Вервольф. Заметки на полях "Новейшей истории"

Часть 1

АЛЕСЬ ГОРДЕНКО

ВЕРВОЛЬФ

Заметки на полях

«Новейшей истории»

Текст в авторской редакции.

Много лет подряд я писал научные и околонаучные работы по истории богохранимой державы нашей. А однажды решил пофантазировать – а что было бы, если бы... История не знает сослагательного наклонения, но этот текст не из истории. А что это и о чём – пускай судит мой драгоценнейший читатель.

С наилучшими пожеланиями

Алесь Горденко

ИЗВЕЩЕНИЕ

Возрастная категория произведения – 18+.

В тексте присутствует ненормативная лексика, сцены насилия и сексуального характера.

Все описанные события, персоналии, учреждения, организации и географические объекты являются вымышленными и не имеют прообразов в реальности. Любые совпадения с реальными событиями, людьми, учреждениями, организациями и географическими объектами – случайность.

Данное произведение явно затрагивает религиозные и иные чувства, поэтому уважаемого читателя настоятельно просят немедленно прекратить чтение, как только ему покажется, что его оскорбляют.

Автор, создавая данный текст, ставил перед собой какие-то цели, но только не образовательные, воспитательные и цели политической, религиозной и иной пропаганды. Проще говоря, я не собираюсь никого ничему учить, рассказывать, что такое хорошо и что такое плохо, и ни к чему не призываю.

Уважаемого читателя просят помнить: лично я лично Вам ничего не должен и ничем не обязан.

С наилучшими пожеланиями

Алесь Горденко

БЛАГОДАРНОСТЬ

За стихотворения для главного героя, окружающих его персонажей и за историческое чтение автор сердечно благодарит своих великих современников:

– Ефрема Григорьевича АМИРАМОВА;

– Ольгу Викторовну АРЕФЬЕВУ;

– Александра Борисовича ГРАДСКОГО;

– Карена Артаваздовича КАВАЛЕРЯНА;

– Константина Шотаевича МЕЛАДЗЕ;

– Владимира Станиславовича ОКСИКОВСКОГО;

– Симона Абрамовича ОСИАШВИЛИ;

– Эдварда Станиславовича РАДЗИНСКОГО;– Юрия Евгеньевича РЫБЧИНСКОГО.

Я очень старался сделать свой текст достойным ваших произведений.

В тень уйдя от света белого

И устав смешить людей,

Глядя в треснувшее зеркало,

Плакал пьяный лицедей.

Чья судьба была им прожита –

Непонятно до конца:

Отличить и сам не может он

Свою маску от лица.

К. Меладзе, «Комедиант»

Человек – сосуд зла, пороков, нечистот и скверны.

И мне, возможно, не стоило бы помогать, если бы я не был так нужен вам всем –

осиротеете вы без меня, нищие и глупые люди… Бр. Вайнеры, «Лекарство против страха»

Мир объявил меня публичной девкой? Теперь я превращу его в бордель!

Ф. Дюрренматт, «Визит старой дамы»

Когда История намеревается шутить, она никогда не довольствуется усмешками.

Тщеславие капризной дамы Клио может удовлетворить только вселенский сардонический хохот. Бр. Вайнеры, «Евангелие от палача»

ПИР ПОБЕДИТЕЛЯ

Он говорит: силою руки моей и моею мудростью я сделал это, потому что я умён; и переставляю пределы народов,

и расхищаю сокровища их, и низвергаю с престолов, как исполин. «Книга пророка Исайи»

Театральные режиссёры дорого бы дали за право оказаться сейчас в Государственной канцелярии. Современное здание, «дворец из стекла и бетона»; отделка помещений – в лучших традициях головных офисов транснациональных корпораций; люди в европейских деловых костюмах. И при этом здесь происходило нечто вроде приёма турецким султаном иностранных послов в XVI веке. Впрочем, посла принимали сирийского, привычного к падишаху в европейском костюме – у самого такой же имеется.

Подарок от сирийского диктатора лежал на Его рабочем столе и блестел в лучах солнца. Перстень белого золота с крупным чёрным бриллиантом ромбовидной формы. Придётся выплатить в казну полную стоимость драгоценности, но не жалко. В музей подарков главе государства в жизни не отдам – решил Он, как только увидел это чудо ювелирного искусства.

– Я особо благодарю Ваше Высокопревосходительство за то, что вы нашли возможность провести приём в день вашего юбилея… – посол отвесил очередной полупоклон.

В ответ Он благосклонно улыбнулся.

– Отношения с Сирийской Народной Республикой для нас важны настолько, что я никогда не стал бы переносить встречу с полномочным представителем президента Сирии по столь незначительному поводу, почтеннейший. И если вы не возражаете, я немедленно дам ответ Его Высокопревосходительству президенту.

Собственно, для этого всё и затевалось.

Сегодня, в день Его 50-летия, в обиход вводился Его новый официальный дипломатический титул. Едва заметный кивок головой – и вот уже из угла выходит секретарь и начинает важно и торжественно:

– Милостью Всевышнего Творца и волей ста сорока народов, населяющих восьмую часть земной тверди. Мы, Государственный Канцлер Великого Нордланда; Верховный Главнокомандующий вооружёнными силами Великого Нордланда; высший руководитель гражданской администрации Великого Нордланда; гарант Конституции и правопорядка в Великом Нордланде; Герой Северного Союза Социалистических Республик и Герой Великого Нордланда; кавалер высших наград иностранных держав и прочая, и прочая, и прочая.

– Другу и брату нашему, Его Высокопревосходительству достопочтеннейшему господину Президенту Сирийской Арабской Народной Республики, – продолжил Он, в течение следующих пяти минут надиктовав стандартную дипломатическую благодарность.

После чего снова откликнулся секретарь:

– Дано в Великом Нордланде, в городе Мошковце, в Государственной канцелярии 22 июня 2011 года от Рождества Христова и 20 раджаба 1432 года по Хиджре. Государственный Канцлер Великого Нордланда Георг Лиандер.

Проводив посла, Он долго стоял у окна, любуясь перстнем на пальце. Потом спросил у секретаря:

– Равиль, как думаешь, наша эта самая… прогрессивная об-щественность… она сильно о.уеет от моего нового дипломатического статуса?

– А какая разница, Джордж Джорджиевич? Что они могут, кроме трёпа?

– Ещё они мне заискивающе улыбаются на встречах, а потом бегают на «Эхо Мошковца» жаловаться, как я их угнетаю. Ну да Анубис с ними. Что там у нас дальше?

– Приём представителей элиты, Джордж Джорджиевич,по случаю вашего юбилея. Приглашены в полном соответствии со списком, который вы сами и составили. Все уже прибыли и ожидают в приёмной.

– Дай-ка сюда список-то.

Ну да, действительно. Сам давеча составлял. Разумеется, исходя в первую очередь из дипломатических соображений. Видеть в собственный день рождения большинство этих рож не было никакого желания, но не позовёшь – обидки пойдут, пересуды…

Его Святейшество Патриарх Мошковецкий и всего Нордланда Киприан. Когда, три года тому назад, отбыл ко Господу прежний предстоятель, Он лично лоббировал кандидатуру митрополита Киприана как самого негордого и небрезгливого холуя из имеющихся претендентов на патриарший престол. Всякая власть от Бога. Отдавайте кесарю кесарево. Именно Киприан казался ему тогда самым талантливым пропагандистом этих нехитрых идей среди паствы. Увы. Абсолютная власть развращает абсолютно, а абсолютного холуя, видимо, – два раза абсолютно. Старый хрен сам обзавёлся толпой холуёв, наслушался от них с придыханием «Ваше Святейшество!..» – и понеслась арба по кочкам. Уже около него вьются какие-то ряженые казаки и «православные граждане» с наклонностями погромщиков и мелких уголовников... А в рождественском послании к пастве и вовсе отмочил: давай вспоминать про XVII век, когда были «царь и патриарх заедино» и это называлось «симфония властей». Симфонию ему подавай. Реквием не хочет?

Мэр города Мошковца… для Него – просто Сержик. Поскольку сам этого Сержика в Сибири откопал, сам порядкам обучил и сам во главе этого города поставил. И вот вроде бы и претензий к Сержику нет: всё понимает, старается, ворует строго по чину. Но…

В последние лет пять Он вдруг стал жить благостно. Как-то вот взяла ненависть – и ушла из Его сердца. Может быть, это потому, что Его враги уже или числятся за Небесной Канцелярией, или каждый день трясутся от страха, или выяснилось, что это и не враги никакие, а так, мелкие подзаборные шавки. Может, поднялся ещё на одну ступеньку по буддийской лестнице Просветления, где вершина, – это любить всех и ни на кого не злиться.

Может, ещё что.

Но вот город Мошковец Он ненавидел по-прежнему. Он честно пытался его полюбить, читал его историю, ходил в его музеи, любовался его старой архитектурой. Только хуже стало. Идёшь, скажем, по улице Кузнецкой – когда-то тут жили кузнецы. Рукастые и головастые мужики, творившие молотом на наковальне шедевры. Куда они делись? Что произошло с этим городом? Почему прошло каких-то 150 лет – и в этом городе остался в основном человеческий мусор? «Совести нации» и прочие «таланты» с «гениями», придумавшие теперь погоняло «креативный класс». Их противоположность – не просто холуи, а отборнейшие тупицы, с которыми никаких врагов не надо. «Учёные» с липовыми дипломами и диссертациями. И чем дебильнее дебил, тем умнее рассуждает, как надо страной руководить.

…Недавно посетила мысль, которой Он не поделился пока даже со своей Женщиной. Прошлой осенью этим зажравшимся паразитам в очередной раз честных выборов недодали, толерантности недолили и транспарентности недовесили – они побежали на Болотную площадь голосить: «Мы здесь власть!» А если взять и исполнить их желание? В своё время царь Пётр уже наказал этот спесивый, тупой и зажравшийся город, выстроив новую столицу много северо-западнее. В итоге вошёл в Историю как Пётр Великий. Что, если построить новую столицу много северо-восточнее? Может, хоть тогда эти сказочные идиоты откроют уже карту родной страны и сами убедятся, что европейская она от силы процентов на 30, а остальное – Азия пополам с северами? Новая столица… Великий Пётр… Великий Джордж…

А пока Сержик, как умел, руководил старой. Которую Он ненавидел. Хотя Сержик, разумеется, в этом не виноват.

В молчании Он просматривал список. Какие-то банкиры. Какие-то торговцы. Какой-то очередной «выдающийся кинорежиссёр» (только на последний шедевр, разумеется, провалившийся в прокате, чуть не миллиард извёл – действительно талант надо иметь!).

– Равиль!

– Слушаю, Джордж Джорджиевич.

– У меня сегодня день рождения?

– Так точно.

– То есть праздник?– Ну, в общем, да…

На лице секретаря начала отражаться растерянность – чего хочет Шеф?

– Ну тогда гони их всех к х.ям. Только, конечно, вежливо.

– Простите, Джордж Джорджиевич, не понял?

– Ну, объяви, что приёма не будет. Поеду праздновать домой.

– Но как же?..

Он посмотрел на секретаря и улыбнулся. Равиля можно понять. Ему непонятно. Он боится разозлить Шефа и одновременно понимает, что выйдет скандал. Тихий, почти незаметный, но скандал. Какие будут дискуссии под ковром! Какие гадания на кофейной гуще от «ведущих аналитиков»! И, конечно, в жизни никто не поверит, что Он просто решил устроить себе праздник. У Него сегодня юбилей. Полвека. Можно его взять и просто провести с приятными людьми?

– Да, Равиль, ещё свяжись с премьер-министром – возлагать цветочки к Вечному огню сегодня поедет он.

– А вы как же?

– А я, Равиль, не виноват, что родился спустя ровно 20 лет после 22 июня 1941-го. И совершенно не обязан отменять из-за этого свой праздник. И вообще… ты не маячь, как памятник. Давай присядем.

Он встал из руководящего кресла, положил секретарю руку на плечо, провёл его к диванчику в углу, усадил, сам сел рядом.

– Равиль, ты никогда не замечал такого... Как бы тебе это объяснить? Вот ты был холостой, а потом женился – и понимаешь, что у тебя началась другая жизнь. Потом родился ребёнок – и она опять другая. Что-то такое было?

– Конечно, было, Джордж Джорджиевич.

– Ну вот. А теперь попробуй представить, что такое может случиться и в 50 лет тоже. Я вот сегодня в очередной раз начинаю новую жизнь. И у меня по этому поводу большой праздник. И этот праздник стоит всех формальных церемоний типа возложения цветочков к Вечному огню и речей о вечной признательности павшим 70 лет назад. И уж тем более я могу себе позволить сегодня не видеть все эти хари, которые собрались в приёмной.

Ты понял меня?

– Так точно, понял. Но… Вы завтра об этом не пожалеете?

– С чего вдруг?

Он улыбнулся и обнял секретаря.

– Равиль, ты забыл одну вещь.

– Какую, Джордж Джорджиевич?

– С сегодняшнего дня я – милостью Всевышнего Творца и волей ста сорока народов, населяющих восьмую часть земной тверди. А теперь почитай ещё раз этот список. Неужели какой-то обнаглевший монах, пара чиновников, десяток жирных котов и отдельно взятый паразит от кинематографа – это больше, чем воля ста сорока народов, населяющих восьмую часть земной тверди? Иди, Равиль, гони их всех к х.ям… в смысле, сообщи с извинениями, что приёма не будет.

1993, 27 апреля

Чёрная иномарка с тонированными стёклами остановилась на краю пустыря – дальше было не проехать. Бурьян, кучи мусора. Глухая окраина городишки под столицей, позабытая и людьми, и Богом. Несколько деревянных развалюх, расселённых по ветхости. Ни одной целой рамы в окнах, следы выдранных труб и голые крыши – металл отсюда унесли весь. Да и вообще всё, что может пригодиться в хозяйстве.

– Шеф, нам точно сюда?

Шеф ничего не ответил. Вышел, хлопнул дверцей и направился прямиком к крайней халупе.

В таком настроении водитель наблюдал его всего несколько раз, в основном – на кладбище на окраине Мошковца. Там была похоронена любимая женщина Шефа. Совсем небольшой, но густо засаженный плакучими ивами участочек. Посредине – памятник: свеча из белого мрамора, а в пламени – голова молодой красавицы с длинными локонами. Одно слово: «Мария». Ни фамилии, ни дат жизни. Шефу было достаточно. Он разговаривал с ней, как с живой. О чём – этого водитель не знал, ибо к Шефу в этот момент было лучше не подходить. А водитель и так его боялся до ужаса.

В правительственном гараже он работал уже более четверти века. Довелось возить самых разных людей: умнее, глупее, наглее, хитрее. А такой попался впервые. Водитель, конечно, слышал эту байку: когда-то давно Шеф попал в руки гэбистов и те испытали на нём какой-то психотропный препарат, давший неожиданный эффект. Но мало ли чего понапишут в перестроечной прессе про чекистов!

Не смешно стало, когда он заглянул Шефу в глаза. Вернее, Шеф заглянул в глаза водителя. При первом личном знакомстве и рукопожатии. В светло-серых очах Шефа не прочитывалось ничего. А вот его взгляд... Какой там рентген! Что может эта медицинская игрушка?

– У вас нехорошо на душе, – произнёс Шеф вместо приветствия. – Вы боитесь. Чего вы боитесь?

Водитель пробормотал что-то такое про нового пассажира. Шеф не возражал. Улыбнулся.

– Меня можете не бояться. Я хоть и знаю всё, в том числе и про вас, но к человеческим слабостям отношусь с пониманием.

И ведь, похоже, он не шутил. Знал ли Шеф всё – неизвестно, но к его рентгену абсолютно точно прилагались звериное чутьё на любые опасности и полная беспощадность. И очень специфическое везение: с людьми, которых угораздило стать врагами Шефа, как-то очень быстро случались неприятности. Вот жил человек, а потом раз! – и прибрал Господь. Причём по абсолютно естественным для любого судмедэксперта причинам. Так что водитель не сомневался: если однажды Шеф обнаружит за ним слабость, к которой нельзя отнестись с пониманием... Задохнулся угарным газом в гараже, мало ли.

А вообще – Шеф был исключительно вежлив, всегда обращался на «вы». Говорил мало и спокойно, не повышая голоса. Смотрел, в случае чего, с пониманием и сочувственно. Как на большинство из тех, с кем потом случались абсолютно естественные неприятности с летальным исходом.

Что-то человеческое в Шефе, впрочем, тоже было. Не обращая внимания ни на кого (и уж тем более на такую мелкую пакость, как водитель), он мог долго, взасос целоваться со своей женой, которую встречал в аэропорту. Да, вот прямо там, в аэропорту. Или часами разговаривать на кладбище со своей Марией, как с живой. В первом случае выяснялось, что Шеф способен на нежность, ласку и все прочие лучшие чувства, воспетые романтиками; во втором – что самое трудное для Шефа – это кого-нибудь простить. И поэтому лучше не выходить за пределы маленьких человеческих слабостей, к которым Шеф относится с пониманием.

Он захлопнул дверь автомобиля и пошёл прямиком к крайней развалюхе. Водитель запер машину и засеменил следом – за жизнь Шефа он, в некотором смысле, отвечал головой.

Непонятно было ничего. Какая-то совершенно внезапная поездка. Вызов после обеда, посреди рабочего дня, короткое распоряжение «едем в Варский!». Никаких машин сопровождения с охраной – только они двое, в одной иномарке. И почему-то сюда, на заброшенную окраину этого городишки, в царство расселённых халуп и помоек.

Шеф зашёл в крайний подъезд, огляделся. Старый, трухлявый деревянный дом; старая, трухлявая, местами уже разваливающаяся лестница на верхние этажи. Бывшие квартиры с распахнутыми или вовсе выдранными дверями, кучи всякого хлама на полу.

Ветер гуляет…

На первом и втором этажах Шефа ничто не заинтересовало. Стараясь не наступать на гнилые ступеньки, чтобы не провалиться, он поднялся на последний, третий этаж. И произнёс: «Это что за чёрт?».

Одна из квартир верхнего этажа не только сохранила дверь – эта дверь была закрыта. Шеф толкнул её – дверь не поддалась. Заперто? Шеф дал по ней пинка. Дверь затрещала, но устояла.

– Вам помочь, Джордж Джорджиевич? – водитель тоже успел забраться на третий этаж.

Внезапно Шеф сунул руку водителю за пояс и выдернул его табельный пистолет. Передёрнул затвор и высадил три пули в замок.

Старая дверь распахнулась. А ещё – раздались какие-то хрипы, стон и звук падающего тела.

За дверью была малюсенькая квартирка. Прямо – узенький коридор, ведущий на кухню; справа – две смежные комнаты, которые, по идее, должны были быть одной нормальной комнатой. Слева – узкое пространство, в которое умещались вешалка для верхней одежды и отгороженное от неё некое подобие санузла:

унитаз, душ, полтора метра между ними для бельевых верёвок.

На полу коридора лежал бомж. Обычный такой оборванец. Шеф попал куда надо… или куда не надо. Короче – в груди бездомника было два пулевых ранения, на пол уже густо сочилась кровь, а сказать несчастный ничего не мог – только хрипел в агонии.

Шеф шагнул в квартиру. Из крайней комнатёнки донёсся дикий вопль и умоляющее:

– Не убивайте!..

В комнатке обнаружился какой-то полуразвалившийся диван; за диваном пытался спрятаться второй бомж.

– Ты кто? И откуда здесь взялся? – глухо спросил Шеф.

Глотая слова, заикаясь и трясясь от ужаса, бездомный кое-как пояснил – они здесь поселились, потому что бомжи, а эта квартирка показалась им самой благоустроенной во всём доме. Да и верхний этаж – не каждый любопытный пацанёнок залезет. В общем…

– Я ничего не сделал! Не убивайте…

– Вытащи труп в любую соседнюю квартиру и убирайся.

Водитель хорошо знал эту негромкую, но страшную интонацию Шефа. Шеф вообще почти никогда не повышал голоса. Просто вот таким тоном он принимал окончательные решения…

Трясущимися руками бомж поднял тело своего товарища, обхватил и понёс к выходу. Занёс в квартиру напротив.

– Подальше затащи.

Бомж проволок труп до конца коридора, положил на пол, обернулся... Четвёртым выстрелом Шеф уложил его наповал.

К водителю вернулся дар речи.

– Джордж Джорджиевич, что вы делаете?!

От серо-стального взгляда водителю сделалось дурно. Наверное, в войну так же – беспощадно, неумолимо и очень холодно – фашистские каратели смотрели на своих будущих жертв.

Он отшатнулся к стене и совсем было собрался сползти по ней ввиду обморока. Но ему в подбородок упёрся его собственный табельный пистолет. И эти страшные, беспощадные глаза… – Кому ты пишешь на меня спецдонесения?

– Эрингу…

Вот и всё. Эту маленькую человеческую слабость Шеф точно не оценит. Но как было не сказать, в такой-то обстановке? Водитель и подумать ничего не успел; само вырвалось.

– Хм… а ведь логично. Наш любимый министр внутренних дел. Считает, что я занимаю его место рядом с Эльцером. Опять же, мент, то есть испытывает ко мне классовую ненависть. Ретив, горяч, но туповат, как все служаки. Да ещё и совершенно искренне меня ненавидит и потому делает кучу проколов, от горячности. А компромат на меня ему сливает трусливый дурак. Ты не обижайся. Лучше при жизни слушать о себе правду, чем красивые слова – лёжа в гробу. Впрочем, если понадобится – могу организовать и это.

За все полтора года их общения Шеф впервые говорил с водителем на «ты».

– Джордж Джорджиевич… поймите… я не мог иначе. Это условие моей работы. Все так делают, других в правительственном гараже нет! Не убивайте!

Шеф отвёл страшный взгляд. Убрал руку с пистолетом. Водитель благополучно пополз по стеночке и рухнул на пол лестничной клетки, прямо на колени перед Шефом. …Второй бездомник тоже умолял «не убивайте!»…

– Посиди пока тут. Подумай, как будешь сообщать Эрингу, что ты из своего личного табельного оружия пристрелил двух бомжей.

Шеф не спеша протёр пистолет и бросил его на пол рядом с водителем. Зашёл обратно в проклятую квартиру. И началось странное. Эту халупу он рассматривал, как экспозицию в лучшем музее мира.

Квартирка была маленькая; водителю, сидевшему на полу у порога, всё было видно.

Вот Шеф заглядывает в душевую, она же туалет. С какой-то мечтательной улыбкой гладит резные стеновые панели, которыми та околочена – действительно, очень изящные, покрытые лаком досочки с резьбой, явно ручной работы. Потом морщится, как от сильной зубной боли, и что-то стонет. Проходит на бывшую кухню. Там сохранилась какая-то колченогая табуретка; на полу – горы старой посуды, объедки, мусор. Шеф долго смотрит в окно с вывороченной рамой, потом присаживается на табуретку. Долго сидит, низко наклонив голову. Ногой раскидывает хлам на полу. Оживляется – среди мусора нашлась разделочная доска. Замызганная доска для резки хлеба. Её Шеф берёт бережно, долго рассматривает, и опять – сначала улыбается чему-то, потом стонет.

Крайняя комнатка. Она под самой крышей. С крыши давно содрали металл, так что на стенах – множественные потёки воды. От этого обои отстают большими кусками. Отваливаются слой за слоем. Обнаруживается и слой, очень популярный лет десять тому назад. У водителя в квартире были такие же, в детской комнате. Герои мультика тех лет – медвежонок Винни Пух и поросёнок Пятачок с большим красным шаром. Детям очень нравились. Были большим дефицитом. Перед когда-то дефицитными обоями Шеф и вовсе рухнул на колени, уткнувшись в угол комнаты головой. Точно так же он отключался, когда на кладбище разговаривал с памятником Марии. Кажется…

Вот это было уже нечто. Шеф мог быть беспощадным. Мог вести себя, встречая жену, как малолетний влюблённый пацанчик. Но… Никогда водитель не видел его плачущим. Очень тихо, почти незаметно. Только характерные содрогания спины.

Водитель очнулся от своего анабиоза. Подобрал пистолет. Зашёл в проклятую квартиру. В комнату пройти не решился, заглянул на кухню.

На табуретке лежала та самая доска для резки хлеба. Тоже явно ручной работы. Когда-то её выпилили из обычной доски и разукрасили резьбой. А на оборотной стороне – и вовсе картина. Молодая женщина с младенцем на руках стоит у окна, смотрит на восходящее солнышко и улыбается.

Водитель вдруг понял, где он её видел. А он её видел. Это была та самая Мария, без отчества, фамилии и дат жизни и смерти.

Мраморная голова девушки на памятнике.

– О Господи!..

Шеф повернулся. Выглянул из угла. Встал. Пошёл на кухню.

– Джордж Джорджиевич, это ваша квартира?

– Да…

Шеф больше не выглядел ужасным. Растерянный, жалкий человек, который вдруг выяснил, что ему подвластно не всё. Он пришёл на встречу со своим прошлым и увидел, что всё действительно закончилось. Вернуть ничего нельзя. Есть беспощадное время, которому наплевать на твоё положение и возможности.

Если когда-то что-то и было, то прошло; в итоге – расселённая и разграбленная развалюха, и квартирка, загаженная парой бомжей.

– Вы тут жили когда-то?

– Вот именно – жил… – Шеф уткнулся в стену головой. – Здесь я был счастлив... А потом жизнь кончилась.

Отвернулся и заговорил сам с собой.

– Смерть. Сюда пришли люди, которым я ничего не сделал. Но был нужен для решения их личных проблем. И они убили. Всё убили. Ту жизнь, то счастье... Меня тоже. Хотя и не совсем. Я, как ты мог заметить, выжил и сам научился убивать.

На водителя снова смотрели беспощадные серо-стальные глаза эсэсовского карателя.

– Я не хотел ничего этого. Но получилось так, как получилось.

И поэтому…

Страх вернулся мгновенно. Водитель рухнул на колени.

– Джордж Джорджиевич, не убивайте! Да, я... Я писал... Но других людей не берут в правительственный гараж! Вы теперь всё знаете. Я могу писать под вашу диктовку. Не убивайте! Ну, простите меня, в конце концов! Ведь если вот здесь вы были счастливы – то когда-то вы умели это делать!

Всё. На этом силы кончились.

Некоторое время он просто валялся у Шефа в ногах. А тот молча его рассматривал. Этак… заинтересованно.

– А скажи, – прервал Шеф страшное молчание, – с чего вдруг ты стал верующим?

Ну да, великий и ужасный Шеф действительно знал всё. В том числе и то, что вот уже скоро пять лет, как водитель – постоянный прихожанин храма Священномученика Филиппа, митрополита Мошковецкого.

– Бог даёт мне надежду… и утешение. А ещё он милосерден.

Он не разучился прощать…

– А житие митрополита Филиппа ты читал?

– Читал.

– Церковную версию?

– Я не знаю... Ту, которая в брошюрке, которую в храме раздавали.

– Ну, значит, церковную. То есть для дураков.

– А есть какая-то другая?

– Есть. В церковной всё просто и понятно, как в сказке о Колобке. Дескать, жил-был царь Грозный, тиран и самодур. И был у него митрополит, который тиранство и самодурство царя смело обличал. Царю надоело это слушать, и он митрополита удавил.

Так примерно, если вкратце?

– Ну да.

– Так эта версия для дураков. Потому что на самом деле был царь, впервые взявший в руки столько власти, чтобы называться царём. И были бояре и попы, которые не хотели эту власть отдавать. И среди них был Филипп, особо наглый поп, который царю по такому поводу хамил. Царь это слушал-слушал и однажды сказал: «Буду же отныне таким, каким называете меня!» И стал. И первым, кому он это разъяснил, посредством своего любимого опричника Малюты и удавки, как раз и был поп Филипп. Ты понял?

– Нет, Шеф. Наверное, я действительно дурак.

– Ты, Эринг, страна эта проклятая... Вы все... Для вас нет большего удовольствия, чем обсуждать, как криминальный авторитет Жора Палач вдруг стал руководителем Службы безопасности Президента Северной Федерации. Вы приписали мне кучу трупов и заламываете ручонки – ну как же так?! Кого понабрали страной руководить?! Мы-то не такие! Мы-то чистенькие, благородные, человеколюбивые! Где вы все были, со всем вашим человеколюбием, когда вот сюда вломились менты, чтобы уничтожить моё счастье, а? Тогда я ещё никого не убивал... А теперь... Буду же отныне таким, каким называете меня!

Одним рывком он поднял водителя с пола и долго смотрел ему в глаза. Это был уже какой-то иной взгляд… оценивающий, что ли. Потом Шеф усмехнулся и разжал руку.

– Поэтому думай обо мне хорошо. И веди себя прилично.

– Вы… Вы меня не убьёте?

– Дался ты мне... Живи.

Коротким взмахом руки Шеф отправил водителя обратно на лестничную клетку. А сам ещё долго ходил по разорённому бывшему жилищу.

Перед уходом водитель снова взглянул на трупы бомжей. Потом на Шефа.

– Не беспокойся... Я всё сделаю! – мимоходом бросил тот. – Сочини Эрингу душещипательную историю о том, как я в своё рабочее время, используя служебное положение, гонял на казённой машине чёрт-те куда, встречаться со своим прошлым.

У входа в подъезд он вдруг остановился. Опустил голову. Тихо произнёс, обращаясь непонятно к кому:

– Встречаться со своим прошлым... Ну почему с прошлым? Почему? Я ведь... Я ведь честно не хотел, чтобы оно всё вот так... Так получилось и так закончилось.

Перед отъездом Шеф протянул водителю добытую неизвестно откуда фляжку:

– Выпей. Ты сейчас в таком состоянии, что тверёзый точно куда-нибудь не туда въедешь. Да, и ещё... Ты мне никогда не простишь того, что было сегодня. Твоего страха, твоего унижения. Того, что теперь у Эринга ровно столько же причин тебя прихлопнуть, как и у меня. Не хочешь – не прощай. Но хотя бы попробуй это понять: я действительно не хотел ничего этого. Мне хватало каморки на третьем этаже. Но всё получилось так, как получилось. Почему и зачем – я и сам не знаю…

Всю дорогу до столицы он сидел, прижимая к груди старую разделочную доску с рисунком: молодая красивая женщина стоит у окна и встречает рассвет, держа на руках младенца. Разве что прервался один раз на звонок по спецсвязи.

– Эринг? Лиандер беспокоит. Я принял решение насчёт предстоящего Первомая. Подробности лично, но в целом вам понравится. У меня в кабинете через два часа устроит? Отлично, жду.

Вечером по телеканалу «Подстоличье» показали репортаж. Областные новости: в городке Варском бомжи, поселившиеся в расселённых домах на окраине, пытались согреться, развели костёр и устроили пожар. Три ветхие деревянные постройки сгорели дотла, на пепелище найдены останки тел двоих бездомных, погибших при пожаре. В мэрии города пообещали уже на ближайшем заседании рассмотреть вне очереди вопрос о своевременном сносе расселённого ветхого и аварийного жилья.

ОБРЕТЕНИЕ

(ПЕРВАЯ ЖИЗНЬ)

Тот, с кем случается чудо, об этом не знает.

«Талмуд»

1

– Недобрый вечер! Вы позволите?

Девушка подняла глаза.

Вообще-то она специально выбрала этот столик – в самом дальнем углу кафешки. Чтобы никто не мешал. И ей почти удалось. Взяв бутылку самого дешёвого красного вина, она уже почти выпила её, не привлекая ничьего внимания. Пока вот…

Рядом с её столиком стоял человек. В какой-то книжке она однажды вычитала об одном из персонажей: «Никакой какой-то». Вот он и был – никакой какой-то. У него было много особых примет, но, сливаясь воедино, они давали очень даже средний портрет. Незнакомец был явно молод. Коротко стриженные густые волосы тёмно-рыжего оттенка. Прямой нос. Довольно высокий лоб. Тяжёлый подбородок. Одет в импортную чёрную кожанку. Каким-то непостижимым образом всё это, собранное вместе, создавало очень даже невзрачную личность, легко теряющуюся в любой толпе; через минуту и не вспомнить, и не описать. Руки с «музыкальными» пальцами; на среднем пальце правой руки – тяжёлый золотой перстень с каким-то вензелем.

Глаза вот разве что. Незнакомец напомнил девушке Тузика. Когда-то давным-давно к ним, под порог детдома, подкинули беспородного щенка. Парадокс, но он стал всеобщим любимцем. Надо же и детдомовцам кого-нибудь любить? А взгляд у пса навсегда остался грустным. Может быть, он по-прежнему чувствовал, что однажды его предали и подкинули под чужой порог.

У незнакомца вот тоже – был какой-то грустный и немного растерянный взгляд. Поэтому девушка и кивнула.

– Садитесь.

При незваном госте была бутылка хорошего коньяка и большая тарелка с бутербродами. Несколько секунд он смотрел на девушку. Та не выдержала.

– Что вам надо?

– Извините, я не хотел вас обидеть. У вас тоже кто-то умер?

– Нет. Но я вам сочувствую.

Незнакомец налил себе рюмку коньяка, выпил без закуски, поморщился. Произнёс куда-то, как говорят в театре, в сторону:

– Идиотизм какой-то.

Девушка тоже хотела ещё раз приложиться к своей бутылке, но... Кой чёрт его принёс?! Неудобно как-то, при незнакомом молодом человеке. Она потянулась к бутылке, но отдёрнула руку.

Незнакомец понял это по-своему. Подвинул к ней свою бутылку.

– Угощайтесь. Мне тут всё равно много. И потом – если напиваться с горя, то чем-то вроде коньяка.

Он больше не казался девушке похожим на вечно печального брошенного пса Тузика. Она посмотрела на незнакомца ненавидяще. Мало ей… так ещё и этот для полного счастья!

– Кто ты такой и что тебе надо?

– Я не хотел вас обидеть. Не злитесь. Я, наверное, сейчас действительно говорю что-то не то. Это потому, что я впервые оказался в настолько дурацкой ситуации…

Ещё один. Далась она им всем и сразу. Тоже про любовь с первого взгляда врать начнёт?

– И что же у тебя случилось? – на незнакомца пронзительно смотрели карие глаза, полные презрения. Ничему она не поверит. Видела она уже таких. Один из них должен заехать в эту кафешку. От одной мысли девушку чуть не стошнило. Ну и пусть. Она сегодня и налакалась этой красной бурды, чтобы было не так противно. А тут ещё и этот странный тип с коньяком и похоронами. Поубивать бы вас всех!

