Александр Лаврентьев

Иванус Двуликий

Глава 1.

Осень в Москве принято хвалить – какое замечательное время года! Происходит это из-за сравнения с прошедшим летом, которое было отвратительно душным, и ещё не наступившей зимой, что обещает быть аномально холодной. Нет в осени ничего замечательного – с утра на улице стоит слякотный октябрьский день, моросит мелко и противно, хоть наружу не выбирайся: в такую погоду недобрый хозяин даже злую собаку на улицу не выгонит. Наверное, поэтому я замечаю его сразу: пёсик одиноко сидит под одной из тумб университетской ограды, увенчанной медным глобусом. Собственно, таких глобусов два, они попарно обозначают бывший каретный въезд, которым лет сто, по причине всеобщей автомобилизации, не пользуются. Глобусы те старинные, из позеленевшей меди и исключительно декоративные, а потому совершенно бесполезные. Впрочем, любой глобус совершенно бесполезен: покажите мне капитана, который станет прокладывать курс корабля по глобусу!

Пёс внимательно оглядывает выходящих из здания, словно кого-то ищет: что, дружок – потерялся? Впрочем, если судить по его затрапезной внешности, беспризорник он давнишний: по уши грязный, по живот промокший и наверняка не кормленный. Сквозь пряди когда-то белоснежной, а теперь бурой и свалявшейся шерсти сверкают глаза-бусинки, в полуоткрытой пасти видны мелкие клыки и розовый язык. Своей породой пёсик больше всего смахивает на болонку, хотя на это тему можно поспорить: одно ухо у него чёрное, видать, бабка согрешила с соседским фокстерьером. Только спорить не с кем.

Наши взгляды встречаются. Пёс пристально смотрит на меня оценивающим взором, слегка наклонив голову и высунув язык. Прости, но мне своих хлопот хватает и нет ни малейшего дела до бесприютных собак; избегая собачьего взгляда, я накидываю капюшон на голову и двигаюсь вверх по Маховой. Дождь, прежде бывший набором отдельных капель, усиливается, тем подтверждая мой прежний тезис о московской осени. Из-за плотного потока машин над улицей висит низкий смог, на перекрёстке повернувшая авто обдаёт меня струёй воды. Я мысленно отвечаю ей неприличными словами и поднимаю вверх руку со средним пальцем: и тебе хорошей дороги!

Та же самая собака попадается мне на глаза у входа в подземку – чумазая болонка, левое ухо чёрное. Она сидит на парапете с названием станции – самая лучшая позиция для наблюдения. Из промокшей толпы она выбирает именно меня: я чувствую на себе тот же пристальный взгляд. Стараясь не обращать на собаку внимания, спускаюсь по ступеням: отвали, приятель! В поезде про настырного пса я быстро забываю, погрузившись в дебри какого-то новомодного романа из жизни говорящих чаек – впрочем, стройные ножки девушки, сидящей напротив, мне нравятся больше. «Следующая станция – Новая Слобода!» На выходе дождя нет, пса – тоже. Под аркой, у чугунных ворот, ведущих во двор, я встречаю Равиля, нашего дворника. На нём длинный, до пят дождевик – есть дождь или нет, он всегда одет именно так. Он возится с замком дворовой калитки:

– Привет работникам метлы и лопаты!

Мои руки заняты пакетами, через плечо – сумка с парой бутылок. Равиль любезно помогает мне протиснутся в калитку. Я предупреждаю его, что жду гостей, и что их будет много: всех впускать, никого трезвым не выпускать.

На ступенях подъезда я вижу пса. Могу поклясться, это тот же самый блондин с чёрным ухом, что находился у университета и у входа в подземку! Теперь этот пострел встречает меня во дворе, терпеливо сидит на ступеньках у входной двери, явно дожидаясь именно меня: привет, как давно мы не виделись! Вопрос, как он сумел столь быстро переместиться из одного места в другое и обманул бдительность нашего дворника, смутно всплывает у меня в мозгу, и, не найдя решения, теряется среди остальных, не менее мудрых мыслей.

Пёс занял стратегически верную диспозицию, при этом он пытается подлизываться и дружелюбно машет хвостом, явно набиваясь в гости. Он расположился у края двери, не обойдёшь, не объедешь: как только я её открою, он прошмыгнёт в парадное – лови его потом, изгадит ведь весь подъезд, паршивец. No pasaran! – приоткрываю дверь щёлочкой, не давая нахалу протиснуться внутрь – нам, барам, только беглых холопов не хватало! Вообще-то я не против помощи бездомным, пусть они даже собаки. Ну, там монастырские приюты, ночлежки разные, обеды бесплатные, на паперти милостыню нищему у церкви подать: на днях дал попрошайке целых четыре целковых. Прямо из кармана выгреб половину, и всё отдал. Третий день как пошёл, а мне до сих пор не жалко: я – сама щедрость.

Не успеваю отпереть дверь в квартиру, как дребезжит телефон, в трубке – голос Джона: «Привет-привет! Что ещё нужно из еды и выпивки? кажется, ничего – себя не забудь! Запамятовал, какой у тебя номер квартиры? Ага, тогда до скорого!» Ещё звонок, теперь трезвонят в дверь, на пороге первые гости, по случаю праздника на них соответствующие наряды – на одном маска зомби, второй – клоун в армейском противогазе, кто из них страшней – не ясно. Под нарядами университетские одногруппники. Ржём. Ещё звонок, ещё один приятель, без маскарадных атрибутов, но с двумя незнакомыми дамами: привет-привет! Всю складчину на кухню, бутылки – мне. На плите кипит кастрюля с картошкой, строгается салат, монтируются бутерброды. По мере прибытия новых гостей на подоконнике выстраивается бутылочная батарея: шампанское от вдовы Клико, пара бутылок Смирновской, ещё три – с вином разнообразных оттенков, упаковка пива. Да, вечеринка намечается серьёзная. «Если раньше бухать не пробовал, может оно и не стоит?» – мысль, конечно, здравая, только слишком быстро она меня покидает: из прихожей раздаётся ещё один звонок. Это Джон с малознакомым парнем из университета, с ними две дамы. Одна Даша, подружка Джона, вторую, блондинку в красном платье, я не знаю. Знакомимся: «Иван – Катя». От разговоров становится шумно, для подъёма настроения включаю музыку, для начала кто-нибудь консервативное, из тётушкиного джаза. «К столу, люди и джентльмены!» Ещё звонок, ещё парочка в костюмах скелетов, я их не знаю: чем больше народу, тем веселее!

Наконец, все за столом. Зажигаем свечи, сумерки – лучший друг молодёжи, из кухни появляется зубастая тыква с дырками-треугольниками и со свечой внутри. Пробка от шампанского рикошетит от люстры в потолок и исчезает где-то за спинкой дивана. Все жуют и разговаривают одновременно, кто-то пытается произнести тост за викторию дня всех святых во всём мире, его шумно перебивают и предлагают напиться без повода. Мы так и делаем. От моей осенней хандры не остаётся и следа, тепло от выпитой водки догоняет шампанское и разбегается по всему организму, к мозгам от желудка, – моя голова от этого не умнеет, зато становится весело. Стол в сторону, танцуют все! Хватит святым маршировать – ставлю диск с ритмичным и громким, соседи – терпите, у нас тут танцы-шманцы. Мы скачем и прыгаем, кто во что горазд, и машем руками. Следующая мелодия – вполне себе сентиментально-страстная, я приглашаю на танго блондинку, у неё тонкая талия и вспотевшая от танцев спина.

Каким-то образом мы перемещаемся на кухню. Я рассказываю про то, как прошлым летом кампанией автостопом ездили в Петроград и почему это было так смешно. Я – само остроумие. Сквозь громкую музыку мне слышится собачий лай. Я испытываю головокружение от распирающих меня чувств, путая воздействие алкоголя с эмоциями. Блондинка раздваивается, та, что слева, нравиться мне больше, в дальнейшем я пытаюсь общаться именно с ней: ну и что, что мы только сегодня познакомились? Дорогая, я готов вам предложить руку и сердце! Станьте моей женой! Ну, хотя бы до утра! Я перехожу от рассуждений к действиям и пытаюсь поцеловать свою избранницу. Это оказывается непоправимой ошибкой для моего нетрезвого организма. Нет, мне страстно отвечают, вот только от поцелуя взасос мне становится дурно: «Мадемуазель, я дико извиняюсь». В ванной я застаю целующуюся парочку. Перемещаюсь в ватерклозет, в коридоре спотыкаюсь о собаку, едва не падаю. Ну, всё – сейчас с унитазом сыграю в тигра. Рычу на белый фаянс, становится легче. А повторить? Р-р-р! Понимаю, что с самого утра ничего не ел, а если что и съел – всё зря. И опять – Р-р-р! Я пуст, как бумажник банкрота. Не раскачивайте коридор! Прекратите! я иду в свою комнату, придерживаясь за стену. Цель моей никчёмной жизни – кушетка, и главное здесь – не промахнуться. Никакого! Никакого смысла снимать одежду, если утром всё равно одеваться – сколько усилий человечество тратит попусту. Какое-то время горизонтальное положение тела мне кажется предпочтительней вертикального. Это – наивная иллюзия, если лежать на спине, потолок и стены кружатся, наподобие граммофонной пластинки, но звук отсутствует. Оркестр, музыку! Сыграйте мне реквием! Прощайте все, я умираю! Прощайте, люди, иногда я любил вас! Некоторые из вас мне даже нравились! Хотя и не все. Если повернуться на бок, может в моей жизни что-то изменится к лучшему? Совершаю над собой последнее и решительное усилие, у меня в изголовье сидит черноокая болонка, и она говорит сердитым голосом тётушки:

– Ну что, Ванька, надрался, как порося?

Глава 2.

Я точно знаю, какое наследие я оставлю своим потомкам – первая строчкой моего завещания будет такой: «Никогда! Никогда не пейте портвейн после водки!»

– Бэрримор, позвоните моему адвокату.

Впрочем, насчёт того, будут ли у меня потомки, я не уверен: я снова умираю – видимо, то, что я недоделал вчера, перенеслось на сегодня. Никогда не делай вчера то, что можно вообще не делать. Просыпаться было самой большой ошибкой, которую я совершал в своей жизни. Простите меня за всё, что я не успел по жизни накуролесить!

Впрочем, прощаться рано – если мне так дурно, значит я ещё жив. Я собираю в кулак остатки воли. Сажусь, где я? Это точно моя комната? Там, вдали, за линией горизонта, в одном из кухонных шкафчиков был аспирин. Встаю, бреду на кухню. Я – моряк, вернувшийся на сушу после кругосветного плавания: верните мой глобус! Наш курс – норд-норд-ост! От вчерашних возлияний меня сильно штормит, но держать нужное направление уже получается. Я огибаю Африку: в голове раздаётся рокочущий звук туземных тамтамов, из-за этого она собирается треснуть и развалиться. У меня во рту – Сахара, через которую прошло стадо верблюдов с расстроенными желудками. Варвары, чем вы кормите животных? Из-за того, что раковина под завязку завалена грязной посудой, до крана с водой мне не добраться. Воды! Воды! Ещё немного – и я скончаюсь, если не от жажды, то от головной боли. На подоконнике обнаруживаю стеклянную банку с мутно-зелёной жидкостью, запиваю таблетку рассолом прямо из неё, в банке плавает забытый и одинокий огурец. Мы с ним братья, я такой-же как он – зелёный и весь в пупырышках.

Слух и обоняние частично восстанавливаются. Зрение – тоже, потому что краем глаза замечаю, что в тётушкином кресле кто-то сидит. Какого чёрта?

Собака!

Откуда взялась собака? Со вчерашней вечеринки? Если вчера была вечеринка, то кто на ней был и чья это собака? Так, Джон с Дашкой, блондинка – надо вспомнить, как зовут и что я ей вчера обещал, Фёдор с приятелем, с ними две девицы, Борис с Полиной, ещё кто? Среди них была собака? Не помню – кажется, собака всё-таки была. Или это был кто-то в костюме собаки? Блондинка? Что я вчера нёс… Боже, как неудобно! Собака нахально мне подмигивает и убегает в комнату, я машинально иду следом. Кругом пустыня: ау, люди! В тётушкиной спальне никого нет, покрывало на кровати смято, на люстре висят женские трусики. На полу гостиной – о, ужас! разбросаны виниловые диски и битые тарелки; стол в объедках и грязной посуде. Стакан с водой, он полный. Начинаю пить и понимаю, что это не вода – Господь Всемогущий, это водка! И я не в силах остановится, если я это сделаю, меня немедленно вырвет. Поэтому допиваю до конца.

Мне худо! Надо-же было так вчера надраться! Идиот! Если раньше в рот этой отравы не брал, зачем было начинать? В квартире пусто, ни вчерашних гостей, ни собаки. Как она сюда вообще попала? Наверное, прошмыгнула с кем-то из гостей. Где она? Ау, Шарик! Пёсика негде нет. Может и не было. Собака – это галлюцинация, горячечный бред – вот они, первые симптомы алкоголизма! Всё, у меня белая горячка, прошу не беспокоить! Шатаясь, добираюсь до кушетки. Я виноват во всём. Это я сжёг Москву в двенадцатом году. Это я не чистил зубы по утрам и забывал поливать цветы. Это я напал на Польшу и начал новую Мировую. Нет, это точно не я! Это не я, это всё Джон! Это он всё задумал: что, у тебя тётка сейчас за городом сейчас живёт? И квартира пустая? Ты что, старик! Это же какие упущенные возможности, а жизнь проходит мимо. Давай праздник закатим, я тебя с такими бурёнками познакомлю. Душа желает веселья! Да здравствует праздник! Даёшь Хэллоуин! Вина и женщин!

Всё, с меня довольно, протрезвею – уйду в монастырь.

Падаю физиономией в подушку и мгновенно проваливаюсь в темноту. Из алкогольного царства бездны и мрака в похмельную реальность меня возвращает телефонный звонок, его зуммер назойливо дребезжит: ненавижу телефоны! У меня есть только два выхода – или обрезать провод, или снять трубку. Встаю, ищу нож, его нигде не вижу, поэтому бреду к аппарату. Снимаю трубку, в ней тишина – какая подлость! Негодяи, почему вы вешаете трубку именно в тот момент, когда вам собираются ответить?! Да как они смеют! За окном темень, это половина седьмого утра или седьмого вечера? А есть разница? Голова хоть и не соображает, зато почти прошла. Состояние получше, появился аппетит, я зверски хочу есть, будем считать это синдромом выздоровления. Иду на кухню. Холодильник девственно пуст, однако на нижней полке за пустым молочным пакетом нахожу полдюжины чудом уцелевших сарделек. Ставлю воду, сажусь за кухонный стол. И чуть не падаю на пол, потому что тот же самый пёс восседает в тётушкином кресле.

На этот раз он не убегает. Решаю проверить, не галлюцинация-ли это. Я протягиваю к псу указательный палец, он его обнюхивает и показывает мне язык. Касаюсь его носа, он холодный и влажный. Пёс настоящий. Он зевает, обнажая розовую пасть, полную мелких зубов, шумно спрыгивает с кресла и направляется в гостиную. Мне ничего не остаётся, как пойти следом. Пёсик звонко шлёпает лапами, оставляя грязные следы на паркете, видать, вляпался во что-то клейкое. Плевать, мне всё равно предстоит эту конюшню вычищать – тётушка через десять дней возвращается с дачи, придётся делать генеральную уборку. И объяснить, откуда в её квартире взялась болонка. Что-то она скажет?

Пёс приносит мне мячик – мы что, в футбол будем играть? Бросаю мяч к балконной двери, у нас там будут ворота, командую: «Лови!», пёс на лету его перехватывает, ловко ухватив клыками и приносит ко мне. Замечательно! Собачка понимает команды. Главное в команде, как объяснял мне Николаша, мой питерский кузен и гвардии поручик – правильно поставленный командирский голос и внезапность. Чтобы младший по званию не успел опомниться. Так и делаю, на мой полный властного тона голос: «Сидеть!» собака реагирует чётким его выполнением – так точно, Ваше Благородие!

Получилось!

Это означает одно: что пёс не уличный.

Мне становится его жалко – потерялся или, хуже того, брошен прежними хозяевами. Бедняга! Нашкодил небось, грохнул любимую чашку хозяйки – вот и выперли взашей. Из тёплого дома – да на осеннюю улицу, в дождь, да к недобрым уличным псам: те не то, чтобы куском поделятся – сами сожрут. Что, дружок, тебе тоже не повезло в жизни? Если-бы владел переводом с русского на собачий, непременно-бы спросил: собака – друг человека?

Однако, если вы перелезли через забор, прежде не увидев таблички «Осторожно, злая собака!», то предыдущий тезис «Собака – друг человека» может не сработать. Следуя этой безупречной логике, я принимаю решение оставить болонку до возвращения тётушки. Оглашаю решение трибунала: собаку оставить дома! Если так – пёсика следует обустроить. Кажется, собакам нужна конура? Ну, это если держать её во дворе – такой вариант припоздал, надо было раньше думать, прежде чем дверь открывали. Тогда следует подумать о подстилке. Из кладовки извлекаю коврик, который раньше обитал в ванной – у нашей кухарки, Прасковьи Никаноровны имеется замечательная привычка ничего не выбрасывать. Командую «Место!»

Пёсик смотрит на меня так, словно видит впервые: «Кто вы, сударь? Разве мы имели честь быть друг другу представлены? Je ne me souviens pas![1]» Пёс отправляется в мою комнату и нагло укладывается на кушетку – то место, где я, вообще-то, обычно сплю. Понимаю, месье: предложенная подстилка вас не устраивает, зато меня сгоняют оттуда, где я привык проводить большую часть времени. Не выйдет! Перекладываю собаку на кресло и фиксирую её местоположение новой командой: «Лежать! Место!»

– Тётушка, – обрадую Полину Петровну по возвращении, – я женился!

– Караул! Какой ужас!

– Шучу! Я завёл себе собачку!

– Ты своими шуточками, – чмок меня в лобик, – в гроб свою тётку загонишь!

Глава 3.

Моя комната выглядит так, словно в ней провели обыск соперничающие друг с другом спецслужбы, но то, что искали, всё равно не нашли; поэтому, чтобы замести следы, запустили в неё стадо одичавших собак. Разгром выглядит весьма живописно, и, если добавить дыма на горизонте, вполне сойдёт за батальное полотно «Наполеон на поле битвы при Прейсиш-Эйлау». Правда, разбитые орудийные лафеты трофейной службой, уже убраны, зато дверцы полотняного шкафа распахнуты настежь, а его содержимое равномерно раскидано по комнате. Моя гитара валяется на ковре, а антикварная этажерка, купленная тётушкой на аукционе, опрокинута. Вывалившиеся из неё книги разбросаны по всей комнате, некоторые букинистические редкости варварски растрёпаны, отдельные листы смяты и вырваны. Я по-настоящему рад, что тётушка всё-ещё не вернулась с дачи и, по счастью, не видит последствий столкновения дирижабля «Гинденбург» с «Титаником».

Кто учинил бойню – догадаться нетрудно, сложнее два на два умножить: впервые встречаю собаку с таким интересом к беллетристике. Отпечатки лап злоумышленника повсюду, что явственно и однозначно указывает на единственного подозреваемого. Я приступаю к планомерному его розыску, последовательно проверяя заповедные закутки и кладовки, не забывая заглядывать под кресла, кровати и диваны. Оказывается, это лишнее: никто прятаться не собирался – пёсик царственно сидит в тётушкином любимом кресле на кухне. Я – Аларих посреди разорённого вестготами Рима, отблески догорающего Капитолия мерцают в моих тёмных очах. На колени, нечестивый раб!

Это даже для меня чересчур: я тебе покажу, кто из нас раб! Подумать только – я купил этому обормоту ошейник и поводок! Неспешно распаковываю свёрток с подарками: поводок вполне годится как инструмент для того, чтобы привить некоторым подлинную любовь к литературе. Он у меня осознает, что чтение хороших книг – это как разговор с самыми лучшими людьми прошедших времен, и притом такой разговор, когда они сообщают нам только лучшие свои мысли. И я тебя с ними сейчас познакомлю! Ты поймёшь, хулиган лохматый, что самым лучшим, что в тебе скоро появится, ты обязан не только книгам!

Аларих превращается из победоносного короля вестготов в провинившуюся болонку и ретируется за Дунай, расположенный где-то под ванной. Из-под неё на меня смотря пара глаз, полных мольбы и раскаяния: «Милости и прощения! Мир так жесток и несправедлив, полон скорби и отчаянья. Забудем обиды и тщетные стремления. Не будем так суровы, помиримся и простим друг друга». От жалости я готов разрыдаться. Поводок выпадает из моих рук, хитрый пёсик мгновенно замечает физиономические перемены, теперь выражение его мордочки означает: «А что я сделал такого? Подумаешь, немножко пошалил. Ты сам виноват, бросил меня одного. Мне было одиноко, совсем-совсем. Поиграем-а? Ещё что-нибудь опрокинем! Всё свалим, а то я маленький, не до всего могу дотянуться. А ты вон какой высокий, можешь до чего хочешь достать. Вазы стоят, вон какие красивые, на антресолях знаешь сколько ещё вещей осталось! Давай-а! Давай! Весело-же!»

Ну уж нет! Я не поддаюсь на провокацию и захлопываю дверь ванной: попался, голубчик! Раз уж мы здесь, заменим воспитательные мероприятия твоим мытьём – посмотрим, как ты тогда запоёшь-взвоешь, когда тебе баню с парилкой устроят – уж очень ты, братец, чумазый! Я хватаю пса за подмышки, сажаю его в ванную, поливаю тёплой водой из душа. Пёс, как ни странно, относится к собственной стирке с пониманием и сопротивляется много меньше, чем мной предполагалось. После мытья шампунем и душа он отряхивается так, что мокрым оказывается не только он сам, но и все окрестности, включая меня. Беру полотенце, чтобы животное вытереть. И явственно слышу:

– Это чересчур. Я ещё могу терпеть, когда меня поливали прозрачной жидкостью, которую вы называете водой. Ладно, потом меня тёрли какой-то пахучей химией, потом снова поливали – это я ещё могу стерпеть. Но вытирать меня этой несвежей тряпкой – это выходит за все рамки. Я требую, чтобы меня уважали!

Я ищу место, куда-бы присесть и не нахожу. В зеркале я вижу себя со стороны – меня можно снимать в фильмах Хичкока: глаза навыкате, волосы дыбом, челюсть отвисла. Чёрт, оказывается, мой пёсик умеет разговаривать!

– И хватит на меня пялиться – что, никогда собак не видел?

Я спятил? Или всё-ещё нетрезв? Это вряд ли. Тогда, если отбросить оба варианта, как несостоятельные, всё что я слышу – происходит именно со мной и прямо сейчас. Я хватаю говорящее чудо природы, волоку на кухню и сажаю в покинутое недавно кресло – похоже, говорящие собаки в нём чувствуют себя наиболее комфортно.

– Ладно, ладно! Главное – не нервничать.

Внимательно изучаю: собака как собака. Четыре ноги, два уха. Два глаза, хвост. Нос чёрный и влажный. Породы болонка. После купания шерстка заметно побелела, а вот ухо так и не отмылось.

– Да обычная собака, ничего особенного, – обобщает пёсик результаты моего же исследования. – А ухо чёрное – оно от природы такое. Сколько не три – такое и останется.

Стоп. Про ухо я ничего не говорил, только подумал. Что-же это такое, а?

– Ты что, читаешь мои мысли?

Поверить не могу – я разговариваю с собакой. Мало того – она мне отвечает, даже не дожидаясь того, когда мысль из головы прозвучит вслух. Вот это ничего себе! Судя по тому, что её пасть при этом почти не открывается, собака общается со мной мысленно. Телепатически. То есть, я произношу слова, но отвечает мне голос, который расположился у меня в голове, ближе к затылку и уходить оттуда он не собирается. Это приятный мужской баритон, он чётко артикулирует каждую фразу, словно в моей голове разместился собеседник, с которым можно общаться, как по телефону. Только номер набирать не нужно – по-своему, это удобно. Очуметь!

– Можешь мне поверить: чтение чужих мыслей не доставляет мне ни малейшего удовольствия, – пёсик сидит напротив меня, он чешет задней лапой своё чёрное ухо и высовывает язык. – Во-первых, мысли большинства людей удручающе примитивны. Если я начну тебе пересказывать даже незначительную часть того, о чем думают двуногие прямоходящие – тебя снова немедленно стошнит: назвать самих себя Homo Sapiens – вершина глупости, самонадеянности и лицемерия. Во-вторых, твои думы меня мало интересуют и мне нет до них никакого дела. Поэтому нам следует договориться.

