит, правда, крошка?

– Бэзил, ну что ты такое говоришь! Как ты можешь обо мне так думать! Этот наш зять непутевый все наврал. Или у него после травмы бред. Не встречалась я с ним, не приезжала на сборы, никаких разговоров с ним не вела. Тэдди, а может, это ты там был? А контуженому пригрезилось, что мы оба с ним говорили!

– Заткнись, – злобно прошипел Тэдди.

– Поэтому я здесь, – подвел итог рассказу Карасев. – Вчера утром я побывал по адресу, который мне назвал Антон, и Анисью там не обнаружил. Мне ничего не было известно про Клавочку, этот обормот мне не сказал. Вероятно, думал, что я и так про внучку знаю. Поэтому на Анисьин счет я особенно и не волновался. Рассудил, что покинула моя девочка гнездышко: или у подруги ночевать осталась, или еще что… Хотя это не ее стиль, но что еще я мог подумать? А вот передвижения дражайшей половины меня всерьез озадачили. Какого лешего ей понадобилось в заброшенном дачном поселке? С июня тут никто не живет, и Колька Кожемякин в том числе. В прошлом году мы к Коляну пару раз заезжали на шашлыки. Решил лично посмотреть, что моя милая затеяла.

– Что затеяла, что затеяла, – проворчала Светлана. – Ничего оригинального, это очевидно. «И царицу, и приплод…»

– Вот дерьмо! – с чувством стукнул себя по лбу Карасев. – Вспомнил! Разговор один вспомнил! Я Елизавету несколько раз отправлял к Анисье в город, чтобы в курсе ее дел быть. Мало ли, какая помощь нужна будет. Хоть моя дочь и послала отца куда подальше, а все же обиду я задвинул.

– Позвольте спросить, Василий Михайлович… – начала Людмила.

– Василий, – прервал ее Карасев.

– Позвольте спросить, Василий, – без тени улыбки продолжила Людка, – а откуда сведения? Что дочка вас, как вы выразиться изволили, послала куда-то? Потому что я располагаю информацией прямо противоположной. Со слов Анисьи – это, напротив, вы перестали считать ее дочерью.

– Вот именно, – поддакнула Светка.

– Откуда сведения? – удивился Карасев. – Так ведь…

И запнулся. И свирепо посмотрел на Бэтти.

А Людка на нее не посмотрела.

Понуро и невесело Карасев продолжил:

– Недели две назад этот разговор был. Жена, – слово «жена» он произнес с видимым усилием, – в очередной раз съездила в Москву к Анисье. И вновь поведала, как неистово дочь меня ненавидит. А я сказал, что мне плевать. Не буду ей мешать, это ее право – жить, как считает нужным. А если родит внука, мне еще больше будет плевать. Я приеду взглянуть на него, а может, и понянчить позволят. И отпишу Анисьечке бизнес. Зоотехником не захотела быть, так хозяйкой захочет.

– А велик ли бизнес? – полюбопытствовала Светлана.

– А если внучка бы родилась, не отписали бы? – дополнила вопрос Людмила.

Вопрос ее, по всему видно, Карасев счел глупым, а на Светкин ответил:

– Хозяйство «Золотые колосья». Скажет вам о чем-то?

– Ого, – проговорила Светка и толкнула Людмилу в бок. – Знакомься, Людмила Валерьевна, с олигархом от сельхозтруда. Коровники, птицеферма, тепличное хозяйство, – а для Карасева пояснила, не увидев смысла таиться: – Наш с Германом «ХимОрганик» вам кое-что поставляет.

– Госпожа Галактионова? – задал уточняющий вопрос Карасев, склонив голову набок.

– Она самая, – важно кивнула Светка.

– Ваш муж тоже в «ХимОрганике» служит? – как бы невзначай поинтересовался Карасев у Людмилы.

– Наш муж банкир, – ответила Людка, поведя правой рукой по воздуху, и бриллиант в кольце выбросил снопик искр отраженного электрического света.

Карасев хмыкнул с непонятной интонацией и проговорил:

– В таком случае я навряд ли смогу вас удивить своей благодарностью в материальном выражении, но хотя бы попытаюсь. Вы моего ребенка от смерти спасли, дважды спасли, как я теперь узнал. Про паспорт Анисьин я вот что думаю. Он был нужен этим… упырям, чтобы никто не сомневался, кто именно с жизнью покончил. Чтобы не числилась моя дочка в пропавших без вести, не лежало ее тело в морге невостребованным трупом и не ждал я ее возвращения откуда-нибудь издалёка. Я бы погоревал, и женушка моя тоже, конечно же. И поддерживала бы она меня в моем горе старательно и от всей души. Даже так выражусь – в «нашем» горе. После чего был бы реализован первоначальный план. Половина активов была бы перерегистрирована на законную супругу, потому что так будет грамотнее. Ее слова, и идея тоже ее. Этот план появился спонтанно, но теперь я понимаю, что процесс все же управляемым был. Очень обидно мне было и горько, когда супружница моя пересказывала, какими словами обо мне дочечка выражается. Вот и повелся я на эмоции, и получилось у нее мною манипулировать. Старый идиот. Вы только представьте, дамы, мой юрист даже пакет документов подготовил, осталось нюансы уточнить. А потом я остыл, притормозил дело. И дернул же меня леший про внука помечтать. Выходит, мой длинный язык дочь под удар подставил, на грани смерти девочка моя была.

– Василий Михайлович, в чем-то вы правы, но есть и плюсы: нарыв лопнул. Если бы всего этого не произошло, вы так и продолжали бы считать, что Анисья вас ненавидит, и про Клашеньку не знали бы, а жизни их под угрозой бы оставались, – проговорила Людмила.

– Не разубеждайте меня, я кретин. Самому нужно было к дочери ездить, а не перепоручать хрен знает кому! А я, видите ли, через самолюбие свое оскорбленное переступить не мог, идиотина.

– Это все он! – неожиданно взвизгнула Бэтти, пихнув братца в плечо. – Он меня надоумил, он заставил! О, прости меня, Бэзил, милый, прости! Я все исправлю! Я буду делать все, что ты мне скажешь, только прости!

– Да?! – взвизгнул в ответ Федя. – А кто мобильник у Тохи тиснул? А кто эсэмэски сочинял? А кто пари предложил заключить? Ставлю, говорит, сто баксов, что клуша вены вскроет!

– А ты поставил двести, что газом траванется!

– Зато ты подбила меня возле ее дома крутиться почаще! Если повезет, труповозку увидим! А когда Аниська выскочила из подъезда и на такси за город рванула, ты что сказала? «Гони за ними, а то к самому интересному не успеем!» А когда облом случился, кто подговорил меня инвалидное кресло взять в аренду? И, на минуточку, это ты кресло с лестницы столкнула!

– Циничный негодяй! Я не забыла, что ты собирался на видео снимать, как наша несчастная девочка с эстакады прыгнет. И не забыла, как взбесился, что вон та достойная женщина не позволила ей это сделать. Всю дорогу до ее дома такой грязью ее поливал, я верить отказывалась, что мой маленький братик такие слова знает.

– Ага, верить она отказывалась, как же! Да в это время ты Аниське новую эсэмэску набирала, а у самой яд изо рта капал, как ты ее ненавидела.

– Замолчи, дурак! Уймешься ты наконец?!

– Я дурак?! – взвился Тэдди, но тут же умолк, а затем, обращаясь к Карасеву, проговорил: – Василий, я был просто дурак! Я не понимал, что затеяла эта страшная женщина! И она – моя сестра, о ужас! Я был слепой марионеткой в ее руках!

– Марионеткой? Да еще и слепой?! – поразился силе аллегорий Василий Михайлович.

Бэттичка, напрягая связки, чтобы перекричать Тэддин фальцет, проорала:

– Разве не ты, марионетка, засовывал Тохе под колесо «колючку»? Не ты раздобыл этот самый кусок проволоки, не ты заточил все шипы? Это ведь целиком твоя идея была, братик!

– Зато ты умыкнула у него мобильник! Воровка! – пошел на второй круг Тэдди.

– Ух ты, – восхитилась Светка.

– Да уж, – согласилась Людмила и прибавила с горечью: – Однако ничего не получилось бы у наших вурдалаков, если бы не Витюшин косяк.

– Кто это – Витюша? – свел брови к переносице Василий Михайлович.

– Хакер доморощенный. Я наняла его, чтобы он с Анисьиными аккаунтами разобрался, а он халтуру произвел. Не хакер он вовсе, непременно сообщу ему при встрече.

– Так его Витюша зовут? – встряла в разговор Бэтти. – Хороший мальчик. Но денег он все равно теперь не получит. А вам советую, бедная моя санитарка, в следующий раз достойную оплату наемным работникам предлагать. Особенно за щекотливые услуги. Бэзил, и ты поверил, что у нее муж – банкир? Она же уборщицей в поликлинике работает, унитазы драит. Доверчивый ты мой. Пропадешь без меня. Но ведь ты и не собираешься меня оставить, правда, любимый?

– Как – уборщица? – озадаченно спросил Карасев.

– Не обращайте внимания, Василий Михайлович, мы вам позже все объясним, – успокоила его Светка. – Хотя в жизни всякие случаи бывают. Я, к примеру, в свое время замуж за простого водилу собралась.

– А потом передумали?

– А потом оказалось, что он хозяин химкомбината.

– При чем тут деньги для Витюши? – встревоженно спросила Людмила.

– А еще она придумала, как лучше с Аниськой покончить, – победным тоном возвестил Тэдди. – Собиралась в петлю ее сунуть, накачав успокоительным под завязку, а детеныш и сам помрет.

В комнате повисла тишина.

Мимо «Лексуса» бочком протиснулась баба Валя Свешникова, едва не зацепив острием старомодного зонтика лакированный бок кроссовера. Прищурившись, попыталась высмотреть, кто там в салоне, однако зеркальные стекла не позволили. Пошла дальше с недовольным видом, что-то ворча под нос.

– Неудачно ты машину поставила, Свет. Аборигены могут обидеться, а обиженный абориген, он знаешь какой мстительный, – устало улыбнувшись, проговорила Людмила. – Я к вам в клинику в понедельник заеду. Нет, лучше во вторник. Ты отпросишься у самого главного, и мы к Анисье съездим, проведаем. И я вас познакомлю.

– Так я же самая главная и есть, ты разве не знала? – удивилась Светлана. – Мне Герман выделил капитал, чтобы я смогла развернуться. Думает, наверное, что я не догадываюсь, почему и зачем.

– И зачем? И почему?

– Чтобы не путалась я у него под ногами, когда он на комбинате рулит. В принципе, откупился, я скушала. Меня это потому в особенности устраивает, что он сам не путается у меня под ногами, с советами не пристает.

– Интересно живете.

– А то.

Увидев в свете слабого фонаря знакомую фигуру, показавшуюся в дверях подъезда напротив, Людмила заторопилась.

– Мне вон с тем кренделем переговорить надо. Пока, Светлан. Я побежала, а то ускользнет.

Подождав, пока «Лексус», пятясь задом, покинет двор, пошла через детскую площадку наперерез Витюше. Остановила его, стукнув кулаком в плечо.

– Ну, привет, Ступин, гад ты этакий, – и, не давая опомниться, продолжила: – Хочу порадовать, что гонорар за слив инфы тебе не светит. И мои верни, не заработал. Я жду, давай купюры.

– Э-э-э… Валерьевна… – заблеял Ступин, который, по всему видно, уже сообразил, о чем идет речь. – Ты, это… не обижайся… Мне деньги знаешь как нужны, просто до зарезу. А почему людям не помочь, особенно если обращаются?

– Ты сам к ним обратился, я все знаю. И извиняет тебя только то, что ты придурок полный, хоть и жадный. Деньги давай.

Ступин дернул головой, как от удара, но Людке было плевать на его чувства. Ей столько пришлось из-за этого типа сегодня пережить, да что ей – Анисье сколько вынести пришлось! Таких учить надо, и желательно не только словесно.

Витюша покаянно вздохнул:

– Люд, ты не злись только. У меня с собой нету денег, совсем нету, понимаешь? Я завтра с утра занесу, мне ни к чему с тобой скандалиться, сто пудов ни к чему. У кого еще я отвертки брать взаймы буду… И про этот случай забудь, бес попутал. Я вообще-то как рассудил? Ну, думаю, загуляла девчонка, родичи ее разыскивают, так и пусть найдут, потому что с семьей всегда лучше, чем с чужими. А чего случилось-то? Выходит, не надо было им сообщать, где она обретается?

Людмила посмотрела в его простодушно-бессовестную физиономию и ничего не сказала.

– Так я зайду с утречка? Или простишь должок, а, Валерьевна? Или потерпишь недельку?

– Завтра. Чтобы завтра вернул мне деньги, – с тихой яростью произнесла Людмила. – А про отвертки забудь. Навсегда.

– Да ладно, Людочек, не злись. Я с тортеусом приду, – разулыбался Витюша, не смутившись от ее тона. – Чайку махнем и помиримся окончательно. А, Валерьевна, согласна?

«Хоть плюй в глаза», – устало подумала Людмила и кивнула: заходи, мол, попьем чайку. Что с тебя взять, пацанчика нагленького, хоть тортик вафельный к утреннему чаю. На кофе пусть не рассчитывает.

– От десяти до одиннадцати, не раньше и не позже, – сказала она, разворачиваясь.

– В такую рань? В воскресенье? – скривился Витюша.

– Не тебе диктовать условия, милок, – наставительно проговорила Людка. – Придется под мои планы подстраиваться.

– А что у нас по плану? – игриво поинтересовался Ступин.

– Не знаю, что у вас, а у нас провокация.

– Провокации обожаю. Могу поучаствовать.

Окинув сострадательным взглядом хилую конституцию собеседника, Людмила произнесла:

– Если дело дойдет до потасовки, ты мне не помощник.

– Обидеть хочешь? – насупился Ступин. – Я в потасовках настоящий бизон.

– Я пошутила. По плану у меня романтическое свидание. С одним кочегаром.

– Ты опустилась до кочегара?

– Ну, может, он и не кочегар вовсе, хотя ногти в окаемочке. Под окнами моими бродит, страдает. Думаю, влюблен, а я-то несвободна. Нужно его как-то отрезвить и успокоить.

Ошарашенно посмотрев на Людмилу и не сообразив с ходу, как на услышанное следует реагировать, Ступин неуверенно проговорил:

– Ну типа заметано. Не раньше десяти и не позже одиннадцати. Не проспи сама.

В дальнем конце детской площадки, за песочницей и качелями, за конусом света одинокого фонаря, на скамейке сидел человек. Тихо сидел, не желая, чтобы эти двое его заметили.

Они не заметили.

Облокотившись о перила балкона, Сергей бездумно смотрел на темные ветви каштана, колышущиеся под легким ветерком. Каштан произрастал под окнами их дома давно, с самого заселения пятиэтажки, и вымахал до третьего этажа и даже выше. При желании можно было, вытянув руку, поздороваться с деревом, потрогав его за «ладошку», что Сергей и проделывал иногда в приступе сентиментальности. Днем каштан был хорош: осень разукрасила его крону, не скупясь на желто-огненные тона. А сейчас он казался просто серо-зеленой копной с небольшими прогалинами, через которые, впрочем, совсем ничего нельзя было рассмотреть. Но Портнов и не рассматривал ничего. Портнов думал.

Мысль была одна, привычная, обкатанная, но он находил в ней какое-то болезненное наслаждение, потому и не отпускал. Если ты взрослый мужик, и тебе кажется, что, размышляя о некоем своем поступке в далеком прошлом, ты делаешься на это время к кому-то ближе, а если точнее – этот кто-то делается ближе к тебе, то иначе как болезненным данное наслаждение не назовешь.

Единственный шаг, стоивший счастья. Портнов не хотел больше врать себе – именно счастья всей жизни стоил тот шаг. Считаешь, это был равноценный обмен? И что ты имел в результате него все эти годы? Кайфовал от ощущения, какой ты гордый и бескомпромиссный? Или от презрения к той, которая так сильно обидела тебя? Презрение к ней было велико. О нем ты не забывал на протяжении целой жизни с небольшими промежутками на попойки с друзьями и серый секс. И вот это вот все – ради чего? Собой, что ли, любовался, придурок?

Она была маленькая восторженная девчонка, глупенькая, конечно, хоть и мнила о себе. Девчонка, которой прополоскали мозги лживые заезжие политтехнологи, вещающие на всю страну, но получающие инструкции снаружи. А она с готовностью этот бред восприняла.

Отчего такая готовность? Это можно понять. Не хочется в восемнадцать быть частью стада. Хочется быть уникальным и независимым. Если ты со стадом, значит, тобой рулят, как хотят. Или ты примитивен до безобразия, до полного к себе отвращения. Такая вот заразная инфекция подросткового возраста. Только ты-то куда смотрел, Серега?

И не извиняет тебя вовсе, что самому было восемнадцать. Не извиняет, потому что ты мужик, ты по-любому старше. Ты должен отвечать за свою девочку, не отпускать ее в плавание одну. Все ее невзгоды, если таковые были, на твоей совести, кабан. Все твои – тоже на твоей, но не о них речь. Сам накосячил, сам и хлебай.

И что самое поганое в этой истории – это то, что уже ничего не исправишь.

Она прощения попросила – как по сердцу ножом полоснула. От этих невозможных, неожиданных слов Серега задохнулся даже и не знал, что нужно в ответ сказать. И выдал перл в привычно-обычной саркастической манере, которая всегда наготове. Палочка, блин, выручалочка. Но самое скверное, что Миколетта и не удивилась вовсе. Как будто и не ожидала от него услышать что-то человеческое. Или все-таки задел он ее? Если задел, то урод в квадрате.

А мужики вокруг нее вьются. Хлыщ компьютерный, скользкий тип. Отчего Миколетта его терпит? Кочегар какой-то. Откуда в Москве кочегары? Сегодня к ней заходил ухарь в джинсе, с иголочки, и они вместе отбыли, хоть и на разных тачках. А привез ее вообще кто-то четвертый на «Лексусе». Если бы не был уверен Серега, что Людка столь же разборчива, как и в былые годы, то хрен знает что про дамочку мог бы подумать.

Он не ревновал. Какое право он имеет? Но было горько, до глухого стона горько, что нет ему места в ее жизни. И это уже навсегда.

Уехать бы поскорее. Или уже на нары, в тюрягу. На все согласен. Только чтобы подальше. Потому что здесь сил нет не следить за ней. И он следит.

Проснулась Людмила по будильнику, петушиным гиканьем вытолкнувшим ее в реальность. Надо будет поменять рингтон. Хотя этот ей нравился. Но не нынешним утром.