– У меня умер дед. Он был членом ЦК КПСС. О его смерти даже написали в «Правде» пару дней назад. Но там коротко: смерть вырвала из наших рядов. Мы клянёмся их сплотить ещё теснее. Навеки в наших сердцах. И всё такое. Я помню деда с хорошей стороны. Я бы хотел, чтобы он сейчас был жив. А горевать по поводу его смерти у меня не получается…

Это было уже что-то интересное. Девушка внимательно и настороженно оглядела незнакомца. Чёрная импортная кожанка – страшный дефицит. Тяжёлый золотой перстень на пальце. Дорогой коньяк на помин души безвременно почившего дедушки. Он вполне мог быть внуком члена ЦК КПСС.

– И почему у тебя не получается горевать?

– Потому что я знаю истинные подробности его смерти.

– Да? И что там не так?

– Дед очень любил молодых красивых женщин. Однажды двум своим любовницам он недоплатил, они обиделись, вытащили у него, сонного, партбилет и прямо на чистых страницах написали кляузу в Комитет партийного контроля. Про аморалку и всё такое. И успели отнести куда надо прежде, чем дед прочухался. В общем, пришлось срочно ехать в больницу с инфарктом. Потом в больницу пришла весточка: в партконтроле дело деда разбирает его заклятый друг, так что замять скандал не получится. Пришлось скоропостижно помирать. Ну и, естественно, смерть списала все долги. Пышные похороны, сообщение в «Правде», мы потеряли твердокаменного коммуниста и верного товарища по борьбе... Всё, как положено. Какая-то панихида с канканом в одном флаконе.

Насколько позволяла выпитая красная бурда, девушка собрала мозги в кучу. Посмотрела на незнакомца внимательно.

Похоже, он действительно не собирался её клеить. По крайней мере... Историю про незадачливого дедушку он рассказывал както на редкость буднично, без тени театральных эффектов. Неужели оно и в самом деле так было? А она тогда зачем понадобилась этому странному незнакомцу?

– А я тебе зачем? – спросила девушка. – Какого лешего ты ко мне подсел? Ну, допустим, я тебе поверила. Соболезную. Дальше что?

– Зачем? Не знаю… В эту кафешку я хожу, потому что у меня здесь знакомый официант. Соответственно, и обслужат прилично, и меню куда разнообразнее. Вот этого коньяка – для всех прочих посетителей его сейчас нет, только такое вот, с позволения сказать, вино… – незнакомец взглядом показал на бутылку, стоявшую рядом с девушкой. – Я сюда пришёл потому, что не знаю, как реагировать на смерть деда. И решил немного принять, для лучшего понимания. И увидел вас.

– И что ты увидел?

– Молодую красавицу, у которой случилось большое горе.

Девушка в очередной раз внимательно на него посмотрела. Похоже, он ей действительно сочувствовал. Ну, или по крайней мере в высшей степени профессионально это сочувствие изображал. На всякий случай девушка решила пока не менять тон.

– Ну, увидел, и что дальше?

– Меня посетила дурацкая мысль. Вы что-нибудь слышали про феномен попутчика?

– Про что?

– Феномен попутчика. Представьте – в поезде дальнего следования едут в одном купе два человека. Ехать им, например, неделю. Раньше они никогда не встречались, после поездки, скорее всего, никогда больше не встретятся. И поэтому они друг с другом делятся какими-то своими настолько личными историями, какими ни за что не поделились бы даже с лучшим другом. Я увидел человека, у которого тоже большое горе. И подумал, что, возможно, мне удастся разделить с ним своё горе. И помочь ему разделить его печаль.

– Ты идиот? – девушка воззрилась на незнакомца с искренним изумлением.

– Да, – вдруг как-то сразу согласился он. – Наверное. Во всяком случае, до вас мне этот же вопрос задавали минимум человек пять. Не могут же они все заблуждаться.

С минуту девушка молчала. Вот такого она точно не ожидала. Почему-то вспомнилось: сразу после детдома, пока ей оформляли документы на квартиру, она какое-то время жила в частном секторе, у старушки. Старушка была богомольная, держала в своей комнате иконы. В том числе и икону, изображающую какого-то полуголого человека с длинной запутанной бородой. Юродивый, – поясняла старушка. Девушка сначала смеялась – юродивых она до этого видела только в кино. Там их показывали или просто больными на голову, или хитромудрыми диверсантами, действующими в интересах церковников против трудового народа. Старушка не обиделась. Как могла, объяснила: на самом деле юродивый – это такой особый духовный подвиг. Про подвиг девушка ничего не поняла, зато поняла: юродивый – это тот, у кого мозги как-то не так работают. Не как у всех. Сейчас один из таких, похоже, сидел перед ней.

Она нашла в себе силы улыбнуться. Сказала как можно доброжелательнее:

– Я тебе искренне сочувствую. Помочь ничем не могу. Извини, если не оправдала твоих надежд.

– Может, я чем-то могу вам помочь? У вас ведь тоже какое-то горе.

– Я привыкла решать свои проблемы сама.

– Распитием в одиночку всякой дряни?

Нет, это уже был явный перебор. Девушка выбросила вперёд руку, ухватила незнакомца за воротник, дёрнула на себя. Обожгла ненавидящим взглядом.

– Слушай, ты, идиот! – она каким-то чудом сдерживалась, чтобы не заорать на весь зал; возмущённо шептала ругательства. – Твоё какое дело?! Какого х.ра ты вообще ко мне лезешь?! Я милицию звать не буду, если что! Сама справлюсь!

Она отшвырнула незнакомца обратно на стул. Взяла свою бутылку за горлышко так, чтобы при малейшей оказии отоварить незваного гостя по голове. Встала, намереваясь пересесть за другой столик.

Ойкнула, села обратно.

До этого дня она действительно почти не пила. Тем более вот такую дешёвую бормотуху. Бутылка была большая – 0,7. До прихода юродивого незнакомца девушка успела выпить минимум пол-литра. Одна. Почти не закусывая. Теперь вот… В самый неподходящий момент.

Незнакомец всё понял сразу.

– Держитесь за меня, и пойдём!

Делать было нечего. Впившись в его руку, положив голову ему на плечо, изо всех сил сдерживаясь, она доковыляла с ним до туалета, юркнула в кабинку…

Затем с ней случилась истерика. Очень тихая, но полноценная.

С морем слёз.

– Что вы все от меня хотите?! Ну что вам надо?! Сволочи!..

Она прошептала это, сидя на полу в туалете кафешки. Несчастная, заплаканная девушка, которую только что вытошнило бормотухой. Ненавидяще посмотрела на незнакомца – что, есть повод торжествовать?! И вдруг поняла: того, кто вскоре должен за ней приехать, она просто-напросто убьёт. А потом… Если не получится покончить со всем этим, наглотавшись таблеток – есть и другие способы. Как уже всё надоело. Вот и этот…

– Вот и всё. Всё закончилось! Успокойся. Всё будет хорошо.

Ничего не спрашивая, он поднял её и прижал к себе. Обнял. Погладил по голове.

– Мне от тебя ничего не надо. Просто успокойся. У тебя всё будет хорошо. Чёрные полосы в жизни тоже когда-то заканчиваются.

У него был тихий, успокаивающий и обнадёживающий голос. Сопротивляться ему… Нет, это было невозможно. Он ей улыбался и смотрел ободряюще. Без тени презрения.

– Кто ты такой? Откуда ты взялся?

– Наверное, это судьба... Расскажешь, что у тебя случилось?

Сопротивляться ему было невозможно. Сбиваясь, всхлипывая, она рассказала всё.

Её звали Мария. Кто она и откуда – неизвестно. Когда-то давно к райотделу милиции подкинули кулёк с младенцем, к одеялу была приколота записка: «Мария Красс, 20 марта 1957». Видимо, день рождения. Так потом и записали в документы – Мария Красс. Детдомовская девочка. Выучилась на швею, устроилась на городской швейный комбинат. Начал клеиться комбинатский комсорг. Был послан. Затаил злобу. По сговору с наладчиком оборудования... Короче, есть акт, согласно которому именно Мария виновата в порче фабричного станка, произведённого 60 лет тому назад. Или уголовное дело, или сегодня встретиться с комсоргом и остаться с ним на ночь. Заедет в эту кафешку после работы.

При слове «комсорг» Мария поймала какой-то очень нехороший, мрачный взгляд незнакомца.

– Ну и чем ты мне можешь помочь? – она снова была несчастной, одинокой девушкой, которой хотелось напиться.

– Он приедет сюда на машине?

– Да, у него оранжевый «Москвич».

– Ещё и оранжевый… – незнакомец как-то мрачно усмехнулся. – Что ж, пусть будет оранжевый. Пойдём пока, посидим в зале, подождём. Из окна кафе видно автостоянку. Как только он подъедет, поговори с ним минуты две, а потом выведи его на задний двор кафешки.

– Как?

– Обыкновенно. Скажешь, что хочешь обсудить детали.

– Детали чего?

– Вот и он должен подумать так же. Он же наверняка думает, что ты – обычная детдомовская б..дь, только строптивая. И сейчас будешь торговаться, раз уж всё равно надо ему дать. И он пойдёт за тобой на задний двор.

– А там что?

– Разъяснительная работа.

– А откуда ты знаешь, что он думает и как будет реагировать?

– Потому что комсомольский работник – это особая порода людей. Как и партийный деятель.

– А?..

– Мари, многовато вопросов для первого знакомства. Пойдём, посидим в зале.

Посидеть не удалось: из окна они увидели, как на стоянку около кафе выруливает оранжевая машина.

– Всё, выводи его на задний двор.

Незнакомец, кивнув бармену, исчез где-то в кухне кафешки.

Бармен не возражал.

Ну, и что теперь делать? И что вообще происходит?

Комсюк тихо торжествовал – как торжествуют прирождённые ничтожества. Для приличия, впрочем, произнёс все положенные слова – что он человек чести, все вопросы по испорченному оборудованию будут решены завтра же. Если, конечно, Машка... Хочешь поговорить о деталях? На заднем дворе? Ну, пошли.

Когда они повернули за угол пристройки, за которым и начинался задний двор кафешки, у комсюка потемнело в глазах, и он согнулся пополам. Дикая боль от резкого удара ниже пояса. От второго такого же удара он распластался на земле, после чего ему на горло наступили ботинком. Вот в самом прямом смысле – ботинком на горло.

Над ним возвышался человек в чёрной кожанке с характерной стрижкой работника компетентных органов.

– Здравствуй, дружок! – улыбаясь, произнёс человек. – Это ты сегодня удачно зашёл. Сейчас доставлю тебя к товарищу Блоху, а уж дальше – свою свободу и неприкосновенность жопы будешь выторговывать у него. Статья тебе, в случае чего, сам знаешь, какая корячится. Как говорят в тех местах, позорная... Так что учись кукарекать, петушок.

Это был какой-то полный сюрреализм. Мария ожидала чего угодно, но только не такой реакции. Комсюк мог заорать, попытаться драться… Однако при упоминании некоего таинственного Блоха он побелел, и казалось, вот-вот грохнется в обморок. Незнакомец убрал ботинок с его горла, встряхнул безвольную тушку комсюка, снова улыбнулся.

– Поехали, дружок. Что зря время терять? Всё товарищ Мария про твои сексуальные подвиги уже расписала, товарищ Блох прочёл с удовольствием.

– Не надо!.. – прохрипел комсомольский активист. – Пожалуйста, только не…

– А почему не надо? До девочки из детдома домогаться надо, станок портить надо, а на проработку не надо? Обоснуй, радость моя.

Незнакомец разжал руку, комсюк рухнул обратно на землю. – Не надо!.. Я… Я готов… Чем угодно… как угодно… искупить… Он вдруг ткнулся в ноги девушки:

– Я не знал! Клянусь! Не знал, что ты… что вы… простите меня!..

Мария отшатнулась. Он и раньше-то был ей противен, а сейчас – особенно. Раньше был лощёный слизняк, а теперь – просто слизняк.

– Дюже грешен ты, раб божий комсорг… – печально констатировал незнакомец. – На покаяние тебе надо. В Сибирь…

– Нет... Прошу, не надо! Неужели нет другого выхода?!

Ей-богу, таких отчаянных воплей Мария ещё не слыхала никогда.

– Выход всегда есть… – незнакомец рассматривал комсорга сверху вниз, как удав – кролика. – Кого ты своим нехорошим поведением заинтересовал – ты уже понял. Уровень беспокойства, причинённого тобой важным людям, представляешь. Поэтому…

Он посмотрел на Марию. Потом на комсорга. Потом опять на Марию. Поманил комсорга пальцем. Тот мгновенно вскочил. Незнакомец что-то тихо ему сказал, отчего комсорг побелел, сглотнул, но возражать не посмел.

– А сроку тебе – как в сказке: три дня и три ночи. Будешь дурковать…

В ответ комсорг затряс головой – нет-нет, что вы!

– Ну, тогда – пшёл вон.

– Что это было? – пару минут Мария просто не могла прийти в себя от увиденного. Комсорг, после команды незнакомца, мгновенно уполз с заднего двора, потом рванул к своему «Москвичу» и уехал. А незнакомец стоял, рассматривая асфальт под ногами. На вопрос девушки обернулся к ней.

– Это была разъяснительная работа. Если через три дня он вызовет тебя к себе – то будь ласкова, сходи. Домогаться тебя он точно больше не будет. Может, даже кое-что передаст. Если в самом деле передаст – оставь всё себе. Тебе как раз должно хватить для полного счастья. Извини, если что не так.

Развернулся и пошёл с заднего двора. Некоторое время девушка стояла в оцепенении, потом кинулась следом... В кафешке незнакомца не было, перед кафешкой – пустела площадка, где-то вдалеке шли отдельные редкие прохожие.

2

– Стешка, я вообще ничего не понимаю! И не знаю, что делать дальше.

Сколько Мария себя помнила, они всегда были вместе. Две детдомовские девочки-ровесницы. Она и Стешка. Тысячу раз ссорились, тысячу раз мирились, дружили уже невесть сколько лет. Знали все секреты друг друга. Ну, или почти все. Про домогательства комсорга Мария промолчала – настолько всё это было противно. Но теперь – пришлось рассказать и про них.

При распределении жилья повзрослевшим сиротам девушки добились, чтобы им дали квартиры в одном доме, пусть и в разных подъездах.

Сегодня они сидели на кухне у Марии. На столе лежала куча денег. В самом прямом смысле – три тысячи марок мелкими купюрами. Десять пачек трёшек. Зарплата и все премии швеи Марии Красс за два года работы на Варском швейном комбинате.

Плотный бумажный пакет с трёшками ей сегодня вручил комсорг. В своём кабинете, оставшись один на один. Как раз через три дня после... Был комсорг жалкий, пришибленный какой-то.

Только когда Мария уходила, обиженно пробормотал в спину: – Так бы сразу и сказала, что с гэбистом трахаешься… Впрочем, тут же испугался своих слов, замолк, побледнел.

– Машка, ну ты хоть что-то о нём знаешь? Ну не может же быть, чтобы совсем ничего!

– Он на юродивого похож... То есть... Внешне не похож, а...

И дедушка у него умер, член ЦК КПСС.

– Да-а… тяжёлый случай.

Два года тому назад Стешка вышла замуж. Супруг на своей работе был ещё и агитатором-пропагандистом (доплата – в среднем 40 марок в месяц; деньги в семье с маленьким ребёнком явно не лишние), поэтому тот самый номер «Правды» был найден ещё позавчера. На второй странице. Внизу. В чёрной рамочке. После тяжёлой непродолжительной болезни скоропостижно скончался член Центрального комитета Коммунистической партии Северного Союза Франц Михелевич Лиандер. И дальше – всё, как говорил незнакомец. Смерть вырвала из наших рядов. Навеки в наших сердцах. Являл образец беспримерной верности делу. И ещё шесть строчек столь же бессмысленного формального официоза. Фотография усопшего – действительно чем-то похож на незнакомца из кафе, только старенький, а незнакомец был молодой.

Сначала Мария честно пыталась всё это забыть. Проклятый акт о порче давным-давно трухлявого оборудования был уничтожен… точнее, вдруг выяснилось, что его никогда и не было. Ну, в самом деле – разве могут быть виноватые в том, что сто раз латаный-перелатаный станок производства 1919 года вдруг взял и сломался? После шестидесяти-то лет эксплуатации.

А сегодня вдруг материализовались эти самые трёшки. Три тысячи марок. Явно не такая сумма, за которой никто никогда не придёт. Незнакомец, который предположительно Лиандер (ну, если внук по прямой мужской линии), хоть и сказал «оставь себе»… но это три тысячи. Это не коньяк допить.

– Стешка, ну вот хоть убей! Я попыталась напиться в драбадан. Тут подсаживается он. Начинает говорить. Говорит какую-то ахинею... Про феномен попутчика... Соглашается с тем, что он идиот... Потом это всё... Я даже не спросила, как его зовут!

– Так, Машка... У него знакомый бармен в том кафе. Уже кое- что.

– Да бармен, скорее всего, и разговаривать не станет. Особенно если он действительно… того… из органов.

– Если из органов – то они тобой сами заинтересуются. Так что для начала – убери вот это всё обратно в пакет, а пакет спрячь получше.

Часов до трёх ночи Мария не могла уснуть. Просто лежала в постели и думала. Странное дело – в голову почему-то лез не комсорг и не трёшки эти проклятые. Вот она проблевалась и сидит на полу уборной в кафешке. Ждёт издевательств от этого юродивого. Потому что... Людей, которые её хоть раз по-настоящему пожалели, она могла перечесть по пальцам. Остальные – в лучшем случае не обращали на неё внимания. Вот и этот... Только что она ему хамила, сейчас он, несомненно, отыграется. Он видел её позор. Вместо этого он прижимает её к себе, гладит по голове и успокаивает. Хоть и совсем недолго. И вообще – ей очень редко кто говорил «вы». А он говорил. А потом исчез. «Извини, если что не так». Да всё не так!

…Город Варский когда-то назывался Богородицын. Потому что его единственной достопримечательностью был монастырь, а в монастыре – храм в честь Рождества Богородицы, а в храме – мощи каких-то особо почитаемых угодников, к которым на поклонение ходила вся дореволюционная Мошковецкая губерния. А ещё в городке была уездная тюрьма, в которой при царе умудрился посидеть товарищ Варский – какой-то второстепенный народный комиссар в первом составе Совнаркома. Поэтому при большевиках городок сначала переименовали в честь наркома, а затем поставили уникальный памятник товарищу Мавзолейному. Целая скульптурная группа на центральной площади: заседание Совнаркома; по центру сидит гениальный вождь и учитель трудящихся всего мира; на стене – карта Страны Советов; около карты стоит и что-то показывает вождю нарком товарищ Варский.

Монастырь закрыли, чудо-мощи дели неизвестно куда, а бывшие монастырские здания... Когда-то «оплот религиозного культа» занимал лучшее и самое благоустроенное место в городке. В годы разрух и разных войн в бывшем монастыре понаделали коммуналок, а в более благополучные времена – восстановили старинные здания в их историческом виде и открыли уникальный рынок на бывшей центральной монастырской площади.

От столицы до Варского было километров 50. Как раз удобно возить интуристов. И показывать им миролюбие советских людей. Вот городок, вот, в центре городка – красивая старинная архитектура, а на площади посреди архитектуры – рынок сувениров. Всевозможные игрушки и иные поделки «под старину». Не очень взыскательному интуристу – традиционную матрёшку, более тонкой натуре – всё что угодно, от свистульки до резной расписной шкатулки. Всем – обзорная экскурсия по городу, с непременным обозрением памятника товарищам Мавзолейному и Варскому и с комментарием, что изображено тут начало мирного строительства в молодой Республике Советов, только что закончившей гражданскую войну. И докладывает нарком Варский про то, как, разрухе вопреки, возводятся школы, больницы и жилые дома. Интуристы умиляются, всем хорошо.

Мария тоже любила этот рынок. Может быть, так сказывался комплекс недолюбленной детдомовской девочки, но только она часто покупала тут всякие забавные игрушки; полквартиры успела ими забить.

Сейчас у неё был стресс. Незнакомец, деньги эти проклятые... Нет, определённо – надо сходить на рынок и чем-нибудь себя побаловать.

Ей как-то сразу понравился чёртик, вырезанный из корешка дерева. Он сидел на пеньке и улыбался – одновременно и ехидно, и как-то по-доброму.

– Сколько? – спросила девушка, ища глазами продавца. Столы с игрушками стояли плотными рядами, так сразу не определишь, кто чем торгует.

– Ну, если тебе – то червонец.

Голос продавца раздался откуда-то сбоку. Мария вздрогнула.

Сегодня он был одет попроще. Обычная куртка серо-зелёного, болотного какого-то цвета. Хотя тяжёлая печатка на пальце – по-прежнему.

– Это ты?! – девушка уставилась на того самого незнакомца. – Здесь?!

– А где я должен быть? Это мои поделки, я их продаю.

– Тебя зовут Лиандер? – выпалила Мария первое, что пришло в голову.

– Типа того. Джордж Маркович, если по паспорту. Впрочем, надеюсь, ты никогда не станешь так меня называть.

– Почему?

– Потому что мы с тобой вроде как не на бракоразводном процессе, когда мужчина и женщина демонстративно величают друг друга по паспорту в приступе искренней взаимной ненависти.

Он улыбнулся ей. Почти как чёртик. Одновременно ехидно и по-доброму.

Ах, да, чёртик. Стоит червонец. Ах, да, деньги… – Мне надо с тобой поговорить! Очень надо! Не при всех.

– Подождёшь минут пятнадцать?

Этого времени незнакомцу хватило, чтобы собрать с лотка все свои поделки, кроме чертёнка на пеньке, отнести их куда-то на рыночный склад… – Куда пойдём?

А действительно – куда с ним идти? И зачем?

– Здесь где-нибудь есть место, чтобы поговорить без посторонних?

– Пожалуй, что есть.

В бывшей монастырской трапезной устроили очень даже милый ресторанчик. Правда, в основном для интуристов. Поэтому ресторанчик был дорогой, и Мария сама никогда бы туда не пошла. Но сейчас отказываться было неприлично. Они уселись в «кабинете» – маленькой отдельной каморке.

– Пить будешь? – поинтересовался Джордж Маркович.

– Издеваешься?

– Нет, спрашиваю. У них тут отличная медовуха. Ты когда-нибудь пробовала медовуху?

– Нет.

– Ну вот, есть повод. Только больше одного стакана брать не советую. Очень опасная штука. Жутко хмельная, но пока пьёшь – даже не чувствуется. Так что закусывать тоже будем. Ты что любишь?

Девушка пожала плечами – выбирай сам.

– Слушай, Мари, а ты вообще как – с хорошими новостями?

– Вообще да. Даже, наверное, с отличными.

– Ну, тогда будем портить себе здоровье. Раз у тебя всё хорошо, это надо отметить медовухой и сладостями.

Они опять сидели друг напротив друга. Пока несли заказ, Мария не удержалась – уставилась на Джорджа. Он почему-то не возражал.

– Скажи, наконец, кто ты такой и откуда взялся? Ты свалился на меня, как… я даже не знаю.

– Взаимно. Ты тоже на меня свалилась совершенно внезапно.

– Я? На тебя? Я просто пришла в ту кафешку, потому что… ты знаешь. А вот откуда ты появился? И почему подсел ко мне?

– Ты всё равно не поверишь.

– А ты попробуй.

– Вот все эти фигурки – это мои работы. Так что немного художника во мне точно есть. Ты согласна?

– А то!

– А художник – ну, настоящий, по крайней мере отличается от всех прочих людей тем, что видит не только внешность. Может, мне тогда показалось, но я увидел в тебе, пожалуй, самого несчастного человека на земле. Причём тебе это особенно не идёт. Попробуй как-нибудь рассмеяться перед зеркалом. Или хотя бы улыбнуться. Твоё естественное состояние – быть счастливой. Но что-то у тебя пошло не так. Мне это не понравилось. Я решил, что так быть не должно. Потому что это неправильно.

– Ты странный.… Как будто откуда-то не отсюда.

– Наверное. Но я вижу вот так.

– И поэтому ты решил меня пожалеть? Ну, там, в туалете?

– Нет, не поэтому. Просто есть законы, которые нельзя нарушать.

– Какие ещё законы?

– Если хочешь, моральные, хотя я и ненавижу это словечко. Пожалуй, даже больше, чем фразу «морально-нравственные устои». Ну да ладно, не в том дело. Просто есть вещи, которые делать нельзя. Нельзя делать зло без необходимости. Нельзя грабить нищего. Нельзя бить беззащитного. Даже если бы ты всё же накинулась на меня с кулаками – тебя нельзя было бить. Потому что у тебя была какая-то большая беда, а ты была перед ней беззащитна. Это я понял уже по тому, как ты сидела за столиком и хлебала бормотуху.

– Нельзя бить беззащитного... Нельзя грабить нищего... Ах, да! Знаешь, почему я тебя потащила поговорить с глазу на глаз? Деньги. Позавчера комсорг передал мне пакет, в нём – три тысячи марок мелкими купюрами.

– Успел за три дня и три ночи? Надо же... Неужели я всё так точно угадал?

– А что ты угадал?

– Ну, поскольку ты всё равно об этом спросишь, то лучше сказать сразу. Ты всё равно начала бы допытываться с пристрастием – кто такой товарищ Блох, от упоминания которого обделался твой комсорг? Отвечаю: товарищ Блох – это такой боец невидимого фронта. Его служба и опасна, и трудна, и на первый взгляд как будто не видна. Это гэбист, только он специализируется не на заезжих в наш городок иностранцах, а на местных ребятах, которым расстрел корячится за их дурное усердие в сфере торговли и производства ширпотреба. Ты сказала, что работаешь на ткацком комбинате, и комсорг оттуда же. То, что ткацкий комбинат работает не только на государство, но и на каких-то сильно богатеньких цеховиков – я уверен на 250 процентов. В официальную рабочую смену вы там шьёте всё, что велит государство согласно плану, а после смены – некоторые остаются, чтобы ещё немного пошить для себя всякого дефицитного ширпотреба. Понятное дело, что таких вот ударников надо отбирать специально и тщательно, чтобы не болтали лишнего. Наверняка занимаются этим естественным отбором и комсорг, и парторг – кто лучше них знает каждого в трудовом коллективе? Понятно, что они делают это не просто так. Исходя из этих догадок, я и подумал…

– Что же ты подумал?

– Номер раз. Товарищ Блох очень любит деньги. Особенно если это деньги всяких жуликов. Потому что, когда ты отбираешь наворованное у жуликов, ты вроде как Робин Гуд. Номер два. Сколько этих жульнических денег крутится около вашего комбината – един Аллах ведает. Но общий порядок цифр – как раз уровня товарища Блоха. Поэтому если взять за хрен не в меру сексуально озабоченного комсорга... Немного его помурыжить... То вскоре многие подпольные миллионеры города Варского станут данниками кого надо. А комсорга-крысу, спалившего всю контору, можно им вернуть ценной бандеролью – после чего его очень быстро уроют… в самом прямом смысле этого слова. Я выстроил такое предположение. Исходя из него, назначил твоему комсоргу на первый раз штраф в три тысячи. После чего, честно сказать, испугался за тебя.

– За меня?

– Могло ведь быть и так, что комсорг тут вообще не при делах. Или даже – что антинаучная фантастика, тем не менее – что Варский швейный комбинат честно трудится на благо родины, а всяких теневиков с цеховиками не подпускает к себе на три версты. И трёх тысяч у комсорга, сидящего на государственной подачке в 150 марок в месяц, нет по определению. И ему ничего не остаётся, как бежать в милицию с кляузой о вымогательстве у него денег швеёй Марией и её подельником. И вот это был бы пи.дец… извиняюсь. Но, слава Эволюции, всё оказалось именно так, как надо. Можешь швырнуть в меня стаканом с медовухой, обматерить и гордо уйти, я всё пойму.

– Почему я должна это делать?

– Потому что я реально переживал за исход этой историис деньгами. Я ведь честно хотел тебе помочь, а вышло бы…

– Вышло всё как надо. У меня дома лежат твои три тысячи,и я должна тебе их отдать.

– Не возьму. Они все твои. Ты их честно заслужила.

– И я не возьму. Если бы ты всё это не придумал... В детдоме меня за то, что я не поделилась с тобой, немедленно объявили бы крысой и побили. Я так не могу.

Бывший незнакомец вдруг поднял на неё глаза и внимательно посмотрел. Мария поёжилась. Так же он смотрел на ползающего у него в ногах комсюка.

– Мари, давай договоримся сразу. Есть какие-то вещи, в которых я не позволю спорить даже тебе. Это моё решение. Ты честно заслужила эти деньги, и они все твои. Делай с ними что хочешь. Лучше всего – истрать на какие-нибудь безделушки, делающие тебя счастливой. И второе – ты ничего не слышала ни про товарища Блоха, ни про всё прочее. Говорю тебе это, потому что если кто-то начнёт об этом болтать – то меня вскоре убьют хулиганы, пожелавшие завладеть моей печаткой. Но ещё раньше тебя случайно переедет в укромном переулке бухой лихач. Это серьёзно, Мари. Поэтому рассчитываю на твою сознательность.

– Я никому не скажу, честно.

– Ну и умница. Будь счастлива, ты это заслужила.

Как всё-таки меняется его лицо. Одна улыбка – и... Напротив Марии сидел весёлый, беззаботный юноша. Наверное, шутник и балагур. И совершенно искренне желал ей счастья.

Они чокнулись. Мария посмотрела на пустой стакан. Медовуха и в самом деле была вкусная и пилась легко.

– Так больше одного стакана точно нельзя?

– Тогда мне придётся тебя провожать до дома. А у тебя наверняка есть, назовём его так, парень. Причём наверняка из самой мерзкой мужицкой породы.

– С чего ты так решил?

– Потому что, если бы у тебя был мужчина, ты бы никогда не сидела в кафе, дожидаясь ненавистного урода, которому надо дать. В лучшем случае, у тебя есть ё.арь... Впрочем, прости, это не моё дело.

– Возьми ещё по стакану. У меня уже год никого не было. Как раз потому, что вокруг много ёбарей, но мало мужчин. Ты, наверное, действительно юродивый. Юродивые умели предвидеть будущее и судьбу.

…Вот зачем она ему всё это говорит?!

– Ну, тогда – за твоё светлое будущее рядом с настоящим мужчиной.

Они чокнулись.

– Юродивый, ты думаешь, я его встречу?

– Обязательно. Иначе и быть не может.

– Почему?

– Подобное притягивает подобное. Ты – очень светлый человек.

И красавица для полного счастья.

Помолчали. Потом Мария брякнула:

– У тебя кто-нибудь есть?

– Я живу у Эльзы. Назовём это так.

– И кто такая Эльза?

– Порочная женщина.

– В смысле?

– Дорогая проститутка.

– Что?!.

Мария поперхнулась медовухой. Да… поворот, однако.

Впрочем, Джордж не смутился от слова совсем.

– Ну, вот смотри. Если сильно коротко. Из своей семьи я ушёл. Из родного села уехал. Жить где-то надо. Здесь, в Варском, я встретил Эльзу – дорогую, чистоплотную проститутку. Ну, поскольку организм требует. Эльза очень любит деньги. Поэтому мы прекрасно сошлись на том, что я ей плачу 50 марок в месяц за право у неё проживать плюс по её обычному тарифу – то есть минимум червонец – за каждую ночь. Обычно она старается на четвертак, поэтому в месяц я ей отдаю марок 150–200.

Да уж... Он умел поразить. Вот как это так – заниматься сексом за деньги? И как это – пользоваться подобными, с позволения сказать, услугами?! Но… не станешь же на него орать и возмущаться?

Не зная, что сказать, Мария сменила тему.

– Из родного села? Это шутка такая? Ты не похож на деревенского.

– Нет, не шутка. Ты, наверное, никогда не видела фильм «Председатель»? Про то, как городской мужик становится председателем нищего колхоза и делает колхоз миллионером…

– А вот и видела. В детдоме мы смотрели всё. Даже фильм «Коммунист». Нас ведь надо было воспитывать в коммунистическом духе…

– Ну, в таком разе сообщаю тебе: «Председатель» – это вольный перепев подлинной истории моего деда по матери. Если сильно коротко, то история такая. Ноябрь сорок первого. Немцы стоят в тридцати километрах от Мошковца. Практически последний рубеж обороны. Его, помимо прочих, удерживает ещё и комбат Феликс Тушер со своим батальоном. Батальон Феликса героически обороняет высоту над деревней Мышино… – Как-как? – Мария улыбнулась.

– Мышино. Впрочем, понимаю тебя... В этом месте все смеются. Ну, в общем, в деревне Мышино – фрицы, на высоте за лесочком – батальон майора Красной армии товарища Тушера. Пятого декабря сорок первого практически в этом самом месте и начинается то самое, что ты проходила в школе по истории как «контрнаступление советских войск под столицей, разрушившее миф о непобедимости вермахта». Батальон Тушера входит в деревню Мышино... И уж не знаю чем, но только она зацепила Феликса. Обыкновенная деревенька, разорённая войной. Сначала фрицы отстрелялись, потом наши... Фрицы ещё и пограбили, пока там стояли... Короче. В сорок пятом уже полковник Феликс Тушер, Герой Северного Союза Социалистических Республик, сорока шести лет от роду, дембельнувшись из армии, поступает в сельхозакадемию. Оканчивает её с отличием и добивается распределения в деревню Мышино, она же колхоз «Новый путь». Где полковника быстро избирают председателем. Дальше много подробностей, как Тушер восстанавливал разрушенную деревеньку, как поднимал тамошнее сельское хозяйство... Короче. В пятьдесят четвёртом, ввиду значительного прироста населения, Мышино официально делают селом, ещё через пять лет – посёлком сельского типа. Колхоз становится миллионером. Его бессменный председатель, в дополнение к Звезде Героя Союза, получает Звезду Героя Социалистического Труда. Ещё через год в посёлке сельского типа Мышино рождаюсь я.

– А дальше?

– А дальше – будем пока считать, что я с моей роднёй не сошлись характерами.

– Как так?

– Обыкновенно. Ты слышала когда-нибудь песенку: «Просто встретились два одиночества, развели у дороги костёр, а костру разгораться не хочется, вот и весь, вот и весь разговор»? Вот както так.

– Всё равно не понимаю. То есть… прости, я не хотела лезть не в своё дело. Не хочешь – давай сменим тему. Хотя у меня не укладывается в голове, из-за чего можно так разругаться с родными.

– Ну, допустим, я-то с ними точно не ругался. Только они со мной. Впрочем, это совсем другая история.

– Чудеса какие-то. Ты не ругался, они ругались…

– Это жизнь, Мари. Она вообще гораздо разнообразнее, чем рассказывают в школе. Эвон, как тебя перекосило, когда я сказал про Эльзу.

– Слушай, ну вот это в самом деле... Перебор какой-то.

– И ты не можешь себе такого представить.

– Нет, не могу.

– А раз ты не можешь себе это представить, то и быть так – не может. И не должно. Правда ведь?