– О чём?

– О том, как нам общаться – это, в-третьих. Дело в том, что твои мысли многослойны. Они, как бы это тебе проще объяснить, похожи на слоёный торт. Что твой Наполеон под Прейсиш-Эйлау. Внизу – то шоколадное, то бисквитное, сверху крем. Так вот, представь, что я – сладкоежка, меня интересует только крем. Поэтому, чтобы мне попусту не лазить в твою бисквитно-шоколадную головушку, попробуй разговаривать со мной так, словно ты эти слова произносишь. Ртом. Но вслух, как сейчас, говорить не обязательно. Я буду считывать этот верхний уровень и не полезу в дебри подсознательного, чтобы не утонуть там, как ваш старина Зигмунд Фрейд. Так будет проще нам обоим. Договорились?

– Договорились, – думаю я так, словно проговариваю это вслух: мне ничего не остаётся, как согласиться.

Как будто у меня имеется выбор. Ага, и сердечный привет дедушке Фрейду.

Глава 4.

Покажите мне студента, который бы любил экзамены! В этом я тривиален – когда у меня экзамен, я трепещу и волнуюсь: стою перед дверью, как бандар-лог перед удавом. Дверь скрипит и слегка приоткрывается, я слышу шипящий голос: «Ближе… Ещё ближе… Идите ко мне, прогульщики и двоечники!» Я смиренно повинуюсь, а куда деваться? Робко вхожу, и что я вижу? За кафедрой, в кухонном кресле вальяжно сидит болонка, закинув лапку на лапку. В зубах у неё сигара, вместо ошейника – галстук-бабочка. Смотрит в мою зачётку и вполне себе человечьим голосом сообщает:

– Иван – неправильное имя!

Мокрый нос из чёрной кожи тыкается мне в ухо. Я храбро поворачиваюсь лицом к опасности. Два наших носа встречаются – говорящий пёс, перебравшийся из сна в реальность, сидит у моего изголовья, его передние лапы погружены в подушку. Видимо, ему скучно и хочется общения. То, что некоторые в столь раннее время предпочитают поспать подольше, говорящих собак не волнует.

– А какое правильное? – бурчу я сквозь стремительно убегающий сон. Конечно, никакого экзамена нет, до сессии ещё два месяца – можно и дальше балду гонять.

– Как у меня. Оно правильное. Имя должно состоять из трёх частей и титула. Первая его часть – прозвище, данное на следующее утро после рождения – Пест. По достижении первозрелой сознательности и приобщения к таинству елеопомазания имя становится полным – Пестирим. А частица «-ус» – это гендерная принадлежность. Означает, что я есть муж, а не дама. Кроме того, к имени прилагается титул. Титул даётся за заслуги. Моё полное имя – Пестиримус Светоподобный. Это правильное имя. А вот твоё имя ничего не означает. Потому что неправильное.

– И как будет правильно? – будильник показывает половину шестого, про сладкий сон до половины восьмого можно забыть.

– «Ив» – так тебя должны были именовать после рождения, «Иван» – после конфирмации. А так-как ты, похоже, всё-таки относишься к мужскому полу, то твоё полное имя – Иванус. Титула ты не заслужил.

– Иванус? И ты будешь так меня называть? – вылезать из тёплой кровати мне не хочется, но с неизбежным придётся смириться.

– Нет.

– Почему? – я сажусь, свешиваю ноги с кровати и промахиваюсь мимо тапочек. Пол холодный.

– Полное имя следует заслужить. Поэтому я буду звать тебя Ивус.

Пёсик шлёпается передними лапами об пол, раздаётся цоканье когтей по паркету, и он исчезает в направлении кухни. Видимо, нам тонко намекают, что пора завтракать.

– Чем тебя лучше кормить? Косточками? Фаршем?

Про то, чем будет питаться мой пёсик, я вчера как-то не подумал. Правда, о себе тоже: полторы сардельки и огурец – всё, что имеется в наличии.

Моя утренняя последовательность: душ, газовая плита, чайник, сахарница. Мы сидим за столом, передо мной – чашка с чаем. Пестиримус Светоподобный устроился напротив, усевшись на любимый тётушкин стул, который я за глаза величаю троном, его мордочка расположилась на скатерти. Его нос с шумом вдыхает воздух:

– Самое лучшее – ничем.

– Но вчера ты же почти все сардельки слопал, причём с явной охотой.

– Не хотелось нарушать правила приличия. Тебе-же было приятно покормить гостя?

– Конечно! – Вообще-то сардельки должны были быть моим, а не собачьим ужином. – Счёл за честь.

Непонятно, улавливает-ли Пестиримус мою иронию. Скорее всего – да, потому что в его ответе сквозит явный сарказм:

– За что большое вам русское merci[2]. На самом деле, я сардельки не ем, у нас другие источники энергии. – Если Пестиримус говорит «нас», это значит, что таких как он, много. Мило. Стоит как-нибудь порасспросить его об этом.

– Для того, чтобы выглядеть, как собака, я могу сделать вид, что я их съел. Но после этого мне приходится их утилизовать. Спрессовать в брикет, влагу собрать в контейнер. Во время прогулки контейнер следует очистить. Мы когда гулять пойдём?

– Побегать, пописать под деревья?

– Это имитация! Так что можешь остатки своих сарделек убрать обратно – не переводи зря продукты.

Итак, проблема с кормёжкой сама рассосалась. Ладно, пойдём прогуляемся.

Ошейник Пестиримус соглашается надеть, а вот пристегнуть к нему поводок отказывается категорически. В дворе ведёт себя, как заправская собака, шуршит опавшими за ночь листьями, пытается поймать голубя, лает на соседского кота, загнав пудового лентяя Степана на ветку клёна. Ветка согнулась и грозит сломаться.

Пока пёсик резвится, я занят делом – отправляю в мусорный контейнер два здоровенных мешка, их содержимое из пустых бутылок и битой посуды предательски громыхает на весь двор. Присаживаюсь на лавку, за спиной слышу ритмичное шуршание листьев. Нет, болонка не раздвоилась, это Равиль, наш дворник – из-под капюшона на меня раскосо смотрят глаза-щёлочки, под носом щёткой топорщатся архаичные усики, что делает его похожим на татарский вариант Чаплина. На нём надет всё тот же дождевик до пят, это что-то вроде его постоянной униформы. По случаю солнечного утра дворницкая бляха сверкает, как орден, а капюшон опущен, на голове шапочка-ушанка с завязками под подбородком.

– Да ты себе собачку завёл. Шустрый, однако! Как кличут?

Со мной случается лёгкий ступор: именовать собаку полным именем, состоящим из трёх частей и титула, мне кажется не очень-то подходяще и сложновато для ушей окружающих. На ум приходит первое попавшееся:

– Дружок.

– Как меня только не называли, – слышится в голове ехидный голос. – А вот чтобы Дружком – впервые.

Посылаю мысленный сигнал про то, что встревать в чужие разговоры – не совсем прилично. Ответа не получаю.

Веник шуршит листвой: сколько я тут живу, лет двенадцать? – всё это время Равиль здесь за дворника. Наверное, он родился одновременно с построенным домом и является его неотъемлемой частью, как фундамент, стены и кровля; дворник-татарин – старинная московская традиция, ещё с прошлого века. У Равиля небольшая квартирка на первом этаже, мы дружим с тех времён, когда я играл в местной песочнице. Иногда он оказывает мне честь и приглашает попить чайку, я захватываю из дома пряники, иногда мы играем в шахматы. Раньше проигрывал я, теперь всё чаще беру реванш, хотя выигрывать у Равиля мне не нравиться – его это по-детски расстраивает.

Пёсик, наконец, оставляет кота в покое, подбегает к лавочке и садится напротив. На меня смотрят смышлёные глаза-бусинки, голова набок, язык высунут:

– Как я понимаю, ты хотел меня спросить, дружок. О чём-то важном.

Всё-таки этот негодяй подслушивает мои мысли, – у меня, действительно, имеются вопросы. Ничего не поделаешь, придётся привыкать к политике открытости – всё тайное мигом становится явным.

– Как я понимаю, ты выбрал именно меня, и выбрал не случайно, – я стараюсь думать погромче. – Тебе не кажется, что нам следует объясниться?

– Я рад, что ты всё сам понял. Хорошо. Спрашивай.

– Ты не собака?

– Правильно. Я не собака.

Логично – собаки не разговаривают и не умеют читать чужие мысли.

– Тогда кто?

– Я – существо, которое умеет перемещаться.

– И я умею перемещаться.

– Да, но ты об этом не знаешь. Но ты не безнадёжен. Тебя можно этому научить, Ивус. Ты – один из немногих. Крайне редко встречаемая среди человечьей породы разновидность. Уникум. Я могу стать твоим учителем. Если ты захочешь.

Так, разложим всё по сусекам, как говорит в таких случаях моя тётушка. Я – Иван Емельянов, студент Московского университета, исторический факультет, второй курс. Не далее, как позавчера нежданно-негаданно появляется некое существо, замаскированное под мысленно говорящую собаку, заселяется сначала в месте моего обитания, потом в голове, и оно предлагает мне стать его учеником. Вопрос: чему меня собираются учить?

– Перемещаться, – у меня в голове слышится бархатный баритон Пестиримуса Светоподобного, – перемещаться вдоль времени. Могу тебя этому научить. Хочешь?

Глава 5.

Я лежу в темноте который уже час, тупо уставившись в то место, где теоретически находится потолок, однако теперь даже в его наличии я не уверен. Уснуть не получается. Причина моей бессонницы очевидна – я узнал нечто такое, что радикально поменяло мою школьную картину мироустройства. С Пестиримусом мы общались весь вечер и у меня нет оснований сомневаться в том, что мне рассказали. Если обобщать коротко – мой мир рухнул.

Тот мир, в котором я обитал, такой обжитый и уютный, за один вечер не то, чтобы исчез, но значительно видоизменился. Засверкал новыми гранями. Ивус, дружок, как-бы объяснить тебе попроще: существует не один, а два параллельных и во много похожих мира. Друг от друга они отличаются тем, что время в каждом из них движется в противоположных направлениях. Это как два встречных и местами пересекающихся потока, при этом можно перемещаться вдоль каждого из них. Как? Не знаю, просто умею, и всё. Ты же был маленький? Сначала ревел, не переставая, сосал соску, потом ползал, следом научился ходить. Если тебя спросит, как ты ходишь, ты сумеешь объяснить?

– Ну, я двигаю вперёд одну ногу. Потом вторую – всё просто, – я задумываюсь о процессе собственного прямохождения, и прежняя простота перестаёт казаться такой-уж простой, – Перемещаю вперёд центр тяжести. И, наверное, следует поддерживать равновесие. Да, и смотреть, куда ступаешь. А в том, другом мире – в нём задом наперёд ходят?

– Хорошо, что ты не сороконожка, – в очередном телефонном сообщении, что слышится у меня в голове, сквозит явная ухмылка, – Я задал знакомой сколопендре тот же вопрос. И представь – через неделю она, бедняжка, умерла от голода.

– Почему? – Не то, чтобы трагическая судьба незнакомой мне сороконожки меня сильно волнует, просто любопытно.

– Ходить разучилась.

Наверное, со стороны это выглядит уморительно: на кухне сижу я, зовут меня Ивус-дурак, половину вопросов по-прежнему произношу вслух, а мой собеседник – высокоучёная болонка. Проводит поумнительную беседу со студентом-прогульщиком. На тему: «Век живи – бестолковым помрёшь».

– Ладно, ты расскажешь, как всё устроено? Только поподробней.

– Понимаешь, в качестве модели для описания пространства вы используете три измерения: длину, ширину и высоту, то есть в вашем представлении пространство трёхмерно, а потому описывается тремя единичными ортогональными векторами, – сообщает мне пёсик с совершенно серьёзным видом. – К этой примитивной модели вы прибавляете время и считаете себя очень умными. Для вашего мира, который вы воспринимаете с помощью ваших органов чувств, этого достаточно. Однако настоящий мир устроен сложнее. В нашей системе координат таких измерений пять: дополнительные измерения… попробуем дать названия… глубшина и виршина! В такой модели ваше трёхмерное пространство становится частным случаем от нашего, и приобретает новую характеристику – двустороннюю бесконечность. А к времени, до полноты картины, следует добавить гравитацию. Понятно?

– Ага! – я послушно киваю – это единственный способ завершить затянувшийся урок собачьей физики. Откуда у моей болонки в знакомых имеются сороконожки? – Я всё уразумел. Ну, почти…

– Я и так сильно упрощаю, чтобы тебе было понятно. Как это устроено на самом деле, понимают всего семеро, и все они не люди.

Вот и усни после этого!

Включаю свет – потолок на месте. Раз сна у меня – ни в одном глазу, я встаю и иду на кухню. Посуда немыта, ломтики хлеба, забытые на столе, начали сворачиваться в трубочку. Я завариваю для себя очередной кофейник. Пестиримус, сон которому, как акт бессмысленного храпения с закрытыми глазами, не известен в принципе, тут-же привычно располагается на тётушкином троне, уложив лохматую голову на скатерть. Пофиг, её всё равно стирать.

– Почему я? Это ведь ты меня выбрал, а не наоборот.

Я вспоминаю, при каких обстоятельствах случилось наше знакомство: «Я– бедная скотинка-сиротинка, с утра – ни маковой росинки! Люди добрые, помогите, кто чем может, мелкие купюры не принимаем». Всё-таки Пест – тот ещё манипулятор. Хитрюга.

– Тебе лучше сесть, – я так и делаю, подозревая, что на меня свалится что-то ещё такое, после чего мне не спать неделю. – Молодчина! Твоё отличие от остальных людей в том, что у тебя не одно лицо, а два. Второе лицо позади головы, на затылке. Ты – вроде Двуликого Януса. У квиритов – тех, кого вы почему-то именуете древними римлянами, имелось такое божество. Один из творцов вашей части мироздания. Мы были знакомы. Неприятный малый.

Господи, твоя воля, только этого мне не хватало! Жуткое существо с одной головой, но двумя лицами, смотрят в разные стороны. В голове всплывает античная скульптура, одно лицо бородатое, второе горбоносое – не внешность, а ночной кошмар! Я хватаюсь рукой за затылок – там вроде всё, как прежде.

– Ты просто не видишь. Это поправимо.

– Зачем мне второе лицо? – Я замечаю, что снова говорю вслух, а не думаю про себя, как о том просили. – Оно точно есть?

– Конечно, поэтому я тебя и выбрал.

– И для чего мне оно?

– Мы не совсем разные. В одном мы похожи: ты, как и я, можешь передвигаться вдоль времени. Если тебя научить. Оставь часы в покое.

Да, уж! Пусть лучше Земля оказалось-бы плоской. Как известно ещё с древнейших времён, земной диск располагается на спине четырёх слонов, те, в свою очередь, стоят на спине черепахи. А на чём стоит черепаха? Скорее всего, на спине другой черепахи. А так как вселенная бесконечна, то и количество черепах, на которых покоится эта изящная конструкция, тоже стримится к бесконечности.

Как и черепахи, собаки в новой системе мироздания уцелели. Но не совсем: оказывается, что некоторые собаки не совсем собаки, а некие существа, обладающие необычными способностями, главное из которых – умение перемещаться по времени в обоих направлениях. Сардельками они не питаются. По словам Пестиримуса, прежде они обитали в будущем, но по причинам, не совсем понятным, они переместились в прошлое, примерно на двенадцать тысяч лет. Где в настоящее время и обитают. Почему там? В те времена людей на земле почти нет и они не успели там всё изгадить и пока-что добрались только до мамонтов. Люди – это основанная на углероде двуногая форма жизни, имеющее с нынешними обезьянами общего родственника. Хочешь, навестим предка? И правильно, тот ещё неряха. Люди нам не интересны, это примитивные и агрессивные существа, мы предпочитаем держаться от них подальше. Впрочем, встречаются приятные исключения. Почему двенадцать тысяч лет – примерно? Точной протяжённости времени не существует, ваше измерение времени в годах и секундах условно, ибо время напрямую связано с ширше-глубшиной и величиной гравитации-времени, а она в разных частях вселенной разная. Поэтому галактическое время сильно отличается от московского, нет, часы переводить не обязательно.

– А будущее? Я могу в него попасть?

– Нет. Ты можешь переместиться в прошлое, а затем вернуться в исходную временную точку. Но перепрыгнуть дальше ты не можешь – тебе, как и мне, нельзя попасть в то время, которое не наступило.

– То есть дальше сегодняшнего дня одного часа двенадцать минут ночи мне путь закрыт? А тебе?

– Для тебя – закрыт. Для мня – нет, потому что я появился в будущем.

– Но я могу переместиться в любую точку прошлого?

Кто изобрёл колесо и бутерброд? Почему вымерли динозавры? Существовала ли Атлантида или это история, придуманная Платоном ради забавы? Когда, как и на кой чёрт строились египетские пирамиды? Кто придумал карточную игру в дурака? Как на самом деле выглядели семь античных чудес света? Какому богу поклонялись строители Стоунхенджа? Как выглядели Шекспир, Малюта Скуратов и Сервантес? Ваше фото, пожалуйста – смотрите сюда, сейчас вылетит птичка! От возможностей голова идёт кругом!

Меня ждёт разочарование.

– Вряд-ли. Понимаешь, время устроено сложнее. Это что-то вроде двух огромных нор, которые рыла бригада сумасшедших кроликов. При этом никакого проекта, даже более или менее осмысленного плана у них не было. Впрочем, и самих кроликов – тоже. Эти норы – сложная система тоннелей с массой ответвлений, иногда пересекающихся. Внутри нор дует гравитационный ветер, это два встречных потока. Из норы имеются выходы, но далеко не везде. Есть и тупики.

– То есть, если я начну передвигаться самостоятельно, то скорее всего заблужусь и потеряюсь?

– Наверняка. Поэтому, когда мы начнём путешествовать, лучше не отставать. А то угодишь во временную спираль. Ищи тебя потом.

– Как это?

– В тупик. Только это не совсем тупик, он спиралевидный. Каждый день будет копией предыдущего. Встаёшь, идёшь на постылую работу, на которой изо дня в день одно и тоже. Потом идёшь домой. Там ужин, жена, телевизор, дети канючат. Папа – дай! Папа – купи! Он первый начал! Утром встаёшь – всё по новой. И так изо дня в день, ничего не меняется – допускается лишь небольшие отличия, но это просто следующий виток спирали. Именно эти отличия – самый верный признак того, что ты вляпался во временной тупик.

– И как из такого тупика выбраться?

– Следует предпринять что-нибудь радикальное – это сломает временной континуум. Выключить телевизор. Сменить работу. Уехать. Или сесть и подумать.

– Ну, знаешь-ли… – отвечаю я, – Сесть и подумать – это самое сложное.

Глава 6.

– Вот не самое это удачное место для встреч, – кажется, я опять разговариваю вслух, а не про себя. – Особенно когда стемнело…

Надеюсь, я не выгляжу городским сумасшедшим, вроде тех, что, разгуливая по городу, разговаривают сами с собой: «Как здоровье? Как жена?» «Спасибо, сбежала». Будем считать, что молодой человек выгуливает пёсика и иногда с ним беседует – при одинаковом уровне интеллекта двум одиноким душам всегда есть о чём пообщаться.

– Место выбирал не я, – ворчит Пестиримус.

Похоже, он недоволен не меньше меня – погода снова портиться, на асфальте появляются первые пятна дождевых капель, а из-за порывистого ветра мой зонт низкорослую собачку не спасает. С Лубянской площади мы сворачиваем влево и спускаемся к реке по Китайгородскому проезду. Ресторан «У хромой собаки», возможно из-за исторического названия, позиционирует себя как единственное место в Москве, куда можно прийти с псом: особый уход за вашим любимцем, мы накормим его не хуже вас. Поэтому цены там соответствующие.

– Прийти туда вместе с собакой, конечно, можно, – отвечаю я. – Но так никто не делает.

– А мы сделаем. Никогда не был в этом ресторане.

Очередная новость Пестиримус – посетитель элитных ресторанов, мот и прожигатель жизни.

Место, где нам назначена встреча, находится в Зарядье. Это самый центр Москвы, однако до сего дня это настоящие трущобы, соваться туда в уже наступившие сумерки – искать приключения на самое мягкое место в анатомии человеческого организма. Кварталы между Варваркой и Москворецкой набережной всегда считались далеко не самым дружелюбным районом: юные его обитатели обычно заняты тем, что задирают гуляющих по Красной площади или по мелочи обчищают посетителей как Верхних, так и Нижних торговых рядов, хотя предпочтение отдаётся иностранцам – обычно у тех крадут их пухлые портмоне или дорогие фотокамеры. Поймать эту шпану невозможно: чуть-что – ретируются в старинные подвалы Зарядья, те соединяются друг с другом в настоящий лабиринт, куда полиция туда носа не кажет.

– И с кем мы встречаемся? – Чем сильнее дождь, тем выше моя любознательность. – С человеком или собакой?

– Неважно. Какая разница?

Мы двигаемся вдоль Китайгородской стены, огибаем бочкообразную угловую башню и оказываемся на набережной. Неоновая вывеска «У хромой собаки» видна издали, вся парковка заполнена дорогими автомобилями. Минуем арку Проломных ворот, у входа в ресторацию нас неожиданно встречает небольшая очередь – не смотря на всё усиливающийся дождь, никто не уходит. Однако нас уже ждут – сначала мне машет рукой вышибала у входа, потом, уже в вестибюле, гардеробщик кличет полового, который берёт на себя роль поводыря.

– Зачем нам с кем-то встречаться? – я не завсегдатай дорогих злачных заведений, а мой первый опыт дегустации спиртного из памяти и желудка не до конца выветрился. – Да ещё в таком месте.

– Объясню. Человек, с которым мы свидимся, когда-то сталкивался с весьма схожей проблемой и ему есть что подсказать. И тебе, и мне будет от того польза. Кроме того, он мой старинный знакомый и мне будет приятно его увидеть.

Тот, с кем мы встречаемся – не собака. И на том спасибо.

Крутая лестница ведёт на второй этаж, я беру пёсика на руки – на мою болонку никто не обращает внимания. В прошлом веке этой забегаловкой владел выходец из Германии, поэтому интерьер заведения стилизован под старинную немецкую пивную: тот являет собой эклектичную мешанину нюрнбергского с нижегородским, символизирующим представление московского люмпена о германской загранице. Меня и мою собачку проводят к столику в углу, отсюда виден весь небольшой зал. Там нас уже ждут – за столом, сгорбившись, одиноко сидит тот, кто нас пригласил в столь странное место. Сам он выглядит не менее странно: сначала я принимаю его за монаха, вероятно, из-за одежды. Наряд не совсем тот, в котором посещают элитные рестораны – на нём что-то вроде рясы, на голову накинут капюшон, из-под которого седым веником торчит борода.

– Как давно мы не встречались, мой друг? Вечность!

Прежде я не видел, чтобы Пестиримус кому-то так бурно радовался, он ведёт себя совершенно по-собачьи: запрыгивает старику на колени и пытается достать языком его лицо. Того поведение собачки явно веселит: хвост болонки изображает стрелку взбесившегося тахометра, соединённого с вконец разболтавшимся коленчатым валом – даже не подозревал, что пёсик, обычно скупой на эмоции, способен на столь бурное их проявление:

– Вечностей было несколько.

Незнакомец убирает клобук с лица, я могу его рассмотреть. Первое, что я понимаю – насколько он стар. У него пигментные пятна на лбу, случайно уцелевшие волосы совершенно седые, как и длинная борода, а кончики его усов длинные и щегольские, как-то по-старинному подкручены. Глаза какого-то непонятного цвета, не то карие, не то голубые. Узкое лицо украшает длинный нос, оно покрыто сетью настолько глубоких морщин, что в такие борозды можно сажать морковку. И ещё – у него шрам на лбу, у меня такой-же, на том-же самом месте. Это узкий белесый след по диагонали, даже число стежков у нас одинаковое. Если мой шрам – последствия автомобильной аварии, где и когда он заработал в точности такой-же? Хочу спросить, но начинать общение с неделикатных вопросов не совсем удобно.

– Своего друга ты можешь не представлять. Приятно вас видеть, юноша.