Не сразу вспомнила, что распланировала на сегодня и что было вчера. Пялилась в потолок, сканируя память. Вычленила позитив в предстоящем деле. Мобилизовалась на негатив. Можно вставать.

Из ванной прошла на кухню. С грустью взглянула на Клашину самодельную колыбельку, на тросе подтянутую вверх почти до карниза. Пока эту конструкцию она разбирать не будет, повременит. Ведь не мешает же, ну правда…

Взглянула на ходики. Время для завтрака есть, но сначала она позвонит. Кому же позвонить сначала?

– Николай Никитович? – пропела Людмила в трубку в ответ на скрипучее соседское «алле». – Доброе утро. Вы не могли бы заглянуть ко мне часиков в одиннадцать? Если я не ошибаюсь, в это время вы с Шариком с прогулки возвращаетесь, так не затруднит ли вас…

– А что произошло, Людмила? Зайти мне не трудно, но хотелось бы знать, зачем я вам понадобился. Тем более что овес к лошади не ходит.

Вон оно как. Овес, значит. К лошади. Ты, Миколетта, выходит, лошадка. Можно смело сказать – кобылица.

– Я бы не утруждала вас, Николай Никитович, дорогой, но занемогла немного. А дело важное. Нашего с вами соседа касается, Портнова.

В трубке воцарилась тишина. Людмила даже решила, что повесил сосед трубку, но, видимо, он ее просто ладонью прикрыл и размышлял над ответом.

– А с чего это вы вдруг его проблемами озаботились, а, Людмила? – ожила трубка, дохнув ядом. – Вчера вы с каким-то козырем отбыли, вернулись к полуночи ближе, а сегодня уже вам Сергея подавай?!

– Свешникова доложила?

– Какая разница?!

– Ну, во‐первых, не Сергея мне подавай, а вас, уважаемый мой Николай Никитович, – с мягким смешком возразила Люда. – А во‐вторых… Во-вторых, у меня имеются веские причины подозревать в отравлении Зинаиды вас. Не хотите ознакомиться? Если желаете, то только лично. Не по телефону.

– Что за инсинуации! – после некоторой паузы гневно выкрикнул пенсионер Калугин и бросил трубку.

«И чего ты добилась?» – кисло подумала Людмила, разглядывая морской пейзаж на заставке смартфона.

Телефон запиликал вызовом. Не мобильный. Домашний.

– Слушаю, – произнесла она.

– Буду в одиннадцать, – пролаял сосед. И отсоединился.

И тут Людку пробрало. Ей стало страшно.

Теперь нужно срочно звонить Сереге. Или не звонить Сереге?

Людмила отыскала среди записей его городской, набрала. Сбросила. Снова набрала. Подождала три гудка. Сбросила.

Ты, оказывается, мямля, Миколина. Решай уже, нужна тебе его поддержка или так сойдет?

Она решила, что справится сама.

Как же сама, если ты совсем ничего не приготовила?! Никакого алгоритма действий не составила, не продумала, что и в каком порядке говорить преступнику будешь, а Калугин – преступник, циничный, беспощадный, хитрый, и такого вот матерого нужно за руку поймать.

Поймать-то ты его, допустим, поймаешь, да кто об этом сможет узнать, если он тебя порешит, как и Зинаиду? А ты между тем не имеешь внутренних сил к Портнову за помощью обратиться. А больше обратиться тебе не к кому. Если не к Витюше Ступину, но это для анекдота.

Но вчера было некогда размышлять о сегодняшних алгоритмах, не до того же ей было!

Могла бы в таком случае перенести задуманную операцию. Отчего – нет?

Оттого что упрямая. И глупая – сама себя настроила на сегодняшнее утро и выйти из программы не смогла. Или не догадалась, что выйти можно.

И малодушная.

Кстати, отчего ты дрейфишь? Отказ боишься услышать или колкости? Или неприязненный тон безо всяких колкостей?

«Ничего я не боюсь, – рассердилась Людмила. – Просто не хочу Серегу напрягать. Передумала».

Именно так. Ничья помощь, возможно, и не понадобится вовсе. Даже наверняка не понадобится. Ты просто-напросто сочиняешь хитрые ходы, чтобы Портнов немножко в твоей жизни поучаствовал. Вымучиваешь их даже, а не сочиняешь.

Привыкай, Людмила Домбровски – он не твой. Если до сих пор не привыкла.

Поэтому спокойно и без паники – да какая еще там паника, с чего вы взяли! – следует воспользоваться оставшимся до опасного рандеву временем и рассмотреть ситуацию со всех сторон.

Главный и единственный вопрос, который Людмилу должен всерьез беспокоить, – это каким образом преступник решит аннулировать угрозу в Людкином лице. Навряд ли он вновь прибегнет к ядохимикату, не дурак, он понимает, что никаких жидкостей в его присутствии Миколина пить не будет. Значит, действия убийцы будут более прямолинейными.

Плохо это или хорошо для нее? Ну, как сказать… Вывод напрашивается сам собой: ей следует беречься от удара по темечку чем-нибудь тупым и тяжелым или от ременной удавки, наскоро сооруженной из собачьего поводка. Не стоит выпускать Калугина из поля зрения, и все будет хорошо, Люда.

Но если все будет так хорошо, на чем ты сможешь подловить убийцу? Придется возвращаться к плану А: предложить преступнику чаю. Оставить его наедине с чашками ненадолго, а потом исхитриться, и питье, приготовленное им для тебя, вывести из оборота.

Как вывести? Проблем не будет. Отвлечь его внимание какой-нибудь ерундой и подменить. Чашку с отравой поставить на дальнюю верхнюю полку, с глаз калугинских долой. Это выполнить Люда сумеет.

И смартфон на звукозапись нужно включить, не забыть бы.

Кстати, у старика тоже сейчас имеется время, чтобы над своими действиями поразмышлять.

А не совершила ли ты промашку, пригласив его заранее? Могла бы перехватить его на лестничной клетке, когда он будет возвращаться с променада, взяла бы его врасплох. Теперь преимущества потеряны.

Да, в агенты спецслужб ты, Миколина, не годишься.

Людмила потянулась к таймеру и взвела его, чтобы просто послушать стрекот велоцепи, который ей всегда нравилось слушать. Дробные мягкие звуки ласкали ухо и успокаивали нервы.

Крестик выскользнул наружу, Людмила убрала его обратно за отворот пижамки. Может, на цепочку его нанизать?

Вчера он тоже выбился, а Люда не заметила в суете. Наверное, когда с покрышками возилась – демонтажем и перекаткой с участка на участок. А Карасев заметил. Высказался, насупившись, что нательный крестик не следует носить поверх одежды, чай, не украшение, и, осторожно взяв его двумя пальцами, заправил ей за вырез тельняшки. Смутился. Проговорил: «Я вот тоже на веревочке ношу» – и вытянул из-за ворота рубашки огромный золотой. И вправду – на веревочке, на черном сутаже, вот причуды.

Это все происходило, когда они полицейских ждали. Бэттичка еще не верила, что их с братцем под стражу возьмут, думала, муженек попугать решил, а потом все простит и забудет. Отчего же не забыть, если происшествие без особых жертв закончилось? Ну, ошиблась молодуха, с кем не бывает. Приревновала мужа к падчерице, это ведь так понятно.

Но он сказал Людмиле, кивнув в сторону привалившихся к стене «упырей»: «Хорошо, что так и не венчаны остались. Времени все не находилось, а теперь я рад, что не нашлось. Жаль, однако, что вы за банкиром».

А Бэтти заверещала: «Да врет она все, нету банкира, нету! И в кольце у нее стекляшка, а ты повелся!»

И Людмила не знала, хорошо это или плохо, что мадам Карасева так про банкира верещит.

Скривившись, как от соседского перфоратора, Карасев дождался, когда Бэттичка утихомирится, и продолжил, глядя на Людку исподлобья: «А то, может, бросай своего банкира? Мы тебя на зоотехника выучим, без образования нехорошо в наши дни. А колец таких я тебе два куплю. Или сколько захочешь».

«Я подумаю», – пообещала Людмила. «Точно подумаешь?» «Точно», – повторила она. Лицемерка.

Времени в его распоряжении было немного, но он все успел. А успел потому, что заранее приготовил инвентарь и расходники. Он не предполагал, что эти предметы могут понадобиться так скоро, но и не отвергал подобной возможности.

Стремительных поворотов событий он не любил. Не потому что не успевал за ними, а потому что… не любил. Просто не любил. Ему нравилось смаковать саму подготовку к чему-то значительному и важному, а комкать и спешить – это, считай, убить половину радости, сущее транжирство. Радости в современной жизни совсем мало осталось, особенно для ценителей и знатоков.

Но коли получается так, а не иначе, то следует проявить здравомыслие, поискав преимущества в раскладе, который подсунула вертихвостка-судьба. Он нашел. Отличное преимущество сыскалось. А найдя, он уже не мог уверенно ответить себе на вопрос, а так ли он огорчен сложившимися обстоятельствами?

Пожалуй, нет. Пожалуй, после рассмотрения даже доволен.

Он хотел наблюдать – он увидит. Он хотел убрать с дороги – он уберет. Он хотел окончательно замести следы – у него получится! И все одним разом. Одним большим, одним мощным, насыщенным махом.

А впечатлений вообще получит на год вперед. Или хотя бы на месяц, но и это отличные дивиденды.

Пора на выход или рано еще?

Нельзя явиться слишком рано, это осложнит дело. Даже может совсем испортить. Но и передерживать опасно. Он взглянул на часы.

Голос у Николая Никитовича был донельзя огорченный, а вид растерянный. И пахло от старика тревожно – то ли корвалолом, то ли валерианой с ландышем. Чем-то таким медицинским пахло.

«Сережа, – проговорил он надтреснуто, – ты, наверное, не поверишь, но Людмила Миколина… правда, я не знаю, какая сейчас у нее фамилия, у Людмилы…»

Портнов раздраженно мотнул головой, давая понять, что ему совершенно это не важно. И не важно, и неинтересно.

«Заходите, дядя Коль», – сказал он, отходя в сторонку, чтобы пропустить пенсионера Калугина в глубь квартиры.

Николай Никитович посмотрел вопросительно на Шарика, тот с укором – на Николая Никитовича, оба уставились на Сергея.

– Не могу, некогда совсем, – с сожалением проговорил Калугин. – Я ведь и так с Шаром гуляю позже, чем следовало бы, а он терпит меня, старика. А сегодня еще с Гортензией происшествие случилось… Отравилась животинка чем-то. Подозреваю, что аспарагус решила погрызть, хоть и ругаю ее за это, но разве их, кошек, урезонишь… Опрысканы были мои растения, от плесени пришлось обработать, та еще напасть. Ну и тошнило деточку нашу, просто наизнанку выворачивало, еле откачал. Желудок ей промыл, клизму поста…

– А с Миколиной-то что? – невежливо перебил старика Портнов. – Тоже… аспарагуса наелась?

– Белены она наелась, – с неожиданной злобой отчеканил пенсионер, а Сергей задрал бровь.

Подойдя почти вплотную к Сергею, стоящему в проеме входной двери, пенсионер, понизив голос, продолжил с яростным возмущением:

– Сегодня утром она мне позвонила и сделала заявление… Сделала следующее заявление…

Никитович явно волновался, поэтому Портнов решил, что торопить его не стоит, себе дороже получится, и приготовился терпеливо ждать. Все, что касается бывшей Миколиной и неизвестно чьей нынешней, ему было важно. Зачем-то.

– Да-да, – проговорил он, как бы желая старика подбодрить, и тон его был заинтересованным, но умеренно, как бы из вежливости.

Калугин голосом, в котором сквозили обида и отчаяние, выдохнул Сергею в отворот рубашки:

– Людмила сказала, что у нее есть какие-то доказательства, что Зину прикончил… я.

Сергей обомлел. Что угодно ожидал услышать, но только не это.

– И она пригласила меня сегодня зайти, чтобы эти доказательства предъявить. Поначалу я возмутился и бросил трубку, а потом решил – пойду. И не один, а тебя возьму с собой. Вот пускай в твоем присутствии она все мне и предъявит. Ты ведь не откажешь, а, Сереж? Сходим вместе, разберемся?

Он просительно посмотрел на соседа. Шарик, который уже нетерпеливо переминался с лапы на лапу, слегка потянул поводок, прихватив его клыками. «Погоди, Шар, сейчас пойдем уже», – не отворачивая взгляда от Портнова, произнес Николай Никитович и повторил просьбу: «Ну так как, Сережа, сходим?»

Сосед молчал. Вот так номер. Она что же – следствие по делу открыла? Так сказать, параллельно-независимое? На Миколетту это похоже. Анализировать Людмилины мотивы сейчас не стоит, а вот выводы, которые она сделала, пожалуй, нужно обдумать. При чем тут сосед-пенсионер? И так ли абсурдно ее предположение?

Никитович, не выдержав паузы, сбивчиво продолжил:

– Тебя, наверное, смутило, почему я к тебе обратился… Как бы так несимпатично получается, что я тебя прошу, чтобы ты Людмиле сказал, что я ни при чем, потому что это ты отраву Зинаиде подсыпал… Все не так, Сережа! Я ни единой минуты не верил, что это сделал ты! Просто свидетель разговора нужен, а к кому мне еще обратиться?

«Да хоть к бабе Вале Свешниковой, – с недоумением подумал Портнов. – Ей точно по кайфу будет. И свидетель из нее почти профи», – но вслух проговорил:

– Конечно, мы сходим вдвоем, если вы считаете, что так будет лучше. Хотя я уверен, что это недоразумение.

Недоразумение или факт – совсем не важно. Если Миколетта в своих подозрениях права, ей потребуется защита: не стоит оставаться один на один с преступником, когда обличаешь его в злодеяниях. Портнов подходящая для этого дела кандидатура.

Но, похоже, девочка здорово ошиблась. Если бы Калугин был убийцей, не позвал бы он Сергея сопровождающим, нет, не позвал бы. Потому что Сергей двумя пальцами левой руки придушит вот этого самого пенсионера, если тот отдаленным участком своего стариковского мозга только замыслит причинить вред его девочке. И, наверное, пенсионер об этом догадывается. Не слепой.

Конечно, ее домыслы полный абсурд, но Сергей приглашение примет. Уже его принял. И пойдет к ней. Чтобы просто еще раз посмотреть на нее вблизи. Кто знает, может, в последний?

Время перевалило за половину одиннадцатого, а Ступин все не появлялся. «Припрется без пяти – не пущу», – решила Людмила, подходя к кухонному окну.

Не хватало еще, чтобы из-за какой-то несчастной тысячи рублей была сорвана запланированная провокация. Никитович, увидев ступинскую рожу, тут же отчалит, пообещав зайти другим разом. И вот тогда Людкины шансы выбраться сухой из воды уменьшатся до минимального размера.

Напрасно она отказалась привлечь к делу Портнова. Все ж таки не для собственного удовольствия она эту авантюру затеяла, а исключительно чтобы Серегу выручить из беды. Вот только говорить ему об этом не нужно, потому что нельзя. Он очень гордый и помощи от нее не примет. Заодно все испортит. Как именно испортит? Да уж придумает – как.

А привлечь, не объясняя цели и задачи, тоже не получится. Он не дурак, чтобы оказывать помощь вслепую. Тем более тебе.

Раздвинув жалюзи на окне, Людмила окинула взглядом дворовый пейзаж. Пространство меж двух пятиэтажек было малолюдно. Только на детской площадке имелся народ – два пацаненка трех-четырех лет и одна девочка постарше. И, конечно, мамаши на скамейках по краям площадки, уткнувшиеся в смартфоны. Две – в смартфоны, а одна, консервативно так – в вязание.

Скрипучую и покосившуюся мини-карусель оккупировал единолично Витюша. Напряженно вытянув шею, смотрел куда-то поверх кустов, растущих по обе стороны пешеходной дорожки, пролегшей вдоль подъездов дома напротив. При этом ветровка у него на груди странно топорщилась.

Посмотрев, куда пялился компьютерный мастер, Людка увидела Альдочку, счастья ей и всяческих благ. Витюшина половина вышла из-за торца пятиэтажки и остановилась в нерешительности на углу.

Витюша пригнулся.

Клоунада.

И что дальше? Кинется к супруге? Или наутек?

Интересно, а Эсмеральда как-то ощущает, что за ней следят аж две пары глаз? Может, что-то и ощущает, судя по тому, как тревожно озирается.

Госпожа Ступина дошла до первого от нее подъезда и скрылась за металлической дверью с ржавыми пятнами поверх серой масляной краски. Прежде чем войти, задрала голову кверху, чтобы, видимо, рассмотреть что-то в окнах лестничных пролетов. Тухлый номер. Когда их там мыли в последний раз, окошки эти?

Не успела дверь за супругой притвориться, Витюша снялся с низкого старта и, втянув голову в плечи, метнулся в противоположную сторону. Людка проследила, как тот скрылся под козырьком ее подъезда, и приготовилась открывать дверь. Хотя поздновато он идет. Но причина вполне уважительная. Людмила хмыкнула.

Тут она вспомнила, что так и расхаживает в пижаме, и кинулась переодеваться. Звонок заливался, а она все еще копалась в шкафу с дикой мыслью, а вдруг сегодня придет Серега. Отчаявшись принять решение, обругала себя слабоумной: потому что с какой стати он должен прийти, – и напялила обычные спортивные штаны и футболку, в меру ношеные и совершенно неглаженые.

– Здорово, Валерьевна, – озабоченно проговорил Витюша, втискиваясь в прихожую и плотно прикрывая за собой дверь. – Еле ушел. Я хотел сказать, чуть было не опоздал. Ты же до одиннадцати прийти разрешила, а у меня дела срочные случились. И за тортиком заходил.

При этих словах его физиономия расплылась в самодовольной улыбке, и он вытащил из-за пазухи слегка потерявшую форму картонную коробку с шоколадно-вафельным деликатесом.

– Вот! – торжественно произнес Ступин, вручая презент Людмиле. – Ставь чайник, Людок, праздновать будем примирение.

Людмила молча смотрела на посетителя, никак не выразив восторга по поводу гостинца.

– А! Чуть не забыл, – фальшиво улыбнулся Витюша, извлекая из кармана сложенную вчетверо тысячную купюру. – Вот, долг возвращаю. С процентами, – и он подмигнул, многозначительно указав взглядом на торт в руках Людмилы.

– Сколько времени? – ледяным тоном поинтересовалась та, не сдвинувшись с места.

– Времени сколько? В смысле – который час? Без пятнадцати одиннадцать, – все еще бодрясь, ответил Витюша.

– Десять пятьдесят три. За то, что деньги вернул, благодарить не буду, торт можешь сам с супругой потребить, и извини, мне некогда уже.