– Джо... Можно так тебя называть? Я иногда действительно тебя не понимаю. Ты... Ты как будто с Марса ё.нулся.

Он расхохотался. Никого не стесняясь. На весь ресторан.

– Мари, ты гений. Только что ты выдала, пожалуй, самую точную характеристику моей личности. Надо запомнить: «С Марса ё.нулся». Вот уж воистину…

– Ты точно не обиделся? Я честно не хотела... Слушай, а почему ты меня называешь «Мари»? Все меня зовут Машей.

– Не могу объяснить. В тебе есть что-то такое... Ты мне кажешься… не знаю. Порядочнее, что ли, чем большинство людей. Если хочешь – чище. К тому же на Маш, Машек и Манек я в родном колхозе насмотрелся. В принципе, если тебе не нравится, я могу звать тебя Марго.

– Марго? Почему?

– Потому что королева.

– Я? Королева?

– Ну, типа того. Просто ты ещё сама это не вполне понимаешь.

Но, надеюсь, однажды поймёшь. За взаимопонимание!

Одним махом они оба допили медовуху. Джордж посмотрел в пустой стакан, потом на Марию, улыбнулся:

– Ну, будь счастлива. И это... Не стесняйся тратить деньги. Это тоже сложно понять, но ты когда-нибудь поймёшь: они не более чем цветная резаная бумага.

– До свидания…

Нет, а что ещё ему сказать? Разве что…

– Всего тебе хорошего, Джо. Я всё понимаю. Тебя ждёт проститутка Эльза.

Вот дура! Ну вот зачем?! Чего тебе, в самом деле, от него надо?

Живёт, как хочет.

Джордж, однако же, не обиделся. Снова сел за столик напротив Марии. На неё, впрочем, не смотрел. Произнёс опять куда-то в сторону:

– Никто меня не ждёт…– А Эльза?

– Эльза сдаёт мне часть своей квартиры и оказывает сексуальные услуги.

…Что он там говорил про «встретились два одиночества»? Ах да, это про его сложные отношения с роднёй. Такой образ, из популярной песенки.

– И зачем тогда тебе такая жизнь, Джо?

– А ты что предлагаешь – покончить её самоубийством?

– Ну, вот зачем ты так? Я... Ну, я опять как-то не так выразилась. Я не в этом смысле…

– Да я понял. Отвечаю: жить с проституткой Эльзой в Варском мне нравится куда больше, чем жить с роднёй в посёлке Мышино.

– Да, конечно... И вообще, извини, я, наверное, действительно зря взяла ещё медовухи. Я не хотела соваться в твою жизнь.

Ну, вот и всё. Сейчас он точно мило улыбнётся, они попрощаются, скажут друг другу какие-то формальные вежливости...

Почему она так этого не хочет?!

– Джо, раз уж тебя никто не ждёт... Про… проводить меня домой после второго стакана – это шутка была?

– А это на твоё усмотрение. И смотря где ты живёшь.

– На окраине… – грустно выдохнула Мария. – Чуть не на самом краю города.

– Слушай, а мне это нравится. Только пойдём пешком. Вот из принципа.

Городок Варский был хорош тем, что из центра до самой дальней окраины пешком можно было дойти максимум за час. Окраина, где жила Мария, была не самой дальней – до неё было где-то три четверти часа. Это если обычным шагом. Но Мария брякнула, что ей хочется подышать воздухом, потому как медовуха действительно пьяная – поэтому они шли примерно час двадцать.

Ещё на выходе из ресторанчика она споткнулась о ступеньку. Джордж это понял так, что спутница, похоже, действительно перебрала медовухи, и протянул ей руку. Она взяла. Даже не так – уцепилась. И сейчас почему-то дико боялась выпустить его ладонь из своей. Надо было заговорить, но о чём? Как назло, все темы для разговоров вдруг закончились. Джордж тоже не проявлял инициативы – молча шёл рядом, поддерживая девушку за руку. Вот сейчас они придут. И дальше что? Звать его к себе? Распрощаться у подъезда?

Тайком она бросала на него взгляды. Первое, что лезло в голову, – это отрывок из недавно вычитанной в каком-то журнале «Сказки про Федота-стрельца, удалого молодца». Этой пьеске пророчат большое будущее и огромную популярность. Хотя действительно складно написано. «Был Федот ни красавец, ни урод; ни румян, ни бледен; ни богат, ни беден; ни в парше, ни в парче – а так, воопче». Джо, судя по посиделкам в ресторане и всё тому же золотому кольцу на пальце, вряд ли был из небогатых. А вот в остальном... «А так, воопче». Нет, больше она не станет пить медовуху. Действительно, лезет в голову чушь какая-то. А Джо – он наверняка сейчас думает, что у неё начальная стадия алкоголизма. …Так, стоп. Ей уже не всё равно, что он о ней думает?

– Мы пришли…

Они стояли во дворе старого деревянного дома. Три подъезда, три этажа. Недавно в очередной раз выкрашен, но даже свежая краска уже не может скрыть всю ветхость постройки.

– Ты здесь живёшь?

– Да. Когда мне исполнилось 18 и надо было выпускаться из детдома, мне предложили на выбор – однушку в хрущёбе на другом конце города или двушку здесь. Я выбрала двушку.

Да, пусть он знает, что у неё есть вторая комната. Хотя зачем?

Джордж тяжело вздохнул.

– Что-то не так?

– Вот б.яди… – произнёс он, в очередной раз не обращаясь ни к кому конкретно.

– Ты о ком?

– Да я, кажется, знаю, кто конкретно разворовал деньги, выделенные на нормальное жильё для сирот. И кто сейчас живёт в тех квартирах. Понимаешь, Мари, есть вещи, которые делать нельзя. Просто потому, что нельзя. Вот этого шедевра деревянного зодчества барачного типа здесь быть не должно. По бумажкам тут наверняка красуется кирпичная новостройка.

– Ну... Я, как въехала, несколько месяцев доводила квартиру до ума... Но, кажется, у меня получилось. Хочешь посмотреть?

Она снова взяла его за руку и потащила за собой в подъезд.

Вот и определилось. А впрочем... Нет, она просто обязана отдать ему хотя бы половину денег комсорга, раз уж все не берёт!

А для этого его надо затащить к себе в квартиру.

– Проходи! Раздеться можно здесь.

Мария с тревогой оглядела своё жилище. Пожалуй, ему действительно не понравится. Очень маленькая квартира. Две смежные очень маленькие комнаты. Очень маленькая кухня. Очень узкий коридор. Даже не предложишь «проходи в ванную, умывайся». Потому что ванной как таковой нет. Выгороженное узкое пространство, куда помещаются унитаз, душ и полтора метра бельевых верёвок. Раковина – на кухне: и умываться, и посуду мыть. Кое-где действительно труха сыплется…

– Слушай, Мари, а я не думал, что ты ещё и Марья-искусница.

Ты всё просто отлично обустроила.

– Ты смеёшься?

– Ни разу. У тебя здесь удивительная гармония. Ты – одинокая детдомовская девочка, как я понял. И ты устроила себе гнёздышко одинокой детдомовской девочки. Чтобы приходить сюда и здесь лечить свои страхи и психотравмы…

Мария оглядела своё жильё. Квартира как квартира. Старенькая мебель – покупалась по дешёвке или вовсе появлялась здесь, когда прежние владельцы хотели выбросить на помойку, хотя вещь ещё очень даже ничего. Стоит почти впритык друг к дружке. Ну, везде покрывала и скатерти – так на то она и швея, сама себе шила. Ну, ещё она регулярно прибирается и вытирает пыль… – А что здесь особенного? – спросила она.

– Ты любишь шить – швейная машинка и покрывала, которые ты делала явно сама. Чистота – значит, уважаешь себя. И вот эта куча игрушек везде, где только можно… особенно мягких. Создаёшь себе детство, которого у тебя не было... Прости, если полез не в своё дело.

– Не на что обижаться. Ты, как всегда, прав. И всё замечаешь. Проходи на кухню! Я сейчас!

Пакет с деньгами лежал в шкафу в дальней комнате, под кучей белья.

– Да не стой, садись!

На кухне умещались только плита, стол, маленький холодильник, раковина и пара шкафов под потолком. Джордж как раз уместился на табуретке между столом и стеной, под шкафами.

– Не хочешь брать всё, возьми хоть половину! Ну, она-то честно твоя!

Мария высыпала пачки купюр на стол. Может, вид денег на него подействует? Сложно отказаться от такой кучи… Джордж улыбнулся.

– Оставь всё себе и больше об этом не думай. Ты мне ничегоне должна.

– Ты так говоришь, будто столько денег видишь каждый день.

– Ну, не каждый… но двести тысяч я видел.

– Сколько?

– Двести тысяч марок. Купюрами по 25. Восемьдесят пачек четвертаков. Они еле-еле умещались в довольно большой чемодан. – И где ты их видел?

– У себя в семействе... После чего понял, что мне с ними точно не по пути. Но это совсем другая история, и я не хочу про это говорить. Давай про что-нибудь хорошее. Скажем, про удачное завершение твоего приключения с комсоргом.

– Это надо отметить... У меня водка есть.

Мария ткнулась головой в дверной косяк. Вот дура! Нет, даже идиотка!

У неё действительно есть водка. В прошлом году на день Октябрьской революции муж Стешки достал несколько бутылок «Сибирской», экспортный вариант. Этикетка отливает серебром, латунная винтовая пробка… все дела. Одну бутылку они со Стешкой время от времени пригубливали на этой кухоньке. По особо торжественным случаям. За полгода выпили всего полбутылки. Потому что вообще-то Мария ненавидит крепкий алкоголь, а у Стешки маленький ребёнок. Но, блин, что сейчас должен думать Джо?!

Она оторвала голову от косяка и виновато посмотрела на гостя.

– Воображаю, что ты сейчас про меня думаешь…

– Я думаю, что твоя история с комсоргом началась не один месяц назад.

– Ну да, больше полугода.

– Ну вот. Полгода он тебя, так или иначе, домогался… приставал… намекал, наверное, что ты – детдомовка и защитить тебя некому... Так?

– И так было.

– Ну вот. Полгода таких издевательств... И вот, твой мучитель унижен и крепко наказан деньгами. Я думаю, это вполне себе повод выпить водки.

– Правда?

– Правда.

Водка пошла хорошо. Мария наполнила рюмки до краёв. Гость выпил вместе с ней, улыбнулся.

– Спасибо за угощение. Ну, вот, наверное, и всё. Будь счастлива, Мари. Я верю – у тебя всё получится.

Действительно – вот и всё. Его надо проводить…

Узкий коридор. На выходе из кухни Мария запнулась… случайно запнулась. От волнения. Забыла, что там порог. Налетела на Джорджа, они вместе – в угол. Рука гостя оказалась на её груди.

Дальше отступать было некуда.

Девушка взяла руку Джорджа и решительно просунула к себе под платье. Посмотрела гостю в глаза.

– Ты чувствуешь?

Он улыбнулся.

– Что именно?

– То есть как это – что?

– Во-первых, я чувствую, как колотится твоё сердце. Во-вторых, как твой сосочек стал твёрдым.

Вот теперь он точно был похож на резного чёртика на коряге.

Тот улыбался точно так же – одновременно ехидно и по-доброму.

– Ну, тогда перестань вы.бываться и пойдём поеб.мся!

Она решительно впихнула гостя в комнату и толкнула на диван.

…Кукушка в часах, висевших в соседней комнате, прокуковала два часа ночи.

– Джо, ты спишь?

– Нет.

Сначала Мария задремала, положив голову на плечо гостя, но ненадолго. Когда проснулась, он вроде бы спал. Стараясь лишний раз не шевелиться, чтобы не разбудить Джорджа, девушка долго лежала и думала всякие дурацкие мысли, которые упрямо лезли в голову. Прежде всего – а вот дальше теперь что? Странный незнакомец Джо действительно как будто свалился на неё с другой планеты... Наконец, просто лежать надоело.

– Тоже нет?

– Тоже нет. У меня есть мысль, и я её думаю.

Девушка присела на край дивана. Довольно светлая весенняя ночь; видно лицо собеседника. Джордж лежал и чему-то улыбался. Ему было хорошо.

– А о чём ты думаешь?

– Надо купить блокнот.

– Блокнот? Зачем?

– Я впервые встретил девушку, которая так изящно матерится. Надо будет записывать. «Хватит выё.ываться, пойдём пое.ёмся!» Это высокое искусство... И про Марс тоже.

– Я постараюсь больше так не выражаться... На самом деле я стараюсь никогда не ругаться.

Она снова легла и положила голову ему на плечо.

– Почему это не будешь? У тебя так красиво получается…

– Ну, это... Я ведь, на самом деле, и пить не люблю. Хотя ты, наверное, не поверишь. Поэтому, когда я выпью лишнего, оно как-то само так получается. И от чувств тоже... Если ты понимаешь.

– Можешь не объяснять. На самом деле, я вот такого не ожидал.

– Чего ты не ожидал? Что… у нас с тобой будет вот так сразу?

– Как бы тебе поточнее объяснить... Сейчас с тобой у меня было как в первый раз. И я никогда не думал, что это возможно – ещё раз пережить то же самое, как тогда. Особенно после большой профессионалки Эльзы. А вот, оказывается, бывает.

– А в первый раз – это как? Тебе понравилось или не понравилось?

– Это... Это открытие какое-то. Не знаю, как точнее объяснить.

– А как у тебя было в первый раз? По любви или... как с Эльзой?

– У меня было с девочкой, которая, похоже, была в меня влюблена. Не так, чтобы серьёзно, но... У тебя же была какая-нибудь подростковая любовь?

– Не только была. Моим первым мужчиной стал человек, в которого я втюрилась. Мне тогда было 15, и казалось, что это огромная-огромная любовь на всю жизнь... А ты любил свою первую девочку?

– Я охренел, когда выяснилось, что она меня любит. Или, как ты выражаешься, она в меня втюрилась. Потому что про неё я точно не подумал бы, что так может быть.

– Почему?

– Потому что она была… вот только не смейся, ладно? Она была нашим школьным комсоргом. Причём, в отличие от вашего, она была идейная. Она прочитала учебник по обществознанию и восприняла всё, что там написано, совершенно всерьёз. А меня уже тогда посещали сомнения, поэтому иногда я её доводил просто до бешенства.

– А что такое ты делал?

– Задавал всякие вопросы. Типа – что такое «родина» и с чего вдруг я ей что-то должен? Представь, как на это реагировала идейная комсомолка лет 15–16 от роду. И я никогда бы не подумал, что она меня утащит со школьного выпускного, приведёт к себе домой, решительно заявит, что родители уехали на два дня... Потом сама первая разденется... В общем, я как-то реально охренел. А потом оказалось, что это и приятно, и несложно. Присуще,

так сказать, каждому от природы… – А потом что?

– Ничего. Потом я уехал из родимого посёлка, и больше мы не виделись. Хотя вспоминаю её с благодарностью.

– А мне немножко стыдно за свой первый раз.

– Почему?

– Потому что у меня было с женатым человеком и отцом маленького ребёнка. Причём очень порядочным. Наверное, ему до сих пор стыдно перед женой, хотя он вряд ли ей что-то рассказывал.

– Понял. Дальше можешь не вспоминать.

– Нет, я всё-таки расскажу. Уже хотя бы потому, что ты мне рассказал свою историю про первый раз. Только я не знаю, с чего начать…

Она приподнялась на локте и посмотрела Джорджу в глаза. Сейчас он опять был похож на того странного незнакомца, который утешал её в туалете кафешки, прижимая к себе. Он точно всё поймёт и не станет смеяться.

– Джо, ты представляешь, что такое детдом? Какие там… отношения между мальчиками и девочками старшего возраста?

– Я много что представляю… и это тоже.

– В общем, однажды ночью два подонка попытались меня изнасиловать. Я сумела не только вырваться, но и порядком изуродовала морду одному из них, у него потом так и остались шрамы. Там было всё ясно, поэтому, чтобы не связываться с милицией, всё списали на несчастный случай. Ну, как будто подонок с лестницы упал и разбил морду. Но вообще, вскоре мне старшие девочки объяснили, что здесь в 14 лет оставаться девственницей не принято. Тогда я решила, что своего первого мужчину я в любом случае найду сама. И нашла. Это был наш школьный учитель физики. Он был молодой, а ещё у него была такая небольшая, но очень красивая бородка. С ней он смотрелся очень внушительно. Я, наверное, и втюрилась-то не столько в него, сколько вот в эту бородку. Если совсем коротко – у меня ушло на всё около года. А потом мы всё-таки оказались вдвоём в закрытой комнате... Я тогда тоже разделась первая, хотя чуть не тряслась от волнения... Ну… у нас было. А потом он почему-то очень расстроился и сказал мне – больше у нас никогда ничего не будет. Чуть ли не выставил меня вон. Знаешь, так плохо мне ещё никогда до этого не было. В каком-то подвале я ревела в голос. Я же его люблю! Ну и что, что мне 15 лет? Что, в 15 лет нельзя по-настоящему любить? Почему он со мной так? В общем, по моему поведению на уроках физики слишком многие стали догадываться, что что-то не так. И тогда он меня вызвал после уроков и сказал – я сам во всём виноват. Я поддался на твои уловки, но это уже не имеет никакого значения. Если хочешь, иди в милицию и всё расскажи. Меня посадят по позорной статье, но я это сам заслужил своей глупостью. Или успокойся и веди себя, как все.

– И что ты надумала?

– Я разревелась и сказала, что просто его люблю. На что он мне показал своё семейное фото: он, его жена и их ребёнок. Что ему очень стыдно за то, что он обманул жену. И сказал, что всё понимает, но со мной никогда не будет. И я поняла, что никому ничего не скажу. Я опять ревела, но... На моём выпускном он сам ко мне подошёл, взял за руку и сказал только одно слово: «Спасибо!» И… я до сих пор боюсь ходить около своей бывшей школы. Вдруг я его встречу. Мне стыдно…

Она уткнулась в плечо Джорджа. Тот погладил её по голове.

– Мари, давай сразу про главное, да? Я пока ещё сам не знаю, что и как дальше будет у меня с тобой. Тебе никогда не приходила в голову такая мысль: каждый человек – это отдельная вселенная? Я оказался в твоей вселенной и пока не понимаю, как тут всё устроено. Но вообще… вообще мне тут скорее нравится.

На этот раз она уснула на плече Джорджа очень быстро и крепко.

– Джо! – он проснулся от того, что Мария его тормошила.– Доброе утро, Мари… – Доброе, доброе!

– Что случилось?

– Джо, прости меня сразу и за всё… но я проспала на работу. Если я через 20 минут не выйду из дома, то точно опоздаю! Вчера я об этом не подумала… – Я всё понял.

Завтракать они сегодня не будут. Право умыться и причесаться гость оставил за Марией. Пока она это делала в очень быстром темпе, Джордж уже собрался.

– Извини, так получилось… – девушка виновато посмотрела на гостя.

– Никаких проблем. Да, это – тебе. Спасибо за всё, я просто не могу не поблагодарить тебя.

Он полез во внутренний карман своей куртки, вытащил довольно солидный ворох разных денег. Нашёл и протянул ей сто марок одной бумажкой. После чего мгновенно полетел в угол.

– Что это?! Что ты делаешь?!

Хозяйка квартиры рванула гостя на себя, после чего опять впечатала в угол.

– Мари, это подарок…

– Какой подарок?! Я провела с тобой ночь, и ты… даёшь мне после этого денег?! За кого ты меня принимаешь?! Я спрашиваю, за кого ты меня принимаешь?!

Скомканная купюра полетела в противоположный угол. На Джорджа смотрели карие глаза, полные презрения, возмущения и, пожалуй, ненависти.

В ответ Мария поймала тот самый убойный взгляд, которым таинственный незнакомец смотрел на комсорга, ползающего у него в ногах. Опустила руки.

– Никогда больше! Не смей!.. – она проглотила остаток возмущённой фразы.

– У тебя всё? Тогда послушай. Постараюсь коротко.

Джордж говорил негромко, но как-то… окончательно и бесповоротно.

– Номер раз. Сейчас у меня с собой нет ничего, кроме денег. Номер два. Я тебя почти не знаю, поэтому совсем не представляю, что тебе дарить. Номер три. Я действительно хочу тебя поблагодарить за всё, что у нас тут было, потому что это было… ну как минимум незабываемо. Поэтому я решил дать тебе соточку, чтобы ты сама себя порадовала. Номер четыре. Даже такой талантливой и негордой проститутке, как Эльза, я никогда не давал за ночь больше четвертака, потому что секс больше не стоит. Так что если бы я тебя считал б.ядью, дал бы марок 20–25. Номер пять. Я тебя услышал. Ничего особенного в твоей просьбе нет. Не хочешь – я не буду давать тебе денег.

Мария даже уже не удивилась очередному резкому перепаду его настроения. Как-то очень бережно он обнял девушку, погладил по голове, улыбнулся.

– Будь счастлива… и беги на работу. Спасибо за всё.

С минуту Мария приходила в себя. А когда пришла – Джорджа уже не было. Аккуратно прикрытая дверь в квартиру. Никого на лестнице. Никого во дворе. Пора бежать на работу…

3

На столе стояла наконец-то допитая до дна бутылка «Сибирской». Мария тихо рыдала в углу, лучшая подруга Стешка смотрела на неё с крайним сочувствием.

– Всё понятно, Машка. Ты опять втюрилась. Как тогда в физика. Ладно, будем искать твоего Джо Марковича Лиандра.

– Что толку?! Даже если ты его найдёшь... Он... Он уже всё понял! Он вообще всё-всё понимает сразу. Он умный. Он наверняка решил, что я алкоголичка, психопатка и б.ядь! А ещё у меня маленькая неудобная квартира, так что на кой чёрт я ему нужна? Проще дать четвертак проститутке Эльзе!

…Медовуха, особенно в сочетании с водкой, действительно оказалась коварной. Похмелье, накатившее часа через полтора после начала рабочего дня, было жуткое. А самое главное – стыдно. Врач в комнате здоровья поняла всё сразу – и расстроилась: «Маш, вот от тебя – не ожидала». Хотя потом и подобрела – когда Мария честно рассказала про ресторанчик, медовуху… соврала только в одном – сидели, мол, с подружкой по детскому дому, которую несколько лет не видела, и вот случайно встретились. Тётя доктор зафиксировала переутомление и со справкой отпустила домой.

Дома Мария вдруг поняла, какая у неё огромная квартира. Огромная и пустая.

В дальнем углу коридора валялась скомканная бумажка. Сто марок одной банкнотой. Несколько минут Мария её удивлённо разглядывала. Дело в том, что она получала 110 марок в месяц. Примерно 70 – получка, примерно 40 – аванс. Как-то один раз, в получку, ей выдали 50 марок одной купюрой. А стольник ей не полагался по определению.

Она вдруг вспомнила: кажется, в той пачке, что Джордж вынимал из кармана, это была единственная сотня. Наверняка он мог бы набрать те же сто марок десятками, пятёрками и четвертаками, но он не стал этого делать. Дал ей одну купюру особо крупного достоинства. Почему? Неужели... Неужели он так демонстрировал Марии своё уважение и благодарность? А она... О Господи!

Он сюда точно больше не придёт.

Ночью она рыдала в подушку; назавтра в поликлинике ей с ходу оформили больничный. И долго удивлялись, как помолодела гипертония. Днём пошла на рынок. Джорджа не было; на все расспросы ей объяснили, что здесь почти нет постоянных продавцов. Заплати местовое за день – и торгуй. А когда торговать – сам решаешь. Хочешь – приходи ежедневно, хочешь – раз в год. Возвращаясь с рынка, во дворе она встретила Стешку…

– Маш, ты извини, конечно, но – чем он так тебя зацепил? Так уж хорош в постели или что?

– Он единственный, кто меня пожалел просто так, ни за что! И козла этого ради меня бить пошёл! И его обнимашки… я не могу забыть, как он обнял меня в туалете. А я его утром, по дурости… Она снова расплакалась.

– Да… всё хуже, чем могло бы быть! Значит так, Машка.Ты, главное, не раскисай. Что-нибудь обязательно придумаем.

Завтра вечером раздался звонок в дверь. Стешка. Вошла, оглядела Марию. Скомандовала:

– Так, а ну, быстро приведи себя в порядок.

– Зачем?

– Затем! У тебя пять минут! И не спорь.

Пожалуй, она права. Если бесконечно страдать – совсем свихнёшься.

Уже из дальней комнаты она услышала шёпот подруги:

– Заходи уже, не отсвечивай на лестнице.

– Кто там? – Мария выглянула в коридор.

– Привет, Мари.

– Джо?!.

– Маш, я ничего не перепутала? Это он? Золотое кольцо на пальце и зовут Лиандер?

– Стешка, как это? Где ты его… – Ну, дальше сами разберётесь.

Лучшая подруга исчезла за дверью.

– Джо, как это?.. Ой, то есть здравствуй. Я... Я тебя очень сильно обидела? Я не хотела…

– Мари, у тебя что-нибудь на ужин есть?

– Наверное... То есть…

Последние несколько дней Марии было плохо и как-то совсем не до готовки.

– У меня макарошки есть… и колбаса. Могу пожарить или отварить…

Вот что за невезение?! Она даже накормить его нормально не может! Ну, и что он должен подумать?

– Что быстрее – то и делай.

– Очень хочешь есть?

– Ага. Я совсем было собрался поесть, когда меня потребовала твоя подружка. А потом всю дорогу до тебя зачем-то по нескольку раз рассказывала мне банальности, которые я и так знаю.

– Я сейчас... Ой, я совсем забыла... Раздевайся и проходи.

Более-менее аккуратно настрогав колбасу и отправив её на сковородку, Мария плюхнулась на табуретку рядом с гостем и сделала первое, что пришло в голову, – уткнулась ему в плечо.

– Я тебя тогда, ну, утром, очень сильно обидела?

– Ты меня тогда очень сильно удивила. Не ожидал от тебя такой быстрой и бурной реакции.

– Слушай, я... Я только потом поняла, что ты хотел сделать мне подарок. Не обижайся. Ну, пожалуйста!

Она подняла голову и заглянула гостю в глаза. То, что перепады его настроения очень быстро отражаются во взгляде, она уже выучила. Даже... Ей, наверное, показалось, но, похоже, это была его особенность: в благодушном настроении глаза Джорджа были скорее зеленоватыми, а когда он злился – приобретали серо-стальной оттенок.

А сейчас он её просто рассматривал. Каким-то таким… светло-серым взглядом.

– Пожалуйста, не злись на меня! Я сама не знаю, как так получилось.

– Мари, я на тебя не злюсь. И не обижаюсь. И вообще – это нормально, когда малознакомые люди притираются друг к другу.

Впечатление было, что думает он сейчас совершенно о другом.

Решает какой-то сложный и важный вопрос.

– А как тебя нашла Стешка?

Гость вернулся из своих мыслей на кухоньку маленькой квартиры на третьем этаже ветхого деревянного дома. Улыбнулся.

– Обыкновенно. Она пришла на рынок, но ломанулась сразу в правление. И срочно потребовала продавца Лиандра Джорджа Марковича, торгующего резными деревянными игрушками. При этом добавила, что дело очень важное и, если будет надо, она придёт с милицией.

– Это на неё похоже… – Мария рассмеялась.

– Короче, эпическое полотно: я сижу в квартире Эльзы, вырезаю очередного чёртика из коряги, никого не трогаю. Собираюсь залезть в холодильник и что-нибудь съесть. Звонит мой знакомый из администрации рынка и срочно требует меня к себе – мол, меня ждёт какая-то полоумная девица. Ну, он ещё конкретнее сформулировал. Пришлось забыть про холодильник и ехать. У входа в рыночную контору стояла девушка, которая для начала сказала «я Стешка». Чего мне было вполне достаточно – про неё ты мне успела рассказать. Девушка, назвавшаяся Стешкой, очень настоятельно попросила заглянуть к тебе и желательно немедленно.

Отказать ей было сложно…

– Я представляю… – Мария снова рассмеялась.

– Ну вот. Это та версия событий, в которую ты поверишь.

– А ещё есть другая?

– Есть. Но…

– Нет, нет, расскажи!

– Ну, если что, ты сама напросилась. Кстати, переверни уже колбасу.

– Да, да, сейчас.

Перевернув жарящиеся куски и помешав макарошки, Мария уселась напротив и внимательно посмотрела на гостя.

– Так что за вторая версия?

– Когда мы с тобой расстались в прошлый раз, я поехал на квартиру Эльзы. Она дама умная и поэтому живёт скромно, а для работы у неё есть квартира подружки – шикарная двушка в центре города. Приём клиентов – там. Обычно Эльза возвращается оттуда под утро и сразу бухается спать. И раньше обеда её лучше не будить. Я приехал, Эльза спит, я тихо пробираюсь на кухню... Самое обычное дело. И вдруг минут через десять – голос Эльзы из комнаты: Джо, ты вернулся? Отвечаю – ну да, это я, спи спокойно. А она вдруг заходит на кухню и спрашивает: ты был у другой женщины? Причём как-то так… расстроенно.

– Можно понять… – мрачно усмехнулась Мария. Вот к чему он сейчас завёл разговор об этой своей… порочной женщине?!

– Нет, Мари, в том и прикол. Эльза – профессиональная проститутка. И познакомился я с ней как клиент, а уже только потом она пустила меня пожить; тогда и выяснилось, что шикарная двушка в центре – это место её работы, а живёт она в однушке на окраине. И вообще – она слишком умная, чтобы закатывать мне сцены ревности после того, как сама несколько часов назад слезла с очередного мужика.

– Ну, так что у вас произошло-то?

– Говорю – да, я был с другой девушкой. Эльза вздохнула и ушла досыпать. А вчера вечером мне захотелось секса. И, знаешь, Эльзу я такой ещё никогда не видел. Это было лучшее из всего, что вообще было между нами. Впервые за все наши отношения я ей дал полтинник за ночь. Совершенно счастливая, она заснула рядом со мной.

– А ты что?

Мария уже пожалела, что начала расспрашивать про вторую версию. Но… не орать же на Джорджа опять? Тем более сама попросила рассказать. Хотя это было мучение: слушать про то, как какая-то девица занимается сексом за деньги… и про то, что Джордж этот секс у неё покупает.

– А я не мог заснуть до половины первого ночи. Потому что вспоминал тебя, Мари. Лучшее, что было со мной, – это ты.

– Готово!

По счастью, как раз в этот момент подоспели макарошки и колбаса. Мария кинулась раскладывать их по тарелкам. Она пока ещё не знала, как продолжить этот разговор.

– Короче, Мари, сегодня с утра меня посетила мысль: надо как-то попробовать продолжить отношения с тобой.

Гость решительно принялся за еду. В то время как хозяйка еле-еле ковыряла вилкой в тарелке.

Вот и как на это реагировать? Сидит напротив человек, который откровенно ей сообщил: ты в постели лучше профессиональной проститутки, поэтому хочу к тебе. Убить его мало. И ведь попробовала уже, с утра, несколько дней тому назад. Потом чувствовала себя просто ужасно, потому что... Когда он увидел её в кафешке пьяную – он ведь просто так захотел ей помочь. И помог. И из большого уважения подарил стольник одной банкнотой. А она... Стыдно-то как. И даже, пожалуй, и сейчас стыдно. Вот за эти серые макарошки и за колбасу... Кажется, она её слегка пережарила. И выезжает сейчас только на том, что Джордж, похоже, всерьёз проголодался.

– А что такого тебе наговорила Стешка?

Гость поднял глаза от тарелки.

– А, ерунда. Она, похоже, очень сильно за тебя переживает – и поэтому наговорила много банальностей. Например, зачем-то минут десять мне рассказывала про твою бутылку водки. Что на самом деле это её муж на прошлый день революции раздобыл в горкомовской столовой, как вы её пили полгода по чуть-чуть... Короче, мужественно пыталась мне доказать, что ты не страдаешь алкоголизмом. Как будто я этого сам не понял ещё в прошлый раз, когда попал к тебе в квартиру.

– А как ты это понял?

– Не могу представить себе алкоголичку, которая будет поддерживать дома такую чистоту и на швейной машинке шить покрывала и накидки для мебели, да ещё и такие миленькие. Хотя больше я удивился другому.

– И чему же?

– Много мягких игрушек. Это при твоей-то биографии. Как ты сумела остаться такой доброй?

– Я? Доброй? Прикалываешься?

– Ни разу. Ты очень добрый человек. У тебя есть какая-то большая и светлая мечта, и ты до сих пор в неё веришь.

Мария вскочила с табуретки.

– Я тебя опять нечаянно обидел?

– Нет, что ты! Просто... Я ничего не могу понять. Ты что – в самом деле из тех органов? Я вам зачем-то понадобилась? Такое впечатление, что ту же Стешку ты допрашивал с пристрастием.

Я ни с кем больше не делилась подобными мыслями, никогда! Но ты прав…

– Я не из тех органов. И никого не допрашивал. Хотя твоя подруга и обмолвилась.

– О чём она обмолвилась?

– Когда я понял, что рассказы про бутылку и всё прочее, скорее всего, запланированы до твоего дома... Я спросил Стешку про главное. Как, мол, так вышло, что до твоей лучшей подруги, с которой вы почти как сёстры, на работе домогается какой-то козёл, угрожает… а ты об этом ничего не знаешь? Стешка чуть не врезалась в ближайшее дерево на аллее, попросила присесть на лавочку и довольно сумбурно объяснила.

– Что? Что она тебе про меня наговорила?

– Только хорошее.

– Да что конкретно?

– Мари, сначала пообещай мне, что ты её не прибьёшь. Уже хотя бы потому, что Стешка старалась для тебя же.

– Хорошо, обещаю.

– Она мне рассказала, что вы росли вместе ещё с дома малютки.

– Ну да, это так.

– И что у вас была одна мечта на двоих. Как однажды приедет мама и заберёт вас. Мари, может, не надо? Тебе, наверное, больно от таких воспоминаний?

– Да говори, всё равно уже.

Мария села обратно на табуретку и заплакала.

– Продолжай, не молчи!

– Ну вот. У вас была мечта, большая мечта одна на двоих. Но происходило это всё в детском доме, где слово «мама» под запретом и за него принято бить. И вообще – в конце концов, вы повзрослели и поняли, что мама не приедет. Но ты не стала отказываться от мечты. И даже наоборот – жила как-то назло всему, что творилось в казённом доме. И до сих пор терпеть не можешь грязь во всех её проявлениях. И поэтому когда на горизонте замаячил похотливый козёл комсорг… есть же вещи, о которых говорить противно.

– И что? Ты ей поверил?