Старик обращается ко мне так, словно мы давно знакомы – странно, мной овладевает точно такое-же чувство, мне кажется, я знаю его очень-очень давно. Напрягаю память, стараясь вспомнить, где я мог его видеть – черты лица, манера разговаривать, все его повадки кажутся удивительно знакомыми. Мы точно где-то встречались – я усиленно роюсь в своём коротком прошлом и ничего там не обнаруживаю.

Заказ, сделанный заранее, приносят не один, а два официанта, руководит которыми шеф-повар собственной персоной. Мои глаза разбегаются – на тарелках целый набор деликатесов: холодец из осетрины, копчёная сёмга, расстегаи и икра двух цветов. Я вспоминаю содержимое своего холодильника и понимаю, что голоден.

– Не стесняйтесь, молодой человек. Помниться, в ваши годы я испытывал постоянное желание проглотить что-нибудь съестное, и побольше. Увы, с возрастом это проходит.

Старик берёт с блюда небольшой кусок севрюги и заедает его кусочком ржаного хлеба. Всё остальное – моё? Сначала я стесняюсь, но скоро желание берёт верх над чувством приличия – после недельной диеты из сарделек, сухарей и консервов я начинаю понимать гурманов из очереди, что продолжают мокнуть под дождём у входа.

– Я приношу свои извинения, но нам с вашим партнёром следует пошептаться. Вы не будете возражать, если мы поговорим таким образом, чтобы вы нас не очень слышали? Немного пошушукаемся.

Я нисколько не возражаю и налегаю на еду, продолжая одним глазом изучать меню; половина из того, что в нём имеется, ни о чём моему желудку не говорит. Старик берёт болонку на колени и гладит её за ушком, ещё немного – и Пестиримус совсем по-кошачьи замурлычет от удовольствия. К тому, о чём они беседуют, я не очень-то прислушиваюсь – мешает шумная компания немцев за соседним столиком, которой приносят батарею пивных кружек.

– У них неплохое пиво, собственного приготовления, – старик видит мой интерес к меню и вносит свои рекомендации. – Не желаете?

– Ни в коем случае!

– Тогда подумайте о главном блюде. Рекомендую каре из ягнёнка.

Пестиримус со стариком продолжают болтать о чём-то своём, но тут старик громко произносит фразу, которая заставляет меня насторожиться.

– Бездонная Дырка? Опять? Это какой-то заколдованный круг, из которого не выбраться. Воистину: ничто никогда не начинается и ничто никогда не заканчивается!

Что ещё за «Бездонная Дырка»? Это именно то, о чём старик беседовал с Пестиримусом? Я решаюсь спросить, что это такое. Старик и псевдо-пёс смотрят на друг друга, потом на меня.

– Ты ему ещё не рассказал? Ну, да. Не всё сразу.

– Конечно, расскажу. У него и без того бессонница.

Заказанное каре оказывается бараниной на рёбрышках, моя тарелка быстро наполняется горкой хорошо обглоданных костей. Появляется десерт, из двух чашек травяного чая и каких-то немыслимых кондитерских деликатесов, это намёк на окончание ужина.

– Юный друг, у меня имеется для вас пара небольших подарков.

Старик снимает с руки часы и кладёт их на стол. Это настоящая антикварная архаика – неужели они ещё ходят? Часы выглядят огромными – их диаметр и высота корпуса раза в два превышают габариты тех, что надеты на моё запястье. У них пожелтевший от времени циферблат, эмаль которого покрыта паутинкой мелких трещин, а кожаный ремешок давно требует замены и утилизации: если бы часы были музейным экспонатом, то рядом непременно располагалось суровое предупреждение: «Руками не трогать – развалится!».

– Но у меня есть часы.

– Я знаю. Ваша тётушка подарила их по окончании школы.

Да, так оно и есть, только откуда старику это известно? Даже спрашивать не хочется – я перестал искать объяснения для всей той чертовщины, что последнее время только и творится, и принимаю это за данность – раз старик странный, то и всё, что он делает – такое-же.

– Дело в том, что это не совсем часы, – старик поворачивает их так, чтобы я мог их лучше рассмотреть: кроме основного циферблата у допотопного механизма имеется второй, поменьше, для секундной стрелки. – Они весьма точно показывают время, но у них есть интересное свойство – они могут его останавливать.

Старик берётся за заводную головку и вытягивает её – обычная для любых наручных часов операция по переводу стрелок. Всё верно: мне видно, как секундная стрелка на малом циферблате останавливается. Шумная компания немцев мгновенно замолкает, словно кто-то добрался до выключателя и отключил у них звук заодно с движением. Я озираюсь по сторонам. Все разом замерли: сосед за соседним столиком собирается отправить кусок бифштекса в рот, его дама застыла с бокалом вина, половой с подносом остановился на полдороге. Вот это фокус! Будто я нахожусь внутри застопорившегося фильма, который заклинило: для всех статистов сработал стоп-кадр, кроме нас, трёх главных актёров. Я сижу с открытым ртом и моргаю глазами – моё обычное состояние всё последнее время, Пестиримус под столом шумно дышит, высунув язык, а старик мне хитро подмигивает. Тарелка с едой отрывается от стола и зависает над скатертью. Я испытываю ощущения вроде тех, что бывают у пассажира самолёта, когда тот проваливается в воздушную яму, это что-то вроде головокружения и я не улетаю к потолку только потому, что у кресла есть подлокотники.

После чего старик нажимает на головку часов.

Зал снова наполняется шумом. Бифштекс и вино благополучно достигают мест своего назначения, бокалы с пивом опрокидываются в бездонные немецкие глотки, официант без приключений добирается до соседнего столика, а секундная стрелка удивительных часов снова двигается, как и положено.

– Только не стоит этим трюком злоупотреблять, – говорит старик, протягивая мне часы. – Их свойство останавливать время восстановится примерно через сутки – оно не очень любит, когда им манипулируют.

Я беру в руки подарок – часы очень тяжёлые. Надевать их на руку с теми, которые у меня уже имеются, мне кажется странным, и я просто кладу их во внутренний карман.

– Это не всё.

Старик снимает с шеи что-то вроде амулета и протягивает его мне. Это серебряный диск размером с пятак, в его ушко продета цепочка. Сначала я принимаю его за медальон, потом – за ещё одни часы, по периметру диска нанесена шкала. Но это не часы – стрелка всего одна. Может, это компас?

– С помощью этой вещицы можно найти вход во временной тоннель. Стрелка показывает направление, где ближайший вход расположен. И чем сильнее она будет светиться, тем он ближе. Что делать дальше, вы сами знаете. Забирайте, мой юный друг, все это вещицы мне более без надобности, меня ждёт другое, не менее интересное путешествие – хочу пожить в горах, вдали от суеты.

Последняя фраза должна означать, что с нами прощаются – Пестиримус под столом опять играет в болонку и ухватывает меня зубами за штанину. Я понимаю его тонкие намёки и начиная вставать из-за стола. Где я этого старика видел?

На улице нас встречает настоящий ливень, настолько сильный, что он, похоже, смыл всю голодную очередь в Москва-реку. Неожиданно прямо над рекой вспыхивает разряд молнии, раскат грома докатывается через пару секунд. Гроза в ноябре редкость, такое я наблюдаю впервые. Раз даже погода настолько поменялась, то и будущее обещает быть нескучным, особенно в свете поисков какой-то дырки без дна. Спешу поделиться своими предчувствиями:

– Похоже, наши неприятности не кончились.

Ответ вселяет в меня новую порцию оптимизма.

– Ивус, они ещё даже не начинались.

Глава 7.

В Зарядье просто попасть – это самые давнишние кварталы города, между Варваркой и Москворецкой набережной, старейшее его место. Москва начинала расти отсюда, стены кремлёвской крепости в двух шагах, а Китайгородская стена когда-то была их продолжением. Улочки здесь узкие и кривые, а дворы – длинные галереи, местные называют их «галдарейки». В начале века это место было населено мастеровым народом, кризис тридцатых превратил Зарядье в криминальные трущобы. Поэтому выбраться из этого района, да ещё когда стемнело, может оказаться непросто – денег на такси у меня нет. Внезапно начавшись, также неожиданно ливень разом прекращается, я складываю зонт, который становится ненужным. Чтобы сократить расстояние, я делаю глупость и сворачиваю из Псковского переулка под арку, за ней следует двор колодцем. Выйдя из двора через арку, мы оказываемся в переулке.

– Сюда греби. Курить есть?

Три силуэта отделяются от стены, ещё двое появляются в проёме арки, отрезая путь к бегству. Рассредоточившись в наступательный порядок, все пятеро энергично направляются в нашу сторону.

– Я не курю, – отвечаю я, пытаясь изобразить бодрость в голосе. – Вредно для здоровья.

Бобику понятно, что намерение стрельнуть цигарку в таких ситуациях – всего лишь примитивный повод. Каждый раз – одно и тоже, придумали что-нибудь более оригинальное, например: «Сколько будет квадратный корень из тысячи семисот шестидесяти четырёх?» или «Не подскажете, в каком направлении проходил путь из варяг в греки?» Увы, аборигены Зарядья демонстрируют полное отсутствие фантазии, предпочитая портить себе лёгкие табачным дымом, не испытывая никаких поползновений к здоровому образу жизни. Мой надёжный страж и храбрый спутник предусмотрительно куда-то исчезает.

– Время сколько? Часы покажи!

Вряд-ли их интересует, который час. И им не нужно то, что надето у меня на левом запястье, а то, что находится во внутреннем кармане куртки. Как они узнали?

– Пять утра! – раз драки не избежать, то можно быть дерзким.

– Самый умный, да? – гнусаво говорит белесый, демонстрируя зависть к чужому интеллекту. – Здоровье, говоришь? Оно тебе скоро ой-как понадобится!

Этот, похоже, у них за главного, хоть и маленького росточка. У него маленький подбородок и немигающие рыбьи глаза. Кажется, драки не миновать, поэтому начинать следует с него. Прижимаюсь спиной к стене и беру сложенный зонт за его наконечник: мне наивно кажется, что так держать оборону сподручней – меньше шансов получить по затылку от амбала с дрыной, что пытается зайти в тыл справа. Иллюзий у меня никаких: если я продержусь секунд тридцать, в мире бокса все будут меня звать Кассиус Клей. Именно в этот момент я слышу шаркающую походку: звук шагов распространяется из-под арки, сначала он негромкий, он обрастает каким-то низким и глухим шумом; мне кажется, он исходит не снаружи, а изнутри, будто там, в глубине пробуждается что-то первобытное, словно это зов желудка, а не разума. Видимо, его слышу не я один – все настороженно замерли.

Внезапно кто-то похлопывает меня по плечу, я вздрагиваю – передо мной появляется плотный загривок весьма крупного мужчины; как он так быстро сумел переместиться из одного места в другое – непонятно. Лица его я не вижу, у него круглые уши и коротко стриженный череп, судя по сизому дыму, у него в зубах папироса. Несмотря на осенний холод, он раздет по пояс, его непомерной ширины спину украшает высокохудожественная татуировка змеи, держащей в зубах окровавленный нож. Непонятно откуда возникший персонаж оказывается между мной и группой шпаны: похоже, наметившееся было махание кулаками по моей физиономии на время откладывается.

– Что, фраера мелкие, цигарки захотелось? Дать в зубы, чтоб дым пошёл?

– А ты чей будешь? – в вопросе белобрысого нахальство перемешано с наивной любознательностью. – Кажись, не нашенский?

– Вашенский! – трудноуловимым движением он хватает белобрысого за грудки и выдыхает тому в лицо целое облако табачного дыма. – Зрение поправь!

После этого он говорит что-то на ухо так тихо, что мне не слышно. Сказанное имеет воистину волшебный эффект, сопоставимый попаданию шара в ряд кеглей в кегельбане. Вся банда рассыпается, кто-то даже валится на брусчатку, и, вскочив, бросается наутёк – секунда, и переулок пуст, топот ног затихает за поворотом к Проломным воротам и смешивается с гулом Москворецкой набережной. Меня тошнит, а уши заложены – я понимаю, что стал свидетелем чего-то необычного. Я остаюсь с неожиданным спасителем один на один; он грузно поворачивается, я вижу перед собой сильно небритое лицо, изрядно помятое кулаками и жизнью. Сломанный в давней драке приплюснутый нос свёрнут набок, а его волосатую грудь украшает ещё одна татуировка, это высокохудожественное изображение многокупольной церкви. Поклонник архитектуры культовых сооружений широко щерится, я вижу рот, полный золотых коронок.

– Кажется, я и тебя напугал? – вежливо интересуется он. – Извини, Ивус, само получилось. Закрой рот, простудишься.

Нежданный спаситель поворачивается ко мне голой спиной, качающейся боцманской походкой он неторопливо продолжает движение по переулку. Мои ноги перестают быть ватными, я догоняю его и опасливо двигаюсь параллельным курсом, соблюдая дистанцию.

– Как ты это сделал?

– Вы, человеки, существа весьма примитивные, – мужчина лениво поворачивает голову в мою сторону и задорно подмигивает. – Не обижайся, это не оскорбление, это констатация факта. У вас всего пять органов чувств, электромагнитные и гравитационно-временные поля вы не видите, ультра и инфразвук вы не слышите вовсе. А с телепатией у вас вообще никак.

– Часы и компас хотели отнять?

– Весьма на то похоже.

Если это так, значит кто-то не просто за нами наблюдает, он наверняка знал о встрече и хотел завладеть тем, что мне подарили? Такое мне кажется маловероятным – да кому мы вообще нужны? Мы минуем колокольню Святых на Кулишках, из темноты попадаем в свет уличного фонаря – и рядом со мной, мелко семеня лапками, снова бежит болонка. Моё восприятие мироустройства снова подлежит пересмотру: прежний мой опыт утверждал, что если некое существо выгладит, как собака, бегает как собака, то оно собака и есть: ну и что, если остальные собаки не разговаривали, а лаяли? Ладно, большинство из них; интересно, как наш пёсик выглядит на самом деле?

– Тебе лучше не знать, – слышу я у себя в голове.

Так. Что это вообще было? Миниатюрная болонка шутя превратилась в жуткого громилу: я же видел его татуированную спину, чуял дым его папиросы, даже запах немытого тела. Явственно ощутил, как он покровительственно похлопал меня по плечу, у него при разговоре изо рта шёл табачный дым. И по повадкам это был – ну вылитый бандюга!

Глава 8.

– Как ты сумел это сделать? Превратиться этого жуткого уголовника? Ну, вчера, в Зарядье, в подворотне? – своевременного ответа на вопрос я не получил, и это до сих пор мучает.

– Проще простого. Нужно подключиться к зрительным и слуховым нервам человека, перехватить информацию и вставить свою. У вас в мозгу есть такое место, размером с куриное яйцо, ваши медики именуют его таламус, обычно он блокирует все внешние сигналы во время сна. Это что-то вроде дверцы в ваш мозг. Тебе показать саблезубого тигра? Р-р-р!

Рычание болонки кого угодно до смерти испугает! Вчера я даже не успел увидеть, куда при появлении шпаны исчез пёсик – было не до того. Но, когда из темноты появился разрисованный крестами и змеями пахан – он был реалистичен до деталей: речь, походка, татуировки. Как давно Пестиримус находится среди людей, если настолько детально их изучил? И за какие провинности-заслуги? Я даже знаю, что мне ответят: «Тебе лучше не знать».

– Не сейчас, – я качаю головой: встречаться с тиграми, у которых метровые клыки ни сегодня, ни в обозримом будущем мне не хочется. – То есть ты можешь превратиться в кого угодно? И при этом оставаться маленькой собачкой? Здорово!

Пестиримус останавливается и внимательно на меня смотрит, прямо в глаза:

– Ну, если ты по-прежнему думаешь, что я – собачка…

– Извини, я по привычке.

Екатерининский парк, как и любой парк осенью, выглядит печальным. Лодочная станция закрыта, на дорожках пустынно; деревья, справедливо полагая, что до первого снегопада времени осталось совсем ничего, неспешно избавляются от листвы. Разлапистый кленовый лист заплывает под мостик, что горбатится через Напрудный ручеёк, гордо именуемый рекой, выплывает с другой стороны и неторопливо отправляется курсом в Неглинную, к Самотечной площади. Лист – плоский, если он тоже существо мыслящее, чего я в новой модели мироустройства не исключаю, его вселенная имеет два измерения. Как работают его органы чувств: солнечно – сыро, тепло – холодно, сухо – мокро, светло – темно? И что, соседский лист или ветка дерева воспринимаются им как линия? Ведь мы, существа из трехмерного мира, должны видеть двухмерные существа раскрашенным мультфильмом на поверхности экрана – тогда какими нас, людей, воспринимают существа, у который мир состоит из даже не четыре, а пяти измерений? Ведь для них наш трёхмерный мир – вроде ожившего рисунка на плоскости, лишь одна из возможных проекций, промежуточных состояний, и существа из другого измерения видят нас совсем иначе, чем мы, люди – друг друга? Плоскими кленовыми листьями? Лист плывёт в неведомое: всё лето, провисев на дереве, он наконец-то добился полного суверенитета от кленовой метрополии и теперь пустился в самостоятельное плавание, философски размышляя о свободе выбора и триумфе воли.

– Тебе от меня что-то нужно.

Я подозреваю, что Пестиримус взял на себя роль моего репетитора не случайно. С утра вместе со мной проснулась подозрительность – я далеко не уверен, что тому, кто выглядит как собака, свойственны порывы человечности и альтруизма. Я предостаточно изучил практический характер мнимой болонки, чтобы понять, что просто так та ничего не делает: псевдо-псы – существа рациональные. Тот с лёгкостью это признаёт:

– Само собой. – Что мне в нём нравится, так отсутствие комплексов, присущих крайне мнительной человеческой породе. – Я рад, что ты догадался. Ты не так безнадёжен, как мне сначала казалось.

– И на этом спасибо! – Я расцениваю это как комплемент; сердиться на Пестиримуса – это как обижаться на воду за то, что та мокрая и скоро замёрзнет. – Ты мне вот что объясни. Ты тратишь множество усилий и своё драгоценное время чтобы отыскать человека с двумя лицами, в данном случае – меня. Возишься с ним, как с маленьким, знакомишь со странными стариками, спасаешь от мордобоя. Зачем тебе это нужно?

Когда задаёшь вопрос – надеешься получить ответ, даже догадываясь, что он тебе может совсем не понравиться. Так и сейчас: меня одолевает нехорошее предчувствие. Задавать вопросы – это как после свежевыпавшего снега ходить по скользкому льду – никогда не знаешь, когда брякнешься.

– Просто прими на веру то, что я тебе сейчас сообщу, – Пестиримус серьёзен и невозмутим, как сфинкс. – Тогда всё встанет на своё место.

– Хорошо. Давай попробуем.

– Скоро наступит Конец Света.

– Да ладно…

Его привычка рубить правду-матку, не заботясь о последствиях, мне начинает нравиться меньше. Вот я как чувствовал, что он что-то недоговаривает!

– А что-то можно сделать?

– Имеется два варианта. Первый – закатить грандиозную всемирную вечеринку.

Да запросто – такой опыт у меня имеется – позвоним Джону, он мигом целую толпу соберёт. Но проблемы это не решит.

– Второй – нужно приложить некоторое количество совместных усилий и спасти Землю, Солнечную систему, а заодно всю Вселенную. С обоими копиями.

Я догадывался, что намечается что-то интересное, но, чтобы настолько глобально… Да, тут не только падение, тут ещё и лёд проломился.

– Если не вмешаться, оба параллельных мира исчезнут. Совсем. Мгновенный финал света, тьмы, времени и праздным прогулкам по паркам. Одному мне не справится. Мне нужно, чтобы ты мне помог.

С той поры, как я познакомился с говорящей болонкой, меня не покидает ощущение, что я угодил в какой-то странный сон, а проснуться не получается. Само-собой, чувство юмора у Пестиримуса своеобразное, но сейчас мне ясно, что со мной не шутят:

– Скажи мне, что мне всё это снится…

– Да пожалуйста: «тебе всё это сниться». Что ещё я могу для тебя сделать?

Я мысленно плаваю в ледяной воде, и никто спасать меня не собирается.

Екатерининский парк неестественно безлюден. Пуста не только дорожка, что кольцом огибает главный пруд, пустынны все его аллеи – идеальное одиночество посреди огромного города, какое только можно вообразить. Может быть, исчезновение мира разделено на этапы, и люди уже исчезли первыми? В таком случае, хорошо было-бы, чтобы парк и пруд были в этой очерёдности крайними.

Вода парит, изморозь белесой крупой осела на опавшей листве и влажной краске скамеек. Ещё один подмёрзший лист срывается с липы и плавным штопором отправляется в недолгое путешествие к остальным собратьям, уже усеявшим газон и дорожки. Вода в пруду начала подмерзать, ближе к берегу её серая поверхность уже превратилась в узорчатое стекло. Несколько упрямых уток упорно продолжают выписывать круги в полыньях, наивно надеясь, что лёд до центра пруда не доберётся, и светопреставления не случиться.

– И когда он настанет? Конец Света?

Апокалипсис от Пестиримуса, часть первая, продолжение следует. Первый ангел вострубил, и все воды земные сделалась как кока-кола.

– Неправильный вопрос. Правильный вопрос – каков сценарий.

– Не знал, что у конца света есть сценарий.

– У него даже имеется название – «Бездонная Дырка».

Ничего себе утречко – меня только-что проинформировали о близком конце света, пока – без уточнения сроков. Второй ангел вострубил, и свернулось небо ванильной трубочкой. То, что дальше рассказывает Пестиримус, мне нисколько не нравится: на одной из копий Земли находится Бездонная Дырка, недолго, всего несколько миллионов лет. Она не опасна, пока пребывает в заархивированном состоянии. Именно её и следует найти, не дав попасть ей в не те руки. Особенность её в том, что если переместить её в параллельный временной поток, она станет активной, и тогда никому мало не покажется. Сгинет не только будущее, но и прошлое, они взаимосвязаны; поэтому в прошлом не спрятаться, оно тоже исчезнет. Голова не заболела?

– Нет, только кружится. И кому она понадобилась?

– Те, кто её ищут, зовутся Пилигримы, это некие бестелесные и могущественные существа. Зачем она им – можно только предполагать.

– Вот это задачка! И как эта Бездонная Дырка выглядит? – всё сходится, именно дырку без дна во время вчерашней встречи упоминал тот странный старец, сделавший мне необычные подарки.

– Никак не выглядит.

– Не понимаю.

– Она невидима.

– Совсем?

– Попробую объяснить так, чтобы тебе стало ясно. На небе есть звёзды.

– Да, я в курсе.

– Раньше или позже, только любая звезда в конце концов перестаёт светить. После этого то, что от неё осталось, сжимается до такой степени, что образует гравитационную ловушку. В такой ловушке время, каким его мы с тобой знаем, исчезает. Звезда становится размером с футбольный мяч, только в футбол им не сыграешь – её гравитация становится настолько мощной, что даже свет больше не может из неё вырваться. Пространство и время в ней перестают иметь какое-либо значение, а все известные нам законы мироздания, для описания которых необходимы эти два понятия, больше не действуют. В результате то место, где раньше находилась звезда, становится темнее чёрного – это и есть Бездонная Дырка. Её даже мне не увидеть.

– Но в активном состоянии искать её будет поздно?

– Конечно. Никакого смысла – можно сразу переключаться на организацию вечеринки.

– Значит, мы будем искать не её? Тогда что?

– Дырку заархивировали и спрятали. Возможно, сами Пилигримы – просто забыли, куда засунули, а теперь ищут. Может быть, кто-то ещё, о ком мы вообще не знаем. Точно не известно. Но если Пилигримы найдут Дырку первыми – всем крышка.

Задачка из сказки про Ивана-дурочка – найди то, не знаю что! Где оно находится – неизвестно, как выглядит – а никак! Сколько времени на поиск – его нет совсем, но время пошло.

– И какая она? В заархивированной версии?

– Это довольно крупный, даже по вашим меркам, объект. Его особенность – одна его половина должна находиться в охлаждённом, а вторая – в нагретом состоянии, так она лучше хранится. По вашей температурной шкале – плюс и минус.

– То есть, этот объект, весьма большущий, размером с гору. Существует с одном из миров, а в другом его нет?

– Точно.

– И как нам найти эту самую Дырку?

– Я над этим много думал. Понятно, что она упрятана в одном из параллельных миров, в каком – неизвестно. Поэтому оба мира следует сравнить, чем один отличается от другого.