Ступин посмотрел на нее задумчиво и произнес:

– Обижаешься. Ну, ты знаешь, Людок… Я бы сам обиделся. Точно, обиделся бы на твоем месте. Ну, лоханулся, ну с кем не бывает. Как говорится, повинную голову… Давай мириться, а? Я ж не думал, что тебя подставляю. Век воли не видать… А взглянь-ка, какой я инструментик крутой приобрел! Если понравится – он твой, подарю, мне для дружбы нашей не жалко!

Ступин зашарил по карманам. Людмила, вздохнув, развернулась в сторону кухни. Витюша, бормоча под нос, что ради дружбы с Валерьевной он готов и на жертвы побольше, чем селекционный инструмент, следовал за ней, держа в вытянутой руке кожаный футлярчик с мультитулом внутри.

Положив торт на край столешницы, Людмила произнесла:

– Вить, мне ведь и вправду некогда. Давай так поступим. Подарок твой я уберу и обещаю к нему не притрагиваться до завтра. А завтра, когда ты по клиентам будешь ходить, забежишь на чай. Договорились?

– Значит, не обижаешься больше? – осклабился Витюша. – Тогда ладно, тогда я пойду. Только вот на наборчик взгляни. Правда, круть?

– Китай по лицензии? – деловито осведомилась Людмила, протягивая руку за крошечным пеналом, в котором нераскрытым веером гнездились отвертки, кусачки, шильце, бокорезы и прочее богатство для практикующего технаря.

Ступин ответил самодовольно:

– Обижаешь, Германия.

– Да ладно. Гонишь, – проговорила она недоверчиво.

– Один момент, – с важным видом Витюша забрал у нее пенальчик, бережно выдвинул из кожушка отвертку, потом вторую и принялся изучать на них надписи.

– Во, во, смотри! – возликовал он, возвращая набор и тыча пальцем в основание инструмента. – Вот тут клеймо ударное, видишь? Штучная работа, прикинь.

– Ты пьяный, Ступин?! – негодующе воскликнула Людка, отдергивая руку. – Теперь у меня столбняк будет!

Пустяшная царапина, но как теперь Миколиной посуду мыть? А еду готовить? В перчатках? Несколько дней неудобств и мучений? Перчатки из латекса она не переносила.

– Не шути так, Валерьевна! Двигай к мойке! Мы это дело сейчас водичкой промоем и зеленочкой зальем, – засуетился Ступин. – Где у тебя зеленка? Или перекись? Или лучше я тебе пластырь дам бактерицидный. Где ж он, зараза, запропастился?

И Ступин снова принялся шарить по карманам, приговаривая, что он дико извиняется и загладит.

– Одни от тебя неприятности, – сердито проговорила Людмила, позволяя компьютерщику пристроить к порезу клейкую полоску, которую тот, наконец, обнаружил в бумажнике по соседству с блистером антиполицая.

– Ты присядь, Валерьевна, посиди. Я вижу, ты вида крови боишься. Есть такая болезнь психическая, забыл как называется, когда крови своей боятся, – тарахтел Витюша, подводя Людмилу к табурету у окна.

– Когда это я крови боялась? – возмутилась Людка, усаживаясь на предложенное место.

Посидеть не помешает. Ноги ослабели, ватными стали. И рука с пластырем тоже мурашками пошла.

Порез на правой руке – это нонсенс. Работая отверткой или хоть вон ножом, сам себе такого не обеспечишь. Если, конечно, ты не левша. Или если только о посторонний предмет не поранишься.

Витя Ступин левшой не был.

Тем не менее рваная царапина неопрятной заживающей запятой бугрилась на его правом запястье. Царапину Людмила видела и раньше. Свежую еще.

Проследив ее взгляд, Витюша криво усмехнулся. Стоя у Людмилиного импровизированного верстака, он рассматривал карандашные рисунки, подаренные Натэллой.

– Ты тут старше, – небрежно проронил он, откладывая в сторону листок с портретом, и Людмила заметила, как изменился его голос. И тон, которым он произнес короткую фразу, тоже сделался другим.

Людмила обвела медленным взглядом привычное домашнее пространство. Такое родное, теплое, милое.

Кажется, ты здорово влипла, детчка. Кажется, всю эту красотень ты видишь последние минуты. И самодельный таймер, и смешные статуэтки из болтов и гаек. И люльку Клашину, едва заметно раскачивающуюся у тебя над головой.

А свою «забавную механику» так и вовсе не достроишь.

Она попыталась подняться на ноги. Ничего не получилось.

Ступин заметил ее движение и развел руками, как бы сожалея.

– А здесь сосед твой отображен, если я не ошибаюсь? Который несчастную консьержку траванул? – поинтересовался Витюша, изучив второй листок. – Похож, весьма и весьма. Кто же его так отсканировал удачно?

– Это не сосед. Это ты, Ступин, – разлепила губы Людмила. – Узнал себя?

– А теперь и ты узнала? В другой ситуации я бы сказал: жаль, но не в нашей, Людочек. В нашей как раз все складывается удачно. Но ты меня удивила, признаюсь. Ты просто космос, Валерьевна, а я тебя недооценил. Что-то Кирюшка задерживается. Вы же с ним на одиннадцать сговорились? Сейчас одиннадцать.

– Кирюшка? – не поняла Людмила.

– Кирюшка Лапшин. А он тебе так и не представился, обормот? Ты его кочегаром вчера назвала. Тонко подмечено.

– А зачем тебе… кочегар? – вновь спросила Людмила, чтобы пустым ненужным разговором заслониться от убийственной правды. Если срочно от нее не заслониться, то раздавит, уничтожит. Сведет с ума.

Потому что ничего другого сделать Миколина не может. Только спрятаться. Только оттянуть момент осознания и неприятия, абсолютного и бессильного.

Ноги пропали. Хотя вот они, рядышком стоят, колено к колену. Но – пропали. Не чует их Людмила и не владеет. Правая рука тоже сделалась чужой, ее предплечье сейчас замерло холодным валиком на столешнице. Левая пока принадлежит ей, но надолго ли. Разговаривалось с трудом.

Сволочь. Какая же сволочь этот Ступин. И убийца.

– Ну как зачем? – благодушно удивился Витюша. – Чтобы композиция стала завершенной. С точки зрения проектировщика, то есть меня. Да и красивее так получится, я бы даже сказал – изящнее. С точки зрения режиссера-постановщика, не с вашей. Вы с Лапшиным у меня актеры одноразовые, но это ничуть вас не умаляет. Даже, наоборот, возвышеннее делает.

– Ты и проектировщик, и постановщик?

– А что? Одно другому не помеха.

Плохо это или хорошо, что с минуты на минуту Никитович должен прийти? Если с Шариком, то хорошо. Если один…

– И вправду. Не помеха. Только зачем тебе этот сложный спектакль? С точки зрения конечного потребителя? Как я понимаю, зрителем тоже будешь ты?

– Ощущение сильное, веришь? Смотреть, как новый труп рождается. Просто крышу сносит, жаль, что я раньше этого не узнал. Хотя… Какие наши годы, а, Людочек?

И Ступин визгливо рассмеялся.

Все так же посмеиваясь, подошел к мойке, обрадованно хрюкнул, обнаружив несполоснутые чайные чашки. Уверенным движением выдвинул ящик тумбового стола, теперешнего верстака, извлек пару одноразовых полиэтиленовых перчаток. Он знал, что и где тут лежит. Напрасно Людмила его приваживала. Точнее – напрасно не поперла его поганой метлой, когда он повадился к ней забегать не по делу.

Перчатки надел, пошевелил пальцами, разминая, озорно Людмиле подмигнул. Направился к чайнику, стоящему на узенькой тумбочке у окна.

– Надобно водички налить, – оповестил он Людмилу. – Какое же чаепитие без воды? Думаю, можно и нефильтрованной. Возражать не будешь?

Скоро Никитович с Шариком придут, до их прихода дожить как-то надо. Тяни время, Людмила, растягивай. Иначе гоблин напоит тебя чайком по специальному рецепту и понаблюдает… рождение нового трупа. Или чай всего лишь реквизит? Потому что отвертка отравленная была?

– Значит, договорились, Сережа? Я зайду за тобой минут через тридцать, согласен?

– Не вопрос, – широко улыбнулся Сергей. – Заходите. Буду готов.

В приятном расположении духа, которого давно за собой не замечал, напевая под нос мотивчик про хруст французской булки, он вернулся на кухню, завершать неначатое.

Вид мойки, до краев заваленной вчерашней немытой посудой, настроения не загасил. Однако появилось сомнение: нужно ли приниматься за неблагодарный труд прямо сейчас или лучше отложить на вечер, чтобы потом в один присест разделаться со всем мытьем единовременно, когда к груде тарелок, кружек и кастрюль прибавится сковородка из-под яичницы, а также замасленный нож и вилка? Позавтракал он бутерами, разложив их рядком на разделочной доске, а обедать дома не собирается, дабы не множить хаос. Выйдет в город, где-нибудь перекусит. Или Миколетта щами угостит. Шутка.

Здравый смысл двоился, склоняя хозяина то к тому, то к этому. Лень тоже задавалась вопросом, хорошо ли будет откладывать работу, если потом ее делать будет еще противнее. Хозяин с выбором варианта медлил.

Чтобы взвесить все «за» и «против», принялся бродить по квартире. Вспомнил, что ему следует во что-то переодеться к приходу соседа, полез в шкаф.

Затренькал телефон в прихожей. С неожиданным веселым чувством Портнов кинулся к аппарату.

Конечно, это Миколетта. А кто еще? Из полиции в воскресенье названивать не будут, и пацаны, которых он тренировал в течение последних недель, тоже не позвонят, затаились. Больше некому, только Миколетта. Наверное, желает поделиться подозрениями насчет соседа-пенсионера. Чудачка. Дорогая, милая чудачка.

Сергей снимет трубку и произнесет усталым голосом «алле», а она растеряется слегка от его чужого тона и скажет: «Привет, это я», а он ей: «Какие трудности?», а она…

– Сережа, это опять Калугин тебя беспокоит, – раздался голос того самого пенсионера. Голос у него был обескураженный и виноватый. – Задергал я тебя совсем, извини. Откладывается наша миссия на неопределенное время. В смысле, прямо сейчас я к Людмиле пойти не могу. Шарик в яму свалился. Я ему говорю: «Не смей туда бегать», а он рванул вместе с каким-то пуделем и съехал прямо в канаву. А там глинозем и воды по щиколотку. Знаешь, за тридцать шестым домом траншею разрыли? Менять трубы собрались. Вот Шар туда и ахнул. Хорошо, что не покалечился, дурилка, но вывозился так, что смотреть страшно. Сейчас в ванну его загоню, отмывать буду. А потом и пол за ним придется мыть, он же все изляпает, пока до ванны доберется. Ну что за день, что за день… То Людмила со своими фантазиями, то Гортензия с аспарагусом, теперь еще и Шарик…

Из трубки неясным фоном доносился шум проезжающих машин и человеческие голоса. Басом проскулил ньюф, давая понять Никитовичу, что сожалеет.

Сергей бодро произнес:

– Бывает, дядь Коль, все путем. Хорошо, что предупредили, а то я уж собрался…

Он запнулся, придумывая на ходу, а что же он собрался делать такое. Ничего ведь он и не собирался. Просто стоял на кухне над немытой посудой, бродил по комнатам и ждал, когда сосед дядя Коля позвонит ему в дверь. Позвонит и скажет, что пора идти к Миколетте.

А сосед не в дверь позвонил, а по телефону. И сказал совсем не то, что Портнову желалось услышать.

– Да? – растерянно спросил Николай Никитович. – Уходить собрался? Или что ты собрался?

– Собирался вам звонить. Чтобы уточнить, к которому часу вас Людмила ждет. Запамятовал. Вернее – мимо ушей пропустил.

– К одиннадцати приглашала. Но только… Ты знаешь… Передумал я. Вот прям только что передумал. Неприятности на моих животных неспроста посыпались. Знаки судьба подает, что не стоит к Людмиле заходить. К тому же бредни бабьи слушать не желаю. Извини, нехорошо я про нее выразился. Но только если ей что-то померещилось, пускай в полицию заявит. А меня увольте, не расположен.

И сосед повесил трубку. «Ничего-ничего», – пробормотал коротким гудкам Сергей и тоже нажал отбой.

Он медленно, чтобы не расплескать недоуменную горечь, стремительно залившую все внутри, двинулся к дивану. Улегся, закинув большие руки за голову, замер. Вскочил, кинулся к холодильнику, достал банку пива. Вернулся, поставил пиво на подлокотник. Снова лег, прикрыв широкой ладонью лоб и глаза.

И чего распсиховался?

Отдыхай. Полежи маленько, а потом тяпни пивка.

Как слону дробина?

Это легко исправить.

Мазнув рукавом рубахи по зажмуренным векам, Серега расхохотался. До слез расхохотался. До колик в животе. До дрыганья пятками по дивану.

Жестянка глухо свалилась на пол. А он все хохотал, размазывая по щекам выступившие от смеха слезы…

– Отвертка отравленная была? – без особой надежды на ответ спросила Людмила.

– Пластырь пропитан, – обронил Ступин, изображая невозмутимость, но не нужно быть знатоком человеческих душ, чтобы увидеть, как его распирает от гордости и самодовольства. – Дозировка мизерная, только чтобы из тебя говорящую куклу сделать. А для Кирюши я вот что предусмотрел.

Ступин вытащил из внутреннего кармана куртки жестяную коробочку из-под монпансье, приоткрыл, показал содержимое Людмиле. Ничего особенного – пара крошечных шприцев, оснащенных иголками и начиненных жидкостью мутно-розового цвета, и несколько ампул с тем же содержимым на свернутой вчетверо бумажной салфетке.

– Ты только не вздумай мне помешать! – погрозил ей пальцем Витюша. – Своей судьбы ты уже не изменишь, а усугубить можешь. Я «кочегара» твоего в прихожей встречу, за руку с ним поздороваюсь, по плечу хлопну. А по ходу в плечо через одежду ему укольчик впаяю. Можешь не сомневаться, получится. Он, может, и дернется, да поздно будет. Подведу его аккуратненько к столу и напротив тебя устрою. Так и будете сидеть, как голубки. Не слишком пошло? Пошлости в искусстве ненавижу.

– Ты бы, Ступин, хотя бы объяснил, за что мне такая честь, – стараясь держаться спокойно, проговорила Людмила. – Чем, так сказать, заслужила в твоем шоу участвовать. Вдруг вовсе не я тебе нужна. Обидно же будет, если ты препараты впустую истратишь.

– Все шутишь? Ну, так и быть, давай покалякаем, – усмехнулся Витюша, усаживаясь на табурет. – Ты вчера проговорилась, что у тебя с Кирюхой свиданка. А это не в моих интересах. Почему я догадался, что с Кирюхой? Потому что Кирюха по работе с графитом возится, и пыль графитовая с его клешней никогда не смывается и ничем. Въелась пыль в клешни его, прикинь? Лапшин за нычкой охотится, а я не забыл, как ты меня с чердаком подколола. Не помнишь? Не верю. Не важно. Значит, сболтнула, не подумав, вот и забыла. А я запомнил и сделал вывод. Я заподозрил, что ты отследила мою лежку. Вчера я узнал, что у тебя встреча с «кочегаром», и понял, что правильно заподозрил. Ты выследила и узнала, где мой тайник, а теперь собираешься с Лапшиным торговаться. Как я догадался, что ты про нычку узнала? Я умею мыслить логически, ласточка, это мой конек. Если бы не прознала, то не о чем вам с Кирюхой было бы базарить. И что любопытно, неделю назад он перехватил меня именно у твоего подъезда. В тот день вы и заключили сделку, угадал? Или хочешь сказать, что совпало так?

«Фигневый расклад. Вон как у него все по полочкам, и не разубедишь. Ты тоже хороша. Сказала бы вчера: с сантехником встреча, а ты все – кочегар, кочегар, дался тебе кочегар. А что будет, когда в дверь позвонит не «кочегар», а Никитович? Какие ступинские действия последуют? – с беспокойством размышляла Людмила. – И что предпримет Никитович, когда вместо меня ему откроет компьютерный мастер? И почему Калугина нет до сих пор?! Наверное, мне нужно будет закричать что-нибудь? Что-нибудь наподобие «помогите», и погромче? Или я подставлю под удар старика? Вон у этого маньяка взгляд какой… страшный».

Глаза Вити Ступина светились озорством. Каким-то зеркальным блеском светились. А за глянцевой его перепонкой угадывались пустота и мертвость. Не бездна, а глухая пустота. И мертвость.

Людмилу пробрал озноб. Ступин заметил, как ее передернуло, и улыбнулся едва заметно. А мертвость не улыбнулась. Она смотрела на Люду пристально и оценивающе. Не смотрела, а изучала.

Когда Ступин поймет, что гостей больше не будет, он займется Людмилой без промедления и индивидуально.

Давай, думай, детка, как его отвлечь, тяни время. Шанс спастись невелик, но имеется. Если Калугин придет вместе с ньфом.

А если без?..

– А вдруг мы говорим о разных «кочегарах»? – сделала попытку Людмила. – Давай обсудим эту возможность. И тогда никого устранять тебе не придется. И препараты сэкономишь.

– Людочек, ну, какая ты смешная, право слово! Тебя устранить мне по-любому придется! Ты вычислила, что это я к Зинаиде в гости заходил, а вовсе не твой вояка, а значит, жить тебе дольше не полагается. Кстати, а как ты дотумкала? Неужели только из-за царапины? – Ступин, развернув руку, внимательно осмотрел почти зажившую ранку на своем правом запястье.

– Из-за царапины. Убийца руку поранил об дверной косяк, вернее, об гвоздь на косяке. На который Зина сумки вешала, когда замки отпирала. Есть свидетельни… свидетели тому имеются. И еще… Видишь ли, Витя, бороды у Сергея в то утро уже не было. Сбрил ее Портнов, одни только усы оставил. На Конституции присягну.

– Да ты что?! – поразился Ступин. – Надо же, как оно бывает иногда… А я старался, клеил.

И засмеялся. Весело и от души.

Отсмеявшись, продолжил:

– Выходит, очень кстати я к тебе заглянул. Ты ведь не успела доложить про этот факт полисменам? Не успела, по глазам вижу. И не доложишь.

– Зачем ты Сережу подставить решил? Что он тебе сделал? Тем более фактуры у вас разные, да и роста в тебе… – она запнулась.