– Разумеется. Потому что сначала я вспомнил твой рассказ про школьного физика, а потом – подробности нашей прошлой встречи. Как ты одним движением руки отправляешь меня на диван, потом заходишь в комнату, зачем-то закрываешь дверь, хотя в квартире никого больше нет. Задёргиваешь шторы. И просишь выключить свет, так что раздеваться приходится в темноте. И начинаешь всё с поцелуя в губы.

– Я... Я не знаю, как так получилось. Сама не ожидала.

Гость улыбнулся.

– Мари, ты себя вела так, будто это у тебя в первый раз. И вот это я вчера и вспомнил. Рядом лежит Эльза – а я вспоминаю тебя…

– Кажется, я поняла, чего ты хочешь. Но я не могу так сразу тебе ответить. Ты… действительно как из какой-то другой вселенной.

– Я и не жду от тебя немедленных ответов. И, честно сказать, сам ещё не всё понимаю.

– Тебе впервые попался кто-то, кроме б.ядей?

Нет, ну а что? Если он так уж хочет откровенного разговора.

– Во второй раз. Впервые – была девушка-комсорг из моей школы.

…Всё-таки не удержалась. Когда завтра вечером на пороге появилась Стешка, Мария первым делом влепила ей оплеуху. Чтобы знала, как разбалтывать личные тайны. Так что сейчас лучшая подруга сидела напротив и оправдывалась.

– Ты ничего не понимаешь! Ты себе нарыла… следователя какого-то, а я виновата!

– С чего вдруг следователя?

– Ну, я не знаю... Короче, идём мы по аллее, я, дура, для тебя стараюсь, рассказываю, какая ты хорошая. Он вдруг оборачивается ко мне, и взгляд такой… почище рентгена. И спрашивает, тихо так: а почему ты, лучшая подруга, ничего не знала про историю с комсоргом? Я чуть…

– Чуть в дерево не влетела! – усмехнулась Мария.

– Натурально! Ты его взгляд видела?

Да, убедила. Мария тот взгляд видела. И может подтвердить. И вообще…

Вчера вечером он заставил её дико злиться. Потом плакать. Потом привёл в полное замешательство. И это всё – каким-то удивительно будничным, повседневным тоном. Будто о погоде разговаривали. Ему что – в самом деле вот так очевидно, что Мария – добрая девушка? Кстати, она разве добрая? Или она ему кажется лучше, чем есть на самом деле?

– Значит так, подруга, рассказывай, что у вас было! В качестве компенсации! – Стешка потёрла щёку рукой.

– Ничего у нас не было.

– Хватит врать. Колись давай.

– Да вот так! Он доел ужин, собрался уходить. Говорит – всё понимаю, тебе надо подумать, поэтому, как минимум, до твоего ответа спим в разных кроватях. А я не хочу его отпускать обратно к б.яди Эльзе. Не знаю почему, но – не хочу. Поэтому говорю – подожди немного, пойдём хоть в комнате на дорожку посидим. Сели рядом на диван, я его спрашиваю – раз уж так вышло, что ты знаешь про мой детдом, расскажи хоть немного о себе. Он рассказал.

– И что у него там было?

– Хреново всё…

– Да ладно! Не похож он на страдальца.

– Он – нелюбимый ребёнок в семье. К тому времени, когда он родился, отношения матери с отцом уже были напряжённые. Они надеялись, что после рождения третьего ребёнка всё наладится, но не наладилось. Родители всё больше не сходились характерами; мать надеялась, что хоть младший сын будет её, а он, наоборот, встал на сторону отца. А потом и с отцом поругались, когда выяснилось, что отец – вор. Точнее, расхититель народной собственности. В общем, первое, что сделал Джо, когда обзавёлся паспортом и школьным аттестатом, – уехал из родного дома куда подальше.

Пока он это всё рассказывал, я подвинулась к нему поближе, и мы обнялись.

– И?!.

– И всё. Я сама в шоке. Никогда не думала, что так можно. До полуночи молча сидеть на диване, обнимая друг друга. С ним так хорошо молчать... Потом я прямо так и уснула. И он тоже. Наутро он оставил мне телефон – позвонить, если я захочу встретиться.

– Звякнешь?

– Не знаю... Стешка, у меня такого никогда не было.

– Даже с физиком?

– Тьфу на тебя. Там совсем другое. Физик... Его легко было полюбить, особенно в 14 лет. Такой умный, столько всего знает. Такой серьёзный. В школе на доске почёта висит. Просто красивый мужчина, в конце концов. Идеал, короче. А тут – я не знаю что. Ну вот как это так, Стешка: «Я живу у Эльзы, потому что удобно». Она не ревнует, потому что глупо ревновать, когда сама работаешь проституткой; она всё понимает; и вообще – ей уже 32 года, так что какие там серьёзные отношения с Джорджем моложе на 13 лет? Нет, ну вот как это?! Другой бы кто у меня давно уже с лестницы улетел.

– Погоди, погоди! Старше на 13 лет? 32 года? Ты хочешь сказать?..

– Стешка, я сама в а.уе, как его паспорт увидела. Он мне дал полистать. Джордж Маркович Лиандер, родился 22 июня 1961 года.

Я старше его на 4 года с лишним.

– Правда, что ли? Хрена се. А посмотришь…

– Вот и я про то же. Я чувствую себя рядом с ним маленькой и глупой девочкой. И вообще не понимаю, как произошло вот это всё.

– Слушай, Маш, а если это судьба?

– Да ну тебя! Скажешь тоже.

На следующий день в обеденный перерыв Мария выпросила разрешение позвонить с фабричного телефона, стоявшего на проходной. И, честно сказать, боялась набирать цифры, которые Джордж вывел на бумажке не особенно ровным почерком.

– Да? – на другом конце провода была женщина.

– Здравствуйте. Мне Джордж… Маркович оставил этот номер телефона для связи. С ним можно поговорить?

На другом конце повисла пауза.

– Алло, алло? Вы меня слышите?

– Слышу. Скажите, кто его спрашивает?

– Мария…

– Значит, вас зовут Мария?

– Да. А вы, простите, кто? Он дал мне этот номер для связи…– Можете называть меня Эльзой.

Да... Очередной повод обалдеть.

– Его сейчас нет. Но когда вернётся – я ему передам, что вы звонили. Вы хотите назначить ему встречу?

Мария продолжала ошарашенно молчать. А трубка усмехнулась.

– Слушайте, Маша, я прекрасно поняла, кто вы такая, ещё неделю назад. Джо, правда, даже вашего имени не назвал, но я не настолько глупа, чтобы не понять, кто у него завёлся. И что однажды это всё равно должно было произойти, раньше или позже. Говорите, чего вы хотите, я ему всё передам в точности.

– Если ему не трудно – пускай он заглянет вечером на днях...

Передадите?

– Так и передам.

– Спасибо. Эльза, поймите правильно. Я…

– Я уже всё поняла. И не дам ему повода для скандала. Пускай решает всё сам. Чёрт бы вас побрал.

Эльза бросила трубку.

Сидевший в проходной охранник изо всех сил старался не расхохотаться – он, как и Эльза, тоже уже всё понял.

– Спасибо… – Мария подвинула к нему телефонный аппарат. Ей было ужасно стыдно. А охранник – седой дядька лет под 60 – улыбался ей.

– Маш, ну, ты чего? Нешто я не человек – не пойму? Дело житейское. Удачи тебе. Может, и ты наконец своё счастье найдёшь.

– Вы думаете?

– Конечно! Давно пора!

…Джордж встретил её у ворот фабрики тем же вечером.

– Можно считать, что сегодня – это на днях?

– Она... Она тебе передала?

– «Звонила твоя прекрасная незнакомка. Представилась Марией. Сказала, чтобы ты заглянул на днях». Всё так?

Мария кивнула.

– Куда пойдём?

– Сначала – на колхозный рынок.

Эта мысль пришла в голову внезапно. В школе она была отличницей по домоводству. И вообще-то очень хорошо готовила. Пусть не думает, что у неё бывают только макарошки и водка. Сегодня она сделает свой лучший ужин. А для этого нужны хорошие продукты – свои, домашние, с колхозного рынка. Будем надеяться, хватит денег в кошельке.

– Мари, не надо мне доказывать то, что я и так уже понял! – Джордж слегка обнял её. – Я знаю, что ты самостоятельная и сильная. Поэтому перестань изображать героиню социалистического труда.

Он решительно отобрал у неё довольно тяжёлую сумку с продуктами и сунул ей в карман куртки три червонца – примерно столько, сколько Мария истратила на содержимое сумки. Сегодня она действительно выбирала всё лучшее. Девушка хотела возразить, но вспомнила случай со стольником и промолчала.

– Тебе понравилось?

Их ужин едва уместился на маленьком столе в кухоньке.

– Пока что это лучший ужин в моей жизни! – одобрил гость. После чего посмотрел на неё.

Похоже, он опять всё понял. Сейчас Мария должна будет дать какой-то ответ на главный вопрос. Но боится. Важное решение. Не бойся, говори.

Девушка вышла из кухни, прошла в дальнюю комнату, через минуту вернулась. В руках у неё были две сильно помятые купюры – стольник Джорджа и четвертак.

– Джо, я должна тебе рассказать. Надеюсь, тогда ты поймёшь меня правильно. Знаешь, что это?

Она положила на стол четвертную.

– Билет Государственного банка Северного Союза Социалистических Республик в двадцать пять марок. Или, проще говоря, четвертак.

– Я храню эту деньгу уже восемь лет. Помнишь, я тебе рассказывала про своего первого, учителя физики? Когда он понял, что совершил ошибку, связавшись со мной – он попытался расстаться поприличнее. А вышло наоборот. Понимаешь, он меня воспринимал как маленькую детдомовку, которую шоколадками не накормили. Поэтому он дал мне четвертак одной бумажкой и сказал – купи себе в утешение ящик леденцов. Типа, пошутил. А я... В каком-то подвале я рыдала от унижения. Я его полюбила, а он… как так можно?!

Сейчас на глаза Марии тоже навернулись слёзы.

– Так значит, когда ты увидела мой стольник…

– Да. Это было очень больно. Только потом я поняла, что это подарок дорогому тебе человеку. Что я чем-то очень тебя зацепила. Но я сейчас не об этом, Джо. Тогда, с физиком... Я тоже всё поняла. И то, что вот это – она показала на четвертную на столе – была не подачка малолетней проститутке, я тоже поняла. И вообще – выяснилось, что я умею переживать очень сильную душевную боль. И поэтому... Пойми меня правильно. Если что – я сумею тебя выставить, даже если сначала полюблю. Мне будет очень больно, но я уже такое переживала. И ещё раз переживу. Ты меня понял?

– Вполне.

– А условие у меня будет только одно.

Мария подняла голову и посмотрела Джорджу прямо в глаза.

– У тебя не должно быть никаких других женщин кроме меня.

Она взяла руку Джорджа в свою. Рука Марии подрагивала от волнения.

– Ты меня понимаешь?

– Да, Мари, вполне.

– Тебе надо подумать?

– Нет. Если ты хочешь ответ прямо сейчас – то пожалуйста.

– Хорошо, говори.

– Номер раз. Как ты уже заметила, источник моего дохода, – это художественная резьба по дереву. Причём все эти чёртики из коряг, которых я продаю интуристам по червонцу за штуку – это так, развлечение. Основное – это портреты на дереве. Людям нравится, и они платят за это настоящие деньги. Позировать мне может не каждый заказчик. Многое я делаю по фото. Поэтому у меня постоянно будут при себе фотографии молодых красавиц. И я не позволю даже тебе устраивать по этому поводу сцены ревности и выносить мне мозги.

– Как ты говоришь, принимается. Что под номером два?

– Номер два. Зачем мне какие-то другие женщины, если ты согласишься дать мне то, что я хочу?

– И чего же ты хочешь?

– Несколько маленьких слабостей, которыми я не злоупот-ребляю, но и отказываться от них не хочу.

– Так… и что там?

– Номер раз. Мне очень нравятся женские ножки и ступни. Особенно такие красивые, как у тебя. Поэтому ты будешь позволять мне их целовать и время от времени будешь доводить меня до блаженства своими ступнями.

Мария усмехнулась. Ну да, должен же и у Джорджа в голове жить какой-то свой таракан по постельной части.

– Согласна. Ещё что?

– И номер два. Моя киска время от времени будет пускать меня к себе под хвостик.

– Что ты имеешь в виду?

– Вот это самое, Мари. То, благодаря чему Эльза получает от меня наутро четвертак, тогда как обычно ночь с ней стоит десятку или пятнашку. У тебя очень красивая попка, и я не вижу ни одного повода от неё отказываться.

Мария молчала. Потом произнесла, глядя в пол:

– Это ведь больно? Я никогда не пробовала…

– Всё когда-то бывает в первый раз. Я не тороплю тебя с ответом. И даже, мне кажется, сейчас мне лучше вообще уйти, чтобы ты могла спокойно подумать в одиночестве.

– Подожди. Я... Я не понимаю, почему для тебя главное именно это? Тебя больше ничего не волнует в наших отношениях?

– Нет. Всё остальное ты уже продемонстрировала. Ты красавица, прекрасно готовишь, любишь чистоту... От того, что ты выросла в детдоме и при этом осталась таким светлым человеком, я, честно сказать, вообще в а.уе – как это может быть? О семейном бюджете как-нибудь договоримся. Остались только мелкие подробности типа степени разнообразия нашего интима.

…У него была железная логика. Мария молчала, глядя в пол.

– Мари, я всё понимаю. Тебе надо время, чтобы подумать.И делать это лучше без моего участия. Я пойду? Телефон, если что, тот же.

– Ну уж нет! Ещё раз разговаривать с Эльзой? Типа, позовите, пожалуйста, к трубочке Джорджа, я тут надумала его у вас увести? Ты в своём уме?

– Ты просто неудачно позвонила. В следующий раз дождись конца рабочей смены на фабрике и позвони из телефона-автомата. Часов в шесть или в семь. Я в это время уже дома, а Эльза, весьма вероятно, отправится в центр города зарабатывать в ночную смену.

– Ты издеваешься, что ли?

– Я просто не вижу другого варианта. Хотя... Сколько времени тебе надо на раздумья? Как в сказке – три дня и три ночи – хватит? Или сколько? Короче, давай договоримся, когда я могу опять встретить тебя у проходной после работы.

– Хорошо. Через три дня – так через три. Только... Скажи, а как бы ты стал решать в подобном случае? Вот не что – а как?

– Я тебя понял. Знаешь, наверное, я бы себе задал вопрос –а хочу я просыпаться рядом с этой девушкой? Вот чтобы каждый день в одной постели. Когда я вижу эту девушку – что мне приходит в голову первым? Наверное, как-то так.

У порога он обнял её. И ушёл.

Мария пыталась уснуть – и не могла. Что первым приходит в голову? В голову упорно приходила одна и та же сцена. Кафешка, туалет, Мария на полу и ей плохо, рядом незнакомец в дорогой чёрной кожанке. Она ждёт оскорблений – потому что почти ничего другого от подобных личностей не видела. А он её обнимает и гладит по голове. И идёт бить морду комсоргу. «Ты создана, чтобы быть счастливой». Это тоже он. Произнесено как-то на удивление обыкновенно, как нечто само собой разумеющееся. «Ты удивительно светлый человек». Тем же тоном – как будто они обсуждают, ехать завтра на пикник или не стоит, потому что обещали дождь. Для него это действительно какие-то самоочевидные вещи?

…Она порылась в кошельке, нашла несколько двушек. Оде лась, вышла на улицу. Прошла до ближайшего перекрёстка, где стоял телефон-автомат. Значит, позвонить вечером, так как Эльза, вероятно, путанить ушла? Ладно, сам напросился. Хотя полпервого ночи – уже не совсем вечер.

– Да?

Это был он. И как-то очень быстро поднял трубку.

– Джо, это я, Маша. Извини, если не вовремя. Просто я…

– Очень даже вовремя. Эльза на работе, а я сижу и вырезаю очередной деревянный портрет. Хотя, извини, ты просто – что?

– Я решила. Приезжай ко мне!

– Прямо сейчас?

– Если хочешь, то – да!

– Тогда уж – приходи. Почти час ночи. Автобусы не ходят, метро закрыто, в такси не содют... Где-нибудь через час у тебя?

– Хорошо…

Марии опять надо было с утра на работу. Поспать она смогла часа три-четыре, но, странное дело, не только не проспала, как тогда, а даже чувствовала себя вполне бодрой.

– Второго комплекта ключей у меня пока нет – поэтому давай так: ты выспись, поешь чего-нибудь и подъедь ко мне на фабрику. Я выйду на проходную.

– Как скажешь…

Джордж её поцеловал и повернулся к стене – досыпать.

…Это было счастье.

Пройдя на кухню, он первым делом оторвал листок календаря. Сунул во внутренний карман. Сегодня у них с Марией начинается новая жизнь. Надо сохранить на память.

Обычный листок из отрывного календаря. Двадцать седьмое апреля 1980 года.

4

– Машка, а твой Данила-мастер сторонние заказы не берёт?

– В смысле?

– Нашу квартиру не возьмётся довести до ума?

В последнее время Стешка стала заглядывать чаще. Любовалась происходящими в квартире Марии переменами и немного завидовала. Джорджа за глаза иронически звала Данилой-мастером. Хотя каменный цветок он не ваял.

Их новая жизнь началась с того, что Джордж осмотрел душевую. Да, та ещё картинка. Влажное помещение в ветхом деревянном доме. За месяц он отскрёб всю труху до более-менее крепкого дерева; обработал его какой-то водоотталкивающей жидкостью; вечерами долго вырезал стеновые панели из досок. К резьбе по дереву у него, похоже, действительно был талант. Когда досочки были прибиты, Стешка обалдела от получившейся красоты в первый раз. Потом Джордж осмотрел кухню и начал доводить до ума и её тоже.

Теперь Мария с лучшей подругой восседали среди деревянных резных узоров.

– Вставай в очередь. Сейчас он отделывает кухню Рейнольда Александровича.

– Ничё се... Как это так вышло?

– На прошлой неделе. Я возвращаюсь вечером с фабрики, открываю дверь и вижу, что на вешалке висит та самая белая куртка. Ты понимаешь, я о чём.

Стешка поняла. Рейнольд Александрович – так звали директора их детского дома. На удивление чуткого и порядочного человека. Насколько мог, он старался быть своим подопечным вместо отца. И стал. По крайней мере, для Стеши и Маши – чем-то ему особенно приглянулись эти две девочки. Настолько, что…

У директора было правило: рано или поздно каждого сироту он брал за руку и вёл в какие-то (малышам они всегда казались чемто грозным и страшным, вроде сказочного злодея) «органы опеки и попечительства». И там дети получали новое отчество. Это было принципиально. Потом, уже подросткам, директор объяснял: это важно. Вы почти все здесь – отказники. То есть ваши биологические родители вас предали. Ну, и зачем вам память о них? Живите своей жизнью и постарайтесь не стать такими же предателями и негодяями. Отчества были самые разные, главное – чтобы не прежние. Но очень редко подопечный становился Рейнольдовичем. А Маша и Стеша – стали.

Мария Рейнольдовна Красс.

Даже Джорджа сумела поразить. Дала ему полистать свой паспорт, он слегка обалдел: ничего себе. В кино без творческого псевдонима сниматься можно.

А ещё – некоторых своих выпускников, уже повзрослевших, директор продолжал опекать. Редко, но находил время заглянуть к ним домой или на работу, поговорить, расспросить о жизни.

Любимой одеждой Рейнольда Александровича в тёплое время года была лёгкая белая куртка, которую он носил уже много лет и очень берёг. Чем-то она ему нравилась. И узнать эту курточку Мария могла с первого взгляда.

Сейчас курточка висела на крючке у неё в прихожей. А из кухни раздавались голоса вперемежку со стуком молотка.

– Нет, не эту доску. Вон ту.

Это Джордж. Отделывает кухню панелями собственного изго товления. А гость, видимо, ему в этом помогает.

– Кажется, Мари пришла.

Это тоже Джордж. А Рейнольд Александрович уже выходит её встречать. Берёт сумку из рук. И вообще, кажется, доволен. Хотя всегда очень строго относился к семейным делам. Вот вы, дети, из-за наплевательского отношения к семье ваших отцов и матерей оказались в казённом доме – вы разве хотите, чтобы с вашими детьми было то же самое? Не берите примера с любителей лёгкой жизни. Семья – это драгоценность, а драгоценности надо хранить и оберегать. Поэтому сначала в загс, а уже потом – сожительство. А в загс Мария попадёт не скоро; Джордж честно её предупредил. И вообще: про шлюх – это у неё больное место. Всякий раз физик с его четвертаком вспоминается, и стыдно, стыдно…

Но почти родной отец Рейнольд почему-то был очень доволен. От ужина отказался, хотя приглашали в два голоса; пообещал ещё зайти; пожелал семейного счастья. Да, вот прямо так – семейного счастья. Мария выскочила провожать. Уже у подъезда вчерашний воспитатель тихо сказал: Маша, береги отношения с этим человеком. Он, может быть, единственный на этом свете, кто тебя любит по-настоящему.

– Вы так думаете?

– И думать нечего, Маша. Слухами земля полнится. Я заглянул узнать, что за ухажёр без прописки и без свидетельства о браке у тебя появился. И увидел, что он сделал в твоей ванной и доделывает у тебя на кухне. Такую красоту можно делать только от большой любви.

Он заглянул через два дня и, несколько смущаясь, поинтересовался, занимается ли Джордж отделкой квартир деревянными стеновыми панелями на заказ и сколько это стоит. А то давно уже собирался и свою кухню облагородить.

– Для вас – каждый раз обед и компенсация расходов на проезд до вашего дома и обратно. И не возражайте, Рейнольд Александрович, не потерплю. Вы уже заранее рассчитались со мной за всё, когда воспитали вот эту девушку.

Марии оставалось только смущённо краснеть и опускать глаза.

– Маш, реально понять не могу: чем он так поразил нашего папу Рейнольда? Хотя... Ну красотища же! Хочу такую же нам!

Лучшая подруга снова оглядела стеновые панели на кухне Марии.

– Стешка, я сама до сих пор столько всего не понимаю... Он на меня действительно будто с Марса свалился. И началось... Я в его паспорт смотрю: Лиандер, Джордж Маркович, 22 июня 1961 года рождения. Охреневаю. Тебе, спрашиваю, ещё даже 19 не исполнилось? О боже, я-то 20 марта пятьдесят седьмого родилась. Он смеётся – возрастом, говорит, определяется только глубина старческого маразма. А потом я думаю, как же всё странно выходит. По паспорту – я его старше на 4 с лишним года. А начинаю с ним разговаривать – и мне кажется, что он меня старше лет этак на тысячу. Такой мудрый змей, по сравнению с которым я – маленькая глупая девочка.

– Как ты сказала? Мудрый змей?

– Во-во, он тоже обратил внимание. Только… он действительно в чём-то змей. Этакий питон Каа из сказки про Маугли. Видит всё на пять ходов вперёд, почти всё знает, практически обо всём догадывается... И уж точно гораздо умнее меня. Даже вот книжек с собой принёс таких, что я и не видывала.

При переезде Джорджа к Марии выяснилось, что вещей у него немного. Одежды где-то на треть шкафа, коробка с разными инструментами и примерно четыре десятка книг. Несколько пособий по резьбе по дереву и деревообработке – это для работы. А для души... Больше всех Марии понравился, как самый понятный, сборник «Мысли и изречения античных мудрецов». Ещё среди книжек обнаружилась та самая Библия. Про неё Мария много слышала – и на уроках научного атеизма, и по истории. Главная книга христиан, которую веками извращали служители культа, чтобы эксплуатировать неграмотных крестьян. А вот почитать...

Да кто её вообще в СССР читал?

А у Джорджа была. И, кажется, прочитанная. С кучей ругательных пометок. Мария попробовала читать сама – как-то мудрёно написано, непонятно. А Джо, кажется, понял и не очень-то оценил. Вот в одном месте Христос разъясняет апостолам, кто его недостоин. Как будто свод правил диктует: «Кто сделает то-то – тот недостоин Меня!» На полях – заметка рукой Джорджа: «А ты меня достоин?».

Хотя распятие ему как-то раз заказали. Вышло очень красиво: резной крест с кучей завитушек, а на нём – распятый человек с каким-то странным выражением лица: он и мучается, и одновременно как-то очень спокоен. Словно знает, что у него впереди, вот именно за эту мученическую смерть, гарантированное место в Истории и благодарная память потомков.

За распятие тогда хорошо заплатили. Джорджу и Марии хватило на настоящее приключение.

После инцидента со стольником Джо предпочитал дарить Марии вещи. Например, отрез великолепной серебристо-белой ткани на платье. Угадал в точности: немного смугловатая девушка великолепно смотрелась в белом с серебряным отливом. Плюс мастерство швеи: платье выгодно подчёркивало красивую большую грудь и делало Марию невероятно сексуальной. Высокая красави ца приятной полноты. Ну, когда шила – для себя ведь старалась.

И для любимого.

Платье надо было выгулять, а тут ещё заплатили за резное деревянное распятие, а тут ещё Мария обмолвилась – жалко, что квартира маленькая, ванной нет, только душ. В ближайшую пятницу вечером Джордж повёл её в лучшую гостиницу Варского, которая в том числе для интуристов. Стольник ушлому человечку за стойкой регистрации – и у них в руках оказался ключ от люкса на все выходные. Паспорта никто не спросил. Для всех прочих потенциальных гостей на стойке красовалась привычная табличка: «Мест нет».

Это был огромный номер с ванной. Но сначала они всё же пошли поужинать в гостиничный ресторан. Сколько Джордж дал официантам, осталось неизвестным, только заказ принесли почти мгновенно, и вообще – были исключительно вежливы и внимательны. А ещё в ресторане играл живой оркестр и были другие посетители.

Цепкий, неприятный взгляд Мария почувствовала сразу. Через два столика от них сидела компания каких-то малосимпатичных мужиков, один из которых внимательно изучал сексуальную смуглую красавицу в роскошном белом платье. Причём, похоже, явно прикидывал – сколько эта шлюха берёт за ночь?

Когда оркестр сделал паузу, неприятный незнакомец встал изза стола и направился прямо к ним.

– Можно вашу даму на один танец?

Спрошено было тоном, не предполагающим отказа. Поэтому Джордж осмотрел незнакомца, привстал и, не тратя времени на пустые разговоры, просто врезал ему по печени. Тип согнулся пополам и тут же, для подстраховки, получил ещё один удар. Как-то очень тихо, без воплей и ругани. Вернее, он-то, может, и хотел бы заорать, кинуться в драку... Но вместо того сполз на пол.

– Ползи к себе и не мешай отдыхать приличным людям, свинья! – тихо бросил ему Джордж и вернулся на место.

– Пойдём отсюда! – Мария собралась вскочить со своего стула, но спутник крепко взял её за руку.

– Ещё чего! Сиди! И отдыхай. Ещё буду я на всяких унтерменшей обращать внимание…

– Джо! Но они... Ты видел, как он на меня смотрел? Как... Как на шлюху!

– Видел.

– Ну, тогда пошли отсюда!

– Слушай, Мари, ты моя женщина или как?

– Конечно твоя. Но при чём тут это?

– При том, что если ты – моя женщина, то беспокоить тебя должно только одно – что о тебе думаю я. А не какие-то мудаки, временно разжившиеся деньгами на дорогой ресторан.

Неприятный тип, между тем, кое-как доковылял до своего столика. Один из его спутников усадил его за стол и… направился к столику Джорджа и Марии.

– Пойдём отсюда! – девушка впилась в руку Джорджа.

– Сиди! – сквозь зубы процедил он, явно готовясь вразумить и второго унтерменша.

Но тот оказался гораздо умнее. Оглядел милую даму, её спутника – мужчину в сером пиджаке с тяжёлым золотым кольцом на пальце…

– Я прошу прощения за поведение нашего приятеля.

– Принимается! – кивнул Джордж.

– Джо, что это было? – ошарашенно спросила Мария.

– Обычные животные с паспортами. Человеческого обращения не разумеют, зато силу понимают прекрасно. Не обращай внимания.

Они доели свой ужин до конца. В перерывах между едой пару раз потанцевали. Во время танцев Мария тоже ловила на себе взгляды, но уже другие – приятные. Кто-то восхищался, кто-то завидовал... Ей было лестно.

А потом они вдвоём лежали в ванне. Номер был люксовый, ванна большая – они нормально уместились оба. Пили шампанское из горлышка.

– Джо, а всё-таки – кто это был? Ну, там, в ресторане?

– Сами себя они называют деловыми. Но вообще – обычные барыги, скорее всего, занимаются перепродажей импортного товара. Существа наглые, но до крайности трусливые.

– Что не мешало тому козлу смотреть на меня, как на шлюху... Знаешь, как неприятно?

– Представляю, хотя и с трудом. Ты всё-таки женщина, тебе положено быть на эмоциях. А я в нём увидел именно что козла. Животину. Он, может, и хотел бы разглядеть в тебе королеву Марго, но мозгов не хватает. Везде видятся только самки. Кстати, насчёт шлюхи... Тут есть интересный момент.

– И какой же?

– Вот сейчас попробуй отключить эмоции и послушай, что я тебе скажу. Если мы с тобой договорились, что ты – моя женщина, а я – твой мужчина, то предполагается, что мы делимся друг с другом всем лучшим, что у нас есть. Ты согласна?

– Ну, в общем, да... Только ты это к чему?

– К тому, что для меня ты должна быть в том числе и шлюхой тоже. На кухне – шеф-поваром, когда шьёшь себе платья – кутюрье, а в постели – шлюхой.

– Чего ты ещё хочешь? Я же и так согласилась на все твои… фантазии?

– Я хочу попробовать объяснить тебе, что это – нормально.

Только и всего.

– Ну, допустим... Я для тебя должна быть шлюхой, и это нормально. А ты для меня кем должен быть?

– Как минимум, защитником и добытчиком денег. Про деньги ты уж сама решай, а что касается защиты... От комсоргов и козлов вроде пока получается.

…Да, он умел перекраивать сознание. Потому что и с деньгами у него тоже получалось. Специально они этот вопрос не обсуждали. Само как-то так сложилось, что Джордж отдавал Марии на ведение хозяйства половину своих доходов. В среднем – марок 200–250 в месяц. Примерно вдвое больше, чем она зарабатывала на швейном комбинате. А на свою половину... Однажды Мария увидела у него на шее золотую цепь. Не цепочку, а именно тяжёлую толстую витую цепь. Царских времён, пояснил Джо. Даже проба золота старая – 56. Восемьдесят граммов весу. Отдал тысячу триста марок. Когда Мария обалдела от названной суммы, усмехнулся – эх, Мари, Мари... Вот пытаюсь же тебе объяснить, что деньги – это не более чем цветная резаная бумага. И нужны только для того, чтобы тратить их на своё счастье.

Одно слово – мудрый змей.

А ещё, тогда, в гостинице, она действительно была для него шлюхой. Целых две ночи подряд. В огромной люксовой кровати.

И, кажется, именно тогда всё и произошло.

Может, сказать Стешке? Вдруг что дельное присоветует?

Но Стешка вздыхала, глядя на стеновые панели. Поэтому для начала Мария её успокоила:

– Я не думаю, что он откажется. Я ему так и скажу – надо Стешке. Моей почти сестрёнке. Да и он к тебе хорошо относится. Так что, думаю, Джо согласится отделать и твою квартиру. Ты для него… действительно кто-то вроде моей сестры.

Обрадованная Стешка вскоре ушла, а Мария грустно вздохнула.

Всё точно. И доктор сегодня подтвердил. Беременность, уже почти два месяца. И как-то вот немного не по себе.

Дня через два после того, как они стали жить вместе, Мария всё-таки развела Джорджа на подробный рассказ о его семейных делах. Даже, для пущего эффекта, устроила так, что он опять сидел на табуретке между стеной и столом, под висящим сверху шкафом. А девушка – с другой стороны стола, спиной закрывая дверной проём. Извини, любимый, но я хочу знать всё, а не только про то, что мама с папой не сошлись характерами и обстановка в семье стала тот ещё пи.дец.

Джордж, впрочем, особо и не упирался. История была такая.

У чудо-председателя Тушера была дочь Гертруда. Потому что сокращённое от «героиня труда». А ещё однажды в колхоз «Новый путь» приехал молодой агроном – первый в истории колхоза специалист с полноценным профильным высшим образованием. Диплом столичной сельхозакадемии, очная форма обучения, с отличием. И заодно сын члена ЦК КПСС. Марк Францевич Лиандер. Агроном, кстати, оказался очень даже толковый; уже в первый год работы сильно способствовал повышению урожайности и росту благосостояния колхоза-передовика. Поэтому когда председатель заметил, что дочка неровно дышит к агроному, то не возражал. И даже успел порадоваться, когда в молодой семье в пятьдесят шестом родилась дочка Ева, а в пятьдесят восьмом сын Джозеф. После чего вскорости умер от ран – боевой офицер всё-таки.

Новым председателем единодушно избрали зятя покойного. После чего…

Внешне всё шло по-прежнему. Урожаи собирали; регулярно завоёвывали переходящее Красное знамя победителя соцсоревнования... Просто в «Новом пути» появился новый бухгалтер, приехавший из столицы, и несколько других работников правления, оттуда же. Ну да – член ЦК товарищ Лиандер не оставлял родного сына своей заботой. И сам приезжал. И всяких важных людей привозил… на пару-тройку дней, отдохнуть.

Всерьёз устроила скандал только жена председателя. Она была дочерью своего отца. Она всерьёз готовилась жить в новом, коммунистическом будущем. Поэтому, когда выяснилось, что изрядная часть миллионов, ежегодно зарабатываемых колхозом, уходит куда-то налево, а по итогам отдыха уважаемых столичных людей колхозные девки время от времени ездят в город делать аборты... Марк знал, как вразумить жену. Её жалоба в ЦК КПСС была демонстративно спущена вниз, на уровень местной партийной ячейки. Которая признала писулю клеветнической и постановила – для начала временно разжаловать Гертруду Феликсовну Лиандер в кандидаты в члены коммунистической партии. До осознания и исправления. А ведь она готовилась жить в стране победившего коммунизма... И вдруг – даже не член партии?!

Старший из сыновей, Джозеф Маркович, послушался мудрого наказа отца и по окончании средней общеобразовательной школы поступил в Высшую партийную школу в столице. С дальнейшей перспективой окончания профильного вуза там же. Естественно, твердокаменный комсомолец.

Хуже вышло с последним ребёнком в семье – вторым сыном, Джорджиком. Откуда в нём всё это взялось – никто точно не знал, только... Отец давно не любил мать, мать давно возненавидела отца. И при этом они оба дружно не любили своего младшенького.