И где такое прикажете искать, дырку от бублика? Можно, конечно, просто поспрашивать – дойти до Садового кольца, где народу побольше, и ну приставать с вопросами к прохожим: «Гражданин, вы Дырки не видели? Здоровая такая! Вся такая тёмная! И без дна!» Можно объявление дать, в газету: «Пропала Бездонная Дырка. Прошу вернуть за вознаграждение». Не успеем – всё исчезнет. Тётушка исчезнет, а мне так много нужно ей сказать. Моя комната исчезнет, вместе с ней – моя коллекция пластинок. Как я без них? Никак, потому что я тоже исчезну. Наш дом на Пименовской исчезнет. Мне нравится наш дом, мне в нём уютно, двор у нас хороший. Дача на Николиной Горе исчезнет, вместе с тётушкиным огородом, она такого не переживёт! Это плохо. Но если меня не будет, как я пойму, что ничего нет? Москва тоже исчезнет, но зато в ней пробок не будет. А может в том, что всё исчезнет, имеются какие-то плюсы? Сосед этажом выше исчезнет, этой весной залил нам кухню, не извинился, ещё и нахамил! Из Зарядья шпана исчезнет. Зимней сессии не будет, экзамены можно будет не сдавать. Рекламы телевизионной не будет! Вообще никакой! Войн не будет – воевать будет некому! Если хорошо подумать – всём есть свои положительные стороны.

– И мы все погибнем?

– Ты душ с утра принимал?

– И что? Это спасёт?

– Кого-то уже нет. После полоскания и вытирания ты брызнул себе под мышку этой вонючей жидкостью из баллончика.

– Дезодорантом.

– И тем самым уничтожил высокоразвитую цивилизацию разумных микробов, у которых как раз заканчивался период Высокого Возрождения и вот-вот должна была начаться Великая Промышленная революция. Ты же этого не заметил? Пилигримы – точно такие-же. Не потому, что какие-то бессердечные или ужасно злобные, им просто нет дела до ползающих рядом бактерий. Насколько мы сумели в них что-то понять – только то, что все остальные для них – что-то вроде микроорганизмов: микробы существуют, копошатся, возможно у них своя жизнь, полная радостей, огорчений, приключений, преступлений. У микробов собственный мир и свои войны, возможно, среди них существует гениальный литератор, который описал всё это. Вероятно, Пилигримы тоже могут взять микроскоп, или что там у них вместо него, и посмотреть, чем заняты, к примеру, инфузории: только подозреваю, что это им малоинтересно. И пожалуйста, не пользуйся больше этой гадостью, у меня от неё нюх пропадает и брюхо чешется.

Первое, что я сделаю, вернувшись домой – выброшу в мусорное ведро всю вонючую косметику в надежде, что это спасёт остальные уцелевшие цивилизации, в каком-бы месте они не находились.

– Расскажи о Пилигримах.

– О них мало что известно. Они ни с кем не контактируют, ни во что не вмешиваются. Если мы умеем перемещаться вдоль времени, то они могут им управлять. Они-то путешествуют во времени и пространстве по-другому, используя Бездонные Дырки как пространственные тоннели. Возможно, что Пилигримы – не множество различных существ, а одно единственное, что-то вроде Бога. Только вряд ли у него есть понимание того, что именуется «добро» и «зло».

– Как они выглядят?

– Неизвестно. Их невозможно увидеть, даже мне, с моими двенадцатью органами чувств. Я могу только ощутить их присутствие, но говорить с ними можно только тогда, когда они сами захотят.

– У них есть какой-то язык? С ними можно общаться? Ну, если такой контакт вдруг состоится?

– Только образами. Чтобы им что-то сообщить, в голове следует выстроить нечто вроде объёмной и подробной картинки. Если им интересно, они отреагируют. Как – не знаю.

Сидеть на лавочке мне надоело и уши замёрзли. Я встаю, и мы идём по дорожке вдоль пруда. Навстречу – группа девочек лет по четырнадцать, одетых в одинаковую униформу Екатерининского института благородных девиц – он расположен рядом, за оградой, бывший когда-то загородной усадьбой графа Салтыкова. Воспитанницы хихикают и бросают на меня призывные взоры, которые моя тётушка сочла-бы неприличными – девиц сколько хочешь, а вот с благородством в наше время неважно. Слышен далёкий звук колокола, церковь Иоанна Воина видна силуэтом сквозь полуголые деревья. Монотонный звон с её колокольни звучит тоскливо: по ком звонит колокол? Колокол звонит по нам всем, включая собак и благородных девиц.

Неожиданно Пестиримус останавливается и задаёт необычный вопрос:

– У тебя дома имеются консервы?

– Собачьи? – вопрос меня удивляет, Пестиримус сам говорил, что кормить его не обязательно. – Ты что, кушать захотел?

– Я неверно выразился. Консервы… Консервированные знания. Я имел ввиду знания в концентрированном виде. Такие – чтобы употребил и сразу всё знаешь.

– Знания в консервированном виде? Изложенные примитивно и сжато?

– Вроде того.

Я задумываюсь – ну, конечно!

– Энциклопедии, ещё лучше – школьные учебники. В них всё изложено так, чтобы понял последний лоботряс – концентрировано и просто. Поэтому ты все мои книжки с учебниками распотрошил?

Песик делает вид, что у него проблемы со слухом:

– Нам следует проникнуть в параллельный мир и забрать оттуда эти-самые учебники, по всем предметам. Их сравнение следует сделать тебе, у тебя это получиться много лучше. На предмет того, чем миры отличаются. Надеюсь, это должно дать результат.

Глава 9.

Я стою в углу, я – снова маленький мальчик, я опять нашкодил и за это наказан. Мне шесть лет, и я только-что разбил любимую тёткину вазу: именно так я себя чувствую. Боль в коленке утихла, хотя шишку на лбу я себе точно наколотил.

– Сосредоточься, – в голосе Пестиримуса Светоподобного мне чудится плохо скрываемое отчаянье, хотя я могу ошибаться. – Ну что может быть проще – пройти сквозь стену!

Я занят изучением рисунка обоев – цветочки замысловато переплетены с листиками, они образуют бесконечно повторяющийся орнамент. Это старинные обои, теперь таких не делают, жалко, что сильно пожелтели. И выцвели, наверное: вот тётушка уверяет, что все цвета раньше были ярче. Ну, понятно – небо было выше, и конфеты – слаще. А шоколад – горче.

– Расслабься и хватит думать о горьком, это не поможет, – терпению Пестиримуса можно позавидовать. Битый час он пытается засунуть меня во временной коридор и всё без толку. – Можешь повернуться.

Я поворачиваюсь и вместо лохматой собачки вижу перед собой чудовище. Двухметровая рептилия ярко-зелёного цвета разевает пасть, полную разноторчащих зубов и издаёт пронзительный рык. Меня обдаёт брызгами слюны и помойным запахом прогнивших консервов. От столь сильных ощущений я куда-то проваливаюсь, ибо бездна разверзлась предо мною и поглотила ея.

Сначала я решаю, что меня слопали не пережевывая, и я умер: вокруг полная темень, я слышу только булькающие звуки – видимо, закусивший мной динозавр приступил к перевариванию. Затем из ниоткуда появляется свет, и я приступаю к изучению места, куда я угодил. Мои ноги не касаются земли, которой нет – я вишу в воздухе, из-за невесомости меня слегка подташнивает. То, что я вижу, похоже на стенки кишечника какого-то животного: или динозавр, что мною закусил, сильно подрос, или я уменьшился. Если это – кроличья нора, то моё имя – Алиса. Свет становится ярче, я осознаю, что пребываю внутри тоннеля, его светящиеся стенки становятся непрерывно меняющейся картинкой. Я касаюсь их рукой, поверхность отвечает снопом искр. И ещё я понимаю, что моё зрение изменилось – оно приобрело круговой обзор. Озираться по сторонам не нужно – рядом со мной обнаруживается сияющий шар в виде болонки. Жуткая рептилия исчезла, впереди меня парит лохматый пёс, похожий на неоновый светильник. Как я рад его видеть!

– Ты в полной безопасности.

Это новое толкование понятия «безопасность», с которой я прежде не сталкивался. Абажур с болонкой внутри описывает вокруг меня сначала мёртвую петлю, а потом штопор, после чего выдаёт ещё парочку фигур высшего пилотажа. Я начинаю понимать происхождение титула Пестиримуса – Свепоподобный.

– И долго ты собираешься висеть? Начинай двигаться!

Я машу руками, пытаясь зацепиться за воздух. Увы, мои руки, как я не стараюсь ими размахивать, не могут заменить птичьи крылья. В лучшем случае я похож на курицу.

– Не получается!

– Само собой. Ты же всё делаешь неправильно – ты штаны через голову одевать не пробовал?

– А надо?

– Не сейчас. Перестань дрыгать конечностями и замри. Теперь повернись главным лицом к тому концу тоннеля, где нахожусь я. Так, неплохо! А теперь представь себе, что перед тобой глубокий колодец, в который ты падаешь.

Я пытаюсь следовать инструкциям. Передо мной – бездонная пропасть, Марианская впадина, куда мне следует провалиться. Наверное, следует опять испугаться. Сначала медленно, мое тело неуклюже сдвигается с места. Я и вправду начинаю падать, я двигаюсь вдоль тоннеля всё быстрее и быстрее. У меня получается!

– Ну, догоняй-же!

Время подпрыгнуло вверх, замерло, потом качнулось вправо, потом, булькая, растеклось во все стороны. Рок-н-ролл! Мы стремительно несёмся по тоннелю, за его стенами тайга, сосны вперемежку с пальмами. Мерцающие стенки превращаются в светящиеся полосы, всего меня заполняет внезапное чувство экстаза и детского счастья. Я – боевой истребитель, я по самые закрылки набит смертоносным оружием! Никакой пощады – если летящий впереди меня Пестиримус – мой боевой командир и ведущий, тогда я – за ведомого: «Байкал-один, я – Амур, как слышно! Приём…» А-а-а-а! То чувство, которое я испытываю от полёта, правильнее назвать щенячьим восторгом. Вираж, ещё вираж, поворот.

– Осторожнее. В этом месте трясёт, тут всегда временной мусор.

Левым плечом я цепляюсь за выступ в стенке тоннеля – видимо, это какой-то не лучший день недели, вроде понедельника. Из-за столкновения начинаю вращаться, подобно футбольному мячу, который при штрафном умело подкрутили. А вот и ворота – в стенке тоннеля виден проём, выкрашенный в чередующиеся чёрно-белые полоски, он и вправду похож на футбольные ворота.

– Нам сюда.

Вспышка! Кручёный мяч влетает в «девятку», трибуны гудят в восторге: Го-о-о-л! Мерцающий свет сменяется темнотой.

– Притормаживай!

Я, продолжая вращаться, скольжу по полу пятой точкой, потом врезаюсь во что-то хрупкое – что это было, понять не успеваю, потому что разношу это что-то в щепки. Моё крушение сопровождается мощным крещендо, похожим на звон посуды. Мягкой посадкой это не назовёшь, зато, кажется, из своих двухсот костей я ничего не сломал. Чужое имущество не счёт.

– Что, прибыли?

Глаза привыкают к темноте. Свет заодно с холодом проникает в помещение сквозь щели металлической двери, а то, что я раскурочил, неудачно приземлившись, было пустыми ящиками – таких ящиков здесь полным-полно, можно смело ещё парочку расколотить. На стене вижу выключатель, оглядываюсь – место, в котором мы очутились, похоже на кладовую: кругом коробки, ящики с пустыми банками и бутылками. Вот он какой – параллельный мир!

Глава 10.

Металлическая дверь при касании отдает морозом и заперта, другая ведёт в миниатюрное помещение, выкрашенное изнутри зелёной краской. В нём темно и одиноко, квадратное оконце, ведущее наружу, заперто на амбарный замок. На окошке висит табличка – «Закрыто. Ушла на склад». Странно, мы только что оттуда. Чтобы выбраться на улицу, приходится вернуться в кладовку – металлическая дверь закрыта изнутри на простой засов. На глаза попадается документ, который почему-то кажется мне важным. На мятой бумажке корявым почерком выведено: бутылка водочная, винная или пивная: 0, 5 литра – 12 копеек. Бутылка винная: 0,7 литра – 17 копеек. Далее написаны цены на молочную, майонезную и сметанную бутылки – видимо, мы попали в магазин, торгующий пустой посудой: у нас такого точно нет. Первая странность параллельного мира: зачем покупать пустую бутылку, если можно купить полную и запросто сделать её пустой? Я решаю прихватить бумагу с собой и на досуге поразмыслить над этим парадоксом: если мы собираем информацию об этом мире, то документ может иметь отношение к нашим поискам – просто никогда не знаешь, что может пригодится.

Разница между мирами видна мгновенно – в параллельной Москве ночью выпал снег. Он продолжает понемножку падать, покрывая белой наледью тротуары с уже проложенными тропами, мокрую мостовую, плечи и макушки одиноких прохожих и не до конца упавшую пожухлую листву деревьев. Я жалею, что не надел шапку – в нашем мире осень ещё не закончилась. Пестиримус семенит рядом, оставляя на снегу полоску следов.

Оборачиваюсь, то, откуда мы выбрались – кирпичный сарай, пристроенный к глухому торцу трёхэтажного дома. Прохожие выглядят, как обычные люди; у них одна голова, и по паре рук и ног. Никто задом наперёд не ходит, хотя я на это надеялся.

– На твой взгляд, есть отличия?

– Кроме выпавшего снега, – ворчит мой спутник, шлёпая мокрыми лапами по раскисшей слякоти, – пока особой разницы не вижу.

Впрочем, при более тщательном изучении нового мира, отличий обнаруживается всё больше: здесь никто не улыбается. В нашем мире улыбка – это норма. После кризиса тридцатых всё было так плохо, что всё решили – хватит! И сибирское движение «Вы что такие хмурые?» заставило всю страну сначала улыбнуться, а потом захохотать: тебе плохо не потому, что всё плохо, а потому что ты так себя чувствуешь – вот мы друг другу с той поры и улыбаемся. Не похоже, что до такой простой мысли здесь кто-то додумался – прохожие ходят понуро, у них короткие и настороженные взгляды. Вокруг всё серое: дома, люди, даже погода. В одежде – ни оранжевого, ни красного: про то, что существуют яркие цвета, они что, ничего не знают? Обитатели параллельной Москвы одеты удивительно одинаково, на всех что-то вроде униформы: кажется, что всё, что на них нахлобучено, от пальто до ботинок, произведено поточным методом на конвейере в одном очень унылом месте. У мужчин по-армейски короткие причёски – они, что вчера с войны вернулись? Джинсы, в нашем мире всеобщая униформа, здесь ещё не изобрели, как и расклешённые брюки, у нас в них пол-Москвы ходит. Писк сезона, высоченные каблуки в мужской обуви, здесь не известны.

Впрочем, я излишне критичен – это из-за неважного завтрака: не так-уж здесь всё плохо. На улицах – тишина, автомобильные пробки отсутствуют, нам-бы такое движение транспорта! Может, потому что, они на таких рыдванах ездят – ни одной знакомой модели автомобиля!

Из Троицкого переулка мы сворачиваем на Четвёртую Мещанскую – я знаю это место! Впереди просматривается Садовое кольцо, школа находится за поворотом к Цветному бульвару.

– А я могу здесь встретить самого себя? – столь простая и очевидная мысль посещает меня только сейчас. – Ну, вдруг?

Здорово! я вышел из подземки, иду по своей улице. Навстречу саму себе – из арки нашего дома выхожу тоже я: «Привет-привет!» Общаемся, рассказываем друг другу, что у нас нового, – это чтобы не путаться самому и не нервировать окружающих многократными вопросами: «А куда делся торт из холодильника?» А как это было бы удобно – один из нас в университете дремлет на лекции, а другой – на подмосковную дачу уехал, тётушку проведать. Везде и всюду успеть можно!

– Что, во второй раз?

Стоп! И что это означает?

– Не понял? – возможно, песик в курсе? – Я что, уже сам с собой встречался?

И, когда это случилось? Может, напившись, я раздваиваюсь? Кроме доктора Джекила появляется ещё один мистер Хайд? Эти безобразия он творит? Пока один «я» веселится и танцует, а второй «я» в это время блюёт в унитаз? Не помню такого!

На Садовом кольце слышится далёкий рокот, дальний перекрёсток пересекает военный тягач, за собой он волочит огромную зелёного цветы трубу, похожую на цистерну. Наконец-то появляется что-то яркое: это колонна людей, а красный цвет – у флагов и транспарантов, которые они несут в руках. Мы опоздали – колонна превращается в отдельных пешеходов, лозунги сворачиваются, шествие заканчивается у грузовиков, в которые складывают красные знамёна, в их кузовах исчезают портреты каких-то немолодых людей с серьёзными лицами. Остаются только красные флажки вдоль улицы, назначение которых мне не понятно. Может, они на волков охотятся?

И тут я обнаруживаю ещё одно принципиальное отличие двух миров – здесь нет ни единой рекламы! Нигде! Никаких «Зарядись энергией сбитня!», «Диетических Кока-Кол» или «Боярских квасов»! Единственное, что отдалённо похоже на наше безудержное раздолье слоганов: «Партия – наш рулевой», это загадочная надпись на парапете дома, где у нас обычно размещают светящиеся рекламные лозунги. Но это сооружение на рекламу не очень-то похоже! Объёмные буквы из металла, размером в человеческий рост, выкрашены в красный цвет – я пытаюсь понять, чтобы это значило. Работает-ли в этом мире логика из мира нашего, мне не известно, однако всё равно попробуем: слово «партия» имеет несколько значений. Во-первых, это партия товара. Ну, выходит совсем-уж бессмыслица, – партия товара не может рулить его обладателем! Хорошо: рассмотрим термин «партия» в значении политической ассоциации. Вероятно, такая партия объединяет людей, имеющих отношение к перевозкам – тех, кто чем-то рулит. Я – гений! это политическая реклама партии владельцев большегрузного транспорта! В нашем мире такого нет, здесь – пожалуйста: есть такая партия!

– Не отвлекайся. Давай поищем школу с книжками.

Это несложно. Она должна находиться на том же месте, где школа, в которой я когда-то учился. Мы огибаем угол, и я останавливаюсь – моя школа исчезла! Старый особняк, начала девятнадцатого века постройки, бесследно испарился. На его месте расположился девятиэтажный параллелепипед, эдакая машина для жилья, его балконы увешаны постиранным бельём и всё теми же красными флажками.

Спрашиваю у прохожего про местонахождение ближайшей школы. Может, у меня что-то с лицом не так: в его взгляде проскальзывает лёгкое недоумение, однако мне подробно и вежливо объясняют, как до неё добраться. Это трёхэтажное здание недавней постройки, жёлтый кирпич его стен ещё не покрылся слоем московской копоти. Странно, в школе никого нет, хотя сегодняшнее утро было субботой, и нынешний день теоретически должен быть в обоих мирах учебным. Добро пожаловать, входная дверь не заперта, в вестибюле пахнет краской и не по-школьному тихо: пустая школа – самое сиротливое здание на свете. Место сторожа вакантно, его нигде не видно, а на мой призывный клич: «Алло! Люди! Ау-у-у!» никто не отвечает. Я решаю проявить инициативу и самостоятельность: на стене расположен шкаф со стеклянной дверцей, на крючках рядами висят ключи. Всё просто – нахожу нужный с биркой «Библиотека».

В моём мире школьные библиотеки размещаются на вторых этажах. Мы поднимаемся по лестнице – в этом мире они находятся там-же. Интерьер и его содержимое такие-же: барная стойка, за которой не наливают, столы с настольными лампами, художественная литература на стеллажах, журналы на столике. Нахожу полку с учебниками, нас интересуют история, литература, география. Математика, химия и физика нам не понадобятся – отличия наших физических законов от местных мне кажутся не принципиальными. Складываю добычу стопкой, извлекаю ремень из джинсов – всё перетягиваю ремнём: надеюсь, штаны из-за этого по дороге домой не потеряются.

Спускаемся по лестнице: в вестибюле школы нас ждёт сюрприз! Люди, которых я надеялся встретить несколько минут назад, отыскались: у выхода нас ожидает троица, все – с очень серьёзными лицами. На двоих униформа: серые шинели, очень похожие на военные, на плечах погоны, на головах – фуражки с красным околышем. Третий – ну вылитый сторож! Дедушка, родной – где-же ты был раньше?

– Вот он! Вяжи его! – скорее всего, именно старик и вызвал полицию, он возмущён и кипит, как самовар, только пар из ушей не идёт. – Книжки у деток украл, бандит!

Пестиримус испаряется. Вот только что крутился под ногами, спрашивал, почему писатели Горькими бывают: всё, нету! Это какой-то народной приметой сделалось – как только в атмосфере планеты запахнет жаренным, мой четвероногий спутник мгновенно исчезает! Проходится отдуваться за двоих: я пытаюсь объяснить уважаемым стражам порядка и законности, что книги мне крайне необходимы и что я непременно их верну. Мои аргументы никого не убеждают.

– Пройдёмте в отделение, гражданин! Вещественные улики заберите с собой. А вы, товарищ, будете свидетелем.

Сторож счастлив служить родине и отечеству, или это – одно и тоже? Он натягивает на себя потёртое пальтишко и кепку, на его пиджаке я замечаю медаль с удивительной надписью – «За победу над Японией». Это что, Цусима? Оборона Порт-Артура? За сражение под Мукденом? На улице раскисло, снег неспешно продолжает превращаться в лужи и слякоть, сторож запирает школьную дверь, и наша процессия цепочкой двигается по улице, заставляя прохожих оборачиваться. Отделение полиции оказывается рядом, оно имеет неприметный вход и вывеску красного цвета – в этом мире обожают красное! Я совершаю очередное открытие – вывеска сообщает, что полиция в их мире именуется милицией, это значит полисмен будет называться милицменом? В предбаннике околотка нас встречает гражданин с мутным взором, он одиноко сидит на длинной скамье перед остеклённой стойкой, при нашем появлении он громко затягивает:

– Вихри враждебные веют над нами, темные силы нас злобно гнетут…

За стойкой находится ещё один милицмен в серой форме, ему не до песен – он одновременно разговаривает по телефону и по рации. Мы толпой следуем по тёмному коридору, отпертая дверь ведёт в прокуренный кабинет с громоздким сейфом и столом, заваленным картонными папками, нижняя часть стен помещения выкрашена в красивый тёмно-коричневый цвет. На стене – фотография в рамке: бровастый мужчина, с жёлтыми звёздами на груди. Улики самой ужасной кражи века, как и самого задержанного, то есть меня, размещают на деревянную скамью, сторож опасливо садиться рядом, над столом загорается настольная лампа, похожая на огромную консервную банку. Полицейские-милиционеры вешают свои шинели на колченогую вешалку, старший из них садиться напротив, а тот, что помоложе, приоткрывает форточку и втыкает в розетку электрический чайник. Становится шумно.

Старший извлекает из стола типографски отпечатанные листы коричневой бумаги, своими номерованными пунктами и пустыми графами те походят на опросные анкеты.

– Ну-с, приступим. Состав преступления: задержанный проник в школьную библиотеку с целью хищения детской литературы, – милиционер макает перо в чернильницу и пишет крупными буквами. – Ваши фамилия, имя, отчество? Молодой человек, у вас документики при себе имеются?

– Но мы поднимем, гордо и смело, знамя борьбы на рабочее дело… – Из-за сквозняка дверь приоткрывается, из-за неё доносится пение. Полисмен набирает короткий номер и говорит у трубку:

– Это лейтенант Сергеенко. Слышь, Петро! Отпусти ты певца этого, с ним только одна морока. Сам подумай – человек какие песни поёт? Революционные! И что ты в протоколе напишешь? Задержан за пение «Варшавянки»? Кем? Нами, царскими жандармами? На пятьдесят третью годовщину октябрьской революции? Спроси только, он сам до дому дойдёт? А лучше, приедет УАЗик, пускай патруль его отвезёт!

У моего собеседника маленькие глазки небесно-голубого цвета, белесые ресницы, пухлые и розовые от уличного холода щеки. Фуражка полицейскому явно великовата, она съезжает ему на уши, отчего те оттопыриваются, а их владелец начинает походить на игрушечного клоуна – у меня в детстве была такая игрушка. Я нахожу его действия по отношению к нетрезвым певцам революционного фольклора вполне гуманными, а его самого – вполне симпатичным и вызывающим доверие.

– Увы, не имею привычки носить с собой.