– Хотела сказать, что ростом мал и телосложения хлипкого? А то я этого не знаю, – недобро усмехнулся Ступин. – Никаких проблем, Валерьевна. Приобрел на блошином куртку камуфляжную на четыре размера больше и напялил поверх пуховика. Штаны пошире надел. А в берцы ваты сунул под пятки, чтобы росту прибавить. Шагал, как на ходулях, но оно того стоило. А касаемо того, сделал мне что-то вояка или нет, то вот что я тебе отвечу. Ничего не сделал. Но мне он не нравится. На физиологическом уровне не нравится, веришь? До спазмов в горле. А подставить кого-то надо было, согласна? Чтобы ментам жизнь упростить. Чтобы поменьше маялись, ментяры, расследуя висяк. К тому же бугай твой с Зинаидой на ножах был, я сам слышал, как он орал на нее аж до хрипа. И самое, пожалуй, главное, я знал, как его изъять из обращения, чтобы он без алиби остался. Училка ваша, старушенция, подсказала, хоть и не подозревала о том. Говорливые мы становимся на старости лет, нужно запомнить, чтобы, когда года накроют, ошибок чужих не повторять. Так и сложилось все одно к одному. А ты, выходит, меня и не подозревала?

– Не подозревала.

– Думала, у меня крутизны не хватит?

Людмила помолчала. Ответила тихо:

– Я плохо разбираюсь в людях.

– Теперь мнение поменяла?

– Поменяла ли я о тебе мнение? Еще бы, – и, помедлив, спросила: – А если я тебе скажу, что о твоей какой-то лежке в первый раз слышу, ты отстанешь от «кочегара»?

И зачем тебе за «кочегара» заступаться, если знать его не знаешь и даже не видела никогда, и не придет он сегодня вовсе? Рассчитываешь время растянуть, а по факту только разозлишь маньяка.

– Ой, не гони, Людочек, не надо! – заржал Витюша. – Я весь такой простодушный и доверчивый, прям повелся на твой треп. На чердаке ты, может, и не шарила, поэтому не знаешь, что у меня в схроне лежит, а в каком доме чердак и на уровне какого подъезда, точно разнюхала. Для Кирюхи этой инфы будет больше, чем достаточно. Особенно если он не побоится «папе» стукануть.

– Нейтронную бомбу заныкал? – брякнула Людмила.

– На фига? – удивился Ступин. – Нет, не бомбу, не «калаши» и не наркотики. Не моя тема. Там у меня приспособа одна хранится. Ну, так и быть. Пока Кирюша не подвалил, расскажу, чтобы оценила. Я, Людок, тебя как технаря сильно уважаю. Ты точно оценишь. А для вступления я вот что тебе скажу. Чтобы человек развивался, ему нужно быть собой недовольным. Собой, заметь, а не окружающей средой. И тогда недовольство начнет есть твой мозг и подталкивать к действию. Я на одном вебинаре слышал. Решил испытать. Тем более что недовольство у меня было готовое, но я его не с тем знаком ощущал. Предков винил, что не отправили на стоматолога учиться, капиталистов, что мизер платят, государство, что цены растут. А я типа не при делах.

Витю изводила мысль, что не тем он по жизни занимается, если нет у него денежных средств каждый сезон обновлять айфон и тачку, как того требуют приличия тусовки, в которую ему страшно хотелось влиться, но нищебродов там не признавали. В погоне за понтами, такими желанными, но очень дорогими, кредитную историю он испохабил, и ни один столичный банк в ступинские мечты больше вкладываться не желал. Заработок же компьютерного мастера позволял реализовывать лишь самое насущное – одежду, обувь, косметический ремонт квартиры и кое-что по мелочам.

Фирма, которая обеспечивала Витюшу заказами и за это имела половину с каждого клиента, специализировалась на прокладке интернет-сетей. Ступин расширил личный спектр услуг и за дополнительную плату выполнял ремонт ПК, лечил операционные системы от вирусов, инсталлировал сложные программы и даже натаскивал «чайников», но таковых находилось немного. Итого – гроши.

Однако за работодателя он покамест держался, потому что доход от наемной работы мог стать подстраховкой на случай коммерческих неудач или ширмой на случай успеха, только не придумывалось пока Витюше, что за данной ширмой ему прятать, а коммерческие замыслы были все какие-то невзлетные и бесперспективные.

Недавно его осенило. Шарил по интернету бездумно и наткнулся на интересную тему – нумизматику. И не простую, а антикварную. Ступина изумило, что клацаный медный пятак, затертый и уродливый, но одна тысяча шестьсот какого-то мохнатого года тиража, стоил деньжищ немерено, и главное – находились придурки с аукциона его выкупать, накручивая цену еще выше.

Для умного и не боящегося риска чувака, коим Ступин себя видел, эта тема могла стать настоящим кладом. Приспособу под названием «монетный аттракцион», при помощи которой чеканились сувенирные медальки и жетончики, приобрести легко, немного сложнее, но решаемо, выйти на спеца, чтобы он изготовил несколько съемных клише для матрицы и пуансона. Затем арендовать в промзоне гараж или сарай, чтобы не слышно было, как кувалдой лупишь – и все дела. Да, чуть не забыл, кувалду тоже нужно купить, но это вообще смешной вопрос.

Лохам медные кругляки можно будет продавать за антиквариат, а если вдруг с экспертом столкнешься, следует самому притвориться лохом и прогнать, будто знать не знал, что это фальшивка, и чтоб им пусто было, аферистам этим, у которых Витюша данную фальшивку приобрел. Точно прокатит.

Сначала все шло как по маслу. Пресс был приобретен на деньги, взятые в долг у Зинаиды. Она ведь, Зина-покойница, деньги людям ссуживала, но, собака, под нехилый процент. Да Вите-то что, ему главное было, чтобы ссудила, а потом разберемся. Борзыми щенками отдадим.

Только он призадумался, кому заказать клише – а работа была мало того ювелирная, так еще и не к каждому обратишься, чтобы вопросов не задавал, а выполнив, все забыл, – как случайно в столовке для шоферни столкнулся с Кирюхой Лапшиным – школьная кликуха Доширак. Витя Ступин такие столовки предпочитал фастфудовым обжоркам, но был удивлен, что туда же заглядывает и Кирюха. Оказалось – зарулил случайно, а после, скорее всего, пожалел.

Лапшин, разламывая вилкой общепитовский шницель и отправляя кусок за куском в рот, растрепал в промежутках между жеванием, что недавно нанялся в одну хитрую контору металлистом-лекальщиком, а поскольку, еще учась в школе, окончил художку и навыки остались, то и сложную гравировку тоже ему доверяют. Витя ничего не понял, Лапшин, окинув приятеля снисходительным взглядом, объяснил, что он гравирует на стальных плитках, которые станут потом главной частью литейных пресс-форм, сложные рисунки, чтобы в дальнейшем с их помощью отливать… Тут он запнулся, прикусив язык и косо взглянув на Ступина.

Но Витек уже все понял и возликовал. Перегнувшись через стол, он изложил бывшему однокласснику свою идею и сумел ею Кирилла зажечь, хоть тот и упирался поначалу. Видите ли, «папа» не потерпит, что кто-то из челяди работает на стороне.

Ступин переубедил, резонно заметив, что разовый заказ еще не работа на стороне, и пообещав гонорар, от которого глаза Доширака алчно заблестели.

Компаньоны рассудили, что с драгметаллами затеваться не стоит, а лучше освоить технологию на цветных сплавах. Медные прутки нужного размера выкупил Лапшин на каком-то складе металлопроката, а екатерининский пятак приобрел Ступин через интернет. Вновь пришлось влезть в кабалу к консьержке, да еще с распиской с паспортными данными. Обстоятельная женщина была.

А какой еще у Вити был выход? Не рассказывать же о проекте Альдочке? Она, конечно, из семейного бюджета могла бы средства отслюнить, только поначалу все жилы бы вытянула, выясняя, что да как, а потом, когда дело в колею бы вошло, вытянула бы все пенязи, до самого донышка, а Ступину это надо?

Короче, процесс пошел. Кирюха клише изготовил и про термообработку не забыл. С того разговора недели не прошло, как привез показать результат. А Витя стальные шайбы по карманам шустро рассовал и говорит: «Отлично, брателло, я опробую и тебе расскажу. И давай-ка ты мне мой пятак обратно, чтобы было с чем сравнивать».

Кирюха растерялся и пятак отдал, а когда до него дошло, как оно все может обернуться, запротестовал, зашумел, начал требовать, чтобы Ступин вернул ему оснастку, за руки принялся хватать и чуть не за грудки. Ступин лапшинские пятерни от ветровки отодрал и прошипел: «Тише ты, не кипишуй. Зырят на нас со всех сторон. Пойдем выйдем. Сначала я, ты следом. Встречаемся в сквере напротив, на третьей от входа скамейке».

Как же Витюша хвалил себя за предусмотрительность, сидя на пассажирском сиденье желто-полосатого таксомотора!

Встречались компаньоны все в той же столовке за столиком в углу – по инициативе Ступина, из соображений конспирации. Лапшин не знал, а Ступин не докладывал, что продал доставшуюся от родителей квартиру, съехавшись с женой, и теперь проживает в новой квартире в другом доме! В другом районе Москвы! А прописка у него вообще подмосковная, в бабки, покойницы, доме, который он на теплое время горожанам бездачным сдает.

Но выяснилось, что радовался Ступин рано. Наблюдательный и памятливый – работа такая, с глазомером связана – Кирюха Лапшин «сфотографировал» за долю секунды выскользнувшую из нагрудного кармана компьютерщика визитку, где имелись координаты фирмы-работодателя, и на этом Витя чуть было не погорел. Но не погорел ведь!

Потому что этот лекальщик сейчас явится к Людмиле, и дело будет завершено.

Однако все по порядку. Не найдя Ступина по старому адресу и не дозвонившись, потому что напарник, естественно, разговаривать с ним не собирался, Кирилл позвонил ему на фирму и выяснил у офис-менеджера Оли Мелюковой, по каким адресам данный конкретный мастер будет трудиться в ближайшие дни. Какую историю он преподнес Мелюковой, чтобы та слила ему инфу, теперь не важно. Секрета в них, конечно, не было, однако задаваемый вопрос сам по себе звучал нестандартно и должен бы насторожить официальное лицо, да и классическая женская вредность была не на лапшинской стороне, однако сведениями он разжился. И подстерег Витю Ступина на выходе из Людкиного подъезда. А сориентироваться Кириллу помогла та же говорливая училка, надо же – то нашим, то вашим.

С раннего утра Лапшин пас кидалу возле пятиэтажек и следил за его перемещениями из корпуса в корпус. Правда, потом допустил промах, войдя в подъезд следом, а надо было оставаться снаружи, как и прочие разы. Или сразу прижать и потребовать свое. Отчего-то медлил и по этой причине чуть было не потерял след. Ему пришлось спрятаться под лестницей в подъезде училкиного дома, пригнувшись за детской коляской и велосипедом, чтобы Ступин его не заметил, выходя на улицу. Пока выбирался из-за баррикады, пока снова ныкался с полпути, услышав, как по ступенькам спускается кто-то еще, Ступина уж и след простыл. Доширак заозирался, забегал туда-сюда, а потом метнулся в квартиру, откуда Ступин только что ушел.

У него было мало шансов что-то узнать, было глупо даже пытаться, но адреналин вынудил действовать, и Лапшин нажал кнопку звонка. И ему просто дьявольски повезло. С какой стати клиент должен знать, куда направится мастер дальше? Какое клиенту до этого дело? И зачем мастеру ставить в известность о своих передвижениях одноразового юзера, что за излишняя откровенность? Но данная конкретная клиентка была в курсе Витькиных дел! Кирюха сумел ее разговорить, состроив жалобную рожу. Проинтуичив, что дама-пенсионерка могла относиться к Ступину сочувственно, наплел что-то не про самого Витьку, а про его фирму, и прокатило! И вот мы снова вместе, брателло. Не желаешь ли объясниться?

Широко улыбнувшись и похлопав пышущего негодованием и одновременно глупым торжеством Доширака по плечу, Ступин уверил его, что, конечно, желает. Ну, и какие проблемы, брателло?

«Проблемы?! – взвился Кирюха. – Верни оснастку, и никаких проблем не будет. Или деньги за работу».

– Пойдем, я тебе кое-кого покажу. Но издалека, – подмигнул заговорщически Витюша и повел Лапшина к последнему подъезду пятиэтажки. – Видишь вон те окна? Там живет одна старая ведьма. В том смысле, что характер такой. Так вот, Кирюха, попал я к ней в кабалу, ты не представляешь. А отдать пока нечем, производство-то не наладил еще. Ты погоди чуток, налажу, и все путем будет, расплачусь, не сомневайся.

И очень дружелюбно Лапшину улыбнулся. И даже похлопал по плечу.

Но тот не повелся! Вот ведь, бывают же люди до чужого добра жадные. Руку Витькину с плеча сбросил и визгливо так проговорил: «Ты мне мозги не конопать! Жду неделю, а потом все, «папе» доложу. Он любит с такими бакланами дело иметь, чисто для удовольствия».

– Так ведь и тебе самому от босса нагорит. Не опасаешься? – все еще с улыбочкой поинтересовался Ступин.

– А пусть тебя это не парит… брателло. Я тебе все сказал, а ты думай.

– И думать нефига. Ничего ты для меня не изготавливал, никаких клише знать не знаю. Так нормально?

«Видела бы ты его морду, Людок, когда он это услышал! Перекорежило всего, аж позеленел. Аж затрясся. Ну а я в тот же день станочек мой на чердак перетащил. До той поры чекан у меня в сортире, на дне стенного шкафа был припрятан. Ну, знаешь, где трубы водопроводные с водосчетчиками и от канализации труба. А у нас там хлам всякий бытовой складирован, который выбросить жалко. Я приспособу эту в тряпицу обернул и к уголочку приткнул, от глаз Альдочки подальше. Когда вытаскивал обратно, вот же покорячился! Тяжелая, зараза, металл полнотелый, не жестянка какая-то. Может, и перестраховался я, но так мне спокойнее было – чтобы вообще никто про мой инструмент не знал, и для чего он у меня, не догадывался. И вставки с гравировкой на чердак отнес, и кое-какие препараты медицинские. Подальше положишь, поближе возьмешь, короче. На чердаке я козырную берлогу себе обустроил. Он аккурат напротив подъезда твоего, а обжил я его, как только в вашем районе халтурить начал. Место для релакса любому нужно, а новой тачкой я пока не обзавелся. «Фордяшник» я с пробегом брал, а сейчас он вообще в хлам превратился. Днище проржавело, кузов… И даже не заводится, и не чихнет. Проще новый купить, а на какие?.. Все Альдочка, зараза. То шубку ей, то морду лица править в косметическом салоне, то укольчики красоты, блин. Вот скажи, Валерьевна, при таких условиях жизни разве не захочешь себе баблосика надыбать? Чтобы только для себя? Вот и я захотел.

Ступин перевел дух, умолк, лоб наморщил. Потом лицо его вновь разгладилось и приобрело благостное выражение.

– Накипело, Людок, и ведь ни с кем не поделишься. А с тобой можно. Потому что ты никогда никому и ничего не расскажешь. Что-то Кирюха задерживается. Ну да ладно. Не сейчас, так другим разом с ним расквитаюсь. Кстати, а картинки эти кто нарисовал? Кто-то из соседей Зининых, должно быть. Не та, случайно, крыска с фиолетовыми волосиками? Жиденькие они у нее, лучше бы платочек на голову повязывала. Что скажешь, угадал?

– Не угадал, – процедила сквозь зубы Людмила, которую потихоньку начинала пробирать нервная дрожь.

– Больше некому, – спокойно проговорил Витюша и поднялся со стула. – Не пора ли нам заварить чайку?

– А откуда у тебя Серегин мобильный? – торопливо спросила Людмила, которая совершенно не желала расставаться с надеждой, что помощь к ней подоспеет. Нужно только еще чуть-чуть протянуть время. Даже если помощи не будет, то время все равно хотелось растянуть. Как можно дольше.

– А какие проблемы? У каждого дворового пацана его номер. Они мяч пинали, я мимо шел. Покалякали, я им сказал, что классно по мячу лупят, они мне про тренера, я у них – а не тот ли, а они – ага, тот, и номер мне слили.

– Какой-то софт использовал, чтобы моим голосом с Сергеем говорить?

– Догадливая. Конечно. Мы ж по телефону с тобой общались неоднократно, я прям на свой смартфон и записал несколько разговоров. Ввел образец в программу, она обработала, выдала результат, и все дела.

– Зинаидин голос тоже синтезировал?

– Не стал. Побоялся, что погорю на экспертизе, если назначат. Модуляции и все такое. Вряд ли назначат, но с Зинаидой решил действовать поаккуратнее. Нарезку сделал из аудиозаписи, а голос ее записывал вживую, не с телефона. Сшивку почти незаметно было, особенно с учетом телефонных помех.

– Если будет экспертиза, тебя накроют.

– А кому она нужна, эта экспертиза? – навис над ней Ступин, и из его глаз полыхнуло чем-то таким жутким, чему Миколина даже названия не смогла бы дать. Ей сразу как-то сделалось не по себе. Не надо его злить, детчка, это не в твоих интересах.

– Я вижу, ты все продумал, – не отрывая взгляда от его лица, проговорила Люда. – А где взял отраву? На интернет-аукционе приобрел?

Ступин расхохотался, выпрямляясь.

– Что мне всегда в тебе нравилось, Валерьевна, так это твой ироничный юмор. У Эсмеральды на работе прихватил, когда ее в процедурном не было. Ты разве не в курсе, что половинка моя при фирме ритуальных услуг работает? Для животных ритуальные услуги. Неплохой препарат они используют для эвтаназии, особенно если с дозировкой не жадничают. Прихватил чисто в запас, хоть и не думал, что пригодится. А когда начал над проектом размышлять, вспомнил про тестя. У бати Альдочкиного колика почечная временами случается, и ему фельдшерица с неотложки посоветовала, если сильно прищучит, ампулу ношпы разломить и высосать. Вывод простой и понятный: не можешь кольнуть – выпей. Или выпить предложи, как в нашем с тобой случае. Главное, с дозировкой не жадничать. Видишь, как оно выходит: любое событие пойдет на пользу, если ты нацелен на успех. Поэтому стоять у меня на пути чревато, я нацелен. Жаль, что ты не сообразила. Хотя, нет, не жаль. Умертвление тебя будет более впечатляющим, чем Зинаиды. В эмоциональном аспекте, ты поняла, конечно. Сама по себе ты экземпляр уровнем выше, если не на несколько уровней. Что-то я разговорился совсем. Решишь еще, что с головой у меня не все в порядке, санитаров вызовешь.

Он вновь зашелся меленьким смехом, слушать который Людмиле было невыносимо, как и смотреть на его странно искаженное лицо с неподвижными глазами. Чтобы все это прекратить, она перебила его вопросом:

– Витя, ты захотел полюбоваться, как будет умирать Зинаида, и поэтому ее убил?