Мать – за то, что Жорик как-то не особо скрывал своё презрение к колхозу и колхозной работе. Вот не то чтобы он презирал сельское хозяйство как таковое. Не по годам умный, сообразительный и проницательный мальчик прекрасно понимал, что безо всех этих ковыряний в земле и выгребания навоза из-под коров на ферме вся страна будет дружно голодать. Просто он был выше этого. Есть люди, созданные для того, чтобы пахать землю и выгребать навоз. И есть Жора Лиандер, который явно для чего-то более выдающегося. Мать помнила своё детство и своё воспитание; как своими руками она того же навоза перелопатила, пожалуй, не один вагон... Нет грязной и позорной работы! Есть! – ни в чём с ней не споря на словах, всей своей жизнью отвечал ей младший.

Отцу такой подход нравился… до определённого времени. Однажды младший сын-подросток прямо заявил, что не пойдёт ни по партийной, ни по сельскохозяйственной (нет-нет, конечно же, именно в качестве руководящего работника от сельского хозяйства! Землю пусть пашут недоучки-трактористы, тут Жорка прав!) карьерной линии. В отчаянии однажды отец показал ему свою долю ежегодного дележа колхозных денег – 200 тысяч марок наличными. Чемодан, плотно набитый пачками четвертаков. Доход среднестатистического колхозника из «Нового пути» лет этак за 150.

– Себе оставь. Однажды тебя за это расстреляют! – как-то без оптимизма заметил сын, чем вызвал у папы одновременно и страх, и ярость.

Ну и, конечно, случай с политруком. Это уже в выпускном классе было, на уроке начальной военной подготовки. Вроде как комсомолец Жора Лиандер поинтересовался у учителя – а что такое родина и с чего вдруг Жора что-то ей должен? «Нет, я вот хочу понять с точки зрения формальной логики. Умом!» – уточнил любопытный ученик. По уму выходило, что родина – это государство, а «священный долг по защите отечества» – обыкновенное рабство. Вернее, не обыкновенное – призывное. Специфическое такое…

В Великую Отечественную военрук был штабным писарчуком, но всё равно типа как боевым офицером. Поэтому скандал раздувать не стали. Ибо если выгонять из школы диверсанта-ученика – то надо гнать и преподавателя, чей трёхэтажный мат слышал весь этаж. Но извиниться потребовали. И в первую очередь – батя.

– Ты уж определись как-нибудь! – Джордж отца уже давным-давно не уважал, а потому усмехался ему в лицо. – Ты у нас в колхозе хозяин или кто?

– Хозяин! – кипятился батя.

– Ну, тогда просто заткни своих холопов – директора и военрука.

Из комсомола исключили, но тихо, без скандала. Аттестат был – серединка на половинку, с кучей троек. Что, впрочем, Джорджа особо не волновало, так как по трудовому обучению стояла твёрдая пятёрка.

Его страсть к резьбе по дереву трудовик заметил уже давно. После того, как старшеклассник Лиандер со своими поделками получил очередной диплом очередного областного конкурса юных мастеров – даже пошутил, перефразировав самого товарища Мавзолейного: «Вам, молодой человек, резать, резать и резать!»

* * *

…У Государственного Канцлера Великого Нордланда, который только за одну октябрьскую ночь 1993 года, на глазах у всего мира, отправит на тот свет две тысячи защитников Дома Советов, будут две любимые шутки для общения с интеллигенцией. Ну, вот со всякими этими лицемерными гуманистами. Чтобы они от этого юмора бледнели и шарахались. Самая убойная будет: «Одного молодого человека не признали как художника – пришлось стать фюрером!» Вторая – вот эта, цитата из любимого школьного учителя-трудовика…

* * *

Из родного посёлка Джордж уехал на второй день после школьного выпускного. Не то чтобы очень далеко, но, в некотором роде, демонстративно. Посёлок Мышино располагался примерно в тридцати километрах от столицы к юго-востоку. Городок Варский – примерно в пятидесяти километрах от неё же, но – к северо-западу.

Впрочем, сначала он попытался поступить в ПТУ на столяра совсем в другом городке. Не получилось – выяснилось, что для того, чтобы быть хорошим столяром в СССР, надо быть патриотом Советской Родины. Чего из характеристики, выданной выпускнику Лиандру Д.М., ну никак не усматривалось. Зато военные – они были не прочь пополнить призывником Лиандром ряды Вооружённых сил СССР.

– Ну, как-то вот так, Мари, – заканчивал Джордж свой рассказ. – Теперь я стараюсь нигде лишний раз не светить свой паспорт, так как не исключаю, что меня ищет родной военкомат. Живу в основном без регистрации на чужих квартирах; продаю свои поделки, в то время как моё место на рынке оплачивается артелью... В общем, в загс мы с тобой не пойдём, по крайней мере, пока.

Сказано было тихо, как-то равнодушно, но при этом так, что Мария поняла сразу – вопрос решён окончательно и пересмотру не подлежит.

– Да я и не хочу в загс! Ты только не уходи – и всё.

Да, Стешка определённо была права – она в него втюрилась, как тогда в физика. Ложась на их теперь уже общий диван, Джордж обычно быстро засыпал, а Мария клала голову ему на плечо и долго лежала, смотря на него, спящего. Он здесь, он рядом, ей хорошо.

Однажды она, впрочем, спросила про армию. Джордж усмехнулся:

– Да я вот как-то у нашей драгоценнейшей родины ничего не занимал, чтобы ей долги отдавать. Опять же, Афганистан… – А что Афганистан?

Про то, что в минувшем году СССР ввёл контингент своих войск в Афганистан, Мария знала. У них даже политзанятие было на фабрике: лекция об оказании помощи братской соседней стране, вставшей на путь построения социализма.

– Эта авантюра добьёт нашу страну окончательно, – как-то удивительно буднично произнёс сожитель.

– Добьёт? Нашу страну?

– Ну да. Ты историю в школе учила? Вспоминай. Была Нордландская империя – закончилась, нет никакой империи. Было Мошковецкое царство – закончилось, нет никакого царства.

С чего ты решила, что СССР – это навсегда?

– А как же?..

– А так же. Если всё прогнило настолько, что даже какой-то вшивый комсорг с какой-то провинциальной фабрики по первому свистку, спасая свою жопу, вываливает три тысячи... То есть на этой самой фабрике явно есть и цех по пошиву левого ширпотреба, и вся прочая мафия. А ещё есть некий пламенный чекист, который выискивает таких вот цеховиков, потому что давно ощутил себя вправе вымогать и при этом ещё мнит себя Робин Гудом... То этой стране пи.дец. Причём, как выражаются в Госплане, уже в среднесрочной перспективе. По моим прикидкам – лет через 15. Догниёт и рассыплется. А у меня, знаешь ли, есть планы прожить подольше, чем 15 лет. Надеюсь, и у тебя тоже. Так что уродоваться в дикой стране, куда сунулись наши идиоты в погонах... Дураков пускай поищут в зеркале.

Мария несколько обалдела от такого варианта лекции о международном положении. Впрочем, больше они о политике не говорили. Вместо этого Джордж отделывал резными стеновыми панелями душевую и кухню; вырезал по заказу деревянного Христа на кресте; решительно отправил на помойку старые кухонные шкафы и установил вместо них новые... В общем, у Стешки теперь был повод заходить чаще и просить уговорить Джорджа заняться и её квартирой тоже. Даже за деньги.

Но вот ребёнок... О детях они как-то вообще не думали. Джордж добывал импортные презервативы в блестящих упаковках; Мария пила таблетки... Что они тогда упустили в номере люкс с ванной? Они ведь там вытворяли такое... От большинства их тогдашних упражнений в постели дети вообще не получаются по определению.

Мария перебирала все возможные варианты этого разговора. Вплоть до совета из сказки, где добрый молодец инструктирует Бабу Ягу: ты сперва гостя накорми, напои, в баньке попарь, а опосля и спрашивай! Нету у неё баньки. У неё маленькая квартирка в старом доме, куда даже ванна не помещается.

Джордж пришёл позднее обычного. Поэтому не удивился волнению Марии. Обнял, поцеловал. Не переживай, я уже дома. Пойдём ужинать, или ты уже поела, и мне ужинать одному?

– Джо, я беременна! – выпалила Мария.

Нет, ну вот дура – так уж дура и есть! Он задержался, голодный, устал, наверное... А тут ещё ты!

Джордж присел на табуретку в углу прихожей. Молчал с полминуты.

– Джо... Я всё понимаю... Ты к этому не готов... Я и сама, честно говоря, боюсь... Но.

Голос девушки вдруг как-то сам собой стал твёрдым. По-прежнему тихий, но твёрдый и решительный.

– Джо, я не могу себе представить, чтобы... Он там живой. Я его оставлю в любом случае. Даже если... Если что – я не могу тебя осуждать. Только скажи сразу, хорошо? Чтобы всё по-честному.

– Нет, ну надо же… – он рассеянно смотрел на пол. – Бывает же…

– Ну да, бывает. От секса бывают дети. И я... Я не откажусь от моего малыша. Я помню, как меня когда-то бросили.

Мария тоже всё ему рассказала. Когда Джорджа и на свете не было, к райотделу милиции подкинули младенца, завёрнутого в одеяло. К одеялу была приколота записка: «Мария Красс. 20 марта 1957 года». С тех пор... Наверное, ей очень повезло. В том детдоме, куда она попала, был очень порядочный и честный директор. Рейнольд Александрович. Некоторым своим подопечным он даже давал своё отчество. Чем ему приглянулась полненькая, немножко смуглая девочка Маша – неизвестно, но и её он тоже записал по документам Рейнольдовной. Он был одним из немногих людей, кто за все годы жизни в детдоме никогда не обидел Марию. И даже... Впрочем, не надо преувеличивать. Таких мальчишек и девчонок у него в подопечных было несколько десятков; дома – своя семья... Каждому сироте вторым папой не станешь просто потому, что времени на всех не хватит.

…В своё время Джордж попросил... Довольно типичная просьба для человека, ё.нувшегося с Марса.

– Мари, можно, я тебе не буду говорить всякие затасканные слова, в особенности словечко «люблю»? А то все только тем и заняты, что любят. На партсобрании – коммунизм любят, в армии – родину-мать, в телевизоре – певицу Соню Ротару и её песенку про горную лаванду... Колбасу любят, мебель, обувь… – Ну хорошо, не говори.

– Я думаю, вот так лучше будет?

Он прижал её к себе. Они долго сидели, обнявшись. И Марии это дико нравилось.

Но это было тогда. А сейчас Джордж сидел на табуретке рядом с входной дверью и рассеянно смотрел в пол.

– Бывает же… – повторил он. Потом поднял глаза на Марию. – Я сегодня задержался, поскольку наконец-то достал... Я всё понимаю. Ты всё равно хочешь чувствовать себя законной женой. Я не могу дать тебе штамп в паспорте, но, по крайней мере... И вот именно сегодня... Я прихожу – и ты мне говоришь, что у нас будет ребёнок... Кстати, с чего ты решила, что это твой малыш?

От тебя в нём только половина. Вторая половина – моя.

– Джо, то есть... ты не против?

– Мари, дай руку. Нет, правую.

Он вытащил из внутреннего кармана маленькую бархатную коробочку. Это было кольцо. Не очень похоже на обычное обручальное, зато... Там был небольшой, но оригинальный бриллиант.

Камушек в форме сердечка.

Ночью она, как всегда, положила свою голову ему на плечо. И наконец-то услышала то, о чём давно мечтала... Нельзя же, в самом деле, всегда быть королевой?

– Я люблю тебя, Машка

Часть 2

АЛЕСЬ ГОРДЕНКО

ВЕРВОЛЬФ

Заметки на полях

«Новейшей истории»

Текст в авторской редакции.

Много лет подряд я писал научные и околонаучные работы по истории богохранимой державы нашей. А однажды решил пофантазировать – а что было бы, если бы... История не знает сослагательного наклонения, но этот текст не из истории. А что это и о чём – пускай судит мой драгоценнейший читатель.

С наилучшими пожеланиями

Алесь Горденко

ИЗВЕЩЕНИЕ

Возрастная категория произведения – 18+.

В тексте присутствует ненормативная лексика, сцены насилия и сексуального характера.

Все описанные события, персоналии, учреждения, организации и географические объекты являются вымышленными и не имеют прообразов в реальности. Любые совпадения с реальными событиями, людьми, учреждениями, организациями и географическими объектами – случайность.

Данное произведение явно затрагивает религиозные и иные чувства, поэтому уважаемого читателя настоятельно просят немедленно прекратить чтение, как только ему покажется, что его оскорбляют.

Автор, создавая данный текст, ставил перед собой какие-то цели, но только не образовательные, воспитательные и цели политической, религиозной и иной пропаганды. Проще говоря, я не собираюсь никого ничему учить, рассказывать, что такое хорошо и что такое плохо, и ни к чему не призываю.

Уважаемого читателя просят помнить: лично я лично Вам ничего не должен и ничем не обязан.

С наилучшими пожеланиями

Алесь Горденко

1991, 21 февраля

Курьер должен был подойти через час. Поэтому Генрих Григорьевич поудобнее устроился в кресле и углубился в чтение «Огонька».

Последние годы он с опаской читал этот журнал. По стране шагала Перестройка; на дворе царила Гласность. Под это дело уже успели по полной программе разоблачить бывшего «отца и гения» товарища Стального, но на этом не остановились – вовсю грызли самого товарища Мавзолейного. Отставному полковнику это категорически не нравилось. Неужели не понимают, что если разоблачить и выставить полным дегенератом и моральным уродом основателя советского государства – то это государство скоропостижно помрёт? Столько лет верили в «самого человечного человека», и вдруг – нате вам. Садист, сифилитик и моральный урод.

Страна действительно трещала по всем швам. До чего довели, дерьмократы х.ровы: уже, оказывается, есть необходимость проводить всенародный референдум о целесообразности сохранения СССР! На март назначили. Сомнения у них, понимаешь – нужна Страна Советов или не нужна? С едой, вон, тоже, до чего дошло – самые элементарные продукты по талонам и карточкам…

Впрочем, главным образом отставной офицер боялся за другое. На волне срывания покровов с проклятого прошлого такие вот «огоньки» до самых косточек обглодали органы. Наша служба и опасна, и трудна? Бойцы невидимого фронта? А вот хренушки. Лубянские палачи, каратели, подлинные враги народа… и далее по списку. Пока что, правда, глодали косточки в основном тех, старых, из тридцатых-сороковых годов. Но что если доберутся и до тех, кто поновее? До отставного начальника Варского централа полковника Генриха Григорьевича Мезера, например? Тоже ведь та ещё тюрьма-то, с отдельным корпусом для политических.

Пока ещё не добрались. В этом номере «Огонька», видимо, в преддверии весны и предстоящей посевной, был большой материал о жертвах коллективизации села в двадцать девятом; обстоятельный рассказ о парочке «бериевских убийц», расстрелянных в пятьдесят третьем за компанию с шефом; очередной реабилитированный участник «съезда победителей» тридцать четвёртого. А до Варского централа семидесятых-восьмидесятых руки у ретивых писак пока не дошли. Ну и слава Богу, которого нет.

Отставной краснопогонник Мезер жил неплохо. Пока дерьмократы заламывали ручонки и громко дискутировали, как спасать страну, силовики сколотили свой Союз ветеранов. Достаточно влиятельный, чтобы добывать для своих членов и хорошие лекарства, и качественное питание, и вообще, по необходимости оказывать любую помощь. Через час… нет, уже через полчаса должен прийти курьер и принести традиционную материальную помощь к предстоящему Дню советской армии. Жена Мезера умерла несколько лет назад; взрослая дочь с мужем жила далеко, в другом городе... Одинокому отставному полковнику внутренних войск вполне хватало на приличную жизнь.

В дверь позвонили. Всё точно. Молодой человек азиатской внешности. Новенький. Как пояснила звонившая Мезеру накануне секретарша местного отделения Союза ветеранов – прибыл недавно из Казахстана. У них там очередные волнения – пришлось уезжать от греха подальше. Да уж, довели страну. Какие-то сраные чуркобесы вдруг ощутили в себе национальное чувство – и вышвыривают из своих республик мошковецких «оккупантов» и их «прислужников из местных». Вот и этот, который сейчас курьером, был вынужден уехать.

У человека, стоявшего в дверях, была наголо обритая голова и какое-то чрезвычайно неприметное азиатское лицо. Взглянешь, отведёшь взгляд – и через пару секунд забудешь.

– Здравствуйте. Вы Генрих Григорьевич?

– Да, это я. Проходите.

В руках у курьера была большая сумка. Видимо, тяжёлая: чтобы не нарезало руки, он был в перчатках. Гость прошёл на кухню, водрузив сумку на стол. Пояснил: тут продуктовые наборы ещё нескольким ветеранам.

– Как поживаете, товарищ полковник?

Голос у него был хороший, приятный. Мезер улыбнулся:

– Хотелось бы лучше, да как быть. В смутные живём времена.

– А вы крепитесь. В моём народе есть поговорка: «Самая совершенная тьма – перед рассветом».

– А вы, позвольте поинтересоваться, из какого народа? Казах?– Так точно!

Гость начал доставать спецпаёк. Из одного отдела сумки – палку сырокопчёной колбасы, из другого – импортный сыр, из третьего – банки с консервами, из четвёртого – бутылку армянского коньяка, «пять звёздочек».

– Ого! – присвистнул отставной полковник. – Это всё мне?

– Да, Генрих Григорьевич. Мы, пожалуй, остались последние в этой стране, кто помнит, какой это великий праздник – 23 февраля... Вот этим, – гость кивнул на лежавший на окошке «Огонёк», – только бы плевать в нашу историю.

– А как хоть зовут-то вас? – спохватился хозяин квартиры.– Азраил.

– Как-как? Необычное имя... У казахов я таких не слышал.

– А это из арабского. Азраил – по мусульманской легенде, это ангел, приходящий забирать души грешников на суд Всевышнего.

– Однако! – присвистнул Мезер. – И как это ваших родителей угораздило вам такое имя дать?

– А родители тут ни при чём. Этим прозвищем меня называет Джордж Джорджиевич. А вам он просил передать, что прощает вам всё – разбирайтесь со своими грехами в Небесной Канцелярии.

…Похоже, это был какой-то приём из японской борьбы. Или из китайской. Гость легко, одним пальцем, ткнул Мезера куда-то под шею, и тот оказался совсем беспомощен. Паралич всего тела, ни вздохнуть, ни выдохнуть. Упал на пол. Ну, хотя бы захрипеть! Попробовать позвать кого-нибудь на помощь. Нет, отставной полковник только глотал воздух ртом.

Жуткий гость усмехнулся. Присел рядом на корточки.

– Генрих Григорьевич, вы хотите жить?

– Да… да, хочу! – из груди Мезера вырывался жалкий сип. Ох, только бы отдышаться… прийти в себя. Для этого нужно время.

Время, любым способом выкроить время!

– Тогда вы честно и предельно искренне должны мне рассказать всё, что касается двадцать первого февраля 1984 года. Всего-то семь лет тому назад... ровно семь лет тому назад. Напрягите память.

– А что там было? День как день…

– Напоминаю. Вы тогда были начальником Варского централа. Во вверенной вам тюрьме был спецблок для подследственных. Туда привезли убийцу, схваченного на месте преступления – он зарезал женщину, которую хотел ограбить. Вернее, хотел попугать ножиком, но переборщил. По решению прокурора был арестован на время следствия и отправлен к вам в спецблок. Вы, вместо того чтобы разместить убийцу в спецблоке, отдали приказ посадить его в камеру к уже осуждённым. Причём в ту самую камеру, где сидел человек, который был влюблён в женщину, убитую преступником. Всё закончилось тем, что убитый горем мужчина отомстил убийце своей любимой прямо в камере – свернул ему шею. И есть мнение, что вы знали, что будет как-то примерно так. И приказ об отправке злодея именно в эту камеру отдали сознательно.

– Случайно... У меня их знаете сколько было, этих зэков!

– Я думал, ты умнее... И понимаешь с первого раза.

Жуткий гость полез в карман, вытащил чёрный шёлковый шнурок.

– А-а! Не убивайте! Всё расскажу! Врать больше не буду!

Кричать отставной полковник по-прежнему не мог. Умоляюще сипел.

– Тогда говори.

– Коростель... Вор в законе Коростель... Я контролировал централ со стороны властей, он – как смотрящий от воров. Жора Лиандер был ему нужен, поскольку он был отличный кольщик. И раз уж убили его бабу… возлюбленную… то Коростель решил, что логично оставить Жору в тюрьме – идти ему всё равно теперь некуда. Он убил убийцу своей любимой, получил семь лет с отбыванием в нашей же тюрьме…

– Что ж, логично... Что ты получил от вора за такой приказ?– Штуку марок. Жора ему был очень нужен… – Зачем?

– Он был талант... Настоящий талант... Художник. У него даже кличка была – Художник. Пока он не свернул шею тому мудиле и не стал Жора Палач…

– Тысяча марок... Знаешь, полковник, в своё время царь Пётр Великий приказал изготовить особую медаль для гетмана-предателя Мазепы. Медаль была из чугуна, весила два пуда. Называлась «Иуде». И на ней был девиз: «Треклят сын погибели Иуда, ежели за сребролюбие давится». Ты понял? Треклят сын погибели Иуда, ежели давится за сребролюбие.

Чёрный шнурок начал затягиваться на шее отставного полковника.

Перешагнув через труп, Азраил обернулся. Кинул на пол монету. Один доллар США, только не банкнота, а монетка. На одной стороне – профиль какого-то тамошнего президента. На другой – вариация на тему государственного герба Соединённых Штатов: орлан-беркут, широко распахнув крылья, когтями и клювом терзает змею.

Складывая продукты обратно в сумку, киллер криво усмехнулся: из-под трупа краснопогонника натекла лужица мочи. Обычное дело для удавленников.

* * *

…Когда, прямо на выезде из ночного клуба, в глухом переулке, его машину остановили и потребовали выйти, положив руки на капот, вор в законе Коростель даже особо не удивился. Обычные ментовские штучки. Сейчас отправят в камеру, помурыжат пару дней, а потом... Он уже почти легальный, уважаемый кооператор. Как сейчас стали выражаться, бизнесмен. Практически официальный советский миллионер и чрезвычайно авторитетный – во всех смыслах этого слова! – человек. Закончится всё тем, что мусора будут долго извиняться, но сейчас... Сейчас они решили покидать понты, и лучше не выделываться.

Хотя было обидно. Сейчас бы в тёплую постель... Уж больно хорошо он расслабился в этом ночном клубе, аж до двух часов ночи зависал... Знатно отметил праздничек. К советской армии вор никакого отношения не имел, но главное – повод. Двадцать третье февраля – так 23 февраля. Ан поди ж ты – придётся, похоже, на нарах продолжить... Ничего, мусора, за всё потом ответите!

– Братва, не кипишуй! – бросил Коростель водиле и охраннику. Действительно, сейчас лучше выполнять все требования. «Мерседес» вора зажат в угол тёмного переулка машиной ментов, снаружи стоят двое в масках с наведёнными автоматами и ещё какой-то шибздик. Похоже, именно он руководит задержанием.

– В чём дело, начальник? – вор вышел из иномарки, положил руки на капот. То же сделали водила и телохранитель.

Шибздик не говорил ничего. Вместо этого подошёл к водиле, в мгновение ока выхватил из его кармана пистолет и выстрелил несчастному в затылок. А в следующую секунду – в голову телохранителя.

– Э, что за беспредел?! – больше Коростель не успел ничего спросить. Чем-то тяжёлым шибздик отоварил его по голове.

В себя он пришёл в каком-то незнакомом помещении, похожем на комнату в дешёвой гостинице. Только ни одного окна – видимо, это был подвал. Вор был пристёгнут наручниками к батарее; напротив, на диванчике, восседал шибздик. Такого Коростель не ожидал, хотя... В такие времена живём – надо ко всему быть готовым. Интересно узнать, кому в голову пришла безумная идея похищать вора в законе? Ну, допустим, эти беспредельщики даже получат свой выкуп... Он ведь их потом найдёт хоть на другом краю земли! И тогда…

Но это будет потом. А сейчас – голый до пояса Коростель сидел на полу, с руками, прикованными к батарее прямо над головой.

А шибздик рассматривал наколки на его груди.

– А и в самом деле красиво! – заговорил он.

– Ты кто, утырок? Чё творишь? Я тебя лично урою!

– Фи, дяденька, не ругайтесь! Не мешайте наслаждаться искусством.

Шибздик рассматривал тату на груди вора. Храм с куполами, обвитыми колючкой. Сюжет, типичный для тюремных наколок, просто редко у кого на груди красовались такие высокохудожественные купола, с массой красивых деталей. Когда-то ему эту татуировку делал в Варском централе тамошний талант – кольщик Жора по прозвищу Художник.

– Тебе чего надо? Ты кто такой?

– Меня зовут Азраил. Я злой ангел. Прихожу, чтобы забирать души грешников.

– Чё ты гонишь?! Ты знаешь, кто я такой?

– Ты великий грешник по прозвищу Коростель. Мне на тебя пожаловался один человек. Он рассказал мне о своих чувствах.

И я понял, какой ты великий грешник. И пришёл за тобой.

– Чё ты несёшь?!

– Он мне описал свои ощущения. В один день он потерял всё. Женщину, которую любил. Маленькую дочь. Смысл жизни... Ты когда-нибудь терял смысл жизни, а? А тут ещё, для полного счастья, ты со своими хотелками. У тебя была недоделана наколка. И ты решил оставить кольщика Жору в тюрьме ещё на несколько лет. Ты великий грешник, Коростель.

– Я всё понял... Сколько тебе заплатил Палач? Я дам больше!Я всё могу! Чего не могу я, то могут мои кореша! Только дай мне отсюда выбраться! Я даю тебе слово, что не трону тебя! А с Палачом сам разберусь!

– Что же ты так, Коростель? Храм на груди наколол, а Библию не читал? Там ведь всё сказано. «Не надейтесь на князи, сыны человеческие»! Лучше открой рот.

В углу комнаты стоял небольшой столик. На столике – рюмка с какой-то жидкостью, по цвету похожей на коньяк. Только запах какой-то резкий, не коньячный.

– Что это?!

– Когда он понял, что, вдобавок ко всему прочему, ещё останется в тюрьме на лишние семь лет... Он ведь не знал, что потом будет помилование... Мне он описал это чувство кратко: «Огонь. Жжёт внутри. Всё жжёт». Сейчас ты испытаешь то же самое, великий грешник Коростель.

– Что это?!

– Водка. Царская. Не упрямься!

Он схватил вора двумя пальцами за горло. Коростель поневоле разжал рот. Жуткий человек отправил туда содержимое рюмки.

Больше вор ничего не помнил и не чувствовал. Одна сплошная, непереносимая боль. А ангел смерти только поморщился, слушая дикие утробные вопли.

– И умереть-то не умеешь как следует. Ну, водка. Ну, царская. Смесь азотной и соляной кислоты... Делов-то!

СОШЕСТВИЕ ВО АД

(ВТОРАЯ ЖИЗНЬ)

Ин начальник, во ино время, на меня рассвирепел; прибежал ко мне в дом, бил меня и персты руки огрыз, яко пёс, зубами.

И когда наполнилась гортань его крови, тогда руку мою испустил из зубов своих, и, покинув меня, пошёл в дом свой. «Житие протопопа Аввакума, им самим написанное»

1

– Марк Францевич?

Председатель колхоза «Новый путь» вздрогнул и обернулся. Человек, который его искал, был у него за спиной. Мужчина средних лет, среднего роста, средней внешности, в сером костюме.

– Присаживайтесь!

В этом месте Марк раньше никогда не был. Малюсенький, густо заросший зеленью скверик на окраине городишки Заозёрска.

Странный телефонный звонок прямо в правление колхоза. Властный голос, не терпящий возражений (сын члена ЦК прекрасно знал, кто говорит в такой манере) предложил встретиться в Заозёрске; «это в ваших же интересах». Пришлось брать колхозную машину и ехать в городок в паре десятков километров от посёлка Мышино. Какое-то мрачное, незнакомое место... Какой-то незнакомый, но неприятный тип.

– Давайте познакомимся, Марк Францевич! – незнакомец вынул из внутреннего кармана пиджака и раскрыл перед носом председателя Те Самые Корочки. Сомнений не было – КГБ СССР.

Майор Брахт, Джудер Михелевич.

– Чем обязан? – поёжился Марк.

– Исключительно слабоумием вашего покойного папаши! – криво ухмыльнулся майор. – У него не хватало памяти держать всё в голове. Поэтому он вёл записи. Шифрованные, конечно. И хорошо шифрованные. У меня ушло полтора года на полную дешифровку. Зато когда я закончил... Почитайте, для начала, вот это.

Он протянул Марку один листок. Марк пробежал глазами.

Побледнел.

– Откуда у вас это?

– Когда скоропостижно скончался член ЦК КПСС Франц Михелевич Лиандер, именно меня отправили описывать и опечатывать его бумаги. Я описал и опечатал. Кроме одной тетрадки.

– То есть вы совершили преступление по должности? – набычился Марк.

– Ну-ну, Марк Францевич, не делайте большие оскорблённые глаза. Если я передам эту тетрадочку куда следует – всем будет плевать, откуда я её взял. Ибо написанное в ней – куда интереснее, чем вопрос, откуда она возникла. Вы, надеюсь, помните, с какой суммы у нас начинается особо крупный размер хищений социалистической собственности? Ну, за который расстрел дают?

– Десять тысяч марок…

– Ну вот. А если верить этой тетрадочке, то только за пятилетку 1975–1980 годов лично вы расхитили как минимум полмиллиона. И это не считая ваших подельников. Главным из которых был член ЦК КПСС Франц Лиандер. Но он помер, спрос с него уже невелик. Опять же, свою долю он хранил очень компактно. Вы, надеюсь, в курсе, что в квартире вашего папаши была найдена шкатулка с драгоценными камнями? Тогда было решено не поднимать шума. Камушки просто изъяли в доход государства. Ну, не позорить же уголовным разбирательством покойного члена ЦК? Его всё равно уже не посадишь, а народу нужен образ честного, неподкупного партийца... Но вопросы, а откуда дровишки, остались. И я знаю на них ответы.

– Что вы хотите?

– Люблю умных людей. Триста тысяч. Лучше, если золотом и камнями, по образцу вашего папаши, царство ему небесное, склеротику.

– Мне надо время собрать эту сумму.

– Понимаю, понимаю. Это всё обсуждаемо. А пока собираете камни, вы сделаете ещё одно дельце.

– Какое?

– У вас есть сын, Джордж.

– Да я уже и сам не знаю, есть или нет. Он уехал из дома три года назад, больше я его не видел и ничего о нём не знаю.

– Что, такие прекрасные отношения в семье?

– Вам-то что?

– Ради вас же стараюсь. Младшенького своего вы, как я понял, не любите. Поэтому особо упрямиться не будете. И совесть не очень заест.

– Что вы хотите, гражданин майор?

– Причина вашей размолвки с сыном в том, что он не желал пойти, по вашему совету и увещеваниям дедушки, по партийной линии? Ибо искренне презирал и даже, можно сказать, активно отрицал базовые ценности нашей партии и советского государства? И не стеснялся всё это озвучивать, чем однажды довёл до белого каления преподавателя НВП в школе…

– Вам-то что?! Какое вам дело до наших внутрисемейных...

Мало ли кто в 15 лет какую глупость говорит?

– Это не глупость, Марк Францевич. Это антисоветская агитация и пропаганда. И об этом вы мне честно напишете.

– Донос? На родного сына?! Ну, вы наглейте, да не…

– Не орите, гражданин Лиандер, вы не на первомайском митинге у себя в колхозе! Я очень даже верю, что вы, где-то в глубине души – очень порядочный и совестливый человек. И вам ненавистна сама мысль о доносе на родного сына. И поэтому к расстрельной стеночке расхититель социалистической собственности Лиандер М.Ф. пойдёт с гордо поднятой головой, ибо он – не предатель собственной семьи. Семья, кстати сказать, в это же самое время останется без гроша, ибо конфискация имущества по вашей статье – дело такое же верное, как сегодняшний заход солнца ввечеру.

– Но зачем вам это? Вам что – за антисоветчину сажать некого? Вы получите свои деньги и убирайтесь!

– А гарантии?

– Какие ещё гарантии?

– Вашего молчания. Тетрадочку вашего папаши вы уничтожите, и станет вам обидно – зря я, что ли, воровал-воровал, а наворованным пользуется какая-то сволочь из госбезопасности? Захотите отомстить... Вот на этот случай у меня и должна быть гарантия.

– Но какой смысл?..

– Если вы напишете донос на родного сына, то вам уже не поверит никто и никогда. Сейчас вы ходите по нашей земле, а на лбу у вас – клеймо большими буквами: «Вор». Но это, особенно по нынешним временам, вам простят. А вот клеймо на том же лбу: «Стукач»... Или: «Подонок»... Ни-ког-да. Ну, и опять же: вашему мальчику в суде дадут года два или три. После освобождения обяжут проживать по месту прописки, то есть с вами бок о бок. Каждую ночь вы будете засыпать, зная, что есть в мире человек, который может раскрыть глаза Жорику – кто определил его в тюрьму.

– Вы... Ты…

– Не подбирайте оскорбительные слова, Лиандер. Я вот сейчас смотрю вам в глаза и вижу: вы меня дико боитесь. И всегда будете бояться. А значит – будете бегать у меня на коротком поводке. Согласитесь, это странно – моська, лающая на своего хозяина? Вот и не лайте.

2

– По какому поводу задержание?

Каким-то шестым чувством майор Брахт почуял что-то неприятное. Что именно? Чёрт его знает... В голосе доставленного в его кабинет арестанта не было нужной концентрации страха. Поначалу-то они почти все так себя ведут: говорят тихо, вежливо интересуются, рассуждают о каких-то своих правах; сообщают, что будут жаловаться; ото всего отпираются; никакой вины за собой не признают... Но за всем этим скрывается липкий страх от самого факта доставки в управление Комитета госбезопасности. Конечно, это не пресловутая Лубянка – управление по Мошковецкой области находилось в неприметном сером здании на окраине столицы. Но впечатление всё равно производило самое гнетущее.

И уж тем более просто обязано было произвести на этого субчика.

Его арестовали на виду у всего центрального рынка города Варского, с заламыванием рук и запихиванием в чёрную машину с тонированными стёклами. В кабинет, правда, ввели без наручников.

Но вот этот тон, каким был задан вопрос... Даже не удивление, а какой-то обыденный интерес. Как на рынке, откуда его привезли: почём помидоры?

– Вопросы здесь задаю я! – майор поднял тяжёлый взгляд на задержанного. Лучше бы не поднимал.

Первые несколько секунд тот рассматривал гэбиста с искренним интересом, потом – с интересом пополам с презрением.

– Гражданин Лиандер, Джордж Маркович?