– Что, и паспорта нет? Трудовой книжки?

Я не понимаю вопроса, о чём и чистосердечно информирую представителя органов власти: паспорт у меня только заграничный, а что, бывают другие? Теоретически имеются права на вождение автомобиля, социальная страховка, но о трудовой книжке я даже не слышал: я почему-то решаю говорить правду, сдуру решив, что честность – лучшая политика.

– Что и трудовой книжки нет? Да вы тунеядец!

На окне кабинета, стыдливо прикрытом никогда нестиранными шторами, я замечаю решётки. Вот надо-же было так влипнуть!

– Господа! – я обращаюсь к полицейским, стараясь быть максимально корректным. – Это недоразумение! У вас нет веских оснований меня задерживать! Я требую адвоката!

Видимо, я говорю что-то не то – двое в серой форме недоумённо смотрят друг на друга, потом на меня. В несвежем воздухе полицейского околотка виснет долгая и томительная пауза.

– Вот я как печёнкой чуял! – произносит сторож злобно, отодвигаясь на самый край скамьи. – Контра белогвардейская!

– Слушай! – обращается один коп к другому так, словно я неожиданно испарился и более не существую. – Придётся майору звонить. Пусть он сам с КГБ связывается, не нашего ума это дело!

– Верно! Мне этот парнишка с самого начала показался подозрительным. Ну не наш человек! Одет не по-нашенски, говорит странно, учебники ворует. Только майору ты сам звони. Сегодня – седьмое, праздничный день. Он уже за стол уселся и на грудь принял. А ты сам знаешь, что в таком виде его лучше звонками с работы не нервировать. Помнишь, что на прошлый Первомай было? Когда драчунов в Делегатском сквере повязали и сюда, в отделение доставили?

– Нет, я звонить не стану, – говорит тот, что помоложе. – Мне ещё пожить хочется!

– Шпрехен зи дойч? – спрашивает меня ветеран Цусимской победы. – Я-я-а?

– Тогда давай запрём этого волосатика в обезьянник, до утра понедельника посидит – может поумнеет! И говорить научится по-человечески.

Новое словечко – «обезьянник» мне не известно, но о его точном значении догадаться несложно: похоже, что туда, куда меня отправят – это не зоопарк. Лица полицейских перестают казаться милыми, а сама ситуация, в которую я умудрился вляпаться из беззаботно-комичной становится мрачноватой: мне только за решётку на пару суток не хватало угодить! И где только Пестиримуса носит!

– Точно! Майор в понедельник придёт злой, с бодуна. А мы ему – этого хиппи. Вот, товарищ майор, шпиёна словили! И нам с тобой – по медали!

Ветеран обороны Порт-Артура затравленно зыркает со скамейки, копы по-детски веселятся, они стукают друг друга ладошками:

– По ордену! Боевого красного знамени! Служу Советскому Союзу!

Когда я начинаю понимать, что участь моя незавидна, а впереди – кандалы и Сибирь, в стене из ниоткуда возникает временной проём. Почему-то на этот раз он выглядит иначе – это не футбольные ворота и не арка готического собора, а ржавая металлическая дверь с круглым иллюминатором посередине. Такую дверь я видел в фильме про подводников, она запирается колесом, похожим на штурвал. Дальше – всё, как в кино: «Погружение! Убрать перископ!» Колесо со скрежетом начинает вращаться, дверь тяжело открывается, в её проёме я вижу болонку с разноцветными ушами – нам только тельняшки не хватает. Двое в серой форме замирают с раскрытыми ртами, у того, что сидит напротив, хорошо видны гланды – спасибо, но я не врач: пациент, рот закройте! Прошу прощения, господа! Мы у вас засиделись! Au revoir[3]! Нас ждут неотложные дела, я же вам объяснял – нам мир нужно спасать! Я смотрю, который нынче час: пятнадцать тридцать семь, и выдёргиваю головку часов: время – стоп! И тут я допускаю непростительную ошибку – полицейский напротив сидит слишком близко, в радиусе действия волшебных часов: всё вокруг замирает, кроме его физиономии – его рот наконец-то захлопывается, зато голубые глазки округляются и начинают часто моргать. Дожидаться, когда он моргать перестанет, мне не хочется, поэтому я нагло хватаю со скамьи вещественные доказательства своих тяжких и многочисленных преступлений и с разбегу ныряю в портал.

– Кто пустил сюда собаку!

Вот он – сладкое ощущение свободы! Возникает знакомое чувство невесомости, моё зрение мгновенно меняется на панорамное, хотя смотреть особо не на что – кругом темно, как у афроамериканца в вигваме. Впрочем, когда мои глаза адаптируются к темноте, я понимаю, что заблуждался – вокруг небосвод, полный звёзд. Я и мой верный лохматый друг – вечные скитальцы в этом холодном мире, Млечный Путь своим скопищем светил опоясывает нас, одиноких странников, Полярная звезда – вот наш компас во мраке и неизменный ориентир. Словом, вид, как в планетарии.

Увы, идеальную гармонию Вселенной нарушает пронзительная трель свистка. Мы с пёсиком недоумением смотрим друг на друга, потом – по сторонам. Это – не закипевший чайник, а свистит точно не в голове – нам приходится ложиться на обратный курс. По возвращении в исходную точку нашего неудачно начатого путешествия мы наблюдаем сцену, достойную кисти художника с талантом Гойи – уж очень она живописна: в межзвёздном пространстве одиноко висит полицейский, надув щёки, он дует в свисток во всю силу лёгких.

– Это невозможно! – сообщает мне Пестиримус о том, что я и сам прекрасно вижу. – Как он сюда попал?

Я беру продолжающего свистеть копа за шиворот и волоку обратно к порталу. Дверь ещё существует, я пытаюсь протиснуть в неё свистуна головой вперёд, однако та скрипит, но пропускать того не желает.

– Может, ногами вперёд? – советует пёсик.

Несмотря на то, что я пытаюсь со всей силой впихнуть его обратно, портал заупрямился и впускать полисмена обратно не желает – может, ему свист не нравиться?

– Ногами вперёд выносят покойников – может, нам этого свистуна прикокнуть?

Ясно сформулированные намерения приносят нужный результат – свисток издаёт заключительную руладу, а сам свистун недоумённо смотрит то на меня, то на болонку: я могу только предполагать, о чём бедолага может сейчас думать! Ему точно не позавидуешь – из уюта привычного кабинета оказаться в компании подозреваемого, у которого внезапно обнаружилось второе лицо, тщательно скрываемое от органов, и его говорящего пса, парящих в открытом космосе: увы, сегодня стенки временного тоннеля ничего, кроме звёздного неба, не показывают.

– Первый раз такое наблюдаю! – Пестиримус хлопает глазами, его уши стоят торчком. – Чума собачья!

– И что с ним делать?

– Придётся забрать с собой. Не бросать же его здесь. Своим свистом он все секунды распугает.

Втроём перемещаемся к входу в наш мир. Полицейский ведёт себя смирно, больше не свистит и перестаёт говорить «Ва-ва-ва-ва!» По дороге с его головы едва не слетает фуражка, тот едва успевает её поймать и, пристроив ремешок под подбородок, поглубже водружает себе на голову.

– Нам тут чужие фуражки без надобности, – ворчит Пест по-стариковски. – Без того все временные тоннели всякой дрянью замусорили. Не пройти, не проехать!

Удивительно – в наш мир милиционер без проблем пролезает. Порталом оказывается дверца телефонной будки, мы втроём едва помещаемся внутри, из неё открывается прекрасный вид на Садовое Кольцо. Пестиримус сердито тявкает и отчётливо произносит неприличное слово – растяпа-полисмен умудряется наступить ему на лапу, а мы этого очень не любим.

– И куда его девать? – спрашиваю я у пса-сквернослова. – Не ко мне же домой?

– На Божедомке есть православный приют, сдадим туда. Завтра я его заберу, попробую переправить обратно.

Глава 11.

Сначала я решаю, что все литературные сокровища, что мы добыли в другом мире, пропали и годятся только для растопки – весь текст превратился в набор малопонятных знаков и сделался полностью не читаем. И когда оно всё успело испортиться?

– Забыл тебя предупредить, – пёсик моргает глазками и высовывает язык. – Все предметы, перенесённые из параллельного мира, конвертируются. Правое стало левым – всего-то дел.

Точно! Весь текст сделался зеркальным! И как я сразу не сообразил?

– И что теперь с ним делать?

– Ну, зеркало-то у тебя имеется?

Конечно! Временное помутнение рассудка, вызванное долгим и непрерывным свистом, у меня проходит: снимаю его со стены в ванной, устанавливаю на стол зеркальной поверхностью от себя, потом располагаю перед зеркалом книгу: «Абракадабра! Фокус-покус!» Хотя поначалу читать слова шиворот-навыворот и наизнанку не очень-то удобно, однако скоро я приспосабливаюсь и приступаю к последовательному изучению артефактов из параллельного мира. Перебираю содержимое бесценной стопки: школьные учебники, несколько журналов, роман про целину – видимо, что-то про земледелие и мелиорацию, в нашем мире такой книги не существует, и её автор мне неведом. Впрочем, будем действовать методично.

Первое открытие: журнал «Огонёк» существует в обоих мирах, моя тётушка – его постоянный и преданный читатель! Быстро пролистываю – это совершенно другой журнал, я разочарован: большая часть иллюстраций – чёрно-белая, политика-аналитика, непримиримая борьба неизвестных даже мне палестинцев против неведомых израильских оккупантов, стихи, беллетристика незнакомых авторов. Битва за урожай – это война кого с кем? На последних страницах – что-то вроде карикатур и уже разгаданная кем-то крестословица.

Тоска зелёная!

И тут мне попадается по-настоящему нечто уникальное. Между двух учебников я нахожу прямоугольную книжечку, у неё яркая глянцевая обложка, имеется и название – «Розогурк». По центру просверлена аккуратная дырка, а сама книжка оказывается музыкальным журналом. Листаю: свет над Россией, имя и дело Ленина будут жить вечно, американские песни протеста. Уже интересно! Внутри, кроме бумажных, обнаруживается полдюжины пластиковых страниц ярко-голубого цвета, с двумя скруглёнными углами и с той-же дыркой в центре. Гениально! это гибкие грампластинки! Музыка из параллельной Вселенной, на тридцать три оборота, даёшь рок-н-ролл! Листаю дальше, пространные рассказы про совершенно незнакомых личностей, песни чьего-то сопротивления, старинные романсы, какие-то самоцветы – причём тут минералогия, если журнал музыкальный? И тут, в самом конце, в рубрике «Эстрада планеты», натыкаюсь на заметку, напечатанную мелким шрифтом.

Прочитанное меня потрясает.

– Что случилось? – Пестиримус, который всё это время сидит рядом и внимательно за мной наблюдает, встревожен. – На тебе лица нет!

– В их мире. Beatles… – говорю я мгновенно севшим голосом. – …распались.

Запиваю новость стаканом воды. Поперхнувшись, долго кашляю. Отлегло. Надо-же…

Вот это да! – Битлы распались…

Оставьте меня все, я – расстроен, мне не до книг и Армагеддона: оказывается, есть вещи похуже конца света. Всё, буду слушать диски из голубого пластика, прихваченные из параллельного времени. Оказывается, это не так просто: книжечка с дыркой слишком толстая, а её поверхность неровная – головка звукоснимателя со скрипом съезжает к центру диска, а из колонок раздаётся пронзительный визг. Стоп, машина – мы пойдём другим путём! Беру ножницы и отрезаю диск от остальной части книги, для красоты обрезаю по периметру. Получается полноценная грампластинка. Ставлю.

То, что я слышу – полный отстой. Да, звучит чьё-то заунывное пение, только это – невнятная тарабарщина, словно кто-то говорит на малопонятном языке, это даже не иностранный язык, люди вообще так не разговаривают. Ставлю следующую пластинку. Раздаётся что-то вроде музыки, у неё есть ритм, кто-то даже пытается напевать – только слушать это невозможно. Может быть, я поставил диск не на те обороты? Останавливаю. Нет, всё верно, тридцать три и одна треть. Ставлю ещё одну пластинку – эффект тот же. Да, это музыка – слышна партия баса, ударные, соло на трубе – и тут до меня доходит.

Ну, конечно – музыка звучит задом наперед!

Если-уж книги вывернулись шиворотом на изнанку, то почему с грамзаписями не должно было случиться тоже самое? Пестиримус наблюдает на мои музыкальные эксперименты молча, однако в выражении его мордочки явно читается упрёк: мол, когда ты, бездельник, работой займёшься, у нас тут светопреставление вот-вот начнётся! Ладно-ладно, как потенциальный историк, я откладываю музыку на потом и начинаю с книг по специальности. Сажусь к зеркалу, судя по обложке – это учебник истории за четвёртый класс. Листаю. На картинке шестеро мужчин тащат спиленное дерево – всё ясно, расчищают московский кремль от внезапно выросшей там сибирской тайги. То, что я читаю дальше, кажется мне не детским учебником, а литературным сочинением сумасшедшего: «Союз Советских Социалистических республик – так называется наша родина. Почему первое в мире государство рабочих и крестьян получило такое название? До 1917 года все народы России были под властью царского правительства. После свержения власти царя, помещиков и капиталистов каждый народ стал управлять своей страной. Русские, украинцы белорусы, народы Закавказья создали свои собственные государства – республики. Во всех наших республиках власть от царя, помещиков и капиталистов перешла к рабочим и крестьянам. Для управления страной были созданы избранные народом Советы. В Советы трудовой народ выбирает лучших своих представителей. По имени Советов та власть, которую создали рабочие и крестьяне в нашей стране, стала называться Советской».

Союз? Советы? Я листаю учебник дальше, и тут до меня доходит: в том, другом мире в результате гражданской войны победили не Белые, как у нас, а Красные! С возрастающим интересом двигаюсь дальше: так, Вторая Великая война там тоже была, но не с коммунистическими Германией и Францией, а с какой-то совершенно другой Германией. У них другая история! У них не было предвоенной диктатуры генералов, лагерей по перевоспитанию, этого ужаса белых репрессий! Там, в параллельном мире, построили совершенно другое, по-настоящему народное государство крестьян и рабочих! Сообщаю Пестиримусу о своём невероятном открытии, заодно спрашиваю:

– Кто такой Адольф Гитлер?

Видимо, терпение моего лохматого приятеля не безгранично: в моей голове слышится вой целой стаи волков, общающихся с полной луной зимней морозной ночью. Сразу после завываний пёсик переходит на вполне человечий язык:

– Извини, само сорвалось. В этом мире, где мы сейчас, человек эксплуатирует человека. А в том – наоборот. Не отвлекайся на политику: белые, красные! Да хоть зелёные в горошек! У нас три тысячи лет назад в битве при Поганой речке Пяточковоносые побили Злобнолохматых. А потом – наоборот! И, что? Ты вообще не там ищешь! Как называется дисциплина, которая занимается описанием Земли? Моря, острова, реки?

– Ты имеешь ввиду географию?

– Тебе виднее. То, что нужно отыскать – где-то там. Главное – ищи разницу.

Первое отличие я нахожу сразу, прямо на обложке.

– В параллельном мире другая орфография, – не думаю, чтобы заглавие учебника было напечатано с ошибкой. – Следует писать не «география», а «географiя». Как тебе кажется, это серьёзное отличие между мирами?

Собачий взгляд Пестиримуса весьма выразителен, и он означает, что я над ним или издеваюсь, или он имеет дело с клиническим кретином. Такой взгляд меня стимулирует, и я погружаюсь в учебник. За час, проведённый за его чтением, я понимаю, что без проблем могу читать любой текст задом наперёд без зеркала и перевестись с исторического факультета на географический, но ничего не нахожу. Совсем. Моим мозгам нужен перерыв. Я плетусь на кухню, беру с полки жестяную банку с кофе. Она пуста. Я хочу отправить её в мусорное ведро, но меня останавливает красочная картинка. На ней изображен орёл, гордо парящий над заснеженной вершиной, изящно окружённой облаками. У него в клюве – чашка с кофе, качественный продукт из высокогорных районов Гималайзии. И тут до меня доходит…

Крупный объект, размером с гору! Температура на макушке минус, внизу – плюс. А может, искомый предмет и есть гора? Огромная и высокая. Вершина всегда в снегу, снизу, из-за близости земной магмы, постоянное тепло. Эврика! Теперь я точно знаю, что следует искать. Мне нужна наша энциклопедия, Брокгауз и Эфрон, 55-го года издания, она в тётушкиной библиотеке. Сравниваю с ворованным учебником. И уже через минуту я радостно сообщаю городу и миру:

– В их мире высочайшая вершина мира – Эверест, высотой 8848 метров, находится на Тибете. У нас такой горы нет совсем, Тибета – тоже. Самая высокая гора у нас – Дапсанг, находится в Кашмире, это независимое княжество в Гималаях. Высота 8614 метров. Давай поспорим на три щелбана по носу – их Эверест и есть Бездонная Дырка!

Глава 12.

В мою комнату влетает ледоруб.

Вращаясь, он пролетает мимо меня, с хрустом втыкается в дверцу шкафа и в ней застревает. За ним, сквозь тёмную дыру в стене врывается снежный вихрь и ледяной воздух. Не успеваю опомниться, как следом появляется кто-то, кого я не успеваю разглядеть; он весь в снегу и с грохотом рушится на пол. Оранжевая каска слетает с его головы и, срикошетив о стену, упрыгивает под кресло. Не понимаю, почему до сих пор я не сделался заикой?

В комнате становится холодно: ещё-бы, вся одежда пришельца покрыта инеем, через плечо перекинут моток верёвки, привязанной к ледорубу. На спине, поверх приличных размеров рюкзака, прицеплен кислородный баллон. От снега с его ботинок, к которым пристёгнуты металлические шипы-кошки, образуется небольшой сугроб, который тут-же начинает таять. Незнакомец лежит на животе и не издаёт ни звука. Самая здравая мысль, которая меня посещает: куда девать труп?

А вдруг он жив? Я беру альпиниста за плечо и с усилием переворачиваю – здоровенный дядька! На голове у него вязаная шапка с дыркой для лица, которого я не вижу; оно спрятано за кислородной маской и огромными солнцезащитными очками. Всё, что на нём – окоченевшее и покрыто инеем, даже часть бороды, что торчит из-под маски, заледенела. Словом, скалолаз, пришедший с холода.

Зиппер-застёжка на куртке не желает расстёгиваться, я дергаю за неё так, что сбиваю себе пальцы: не хочет! Наконец, фермуар срабатывает, именно в этот момент с пришельцем происходит странная метаморфоза. Он начинает сдуваться, словно он – надувная игрушка, которую проткнули чем-то острым. У меня на глазах тело человека исчезает, словно испаряется, однако одежда остаётся на месте, и внутри её что-то шевелится. В это мгновенье я понимаю разницу между примитивным страхом и подлинным ужасом – моё бледное лицо и открытый рот в последние дни превратились в дурацкую традицию.

– Иван… Помоги… – слышится слабый голос, который кажется мне знакомым, – …выбраться.

Внутри, под несколькими слоями тёплой одежды, кто-то копошится, пытаясь вылезти. Сквозь ворот свитера я вижу чёрный нос болонки. Как же он меня напугал!

– З-з-заверни меня во что-нибудь тёплое, – пёсика трясёт, как от припадка малярии. А у собак она бывает? – Бы-ы-ы-с-с-стее!

Закутываю окоченевшего пса в плед, запихиваю в свою кровать, сверху накрываю одеялом.

– Ещё! У тебя что, тёплых вещей нет?

Из шкафа с торчащим в дверце ледорубом извлекаю ватное одеяло, сверху бросаю зимнюю куртку из прихожей. Через минуту трясение кучи тёплых вещей сходит на нет, – землетрясение было в четыре балла и закончилось без жертв и крупных разрушений.

– И откуда мы такие? – спрашиваю у груды одеял, стараясь казаться деликатным. Ужас закончился, даже страх у меня почти прошёл.

– С Эвереста, – из-под груды одеял появляются глаза-бусинки. – Мне нужно было самому убедиться.

– И, как?

– Поздравляю. Ты совершенно прав. В параллельном мире в горе упрятана Бездонная Дырка. Иван, ты – молодец!

В воображаемой книге благодарностей мысленно ставлю галочку – меня впервые похвалили и назвали полным именем! Пора вертеть дырочку для ордена: господа! где мой виц-мундир?

– Для этого ты сделался альпинистом?

– Ну не болонкой же мне туда подниматься?

Посреди комнаты в расползающейся по паркету луже валяется одежда, ботинки на рифлёной подошве, ещё пара запасных ледорубов. Это целая коллекция альпинистского снаряжения: цветные верёвки, карабины, какие-то страховочные устройства и зажимы из незнакомого материала. Я не самый большой специалист в лазании по скалам, но такого оборудования в наших магазинах точно нет. В ответ на мои догадки Пестиримус сообщает:

– Позаимствовал. В будущем. У них там с этим получше. Будь добр – собери всё и сожги.

– И что, мне во дворе костёр разводить? – спрашиваю я, хотя вопрос риторический. – А где мне дрова взять? На Садовом кольце нарубить?

– Хорошо, выброси. Только чтобы никто видел и не нашёл.

Я извлекаю ледоруб из дверцы шкафа. В ней остаётся изрядных размеров дыра, с которой непонятно что делать. Ладно, будем считать её вентиляцией. Тем временем Пестиримус выбирается из-под груды одеял, у него такой вид, словно нечего не произошло, а восьмитысячники он штурмует каждую неделю:

– Как же там холодно! В христианской религии ад неправильный. Вот в скандинавской мифологии – другое дело: у них в аду стоит нескончаемый вечный холод. Только что проверил – их ад круче.

Из кладовой извлекаю пару полиэтиленовых мешков, в них помещается всё, кроме ледоруба и куртки. Во дворе у мусорного бака встречаю дворника, тот занят своим обычным делом – пытается с помощью метлы вырыть яму под тротуаром.

– Ты такую красивую куртку выбросить хочешь? – Равиль смотрит на меня с явной укоризной. – И не жалко?

Ярко-красная куртка действительно хороша – у неё отстёгивающийся капюшон, карманы на кнопках и толстая подкладка из какого-то упругого материала. Протягиваю её Равилю, он, наконец, скидывает с себя дождевик и примеряет обнову. Куртка сидит как влитая.

– Самый раз, – говорю я, напрочь забыв о приказе Пестиримуса. – Носи на здоровье.

– Спасибо, родной! – дворник продолжает меня благодарить, пока я иду обратно к подъезду. – Зачем выбрасывать такую ценную и красивую вещь!

Вернувшись, я замечаю, что Пестиримус ведёт себя странно. Видно, что он не находит себе места, потом начинает фыркать и вертеть носом. Потом прячется под диван и сидит там, не издавая ни звука. Через минуту пулей вылетает оттуда и неожиданно прыгает мне на руки, пытаясь засунуть нос в подмышку. Сначала и ничего не понимаю: может, это из-за длительной нехватки кислорода или на верхотуре ему мозги отморозило? Потом до меня доходит, что его снова трясёт мелкой дрожью, словно в животе у него работает неисправный миксер. Он боится! Задиристый, безумно храбрый Пестиримус, покоритель Эвереста, напуган до смерти.

– Ты должен ни о чём не думать! – говорит он шёпотом едва слышно. – Не думай!

– Я так не умею.

– Тогда прикинься полным идиотом. Ты сможешь. Ты так уже делал.

Я начинаю с лица. Придаю ему максимально тупое выражение. Сдвигаю зрачки к переносице, традиционно открываю рот и пускаю слюни – надеюсь, что почти получилось. Однако Пестиримус недоволен.

– Не верю! – сообщает мне он, невольно копируя строгие интонации Станиславского. – А раньше было вполне себе ничего.

Видимо, за последнее время я поумнел. Впрочем, сейчас это вредит делу.

– Тогда попробуй уснуть. Когда ты спишь, у тебя в голове полная каша. Обнажённые человеческие самочки жаждут заниматься спариванием. То, что надо!

– Я не умею засыпать вот так сразу. Но вообразить что-нибудь про самочек – попробую.

Ладно: я – чистильщик бассейна. У меня загорелое тело культуриста, из одежды – почти ничего, кроме джинсового комбинезона. Дама в откровенном купальнике сидит в шезлонге в изящной позе, лица не видно из-за широкополой шляпы. Подхожу ближе: «Мадам, как пройти к воде?» Именно в этот момент с моим воображением случается катастрофа: из-под полей шляпы появляется строгое лицо тётушки, она скрипучим голосом сообщает: «Незачем смотреть всякую порнуху!»