Смех резко оборвался.

– Ты за маньяка меня держишь?! – визгливо поинтересовался Ступин, отшвыривая ногой табурет, на котором только что сидел. Табурет отлетел к двери и, покачавшись на ножках, грохнулся набок.

– Я просто спросила, – поспешно сказала Людмила. – Для поддержания разговора.

– Следи за речью, – зло проговорил Витюша и, успокоившись, продолжил: – Она пригрозила, что сдаст меня черным коллекторам, если я не верну долг. Мол, ждать больше не желает, и мои посулы про какие-то заоблачные в будущем проценты ей на фиг не нужны. Сказала, у нее есть знакомые в одной фирме. Такие знакомые, которые любят работать после работы. Я ей поверил. Понимаешь, Людочек, деньги-то на тот момент у меня уже были кое-какие… Но их было жаль. Ты не представляешь, как мне их жаль было ей отдавать, Людочек! И я подумал: «Зачем же их отдавать, если можно не отдавать?» У меня родился план, и я его выполнил. Кое-что нужно было подготовить заранее, так в чем проблема? Подготовил. Кинул вечером накануне, ближе к десяти, эсэмэску вояке, от твоего имени пригласил на свиданку. Я предполагал, что он перезвонит, и заготовил две фразы твоим голосом, чтобы без вопросов. Чтобы как бы ты сказала и трубку сразу повесила. И прокатило. С утречка полюбовался на его спину пиджачную. Прикинь, Людок, к тебе на свиданку он пиджак напялил. С чердака все как на ладони, жаль его бритую морду не видел. Ну, не важно уже. А дальше я приоделся под него и в таком виде пришел к консьержке. Звонил долго в дверь, а пока стоял, ожидал, когда откроет, руку себе поранил об гвоздь. Он держался на соплях, поэтому я вытащил его из косяка и в карман отправил, а потом в мусоропровод. Я купюры к дверному глазку поднес, а физию за ними спрятал, она и отворила. Вколол ей немножко препарата – шприц зарядил заранее. Довел до кухни, усадил на табуреточку, как вот тебя только что. Напоил чайком со спецсредством. Посидел напротив, мне же интересно было, как оно все произойдет. Ты знаешь, Людок, – сильно. Так зацепило, как от стакана водки не цепляет. И от двух, даже если залпом. Потом набрал номер МЧС с городского, приставил к трубке диктофон и поведал диспетчеру Зининым голосом, что разговаривает с ним гражданка такая-то и такая, проживающая там-то и там-то, которая помирает, как ей плохо, потому как только что, вот прям сию минуту, ее чем-то отравил Сергей Портнов, сосед по подъезду. Приезжайте скорее, а то помру. И тихо смылся. Ну как? Все четко?

И Ступин с самодовольной улыбкой уставился на собеседницу, ожидая… чего? Может, дифирамбов?

– Но ведь сейчас ты в своем обличие пришел. Ни под кого не нарядился, – боясь спугнуть шанс на спасение, осторожно произнесла Люда. – Тебя кто-то обязательно заметил, когда ты входил сюда, и непременно увидит на выходе. Может, отложишь мероприятие и подготовишься получше? А то заметут…

Она не договорила. Ступин опять расхохотался.

– Я все предусмотрел, ласточка моя! Не держи меня за идиота и заболтать не надейся. Смотри, как оно все будет: первым делом я напою вас обоих вот из этих чашек чайком. Добавлю из ампулы жидкости и напою. Вы не откажетесь, не сможете. Кстати, а как ты себя чувствуешь вообще? Что-то разговариваешь долго, это странно. С Зиной по-другому проходило. Ну да ладно, разберемся. Вот, напою чайком, Кирюхины отпечатки на чашках поставлю. Пока он еще тепленький будет. На всякий случай и на ампулах, и на шприце. Вдруг патанатом дотошный окажется, найдет на плече у трупа след от инъекции. А ежели шприц с отпечатками Кирюшкиными на столе валяться будет, любой нормальный мент сделает вывод, что пацан сам ширнулся. Самоубился то есть. Подожду, пока у вас тут все закончится, и на пятый этаж поднимусь в «однушку», ее студент снимает. Он беспробудно на компе в игрушки режется, и я тебя уверяю, он не то что который час, а даже какое число какого месяца не всегда помнит. Я ему подскажу, который час, а заодно попрошу дать мне какую-нибудь шнягу, ну, отвертку, положим. Потому что, как всегда, органайзер дома забыл, а к тебе зашел, ты мне отвертки не предоставила. Гость у тебя сидел, чаевничать собирались. Мы с тобой в коридорчике покалякали о том, о сем, а потому ты меня выставила.

– Белыми нитками шито, – едва слышно произнесла Людмила. Громче не получалось, спазм шею давил.

Интересно, парализующий эффект долго продержится? Все-таки доза небольшая, чисто наживить, чтобы клиент сопротивляться не мог. Или Ступин пропитал пластырь такой едкой гадостью, что процесс по нарастающей пойдет?

– Почему белыми? – удивился Витюша.

– Как почему? Следствие озадачится, с какой стати этому твоему Кирюхе меня убивать. Это тебе в голову не пришло?

– Естественно, пришло, ласточка, а то как же! Ты с утра почту, видно, не проверяла, а на почту тебе аж три гневных послания прилетело от Лапшина. Ревнует тебя, бедолага, терзается. И знаешь к кому?

– Есть разница? – вяло спросила Людмила, прикрывая веки. Устала. И ждать помощи устала. И говорить.

А под черепом голоса занялись, давно их не слышно было, а Люда уже и забыла про них. Ликуют, ржут дуэтом, приговаривают: «Лучше бы с моста позавчера, лучше бы с моста, детчка».

«Не лучше», – произнесла тихо Людмила.

«Не лучше, – продолжила она мысленно. – Анисья в живых осталась. И Клашенька. А я к самоубийцам не причислюсь. Не лучше».

Голоса в ответ взвыли матерной руганью, яростной, ненавидящей, бессильной.

«Да пошли вы. Удивили вы меня, напугали, а то как же».

– А? – переспросил Ступин.

– Я говорю, не лучший ты вариант для Эсмеральды, а она вон как за тебя держится. Все бабы дуры. Или вы с супругой заодно? Устроили под окнами цирк бесплатный. Чтобы у меня вопросов не было, отчего ты так задержался. Тебе ведь нужно было как можно позже прийти ко мне, не так ли? Если придешь слишком рано, с «кочегаром» не пересечешься, потому как я и вправду тебя выставлю, ведь говорить мне с тобой не о чем. И если честно, то всегда не о чем было мне с тобой говорить.

– А сейчас отчего разговорилась? Можешь не отвечать, знаю. Страшно тебе, Людочек, очень страшно. Но все же недостаточно страшно, если все еще вякаешь и на грубость нарываешься. Ничего, скоро пострашнеет. Тем более что ждать больше я не намерен. Времени в обрез осталось, геймер хоть и безбашенный, но не настолько, как я о нем говорю.

Ступин подошел к кухонной двери, приподнял опрокинутый табурет, вернулся к столу, поставил табурет на ножки.

– Не надо считать людей дурней себя, – высказался он весомо и слегка обиженно. – Эсмеральде какая-то тетка с утречка позвонила. Видела, говорит, как мужик твой в квартиру одинокой гражданки входил, у которой нету компа. Номер корпуса назвала, а подъезд не уточнила. Но в одном я с тобой согласен. Бабы дуры.

– Сам, значит, и позвонил женским голосом. Ты и впрямь гений криминальной мысли, – равнодушно прокомментировала Люда и умолкла.

Скосила взгляд на ходики. Надо же, всего двадцать минут прошло. Даже восемнадцать. А казалось – несколько часов.

Никитович не придет. Он пунктуальный. Если не пришел в одиннадцать ровно, значит, не придет совсем.

Людмила пристально и одновременно отстраненно наблюдала за передвижениями вурдалака. Или все же упыря?

Вчера со Светланой они так и не выяснили, в чем разница. Не озадачились по-настоящему, вот и не выяснили. Не важно. Данный конкретный представитель нежити скорее тянет на оборотня, чем на кого-то из перечисленных двух. Двуличного оборотня, хотя других среди этой разновидности и быть не может.

Отчего, хотелось бы Людмиле знать, ей не страшно? Скорее уж горько, но никак не страшно. Да, именно горько, горестно-больно. Родителей жалко, которые будут о ней плакать. Галка-сестра тоже, конечно, плакать будет. И Анисью с Клашей было жалко, хотя у девчонок теперь все должно пойти по-другому.

Жалко ли ей было себя? Конкретно себя – нет. Было обидно, что счастья не получилось. Она силы тратила, чтобы его добиться, а оно ухмылялось со всевозможных экранов и рекламных щитов, иногда во сне приходило и ускользало как несуществующее. В принципе не существующее. Такая вот общечеловеческая замануха.

Зачем и для кого ей жить? И жить не для кого, и держаться не за что.

А что касается смерти… Так ведь в любом случае умрешь. Позже ли, раньше, но умрешь, стопудово. Сейчас хотя бы судьба приготовила ей легкую кончину. Паралич сердца, и все, выпила Люда чайку и как уснула. Или как-то так примерно, скоро узнаем.

А может, у Люды апатия из-за действия препарата? Ну что ж, тоже неплохо, если так.

Только какая бы медикаментозная апатия ни приключилась, а смотреть в глаза перекинувшемуся Ступину было до отвратности жутко. Холодом обдавало, под ложечку било кинжально – так было жутко на Витюшу смотреть.

Вот и не смотри. Что его разглядывать-то, маньяка. Характерный маньячный кайф – убивать, чтобы потом любоваться, как человек умирает.

Если Ступин догадался, что на рисунке его изобразила Натэлла, жить ей тоже придется недолго. Жаль, хорошая девчонка. И ребенок у нее забавный. Смешной.

Стоп, притихни. А то еще чувство вины на себя навесишь. И это перед смертью. Абсолютно лишнее чувство. Будет виноват только Ступин, если его не остановят.

Тем более ты сейчас в своей ситуации помочь девчонке ничем не сможешь. Сиди спокойно и жди. Скоро уже.

Досадно, что не доделала «смешную механику». А ведь почти все готово.

Разделочная доска на кафельной стене зависла на «два часа», зафиксированная пружиной. Банка с солью круглым боком лежит в желобке, и желоб наготове, ждет, как под его нижний край жахнет снизу вверх массивная деревяшка. И шарнир, на котором желоб поворачивается, как качели, машинным маслом смазан. И защелка на шкафике, в которую тюкнет баночка с солью, тоже смазана, чтобы отпускала дверцу шкафика бесшумно и быстро. И смазаны петли на дверце, чтобы та легко и свободно откидывалась на столешницу мостиком, по которому съедет утюг. Правда, утюга в шкафике пока нету. Он ведь мог пострадать во время тестового пуска, который планировался, но не осуществился. Вместо утюга Люда туда поместила…

И тут ее пробрало. По-настоящему пробрало, до злых слез. Бездарь! Тупица! Как ты могла это просмотреть!

Не сработает твоя механика! Ты все перепутала, уродка! Если толкнуть стол к окну, то ничего ровным счетом не произойдет, а трос вообще может оборваться. Толкать нужно обратно, к середине кухни, ну а, спрашивается, зачем тебе стол на середине кухни, если утюжкой тебе удобнее заниматься у окна?

Вернее сказать, было удобно.

Людмиле сделалось так на себя досадно, что она взвыла в голос и слезы хлынули из глаз, а левая рука, которая отчасти ее слушалась, стукнула кулачком по онемевшему колену.

– Ой, а чего это ты, Людочек? – встревожился Ступин. – Погоди, не время для истерики. Вот Кирюха подкатит, поздороваешься с ним спокойненько, тогда рев и затевай.

«Какой еще Кирюха, придурок?!» – с яростью чуть было не выкрикнула Людмила, но вовремя спохватилась и прикусила язык.

Смерти она, может, и не боится, но приближать ее момент не стоит. Вон как у Ступина шаги продуманы, все по пунктам распределено-разложено. А ты собьешь его с толку новостью, что никакого «кочегара» не предвидится, что ошибся мутант в выводах, облажался, и как он после этого себя поведет? Пусть уж думает, что кинутый им напарник решил не приходить нынче к Миколиной, может, зуб у него заболел или пропоносило.

Слезы застлали глаза, нос забился соплями. Звон этот в ушах достал совсем. Уткнуться, что ли, мордой в столешницу и ничего не видеть? Если голову уронить, сможет она ее поднять потом? А оно понадобится?

Струя воды ударила в днище чайника. Дурак. Это же нефильтрованная. Сама дура. Какая, блин, теперь тебе разница.

Вода шуметь перестала. Телепатия? Навряд ли.

Сообразил, видно, маньяк, что следует вести себя пообдуманнее. Приедут менты на трупы, начнут всюду шарить, фоткать, пробы брать на экспертизу, оставшуюся в чашках жидкость тоже в пузырик перельют. И окажется по результатам, что в составе воды большой процент хлора и тяжелых металлов наличествует. А почему такое могло произойти, когда под мойкой у хозяйки пятиступенчатый фильтровальный агрегат? Если следователь занудой окажется, то начнет дальше рыть, Витюше такое совсем ни к чему будет.

В наступившей тишине из прихожей донесся скрежещущий шелест. С таким звуком сдвигается к плинтусу их придверный коврик, если его не придержать ногой. За коврик цепляется и сдергивает с места край войлочного утеплителя, щедрой полосой наклеенного по периметру входной двери Миколиным-старшим для предотвращения сквозняков в холодное время года.

После паузы настороженный голос спросил:

– Эй, жильцы, есть кто дома?

Дыхание оборвалось. В висках застучали молоточки. Кто-то пришел? Старик Калугин пришел? Один или с ньюфаундлендом?

Что делать, кто бы там ни пришел? Набрать воздуха побольше и крикнуть «Помогите!»?

Чайник стукнулся днищем о мойку.

– Неужели забыл дверь запереть? Точно помню, что захлопывал, – озабоченным тоном проговорил Витюша, торопливо извлекая из коробочки шприц. – Валерьевна, как такое произойти могло?

Людмила, оттолкнувшись с усилием от столешницы и привалившись спиной к подоконнику, жадно глотала воздух. Воздуха не хватало.

Поправляя перчатки, с загадочной полуулыбкой на губах Ступин двинулся в прихожую.

Он возник снова на кухне неожиданно быстро – спотыкаясь и не желая отчего-то повернуться к вошедшему спиной.

Витюшиного лица в тот момент Людмила видеть не могла. Но когда она рассмотрела, кто к ним пожаловал, выражение ступинской физиономии сделалось ей безразличным.

Сначала Ступин закрыл от нее обзор, когда пятился от кухонной двери к обеденному столу. Упершись задом в стол, обогнул его и прошмыгнул в угол между окном и тумбочкой, откуда недавно забирал чайник. Лишь после того как он оказался рядом с Людмилой и ухватил ее за правое плечо, стала понятна причина его паники.

Она увидела Серегу, недоуменно замершего в дверном проеме. Серегу в пузыристых на коленках джинсах и флисовой толстовке, надетой поверх линялой тельняшки и распахнутой на груди. Серегу, который плечами едва не касался дверных косяков.

Как же ей было приятно на него смотреть! Людмила облегченно вздохнула. Теперь все будет в порядке.

– Стой, где стоишь, лосяра, иначе дамочка получит укольчик, – послышался над ухом надтреснуто-свистящий голос, в котором к глумливой ненависти примешивался страх.

Она почувствовала, как в шею что-то кольнуло, и дернулась, но это было все, на что сейчас Миколина была способна.

– Я стою, – ровным голосом заверил его Портнов. – Видишь, не шевелюсь. Отпусти девушку.

Ступин, не меняя позы, не убирая иглы от ее шеи, зашелся визгливым смехом и проговорил:

– Прикинь, Людок, до него не доходит! Сейчас объясню. А хочешь, сама объясни. Я покамест с мыслями соберусь. Думается, новый вариант тоже неплох. Даже получше первого. Если только Кирюха не подкатит. Или ты не Кирюху ждала, а, красавица? Может, ты лося этого дожидалась, а меня задурила? Не беда, исправим.

Людмила сидела и молча Портнову улыбалась. А он не улыбался. Между бровями собрались морщины, глаза в прищур, кулаки сжимает и разжимает. Смотрит на нее, ждет.

– Сереж, – сказала Людмила, не переставая улыбаться, – у этого типа целых три причины, чтобы меня убить. А основная, ты не поверишь – жаждет наблюдать агонию. Но он повременит с инъекцией, пока новый алгоритм не сочинит. Он сейчас твою персону пытается в сценарий включить, Ступин у нас художник, как оказалось. Сценарист и режиссер, а только потом ценитель. Но если ты сделаешь шаг, нервы Витюшины сдадут. Я правильно все обрисовала, Витюша?

Ответить тот не успел, его опередил Серега:

– Я понял, понял. Послушай, парень. А давай мы девушку отпустим, а укольчик ты мне засандалишь. Можешь даже двойную дозу для надежности, я вон какой лосяра, как ты заметил. И агония у меня будет покруче, уж я постараюсь. Записку напишу, что с собой покончил, все будет чики-поки, ты только Людмилу отпусти. Пожалуйста.

– Ты шутишь? – прошептала Людмила, а потом выкрикнула сипло, насколько могла кричать: – Нет! Не слушай его, Ступин, не нужен он тебе, пускай уходит!

– Ой, ой, ой, какие страсти, – ерничая, проговорил компьютерщик. – Я прослезился. Знаешь, Валерьевна, до соплей обидно, что я не вколол ему дозу сразу же в коридоре, как планировал. Я не испугался! Не смей так обо мне… Просто мысль мелькнула, что его шкура, как у носорога, иголка сломается. Глупая мысль, а я повелся. Лишил себя зрелища премиум-класса в результате. Недотепа. Однако ругать себя не стоит, неполезно это. Так вот, уважаемый, такой обмен мне неинтересен. Потому как подружка твоя школьная для меня еще и помеха. Помехи нужно устранять. Расскажи, расскажи ему, Людочек, похвастайся напоследок, чем меня огорчила.

– Я про него кое-что узнала, Сереж. Это ведь он Зинаиду убил. И доказательства у меня есть, но я их не успела в полицию снести.

– Да ты что?! – с тем же каменным выражением на лице как бы удивился Портнов. – Не ожидал. А зачем ты в таком случае старика Калугина напугала?

– Откуда ты про Никитовича знаешь?