– В паспорте всё написано, – он кивнул на лежавшую перед майором на столе красную книжечку.

– Вы бы лучше не выделывались и отвечали на вопросы.

– А кто вы такой, чтобы я вообще с вами разговаривал?

– Что?! – Брахт начал терять терпение. Вот водился за ним такой недостаток. Комфортно он себя чувствовал, когда разговаривал с папашей этого субчика. Там всё было просто: или наворовавшийся председатель колхоза-миллионера даст, сколько потребует майор, или пойдёт по расстрельному коридору к стеночке. И, честно сказать, Брахт не ожидал, что у этого ничтожества окажется такой сын.

– Представьтесь для начала! – усмехнулся арестант.

Майор взял себя в руки. Как можно более холодно и презрительно произнёс:

– Комитет государственной безопасности Северного СоюзаСоциалистических Республик. Майор Джудер Брахт.

Задержанный ещё раз посмотрел на гэбиста и вдруг произнёс:

– Иуда.

– Что?

– Джудер – это вас здесь переименовали. Ваше родное имя – Иуда. Причём вас здесь ещё искренне презирают. И вряд ли только за то, что вы – еврей, хотя антисемитов в вашей конторе – что говна за баней.

На несколько секунд Брахт был вынужден отвернуться. Такого удара ниже пояса он не ожидал.

При рождении он действительно был Иудой. В традиционной еврейской семье, исповедующей иудаизм и поэтому не считающей Христа Мессией, – абсолютно нормальное имя. Иуда Мойшевич Брандт. Сын старосты синагоги. Впрочем, не такое уж и плохое положение: среди прихожан еврейской молельни было немало уважаемых людей, вплоть до партийных активистов. Приходили, конечно, в основном тайно, но верили, видимо, основательно. И уважали старосту. Прихожанин Соломон Меер, доктор юридических наук и профессор, лично проконтролировал весь ход вступительных экзаменов в университет. Вуз, конечно, не Яхве весть какой – ведомственный, неприметный... Но – столичный. И диплом ожидался очень даже неплохой, с таким в провинции на любую юридическую работу возьмут с удовольствием.

Когда Иуда Мойшевич учился на четвёртом курсе, отца арестовали. Комитет госбезопасности. А студента Брандта вызвали поговорить с глазу на глаз.

Многие приёмы – как заставить задержанного говорить, не прибегая к физическому воздействию – теперешний майор Брахт использовал по полной программе исключительно потому, что... Его первый куратор до сих пор снился ему в кошмарах. Жуткий человек, который не бил, не кричал, не грозил. Даже голоса не повышал. Просто... В конце беседы студент Иуда валялся у него в ногах, обливался слезами и умолял не ломать всю дальнейшую жизнь.

Куратор согласился. В обмен на Большую Подлость. Донос Иуды Мойшевича Брандта на своего отца позже стал одним из основных документов, на которых строилось обвинение. Группа евреев во главе с раввином и со старостой синагоги вела антисоветскую деятельность и готовила побег на Запад путём незаконного перехода государственной границы СССР. Распространяла клеветнические слухи о преследованиях евреев в СССР за исповедание иудаизма. И так далее.

Бывший научный руководитель студента Брандта, профессор Соломон Меер, даже не успел отвесить мерзавцу пощёчину – его тоже арестовали по тому делу. Студента перераспределили к другому научному руководителю – партийному активисту, трепачу и полному невежде по части юриспруденции. Хотя... И с этим партийным фуфлогоном студент Брандт старался лишний раз не встречаться, даже для научных консультаций. Псевдонаучное ничтожество, компенсирующее свою убогость горлопанством на митингах, смотрело на Иуду Мойшевича с таким нескрываемым презрением…

…Когда ему дали нового куратора, а новый куратор выдал новый паспорт, Иуда Мойшевич вдруг понял – это его судьба. Презираемым он будет всю свою жизнь. Товарищи из органов оценили его донос: диплом, даже с отличием, был уже на новое имя. Теперь стукача звали Джудер Михелевич Брахт. Кто придумал это странное, дикое, несуразное имя? Забей! – криво усмехнулся новый куратор. – Будешь проходить в одном ряду с Владиленами, Октябринами и прочими Энмарками. Но Энмарком – в честь Энгельса и Маркса – подопечного не назвал. Назвал Джудером, не особо скрывая, что это – какое-то извращение гэбэшного филолога над именем Иуда.

С тех пор новый сотрудник госбезопасности отличался, во-первых, чрезвычайной ретивостью, во-вторых – склонностью к унижению подследственных. Сначала помогало хорошо. Все эти интеллигентики: литераторы, научные сотрудники, профессора... Как же легко с них слетала спесь! «Я учёный!» Говно ты на палочке! И ведь соглашались, в самом ближайшем времени – да, да, говно. И подписывали всё, что надо.

И вот теперь…

Это был укол в самое больное место.

– Так в чём меня обвиняют? По какому поводу была вся эта комедия в Варском?

Задержанный явно глумился над майором.

– Что, не ожидал, что мы тебя всё-таки найдём? – Брахт предпринял последнюю попытку наезда на арестанта.

– И долго искали?

Очень спокойный голос. Очень презрительный тон.

– Главное, что нашли.

– Гражданин Иуда, переходите уже к делу. Чем я вам так понадобился, что вы устроили весь этот цирк посреди рынка? Ну, в самом деле, не прибежал же к вам мой районный военком, весь в слезах, и с жалобами, что я уже который год не тороплюсь отдавать так называемый долг так называемой родине.

– Вот и признался… – довольно прошипел майор.

– В чём? – удивился задержанный.

– «Так называемый долг так называемой родине». Ты будешь сидеть по полной программе за антисоветскую агитацию и пропаганду!

Торжествующе майор взглянул на арестанта. И отшатнулся в неподдельном ужасе.

Такой взгляд он тоже видел. На очной ставке. Она всё-таки была. Доносчик-сын и обвиняемый по его доносу отец. Глубоко верующий иудей. В глупых романтических книжках это называется «в его глазах отражалась скорбь еврейского народа». Моисей Брандт смотрел на сына как на прокажённого и на безумца одновременно. Он не желал ему зла, поскольку этого выродка уже проклял Всевышний. И наказал так, как никто из людей не в силах наказать.

– Да… – как-то грустно произнёс сидевший теперь перед майором Брахтом задержанный гражданин Лиандер. – И что...

Вы серьёзно?

– Более чем!

– Нет, правда, что ли? Ведь вам, чтобы меня найти, надо было разослать ориентировки по всей стране. Я ведь мог, например, уехать куда-нибудь на Дальний Восток. Какое-то невероятное количество ваших кадровых сотрудников и внештатных стукачей рыскали, выясняя – а где у нас Жора Лиандер? И это всё – ради того, чтобы на пустом месте сваять нового диссидента? Майор, или прекращайте уже юморить и говорите по делу, или поезжайте отдохнуть в санаторий для нервных больных.

– Ты меня будешь учить, что делать, мразь?!

У Брахта уже не было больше сил сдерживаться. Такого он от арестованного точно не ожидал.

– Нет, майор, вы что – это всё серьёзно?

– Более чем!

– Ну, тогда этой стране точно пи.дец... Вот прямо так и можете записать в протокол. Пи.-дец.

– Это ещё почему?

– Я ведь догадываюсь, откуда у вас эта блажь, майор. В самом лучшем случае, у вас есть показания нашего школьного военрука. Я уж не знаю, чего он вам наплёл, но сам факт... Несколько лет тому назад я задал на уроке НВП какие-то непатриотичные вопросы, которые привели в дикую ярость учителя. Учитель, прооравшись матерно, понял, что вопрос лучше замять для ясности. С ним был совершенно согласен директор школы. Вроде бы плюнуть и забыть. И вдруг – выскакивает какой-то откровенно убогий и комический майор госбезопасности Иуда; организует розыск по всей стране; посылает в городок Варский казённую машину и трёх дуболомов, сидящих на казённой зарплате... До каких мышей вы до.блись, майор? И вот это называется – «великая советская держава»?

…Майор Брахт и сам не помнил, когда с ним такое было в последний раз. Стрессов в его жизни было полно. Накануне защиты диплома он чуть не угодил в психлечебницу – весь год от него шарахались и преподаватели, и однокашники, как от зачумлённого. Над ним издевались, хотя и очень тонко, оба куратора. Но как-то он научился с этим жить. И вот выяснилось – плохо научился.

У Брахта снесло крышу.

С размаха он ударил этого проклятого арестанта. Тот полетел на пол. Майор выскочил из-за стола, навалился сверху:

– Убью, мразь!..

– Не-а, не убьёшь… – задержанный, лёжа на полу, сплюнул кровь из рассечённой губы и криво усмехнулся. – Я тебе зачем-то живой нужен. Ты просто не понял, с кем связался. Будет тебе теперь и процесс над очередным диссидентом, и скандал в западной прессе... Поц!

Этим еврейским ругательством он добил майора окончательно. – С кем связался?! Это ты не знаешь, с кем связался!

…Тяжёлый, оглушающий удар куда-то в висок. Потеря сознания. Куда-то волокли по какому-то коридору. Зачем-то закатывали рукав. Этот буйнопомешанный еврей в форме майора КГБ почему-то приплясывал в углу и что-то подвизгивал про подопытных кроликов. Какой-то укол.

А потом было хорошо. Никакой боли. Полная ясность сознания. Очень чёткая картинка, словно откуда-то… сверху. Ярко освещённая комната; чем-то похожа на процедурный кабинет в больнице. Стены отделаны белым кафелем. Лампы дневного света под потолком. На полу возятся двое: тот самый странный еврей в форме и человек в белом халате. Еврей уже не бодрый; наоборот – бледен, трясётся весь. Человек в халате, напротив, злой и какой-то багровый.

– Сколько ты ему вколол?!

– Полный шприц…

– Пять кубиков?! Ну ты и идиот... Там смертельная доза, по нашим расчётам, должна быть два – два с половиной… – И что теперь делать?

– Сухари сушить! На твоих руках – труп! Прямо у тебя на рабочем месте!

– И у тебя – тоже!

– Ага, нашёл дурака! Ты ему вколол пять кубиков! И пальцы на шприце все твои! И я тебя сдам с превеликим удовольствием, потому что ты – буйный идиот, а твоё место – в психушке тюремного типа! До конца твоей никчёмной жизни, свинья с пейсами!

Ты что наворотил?!

– И что... Совсем нет выхода?! Неужели никакого?!

– На тебе – труп…

Да, кстати, они действительно возятся с чьим-то неподвижным телом, распростёртым на полу. Пытаются делать какую-то реанимацию…

Эээ, позвольте! Труп поразительно похож на... Это кто – труп?!

3

...Первые несколько дней он просто не мог понять – что происходит? Это вообще реальность или какой-то очень странный и дурной сон?

Постоянные жуткие головные боли. Больничная палата с решётками на окнах. Какие-то капельницы, которые никак не помогают снять эти головные боли. А ещё – надо было думать. Соображать. Оказывается, иногда это очень больно в самом прямом смысле этих слов – думать. Потому что в странном сне (или всё-таки странной яви? или в бреду?) вдруг появилась Мария. И бывший директор её детского дома Рейнольд Александрович. А с ними – два еврея. Один – малорослый, щуплого телосложения, в сером костюме при галстуке, лет под пятьдесят на вид. Другой – высокий, толстый, в очках в золотой оправе, с седенькой бородкой; на вид лет за пятьдесят. Первый похож на адвоката, второй – на доктора.

Они и были – адвокат и доктор.

В городишке Варском вообще редко когда кого арестовывали. Тем более вот так публично, на рынке, на глазах у толпы народа, с заламыванием рук и запихиванием в чёрную машину с тонированными стёклами. Силами сразу троих бугаёв. Поэтому новость была – на весь городок. Мария узнала уже тем же вечером.

…Они жили вместе уже два года. Казалось, знали друг о друге всё. Последнее, что выяснилось экспериментально-опытным путём, – из Марии, кажется, получалась прекрасная мать. Ещё месяца за три до родов они договорились: если рождается мальчик – имя даёт Джордж; если девочка – Мария. Родилась дочка; над именем молодая мать долго не думала – в честь лучшей подруги назвала девочку Стефани. Джорджу тоже понравилось.

Маленькую комнату сразу решили переделать в детскую, для чего сначала переклеили в ней обои. Джордж достал последний писк моды – недавно запущенные в производство обои для детских комнат, с рисунком из мультика: весёлые, улыбающиеся медвежонок Винни Пух и поросёнок Пятачок с большим красным шариком. Марии так понравилось, что в детской она поселилась сама. Впрочем, объективных причин для этого тоже была куча. Малышка запросто могла проснуться в три часа ночи и расплакаться – просыпалась и мама, убаюкивала её. Выходя утром на кухню, смотрела на мужа (да, именно на мужа; какая разница, что штампа в паспорте нет и в свидетельстве о рождении Стефки прочерк в графе «Отец»?) немного виновато. Кухней теперь тоже заведовал он; надо заметить, взрослую еду готовил вполне прилично, а питание дочери Мария не доверяла никому, сама всё делала. Невыспавшаяся, непричёсанная... Джордж обнимал её, называл своей красавицей. Молодая мама была счастлива.

На торжественный ужин по случаю появления Стефани на свет зазвали и Рейнольда Александровича. Как-то уместились все вместе в большой комнате: молодые родители, виновница торжества, лучшая подруга Стешка с мужем, детдомовский папа.

Теперь вот довелось свидеться в тюремной больнице. Ибо вдруг выяснилось: у Рейнольда Александровича есть в столице очень хороший друг, росли в одной коммуналке. Наум Ройзман, живая легенда советской адвокатуры. Во всей стране не нашлось бы и десятка юристов, у кого был загранпаспорт с заранее открытой выездной визой во все страны и международное признание. А у Ройзмана – были.

Выслушав друга и рыдающую его типа дочку (ну, одну из лучших воспитанниц, какая разница?), легендарный адвокат сделал пару звонков... И на следующее утро примчался в Варский сам. Он был заранее готов защищать задержанного Лиандра. Потому что... Когда-то давно по антисоветской статье сел в тюрьму «соучастник сионистского заговора» Арон Ройзман, родной брат Наума. Тоже щупленький, худой еврей, слабого здоровья. Умер от туберкулёза в тюрьме. Организатором дела, по которому сел Арон, был тогда ещё студент выпускного курса юрфака Иуда Брандт, написавший донос на родного отца.

Поэтому адвокат Наум ещё и своего друга привёл. Которого Рейнольд Александрович не знал. Но от этого – не менее известного в каких надо кругах. Доктора медицинских наук, профессора психиатрии, академика Лазаря Майрановского. Как оказалось, у светила медицины по тому делу о «сионистском заговоре» тоже сел один из близких родственников.

Вместе с доктором в тюремную больницу попали и качественные лекарства. Головные боли мало-помалу стали стихать, сознание – проясняться. Да, это был не сон. И не бред. Уголовное дело по обвинению Лиандра, Джорджа Марковича, 1961 года рождения, в антисоветской агитации и пропаганде – существовало.

На вопрос, а что это было – ну, тогда, в подвале, когда сделали какой-то странный укол? – доктор ответил туманно: это был новый, ещё не испытанный как следует препарат из общей серии «сыворотка правды». Вспоминать об этом событии сразу же запретил. Не было такого – и всё. Ибо не могут люди с пламенным сердцем, холодной головой и кристально чистыми руками заниматься тем же, чем занимались врачи-убийцы из фашистских концлагерей – испытывать на живых людях какие-то сомнительные психотропные средства.

Туманно говорил и адвокат Ройзман. Наконец тяжело вздохнул и спросил:

– Джордж, вы готовы?

– К чему?

– Узнать, с чего началось это дело? Мне удалось ознакомиться с ним целиком, включая секретную часть... Хотя Иуда сопротивлялся, как мог. Впрочем… – тут Наум Абрамович криво усмехнулся, – сейчас этому дегенерату не до чужих тайн… – Да, говорите.

– Вот копии, ознакомьтесь.

Три доноса. Основной – от Марка Лиандра. Подкреплён письменными показаниями, за собственноручными подписями допрошенных, жены доносчика Гертруды и старшего сына Джозефа Марковича Лиандра.

…А майора КГБ Джудера Брахта вызвали в Главное управление. На ту самую Лубянку. Вместе с начальником Мошковецкого областного управления генерал-майором Лаудицем. Одновременно.

В кабинет заместителя председателя комитета они вошли также вместе. Генерал-полковник сидел за рабочим столом, просматривал какие-то бумаги. На вошедших взглянул мельком, продолжил читать свои документы. Оба приглашённых стояли, не смея лишний раз вздохнуть. Оба прекрасно понимали, чем кончаются такие спектакли – с демонстративным невниманием Большого Начальника. …Может, сразу застрелиться? Или сначала всё-таки придушить на глазах у товарища генерал-полковника этого долбо.ба Иудушку?

– Майор Брахт, вы по-английски понимаете?

Генерал-полковник оторвал голову от бумаг, мельком взглянул на Иудушку. Спросил так, как обычно спрашивают, а не найдётся ли спички – закурить.

– Так точно, понимаю!

– Ну, тогда прочитайте и переведите вслух, чтобы генерал- майор Лаудиц тоже понял. Там отчёркнуто.

Генерал-полковник порылся среди бумаг на своём столе и протянул Иудушке газету. У того потемнело в глазах.

Казалось, что тяжелее недавно пережитого стресса ничего быть не может. Каким-то чудом удалось спасти этого самого Лиандра, пройти на волосок от посадки за непредумышленное убийство (это оптимистический вариант, если решат наказывать по закону) или от внутреннего разбирательства (это – пессимистический вариант, почти гарантированно с летальным исходом). Сколько водки вылакал майор Брахт, пытаясь хоть как-то заглушить дикий страх, он уже и сам сейчас не помнил. И руки тряслись до сих пор – и явно не столько от количества выпитого, сколько от ужаса пережитого.

Выяснилось, что бывает и хуже.

Газетка была американская. Называлась «New York Times». Отчёркнутая красным карандашом статья была помещена на третью полосу, где занимала всю верхнюю половину страницы.

«Advocate Roysman’s New Battle».

– «Новая битва адвоката Ройсмана»…

– Ройзмана, майор. Это просто они так фамилию написали. Читайте, переводите вслух товарищу генерал-майору.

Генерал-полковник даже улыбнулся, вроде как ободряюще – мол, давайте, майор, вы справитесь.

Иудушки хватило только на первый из пяти столбцов текста. Дальше он сам себя не помнил. Кроме одного ощущения – обоссался. Вот в самом прямом смысле – из штанины потекло. И какие-то безумные крики ужаса; истерика; одновременно – что-то умоляющее из общей серии «не убивайте!».

Так что дальше генерал-полковник рассказал генерал-майору своими словами.

Ну да, когда-то органы недоглядели. Наум Ройзман казался нормальным таким, типично советским евреем. Но получил известность, завёл международные связи... Как волка ни корми – всё равно в лес смотрит. В смысле – на этот свой Израиль. И вообще – на Запад. Статейка написана другом Ройзмана, известным американским журналистом. Учитывая сенсационность материала – опубликована в «New York Times», и, похоже, это только начало. В ближайшие дни ожидаются перепечатки текста ведущими западными газетами. Автор статьи, по проверенным данным, уже приглашён на постоянную работу в штаб кандидата в президенты США от Консервативной партии Рональда Рейгонда. Известно, что Рейгонд резко негативно настроен по отношению к СССР, является убеждённым антикоммунистом, несколько раз публично успел назвать СССР «империей зла». Этот журналист и его сенсационный текст – немалое подспорье Рейгонду в президентской гонке, в которой он и так фаворит.

Речь в тексте шла о том, что в Северном Союзе Социалистических Республик развёртывается удивительный и очень показательный судебный процесс. За антисоветскую агитацию будут судить внука недавно умершего члена ЦК Компартии. Есть сведения, что для получения необходимых показаний КГБ пытал задержанного и применял к нему запрещённые психотропные препараты. Конкретные детали обвинения: в СССР ученик старшего класса уже не имеет права спросить учителя на уроке, что же такое долг перед родиной и откуда он берётся? Всё это в совокупности свидетельствует как о полномасштабном, системном политическом кризисе советской власти (в которую не верят даже ближайшие родственники партийных руководителей), так и о том, какую звериную жестокость будет проявлять агонизирующая красная империя. И как она опасна не только для тех несчастных, что родились на этой проклятой одной шестой части суши, но и для всего человечества. Слова о «разрядке» – блеф; «борьба за мир во всём мире» – блеф; или прямо сейчас цивилизованные страны наденут смирительную рубашку на эту дикую азиатскую страну, или мир окажется на грани катастрофы.

– Ну, допустим, про мир на грани катастрофы – чистая пропаганда и клевета… – брякнул ошарашенный генерал-майор.

– Сам знаю, что клевета и пропаганда. Ты это объясни читателям этой паскудной газетёнки и в штабе кандидата в американские президенты Рейгонда... А заодно объясни – где ты нарыл этого мудака и что нам теперь со всем этим делать? И с мудаком, и с этим… как его… Лиандром Джорджем Марковичем?

При словах о мудаке – последовал указующий жест в сторону майора Брахта. Впрочем, тот уже тихо лежал в уголке генеральского кабинета без сознания.

4

…Этот день не заладился с самого утра. Голова болела, память подводила, внимание и сосредоточенность – почти на нуле; бумаги на столе чуть не сами собой путаются. Кое-как доработав положенное время, судья Ульрих прямо на середине закрыл очередное заседание, быстро переоделся, вызвал такси. Домой, домой, скорее домой! Принять ванну, выпить что-нибудь, как выражается жена, от головы и – спать. Спать, спать, спать!

Он даже не успел удивиться и испугаться. Ну да, сегодня он был рассеян, измучен головной болью и поэтому в ловушку загнал сам себя.

Такси за ним явно прислал Крысолов.

Как только судья рухнул на переднее сиденье рядом с водителем, ему в затылок упёрлось дуло пистолета.

– Спокойно, Ульрих. Не дёргайтесь. Иначе я буду вынужден вас сильно огорчить.

Водитель профессионально обыскал судью. Нет, это были не какие-то бандюки. Это спецслужба. Крысолов ведь уже около года – руководитель Службы безопасности Президента Северной Федерации.

Этот образ возник в голове Ульриха сразу после прочтения в жёлто-криминальной прессе очередного сенсационного репортажа больше года назад. На пустыре на окраине столицы найден труп вора в законе Коростеля, которого опоили «царской водкой» – жуткой смесью кислот, разъедающей даже чистое золото. Потом были ещё публикации. Только-только отменили цензуру – освободившиеся, наконец, из-под гнёта тоталитарной системы золотые перья упражнялись в сенсациях кто как мог.

Крысолов! Да, именно так. Жуткий Крысолов из средневековой легенды, которого сильно обидели глупые горожане. Тогда он сильно разозлился, заиграл на своей волшебной дудочке и увёл из города всех детей, чем обрёк его на вымирание.

За прошедшие полтора года Крысолов увёл почти всех. С поистине адской изобретательностью. Доставившего ему неслыханные нравственные страдания вора в законе – заставил почувствовать, что это значит – «жжёт внутри». Продажного начальника тюрьмы, иуду – нашли задушенным. …Для полного счастья в минувшем августе Крысолов увёл в небытие Страну Советов. Остался только судья Ульрих.

Господи, да сегодня же!.. – осенило его.

Сегодня – седьмое июля 1992 года. Ровно 10 лет назад судья Ульрих вынес свой приговор по уголовному делу Крысолова.

На бешеной скорости лжетакси уносилось прочь от Мошковца.

Пистолет от головы убрали, но судья не дёргался – бесполезно.

И разговаривать они, наверное, не будут. Так что он молчал.

…Автомобиль остановился во внутреннем дворе кафе. Кафе было закрыто; на дверях висела табличка: «САНИТАРНЫЙ ДЕНЬ». Ну да, сегодня Крысолов завершит свою санитарную обработку. И место выбрал... Это городок Варский, то самое кафе, где Крысолов когда-то встретил свою Большую Любовь. Которую потом убили, так что у Крысолова осталась только Большая Ненависть к тем, кого он считал виновными в смерти Большой Любви.

Крысолов вообще любит спецэффекты и театральность. Тонкая натура, склонная к художественному творчеству. Десять лет назад он отлично, высокохудожественно резал по дереву. Впрочем, резать у него и сейчас неплохо выходит.

– Проходите. И без глупостей.

Какие уж глупости. В сопровождении двух мрачноватых типов судья через кухню прошёл в полутёмный зал кафе. Его усадили за дальний столик в углу.

Напротив сидел Крысолов. Молча рассматривал приведённого к нему гостя поневоле. На столике стояла бутылка коньяка, два хрустальных стакана, тарелки с какими-то нехитрыми закусками. Крысолов открыл бутылку, плеснул немного в оба стакана.

– Вы выглядите измученным, Ульрих. Выпейте, вам полегчает.

Судья внимательно посмотрел на бутылку. На жидкость в стакане. Принюхался. Крысолов рассмеялся.

– Ульрих, я не повторяюсь! Это – не «царская водка». Это всего лишь хороший армянский коньяк. Расширяет сосуды, успокаивает нервы, предотвращает преждевременные инфаркты и инсульты. Пейте, не бойтесь.

Судья отхлебнул. Крысолов указал на тарелки.

– Закусывайте, не стесняйтесь. Вы ведь ещё и поужинать-то не успели…

– А зачем мне теперь ужинать? Джордж Джорджиевич, вы ведь привезли меня сюда, чтобы убить? Ну так и убивайте.

– Вы что же – готовы к смерти?

– К смерти нельзя быть готовым. Её всё равно боятся все. Но... Я знал, что однажды это произойдёт и со мной. Я видел, как вы убирали всех, по очереди... Всех, кто вас тогда посадил.

– Ну, допустим, не всех. Например, мой драгоценнейший папаша был расстрелян вполне официально, за хищения в особо крупном размере, по приговору советского суда. Сначала ваш коллега назначил ему в качестве меры исправления пулю в затылок, потом коллегия ваших коллег… извините за каламбур… это всё одобрила. Впрочем, я отметил это забавное совпадение – его расстреляли 20 марта 1985-го. В этот день Марии должно было исполниться 28…

Крысолов отхлебнул из своего стакана, мрачно посмотрел на судью и продолжил:

– Моего братца Джозефа – тоже, по большому счёту, отправили на тот свет ваши. Сначала он вместе с папашей, за соучастие в хищениях, тоже сгоряча схлопотал расстрел; потом апелляционная инстанция заменила высшую меру на 15 лет строгого режима. Я потом специально перечитывал дело о его смерти – и, как ни старался, не нашёл там ничего, что опровергало бы официальную версию. Гибель от несчастного случая на производстве в колонии. 1986 год. Вот не надо доверять циркулярную пилу телегентишке с образованием уровня «Высшая партийная школа»; у них руки не под пилы заточены. В том же 1986-м ваши психиатры в вашей психушке залечили мою мамашу. Их я тоже вполне понимаю – какого чёрта годами занимать койку в больнице и тратить продукты и лекарства на безумную старуху, не подающую никаких шансов на возврат к осмысленному существованию?

Крысолов налил ещё по полстакана. Кивнул судье:

– Выпейте! Это освежит вам память.

– Скажите, а почему вы оставили напоследок именно меня?

Ульрих поднял взгляд на Крысолова. Тот рассматривал его уже не мрачно, а как-то заинтересованно. Рассматривал долго. Потом заговорил, как будто обращался совсем не к судье.

– В Священном Писании христиан есть такие строчки… что-то типа жалобы или претензии. «Ты ни холоден, ни горяч. О, если бы ты был холоден или горяч!» Как будто про вас написано, Ульрих. Я понимаю, почему вы согласились вести мой процесс. Председатель КГБ СССР Хук, пытаясь спасти свою шкуру, рассказал мне всё. После того как стало ясно, что показательного процесса над антисоветчиком Лиандром не получится – было решено устроить уголовный процесс над спекулянтом Лиандром. Потому что – ну, не отпускать же! Слишком много я вашим тогда крови попортил. Я догадываюсь, с каких верхов вам позвонили и отдали приказ – судить и посадить.

– Мне никто не звонил, Джордж Джорджиевич. Звонили председателю Мошковецкого областного суда. Он просто вызвал меня и приказал. А я... Впрочем, вы всё равно и не поймёте, и не помилуете.

– А вы всё-таки расскажите.

На судью смотрели глаза какого-то экстрасенса. Крысолов словно пытался прочитать его мысли. А заодно – страшно подавлял волю к сопротивлению.

– Знаете, какое было у меня самое главное впечатление, когда я читал ваше дело, Джордж Джорджиевич?

– Слушаю с интересом.

– Я удивлялся – как же вы не похожи на меня. Вот во всём. Взять хотя бы эпизод с вашей… гражданской женой. Ну, когда ей захотелось полежать в ванне, а у вас в квартире ванны не было, поэтому вы сняли номер люкс в отеле на выходные. Я бы так не смог никогда.

– Почему?

– Про таких, как я, говорят «не орёл». Я бы обделался от страха от одной мысли – а ну, кто узнает? Пойдут слухи, кривотолки... Где взял денег на красивую жизнь? А у меня – только начало карьеры. И тот же председатель областного суда решает – кого продвинуть, а кого – задвинуть... В общем, я не рыпался, что называется. Он вызвал. Поручил вести дело... Я правильно понимаю, что сейчас у меня – что-то вроде предсмертной исповеди?

– Что-то вроде.

– Тогда слушайте. Да, я прекрасно видел, что это дело – туфта, сшитая не просто белыми нитками, а ещё вкривь, вкось и наспех.

И сажать вас за то, что вы продавали деревянные поделки своего же изготовления по той цене, по какой хотели, а не по разнарядкам Госкомцена – это бред. Но отказаться – значило бы поставить крест на моей карьере. К тому же я и в страшном сне не мог себе представить, что в итоге из вас выйдет и на какой должности вы окажетесь... И что крест будете ставить не на моей карьере, а на моей жизни.

– Ну, за белые нитки я понимал уже тогда. А вот все эти ваши решения... Вы же нашли лазейку в УПК, позволяющую назначить мне не пятилетку в колонии, а два года в тюрьме. Отправить меня отбывать наказание в Варский централ. Мария потом ездила ко мне на свидания на трамвае. Это-то что было?

Судья как-то жалко улыбнулся:

– Вы всё равно не поверите.

– А вы всё же расскажите.

– Я – не злой человек. По-настоящему злыми бывают люди или очень умные, или бесстрашные. А я – не очень умный трус, карьерист и приспособленец. Мне моя возможность и дальше работать судьёй; получать, со всеми доплатами, полтысячи марок в месяц; выйти на досрочную пенсию – всегда были важнее участи подсудимого. Да-да, и вашей тоже. Я знал, что вы отправитесь в тюрьму; ваша жена останется с маленьким ребёнком одна; почти без денег, потому что ваш приговор предусматривал конфискацию незаконно нажитого имущества... Что соседи за её спиной начнут шептаться, называя её воровкой, проституткой и всеми прочими словами... И что ни вы, ни она этого не заслужили. Поэтому... Я же всё-таки человек! Насколько мог, я облегчил ваш приговор. Я искренне думал, что вы отсидите свои два года, она вас дождётся, домой из тюрьмы вы приедете вместе на том самом трамвае. Рано или поздно всё это не то чтобы забудется, но, во всяком случае... Вы же лучше меня теперь знаете, у вас доступ к любым, самым секретным кремлёвским бумагам – сколько людей сидит у нас в тюрьмах за то, чего не совершали. Потом выходят, живут дальше, стараясь это забыть, как кошмарный сон. Я не учёл одного… – Чего же?

– Того, что я – это не вы. Я – не орёл. Вы – наоборот. Поэтому вы ничего не забыли и превратили в кошмар уже мою жизнь. Впрочем, зачем вам это знать? Это уже никого не волнует…

– Ульрих, вы уж коли начали – так исповедуйтесь до конца. Что вы там такого начувствовали за последнее время?

– Я знал, что за мной придут, чтобы забрать мою жизнь. Снача-ла я жутко этого испугался. Стал прикидывать варианты бегства в другую страну. Но вы стали руководителем Службы безопас ности Президента Северной Федерации, и я понял, что никуда я от вас не сбегу. Мне стало ещё страшнее. А вы... Вы всё не приходили и не приходили. Я чего только не передумал. Пока не понял – вы всего лишь пришли, чтобы рассчитаться со мной за мою прежнюю жизнь. За всё надо платить... Хотя я не думал, что, когда дойдёт до этого – мне снова будет так страшно. Умирать, наверное, всегда страшно. И всем. Тем более если ты – не очень умный трус.

– Спасибо за исповедь, Ульрих. Теперь отвечаю на ваш вопрос. Почему я оставил вас напоследок. Мне было непонятно вот это сочетание в вас… белого и чёрного, если хотите. Вы кто? Просто советский подонок-карьерист? Но почему тогда Варский централ, два года вместо пяти, возможность Марии ездить ко мне на трамвае? Я очень долго не мог этого понять. И решить, что же с вами делать. Извините за задержку.

– А теперь решили?

– Пожалуй, что да.

– И как вы будете меня убивать?

– Вообще, вас следовало бы утопить в проруби.

– Почему?

– А вы, Ульрих, всю жизнь только и делаете, что валандаетесь, как говно в проруби. Но сейчас лето, и проруби у меня для вас нет…

– И что же тогда?

За эти две или три минуты судья Ульрих поседел окончательно. Крысолов сидел напротив, рассматривая его тяжёлым взглядом. Абсолютно беспощадный, жестокий человек. Впрочем... Не сам ли Ульрих вырастил этого монстра? Поэтому судья молчал.

Крысолов налил ему полный стакан коньяка.

– Пейте! Вам понадобится. И вот это – тоже вам. Мало ли, в дороге сердечко прихватит, надо будет расширить сосуды.

Откуда-то из-под стола появилась вторая бутылка такого же коньяка.

– Вы сейчас произнесли ключевую фразу, Ульрих. «Я же всё-таки человек!» Не вы один.

Он уже смотрел не на судью, а куда-то… сквозь него. И говорил скорее сам с собой.

– Можно заставить себя убить другое существо, подобное тебе. Можно это сделать два раза… три… или пятьсот раз. Можно научиться убивать профессионально. Но если ты человек, каждый раз, даже пятьсот первый, позже приходит ощущение… несправедливости какой-то. Убивать – это противоестественно. По крайней мере, для людей. Допивайте коньяк и езжайте домой, Ульрих, вас отвезут.

– Вы хотите сказать... Вы меня не убьёте?

– «Знаю твои дела: ты ни холоден, ни горяч. О, если бы ты был холоден или горяч! Но, так как ты тёпл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст моих!» Почитайте на досуге, Ульрих.