– Ты всё испортил! – в голосе болонки звучит нескрываемая тревога, – а говорил, что не идиот! Тогда думай ещё! О чём-нибудь другом.

– О чём?

– О чём угодно, кроме меня. Об экзаменах, о рок-н-роле, о политике! – с Пестиримусом случается паника. – Они нас найдут!

Не думай о белом кролике! Если сказать человеку: «Не думай о белом кролике!», именно белый кролик засядет у него в мозгу: «Мы не думаем о белом кролике». Хорошо, будем думать о слоне, а не о белом кролике. В наших мыслях появится слон, у него большие уши и хобот. Потом слон окажется дрессированным. Потом мы подумаем о цирке, где дрессированный слон выступает: где-же дрессированному слону ещё быть, не поля-же на слоне пахать? Какой следующий номер нашей программы? Фокусник! Вот он на арене, в плаще и фраке, на лице – маска. «Voila[4]!» Что он извлекает из цилиндра? Белого кролика!

– У тебя была алюминиевая фольга! – Пестиримус вскакивает и галопом несется на кухню. – Сделай из неё шапочки, себе и мне. Быстрее!

Я мчусь следом, где-же она лежала? В шкафчике! Перечница, банки со специями, ещё банки, ложки серебряные, статуэтка Будды, коробки с чаем, кофемолка, пустая банка: нашёл! Шуршу. Для себя сворачиваю фольгу конусом, голову Пестиримусу просто заматываю. Готово! Извольте – сегодня весь вечер на манеже два клоуна, Бим и Бом! Привет, Бим! Здравствуй Бом! Ты не видел, здесь не пробегал белый кролик?

– Кажется, ушли. – Похоже, Пестиримус успокаивается. – У-ф-ф!

Теперь, когда всё закончилось, я желаю знать, что за паника на линкоре и какого чёрта тут происходит. И нужно ли дальше носить алюминиевую шапочку.

– Что это было? Или кто?

– Стражи. Они были далеко, но нас они всё равно учуяли. Но не нашли.

– Кто такие Стражи?

– Тебе про них лучше не знать. Людям их всё равно не увидеть, только если они нападают.

Фразу «Тебе лучше не знать» пора высечь в граните. Красивый античный шрифт, позолоченные буквы. Мрамор тоже сгодиться.

– Они ушли? Совсем?

– Пока ушли, но они вернутся. Или пришлют Охотника. И то, и другое – очень нехорошо.

Вот только охотников мне в моей счастливой жизни не хватало! Бездонные Дырки, собаки говорящие, вершины-восьмитысячники, Пилигримы непонятные, а теперь новая напасть – стражи с охотниками. Ох, не к добру это!

– Кто такой Охотник? Такой же как Стражник? Невидимый и страшный?

– Нет, вполне себе человек. Только вроде тебя. Двуликий.

– И чем он опасен?

Оказывается, я знаю далеко не всё. Охотник – человек с двумя лицами, тоже умеющий перемещаться вдоль времени. Он – наёмник на службе у Стражей. Охотится на существ, подобных псевдо-псам. Оказывается, в подлунном мире существует правило, по которому псевдо-псы не должны пересекать некую временную границу. Охрана этой границы возложена на Стражей. Те, как все пограничники – жуткие службисты, им бесполезно рассказывать о существовании Бездонной Дырки, конце Света и Времени, доказывать, что мир может погибнуть. Вообще-то, думать – это не их прерогатива. Им приказали охранять – они охраняют. Псевдо-псы, с точки зрения Стражей – временные хулиганы и преступники, они нарушают установленный порядок, за их следует покарать. Всё.

– Что будет, если Охотник нас настигнет?

– С тобой – ничего. Ну, может, чуть-чуть накажут.

– Чуть-чуть – это насколько?

– Ну, там, лоботомию сделают. Дырку в черепе провертят, чтобы по времени не шастал, где не следует. Или, скорее всего, предложат стать Охотником. А вот у меня выбора не будет.

– Что-то похуже лоботомии? Убьют, что ли?

– Нет, не убьют, – от одной только мысли о возможном наказании Пестиримуса передёргивает до самого кончика хвоста. – Намного хуже. Буду сидеть в очень нехорошем заведении, вроде тюрьмы.

– Всегда думал, что смертная казнь хуже тюрьмы.

– Не в этом случае. Представь место, глубоко под землёй, из которого физически невозможно выбраться. Потому что времени там не существует. И заключение только пожизненное. И там несусветный, невообразимый холод, но он не убивает. Вечное страдание без смерти, сплошной Эверест. Что-то вроде скандинавского ада, только сквернее.

Каждый раз я узнаю что-то новое: оказывается, есть что-то похуже смерти. Заодно до меня доходит, до какой степени Пестиримус рискует. Нелегал в чужеродном мире. Постоянная маскировка, контроль над чужими органами чувств. Я-бы с таким не справился – возможно, мне действительно о чём-то лучше не знать?

Глава 13.

– Существует способ установить контакт с Пилигримами, – шапочки из фольги мы решили снять, поэтому путешествуем налегке. – Следует обратиться к посреднику, это некий древний старец. Он обитает вне пространства, но я знаю лазейку во времени, как до него добраться. Давай-ка мы его навестим.

По выходе из временного тоннеля, имеющего на этот раз вид турникета, мы оказываемся в тумане, настолько плотном, что Пестиримус пропадает из вида; из-за того, что тот становится всё гуще, я окончательно теряю ориентацию. Я парю в воздухе и мне непонятно, где здесь верх, а где низ, при том, что сама возможность застрять в месте, где нет времени, меня не очень радует: это-же ничего не понятно – во сколько просыпаться, когда обедать? Наконец, я вижу сквозь марево знакомый пушистый хвостик, он двигается как маятник.

– Раньше старик был гораздо общительней, однако его замучили бесконечными жалобами и просьбами. В многомиллионных количествах, пришлось создавать специальную канцелярию, но и она не справляется. И хочу предупредить. Старик он своеобразный, с капризами и заморочками, – наставляет меня Пестиримус. – Кстати, со слухом у него проблемы, поэтому при нём говори громче.

– Как к нему обращаться?

– В вашем мире его зовут Фоавас, но этим именем его называть нельзя, обращаться к нему следует – Ваше Всебожественное Ультра-величество.

Перемещаюсь следом за хвостиком, мы поднимаемся выше, туман разом заканчивается. От восторга у меня перехватывает дыхание, – мы оказываемся в поразительном месте, чем-то смахивающим на вершину облака! Мы двумя орлами гордо парим в вышине; кажется, что свет идёт отовсюду, у него нет единого источника, вроде солнца или лампочки. В облаке появляется просвет, и я вижу, что внизу, под ногами, кроме лазоревой бесконечности, ничего нет; первое время висеть, подобно воздушному шарику, непривычно, но скоро я перестаю обращать на подобное мелкое неудобство внимание.

– Ничего себе! Почему так, а не попроще?

– Видимо, возрастное, впрочем, скромностью он никогда не страдал – у старика что-то вроде мании величия в сочетании с первыми симптомами забывчивости: он считает себя тем, кто за шесть дней сотворил Солнечную систему, Землю и всё, что на ней находится. Отчасти это правда: в прошлом он возглавлял крупнейшее из известных во Вселенной конструкторских бюро, замечательные были специалисты. Потом произошёл конфликт, в основном – из-за авторских прав. Дело дошло до настоящей войны. Треть сотрудников ушла сразу, всё остальное его окружение из-за скверного характера патрона разбежалось позже, остались самые преданные. Его главный помощник с ним в пух-прах разругался, был уволен и сослан. Теперь заведует той самой временной тюрьмой, куда лучше никому не попадать. И застегни верхнюю пуговицу на рубашке, старик – строг и не любит расхлябанности.

Видимо, из тех же соображений с обликом Пестиримуса происходит необычная трансформация. Летящая рядом болонка оборачивается весьма странным существом, у него имеется одна голова без туловища, правда, с двумя лицами. Оба лица вполне себе человечьи, только вмести ушей у них симпатичные крылышки, они часто-часто вибрируют. Происходит это так быстро, что я даже не успеваю удивиться.

Свет усиливается, как будто облако со всех сторон подсвечивают прожекторами, словно сцену во время поп-концерта. Туман перед нами театрально расступается, а само появление старца выглядит вполне царственно, не хватает только торжественного звука фанфар и грома литавр. На нём белоснежная туника до пят, у него длинная до пояса борода и взлохмаченная седая шевелюра, поэтому эффектная подсветка сзади в виде парящего в пространстве фонарика с крылышками образует вокруг его гордо посаженной головы подобие нимба. Увы, его воистину божественную величественность портят симптомы явно запущенного радикулита – оказавшись поближе, я вижу, как сильно старец сутулится. Увы, когда старик направляется к нам, становиться видна его шаркающая походка, он с трудом переставляет по облаку ноги: сначала он шагает вполне бодро, потом каждый следующий шаг даётся всё мучительней, в итоге старец останавливается на полдороге и хватается за поясницу. Всё время в промозглом и сыром тумане – да никакая спина, даже самая здоровая, учитывая столь почтенный возраст, такого климата не выдержит!

– Ты кланяться не разучился? – шепчет мне Пестиримус, – Порадуй старика, ему будет приятно. На колени падать не обязательно.

– Приветствую вас, чада мои! – у меня в ушах гремит хрипловатый голос того, кто долго ни с кем не разговаривал, – Какая нужда привела вас?

В ответ на приветствие я пытаюсь выразить своё почтение и выполнить то, о чём просили, однако вместо книксена у меня получается что-то вроде фигуры высшего пилотажа: вращения с попаданием в штопор при выполнении мёртвой петли. Я переворачиваюсь через голову, машу руками и с трудом возвращаюсь на место.

Неожиданно туман наполняется полупрозрачными шариками, у каждого шара по два крылышка. Один из них оказывается от меня на расстоянии вытянутой руки, я понимаю, что это быстро крутящееся колесо. Оно вращается не только вокруг обода, но и сам невидимый обод вертится настолько быстро, что сливается в одно целое! Видимо, это что-то вроде свиты; порыв лёгкого ветерка – и их куда-то сдувает. Из тумана выплывает кресло с высоченной спинкой, оно выезжает откуда-то снизу таким образом, что старик оказывается сидящим прямо на нём – красивый трон, тётушка такому бы позавидовала. В дополнении к креслу возникает двойной глобус: на одной подставке закреплены два шара; цепляясь друг за друга зубчатыми экваторами, те вращаются в противоположных направлениях – в свете своих новых знаний, я нахожу такой глобус более правильным.

– Мы прибыли к вам, Ваше Всебожественное Ультра-величество, с нижайшей просьбой, – голос Пестиримуса звучит, под стать моменту, проникновенно и торжественно. Однако дальше его спич оборачивается торопливой скороговоркой. – Нам необходимо связаться с Пилигримами. Из-за очень срочного и неотложного дела, не требующего отлагательств. Это по поводу Бездонной Дырки.

– Связаться! Со странниками из внебожественного мира? – откуда-то налетает порыв ветра, всё вокруг мгновенно темнеет, облака оборачиваются свинцовыми тучами, меж которых уже проскакивают молнии. В дребезжащем голосе старика слышится раздражение, в нём рокочут раскаты грома, – Прислужниками злокозненного Диавола, порождением тьмы и бездны!?

Всё! Сейчас произойдёт что-то страшное: землетрясение, второй всемирный потоп или что-то похуже. Может дождь пойдёт. Неожиданно грозные интонации в голосе старца исчезают:

– Ну, хорошо. Я сам с ними давно не болтал.

Погода вокруг мгновенно меняется – снова светло, тихо, только птички не поют.

– Понимаете, им следует сообщить, что Бездонная дырка нами найдена, – уши Пестиримуса в виде крылышек тревожно вибрируют, видимо, он и взаправду волнуется. – И мы готовы сообщить, где она находится.

– Я понял. Лады. Сейчас попробую.

Голова старца опускается на грудь, примерно через полчаса ожидания мне начинает казаться, что он заснул. Я прислушиваюсь: качестве подтверждения моих подозрений раздаётся лёгкий храп. Неожиданно старец смотрит мне прямо в глаза, его взор по-юношески ясен:

– Будет вам знамение.

– Какое?

– Имеющий уши да узрит. Или наоборот: имеющий очи да услышит? Неважно.

Старик устало машет руками, это махание вызывает приступ кашля. Я, конечно, не врач, но кашель у него явно нездоровый.

– Тайна сия лишь ныне загадка неразрешимая, – старика одолевает новый приступ кашля. Ещё-бы, вокруг бесконечный туман, погода постоянно меняется, столь нездоровый климат кого угодно доконает. – Сами поймёте.

Старику не помешает визит к врачу-пульмонологу, да и рентген не будет лишним.

– Ответь мне, – неожиданно старец обращается ко мне. – Не ел ли ты от древа, с которого я запретил тебе есть?

Вопрос о моём завтраке ставит меня в тупик, я ровным счётом ничего не понимаю.

– Адам! – старец называет меня не моим именем, впрочем, я ему так и не представился – наверное поэтому меня называют, как придётся. – Как посмел ты, ослушник, явиться пред очами без прощения моего?

Смотрю на старца с недоумением – меня явно с кем-то перепутали.

– Сами и виноваты! Предупреждали ведь! От древа познания добра и зла не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь. – Старец снова сердится, его голос по-старчески дребезжит, – Объявления для кого пишут!? Я же просил – не трогать сливы! И Еве не давать. Или это были апельсины?

До меня доходит, что у старца – чудовищный склероз.

– Может, груши?

Всё вокруг разом темнеет, облака становятся грозовыми, старец в них исчезает, из тумана, что становится всё плотнее, доносится:

– И предупреждаю – теперь всё, с чем вы не в состоянии справиться – ваша личная проблема. И звезды небесные пали на землю, как смоковница, потрясаемая сильным ветром, роняет незрелые смоквы свои. И небо скрылось, свившись как свиток; и всякая гора и остров двинулись с мест своих!

От ярчайшей вспышки молнии я на время слепну, вместо слов прощания до меня докатывается раскат грома такой силы, что у меня надолго закладывает уши.

Глава 14.

Двенадцать секунд, полёт нормальный. Мы движемся по временному тоннелю в том-же лётном построении – ведущий-ведомый. Неожиданно происходит нечто труднообъяснимое – Пестиримус, летящий чуть впереди, словно натыкается на невидимую преграду. Я по инерции продолжаю двигаться дальше, однако сообразив, что что-то пошло не так, разворачиваюсь и возвращаюсь. Мой ведущий застыл на месте, он находится внутри ещё одного полупрозрачного шара, тот светиться зелёным и искрит – я ничего не понимаю. Пока я ничего не понимаю, рядом что-то взрывается. От грохота у меня повторно закладывает уши – сегодня им достаётся больше, чем остальным органам.

Моргаю глазами, но ничего не вижу, поэтому не понимаю, где нахожусь. Кроме непонятного местонахождения, остальное тоже непонятно: какого дьявола тут вообще творится? Я никуда больше не лечу, лежу на не очень ровной поверхности, непонятно даже, на спине или животе – нас что, сбили? Поворачиваюсь набок, потом ползу на четвереньках, сажусь. Кругом кромешная мгла, пытаюсь хоть что-то разглядеть. Через какое-то время зрение привыкает к сумраку. Я нахожусь внутри высокого зала, его стены угодят вверх, пол усеян обломками: место, в котором я очнулся, похоже на разрушенную церковь. Пестиримус исчез, я его нигде не вижу. Слух возвращается позже зрения. Доносится мерный шум, это напоминает ритмичное шарканье метлы по каменному полу – тот самый звук, который я меньше всего ожидал в таком месте услышать.

На фоне стены я различаю тёмный силуэт человека, в сотворении размеренного шума виноват он. Тот неспешно приближается, продолжая скрести метлой по камню. Я уже понял, кто это: на груди блестит медная бляха, на нём длинный до пят дождевик, – готов поспорить, что там, где мы находимся, никаких дождей вообще не бывает. Человек откидывает капюшон, под его носом я вижу знакомые старомодные усы щёточкой.

– Здесь тоже необходимо подметать? – никакого удивления я не испытываю, хотя должен. – Привет работникам метлы и лопаты!

– Порядок должен быть везде. – Равиль отбрасывает ненужную метлу в сторону. – И во всём.

Между ним и мной находится дыра в полу, похожая на колодец. Если приглядеться, больше смахивает на склеп, пол которого провалился, его стенки мерцают зелёным. Именно оттуда выплывает светящийся шар, внутри него я вижу пойманную болонку, она судорожно дергается, безуспешно пытаясь высвободиться. В моей голове – тишина, прежний телефон сломался, а на мой вопрос: «Алло! Какого чёрта!?» ответа не приходит. Всегда добродушное лицо Равиля выглядит каменным, и выражение на нём не предвещает ничего хорошего. Догадываюсь, что просить о том, чтобы нас отпустили, бессмысленно, однако стоит попробовать:

– Может, сделаем вид, что ничего не случилось и каждый пойдёт своей дорогой? Может, чайку попьём, с бубликами?

– Это вряд ли. Ты пойми – ничего личного, – уголки рта на лице Равиля опущены вниз, оно становится непроницаемым. Его плащ расстёгнут, и то, что я под ним вижу, больше всего погодит на ствол гаубицы. – Ведь я Охотник, и это моя настоящая работа: я столько лет эту гадость поймать пытаюсь. Теперь это моя добыча. Ты и я – мы оба двуликие, поэтому я присматривал за тобой столько лет, ждал, когда шайтан появится. Он – Бакэмоно, древняя японская нечисть, способная принять любую форму, не думал только, что он в собачку обернётся. Хитрый, бес!

Я начинаю подозревать, что Равиль – никакой не татарин: вот как можно быстро разочароваться в людях! Я пытаюсь объяснить ему нашу миссию и про то, что скоро – Конец Света, говорю сбивчиво, у меня мало времени:

– Уясни же, наконец! Мы пытаемся спасти мир. Если ты нас не отпустишь, всё погибнет.

– Бедный Иван! Тебе заморочили голову. Почему ты думаешь, что всё, что этот бес тебе наплёл – правда?

Я молчу – сложно возражать тому, у кого в руках крупнокалиберное орудие. Если выберусь из этой передряги, и потом буду с кем-то дискутировать: логика, риторика разная… Пушка – лучший аргумент в дискуссии, надо будет взять столь весомый аргумент на вооружение.

Бывший дворник сбрасывает с себя плащ и поворачивается ко мне спиной – наконец, я вижу его второе лицо. Мне неизвестно, есть-ли у Равиля старший брат, только лицо этого нового Равиля выглядит именно так – оно много старше, у него глубокие морщины вокруг рта. Знакомых усов щёточкой нет, те узкие и седые. Его голос мне незнаком:

– Чем Земля отличается от других планет? Она разумна. У планеты имеется собственный интеллект, именно поэтому она обитаема. То, что хотят заполучить Пилигримы, это не Бездонная Дырка, а её мозг! А тебе известно, что дыра – что-то вроде балансира между двумя потоками времени и её изъятие повлечёт за собой глобальные изменения? Конец Света может наступить, только не так, как ты думаешь!

– Что, всё так плохо? – вежливо интересуюсь я.

– Точно не известно. Скорее всего, всё обойдётся лишь сменой магнитных полюсов, глобальным изменением климата, вероятен дрейф материков. На время полностью исчезнет радиосвязь. Это всё можно пережить – ну, посидим месячишко без телевизора. Хуже другое – изменится структура времени, русла, по которым оно течёт, станут другими. То, что находилось в одном временном потоке, может переместиться в другой и спрогнозировать тут вообще ничего невозможно.

Прежний Равиль стоит ко мне спиной, я общаюсь с его вторым лицом – передо мной совершенно другой Равиль и я его не знаю: это самурай какой-то!

– И как это может выглядеть?

– К примеру, две Москвы поменяются местами. Это ещё полбеды, а вот если одна из них окажется в Сахаре, а вторая в Антарктиде – это окажется проблемой.

– И что в таком случае делать?

– Понятия не имею. Известен только один вариант будущего и в нём такой ход развития удалось в последний момент предотвратить. Мой долг – предупредить тебя о возможных последствиях. Поэтому, решай, за кого ты.

Похоже, меня пытаются переманить на свою сторону и завербовать: где тут в самураи записывают?

– Тебя используют. Твой дружок, он заранее договорился с Пилигримами о том, что они в обмен на Бездонную Дырку спасут его и ему подобных. Не людей. Не тебя – его.

Я начинаю сомневаться: а если, то, что говорит двойной Равиль – правда?

– Лживые и коварные создания, достойные вечных мук. Демоны из ада. Всегда были такими.

На спине и груди охотника находится плоский ранец, под ним знакомая ярко-красная куртка. Через плечо перекинут ремень, на нём висит здоровенная труба, она заканчивается раструбом, внутри её искрит чем-то зелёным, её другой конец соединён с ранцами шлангом, трубками и проводами. На поясе я вижу знакомый ледоруб.

– Стой и не дёргайся, – говорит мне бывший дворник. – Часы и компас.

– Что?

– Часы и компас, – мой собеседник поворачивается и наводит ствол на меня. – Подними руки вверх, чтобы я видел. И без шуток.

Я так и делаю. Часы надеты на правую руки, циферблатом к тыльной стороне запястья, – после того, как в Зарядье у меня пытались их отнять, я ношу часы именно так.

– Вытяни руки перед собой. Покажи часы и медальон. Заводной головки не касаться. И учти: одно неверное движение – и я стреляю.

Ему всё известно! Я был беспечен, не слушался старших и теперь сам во всём виноват.

– Теперь левой рукой расстегни ремешок. Медленнее, чтобы я видел.

Я так и делаю – мне сложно отказать в такой убедительной просьбе.

– Дальше ты делаешь следующее. Ты снимаешь часы с руки, кладёшь часы на пол и делаешь три шага назад. Если всё выполнишь так, как я говорю, проблем не будет.

– Хорошо, – я самый послушный мальчик в детсаде. – Какие проблемы?

Теперь Охотник наводит ружьё на беспомощного пса. Звук выстрела из ствола такого калибра должен сделать всех глухими на пару вёрст вокруг, однако оно издаёт лишь лёгкое шипение и потрескивание – я ожидал другого и это меня разочаровывает. Из раструба вылетает струя зелёного пламени и окутывает висящего в воздухе полупрозрачного Пестиримуса. Молния, извиваясь змеёй, удерживает беднягу, как на привязи, тот пойман, из огненного шара ему не выбраться. Знакомая болонка на мгновенье оборачивается блондинкой в красном платье, та исчезает, превращаясь в светящийся шар с длинными лучами-иглами. Если честно, меня уже ничего не удивляет.

Охотнику неизвестно одно – после неудавшейся попытки ограбления в Зарядье я предусмотрел, что нечто подобное может повториться – ну, мало ли что по жизни случается? Поэтому к головке часов закреплена петля из тонкой стальной проволоки, на моё запястье надет ещё один ремешок, стоит только снять часы с руки – их головка сместиться. Мне даже не нужно выбирать, на чьей я стороне – это сделали за меня.

Я снимаю часы с руки.

Охотник замирает, зелёный пучок молнии, что вырывается из его ружья, тоже застыл – время остановилось. Шар с псевдо-псом на конце молнии опутан застывшими искрами и висит неподвижно. Если я подойду к нему чуть ближе, он окажется в сфере действия того механизма, что я вернул на своё запястье и который остановил время. Тогда Равилю оживет и мне не поздоровится, поэтому у меня есть всего несколько секунд.

Я обхожу Охотника таким образом, чтобы оказаться сбоку от него – я стараюсь соблюдать дистанцию, слишком не приближаясь. Я от него в паре метров, его голова – в профиль, я вижу оба лица. Одно хорошо знакомо, усы наэлектризованы, поэтому торчат щеточкой, на втором лице застыло выражение безразличия.

Время, вперёд! Я ставлю заводную головку часов на место, вся моя надежда – на внезапность, охотник занят тем, что удерживает пойманную добычу и не успеет отследить моего перемещения. Я окончательно перехожу на сторону зла, длинным прыжком побираюсь до ледоруба, срываю с его пояса и со всей силы бью острым концом в ту часть ранца, что на груди.