– Пожаловался он на тебя. Решил больше с тобой не разговаривать, так ты его обидела. А я вот решил, наоборот, разобраться, в чем дело, откуда версии такие взялись. Подошел к двери, а она приоткрыта, от сквозняка колышется.

– Но ведь захлопывал же я дверь! – разволновался Витюша.

– Ну и что, что захлопывал? У нас нет на замке фиксатора и не было. Почему ты думал, что есть?

– Гадство, – выругался Ступин, но, снова решив себя не ругать, потому что «неполезно», продолжил сварливо: – Ты про «кочегара» еще не рассказала. Похвастайся, следопыт ты наш юный.

– Так ведь незнакома я с твоим Дошираком, Ступин. Не то что не разговаривала с ним, а даже и не встречалась. А тебе все померещилось от страха, мнительности и подозрительности. Так всегда бывает, когда мерзость сделаешь.

Ступин молчал, осмысливая услышанное. Потом весело произнес:

– Все к лучшему, Людочек. Не померещилось бы мне про «кочегара», так и не узнал бы, что ты догадалась про Зинаиду. А я теперь знаю, что ты в курсе, и сейчас проблему свою решу.

– Я не догадалась. Я другого человека подозревала. Николая Никитовича. О чем и собиралась с ним сегодня поговорить.

– Гадство. Получается, что сам себе я проблему устроил. Ну не придурок ли? – хохотнул Витюша. – Однако пора ее решать. Вы, наверное, довольные такие, думали, что здорово меня отвлекли, и я забуду, зачем мы все здесь. А я не отвлекся, я размышлял. Вот, бугай, лови. Там антидот.

Витюша швырнул в Портнова коробочкой из-под леденцов. Когда он успел ее вытащить из кармана? И главное – как? Ведь все это время Людмила чувствовала его руку на своем правом плече и иглу на шее слева. Только могла ли она быть уверенной в своих тактильных ощущениях под воздействием препарата для умерщвления собак и кошек?

Она не сумела предупредить Серегу, она даже не сразу поняла, о чем его следует предостеречь. Какой еще антидот, откуда, зачем?

Портнов коробочку подхватил, открыл, извлек ампулу с мутноватым содержимым. И шприц пальцем потрогал.

– Бинго, – проговорил самодовольно компьютерщик. – А ты, оказывается, тупой.

– У тебя ничего не получится, – взволнованно проговорила Людмила. – У тебя не получится остаться безнаказанным.

– Почему? – с притворным удивлением задрал брови Витюша.

Ситуация ему нравилась. Конечно, желанного зрелища он, понятно, лишился, но какой же ловкий выход он нашел буквально за секунды! Гениально ловкий, и об этом стоит поговорить.

Стараясь казаться спокойной, Людмила язвительно спросила, прячась от накатившего страха за привычной иронией:

– Хочешь сказать, что пойдешь по намеченному плану? К геймеру поднимешься на пятый и так далее? Ты сам тупой. Попробуй пройди мимо Сереги, а я посмотрю, что получится. Тебе не выйти отсюда, после того как ты меня укокошишь. А Серегины отпечатки ровным счетом ничего значить не будут, потому что…

Она умолкла в растерянности.

– Потому что – что? – издевательски поинтересовался Ступин.

Людмила посмотрела на Портнова. Тот стоял бледный как полотно, губы сжаты в ниточку. Рука стискивала жестянку с ампулами.

И тогда она сказала:

– Звони в полицию. Пусть приезжают. Этого гада задержи. У тебя нет царапины на правой кисти, а у Ступина есть. Объяснять долго, тебе все расскажет Натэлла.

– Ой, ой, ой, какая умная! И как я напугался! – кривляясь, загундосил Витюша. – Я раньше успею, голуби. Впрыснуть шприц – одну секунду займет, и знаете, что дальше будет? Дальше я открою окно, нет, я его разобью чем-то, ну, чем, ну, сковородкой вон той, к примеру, и спрыгну на козырек, а потом на асфальт. И начну голосить, что Людмилу Валерьевну маньяк убил, а меня чуть не прикончил, что я еле вырвался, из окна сигать пришлось. И все, финита ля комедия. Пока твой бугай до ментов дозвонится, я уже толпу соберу, линчевать его придем, маньяка грязного. Красиво я придумал? Чуть не забыл – шприц могу с вами тут оставить, хоть бы и на пол брошу. Мне бояться нечего, на нем только пупырышки от перчаток будут. А от коробки со вторым шприцем тебе, лось, не избавиться. Хоть в окно вышвыривай, хоть в мусоропровод, менты всяко обнаружат, а я им подскажу, что нужно искать. Готова?

Это он к Людмиле обратился. Комедиант дешевый.

Она была готова. Что ей терять. Ну, не получится, так хуже не будет. Если же получится…

Левой рукой, такой вялой, такой непослушной, но пока живой, она потянулась к стене за подоконником, где с недавних пор работала стопором пришурупленная намертво бельевая прищепка, прикусившая веревку с узелком на конце. Веревку, которой была подтянута к потолку Клашина понарошная колыбелька.

Главное, не задеть предплечьем ступинский откляченный зад, главное, двигать рукой плавно, самой не шевелясь. Главное, чтобы силы в руке хватило, чтобы прищепку отжать.

Портнов подался вперед.

– Не торопи меня, – угрожающе заявил Ступин в ответ на его движение. – Я все равно раньше успею. Иди лучше ментов вызывай, тебе же сказано было. Выполняй последнюю просьбу. Валерьевна, хочу тебе сказать: мне с тобой было интересно, и не хватать тебя будет первое время, но ничего не…

Людка сумела. Трос, получивший свободу, метнулся вверх, колыбелька стремительно заскользила вниз, чиркнула Ступина по темени и внушительным маятником просвистела дальше, к центру кухни.

– Ах ты блин… – испуганно бормотнул Витюша, отшатываясь и приседая.

Серега, не спи же ты, действуй! Вот он, наш шанс!

Серега уворачивался от ящика.

Вместе с ящиком улетела надежда. Ступин очухался.

Сидя на корточках на расстоянии вытянутой руки от Людкиных коленей, с искаженным ненавистью лицом, мутант, бывший недавно Витей Ступиным, компьютерщиком и неплохим пацаном, силился дотянуться крошечным шприцем до ее лодыжки. Люда пыталась ногу отодвинуть, спрятать за ножку стола, например, но не могла, совершенно не могла! Защищаясь – смешная попытка! – она вытянула в его сторону левую руку, махнув ему по носу кончиками пальцев. Мутант, не удержав равновесия, шлепнулся задом, но, опершись свободной ладонью в пол, вновь попытался ткнуть в Люду иглой.

Страх придал ей силы. Злобно оскалившись – а она тоже умеет скалиться, – Людмила оттолкнулась рукой от подоконника и навалилась всем своим весом на кромку столешницы – до боли в ребрах, до мрака в глазах, – и резко отправила стол в сторону двери.

Хотелось бы, нужно бы, чтобы вышло именно резко. На один рывок у нее сил должно хватить, в противном случае… В противном случае она ничего не теряет.

У нее получилось. Стол сдвинулся, прополз по полу полметра и замер. Трос, притороченный к его ножке, натянулся, давая старт «смешной механике». Сработает ли? Вот и проверим.

Послушно отжалась пружина на разделочной доске, качнулся против часовой стрелки желоб, покатилась по желобу банка с солью. Банка стукнулась в защелку на дверце шкафа.

Рука убийцы зависла в воздухе. Он замер в нелепой позе, втянув голову в плечи и силясь понять, зачем она это сделала… зачем толкнула стол… откуда эти звуки… что происходит?!

Не важно, не важно. Эти двое у него в руках. В полной его власти. Сейчас он пружинисто и резко вскочит на ноги, ухватит за шкирку высокомерную умничающую стерву, которая всегда над ним насмехалась, и, не разглагольствуя понапрасну, и не эстетствуя дольше, ударит шприцем, наугад ее ударит, и до донца выдавит поршенек.

Защелка на дверце шкафа отъехала в сторону под натиском баночки с солью, дверца откинулась книзу. И выпустила на свободу пару килограммовых гантелей. Гантельки были облицованы ярко-малиновым пластиком и за этот веселый цвет очень Миколиной нравились.

Мягко стукнувшись друг о друга, они прокатились по наклонному мостику и полетели вниз.

Да, недолет. Правильно, что не стала Людмила торопиться с утюгом. Вдрызг разбился бы инструмент об пол. А гантельки, они ничего, выдержат. Что с ними случится, с гантельками-то?

Первая двинула Витюшу по шее, вторая – по затылку. Компьютерщик ткнулся носом в ламинат.

«Есть!» – облегченно и устало выдохнула Людмила и уронила голову на стол.

Слева от нее послышался шум. Внутри все похолодело.

Ступин начал приподниматься, нащупывая, словно подслеповатый старик, поверхность тумбы в поисках опоры. Распрямился. Сосредоточенно посмотрел на свою руку, не выпустившую шприц, припоминая, что это за вещь и зачем.

Серега не стал ждать, когда компьютерщик очухается и вспомнит. Не стал размышлять, что за аттракцион с участием кухонной утвари произошел на его глазах, не важно, разберемся позже. Что за мутации произошли с самой этой кухней, которую он помнил с юности, а сейчас тут все не так и очень странно – тоже не важно, тоже потом.

Было важно в срочном порядке перемахнуть через стол, схватить за грудки урода, посмевшего обидеть Миколетту, и вмазать ему от души, а потом еще и еще. Миколетта, конечно же, примется Сергея останавливать, начнет говорить какие-нибудь благоглупости, типа чтобы не уподоблялся и тому подобную чушь, а Портнов ей скажет свирепо, чтобы не мешала, и вмажет сволочи добавку.

Видно, сегодня был день поломанных сюжетов.

Портнов перемахнул через стол, сдернул Миколетту с места и прижал к груди. Одной рукой прижал, а громадным кулаком второй махнул по Ступину. Без малейшей надежды попасть, а только чтобы тот не посмел приблизиться к его девочке. И зарычал. Людмила не слышала раньше, чтобы Серега рычал. Оказывается, умеет.

Ступин от кулака увернулся, из его горла выдавилось тоненькое «ааа…». С тихим стуком на пол упал шприц. Витюша, пошарив глазами, схватил с плиты сковородку.

Сергей поспешно сделал шаг в сторону, старательно прикрывая Людмилу собой. Проговорил с угрозой: «Только подойди».

Тоненькое ступинское «ааа…» превратилось в пронзительный взвизг, и он, размахнувшись чугунной, еще брежневской посудиной, жахнул по оконному стеклу.

– Можно мне сесть? – спросила Людмила сдавленно.

– Да-да, конечно, – обходительным тоном произнес Портнов и осторожно усадил ее обратно.

С улицы раздался рыкающий лай. Разбитое стекло позволяло слышать Шарика, как будто ньюф находился в комнате за стенкой. Пес гудел басом самозабвенно, до хрипа, до полного вакуума в собачьих легких. В краткие паузы между бухающими «аф!» втискивался приближающийся заполошный тенорок пенсионера Калугина и его испуганное «фу!». К какофонии добавился пронзительный фальцет: «Твой кобель сбесился, Николаша! Люди добрые, он же сбесился! Еще и без намордника!» Похоже, злорадствовала Свешникова баба Валя. Еще чьи-то голоса доносились со стороны бойлерной и автостоянки, делаясь все явственнее. Сгущалось смятение, обычно предшествующее скандалу.

– На твоего ухажера волкодав дяди Колин наехал, как бы башку не откусил, – покрутив в руках коробку с вафельным тортом и отправив ее вслед за Витюшей в окно, проговорил Портнов и добавил сухо: – Я вызову неотложку, пока меня линчевать не пришли. Что диспетчеру сказать? Отравление неизвестным веществом? Или известным?

Вялым голосом, с паузами, вытягивая из себя слова, словно пережеванный бабл-гам, Людмила произнесла:

– Линчевать? Это вряд ли. Трупа-то нет, как мечтал… мой ухажер. Вызови лучше полицию, если уж Шар его держит. Полицейские приедут и мне помогут. Будь другом, Серый, подкинь мне салфеточек. Вон там, на полке пачка начатая.

На ее щеках появились две слезные дорожки, но говорила она ровно, и мимика не исказилась. Ну, может, совсем чуть-чуть. Краешек рта повело вниз, и на лбу у переносицы образовались складочки.

– Полицейские помогут? Занятно, – поднял брови Портнов, направляясь к указанной полке и огибая свешивающуюся с потолка бывшую колыбельку.

– Это все из-за пластыря. Ступин на руку мне пластырь наклеил, чем-то таким пропитанный. А наклеил, потому что оцарапал ее как бы ненароком. Сволочь ловкая. Но трогать пластырь мы не должны. Витькины потожировые экспертиза сыщет, и тогда тебе точно линчевка не будет грозить.

– Линчевание, – поправил ее Портнов, ногтем отправляя через стол упаковку салфеток.

– Не придирайся, умник, – тем же вялым голосом проговорила Людмила, пытаясь извлечь левой рукой одну из них.

Сергей молча прошел к окну, отворил створку, стараясь не зацепиться за торчащие из рамы осколки. Высунулся по пояс.

У подъезда топталась дворовая общественность числом до десяти человек, наблюдавшая с приличного расстояния за интеллигентным пенсионером и его неуправляемой собакой, которая повалила на асфальт компьютерного мастера, разместив тяжелые передние лапы на его груди, и лаяла в перекошенное от ужаса лицо, брызгая слюной. За спинами людей обособленно стояла одетая во что-то красно-белое и облегающее невысокая брюнетка с узкими талией и щиколотками и с широким всем остальным. Почувствовав на себе взгляд, задрала голову, посмотрела на Сергея с прищуром, развернулась и решительно зашагала прочь. Кажется, это была компьютерного мастера лучшая половина.

Перекрыв басистый лай Шарика и гомон толпы, Сергей прокричал:

– Дядь Коль, не отзывайте собаку, подежурьте с ним чуточек. Сейчас я полицию вызвоню, тогда и пойдете домой. Душ принимать.

Шарик был эпично чумаз. Если бы не запыхавшийся от быстрой ходьбы дядя Коля с отстегнутым поводком в руке и тщетными попытками взять под контроль ситуацию, не признал бы Сергей в страшном чудовище ньюфаундленда, чей длинный шелковистый мех превратился на пузе в отвратительные сосульки глинистого цвета, а по хребту – в застывшую шелушащуюся корку.

Надо же. А Калугин говорил, что только по щиколотку испачкался пес. Судя по тому, как они задержались на прогулке, Шарик нашел где догнаться.

Никитович повернулся на голос. Лицо его выражало растерянность на грани отчаяния. Он не сразу понял, о чем его просит сосед. Николаю Никитовичу было не до просьб соседа, хоть бы и уважаемого, Николай Никитович с собакой справиться не мог, а значит, усыпят его Шарика, как бешеного. Или пристрелят. А Шар не виноват, испугался просто песик или программа охранная сработала, когда он увидел, как из окна человек сигает на козырек над подъездом, а оттуда – на дорожку. Да и человек этот не нравился Шарику никогда почему-то. Так все сложилось неудачно!..

– Какая еще полиция, Сергей? Фу, Шар, отойди, кому я сказал! Не слушается, ну что ты делать будешь?..

Сергей осмотрел повернувшихся на его голос зевак с заострившимися от любопытства физиономиями и прокричал в ответ:

– Парень показания должен дать. По убийству консьержки. Но не хочет. Вы же понимаете, как для меня это важно?

Лицо Калугина разгладилось, пенсионер расправил плечи, отсалютовал Сергею сжатым кулаком и подал ньюфу команду:

– Сидеть, Шар. Сторожить.

Сергей легонько усмехнулся в усы, опустил жалюзи, чтобы из окна меньше дуло. Неуклюже развернувшись в тесном пространстве между подоконником и столом, спросил:

– Может, в полицию сама позвонишь? Ты ж пострадавшая. Я вроде тут случайно оказался.

Людмила шмыгнула носом и не ответила, вернувшись к прерванному занятию – извлечению салфетки из пачки.

Портнов вздохнул. Спросил, наклонившись:

– Ты позволишь?

Не дожидаясь согласия, принялся промакивать бумажками ее влажные щеки и зажмуренные веки, а потом, вытащив из пачки еще одну, крепко ухватил ею Людкин нос и велел: «Дуй». Людка послушно дунула, издав носом трубно-хрипатый звук. «Вот и ладненько», – проговорил без интонации Портнов и отправился к мусорному ведру выбросить сопливые бумажки, на ходу вытирая руки об штаны.

«Только бы снова не разреветься», – думала Людмила. И еще думала: «Успокойся. Он не издевается. Просто он ничего тебе не должен».

Сердце сжала холодная рука и не собиралась отпускать.

– Сергей, – надтреснутым голосом окликнула она. Понятно, отчего надтреснутым. От продолжающегося действия препарата, не от новых же слез.

– Да-да, – отозвался тот, не отрывая заинтересованного взгляда от таймера на стенке.

– Все-таки зачем ты пришел?

– Прости, я не понял. Ты этим обстоятельством недовольна?

– Я спросила, зачем ты пришел.

– Я тебе уже ответил, – начал злиться Портнов. – Не «зачем», а «почему». Калугин мне сказал, что ты его подозреваешь в убийстве. Я решил, что в связи с этим нужно с тобой поговорить.

– Вот оно что! Не «зачем», а «почему»! – повторила за ним Людмила, попытавшись придать голосу некоторой бодрости, что у нее не очень-то получилось.

Сергей с усмешкой развел руками. Сожалею, леди, но – да, именно так. Не знаю, конечно, что вам желалось услышать.

Он не дурак, чтобы сказать ей правду.

Он не дурак, чтобы поведать, как вчера поздним вечером сидел на скамейке возле детской площадки. Как слышал ее разговор с поганцем, чуть не прикончившим ее сегодня. О ком-то, с кем у нее романтическая встреча по утреннему времечку. О ком-то, кому голову сначала заморочила, а теперь вот собиралась «отрезвить».

Ревновал ли он? Сергей решил, что – нет, не ревнует. Злится просто. Злость – нормальная эмоция, часто Портнова выручающая. Если злишься, значит, живой.

Когда спросил себя: «И на кого ты злишься?», моментально сник. На себя злись, придурок, не на Миколетту. Рванувшая сердце боль унялась, сделавшись привычным фоном. У Людмилы Миколиной, или как там ее теперь, своя жизнь, не суйся. Не осуждай, не надо. Сам неправ.

И не собирался он вовсе приходить к ней нынче, не думал даже. Но Калугин попросил, и Сергей согласился.

Разве он мог отказаться? Увидеть ее очень близко, рядом постоять, произнести несколько слов и услышать что-нибудь в ответ? От всего этого отказаться? Не мог. Он был рад. Сердце песню запело – так он был рад.