Жуткий человек поднялся со своего места, порылся в карманах, швырнул на столик сто долларов США одной банкнотой. Вышел через центральный вход. Со стороны кухни снова показались те двое, что привезли Ульриха сюда.

– Вам действительно лучше сейчас допить коньяк.

Судья подчинился. Мелкими глотками осушил весь стакан до дна, не ощущая никакого вкуса. Поднялся из-за стола.

– Садитесь в машину.

Они выезжали обратно в столицу через центр этого городка. На рыночной площади шло восстановление монастыря. Сейчас это стало модно – возрождение духовности называется.

– Вы можете остановиться? Ненадолго…

Один из подручных Крысолова остановил машину, другой вышел вместе с судьёй.

– Я на несколько минут... Вы позволите?

– Идите. Нам поручено всего лишь доставить вас домой. Ничего больше.

Седой человек, от которого несло спиртным, какими-то зигзагами, неровной походкой подошёл к ближайшей монастырской постройке, похожей на церковь. Дверь была закрыта, он стукнул в неё несколько раз.

– Вы куда? – откуда-то сзади появился удивлённый молодой монах.

– К Иисусу… – пробормотал Ульрих.

Неподалёку от монаха уже стояли двое – подручный Крысолова и какой-то старик, тоже в рясе. Старик обратился к монаху:

– Открой, пусть он зайдёт.

Внутри церкви было пустынно и неустроенно. Ремонт здесь начали недавно. Какие-то стройматериалы по углам, грязный пол, плохо сохранившиеся фрески на стенах... Одна, впрочем, сохранилась почти полностью. Какой-то водоём, на воде, как на суше, стоит Иисус, рядом с ним тонет человек, а Господь протягивает ему руку – на, хватайся, я спасу тебя!

– Господи, милостив будь ко мне, грешному!..

С минуту Ульрих на коленях стоял перед фреской и молчал.

В здание уже зашли и монах, и старик, и подручный Крысолова. Все смотрели на судью и молчали. Только монах – удивлённо, старик в рясе – как-то… ободряюще, что ли. А подручный Крысолова – равнодушно. Он получил приказ – доставить этого человека домой. У него работа такая. Но если объекту приспичило задержаться на несколько минут – что ж, это можно.

Ульрих встал, отряхнулся, вышел из церкви.

На Новый, 1993 год ему передали подарок: вырезанная на дереве иконка. Не написанная, а именно вырезанная. Какой-то святой преподобный держит в руках свиток, а в свитке написано: «Помни о часе смертном и вовек не согрешишь». На обороте – причудливая монограмма из переплетённых букв «Д» и «Л» и дата: «».

5

«1917–1987. РЕВОЛЮЦИЯ ПРОДОЛЖАЕТСЯ!»

Большой, яркий пропагандистский плакат на фасаде здания особенно подчёркивал убогость вывески над боковым входом в полуподвал: «Металлоремонт». Кустарная лавчонка по починке всевозможных бытовых вещиц и, до кучи, ремонту обуви.

На лавочке напротив сидел человек. Довольно крупный мужчина с короткой стрижкой с залысинами, неопределённого возраста – лет, может, сорок, а может, и все пятьдесят, не поймёшь. Проводив взглядом последнюю посетительницу «Металлоремонта», он встал и сам направился туда. При входе, словно из ниоткуда, возникли ещё двое: бритый наголо азиат и гость с югов, вроде молдаванина или украинца. Шагнули в узкий коридор следом.

– Пять минут шестого – закрыто.

Мастер в лавчонке был один. Угрюмый, мрачный тип с лёгкой небритостью.

– А мы не по поводу ремонта, Джордж Маркович.

Трое незваных гостей, не особо стесняясь, шагнули за загородку. Мастер... Если он и удивился, то не сильно. Обвёл незваных гостей тяжёлым серо-стальным взглядом, на мужчине с залысинами задержался.

– Я думал, вы забрали уже всё... Чего вы ещё хотите? – мрачно спросил он.

– А ведь я вас вижу впервые, Джордж Маркович, – мужчина с залысинами тоже внимательно разглядывал мастера.

– Вы собираетесь валять дурака, полупочтенный? От вас Комитетом госбезопасности несёт за три версты. Чего вы ещё хотите?

Ремонтник говорил это негромко, но до крайности презрительно.

– С чего вы решили, что…

А молдаванин не удержался – присвистнул от неожиданности. Такого чутья от ремонтника он не ожидал.

– Полупочтенный, у меня была масса возможностей изучить вашу публику. Поэтому не валяйте дурака. От вас несёт конторой, как от алкаша – сивухой.

– И вы не хотите узнать, кто я такой?

– С вашими возможностями вы можете сделать липовые документы на любое имя.

Азиат, примостившись в углу, рассматривал ремонтника.

Людей такого типа он встречал, но редко.

Вкратце его ознакомили с биографией этого человека.

Несколько лет тому назад ремонтника на суде защищал один из лучших адвокатов страны. Приговор был – два года тюремного заключения за спекуляцию. На свободе у осуждённого осталась сожительница и маленькая дочь. Благодаря решению судьи об отбывании срока наказания не в колонии, а в тюрьме отсиживать предстояло в том же городе. Эти два года должны были стать хотя и очень неприятным, но кратким мигом в биографии.

Адвокаты были хорошие. Конфисковали по приговору, конечно, изрядно, но далеко не так много, как хотелось бы. За сожительницей осуждённого осталась приличная сумма денег и много хороших вещей. В частности, дорогое кожаное пальто. В нём она и гуляла в начале восемьдесят четвёртого в городском парке с маленькой дочерью, когда к ней подошёл грабитель.

Потом, говорят, он долго трясся и причитал. Потому что – абсолютно не его масть. Попугать ножиком – да, хотел. Он всегда так делал. А решительного отпора от молодой женщины, натерпевшейся всякого за последнее время, не ожидал. И как оно так вышло... Он честно этого не хотел! Он всегда до ужаса боялся мокрых дел! Он только хотел попугать, чтобы дамочка в импортном шмотье, одиноко гуляющая с маленькой дочкой в глухом уголке парка, не рыпалась. Не убегал от милиции, так и стоял, в состоянии шока, над телом женщины, убитой одним ударом ножа. Сразу признал свою вину и всё рассказал, как было.

Его должны были содержать в СИЗО, но отдельного СИЗО в маленьком городе не было. Был только спецблок в местной тюрьме – Варском централе. Куда убийцу и отправили. Но в спецблок он не попал. По ошибке (формально – именно по ошибке) преступник попал в одну камеру с сожителем убитой им женщины, и тот свернул ему шею.

Сейчас этот сожитель сидел на табуретке у верстака и вежливо, но вполне доходчиво хамил их старшему. Хотя… кажется, он действительно потерял в этой жизни всё.

Но, чёрт возьми – это вот сейчас что было? «Несёт конторой за три версты». Это паранойя, озарение, случайная догадка, особый род чуйки на опасности… – что?

А ремонтник не обращал на азиата никакого внимания.

– Так чего вы хотите, полупочтенный?

– Разговора по душам хочу, Джордж Маркович.

– А точнее?

– Вы когда последний раз писали сочинение?

– В школе, в выпускном классе.

– И какая была отметка?

– «Хорошо».

– А на «отлично» написать могли бы?

– Смотря на какую тему.

– Вы быстро соображаете. Я бы хотел, для начала, чтобы вы сходили в магазин канцтоваров и купили там школьную тетрадку. И в ней написали бы максимально обстоятельное сочинение на тему «Как я общался с Иудушкой Брахтом». Чем больше подробностей – тем лучше. Самые мелкие детали. Всё, что только сможете вспомнить.

Впервые за всё время разговора ремонтник внимательно обвёл взглядом всю троицу.

– А вам это зачем, полупочтенный? И что произойдёт, если я вас просто пошлю к чёрту?

– Хорошие вопросы, Джордж Маркович. Только пока что вопросы задаю я. Поэтому следующий – чем вам так дорог майор советской милиции товарищ Можейко, чьё фото на городской доске почёта вы за последние две недели минимум трижды рассматривали не меньше, чем по десять минут? Да-да, я в курсе и насчёт этого. Подходили и рассматривали. Подолгу. Зачем?

– Захотелось.

– Я бы хотел услышать более детальный ответ.

– А я бы хотел, чтобы вы освободили помещение. Рабочий день закончился, мне пора домой.

– Джордж Маркович, так вы же здесь и проживаете. Номинально вам дали после освобождения комнату в общежитии, вы за неё аккуратно вносите квартплату, а ночуете обычно прямо здесь, на рабочем месте. Вон и раскладушку себе поставили. Тоже, кстати, почему?

– От большой любви к советскому народу и его передовому классу – пролетариату. Просто обожаю наших трудящихся и их посиделки на коммунальной кухне.

– Вот это уже лучше – ближе к истине. Так всё-таки – чем вам так глянулся майор Можейко?

– Для меня он лучший милиционер Советского Союза. Я в восхищении.

Он продолжал внимательно разглядывать всю троицу. Крепкие мужики средних лет и младше, одеты в неприметное, слегка поношенное и сугубо гражданское, внешность тоже ничем не примечательная…

– Это как-то связано с тем, что именно Можейко проводил в своё время обыск в квартире вашей сожительницы по вашему уголовному делу?

От этого взгляда азиат слегка поёжился. Обыватели так не смотрят. При подобных разговорах они или запуганы, или, наоборот, начинают кричать, истерить... В глазах, соответственно, или страх, или черти пляшут. Ремонтник обвёл всех троих тяжёлым равнодушно-презрительным взглядом. Такие азиат видел, когда ему на учёбе показывали фотографии фашистских карателей из старых уголовных дел военной поры. Ничего в тех глазах не было – только равнодушная готовность убивать, если скажут.

– Если вы хотите продолжения разговора, полупочтенный, то вам всё-таки придётся ответить на несколько моих вопросов. Для устранения некоторых непоняток.

Ремотник произнёс это таким тоном, словно не сомневался – ему сейчас ответят.

– Задавайте, Джордж Маркович.

– Номер раз – к чему вы устроили цирк? Вот эти два клоуна – они вам для чего? Вы не похожи на хлюпика – случись в нашем разговоре какое-то недопонимание, явно и сами бы справились, если бы я набросился на вас, например, с молотком. Решили меня попугать?

Молдаванин уже хотел что-то сказать, но жестом старшой остановил его.

– Зачем вы, Джордж Маркович, вот так – об уважаемых людях? Тем более совершенно вам незнакомых.

– Для меня достаточно того, что вы, полупочтенный, по всем признакам – из Комитета государственной безопасности. Та же сучья порода, неповторимая. Они – ваши подручные. Уважать мне ни вас, ни их не за что, а пугать будете моих соседей по общаге – у них вы ещё не успели отнять ни жену, ни дочь, ни имущество. Так зачем весь этот цирк?

– Ну, представьте себе, что сейчас у вас смотрины. И меня интересует мнение о вас этих двух человек. Кстати, вы бы хоть с ними сначала познакомились, а уж потом записывали их в клоуны.

– А зачем мне какие-то имена и фамилии, написанные в одном из паспортов, которых у каждого из вас явно несколько? И что вы ещё не поняли из моего уголовного дела, которое явно прочитали?

– Фрагментами прочитал, фрагментами. И из чужих рук. И поэтому – да, есть к вам вопросы. И есть нужда устроить вам смотрины.

– Ну, допустим... А что это за комедия с сочинением проИудушку? Или в архив суда вас пустили, а в архив КГБ – нет?

Что я вам могу такого рассказать, что вы не читали в личном деле вашего сотрудника Брахта?

С полминуты старшой очень внимательно разглядывал сидящего перед ним мастера мелкого металлоремонта. Тот тоже молчал.

– Я хочу с ним повидаться. А он со мной – не очень. Как и с вами, наверное. Как вам такой ответ, Джордж Маркович?

Тот в ответ хмыкнул и пожал плечами. Не то чтобы поверил, хотя…

– Итак, вернёмся к товарищу милиционеру Можейко. Джордж Маркович, вам придётся принять как данность – я человек упёртый. И эту информацию я от вас, так или иначе, получу.

Ремонтник в очередной раз оглядел всю троицу. Заговорил медленно, явно преодолевая какие-то особо мучительные воспоминания.

– При проведении обыска гражданин Можейко с особым цинизмом издевался над Машей. Она очень любила мягкие игрушки, их у нас в квартире было много. При обыске Можейко с каким-то особенным удовольствием вспарывал ножом всех этих мишек, зайчиков… типа, искал спрятанные в них деньги и драгоценности. В конце концов всё закончилось истерикой Маши. А теперь убирайтесь, хватит с вас на сегодня. Я напишу вам сочинение, зайдите дня через два. Будут ещё вопросы – зададите их тогда.

Это было произнесено тихо, но азиат вздрогнул. Посмотрел на молдаванина. Тот спешно сунул в карман слегка дрожавшую руку.

Старшой же помолчал (неужели тоже преодолевал душевные волнения?), потом посмотрел на ремонтника.

– Каким именно образом вы мечтаете убить Можейко, Джордж Маркович?

– Мечтают дети в детском саду – после рассказов тёти воспитателя о том, в какой прекрасной стране они живут. Не смею более задерживать. Не тратьте зря время – сегодня я больше не собираюсь с вами разговаривать, кто бы вы ни были.

Старшой обернулся. Кивнул азиату и молдаванину – пошли. Уже у самого порога бросил.

– А всё-таки вам не мешает познакомиться. Его (кивнул на молдаванина) зовут Мыкола. А его (кивнул на азиата) – Азраил. Нетрудно запомнить, правда?

На выходе обернулся к азиату. Спросил взглядом – ну, как он тебе?

– Шайтан! – не сдержался тот.

6

Мыкола заявился в аккурат через два дня, ближе к вечеру. Кепочка, потёртая куртка. С виду – обычный работяга, который сам не докумекал, как совладать с починкой какой-нибудь бытовой фигни.

Ремонтник не удивился. Он, кажется, вообще разучился чему-либо удивляться. Хотя с его-то биографией…

Молча протянул свёрнутую трубочкой школьную тетрадку. Когда Мыкола её развернул, на обложке увидел надпись от руки не особенно ровным почерком: «Сочинение. Как я общался с Иудушкой Брахтом». Несколько страниц, исписанных с обеих сторон тем же почерком.

– Останься сегодня ночевать здесь! – изображать всю эту формальную вежливость ему было как-то не в кайф, пусть этим Старшой балуется. – Тебе не привыкать. В десять вечера выйди во двор прогуляться.

– Ну что, по-прежнему не боишься?

Нарочито забрызганный осенней грязью старый «Москвич» в кромешной тьме уносился куда-то в сторону лесного массива за городом. За рулём сидел Мыкола, ремонтник сидел рядом.

– Какая разница? Кто бы вы ни были – от вас, похоже, всё равно никуда не денешься.

– А вот это правильно. Поэтому не дури и ничему не удивляйся.

Оставив машину на опушке леса, они какое-то время шли среди деревьев. Довольно скоро стали заметны отблески костра – в ночном осеннем лесу их было видно издалека.

На крохотной полянке среди деревьев и в самом деле горел костёр. Около него сидели Старшой и азиат (Азраил, кажется?), а рядом…

К берёзке был привязан человек с кляпом во рту. Видимо, привязали его давненько – от холода и ужаса он уже почти не мычал и не дёргался.

– Тебе что-нибудь говорят такие имя и фамилия – Карл Брикс? Точнее, Карлушка Брикс? – Старшой, видимо, тоже решил обходиться без церемоний, даже здороваться не стал.

– Вообще ничего не говорят.

– А с Машей ты когда-нибудь обсуждал её бывших, которые у неё были до тебя?

Мыкола цепко взял ремонтника за руку – давай без фокусов, так надо.

– Ну, допустим. Только среди них никакого Брикса она не называла. И Карлушку тоже.

– Ещё бы. Она, наверное, тебе и не рассказывала... Хотя чего там приятного? Когда ей было 14 лет, её попытался изнасиловать один засранец, с которым они вместе воспитывались в детдоме.

– Об этом она говорила. Кажется, даже морду ему расцарапала.

– Ага, именно. Причём так, что шрамы остались на всю жизнь. Тем паче, она для полного счастья разбила его башкой стекло шкафа, стоявшего в спальне. Так что морду попортила основательно. Ну, а теперь познакомьтесь. Засранца того звали Карлушка Брикс, а ещё у него был старший сводный братец по беспутной мамке, с другой фамилией. Братца звали Можейко. И когда ему представилась возможность безнаказанно поиздеваться над твоей Машей, он ту возможность не упустил.

Да, это был он. Рожа, конечно, перекошена ужасом, но – это был майор Можейко. Отличник милиции города Варского, угодивший аж на городскую доску почёта. При приближении к нему Старшого и ремонтника он ожил, задёргался и что-то замычал.

– Итак, повторяю вопрос – как именно ты хотел бы его убить?

– Не знаю точно... Но живот бы я ему распорол без вариантов.

Как он – Машиным игрушкам.

– Знаешь, Азраил подумал в том же направлении. Так что извинись потом перед ним за клоуна, нехорошо получилось.

Мыкола вытащил из кармана небольшой охотничий нож.

Ремонтник посмотрел на Старшого.

– Решил повязать кровью? Ну что же, это лучше, чем ничего... Хотя бы один ответит за всё.

Взяв нож из рук Мыколы, он шагнул к привязанному к берёзе человеку.

– Стой! – в последний момент Азраил вскочил и вцепился емув руку. Ремонтник с удивлением воззрился на него.

– Не умеешь – не берись! – отрубил азиат. – Что ты собрался с ним делать? Будешь, как пьяная баба в домашней попойке, тупо колоть его ножиком в живот? Пара десятков абсолютно бесполезных ран, море кровищи… а его потом в реанимацию и опять жив-здоров?

– Считай это авансом! – откуда-то из-за плеча негромко произнёс Старшой. – Я имею желание заключить именно с тобой один из главных договоров в своей жизни. И для начала помогу тебе расправиться с одним из твоих заклятых врагов.

– Кто ты вообще такой? – ремонтник повернулся к нему. – И как тебя зовут?

– Пока что называй меня Агран. А кто я такой…

Несколько секунд он смотрел на огонь костра. И отвечал куда-то, как говорят в театре, в сторону.

– Я не знаю, откуда у тебя это чутьё – но я действительно довольно долго сотрудничал с Конторой. Хотя в штате никогда не был.

– А кем ты там был?

– Я был ликвидатором.

– И они тоже? – ремонтник обвёл взглядом Мыколу и Азраила.

Старшой кивнул.

– Весело... И что случилось потом?

– Потом мне тоже попался на жизненном пути Иудушка Брахт. Кстати, некоторым образом, из-за тебя. Не случись вся та история с тобой, его бы не убрали с глаз долой на самые грязные дела. Но он насвинячил и там.

– И поэтому ты пришёл ко мне за сочинением. Хочешь установить, где он обретается сейчас, и для этого тебе нужен максимум данных о его привычках, характере... Так?

– Люблю умных людей.

– А что за договор ты хочешь со мной заключить?

– Натурального обмена.

– А точнее?

– Ты сейчас хочешь только одного – отомстить твоим обидчикам. Как я понимаю, список там довольно длинный, а Можейко в нём первый, потому что до него тебе сейчас проще всего дотянуться. Правильно?

– Люблю умных людей.

– Я могу тебе в этом помочь. А ты мне поможешь начать новую жизнь. С новым паспортом.

– И как я это сделаю?

– Ты вспомнишь, что ты – внук члена Центрального комитета Коммунистической партии Северного Союза. Что был незаконно осуждён по делу о спекуляции, по которому ты реабилитирован официально. И амнистирован к 70-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции по делу об убийстве. Короче, тебе тоже пора начинать новую жизнь. Хватит варским старушкам кастрюльки клепать. Азраил!

Он кивнул азиату. Тот, в свою очередь, кивнул ремонтнику.

– Вот, смотри, как надо! Один из вариантов японского харакири, считается самым болезненным. И крови минимум.

Азиат решительно рванул рубашку и майку на теле привязанного к дереву майора Можейко.

…Такой отчаянный утробный вопль мало кто слышал. Мент бился в конвульсиях так, что, казалось, вот-вот сломает берёзу, к которой его привязали.

– Ну, а это ты уже и сам пробовал, правда?

Одним движением Азраил свернул шею Можейко.

– Он всё равно уже потерял сознание от болевого шока.

А Мыкола смотрел на ремонтника. В некоем изумлении. Потом посмотрел на Аграна.

– Ты видел?

Агран кивнул. Оба воззрились на Джорджа.

– Что? – не понял он.

– Ноль эмоций. Ты не видел себя со стороны. Ты смотрел на расправу над этим ментом как на нечто само собой разумеющееся. Ни шока, ни радости. Тебя бы с удовольствием взяли в ликвидаторы, подучить только.

– Твои прежние работодатели мне не оставили другого выбора. Я хотел резать деревянные игрушки. Они посчитали это спекуляцией. Теперь я буду резать их. …Да, а что это означает – «Агран»?

– Это марка оружия. Израильский автомат. Почти ничем не уступает по характеристикам нашему калашу, только значительно компактнее.

– А Азраил?

– Это ангел смерти у мусульман. По Корану, он приходит забирать души в момент смерти.

– Что ж, достойная компания. Есть мнение, что мы сработаемся.

Часть 3

АЛЕСЬ ГОРДЕНКО

ВЕРВОЛЬФ

Заметки на полях

«Новейшей истории»

Текст в авторской редакции.

Много лет подряд я писал научные и околонаучные работы по истории богохранимой державы нашей. А однажды решил пофантазировать – а что было бы, если бы... История не знает сослагательного наклонения, но этот текст не из истории. А что это и о чём – пускай судит мой драгоценнейший читатель.

С наилучшими пожеланиями

Алесь Горденко

ИЗВЕЩЕНИЕ

Возрастная категория произведения – 18+.

В тексте присутствует ненормативная лексика, сцены насилия и сексуального характера.

Все описанные события, персоналии, учреждения, организации и географические объекты являются вымышленными и не имеют прообразов в реальности. Любые совпадения с реальными событиями, людьми, учреждениями, организациями и географическими объектами – случайность.

Данное произведение явно затрагивает религиозные и иные чувства, поэтому уважаемого читателя настоятельно просят немедленно прекратить чтение, как только ему покажется, что его оскорбляют.

Автор, создавая данный текст, ставил перед собой какие-то цели, но только не образовательные, воспитательные и цели политической, религиозной и иной пропаганды. Проще говоря, я не собираюсь никого ничему учить, рассказывать, что такое хорошо и что такое плохо, и ни к чему не призываю.

Уважаемого читателя просят помнить: лично я лично Вам ничего не должен и ничем не обязан.

С наилучшими пожеланиями

1991, 28 июня

– А как ты смотришь на обручальные кольца из белого золота с алмазной россыпью?

Девушка, совсем было задремавшая на его плече, улыбнулась и подняла глаза.

– Это когда много-много мелких камней и они блестят на солнце как искорки?

– Да. И не только на солнце. Вот, скажем, сейчас, при свечах, они бы тоже переливались…

– Хорошая мысль, мне нравится. Вздрогнем?

Она приподнялась на постели, протянула руку и взяла их полупустые бокалы с шампанским с прикроватного столика. Они чокнулись и отпили ещё по чуть-чуть.

Потом девушка присела на край и посмотрела на любимого.

– Гео, мне показалось или нет?

– Что именно?

– Что ты сильно не любишь обычное красное золото. У тебя почти всегда или белое, или платина. Это тоже что-то… из твоей прошлой жизни? Я опять лезу куда-то не туда?

Он улыбнулся и обнял девушку за талию.

– Ты с первого дня нашего знакомства только и делаешь, что лезешь куда-то не туда. Но мне это нравится. Именно поэтому сегодня всего сто дней, как мы встретились, а я уже хочу сходить с тобой в загс.

Он положил голову ей на колени и начал говорить, глядя куда-то в дальний угол спальни.

– В общем, если без лишних подробностей... В моей прошлой жизни все несчастья начались с тупого и жадного мерзавца из госбезопасности по имени Иуда. Он очень хотел получить приличный кусок наворованного моим драгоценнейшим батюшкой. Причём получить именно что золотом и драгоценностями. Уже вскоре к нему прилетел бумеранг, и у него началась очень весёлая жизнь, но за это золото он держался мёртвой хваткой. Как-никак, весь итог его трудовой деятельности. В своей жизни Иуда напакостил не только мне, так что повидаться и поговорить с ним по душам однажды захотел и наш любимый и уважаемый Рудольф Владиленович. Как давние и хорошие друзья, мы с ним договорились, что вести с Иудой воспитательную беседу будем, когда придёт время, совместно…

Он поднял глаза на девушку.

– Тут начинается то, что ты хотел бы оставить при себе, Гео?

Он едва заметно кивнул.

Это он ей пока рассказывать не будет.

В тот вечер Агран на короткое время снова стал тем незнакомцем, ввалившимся однажды в полуподвальчик-мастерскую в компании каких-то двух упырей. Одна сплошная напряжённость в разговоре. И сидели они почти так же: Джордж за рабочим столом, прижатый к капитальной стене, в креслах вокруг него Мыкола, Агран и Азраил. Впрочем, он тоже начал тот разговор как-то кривовато.

– Если что, ты выбрал не лучший вариант меня убить, Агран. Выход отсюда один, да ещё и второй этаж. Незаметно вытащить труп не получится, вся контора в свидетелях будет.

– Джо, брось свои шуточки. И так тошно.

– Что у тебя случилось? Сначала ты срываешься вместе с ними (взгляд на Аграна и Мыколу), неделю вы где-то пропадаете, потом возвращаетесь сами не свои... Что у вас за проблемы? Говори ясно, и будем думать, как их разруливать.

– Однажды мы с тобой заключили договор. И я его исправно выполнял. Но... Жизнь не впишешь в договор. Она иногда преподносит сюрпризы.

Агран замолчал.

– Так... Хорошее начало.

В кабинете повисла напряжённая тишина и угрюмые взгляды. Заговорил Азраил.

– Я свидетель, Джо. Я там присутствовал. Вы договорились, что Иудушку будете… вразумлять… вместе. Но… – Что – но? Перестань уже темнить.

– Ты очень хотел сам увидеть агонию Иудушки, – произнёс Агран. – И я тебе обещал, что мы её увидим вместе. Но так вышло, что показать тебе могу только…

Он положил на стол две маленькие мгновенные фотокарточки, снятые полароидом.

– Первая – это Иудушка накануне моего с ним разговора. Вторая – он же перед отправкой останков в печку котельной в одном маленьком городке в паре сотен километров отсюда. Именно туда мы сорвались и поехали.

Джордж глянул на оба снимка. М-да... В своё время Иудушка Брахт так спланировал ликвидацию, что, для пущей убедительности, в расход должен был отправиться и ликвидатор тоже. С тех пор у Аграна остались уже почти незаметные следы от пулевых ранений в груди и большое желание вразумить Иудушку.

Вот, вразумил... Но ведь было и то самое обещание. Что вместе.

И поэтому…

– Пойми, что у нас не было другого варианта, Джо! – это уже Мыкола. – Юду в Конторе хоть и не любили, но у них принцип. Своих они не бросают. Если бросишь хоть одного – разбегутся и все остальные. Именно поэтому они и после твоего дела Юду не убрали, а так, задвинули ниже плинтуса. Если бы ты поехал вместе с нами – он бы в очередной раз успел удрать, получил бы сигнал. А так – перехватили его в последний момент на вокзале.

На первом фото майор Комитета государственной безопасности СССР Джудер Михелевич Брахт действительно был одет как провинциал, собравшийся на дачу обрабатывать свои шесть соток.

Джордж долго смотрел на второе фото. Поднял глаза на троицу напротив.

– Это не постановка?

– Джо, я всё понимаю… но это ты уже хватил! – Мыкола всегда был самым эмоциональным из них.

А Агран вытащил откуда-то из-за спины средних размеров чёрную спортивную сумку. Грохнул на стол. Именно так – грохнул. Сумка была тяжёлая, и в ней брякнуло что-то металлическое.

– Джо, это твоё. И – прости, если сможешь. Я его слишком долго выслеживал, чтобы допустить хотя бы малейшую возможность, что он опять сбежит. А ты... Твоё отсутствие в Мошковце наверняка всё испортило бы. Товарищ депутат Верховного Совета Северной Федерации должен был оставаться на своём месте.

– Что это? – Джордж взглядом показал на сумку.

– То, с чего началась твоя история. После твоего скоропостижно помершего деда осталась тетрадочка с шифрованными пометками. Майор Иудушка, производивший опечатывание документов покойного, присвоил тетрадочку себе и правильно её расшифровал. После чего твой папаша поделился с ним наворованным у мамки-родины. Иудушка предпочёл золотом и камнями. И, для подстраховки, донос папаши на собственного сына.

– Он с этой торбой носился, как кот с мясом. Его единственное сокровище! – усмехнулся Азраил. – А напоследок попытался выкупить у нас свою жизнь… – Открой!

Азиат расстегнул молнию, потом ещё одну, опрокинул сумку на бок.

Золото. Очень много золота в изделиях и монетах. Ювелирка с камнями и без, царские и советские червонцы, британские гинеи, американские доллары начала века... В тусклом свете настольной лампы оно отливало каким-то неприятным красноватым оттенком.

– А ваша доля?

– Джо, это всё – твоё. Ни я, ни Азраил, ни Мыкола делали это не ради денег. И потом... Именно твои несчастья начались целиком вот с этого. Тебе им и распоряжаться.

Долгая, тяжёлая пауза. Не выдержал, разумеется, Мыкола.

– Ну, так что, Джо? Что ты скажешь? Мы – все трое – перед тобой виноваты. Ты тоже должен был стоять рядом с печкой в той котельной, где он исчез навсегда. Но…

Джордж молча протянул ему руку. Пожал. Потом Азраилу.

Потом Аграну.

– У меня к вам нет никаких претензий. Если так было надо – значит, так было надо. За примирение пить не будем, поскольку мы и поругаться-то не успели, а за упокой души новопреставленного пусть пьют на Лубяной площади.

Две поляроидные фотокарточки отправились в пепельницу на столе. Навоняли при сжигании изрядно.

Вся троица тихо ушла. Джордж распахнул форточку – проветрить кабинет, и долго смотрел на кучу металла на столе.

…Девушка погладила его по голове. Ах, да. Это было воспоминание. А сейчас они были в спальне, вдвоём, отмечали юбилей – сто дней со дня знакомства, и... И надо дорассказать любимой про золото.

– Короче, однажды мне передали наследство покойногоИудушки. Сумку с золотом. Побольше десяти килограммов. То самое золото, с которого всё началось в восемьдесят втором. Там было много побрякушек с драгоценными камнями, а вот из белого золота почему-то не было ничего, только обычное красное.

Он тоже присел на край постели, рядом с девушкой. Хотя смотрел по-прежнему не на неё, а теперь куда-то в пол.

– Ты знаешь... Это было странное ощущение. Я впервые понял, как же я его ненавижу, когда его много и сразу. Если бы не было этой проклятой кучи металла…

– Гео…

Девушка уже знала, что делать в подобных случаях. Обнять его и ничего не говорить. Через какое-то время всё будет хорошо.

– Знаешь, а вот залезь ты в тот самый нижний ящик моего стола хотя бы тремя месяцами ранее – вот тогда бы ты реально охренела.

Он улыбнулся и поцеловал её.

– Это отчего?

– Первое, что я сделал, когда пришёл в себя, – уничтожил сумку, в которой мне притащили то золото. Так, на всякий случай. А потом просто ссыпал всё в пустой нижний ящик стола. Мне было плевать, чего там и сколько. Окажись уборщица моего кабинета столь же любопытной, как моя секретарша – думаю, она бы точно охренела от увиденного.

– Гео! Ну, перестань уже!

Девушка рассмеялась, и они вдвоём рухнули обратно в постель.

– А что было потом? С золотом? Или… я опять куда-то не туда лезу?

– А тебе лучшая подруга Ира разве не рассказала? – он ухмыльнулся.

– То есть... История о выкупе воровской сходке за этого… как там его… Коростеля – это не прокурорские сказки? Чемодан золота?..

– Оно действительно уместилось в дипломат средних размеров. Всё целиком.

Гео воззрился на хрустальную люстру под потолком. Она была выключена, но в спальне горел подсвечник, так что в подвесках отражались яркие огоньки.

– Сначала это золото наворовал невесть кто невесть откуда. Потом его скупили два расхитителя народного добра – мой дед и мой папаша. Потом у папаши его отжал бандит в погонах госбезопасности. Потом из-за этой кучи редкоземельного железа убили Машу. Потом расстреляли за хищения моего папашу. Потом Иуду отправили в ад. Потом золото попало ко мне. Потом перешло воровскому сходняку города Мошковца. Пусть принесёт своим новым хозяевам то, чего они заслуживают. А мне... На.ер мне золото, когда у меня есть ты?

ДВА ОДИНОЧЕСТВА

(ТРЕТЬЯ ЖИЗНЬ)

Значение человека равносильно значению всего Творения, вместе взятого.

«Талмуд» 1

Жозефина отвернулась и тихонько заплакала. Врут, что время лечит. Мамы и папы нет уже более полутора лет, а каждый поход на кладбище – мука мученическая. К сегодняшнему она морально готовилась всю зиму; старательно подбирала объективные причины (плоховато оградку выкрасили, надо перекрасить в нормальный траурный чёрный цвет)… и вот, расплакалась посреди покраски. Хорошо хоть Ирка не видит – отошла полюбоваться старой церковью неподалёку. Церковь весь последний год восстанавливают, и она действительно становится всё красивее.

Лучшая подруга материализовалась почти из ниоткуда. Вернее сказать, прискакала. Очень быстрым шагом. Встала рядом с могилой родителей Жозефины, тяжело дыша, и то ли с ненавистью, то ли со страхом смотрела на приблизившегося к ней мужчину средних лет. Охранник. Фирменная чёрная форма с нашивками – то самое знаменитое частное охранное предприятие «Беркут». Короткая густая стрижка ёжиком. Цепкий, внимательный, до крайности бесцеремонный взгляд.

– Ну что?! – возмущённо прошептала Ирка. – Что надо-то?! Я не виновата в паранойе вашего хозяина! Я пришла с подругой на кладбище, тут похоронены её родители, вот!

– Ирина Семёновна, а ведь, кажется, была же договорённость... Вот зачем вы сами провоцируете?

Оглядев ещё раз с ног до головы Ирку, Жозефину, памятник, банку краски, кисточку в руках Жозефины, человек в форме «Беркута» повернулся и пошёл куда-то наискосок. Там, у другой могилы, толпилась целая группа: двое мужчин, женщина, мальчик-подросток и трое таких же, в чёрной форме.