Эффект превосходит все мои ожидания: из отверстия в ранце вырывается струя зелёного пламени, а сам ранец превращается в небольшой, но мощный реактивный двигатель. Ракета, в которую превратился Охотник, не имеет управления, а траектория её движения больше всего похожа на полёт мухи, спасающейся от кухонной тряпки. Ба-бах! – все то, что нас сразу не убило, позже об этом сильно пожалеет! Стены церкви разлетаются в стороны, свод рушится и падает вниз. Камни начинают сыпаться рядом, пока я не получаю одним из них по макушке: ну, почему все шишки достаются мне?

Время точно не застопорилось? И зачем меня кормить кашей, ведь я не голоден? И кто только эту кашу готовил? Она твёрдая, как земля и скрипит на зубах. Нет, есть это невозможно! Это не каша! Тфу, какая гадость! Дайте жалобную книгу! Пардон, это не каша – это именно земля, мой рот забит песком и мелким щебнем. Одно из моих лиц зарылось в грунт, хорошо, что у меня имеется запасное и оно даёт возможность дышать по-человечески. Скажите мне, где я?

Голова наполнена звоном и пока-что туго соображает. Я лежу на животе и своим вторым лицом вижу перед собой бескрайнее небо, полное звёзд. Вот болван – как же я не видал прежде этого высокого неба? И как я счастлив, что наконец узнал его. Нет! Все пустое, все ложь и обман, кроме этого-самого бесконечного неба, полного звёзд. Ничего, ничего в мире нет, кроме его. Но и того даже нет, ничего нет, кроме тишины и успокоения. Одна из звёзд светится ярче остальных, и она ярко-зелёного цвета. Прощай, Равиль и приятного тебе полёта!

Сажусь и оглядываюсь по сторонам. Вокруг, до самого горизонта, где кончаются звёзды – пустыня. В пустыне жутко холодно, вряд ли это Сахара – ни одного каравана верблюдов. Зачем мне верблюды – где-то здесь должен быть Пестиримус, мне нужно непременно его найти. Встаю, меня покачивает, как после вечеринки на Хеллоуин, будь она неладна. Всё! Наш девиз – трезвость и умеренность во всём! Больше никаких вечеринок!

Свет от звезд – не самый лучший источник света, но кое-что всё-таки видно. В пустыне, кроме песка полно камней, и у одного из них есть шерсть, этот камень белый и пушистый, поднимаю и беру на руки неподвижный комочек. Он лохматый, мягкий и похож на болонку. Глаза закрыты, язык вывалился из полуоткрытой пасти., дыхание отсутствует, я пытаюсь услышать, бьётся-ли сердце. А раньше оно билось и есть-ли оно на самом деле? Прежде Пестиримус утверждал, что Охотник не должен его убить, ведь вместо смерти было обещано пожизненное заключение! Или он ошибся? Нужно немедленно убраться из этого места, а потом попробовать заняться реанимацией и лечением: боюсь, что лечить придётся нас обоих.

И тут до меня доходит, что не знаю, куда идти. Всеми передвижениями управлял не я, а мой пёсик, как же нам отсюда выбираться? Без паники! Я знаю, что может помочь! Я вспоминаю про навигатор, подарок старика. Да, он на месте и не потерялся, висит на шее, и он должен работать! Теперь нужно найти вход во временной тоннель. Вытаскиваю из-под одежды медальон – с ним произошла странная трансформация: он раскрылся и светится! То, что я вижу внутри, вводит меня в ступор, мне становится трудно дышать – на внутренних стенках раскрывшегося медальона имеются два миниатюрных портрета. Это – мои папа и мама.

Раньше это было популярно – заказывать у ювелиров вместе со свадебными кольцами медальоны с парными портретами. Я учусь задавать правильные вопросы, а это – правильный вопрос: почему у старика из Зарядья имелся медальон с портретами моих родителей? И зачем ему было нужно дарить его мне? Я не нахожу ответа и решаю подумать об этом позже. Хоть в пустыне и холодно, снимаю с себя куртку, застёгиваю её на молнию, в получившийся мешок укладываю бездыханную собачку – пора что-то делать, не век же торчать в этой дыре. Связываю рукава, получается что-то вроде сумки с ручкой. Мы – служба по транспортировке и доставке обездвиженных болонок. Ваш адрес, пожалуйста!

Складываю половинки медальона, он щелчком закрывается: мама и папа, я не прощаюсь – ничего страшного, теперь я знаю, где вас искать и найду способ снова медальон открыть. Держу его на ладони, поворачиваю, чтобы расположить горизонтально – его флюоресцентная стрелка приходит в движение. Двигаюсь в этом направлении, пока не упираюсь в уцелевшую часть стены – всё, что осталось от уже разрушенной церкви – её тоже я разрушил? Кончик стрелки светится в полную силу. Обхожу стену вокруг, стрелка всё равно показывает на неё. Дело за малым – теперь осталось сквозь неё пройти.

Я закрываю глаза и шагаю вперёд так, словно никакой стены не существует. Становится светло, словно из ночи я попал в солнечный день. Так и есть, я нахожусь в незнакомом городке, он совершенно пуст, какими бывают города ранним утром: никак не могу привыкнуть к этому фокусу – стены временного тоннеля каждый раз выглядят по-новому. Индикатор продолжает работать и показывает нужное направление. Я начинаю неспешно двигаться вдоль улицы: поворот, и я в тупике. Передо мной – глухая кирпичная стена, на ней светящаяся красным вывеска «Выход», хотя никакого ни входа, ни выхода в стене нет. Значит, нам сюда, надеюсь, что узел с Пестиримусом через стенку пролезет. Я умею проходить сквозь стены, потому что меня больше не существует.

Видимо, я забрёл не туда – вокруг плотный туман, единственное, что я вижу – потрескавшуюся землю под ногами. Я пытаюсь вернутся туда, откуда пришёл: стена исчезла, вместо неё из мглы выплывает высохшее дерево. На его ветке уселся ворон, тот зыркает на меня жёлтым глазом. Если у нас собачки говорящие, то почему таким-же не быть ворону?

– Не подскажете? – спрашиваю я у птицы, стараясь быть вежливым, – как пройти в библиотеку?

Чёрная птица не отвечает, но и не улетает. Усаживается на ветке поудобней и продолжает буравить меня своим взглядом. Моё терпение заканчивается:

– Ворон, каркни «Nevermore!»

– Да пошёл ты…

Птица слетает с ветки и исчезает в тумане. Оттуда возникает силуэт человека, потом ещё один и ещё. Они приближаются, всё ближе и ближе, я пытаюсь разглядеть их лица. Вот только лиц у них нет, все они – плоский силуэт, словно их вырезали из чёрной бумаги. Они – рядом, я касаюсь ближнего рукой. Силуэты распадаются на части, каждая часть – огромный ворон. Стая окружает меня, их всю больше и больше. Вокруг карканье, крылья бьют по лицу – я хотел знать, как выглядят Стражи? – Рад знакомству, разрешите представиться! Мне здесь явно не рады: каждый удар клюва пробивает моё тело навылет, словно в меня втыкают раскалённый металлический стержень. Одной рукой я закрываю локтем лицо, второй – пытаюсь отбиваться, только получается это неважно. Последнее, что я вижу – старика в рясе, из-под капюшона торчит седая борода веником. Он-то что здесь делает, мы, что – снова ужинать собираемся?

Глава 15.

В пересохшем рту становится горячо и мокро – похоже, кто-то кормит меня из ложки, жидкость по вкусу напоминает горячий бульон. Так в детстве меня кормила мама: «Скушай ещё ложечку! Это – за папу. Это – за дедушку. Это – за меня». Мама появляется и навсегда исчезает, я проваливаюсь в тягостное забытьё, в муторный сон без сновидений. Когда глаза открываются, я вижу низкий потолок из брёвен, то, что мне слышится, похоже шум водопада, у того – зверский нрав, его монотонный шум периодически дополняется далёким волчьим воем. Потом наступает забытьё, потом снова появляется бревенчатый потолок, он колышется, словно под брёвнами течёт вода. Я – чайка, я повис над рекой, по ней сплавляют лес; брёвен так много, что река до берегов переполнена ими, до воды не добраться. Рыба – пища чаек, скоро я умру с голоду. Покормите меня из ложечки.

Я открываю глаза. Потолок из брёвен на месте, пазы между ними законопачены мхом, он больше не качается – вода ушла, потоп прекратился, плот пристал к берегу. Пришла засуха, за целый год – ни одного дождя, она высушила деревья, их срубили. У меня болит всё, кроме кончиков волос, я тоже дерево, мои листья пожелтели и опали, потом меня распилили на части и скоро бросят в топку. У меня жар, мне худо, мне очень плохо. Я – тупое бревно, таких даже по реке не сплавляют. Верните меня домой, опустите в реку, я хочу пить, у меня во рту пересохло.

Наконец, я просыпаюсь. Кажется, я выздоровел – я чувствую слабость и то особое умиротворение, которое наступает после долгой болезни. Я накрыт шкурой, у неё длинный мех, он щекочет лицо и норовит залезть в нос. Лоб мерзнет – там, где я нахожусь, совсем не жарко. Это маленькая коморка, её стены – грубая каменная кладка, в углу теплится очаг. Огонь в нем почти потух, беспокойный отблеск от ещё тлеющих углей – единственный источник света. Я был болен, зато сейчас чувствую себя много лучше: большое спасибо за заботу. Вот только меня никто не слышит – в комнате пусто. Здесь никого нет, это неправильно – рядом должен быть кто-то, кто меня сюда притащил и кто меня выхаживал. Я пытаюсь сесть, затылок упирается в ледяную стену. На мне нет одежды, я лежу прямо на полу на ворохе разноцветного тряпья. Передо мной обледеневшая дверь, из-за неё доносится равномерное гудение – судя по монотонному звуку, за ней на высоких оборотах работает какой-то механизм. Я желаю удостовериться в своей догадке, встаю, завернувшись в шкуру. Я – пещерный человек, где мой любимый каменный топор? Где мои соплеменники: – Ау! Чтобы узнать это, я открываю дверь.

В следующее мгновение я понимаю, что сделал это зря – снаружи нет ни механизмов, ни пещерных людей, ни водопада: в лицо мне бьёт порыв ветра пополам со снегом, морозный вихрь срывает с меня шкуру. Я стою голый в дверном проёме, весь облепленный снегом. Всем привет, разрешите представиться: я – снежный человек! С трудом закрываю дверь, добираюсь до кровати и забиваюсь под спасительную шкуру. Это я – тот самый механизм, что вращается на ускоренных оборотах: я вибрирую, трясусь и долго стучу зубами, пытаясь согреться. Когда мне это удаётся, засыпаю.

Вокруг – ни звука, я пробуждаюсь от тишины. Снежная буря, что бушевала за стенами, прекратилась. На полу у полыхающего жарким огнём очага, перекрестив ноги, расположился человек. Он сидит спиной ко мне, у него бритая голова, лица я не вижу. Деревяной ложкой он помешивает булькающий котёл; судя по запаху, в нём варится что-то вкусное. Заслышав моё голодное сопение, незнакомец поворачивается. В хижине появилось окно, луч солнца, что косо падает из него, отсветом попадает на его лицо; у него раскосые глаза щёлочками, редкие седые усы и острая бородка клинышком. Его возраст не поддаётся определению: ему может быть тридцать, пятьдесят, а может, и все сто лет. На меня обращён внимательный и доброжелательный взгляд, я мгновенно проникаюсь к нему симпатией, тем более что я жутко голоден.

– Твоя одежда.

Его жест направлен в сторону колченогого стула, это единственная мебель в комнате. Это точно не моя прежняя одежда, я даже не понимаю, что и куда надевается. Мне приходят на помощь, одевание начинается с нижнего белья, это грубая рубашка и штаны из домотканого полотна, вместо пуговиц – тесёмки.

– Кальсоны? – спрашиваю я.

– Антарваса, – сообщают мне правильное название того, что я на себя натянул.

То, что я должен надеть поверх, имеет красно-коричневый цвет, это рубаха и брюки, каждая из штанин шириной с юбку толстухи.

– Уттарасанга, – сообщает мне бритый незнакомец, видимо, это название верхней одежды.

Мой наряд дополняют вязанные носки, боты с загнутыми носами и накидка через плечо.

– Самгхати.

Пояс-шарф не даёт моей одежде с меня свалиться – я сильно похудел. Меня осталось побрить налысо – и буду в точности буддистским монахом, как и мой спаситель – мы с ним одеты одинаково. Я решаюсь представиться:

– Иван, – сообщаю я своё имя и, для верности, тыкаю в себе в грудь указательным пальцем: главное здесь – не промахнуться. Мне отвечают лёгким поклоном и улыбкой:

– Доджо.

Вода в медном тазе – растаявший снег, она настолько холодная, что ломит давно немытое лицо и пальцы. Варево из миски навряд-ли имеет кулинарное название, но кажется мне самым вкусным из того, что я ел. После плотного обеда я намерен задавать вопросы. Их много.

– Где я нахожусь и как здесь оказался?

Ответ на первую половину вопроса я получаю немедленно. Доджо молча подходит к двери и делает приглашающий жест рукой. Он пропускает меня вперёд, и мы оказываемся наружи.

Моё дыхание останавливается.

Мы стоим на вершине огромной горы, под нами – бездна из облаков и тумана. Вокруг – слепящий свет и холод, над нами – лазоревое, с переходом в черноту небо, оно кажется бездонным. Но то, что меня по-настоящему потрясает – это горы, большие и поменьше, скалы и даже камни, – все они парят в воздухе так, словно кто-то могущественный и всесильный ради шутки перевернул их вершинами вниз и подвесил их просушиться. Они висят на разной высоте, группами или поодиночке, их плоские основания засыпаны многометровыми сугробами. Я подхожу к самому краю, ложусь, проваливаясь в снег и вижу то, о чём подозревал: у нашей горы нет опоры. Внизу – только облака, мы висим в воздухе, как и остальные скалы, что нас окружают.

После ослепительного снега нутро хижины кажется тёмным, зато тёплым подвалом. Я сажусь у очага, растопырив пальцы над огнём:

– Как долго я здесь?

– Это неважно, – сидящий на перекрещенных ногах Доджо похож на раскрашенную статую Будды. – Ты долго блуждал среди призраков. Я думал: ты заблудишься и не сможешь вернуться. Ты крепкий.

– Я хочу отыскать своего друга.

Пестиримус угодил в засаду, а потом – в плен, я не сумел его вызволить, а где искать лагерь военнопленных, их временную тюрьму – неизвестно. Доджо заваривает чай, неторопливо помешивая его бамбуковой кисточкой:

– Мы его непременно отыщем. Для высших духов вы – одно целое. Чёрное и белое, чётное и нечётное, внутреннее и внешнее, свет и сосуд. Без второй части вашего единого «мы» они говорить не будут.

– Тогда что я здесь делаю? Нужно срочно отыскать Пестиримуса, а не чай пить!

Вскочить, бежать, искать его следы, хоть что-то, но делать – меня переполняет энергия, накопившаяся во мне во время моего долгого и вынужденного бездействия.

– Ты молод и тороплив. Тебе следует состариться, ты здесь не для того, чтобы торопиться. Ты здесь для того, чтобы получить новое знание. Тебе предстоит встреча теми, кто обитает в незримом мире. Задача Доджо – тебя к ней подготовить. Чтобы услышать могущественных духов и говорить с ними, тебе следует научиться управлять собственным духом.

Я и Пестиримус, мы всё время спешили – мы не знали истинных сроков грядущего светопреставления, поэтому мчались во весь опор. И, что теперь – стоп, машина? Доджо предугадывает мой вопрос и отвечает на него:

– Это неважно, времени не существует.

Гонка закончилась, её первый этап проигран. Но существует ещё одна трасса, следующий этап чемпионата мира по езде без правил, и к нему следует тщательно, вдумчиво и неспешно подготовиться. Всему этому следует научиться. Для начала, следует научиться задавать хорошие вопросы. Я допиваю чай и предпринимаю такую попытку:

– Что такое «время»?

– На твой вопрос не существует ответа. Как назвать то, чего не существует?

Значит, это хороший вопрос. Самые лучшие вопросы – те, на которые нет ответа.

Итак, впереди учёба. В меня холодными лапами закрадывается сомнение – сумею-ли я? Одно дело – университет, с его зачётами и экзаменами, или на гитаре бренчать. А здесь… И, потом – я домой хочу.

– У меня есть право отказаться?

– Конечно. Ты можешь вернуться обратно в любой момент.

Когда имеется выбор, сделать правильный проще. Что-же, начатое дело следует довести до конца, пока в одиночку. Почему в одиночку? А Доджо? Следует отыскать Пестиримуса, вызволить и освободить его. И терпеливо ждать контакта. Когда есть из чего выбирать – это просто:

– Я остаюсь. Вы говорили про новые знания. Ну, научиться управлять своим духом. Когда я могу начать?

– Прямо сейчас. Возьми метлу и хорошенько подмети пол.

Глава 16.

Я – обычный человек, я могу только то, что могу. Моё сознание не способно выбраться из собственной бренной оболочки. Я не могу увидеть то, что находится вне моих органов чувств. Я должен прекратить это безумие. Мне следует вернуться домой, забыть всё, как будто ничего не было и смиренно ждать, когда всё закончится. Мне нет дела до судеб мира. Мне следует довольствоваться тем, кем я являюсь – ничтожным и слабым существом.

Я сижу в позе сукхасана, посреди расчищенного от сугроба пятачка, хижина у меня за спиной. Царит безветрие, мороз на солнцепёке не ощущается. Мне не следует впадать в отчаянье. Я полностью расслаблен, мой разум избавляется от наносного, я – само смирение. Надо мной чистое небо, туман поднимается снизу, почти спрятав висящие в пустоте опрокинутые скалы. Раньше они вызывали шок, однако за то долгое время, что я нахожусь в перевёрнутом мире, я к ним привык. Когда я состарюсь, мне хотелось бы жить в таком месте, как это.

Высоко в небе я вижу парящую птицу. Судя по изломанному силуэту, это чайка – что ей делать в таком месте?

Я решаю стать птицей.

Чтобы это сделать, необходимо почувствовать птицу, как самого себя – так учил меня Доджо. Для этого нужно проникнуть к ней в голову, это не так сложно, как кажется: пусть и голова у птицы маленькая, зато мыслей в ней немного. Начать следует с того, чтобы увидеть мир с из того места, где она сейчас находиться. Сейчас мои глаза закрыты, вокруг меня белесая мгла. Она превращается в туман, тот исчезает, уступая место свету. Туман остаётся внизу, он стал облаками, что скрывают скалы, я – в небе, я – птица! Моё зрение меняется, я вижу не только то, что передо мной, но и всё вокруг. У меня больше нет рук, это крылья, мои пальцы – перья, у меня появился хвост: всегда мечтал быть пернатым и хвостатым! Расправленными крыльями я ловлю ветер, поток восходящего воздуха уносит меня ввысь, краешками перьев и поворотом хвоста я заставляю своё тело плавно развернуться. Я парю меж висящих скал, на одной из них видна хижина, засыпанная снегом. Вертикальный столб дыма растворяется в морозном воздухе, а маленький человечек, что сидит перед ней, сложив ноги кренделем, машет мне рукой.

В этот миг я чувствую всеми кончиками нервов, всем своим существом, как где-то далеко накатываются на пологий берег волны океана, как навстречу к нему неспешно катит свои тёмные воды река, и где-то, ещё дальше, собираются в рокочущую стаю тяжёлые дождевые тучи, молнии раскатисто снуют между ними. Как неторопливо двигаются навстречу друг другу земные пласты, ввысь растут горы и выгибаются пологие холмы. Как испуганный олень реагирует прыжком на неведомую опасность, заслышав треск сломанной ветки. Как засыпают сбросившие листву деревья в надежде пережить морозную зиму, чтобы по весне выпустить тоненькие ветки и клейкую листву. Я проникаю в жилища людей, городские муравейники, которые никогда не угомоняться. Люди перемещаются, едят, работают, занимаются любовью, спят. Я вижу их жизни, длинные или короткие цепочки от рождения до смерти, их переплетения и разрывы. Водой из грозовых туч я просачиваюсь сквозь почву и проникаю в Землю. Я чувствую её подземный жар, дыхание океанских приливов и пульс всех существ, на ней обитающих. Я вращаюсь вместе с её тяжёлой сферой в чёрной пустоте бездонного космоса, и пронизывающий свет жёлтой звезды, к которой та незримой нитью накрепко привязана, слепит мои уставшие глаза.

Приглядевшись получше, я понимаю, что планета двойная: два полупрозрачных шара вставлены друг в друга, каждый из них вращается в противоположном направлении. Ось вращения у них общая, сферы неразрывно, как сиамские близнецы, переплетены и намертво спаяны друг с другом. Они – один организм. Тропический ураган и наводнение во Флориде на одной из её половин оборачиваются в другой лесными пожарами в Сибири, загрязнение океана от разлива нефти – разрастанием пустынь и засухой. Взрыв водородной бомбы на Новой Земле – это гибель людей в Китае из-за чудовищного землетрясения. Мы все – одно целое!

Моё сознание – гигантская сфера, она растёт и расширяется, собираясь охватить всю Вселенную. Я ощущаю присутствие других сознаний, они – всюду. Комочки света издали подобны звёздам, только они совсем маленькие, произвольно перемещаются, образуя всё новые сплетения и созвездия. Я могу общаться со всеми – мне знакомы все языки мира. Из множества звёзд мне следует найти то сознание, которое сокрушено и сломано. Я приглядываюсь к каждому, что мне встречается, у меня один вопрос – вы не читали газетного объявления: «Пропала собака породы мальтийская болонка, цвет шерсти белый, левое ухо черное, откликается на кличку Пестиримус»?

Глава 17.

Задача снова не имеет решения – ход красной фигурой, который Доджо делает, неверен. Всё сложное и громоздкое сооружение, которое он тщательно выстраивал так долго, разваливается. Вспышка – и всё исчезло!

Доджо начинает снова. Внутри хижины сначала возникает пустая трёхмерная структура, это светящаяся решётка: геометрический элемент – более чуждый суровой обстановке горной хижины, представить сложно. Сначала структура пуста, это каркас, который только предстоит заполнить. Доджо делает его части разными. Возникают две сферы, чем-то похожие на старинный бронзовый глобус, что теперь находится где-то далеко, перед входом в московский университет. Только эти сферы – прозрачные, они вставлены друг в друга, это два параллельных мира, две Земли. Внизу и по центру – Бездонная Дырка, она – Эверест, что пронзает два шара и является их осью, всё сооружение строится вокруг неё. Тёмно-синяя часть над всем – космос, в нём чёрным облаком обитают Пилигримы, от них зависит, уцелеет-ли тот мир, чью модель в седьмой раз Доджо пытается выстроить.

Следующий этап сотворения мира – его персонажи, шахматные фигуры будущей партии. Маленький тёмно-серый кубик – это Пестиримус, его лохматая мордочка хорошо видна внутри него. Доджо помещает его между двумя параллелепипедами одинаковых башен. Под ними, глубоко внизу – временная тюрьма. Он – там, я отыскал своего друга и то место, куда его доставили Хранители, мы точно знаем, где он. В руках у Доджо возникает новая фигура, шар светится изнутри. Тёмно-серый кубик болонки привязан к жёлтому шару светящейся нитью. Этот шарик – я, внутри его разместилась моя плохо стриженная голова. Раньше, на первых моделях, эта нить отсутствовала, может поэтому те развалились и бесславно гибли. Старец из Зарядья, двуликий Равиль, блондинка в красном, даже моя тётушка – все они в виде светящихся геометрических фигур здесь присутствуют: все они – часть модели, они – пешки огромной игры, сложной и головоломной задачи, которую Доджо и пытается решить.

Трёхмерные шахматы готовы. Модель закончена, первый ход за Доджо. Он неподвижен и погружён в размышления, ему нельзя мешать, поэтому я сижу в углу хижины, подложив под себя шкуру и просто наблюдаю. Моя главная задача в игре – заткнуться, не издавая ни слова, ни звука. Неподвижный монах расположился перед сложным сооружением, сконструированным из света, внутри маленькой хижины, засыпанной сугробом среди перевёрнуто висящих гор – ничего более странного пока мне видеть не приходилось.

Доджо перемещает жёлтую фигуру на вершину одной из башен. Это – правильный ход, нити решётки светятся ярче и меняют цвет из жёлтого на оранжевый. Следует ответный ход – парные башни растут и становятся стеклянными: значит, пешка переместилась в нужное место, может, ей удастся пробиться в ферзи? В игре наступает пауза, Доджо снова погружается в размышления.