Серега сказал сердцу, чтобы оно угомонилось. Несолидно все это.

Когда оно унялось, включились мозги, сформировав вопрос: а как же «кочегар»? Компьютерщику Миколетта назначила прийти до одиннадцати утра. То ли деньги он должен был ей вернуть, то ли принести извинения – за что конкретно, Сергей не понял, да и не важно. А после одиннадцати она планировала принять в гости «кочегара». Тот передумал? Она передумала? Встреча с дядей Колей ей показалась более приоритетной?

Получается, что так. Изобличить пенсионера Калугина в преступлении, в котором обвиняют его, Сергея Портнова, для Людмилы было важнее, чем вытирать сопли какому-то влюбленному идиоту.

Получается, что так.

Глупый поступок, ни к чему не ведущий, но ведь как приятно-то! Думает о нем, выходит, беспокоится, предпринимает шаги, хоть и бестолковые. Эх, Миколетта, Миколетта… Какая ты все-таки девчонка!

А потом Никитович на разборку являться передумал.

А Сергей… Сергей, скажем так, огорчился. Не до соплей, конечно, но огорчился. Сам виноват, зачем размечтался? А тут облом.

Он провалялся на диване какое-то время, подтянув к животу коленки, как в детстве, и подложив пятерни под левую щеку. Бездумно разглядывал банку с пивом, лоснящуюся синим боком на ковре у ножки кресла. Даже и не помнит, сколько провалялся. Минут пять всего? Или полчаса? Или больше? А потом подумал: «И какого хрена ты тут разлегся? Что изменилось, скажи? Ведь это Калугин передумал разговоры говорить, а не Миколетта. Никуда не делась ее идея, тебя касающаяся, между прочим. Иди, вникни в суть, имеешь полное право».

Хорошо, что так решил. Сергей не осознал еще в полной мере, от какого лиха он спас свою девочку, а вместе с ней себя. В какой кошмар превратилась бы вся его последующая жизнь, если бы он узнал, что Миколетта мертва, убили ее, и именно в тот час и в те минуты, когда он мог бы прийти ей на помощь, но не пришел и не спас.

И от какого лиха она его спасла, рискуя жизнью.

А ты между тем опять ведешь себя как полный придурок. Рожи строишь и гадости говоришь едким тоном. Все шифруешься.

Девчонка такой стресс пережила. Вон сама не своя сидит, губы трясутся, взгляд несчастный. Жаль, что я этой падле не вмазал хорошенько, но ее без присмотра оставить боялся. А еще боялся, что убью гада.

Паршиво ей сейчас, должно быть. Считай, парализация почти полная. Отравляющее вещество на пластыре, по всему видно, забористое, если через капилляры схватилось. Ей срочно антидот нужен, а она с пластырем не хочет расстаться.

– Слушай, Миколенька, а давай я эту дрянь пинцетиком сниму? Водички попить тебе дам, на кроватку уложу, а, давай? Какая полицейским разница, на тебе они пластырь обнаружат или на блюдечке? Глянь-ка, вот на это блюдечко положим.

– Не бузи, Портнов, – устало проговорила Люда. – Сам знаешь, что надо оставить как есть. Давай трубку, звонить буду.

– Я пошутил, – буркнул Портнов, направляясь в прихожую за телефоном.

«Чем бы мне ее расшевелить? Как-то ее порадовать нужно. Вон какая кислая», – размышлял Сергей, набирая короткий номер.

– Скоро появятся, – бодро проговорил он и тут же спросил: – Миколетта, а как у тебя получилось такую сложную кинематику соорудить из простых вещей? Расскажи поподробнее.

Глаза у Людмилы засияли, губ коснулась улыбка. Серега понял, что угадал.

Он устроился напротив на стуле. Он не слушал. Он смотрел, кивал и улыбался. Мечты сбываются.

Клашу нес на руках дед – Карасев-старший. Осторожно, боясь оступиться, он сошел с больничного крыльца, прижимая к груди розовый кулек в белых кружавчиках.

Следом в проеме дверей, теснясь, показались сразу двое: Анисья в своем размахаистом джинсовом платье и тесном пиджачке поверх него и добрый молодец в старомодной косухе и черной вязаной шапке, нахлобученной по самые брови. В левой руке парень держал два топорщащихся пластиковых пакета – похоже, с предметами личной гигиены и обихода, – а правой крепко сжимал Анисьину ладошку. Под ноги они не глядели, только друг на друга и улыбались, отчего чуть не сверзились с верхней ступеньки.

Людмила планировала навестить Анисью, как только врачи разрешат, но обстоятельства сложились не в пользу ее планов. Миколина сама сутки пробыла в стационаре, сначала под капельницей, потом просто под наблюдением медиков, затем у нее взяли кровь на анализ, после чего отпустили, снабдив рекомендациями. На следующий день к ней домой приходил серьезный дядечка из полиции в чине майора, уточнял показания, которые ею были даны в воскресенье довольно скомканно и невнятно.

Так наступила среда, когда наконец, почувствовав себя достаточно бодрой и, главное, свободной от дел и обязательств, Людмила вышла из подъезда. Нынче на ней были бежевое кашемировое полупальто в английском стиле и такой же ткани прямая юбка чуть ниже колена, коричневый в тонкую бежевую полоску палантин по плечам, и волосы она прибрала в высокую прическу, оставив две вьющиеся шоколадные прядки струиться от висков к шее, а в уши вдела золотые сережки с глазками из темного раухтопаза. Вот только вместо ботильонов на высоком и тонком каблуке пришлось надеть полусапожки на сплошной подошве, но этот нюанс общее впечатление почти не портил.

– Эй, эй, эй, ты куда это собралась?! – донесся с балкона третьего этажа возмущенный голос Сереги Портнова. – А ну стой. Я сейчас.

Конечно, Люда его дождалась. Они не виделись со вторника, когда Сергей забрал ее из клиники, подкатив на такси. Скоро он уедет в свою тундру, и они долго не увидятся снова. И не надо. У Сереги в тундре есть Ленка и их с Ленкой общее дите. Или даже несколько дитятей. Об этой стороне Серегиной жизни Людмила знала мало и не имела никакого желания узнавать в большем объеме.

– Куда едем? – деловито поинтересовался Сергей, устраиваясь на пассажирском сиденье «Фольксвагена», отчего машинку пару раз качнуло на рессорах.

– В больничку к Анисье, – ответила весело Людмила.

Портнов спросил, с какой стати Людмилина бывшая жиличка там оказалась. Получил ответ, что Анисью пропоносило: объелась немытых слив, закушала немытым виноградом, и пропоносило.

По дороге болтали о пустяках. Только не вспоминали о событиях, произошедших тремя днями раньше. Не вспоминали, как сговорились.

Людке было весело и больно. Она чувствовала, что Сергею тоже… весело и больно. Но, конечно, ошибалась.

С какой стати у него должно что-то болеть? Подозрения с него сняты, подписка о невыезде аннулирована, он должен лишь облегчение чувствовать и радость от скорой встречи с семьей.

А вот ей расставаться с Портновым не хотелось категорически. Но она подумала: «Какая ерунда – год. Через год он приедет снова. Он каждый год наезжает, так Инна Яковлевна говорит».

Они пойдут в соседний сквер, усядутся на скамеечке, будут показывать друг другу фотки родных и друзей, потягивая газировку из маленьких бутылочек. Людмила даже согласится посмотреть на фотку Серегиной жены и их детей. А Людмила покажет ему снимки Анисьи и Клаши. И фотографии с выставки. За год она, конечно же, новую выставку поставит и проведет. Будет чем похвастаться перед Портновым.

Людке хотелось ехать подольше, но, как назло, пробок не было, и до Сокольников они домчались за каких-то тридцать минут. Машину пришлось оставить на стоянке возле больничных ворот и по территории чапать пехом. Хороший выдался денек, Людмила радовалась краткой прогулке, тем более что около больничной ограды и внутри нее стояли рядком березки в желтой и пока еще густой листве и зеленые пушистые елки.

В холле на первом этаже симпатичная медсестричка, сидящая за высокой стойкой поста, сверилась с компьютером и сообщила официальным тоном, что курс детоксикации, который был назначен Анисье Васильевне Черных, успешно завершен, курс реабилитации завершается, посему лечащий врач одобрил совместное с ней пребывание дочери, Клавдии Черных, четырех месяцев от роду, которая до этих пор находилась на попечении нянечек в отделении для детей грудного возраста детского стационара.

«Ой, – удивилась медсестра, дочитав файл до конца, – ведь и реабилитация тоже закончена. Я на дату не обратила внимания. Выписка сегодня».

Подняв лицо на посетителей, она оживленно затараторила, превратившись сразу из «мисс больничное совершенство» в обычную девчонку:

– Вспомнила я, о ком речь. К ней еще мужчина такой дородный приходил. И продукты деревенские приносил. Прикольно так: творог в марлечке, молоко в банке стеклянной, сало кусочками в бумажке… И груши с яблоками вот такенные, с два моих кулака. Яблоком меня угостил, вкуснотень необычайная, таких не купишь. Она ведь первые сутки не ела ничего совсем, хотя кулинары у нас, как в ресторане. А на домашненьком поправляться начала. Сейчас они оба у них.

– А «оба» – это кто? – задала уточняющий вопрос Людмила, сообразив, что мужчина с продуктами из деревни не кто иной, как Анисьин папаша. «У них» – надо полагать – у Анисьи с Клашей. А кто второй? Или вторая?

– Так супруг же ее. Явился наконец, представьте. Тестя боится, оно и правильно. Тот ему по спине хлопнул, а этот как скривится, прям зубами заскрипел, а тот ему: «Извиняй, Антоха, забылся малек, не буду». А тот…

– Спасибо большое, Лариса, – прочитав на бейдже имя медсестры, вежливо перебила ее Людмила. – Это замечательно, что наших девочек выписывают. Так мы пройдем, не возражаете? В какую нам палату?

– На улице подождите, – буркнула сестричка, обидевшись, что прервали. – Нечего там толпиться. Они скоро выйдут уже.

Они вышли, сели на скамейку напротив входа в больничный корпус.

– Умеешь ты с людьми ладить, – заметил Портнов и усмехнулся.

Людка виновато улыбнулась.

Очень хотелось задать один важный вопрос, а она боялась. Решилась было, но в последний момент передумала. Вместо этого спросила, почему Серега бороду сбрил. Хотела добавить: «так внезапно», но тоже передумала. Чтобы не показалось ему, что она на что-то намекает.

Сергей пожал плечами:

– Борода мне по уставу не положена, только усы. Я в отпуске отрастил маленько, чтобы не бриться каждый день. Распоясался, короче. Опять же, морда отдохнуть от бритвы должна. На этот раз у меня отпуск большой, за предыдущие годы накопилось порядком. Вот и образовалась растительность, как у геолога. А ты почему спросила? Подвох заподозрила?

– Нет-нет, Сереж, что ты! Просто борода тебе шла, – поспешно сказала Людмила и, отведя взгляд в сторону, все-таки задала главный вопрос: – А вот когда ты сказал Ступину, чтобы он тебе инъекцию сделал… вместо меня … Вот как это понять… Ты и вправду мог бы…

Портнов с минуту соображал, о чем она, а сообразив, расхохотался:

– Нет, конечно! Разве я похож на идиота? Я надеялся таким способом эту сволочь отвлечь от твоей персоны. Всего-навсего.

– При чем тут идиот? – от обиды и злости она чуть не расплакалась. Не такой ответ думала услышать, и не просто ожидала, а подготовилась к нему. А тут, нате вам – я не идиот!

– Ты воин, если позабыл, а воины защищать обязаны!

– Разве? – язвительно поинтересовался Портнов. – Разве защищать? Не убивать?

– Я ведь извинилась за прошлое, а ты опять начинаешь! – вскинулась Людмила и отвернулась.

Вот и выяснила свой вопрос. Вот и получила порцию волнительных слов, от которых на душе сделалось тепло, а глаза защипало. Может, и не похожа ты на идиотку, но идиотка.

– Кажется, я что-то не то сказал? – виновато спросил Серега.

– Проехали, – пробурчала она, приподнимаясь со скамейки. На больничном крыльце показалась процессия, которую она ждала. Пора встречать.

Группа из трех плюс младенец проследовала бы мимо, если бы Люда не заступила дорогу.

– А! Людмила Валерьевна! Рад вас видеть, красавица моя, – пророкотал Карасев радостно и остановился, и все остановились. – Вы так преобразились, просто не узнать. А где же ваша подружка юная, светленькая такая, забыл, как звать? Антоха, охламон, живо сюда, целуй даме сапожок. Если бы не эта санитарка, не видать бы нам с тобой Нисички с Клавочкой вовек.

Парень в косухе замешкался, с ходу не сообразив, что, собственно, случилось и куда ему деть сумки, чтобы целовать даме обувь, не на асфальт же, зато Анисья, радостно ойкнув, прошмыгнула перед папенькой и кинулась обниматься.

Людмила отметила с удовольствием, что губы ее улыбаются, глаза струятся счастьем, щеки порозовели. Не от встречи с Миколиной, знамо дело, вернее – не в первую очередь, однако к случившимся переменам в ее жизни Людмила была причастна.

Серега Портнов со скучающим видом остался стоять поодаль, глядел в сторону, прищурив глаз и скривив губы.

– Ждем вас в гости, дорогая, как только в себя придем немножко. Непременно, непременно, – грохотал Карасев, нимало не беспокоясь, по-видимому, что разбудит внучку. – С супругом вашим.

Обернувшись на Портнова, проговорил задумчиво:

– Не похож он на банкира. Слышь, Анисья, не похож ведь?

Анисья растерянно посмотрела на Людмилу, затем, переведя взгляд на Портнова, спросила отца:

– А почему… он должен быть похож на банкира?

– Так ведь муж твоей спасительницы – банкир! Ты разве не знала?

– Я знала, что у Людмилы Валерьевны муж – инвалид… Извините, Людмила… А больше ничего о нем не…

– На инвалида он похож еще меньше. Кто он, Людмила? Кто этот массивный субъект, что так угрожающе двигает на меня ноздрями?

Портнов, не разжимая губ, процедил:

– Телохранитель. Еще вопросы?

Карасев с минуту смотрел на него изучающе, потом проговорил: «Никаких», – и, отвернувшись, продолжил:

– Поживете у нас с недельку, да хоть бы и с месяц, вам тоже отдохнуть не помешает, вон какая бледненькая. Можно без охраны, у нас своя есть. А потом, глядишь, и передумаете отказываться-то. Выучим мы вас на зоотехника, к нам на жительство переедете от вашего… банкира. А Тоху на механизатора выучим. А, Тоха? Будешь комбайнером? Хорошая профессия, уважаемая, не то что по корту колбаситься чисто как дуралей. А Нися библиотекой заведовать будет. Только ради тебя, доча, библиотеку на комплексе открою, как тебе вариант? Отлично я всех пристроил? Ну, скажите же, девушки, я молодец?

Чувствовалось, что ему здорово хотелось схватить обеих «девушек» в охапку и обнять, прижав к бокам, но драгоценная ноша не позволяла, тем более что из розового конверта начало доноситься недовольное покряхтывание. Можно было бы передать внучку зятю на краткое время, но, бросив быстрый взгляд на Людмилиного «телохранителя», Василий Михайлович подавил неуместный порыв.

Анисья принужденно захихикала, Антон тоже. Было видно, что обозначенные главой клана перспективы супругов не вдохновили.

Людмила не открывала рта, пунцовая от смущения и накатившей глупой вины перед, представьте, Серегой.

Реакция молодых Василию Михайловичу была понятна и приятна – ему нравилось их подначивать, а вот Людмилино смущение озадачило, однако самоуверенный сангвиник быстро разобрался с проблемой. Все просто и весьма удачно: Людмила Валерьевна влюблена. А значит, и приедет, и поживет, и на зоотехника выучится со всеми перечисленными и только подразумевающимися следствиями.

В хорошем расположении духа Карасев с ней распрощался, посмотрев ласково и как-то даже ободряюще. Хорошо еще, что не подмигнул. Буркнул Портнову, не повернув головы, что-то похожее на «покеда». После чего возглавил маленькую процессию, направившуюся к припаркованному на больничной автостоянке микроавтобусу завода «Ниссан».

– Санитарка, значит. Хорошая профессия, – произнес Серега, провожая их взглядом. – А что там с мужем, я не понял. Банкир он у тебя или все-таки инвалид? Хотя одно другому не мешает. С другой стороны, меня это не касается. Извини, Людмила. Поехали уже? У меня дел по горло.

Быстрым шагом прошли больничный двор, с нервозной деловитостью загрузились в машину. И тут Портнова прорвало.

– Что за дела у тебя с этой тусовкой? И что за наглый хмырь, от которого за версту тянет навозом?

Ничем таким от Карасева не пахло, а, даже наоборот, за версту оглушительно несло парфюмом, от запаха которого в округе сдохли бы комары, если бы уже не перемерли от старости, но Люда не успела возразить, потому что Портнов, оказывается, не все высказал.

– Зачем мне вообще нужно было ехать с тобой? Чтобы стоять столбом, словно чурбан с зенками? И не соображать ни ухом, ни рылом, о каких таких ваших общих интересах речь?

– Я тебя не звала. Ты сам напросился, – отважно пискнула Людмила и тут же прикусила язык. Не надо так с Портновым, не надо.

Серега рявкнул: «Допустим. Но объяснить, куда едем и зачем, ты могла бы по-человечески? Не педалируя, насколько сильно меня презираешь?»

– Что ты такое говоришь, Сергей?! – испуганно возмутилась Людка. – Я тебя не презираю! Я тебе объяснила! К Анисье, в больницу…

– Потому что ее пропоносило, – с сарказмом подхватил Портнов. – Кишмиша немытого объелась. Поэтому навозный жук называл тебя спасительницей и требовал от жука помоложе лобызать тебе пятки. Кстати, а почему санитарка? Ты и впрямь теперь санитарка? Прикольно. Или ему тоже наврала? Наврала. Поехали, что ли?

Людмила молча завела двигатель. Осмотрелась, не заденет ли кого. Опозорилась, выезжая мелкими рывками между внедорожником «Киа» и приземистым стареньким «Фордом», хотя коридор, образованный ими, был вполне приличного размера. Скосила взгляд на надутого Портнова, демонстративно отвернувшегося к окну.

Стало весело.

Ревнует. Класс.

– Послушай, Серый. Я не думала, что мы встретим в больнице эту компанию, – проговорила она с улыбкой, не отрывая взгляд от дороги. – Собиралась познакомить тебя с Анисьей, а потом рассказать обо всем. Если бы ты захотел послушать. Мог бы ты не захотеть? Чисто гипотетически? Мог, конечно. А если бы захотел, то рассказала бы. И про санитарку, и про спасительницу. Не дуйся, Серега, хватит нам уже друг на друга дуться. Лады?

Она протянула ему раскрытую ладошку. Тот посмотрел на зависшую в межкресельном пространстве маленькую пятерню, расхохотался и легонько прихлопнул ее своей.

Людмила решила не высаживать его возле дома, а прокатила до бойлерной, где обычно ставила машину. Ей хотелось подольше побыть рядом с ним, сначала в машине, потом бок о бок пройтись по дорожке, идущей вдоль пятиэтажки. Не спеша, лениво и неторопливо. Так и шли, и Серега, кажется, не возражал.

Людка сказала, останавливаясь напротив их подъезда:

– Предлагаю следующее. Сейчас мы разойдемся по домам, а часика через два встретимся на той самой скамейке, куда тебя приглашал от моего имени Ступин. Там хоть и не пейзажно, зато безлюдно. И никто не помешает мне рассказать про Анисью и ее злую мачеху. Заманчиво звучит?

Серега Портнов смотрел на Людмилу с улыбкой, отчего-то невеселой. И молчал. А потом произнес: «Мне уезжать через два часа, Миколетта. Поезд в шестнадцать тридцать пять с Курского вокзала».

– Как же так? – растерянно проговорила Людка. – Ну, ладно, уезжать так уезжать. Служба, она такая, она не ждет. Тогда я вещи помогу упаковать до таксиста. Ты ведь много всего накупил в захолустье свое. А почему с Курского? Разве с Курского доедешь до тундры?

– Мне не в тундру, Люда. Мне в Нижний Новгород, а там меня встретит транспорт из части и до расположения доставит. Во-вторых, багаж я отправил грузоперевозчиком. Ты еще в больнице была.

– Не в тундру? Надо же… Тогда я отутюжу твои армейские брюки, – бодрилась она, не желая сдаваться. – И китель. Хоть какую-то пользу принесу.

– Все отутюжено, Люда. Я умею утюжить брюки и китель.

«Тихо, тихо, тихо, успокойся! – истерично зашлась мысль. – Он еще приедет! Всего через год приедет, и вы наговоритесь, насидитесь рядом на скамеечке!»

– Посторонились бы. Встали тут враскоряку… – хлестнул по нервам раздраженный женский голос.

Людмила шарахнулась, Портнов слегка отодвинулся, придержав подругу за локоток. Оба оглянулись на окрик. По щербатому асфальту перемещалась, надвигаясь, Свешникова баба Валя, впряженная в скрипучую сумку-тележку. Тележка слушалась плохо, ибо была перегружена. Из зева клетчатой сумки высовывались влажные округлости капустных кочанов, сетчатые мешки с морковью и свеклой. Баба Валя намеревалась знатно потрудиться, занявшись заготовкой провианта в зиму.

– Вам помочь? – вежливо, но ненастойчиво поинтересовался Портнов, когда пенсионерка поравнялась с ними.

– Раньше предлагать надо было, от магазина, – неприязненно проговорила баба Валя. – Сергей, ты, что ли?

– Он самый, – не стал спорить Сергей. – Возле магазина нас не было.

– Сама знаю. Замоталась, как собака, вот и злюсь. Здравствуй, Людмила.

Людмила кивнула и отвернулась. В состоянии тошнотворной невесомости, которое ее накрыло, общаться ни с кем не хотелось.

– Сергей, ты как, не передумал с квартирой-то? А то меня уже спрашивали из третьего корпуса. Съезжаться хотят, но чтоб в этом же районе. Твоя «трешка» им очень кстати придется. Дать тебе номерок их? Ох, ёлы, кажись, дома бумажку забыла. Ты мне позвони попозже чуток, я продиктую.

И ушла, поскрипывая колесиками.

Серега молчал.

Людмила тоже. Окаменела.

– Решил бабушкину квартиру продать? – тоненько, сквозь предательский спазм в горле, спросила она, боясь разрыдаться от горя.

– Ну а зачем мне эта квартира? – бодро-весело ответил вопросом на вопрос Сергей. – В аренду сдавать смысла нет. Потому что следить за квартирантами нужно, иначе одни стены останутся. С инспекциями сюда к вам не наездишься. Лучше я поближе жилплощадь куплю. У нас на эти деньги можно особняк приобрести трехэтажный. Грамотное решение, а, Миколетта? Одобряешь?

Не говорить же этой дуре, что он не желает больше ее видеть.

Мечтал хотя бы постоять рядом, несколькими словами переброситься – ну что ж, мечта осуществилась, даже с излишком. Хватит. На этом все.

Сколько же годов подряд он приезжал в этот двор, дом, в старую бабушкину квартиру, которая ему так дорога, в надежде увидеть мельком Миколетту, и не встречал ее. Наконец оно случилось, и Портнов понял – хватит.

Хватит. Все, что положится выше этой меры, причинит боль. Он не мазохист. И не влюбленный слюнтяй, утративший волю и остатки разума. Он обрубит нить, и станет легче.

А Людмила пусть будет счастлива со своим банкиром, или кто он там на самом деле, не важно. Пусть будет счастлива. Если их судьбы так сложились, то хотя бы она пусть будет счастлива.

– Ну, по домам? – спросил он и посмотрел вопросительно.

Спокойно так посмотрел, прямо, как будто не болело в груди.

– Куда?! – выкрикнула Людмила яростно и отчаянно. – Куда ты собрался?!

Портнов непонимающе на нее уставился.

За спиной, на детской площадке, люди напряглись, головами закрутили, она это почувствовала. Кто-то выглянул в окно. Плевать.

Вцепившись в его рукав, она заговорила торопливо, глотая слова, сознавая, что это полное безумие и она сама сейчас похожа на сумасшедшую:

– Сергей, у меня появилась идея. Я еду с тобой и нанимаюсь к вам домработницей. Или нянькой. Кто вам больше нужен? Могу кухаркой. Нет, так не пойдет, Аленка начнет думать о нас невесть что, зачем над человеком измываться… По-другому, решим по-другому… Я выйду замуж у вас там за какого-нибудь инвалида, точно, за инвалида. Помнишь, стихи мы вместе читали, кажется, Василия Федорова, там строчки такие: «Ревновать буду часто и злиться, как ревнуют и злятся калеки». Они, выходит, ревнивые, калеки эти. Поэт знал, что писал, ему можно верить… Я найду в вашей военчасти инвалида неженатого или даже вдовца, кочегара бывшего какого-нибудь, выйду за него замуж, мы в гости к вам приходить станем. Иногда приходить, очень редко, обещаю не надоедать! Тогда у Алены никаких мыслей на мой счет не будет, точно тебе говорю. Или вообще мы оба наймемся к вам в помощники. Да, именно так! Он садовник, я – кухарка, а денег нам не нужно будет платить, я его уговорю, я умею. Соглашайся, Портнов, отличный же вариант, стоящий!

Людку колотила мелкая дрожь, а глаза сияли радостным возбуждением. Какая же она находчивая, выход придумала, и не придерешься. Да и кому нужно придираться-то?!

А на периферии сознания здравый смысл долбил глухо и монотонно: «Ты сдурела. Чокнулась».

Сергей смотрел задумчиво и отвечать не торопился.

Вот это все – что? Истерика как следствие недавнего потрясения? Или прикалывается Миколетта по своему обыкновению, ждет, что он поверит в бред, а она поднимет его на смех? Вот прямо сейчас поднимет?

Если молча уйдешь, выставишь себя слабаком. Если примешь тираду всерьез, окажешься идиотом.

– А как же твой муж? Ты вынесла его за скобки, он может огорчиться. Не находишь? – с легкой иронией спросил Сергей, избрав третий вариант.

– Он будет доволен! – радостно уверила его Люда, решив, что если Портнов обсуждает нюансы, то предложение практически принято. – Я буду его обстирывать, обглаживать и еду готовить. Мы заранее договоримся, кто что получит от брака.

– Я твоего теперешнего мужа имею в виду.

– А, – махнула рукой Людмила, – забудь. Нет мужа. Как не было. Ушла от него в июне, а в августе расторгли брак. Только ты тут никому не рассказывай. Хотя теперь можно. Я из-за тебя это в секрете держала. Ну, что скажешь, классная идея?

– Почему из-за меня? – деревянным голосом спросил Сергей. Спросил и испугался ответа. И поспешно добавил: – Не важно, не утруждайся. Предложение заманчивое, но принять его не могу. Мне не нужна домработница. Тем более – нянька.

– Как же так… Алена сама справляется? Ей же трудно, наверное… – упавшим голосом проговорила Люда. – Ну, ладно. Как знаешь. Тогда по домам?

Ей срочно нужно попасть в квартиру. Закрыться на все замки. И шторы в комнате закрыть, и жалюзи на кухне. И поплакать. От души и на свободе, даже в голос. Боль пройдет. Рано или поздно. Или хотя бы ослабнет.

А стыд? Когда пройдет стыд? Так унизиться…

Сергей торопливо проговорил:

– Я понятия не имею, как и с чем справляется Алена. И знать не хочу. И не понимаю, почему ты все время мне про нее говоришь.

– Я думала, ты на Терентьевой женат, – бесцветным голосом произнесла Люда.

Кураж растаял, навалились слабость и сильнейшая апатия.

– Впрочем, какая разница. Все сказанное про Алену можешь отнести к своей жене, как бы ее ни звали. Мне пора. Дел по горло. А тебе – доброго пути, Серый. И счастливой семейной жизни. Извини, проводить не смогу, дел по горло. Кажется, это я уже говорила.

Сергей поймал ее ускользающую руку, стиснул в своей ладони. Его сердце стучало глухим молотом, отдавалось в висках. Сумбур в мыслях. «Не понимаю… Не понимаю… Это правда? Нельзя верить, нельзя…» К горлу подступил ком, рвущийся наружу, и его нужно было непременно удержать, а еще лучше – загнать обратно, чтобы взахлеб, как малолетнему, не разрыдаться радостью, облегчением, счастьем.

– Алена передумала выходить за меня. Я отказался служить в Московском округе по протекции ее папаши. Решил получить назначение на общих основаниях и от будущего тестя не зависеть. Со мной ехать ей не захотелось.

– Дура, – пожала плечами Людмила. – Да и я тоже. Выходит, ты нашел спутницу жизни в глубинке.

– Не смог, – коротко ответил Серый. – Ты мне всех спутниц отравила. Не смог. Вот так вот.

– Не ври! – взорвалась она горечью и обидой. – Не ври! Не верю! Ты вещи для кого закупал? Все эти короба с текстилем и бытовой техникой? Детские комбезы и одеяльца? Соратникам по оружию?!

– Дочь комполка за нашим старлеем. Я Оксанушку с малолетства знаю. Вот список она мне и накатала. С обеспечением у нас не очень.

Людмила молча, без улыбки смотрела на него. Проговорила тихо: «Оксанушка, выходит. Не солнышко… Извини, Серый, ноги не держат, мне надо посидеть». Ухватившись за его плечо, медленно опустилась на бордюрный камень, и Сергей присел рядом. Обнял ее обеими руками, прижал к себе. Она щекой прильнула к огромной Серегиной груди, прикрыв глаза, отгородившись от мира. И так они сидели молча, замерев, не дыша.

– Детей постыдились бы, совесть совсем уже потеряли, – раздался с периферии раздраженный голос пенсионерки Свешниковой, но они не услышали.

– Погодите, не прогоняйте их, пожалуйста, – услышали и не услышали они еще один голос, молодой и взволнованный. – Мне непременно и обязательно надо их нарисовать!

Галина Валерьевна нынче была не в духе. Вчера старшая дочь Настька схлопотала два балла за реферат по географии, над которым корпела два вечера подряд. Реферат был просто отменный, но дуреха предоставила черновик двоечнику Мишке Кузнецову, а тот даже не подумал как-то его изменить. Когда обнаружилась абсолютная идентичность работ, молоденькая географичка впаяла обоим по двойке. Очень при этом гордилась собой, мегерка.

Не то чтобы оценка за полугодие так уж была важна Настене, но дочка страдала от бессердечия учительницы и от наглого пофигизма одноклассника, а Галка страдала вместе с ней. К тому же Галина не удержала язык и отругала ребенка, когда надо было поддержать. Настюха разрыдалась в голос и обиделась на мать, а Галка не справилась с гордостью, чтобы извиниться и как-то ситуацию исправить, и оттого ее настроение с утра было совсем поганым.

Нужно будет по дороге домой купить девицам что-нибудь вкусненькое. Мороженца, например. И непременно с Настькой помириться.

Просить прощения у собственного ребенка трудно и противно, но пересилить себя необходимо. Иначе потеряет к тебе человечек доверие вместе с уважением. Да и сама впредь поумнее будешь после процедуры, верно, Галя?

Одни неприятности от твоего характера. Год с родной сестрой не общалась – это нормально?! Хорошо еще, что закончился этот позор, но, обрати внимание, Галина, сестра к тебе мириться пришла, а не ты к ней.

Людмилка пишет, что встречать Новый год они будут в Москве, со всеми, но в этом Галка не сомневалась. Вопрос только – где? У родителей встречать? Или в Сережкиной квартире? Или к Трофимовым все закатятся?

Приятные и легко разрешимые нюансы.

Сергей всегда был симпатичен Галине, но ей не нравилось, что он увез сестру в глухомань. Однако вскоре выяснилось, что сердилась Галина напрасно.

В отпуск Портнов приезжал не только отдохнуть, но и для переговоров насчет должности преподавателя в военной академии ракетных войск. Предложение он поначалу принял, в конце отпуска внезапно отказался и по этой причине потерял учебный год.

Сестра не объяснила, отчего такие метания случились у ее будущего мужа. К Сергею с такими вопросами Галина тем более не приставала. Мелочи, не имеющие такого значения, чтобы из-за них переживать.

А не мелочи – это то, что дослуживает майор Портнов в военной части до июля, получает под занавес подполковника и в этом звании вступает первого сентября на новую стезю.

Военная академия размещена под Москвой, то ли в Балашихе, то ли в Одинцове, Галина не запомнила. Не запомнила и предмет, которому будет учить курсантов Людмилин муж. Что-то очень серьезное, связанное с защитой от ракетного нападения из космоса.

А Людмила наконец дорвется до любимого дела, развернет новую выставку. Такая идиллия, даже верится с трудом.

От этих благостных мыслей Галина повеселела и в мягком расположении духа принялась просматривать файл со списком сегодняшних пациентов. Из любопытства прошлась по спискам коллег. Зацепилась взглядом за фамилию «Галактионова», усмехнулась.

Из начальницы получится толк, но лишь со временем, а пока она берет себе самые простые случаи, умница.

Но сегодня…

Нет, ну сегодня Светка явно обнаглела. Рано ей такие операции проводить

Удаление верхней правой восьмерки, пломба с депульпацией на верхний правый клык и имплант на место верхнего левого – это и для опытного стоматолога сильный напряг, способный обернуться проблемой. А пациент к тому же желает все сделать одним разом, поскольку куда-то завтра улетает. И зовут смельчака…

Зовут его необычно.

Дела…

И как Галине следует поступить в сложившейся ситуации? Светка не справится, к бабке не ходи, а значит, зреет скандал. С другой стороны, высшим силам лучше знать, к какому врачу какого пациента направить, ничего случайного в жизни не бывает. Но карьеру Светлана загубит. Или выкрутится все же?

Рука потянулась к телефону. В ответ на суховато-официальное «алле» Галина проговорила:

– Светлана Сергеевна, Трофимова вас беспокоит.

– Слушаю, – бесцветно отозвалась Светлана.

Актриса.

– Я обратила внимание, что у вас сегодня сложный пациент. А у меня как раз окошко в двенадцать тридцать. Могу его забрать, – произнесла Галина, одновременно прикидывая, кому из коллег можно перепоручить своих трех. Как минимум трех. Или еще не поздно пациентов обзвонить и назначить другое время?

Галактионовой предлагать обмен нельзя, для Галактионовой у Галины озвучен перерыв.

В трубке хмыкнули.

– Галина Валерьевна, у вас нет окна. Или вы забыли, что я у вас главврачом и такие подробности знать обязана?

– Может, мне прийти и поприсутствовать? Подстраховать немного? – проявила настойчивость Галина.

Светлана зашептала в трубку возмущенно:

– Гал, ну как ты не поймешь? Если ты все время будешь подстраховывать, я не научусь самостоятельно работать. Пусть мне будет страшно немножко, но тогда я все делать буду тщательнее. Это поможет мне не допустить ошибок.

Галина тоже понизила голос:

– Свет, если ты напортачишь, он тебя засудит.

Конечно, она назвала начальницу Светкой, а Светка называла ее Галкой. Разве могло быть иначе, если они гуляли на одной свадьбе и наклюкались вместе брусничной наливкой после шампусика, и отплясывали барыню, и горланили «Ой, мороз, мороз»?

Но на работе, даже без посторонних, субординация блюлась обеими неукоснительно, и каждой из них такая игра нравилась.

– Как же он меня засудит, если я с него возьму расписку? – прошипела Светка.

– А ты не забудешь?

– Не забуду.

– Точно?

– Не занудничай, Галка.

– Он никак не подтвердил, что у него отсутствует аллергия на обезболивающие. Ты обратила внимание на этот факт?

– И чё?

– Ничё! – шепотом рявкнула Галина. – Чем анестезию проводить собираешься?

– Не нервничайте так сильно, Галина Валерьевна. Я собираюсь проводить анестезию ничем. Все риски будут сведены к минимуму.

Галина опешила. Она ослышалась? Начальница собралась удалять нерв из четвертого сверху без наркоза? И рвать зуб мудрости – тоже?

– Пациент тебя близко не подпустит, пока ты ему десну не обколешь.

– Я сказала, что не обколю десну? – делано удивилась Светлана. – Обколю, конечно. Дистиллированной водой. Сообщу, что это новейшее средство, которое не вызывает онемения щеки. Подпустит.

– А когда начнешь работать, потеряет сознание. Такие случаи бывали.

– У меня нашатырь есть, – отрезала начальница. – И эффект плацебо никто не отменял. У вас все, Галина Валерьевна?

– Все, – сердито произнесла Галка и услышала короткие гудки.

С другой стороны – к чему сердиться? Совесть ее была спокойна и незамутнена.

Галина честно старалась уберечь подлеца от неприятного сюрприза, заготовленного судьбой.

Хотя, сказать по правде, старалась Галина, конечно, для Светки.

А что касается наркоза…

Пусть господину Чеславу Домбровски сегодня будет немножко страшно. И немножко больно. Этот пустяк он заслужил.

Content

Рина Осинкина
Сто одна причина моей ненависти