Доджо создаёт новую фигуру, это он сам – глаза щёлочками, круглая бритая голова, у статуэтки поза сидящего Будды. Такой фигуры раньше не было, он долго держит её в руке, не зная, куда её поставить. Неправильный ход – всё разрушится, придётся начинать сначала. Наконец, он его делает.

Это – рокировка. Он ставит её на место Пестиримуса, а тёмный кубик перемещает в самый верх, объединив фигуру с моей – нить начинает светится ярче, она оживает, и сама связывает обе фигуры вместе. Они сливаются в одну, та увеличивается в размере и превращается в сферу. Чёрная тьма сверху оживает, вращающейся воронкой спускается вниз и своим остриём упирается в шар.

Игра окончена!

– Нам пора, – тихо говорит Доджо.

Я вижу, как он устал, поэтому он так печален?

Мы впервые вместе покидаем хижину в горах. Наше перемещение происходит в полной темноте, только из-за ветра, что дует мне в лицо, становится понятно, что мы куда-то двигаемся. Дверь портала выглядит по-современному минималистично, высокий вестибюль полон света и входов в лифтовые кабины, мы быстро движемся вверх, подъём долгий. Наши соседи по кабине одеты в деловые костюмы, их лица не скрывают удивления – два буддистских монаха в скоростных лифтах офисных небоскрёбов встречаются не каждый день. Наверху нас ждут – длинноногая особа в сером костюме при нашем появлении вскакивает из-за стола и провожает нас в кабинет.

Ничего подобного я прежде не видел: одна из стен громадного кабинета – стеклянная, за ней совершенно потрясающий вид, состоящий из облачного неба, перекрестья улиц, двух рек, сливающихся в одну и частокола небоскрёбов. В огромной комнате нечего нет, кроме стола и трёх кресел, а на столе – ничего, кроме телефона. Кресло за столом пустует – его обладатель стоит к нам спиной.

Я знаю, где мы!

Глава 18.

Мы – Нью-Йорке, под нами – Манхеттен!

Догадаться несложно: прошлогодний фильм Сергея Эйзенштейна, грандиозный блокбастер, последняя американская работа гения – его действие завершается именно здесь, в этом-самом месте! Все его видели, финал фильма – это башни-близнецы, оба угнанных самолёта врезаются именно в них! Мы – в одной из башен, самолётов пока не видать, зато из стеклянной стены, что от пола до потолка, видна вторая башня Всемирного торгового центра и панорама всего города – отражения двух монахов-оборванцев в рафинированном и минималистичном интерьере делового кабинета смотрятся чудовищным диссонансом.

Человек у окна оборачивается. У него нос горбинкой, тонкие черты лица, чёрные волосы гладко зачёсаны. На нём – безупречный костюм-тройка; чтобы мне заказать такой-же, тётушке придётся продать московскую квартиру, но может и не хватить. Он поднимает телефонную трубку:

– Меня ни для кого нет.

После брюнет обращается к нам:

– Присаживайтесь, джентльмены! – он делает жест рукой в сторону кресел. – Чувствуйте себя, как дома. Слушаю вас.

Говорит Доджо своим гортанным голосом, моё дело – помалкивать:

– У нас – деловое предложение. Вы ведь деловой человек? В подведомственном вам учреждении находится наш друг.

– Я в курсе. Вы имеете ввиду псевдо-пса по кличке Пестиримус Светоподобный? Тогда вы должны знать, что такой товар не продаётся, и вы, дорогой Доджо, это знаете не хуже меня.

Улыбка на лице нашего собеседника кажется приклеенной, его выдаёт взгляд – настороженный и холодный.

– Знаю. Поэтому предлагаю обмен.

– Любопытно. Согласитесь, что такой обмен должен быть равноценным.

На лице Доджо нет ни единой эмоции.

– Согласен. Поэтому я предлагаю в качестве нового узника себя.

Улыбка сползает с лица брюнета. Он снова поднимает телефонную трубку.

– Заключённый номер двадцать восемь тысяч четыреста двенадцать дробь сто семь, уровень тридцать четвёртый, блок девять. Камера восемнадцать, контейнер три. Доставить ко мне. Может, чаю?

Последняя фраза обращена к нам.

– Не стану отказываться, – улыбка Доджо мне кажется странной. – Зелёный, без сахара. Можно щепотку высушенного цветка жасмина.

Пожелание Доджо дублируются в телефонную трубку, две чашки с чаем приносит уже знакомая длинноногая особа. Глаза-щёлочки Доджо мечтательно закрываются, от вкуса напитка он получает явное удовольствие, я делаю лишь глоток – в меня ничего, даже чай, не лезет. Двойная дверь лифта раздвигается, человек в униформе вкатывает контейнер. Это куб тёмно-серого цвета.

– Молодой человек! – костюм-тройка обращается ко мне, рот брюнета снова улыбается. – Распишитесь здесь и здесь, да, где галочки карандашом. Благодарю. Мы все здесь – ужасные бюрократы!

Из раскрытого контейнера выплывает белесое облако тумана. Такой туман выпускают во время рок-концертов: испарившийся сухой лёд струями бьёт на сцену, очень эффектно, в мизансцене не хватает только разноцветной подсветки и грохота барабанной установки. Рука человека в униформе, одетая в прорезиненную перчатку, извлекает ещё один контейнер, в его стеклянном окошке я вижу мордочку мирно спящей черноухой собаки.

Глава 19.

Как болонкам делают реанимацию? Прямой массаж сердца, дефибрилляция, искусственное дыхание? Понятия не имею. Ну, а псевдо-псам – это вообще какие-то дебри неживотной медицины, поэтому беру мнимую псину на руки и просто тормошу – вдруг поможет?

– Ты кто?

На меня с недоумением смотрят глаза-бусинки. То, что я испытываю – это радость пополам с тревогой: голос, что раздаётся у меня в голове, мне не знаком. Более того, он – женский! То, что находится у меня в руках, бьёт током и трансформируется в светящийся шар с лучами-щупальцами. Как-бы чего не загорелось, может, пора «01» звонить? Шаровая молния плывёт по комнате и превращается обратно в собаку. Это – чёрный пудель, нам такие даже не известны.

– Ты правда ничего не помнишь?

Пудель с трудом встаёт на лапы, пытается сделать несколько шагов и заваливается набок. Крепко его приложило, он даже ходить разучился. Беспомощный, ничего не помнит – всю память отшибло. Бедный пёсик! Голос в моей голове становится низким шаляпинским басом:

– А ты сам себя видел?

То, что я наблюдаю в зеркале, заставляет меня вздрогнуть и отшатнуться. Там отражается буддистский монах, совершивший пешее паломничество к святым местам всех религий. На нём рваная накидка грязно-бурого цвета и изношенная до дыр обувь неопределимого фасона, из отверстий в которой торчат нестриженные ногти. У монаха длинные нечёсаные волосы, свисающие двумя верёвками вдоль осунувшегося и бледного лица, которое плохо мыли несколько лет. Жидкая бородёнка высохшей мочалкой болтается под подбородком. Если меня пугалом выставить в огороде, стаи скворцов уже на подлёте будут барабанной дробью замертво сыпаться на землю, а любой встречный воробей при чирикании начнёт заикаться. Я немедленно отправляюсь в ванную – главное, никого по дороге не встретить.

Мы – дома! После похода в душ я смотрюсь в зеркало и вижу в нём что-то давно забытое. Борода и усы сбриты, я даже я похож на себя прежнего – в зеркале точно я, только волосы отрасли ниже плеч и схуднул немного. Ну, может, слегка поумнел – последнее внешне не очень заметно. Квартира пуста и не убрана, земля в горшке с фикусом влажная, словно её вчера поливали, а хлебные корки на столе даже не заплесневели. Доджо прав – времени не существует.

– Где ты меня нашёл? И как?

Я рассказываю о Доджо. Про удивительное место в горах, то, как сделался чайкой и про всё остальное. Игра в трёхмерные шахматы была той моделью, на которой Доджо проверил все варианты, задача была непростой, она имела только одно возможное решение. Чтобы победить в игре, следовало поставить на клетки поля собственную жизнь, именно это Доджо и сделал.

– Ты чего плачешь? – спрашивают у меня. – Ты что, маленький?

Доджо спас мне жизнь, я даже не знаю, как он одолел Стражей. А потом, спасая моего друга, сделал это ещё раз, потягивая чай и улыбаясь: мне даже страшно представить, где он сейчас находится и что с ним сделали.

– Извини, но я правда ничего не помню. А ты можешь прокрутить у себя в голове всё, что со мной и тобой случилось за последнее время, с нашего первого контакта? Только постарайся сильно не приукрашивать. Ладно?

Сосредотачиваюсь и начинаю вспоминать: пёсик мокнет под бронзовым глобусом, зелёный динозавр, странный праздник в параллельной Москве, возвращение с Эвереста, моя жизнь в горной хижине: по таким воспоминаниям мемуары можно будет писать – «Восемь лет в Тибете». Или что-нибудь ненаучно-фантастическое.

В гостиной бьют часы – всё-таки, в этом мире время существует. Оно не ждёт, для начала неплохо-бы узнать, какое нынче число. Мои прежние наручные часы – с календарём, достаю их из ящика стола – ужас! Завтра-же тётушка приезжает, а у меня в квартире – полный срач, пыль, разруха и следы пожарищ, как после отступления из Москвы Наполеона! За уборку, срочно!

Пока я борюсь с двухнедельным слоем пыли и надраиваю полы, пудель улёгся в кресло и выглядит заскучавшим.

– Может, тебе книжки дать почитать, – спрашиваю я у него. – «Фауста» Гёте. Там, кажется, ты ходишь в гости под личиной чёрного пёсика?

– А что такое книги? – слышу я бас Мефистофеля.

– Это что-то вроде туалетной бумаги, только с картинками, – отвечаю я грустно. – Ты всегда теперь будешь таким склерозником?

– Надеюсь, что не всегда. Память обычно восстанавливается, хотя не полностью. Просто нужно время – операционку я уже перезагрузил, осталось драйверы обновить.

Из сказанного я ничего не понимаю, но оптимистичный тон заявления меня радует.

– Впрочем, имеется ещё один, весьма радикальный способ, – я никак не могу привыкнуть к пуделю, хотя симпатичный такой пёсик, хвостом виляет. – Нужно сделать так, чтобы через мою голову прошёл разряд электрического тока. Раньше помогало.

Как скажете: сегодня в программе – новости медицины, лечение склероза электричеством! Раскручиваю подставку настольной лампы, отвинчиваю крепёжные болтики и снимаю шнур. Прищепками из ванной креплю контакты к ушам пёсика, тот зажимает в пасти резиновый мячик и закрывает глаза. В моей голове слышится густой бас Шаляпина:

– Внимание всем службам! Achtung! Achtung! Ключ на старт! Заправлены в планшеты космические карты! Обратный отсчёт: десять, девять, восемь. Дальше что – семь?

Он что, считать не умеет? Я вставляю вилку в розетку, кудрявая шерсть на пуделе встаёт дыбом и распрямляется, а люстра под потолком гаснет. Всё, пробки сгорели!

Прокушенный резиновый мячик вываливается из пасти и катится по полу. На ковре лежит прежняя болонка, глаза пёсика по-прежнему закрыты, никаких признаков жизни. Он что, помер?

– Ну ты Ванька, и садист! – в моей голове язвительно звучит знакомый баритон. – Пытать лучших друзей электрическим током! Это что за Бухенвальд на дому?

Ну, слава тебе КПСС! Очухался! Это снова всё тот же Пестиримус, даже чёрное ухо на прежнем месте! Ты вовремя – добро пожаловать в самый канун Конца Света, сынок!

О грядущем светопреставлении сейчас даже думать не хочется – мне дома пробки предстоит менять. Тем более, мы сделали, что могли, следующий ход – за Пилигримами. Я укладываюсь на кушетку, Пестиримус тыкается носом мне подмышку, а потом укладывает голову мне на грудь. Вокруг – сумерки, мы долго молчим – насколько-же мне было одиноко и как я по нему, чертёнку лохматому, соскучился!

– Почему ты – собака? Ведь ты можешь стать кем угодно. К примеру, человеком.

– Человеком я уже был. Несколько раз, больше не хочется. Чудом уцелел. Когда твою искусственную оболочку уничтожают, ты чувствуешь тоже самое, что и она – нервная система у нас общая. Вполне себе можно лыжи с коньками отбросить.

Желание расспрашивать дальше у меня пропадает.

– А кошкой ты быть не пробовал?

– Выглядеть кошкой – идеальная маскировка для шпиона, даже лучше собаки. Кошки – везде, всё видят, никто не обращает на них внимания. Вот только я кошек не люблю.

– Почему?

– Кроме мышей и валерьянки, их ничего не волнует.

Глава 20.

– Какая милая собачка!

У тётушки в одной руке огромный букет хризантем, в другой – плетёная корзинка, верх которой аккуратно повязан цветастым платком. За её спиной, в дверном проёме – Жорж, наш шофёр, гружённый многопудовым грузом из чемоданов, сумок и баулов. Последней появляется Пелагея Тимофеевна, наша кухарка – от жизни за городом она нисколько не похудела. Кажется, всё в полном порядке и ничего плохого не предвидится: какой конец света, если тётушка здесь?

– И как это очаровательное создание величают?

Пестиримус снова изображает из себя болонку, он радостно прыгает, его хвост напоминает метроном. Подхалим и предатель – сразу сообразил, кто в доме хозяин. Того, чего я страшился, не случается: я-то всё переживал, как тётушка воспримет появление в квартире беспокойного жильца?

– Только не Дружок! – слышу я в голове всё тот-же голос, цедящий сквозь зубы. – Не то пеняй на себя.

– Пести! – мне кажется, что полное имя с титулом в качестве клички болонки тётушке так сразу не выговорить, поэтому я его сокращаю до приемлемого размера. – Ко мне! Сидеть!

– Пестик! Замечательно! – если тётушка в хорошем настроении, ей нравится даже телевизионная реклама. – Он обувь грызть не будет?

– Он очень разумный, – про степень разумности пёсика решаю пока не сообщать. – И поверьте – обувь он точно грызть не станет.

Тётушка руководит разгрузкой. Годичные запасы продуктов размещаются по холодильникам, морозилкам и кладовкам, как будто на дворе снова тридцать седьмой год, а за углом нет продуктового супер-лабаза, в котором всё это с избытком имеется. Затевать диспут на эту тему я даже не берусь: как ты, Иван, не понимаешь – своё много вкуснее! Натуральнее! Без химии! Выращено своими руками! Последнее обстоятельство, хоть и находится в конце тётушкиных аргументов, является самым важным и служит главным оправданием её агрономических потуг всего лета. Вместе с Жоржем совершаем пятую ходку к фольксваген-минивэну, а привезённые запасы всё не иссякают: картофель, репа, грибы, соленья, маринады и все существующие в природе сорта варенья – всё это упаковано в ящики, коробки, корзинки, остальное разлито в бутыли и банки. Каждый из продуктов снабжён этикеткой с обозначением содержимого, даты изготовления и географическими координатами места сбора. Болонка вертится под ногами, изображая энтузиазм и бурную деятельность.

Наконец, фургон пуст, а я от усталости валюсь на дворовую скамейку. Пестиримус присаживается рядом, он часто дышит, демонстрируя, что он вкалывал, не покладая лап – как тот комар, что жужжит в ухо коню-землепашцу: «Ну, мы с тобой и потрудились!» Артист из него замечательный, нам бы на пару в цирке выступать: весь вечер на арене Иванус Двумордый и его говорящая собака!

Возвращаться домой мне не хочется. На улице по-осеннему тепло, дождь, который лил с самого утра, и казалось, никогда не кончится, наконец прекратился. Спускаются сумерки, полная луна, что блюдцем висит над бывшим парком Остерманов, прячется за тучу.

– Может, мне остаться здесь у вас дворником? Буду с утра двор мести, – мечтательно сообщает Пестиримус. – Вакансия, похоже, освободилась.

Ну, ещё-бы. Равиль, после того, как миновал орбиту Юпитера, не объявлялся и вряд ли снова появится. Время тикает, а обещанный контакт с Пилигримами так и не состоялся. Пестиримус внешне хладнокровен, как атлантический айсберг перед встречей с океанским лайнером, предлагает поменьше нервничать, не дёргаться попусту и ждать. А тут ещё Битлы распались… У меня билеты на их январский концерт, «Come back in Russia again! Гастроли в Петрограде и Москве!» Стоп. Какой я всё-таки идиот, это у них, в том мире Битлз распались, а у нас – нет! И концерт не отменят, если только всё в Бездонную Дырку не ухнется!

– Может, мы где-то напортачили? – Я понимаю, что пёсик прав, но на душе неспокойно. – Или старец из облака, может он не том попросил?

– Иванус, береги нервы, – заявляет Пестиримус. – Бери пример с меня.

– Как это?

– А плюнь на всё.

– А вдруг оно начнётся?

– Если оно начнётся, то этого ты даже не заметишь. Вжик! – и всё. Поэтому не печалься, запасись попкорном, наши места – лучшие, и постарайся провести последние отпущенные минуты весело: лучше скажи, кого мне покусать. И вообще, чем бы ты хотел заняться?

Пёсик прав: не стоит сильно нервничать, рвать на голове волосы и суетиться.

– Попил-бы чайку с бубликами, – я вспоминаю про давнюю вечеринку, блондинку в красном платье и расстраиваюсь: надо же было так надраться! – Ну, может, напоследок занялся бы сексом…

– Бублики и секс? Замечательная идея! – говорит пёсик мечтательно. – Если за время, оставшееся до Конца Света, ты не найдёшь особу женского пола для совокупления, можешь заняться любовью с бубликом. Это у вас называется жёстким сексом?

– Пестиримус! – говорю ему я, – почему ты собака, а не в поросёнок?

Туча уходит, на небе появляется полная луна. С ней что-то не так.

– Я вижу это один или… Ты тоже?..

Луна на глазах превращается в смайлик – явственно видны два глаза, чёрточка под ними, прежде прямая, плавно изгибается. Похоже, луна пытается нам улыбнуться.

Началось! Ведь это – начало общения, оно состоит из простейшего послания, примитивного символа-пиктограммы, понятной ребёнку! Следующая пиктограмма не заставляет себя долго ждать – лунный рот открывается, словно тот желает нам что-то сообщить.

Потом внутри появляется меня что-то чужеродное, словно внутри моей головы оказывается кто-то ещё. Это не Пестиримус, голос того я уже изучил вдоль и поперёк и прекрасно знаю. Этот кто-то – он не один, он без спроса роется в моей голове, я его не вижу, и только чувствую – он огромный и холодный. Тогда покажи ему, кто мы!

Мама и папа на берегу реки, дневная жара ушла, вода и песчаный берег полны бликов от заходящего солнца. Всё равно они со мной, ну и что, что они ушли?

Старая хроника, плёнка поцарапана. Тысячи людей на Лубянской площади, на ней – Колонна Победы с брошенными знамёнами бывшего врага – уже четверть века, как на Земле кончилась последняя война. Я мысленно нахожусь там, среди них, поэтому изображение обретает цвет, а царапины исчезают.

Вспоминай! Розы в студии Abbey Road, она увешана гирляндами и воздушными шариками, Ринго стучит по своим барабанам, это знаменитая трансляция из Лондона на весь мир, разношёрстая публика распевает: All you need is love. Ты не способен познать непознаваемое, ты не способен увидеть невидимое, It's easy. Трубы оркестра одиноких сердец звучат в моей голове, всё что нам нужно – это любовь, давайте все вместе!

И вот мне приснилось, что сердце моё не болит. Мой лоб забинтован, в нашей питерской квартире собираются люди, многие из них мне незнакомы, у них напряжённые лица, у женщин – заплаканные глаза. Мне говорят, что я никогда не увижу папу и маму. Как такое может быть?

Вспоминай! Серебряный диск, вращаясь, чересчур медленно падает на ладонь, это из-за слабой гравитации. Юрий Гагарин и Нейл Армстронг в тесной кабине лунного модуля подбрасывают монетку – кому первому ступить на поверхность Луны. Орел или решка?

Вспоминай, вспоминай ещё! Доджо играет в трехмерные шахматы, светящиеся клетки – во всех направлениях. В безжалостной и смертельной игре можно выиграть, только цена выигрыша неимоверно высока – чтобы победить, следует умереть. Больное сердце – колокольчик фарфоровый в жёлтом Китае. На пагоде пёстрой, висит и приветно звенит. В эмалевом небе дразня журавлиные стаи.

Вспоминай! Отец садится за рояль, я даже не знал, что он это умеет! мелодия, которую он легко наигрывает – тональности ля минор, она рождается в моей голове, это «Für Elise» Бетховена.

Тот, кто внутри меня, замер и прислушался: музыка – это универсальный язык космоса. Ещё, не останавливайся!

Чёрная дыра для вас – способ передвижения по Вселенной и создание новой. Или инструмент поиска того, что является вашей Великой Целью. Может, вы просто хотите вернуться домой? Тогда у нас к вам предложение: заархивированную дыру вы забираете с собой, она ваша. Я покажу, где она, она здесь: я представляю себе фотографию из школьного учебника географии – белоснежная вершина на фоне нереально синего неба, а вот – Гималаи на вращающемся медном глобусе. Забирайте! Только не трогайте нас! Пусть мы маленькие и несчастные, злые и жестокие. Но заметьте наше существование. Мы – мелкие насекомые, мы – пчелиный улей, только вряд ли мы сумеем вас даже ужалить. Вы можете не любить сладкое, но не разоряйте наш дом, он нам дорог, мы к нему привыкли. Не обязательно губить пчёл, если вам нужен воск.

Жужжите, пчёлки!

Я чувствую, что тот, кто внутри меня, что-то понял. Да, говорю я этому неведомому гостю, Дыру правильней оставить на месте, пусть за это время солнечная система, вращаясь вокруг ядра Млечного Пути, как и сама галактика, сместятся и окажутся далеко. Вы же можете немного, пару тысячелетий, подождать? Для вас время не имеет значения, вы же умеете его сжимать и растягивать. Вы согласны?

Внутри меня пустота. Они ушли. Их нет, больше ничего нет. Я исчез. Я – сдувшаяся кукла клоуна, уши оттопырены, из меня выкачали все мозги вместе с азотом, кислородом и ещё с шестёркой каких-то газов. Идеальный вакуум.

Пустота заполняется чем-то новым, чего я ещё не понимаю. Эти новые способности, как они проявляются? Зрение, возможность видеть тепло и проникать сквозь оболочку предметов? Электрические провода окружены сиянием, случайный прохожий, вокруг его головы – светящийся шар. Я вижу не одного человека, а нескольких, это похоже на странно смонтированную киноплёнку, кадры наложены и собраны вместе – я вижу, каким этот человек был несколько лет назад и каким он только будет. Смотрю на затянутое облаками небо, но вижу Луну, планеты и звёзды. Весь мир вокруг становится полупрозрачным, словно стеклянным и я взлетаю высоко над городом, оставаясь на земле. Я по-прежнему нахожусь во дворе дома, сижу на лавочке, рядом – Пестиримус.

– Они отреагировали на музыку! Ту, что ты проиграл у себя в голове. С этими четырьмя парнями. Именно на музыку! Что это было?

All you need is love.

Всё, отбой. Похоже на то, что завтра конца света не будет. Может, даже и послезавтра – они забрали то, зачем приходили. И ушли, не попрощавшись и не сказав спасибо. Наверное, у них не принято благодарить. Это лишнее, это эмоции, а эмоций я в них не увидел. Мрак и холод – да, сколько угодно. Впрочем, кое-что они внутри меня оставили, это и есть их подарок? С ним следует разобраться, сейчас это не важно. Важно другое – они нас поняли. Не меня – всех людей. Со всем, что в нас есть. И, порывшись во мраке наших убогих душонок, они нашли в нас главное.

Всё что нам нужно – это любовь.

Примечания

1

– Не помню (франц.)

2

– спасибо (фр.)

3

– прощайте (франц.)

4

– вуаля, эффектный финал фокуса.

Content

Александр Лаврентьев
Иванус Двуликий

Глава 1.

Глава 2.

Глава 3.

Глава 4.

Глава 5.

Глава 6.

Глава 7.

Глава 8.

Глава 9.

Глава 10.

Глава 11.

Глава 12.

Глава 13.

Глава 14.

Глава 15.

Глава 16.

Глава 17.

Глава 18.

Глава 19.

Глава 20.

Примечания