– Б.ядь!.. – прошептала Ирка. Подобные слова она себе позволяла только в крайних случаях. Так что, видимо, действительно случилось что-то такое, экстраординарное. И жутко неприятное для Ирки. И…

Жозефина вдруг почувствовала приступ холодного бешенства. Этот тип так бесцеремонно их разглядывал…

Девушка встала, отложила кисточку и решительно пошла за ним.

– Финка! – лучшая подруга крикнула в голос. – Стой! Ты куда?! Не надо!

Компания незнакомцев сгрудилась у Того Самого Памятника. Поход к маме и папе на кладбище был сущим мучением, но не заметить и не оценить это надгробие было нельзя. Оно тут тоже появилось недавно, почти одновременно с памятником родителям Жозефины. Городской отдел народного образования, что и говорить, отдал дань памяти двум заслуженным учителям республики как положено. Вместе они погибли в автокатастрофе, вместе теперь и лежали. А над могилой возвышалась раскрытая книга с закладкой. На одной странице – Андрон Сергеевич Тейлор, на другой – его супруга, Анна Михелевна. Обложка книги – чёрный гранит, страницы – белый мрамор. Хотя Жозефине от этого всё равно было не легче.

А наискосок, через кладбищенскую тропинку, вскоре появился другой памятник. За мощной и высокой кованой оградой со сложным замком – свеча белого мрамора. По свече стекают восковые «слёзы» (очень натурально воспроизведена настоящая свечка!), а в пламени – лицо молодой красавицы. И одно слово: «Мария». Ни отчества, ни фамилии, ни дат жизни и смерти. Только очень красивое лицо с печальными глазами.

Сегодня калитка кованой ограды была открыта. Рядом с памятником замерла в восхищении женщина в сером импортном плаще-пальто; в стороне, в углу, стояли мужчина и мальчик лет двенадцати, весьма похожий на женщину. У самой калитки стоял четвёртый человек.

Его Жозефина узнала сразу. Хотя он сильно отличался от своего парадного фото двухлетней давности.

Его явление в высших политических сферах страны стало громом среди ясного неба. Впрочем, на то она и Перестройка, что дорогу молодым и вот это всё. И тем не менее.

Из какого-то небытия вдруг материализовался человек-призрак. Лет семь тому назад о нём ходило много самых разных кривотолков. Якобы внук покойного члена Центрального комитета партии вступил на кривую дорожку – не то спекулянт, не то антисоветчик. На Западе, в буржуазной печати, особенно в американской, его имя вовсю гремит. А защищает его в суде и подогревает скандал видный адвокат-еврей (не исключено, что сионист и идеологический диверсант). И слухами теми мир капитала полнится, и они на руку кандидату в президенты США Рональду Рейгонду, известному своей лютой антисоветской позицией. А отечественная печать…

Собственно, позицией отечественной печати мама Жозефины – учитель обществознания и член КПСС – больше всего и возмущалась. Не надо замалчивать такие истории. Эвон уже до чего дошептались: какой-то юный спекулянт – повод для знаменитой речи американского президента о том, что Советский Союз – империя зла и необходим крестовый поход против коммунизма.

Впрочем, пошептались – и забыли. Мировой империализм действительно пошёл на могучий лагерь социализма крестовым походом, и стало не до выяснения, с чего конкретно всё началось.

А в восемьдесят восьмом призрак материализовался.

Его звали Джордж Маркович Лиандер. Вернее, извините, Джордж Джорджиевич. Ибо он личным примером показал, что такое Гласность. Вытащил из своего старого уголовного дела донос отца, опубликовал его в газетах, а потом пришёл в суд и через тот суд сменил отчество. Одновременно весьма откровенно рассказал, что покойный папаша был расхититель социалистической собственности в особо крупных размерах, за что и расстрелян по приговору; что дед из ЦК – тоже не образец коммунистической морали и нравственности... На волне срывания покровов, разоблачения преступлений недавнего прошлого и нового мышления – народу зашло отлично. Решительно явив граду и миру справку о полной реабилитации по уголовному делу о спекуляции и постановление об амнистии по второму делу (какая-то мутная история с убийством сокамерника в тюрьме) – Джордж Джорджиевич в восемьдесят девятом стал делегатом первого Всесоюзного Съезда народных депутатов, а в начале девяностого – депутатом Верховного Совета Северной Федеративной Социалистической Советской Республики.

…Они тогда в очередной раз разругались с мамой. Первые конкурентные выборы в Верховный Совет – когда в бюллетене больше одной фамилии и есть из кого выбирать. Первые выборы, в которых участвовала Жозефина – в качестве молодого избирателя (на участке для голосования ей по этому случаю даже подарили открытку и красную гвоздичку – поздравляем, мол, с началом взрослой жизни и гражданской ответственности за страну!). Именно по их округу баллотировался Лиандер, а в противовес ему – какой-то доктор юридических наук, партийный активист лет под семьдесят от роду.

Мама тогда перебрала все аргументы, на какие только мог быть способен учитель обществознания. Возрастной кандидат – хорошо, у него опыт и жизненная мудрость, хватит страну раскачивать. У него ясная биография безо всяких тёмных уголовных делишек. В общем, идём на выборы всей семьёй и голосуем. Выборы выиграл Джордж Джорджиевич, набрав 84% голосов, одним из которых была галочка, решительно поставленная в бюллетене Жозефиной. Надоели уже вы со своими поучениями и ваши старые хрычи во власти!

Весь район накануне выборов был завешан агитками с портретами кандидатов. Мамин фаворит смотрелся не очень – полноватый, лысоватый старик в официозном костюме со Звездой Героя Социалистического Труда – за версту ветошью несёт. А его конкурент... С плаката смотрел один из прорабов Перестройки. Спокойный, уверенный взгляд человека, знающего, что и как надо делать, и что будущее – за ним и ему подобными. Ну и просто приятный молодой мужчина в элегантном изумрудно-зелёном пиджаке и белой рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей на вороте.

В реальности, два года спустя, он выглядел по-другому. У могильной оградки стоял ссутулившийся человек, смотревший на всё происходящее вокруг как бы сквозь. Сейчас он жил в каком-то своём мире, и, похоже, там было мало хорошего. А ещё почему-то бросилась в глаза лёгкая щетина – он не брился дня два или три. И если на голове это было не так заметно, то на подбородке уже явно обозначилась проседь.

– Девушка, вы куда? – один из охранников попытался преградить ей путь.

– Финка! Стой! Не надо! – это её догоняла Ирка.

– Как вам не стыдно? – решительно произнесла Жозефина.

Депутат вернулся в реальность. Обвёл взглядом присутствующих, задержался на девушках. Ирку, похоже, признал сразу.

– Здрассссте, Джордж Дждрж… – подруга едва ли не тряслась от ужаса. Впрочем, было отчего.

У человека с плаката взор был направлен в будущее, которое светло и прекрасно – во всяком случае, лично для него. Живой Лиандер смотрел на Ирку примерно как палач на преступника перед исполнением приговора. И вообще... Недавно тут песенку крутили по радио: «Виноват, мадам, виноват – не сберёг я вас в вихре лет. У меня глаза на закат, а у вас – на рассвет». Человек с плаката смотрел на рассвет. Живой народный депутат – на закат.

– Что вы себе позволяете? – человек в форме «Беркута» встал между депутатом и Жозефиной.

– Нет, что вы себе позволяете?

Тяжёлый серо-стальной взгляд переместился на Жозефину.

– Джордж Джорджиевич… – тот охранник, который преследовал Ирку, наклонился и что-то сказал ему на ухо, мимоходом показав на подругу Жозефины.

– Вы не так поняли… – пролепетала было Ирка, но…

Он заставил всех замолчать лёгким движением пальцев правой руки. Другим коротким жестом заставил охранников отойти. – Как вас зовут? – у него был тихий, ровный голос.

– Жозефина… – пробормотала девушка. Её решительный настрой не то чтобы совсем испарился, но... Похоже, сейчас она невольно проделала с депутатом то же самое, что с ней проделал его охранник. Она пришла к своим самым дорогим людям на свидание (пусть и на могилу!), а тут ходит какая-то сволочь и мешает нормально поговорить.

– Чем я вас обидел?

– Не вы, Джордж Джр... Вот здесь, недалеко – могила моих родителей. Они погибли в аварии в один день. Мне трудно ходить к ним одной. Ира – моя подруга, она пришла меня поддержать... Она тоже очень любила мою маму... Мы красили оградку и никого не трогали. Что, вашей охране больше делать нечего, кроме как лезть к чужим людям, пришедшим на кладбище?

– Я извиняюсь за моих охранников, Жозефина. Это недоразумение. Больше они вас не обеспокоят. Если это требуется – я попрошу кого-нибудь из них помочь вам докрасить ограду.

– Нет, мы сами…

– Ещё раз извините. Мои соболезнования.

– И вам, Джордж Дж…

(Да уж, знатное у него новое отчество!)

Он повернулся к памятнику Марии. Вместо слов прощания – очередной короткий жест, что-то типа «больше я вас не задерживаю». Ирка вцепилась ей в руку и чуть не силой потащила Жозефину назад, напоследок ещё раз пробормотав «извините».

Вдвоём они докрасили оградку. Ирка молчала, как партизан на допросе. А странная компания…

На могиле Марии они пробыли не очень долго. Потом направились к церкви. Сначала впереди шёл депутат, а сопровождавшая его семья – следом, но потом женщина подошла к народному избраннику и начала что-то ему говорить. Видимо, волновалась, так как говорила всё быстрее и громче. Жозефина услышала несколько реплик.

– Джо, нет, я должна тебе это сказать именно сейчас. Мы же с ней были как сёстры. Я уверена, что Машка сейчас смотрит оттуда и плачет. Ей там сейчас плохо, потому что... Она бы первая обрадовалась, если бы ты уже нашёл себе нормальную новую девушку и вы стали бы жить как...

– Стешка, прекрати! Что ты несёшь? – муж женщины решительно прервал её. Потом обратился к депутату: – Джо, прости.

– Забудь, Костя! Ерунда. Стеш, я всё понимаю. Спасибо за заботу.

Около церкви они обнялись на прощание. Семья пошла к выходу, депутат – в храм. Охрана столпилась снаружи. Четыре человека в форме ЧОП «Беркут». Ирка тоже оторвалась от покраски, глянула, пробормотала что-то ругательное.

А на выходе с кладбища не сдержалась.

– Да ё.аный же пи.дец!..

Человек, не знавший Ирку лично, вряд ли оценил бы масштабы случившегося с ней бедствия. Ну, или того, как она его восприняла. Выпускница школы милиции с отличием, сотрудница прокуратуры города Мошковца Ирина почти никогда не ругалась матом. Только в самых отчаянных случаях.

– Да объясни ты уже толком! – потребовала Жозефина.

– Долго... Поехали к тебе?– Поехали.

2

Жестом оставив охрану у входа, он вошёл в кладбищенскую церковь. За прошедший год тут сделали многое. Новая крыша, капитальный ремонт стен, штукатурка... Сейчас группа художников работала над фресками.

– Наше почтение, Джордж Джорджиевич! Рады вас видеть! Бог благослови! – один из мастеров узнал гостя. Свечница поздоровалась и убежала звать батюшку. Вскоре появился и он. Рассыпался в самых тёплых приветствиях.

Храм в честь Святого Георгия, много лет стоявший заброшенным, а ныне перешедший в юрисдикцию Мошковецкого подворья Александрийской православной церкви, восстанавливался в основном на средства ЧОП «Беркут» и его исполнительного директора Джорджа Джорджиевича. Настоятелем был пожилой грек, до сих пор говоривший с лёгким акцентом. Человек очень умный и, как иногда пописывала жёлтая пресса, агент американских спецслужб. Впрочем, писали это скорее от досады: в то время как все или почти все священники Мошковецкого патриархата стучали на Лубянку, александрийский поп Феогност вежливо, но неуклонно отправлял товарищей чекистов в даль светлую. Похоже, за ним действительно стояла какая-то другая спецслужба, но... На дворе уже третий год стояло возрождение православных традиций на государственном уровне. Вот Александрийский патриархат и воспользовался – отхватил себе несколько небольших храмиков в советской столице.

– Отец Феогност, мне бы с вами… не при всех.

– Я понимаю, Джордж Джорджиевич. Пойдёмте.

Они зашли в крохотную храмовую пристройку.

– Скажите, отче, а некрещёный человек может исповедоваться?

Грек внимательно посмотрел на гостя.

– Я вас правильно понимаю, что вам это для себя?

– Да.

– Я не вижу вам в этом ни одного препятствия. Единственное, что вам надо понять: исповедь – это ваше раскаяние перед Господом, а не перед людьми. А к Господу все приходили некрещёными.

– И что для этого надо делать?

– Присаживайтесь и постарайтесь припомнить и рассказать, за что вам стыдно. Что вас мучает.

Настоятель подвинул гостю стул, сам сел рядом.

С минуту они молчали. Потом гость начал, глядя куда-то в сторону.

– Мне стыдно за то, что я жестокий человек, отче. Самое тяжёлое для меня – простить другого. Множество людей я незаслуженно обидел вольно или невольно. Меня боятся мои собственные охранники. Меня мучает пристрастие к коньяку и водке, которыми я пытаюсь снимать стресс, но всё равно не получается.

Снова длинная пауза.

– Я чувствую, что иду куда-то не туда… но не вижу другого пути. Есть вещи, от которых я не могу отказаться, хотя они и незаконны. Скажите, отче, есть ли шанс, что Бог меня услышит?

– Бог всех слышит, Джордж Джорджиевич. Просто вы сейчас не можете к Нему прийти.

– Почему не могу?

– Наш Господь есть Любовь. А у вас…Теперь уже замолчал грек.

– Отец Феогност, продолжайте. Я сюда пришёл за ответом по существу, а не за красивыми словами.

– Джордж Джорджиевич, как бы вам объяснить, чтобы вы поняли правильно и не разозлились…

– Примерно так же, отче, как врач объясняет пациенту его заболевание, даже если оно тяжёлое.

– Вы меня простите, я тоже немножко поинтересовался вашей биографией, что о вас пишут... У вас в жизни, как я понял, была большая любовь, а сейчас она…

– Сейчас она покоится на вашем кладбище, да.

– У вас осталась только ненависть и желание отомстить. Поймите правильно, я это говорю не в укор. К сожалению, это одна из самых распространённых человеческих реакций, и вы не исключение. А водка и коньяк – это способы погасить этот огонь ненависти, который у вас внутри. И то, что вы называете незаконными вещами. Но, к сожалению, и они вряд ли помогут.

– Вы думаете?

– Увы, это так. И по-другому не бывает. Дело в том, что каждый раз вы нарушаете Божью заповедь. Это как рана, причинённая себе самому. Или как наркотик. На короткое время вы заглушаете вашу душевную боль, но она никуда не исчезает. А потом наступает ещё и ломка. И вам нужна доза побольше.

Но этот путь – всё равно в тупик.

– Почему?

Грек внимательно посмотрел на посетителя.

– Готовы ли вы к этому ответу, Джордж Джорджиевич?

– Готов – не готов… какая разница? Мне всё равно нужен этот ответ. Говорите.

– Джордж Джорджиевич, ведь ваш список конечен.

– Какой список?

– Тот, который недавно пополнили бывший начальник Варской тюрьмы и вор в законе.

Грек замолчал.

– Продолжайте! – решительно сказал гость.

– Однажды вы вычеркнете оттуда последнее имя. И вам больше негде будет брать наркотики для облегчения ваших страданий. Тогда – три варианта. Или ваша смерть физически, или духовная смерть… если вы понимаете, о чём речь…

– Вы намекаете, что я мог бы стать кем-то вроде второгоЧикатило?

Грек кивнул.

– Продолжайте.

– Или вы найдёте свою любовь. И тогда вы сможете по-настоящему понять и принять Господа, который есть совершенная Любовь. И да поможет вам в этом Господь.

Священник перекрестил гостя.

Выйдя из храмовой пристройки, тот долго стоял в задумчивости, глядя вдаль. С кладбища уходила Ира из прокуратуры на пару с этой… как её? Жозефиной, кажется. Смелая девушка.

3

– Игорь Германович?

Первое, что сделала Ирка, помыв руки, – набрала с домашнего телефона Жозефины номер своего начальника, руководителя отдела в городской прокуратуре. Домашний, поскольку на дворе была суббота.

– Извините, Игорь Германович, это Ирина... Понимаете... Я не знаю, как и сказать…

– Толком, Ира, толком! – ответили в трубке. – Соберись с мыслями и расскажи, что у тебя случилось.

– Лиандер... Я сегодня на кладбище…

Более-менее толково она объяснила. Подруга Жозефина (ну, вы же её знаете, Игорь Германович? Да-да, та самая девушка, у которой родители-учителя погибли в автокатастрофе) собралась на кладбище к маме с папой. Я взялась её сопровождать. Да, вы же знаете, она до сих пор очень тяжело переживает. А на кладбище... В общем, похоже, он воспринял это как попытку шпионить за ним, даже когда он ходит на могилы близких людей... И чёрт его знает, что теперь будет.

Да уж. Тяжёлые чувства от посещения кладбища явно отходили на второй план по сравнению с этой историей.

– Так, Ирка, садись и объясняй толком! Что ты и твой начальник не поделили с народным депутатом?

– С депутатом? Ты хоть знаешь, Финка, кто он такой?

Жозефина попыталась припомнить. Кто он ещё такой. Ну да, в конце восемьдесят девятого вышло постановление Верховного Совета Союза, узаконившее частные охранные предприятия. Одним из первых подобных заведений в столице стал ЧОП «Беркут», где депутат Лиандер работает исполнительным директором, а генеральный… поляк какой-то, с интересной такой фамилией. Газеты ещё писали об открытии «Беркута».

– Ага. Жмеровский, Рудольф Владиленович! – кивнула Ирка. – Только... Только туфта всё это.

Паспорт сделан безупречно, ответы на запросы прокуратуры на места – там ли родился, кто родители… – формально правильные, только он такой же урождённый Жмеровский, как Ира – японская императрица. Ещё у него есть кличка Агран – это от названия израильского огнестрельного оружия. Больше не знают о нём ничего.

И вот, стало быть, эти две замечательные личности руководят частным охранным предприятием. Которое прокуратура проверяла два раза под разными предлогами – и по бумагам там всё чисто. Все договоры на охрану – официальные, все платежи по ним – через Госбанк, трудовые книжки на всех сотрудников…

Только в округе, где расположился «Беркут», вдруг стало как-то очень хорошо по части преступности. Минимум убийств (в основном пьяная бытовуха), редкие изнасилования… а весь контингент рецидивистов и блатных куда-то пропал. Осталась мелкая шушера, которую успешно ловит начальник райотдела внутренних дел полковник Пузыревич. У него лучшие показатели по городу – и в результате вчера он был никому не известный захудалый мент с городской окраины, а сегодня – уже в тройке наиболее вероятных претендентов на место начальника ГУВД столицы, которое вскоре должно освободиться за выходом нынешнего начальника на пенсию. А уж генералом ему быть – как пить дать. У Пузыревича прекрасные отношения с руководством «Беркута». Конструктивные. Деловые.

А прокурор Игорь Германович, Иркин начальник, полагает, что это мафия. И что копни там как следует – хватит на самое громкое расстрельное дело в истории советского правосудия. И вообще... Он просто честный прокурор. Ему поручили охранять советский закон – он его охраняет. Невзирая на лица.

Жозефина вздохнула – вспомнилась мама.

С Иркой они учились в одном классе. Подружки. Мама хоть и работала в другой школе, но очень интересовалась делами девочек и хотела видеть обеих в вузе. Увы – Ира пошла в школу милиции, а Жозефина... Тогда они впервые всерьёз поругались с мамой. Девушка пошла в ПТУ на секретарское дело. Мама вздохнула и решила – пускай перебесится, после своего училища всё равно пойдёт в педагогический за высшим образованием.

А вот начальник отдела городской прокуратуры, куда Ира попала по распределению стажёркой, маме понравился. Видела она его буквально раза два, на посиделках, устроенных Иркой по случаю трудоустройства, но – понравился. Человек порядочный и советские законы уважает. Почти как мама. Уж если взялась объяснять школьникам, что советский строй – лучший в мире, так сначала надо самой в это искренне поверить. Мама Жозефины поверила. Причём очень давно, ещё до рождения дочки. А Игорь Германович – так же служил советскому закону. Бывает иногда.

В общем, уже около года между прокурором и депутатом идёт противостояние не на жизнь, а на смерть. Однажды Игорь Германович надоел Джорджу Джорджиевичу, и тот просто вышвырнул его вон. А потом ещё прислал, через секретариат Верховного Совета республики, уведомление: депутаты Совета обладают неприкосновенностью, так что пошёл вон со своими притязаниями. С тех пор найти повод лишить гражданина Лиандра неприкосновенности и отдать под суд стало для прокурора делом чести. И вот недавно…

Меньше месяца назад на пустыре нашли тело вора в законе Коростеля, которого напоили «царской водкой» – смесью кислот. Мягко сказать, в а.уе была и прокуратура, и воровская сходка города. И если прокуратуре надо было проводить экспертизы, искать свидетелей… – то воры просто прислали в «Беркут» своего представителя для прямых переговоров с исполнительным директором. И вроде как договорились. Не без напряжённости, конечно, но взаимопонимание нашли.

Коростель, для полного счастья, был ещё смотрящим по городу. На вакантное место заявили предъявы и воровские кланы, и группировки беспредельщиков. Так что: вы хотите войны, товарищи воры? Ну, хорошо, будет вам война. И с товарищем депутатом, и с беспределом. На два фронта. Либо – мы договариваемся, и тогда «Беркут», в случае чего, вас поддержит. С покойным были сугубо личные обиды, сейчас этот вопрос закрыт. К ворам как классу никаких претензий нет и не было; готовы и впредь жить бок о бок в любви и согласии, каждый за своим забором. А, да, расстроенные чувства братвы понимаем и готовы компенсировать причинённый моральный ущерб. Чемодан золота устроит?

– Чемодан золота? – переспросила Жозефина. Уж больно вся история, со всеми возможными недомолвками и оговорками (служебная тайна, однако!) пересказанная Иркой, походила на сюжет дешёвенького детективного романчика.

– Ну, точнее, дипломат. Дипломат, набитый золотыми монетами и ювелирными изделиями, в том числе много с драгоценными камнями.

Самая пакость, правда, в том, что товарищ депутат и его окружение дьявольски осторожны – так что вышло как всегда. Сигнал сотрудника, внедрённого в «Беркут», был – а с чемоданом золотишка так никого и не задержали.

А вот что точно было – так это что-то вроде пакта о ненападении. Негласный договор. Воры в законе удовлетворены, начальник райотдела милиции уверенно ломится в кресло начальника ГУВД столицы, Верховный Совет республики своих не выдаёт... Короче, как выражались при царизме, решено дело считать небывшим. И – да, товарищ прокурор, отъ.битесь уже от товарища депутата. Он вас не трогает – ну и вам нечего.

И тут Ирка. На кладбище. Куда пришёл товарищ депутат. Вообще-то по сугубо личным делам. Год назад он перезахоронил здесь останки своей любимой женщины. Там история вроде и простая, а на самом деле до крайности мутная. Эта вот Маша – она была чуть не любовью всей жизни товарища депутата. Всё, что касается до неё, обсуждению не подлежит. Так что Ирка, подозреваемая в шпионаже в пользу прокуратуры, пойманная недалеко от столь дорогой сердцу могилы – это укол в самое больное место. И вызов от не смирившегося прокурора. И вот что теперь будет?

– Знаешь, Ир, а мне он не показался таким уж злодеем. Гораздо больше похож на глубоко несчастного человека.

– Ха! – криво усмехнулась подруга. – Я бы на тебя посмотрела, когда бы ты так разозлила одновременно и бандитов, и прокуратуру, что приходится даже на кладбище таскать с собой четверых охранников.

– Не смешно! – ни с того ни с сего ответила Жозефина.

Это было позавчера, 20 марта, в субботу. А сегодня был понедельник, и Жозефина уже третий час сидела в холле небольшого старинного особняка, ныне занимаемого частным охранным предприятием «Беркут».

Сюда она пришла… зачем? Вроде как поговорить с исполнительным директором. А о чём? И сама толком не знает.

Дело, видимо, было настолько важное, что прокурор пригласил их поговорить в тот же день. Не в прокуратуру – в кафе. Но всё равно.

Накосячили девушки знатно. Двадцатое марта – день рождения той самой Марии. А семья, сопровождавшая депутата, – это лучшая подруга покойницы, которая вместе с ней росла в детдоме, её муж и сын. Они приходили помянуть дорогую их сердцам Машу. Лучшая подруга с мужем долгое время жили и работали в Сибири, но недавно товарищ депутат организовал мужу служебный перевод в столицу. А на день рождения Маши решил показать её памятник.

Поэтому сейчас Жозефина скорее вспоминала не одинокого несчастного депутата, а страх. Вот она вернула его из воспоминаний о любимой в реальность своими криками. Вот он обводит всех взглядом. Чёрт, а ведь они все его боялись. До ужаса боялись. Да и она, Жозефина, тоже, чего уж там. Хотя... Напоить живого человека кислотой дано не каждому. Ну, если Ирка не врёт.

А в холле «Беркута» было благостно. Лампы дневного света отражались в белой плитке на полу, стены приятного салатового цвета. Несколько дверей с табличками: «Заключение и продление договоров», «Постоянные клиенты», «Вопросы трудоустройства». Около каждой – мягкие диванчики. Много растений в горшках и кадках. Обслуживание – как в лучших западных компаниях – ну, если верить тем журнальным статьям, которые они читали по этой тематике в рамках курса «Секретарское дело». Периодически из каждой двери выглядывает менеджер и сам приглашает посетителей. Все исключительно вежливы и внимательны.

– Вы по какому вопросу? – доброжелательно поинтересовались у Жозефины, едва она вошла.

– Я... Я по личному вопросу к Джорджу Джорджиевичу.

Некоторое недоумение на лице менеджера.

– У него по понедельникам личного приёма нет. У вас какой-то чрезвычайный вопрос?

– Да!

Вот уж лучше не сформулируешь – чрезвычайный.

– Видите ли, сегодня Джордж Джорджиевич до обеда не по-явится. Заседание комиссии в Верховном Совете.

– А можно его подождать?

– Пожалуйста. Это туда.

Её проводили до диванчика в самом дальнем углу холла. Напротив был вход на второй этаж – узкая лестница, перегороженная рамкой металлодетектора и турникетом. В кабинке за турникетом сидел ещё один человек в чёрной форме с нашивкой «Беркут».

– Как вас представить, когда появится исполнительный директор?

Она протянула охраннику паспорт. Тейлор, Жозефина Андроновна – переписал тот себе на бумажку и вернул документ.

За два с лишним часа она осмотрела в холле всё. Стенд «Наши вакансии». Внушительный список требуемых сотрудников, в том числе: «Личный секретарь руководителя – 2 вакансии». Увы – у двери «Вопросы трудоустройства» обретались в основном мужчины, весь вид и поведение которых намекали – это или бывшие силовики, или спортсмены. Бросился в глаза молодой человек с красным рубцом через всё лицо – явно бывший «афганец». Впрочем, его надолго не задержали.

И, конечно, несколько фотографий в ряд – руководство организации. Исполнительный директор Джордж Джорджиевич висел вторым: то же фото, что и на предвыборных плакатах двухгодичной давности, не похож. Первый портрет – Жмеровский Рудольф Владиленович, генеральный директор. Мужчина на вид лет под пятьдесят, короткая стрижка с залысинами. Спокойный, ровный, пустой какой-то взгляд. Чем-то похож на товарища из органов.

Солидная контора для солидных клиентов: большинство, судя по одежде и внешнему виду, относились к числу новых хозяев жизни, кооператоров и им подобных. Что ж, говорят, у них действительно тяжёлая жизнь – рэкет наседает. Какие-то явные юристы в дорогих костюмах неярких расцветок... «Юрисконсульт – 2 вакансии», кстати. Любили тут, видимо, законоведов.

Входная дверь распахнулась в очередной раз. Сегодня он выглядел явно лучше, чем на кладбище. Аккуратно выбрит, белая рубашка, галстук, очередной пиджак в неярких зелёных тонах.

Уверенной походкой он прошёл по коридору.

– Здравствуйте. Вы ко мне?

Похоже, даже и не удивлён появлению Жозефины.

– Да. Здравствуйте.

– Тогда проходите. Пропусти девушку! – это уже охраннику в кабинке.

Узкая лестница, входная дверь на второй этаж. Практически та же, сугубо деловая, обстановка, что и на первом этаже, только стены светло-серые. Ещё одна дверь. Тамбур. В противоположных концах комнаты – двери в два кабинета. Налево – «Генеральный директор», направо – «Исполнительный директор».

– Секунду! – жестом остановив девушку посреди тамбура, он постучал в дверь к Генеральному. – Я вернулся. Меня кто-нибудь домогался?

Жозефина не могла не фыркнуть. Юмор, конечно, так себе, но... Всё лучше, чем мрачное существо с кладбища.

– Кто там с тобой?

Генеральный выглянул из кабинета. В отличие от Исполнительного, этот вживую почти полностью соответствовал фотографии со стенда.

– А, Жозефина! Проходите. Джо… рдж Джорджиевич, как с ней закончишь – загляни ко мне.

– Здравствуйте…

Чёрт, как же его зовут-то, этого поляка? Надо же – напрочь вылетело из головы. Владлен? Вацлав?

– Не удивляйтесь, Жозефина. У Рудольфа Владиленовича неотъемлемая часть работы – знать всё обо всех, кто сюда приходит.

Исполнительный улыбнулся. Этак… по-хорошему. Ему, кстати, очень даже шло.

– Тем более что Жозефина первым делом показала постовому свой паспорт, хотя он только спросил, как её записать.

У этого грубоватого с виду мужика оказался неожиданно мягкий, успокаивающий голос.

А, ну да. Она же показала паспорт охраннику на входе, он записал…

Войдя в кабинет Исполнительного, Жозефина не могла не охнуть. Внутри было всё, о чём только могла мечтать секретарша образца 1991 года. Лучшие образцы западной офисной техники. Вплоть до того, что пишущую машинку заменяли компьютер на столе и струйный принтер в углу приёмной. Не хватало только самой секретарши.

– Вы что предпочитаете? Есть чай, кофе, минералка и рижский бальзам. Нет – временно – пока только сотрудника, который всё это будет подавать, так что не стесняйтесь и самообслуживайтесь.

Жестом он показал на небольшой шкаф в углу.

– Нет-нет, спасибо.

Ещё не хватало рыться в его шкафах.

– Не стесняйтесь, Жозефина. Вы ведь давно меня ждёте?– С половины одиннадцатого.

– Солидно. И наверняка уже проголодались и волнуетесь.

По-видимому, приглашать её в кабинет он не хотел – снял пиджак и повесил его на спинку пустующего секретарского кресла. Сам сел в него, а Жозефину жестом пригласил на диванчик напротив. Очень удобный мягкий диванчик для посетителей. Потом секунду подумал, встал и залез в тот самый шкафчик сам. Вытащил банку бразильского кофе, две чашки, тарелку и упаковку печенья. Овсяное с изюмом, моё любимое! – мелькнуло в голове Жозефины.

– Не стесняйтесь, пожуйте пока! – он открыл пачку печенья, высыпал часть на тарелку и придвинул к дивану маленький столик, поставив тарелку на него.

И чайник. Да. Разумеется. В комплекте к превосходной технике шёл белоснежный импортный электрочайник – у кооператоров стоит безумных денег. Пара минут – и девушка уже осторожно отхлёбывала кофе из чашки: горячо.

– А я почему-то был уверен, что вы придёте.

Хозяин кабинета устроился в секретарском кресле и тоже отхлёбывал кофе.

– А можно узнать, почему вы так подумали?

– Мне показалось, что вы очень сильно переживали за вашу подружку. И не показалось, что вы смелая.

– Я? Я скорее… отчаянная и дурноголовая.

Он улыбнулся.

– Так вот откуда... Я обратил внимание, как ваша подруга пыталась вас остановить: «Финка, стой!» Финка – это ведь сокращённое от вашего полного имени. Но вот почему именно так? Для подруги вы могли бы быть Жози, Жосси, Жос… и вдруг – Финка.

Теперь понятно.

Жозефина тоже улыбнулась. Потом сказала серьёзно.

– Вообще, я хотела извиниться, Джордж Джорджиевич. За субботу. Я ведь ничего не знала, мне Ира только потом рассказала... Вы явно не рассчитывали в такой день столкнуться с Ирой, да ещё и на кладбище. И решили, что она шпионка прокурора Заречного. А она... Понимаете, она – единственная, кто остался со мной, когда не стало мамы и папы. Остальным было просто наплевать. И на кладбище она пошла, потому что мне тяжело ходить туда одной. Если вы понимаете, о чём я.

– К сожалению. К сожалению, я прекрасно вас понимаю.

Жозефина подняла глаза. Хозяин кабинета смотрел на неё внимательно и сочувственно. И, кажется, это было всерьёз.

– Можете не переживать по этому поводу, Жозефина. Это действительно было всего лишь недоразумение. Передайте Ирине Семёновне, что я к ней не имею никаких претензий. А если захотите, то добавьте ещё, что ценю ту поддержку, которую она оказала своей подруге в трудной ситуации. Я могу представлять только общие детали, но... Получить известие, что одновременно и мама, и отец погибли в аварии... У вас ведь, кажется, других родственников почти нет?

Жозефина напряглась. Он что – в самом деле собирал о ней сведения? Она вопросительно посмотрела на хозяина кабинета.

Тот не стал отводить взгляд.

– Жозефина, вы ведь пришли сказать мне что-то очень личное – и поэтому откровенное, правда? Я тоже хочу быть с вами откровенным. Не удивляйтесь. Появление вашей подруги на кладбище стало для меня неприятным сюрпризом, а такие вопросы я привык выяснять до конца. Поэтому уже вчера у меня была справка, кто вы. Хотя, конечно, состоящая почти исключительно из сведений наших бюрократов. Благодаря им я в курсе, что вы – дочь сразу двух заслуженных учителей республики, что ваш папа преподавал физику, а мама – обществознание. И что Ирина училась с вами в одном классе семь лет. Что ваши родители трагически погибли... Я вам соболезную, Жозефина, и простите, если я сейчас говорю о чём-то болезненном для вас. А вот насчёт ваших прочих родственников – почти нет сведений. Вот я и спросил. Если не хотите, можете не отвечать.

– Наоборот, я хочу, чтобы вы знали. Если уж откровенно... Мой папа – сын офицера флота. Дедушка-моряк погиб при исполнении воинского долга, когда папа был подростком. Его воспитывала мать, моя бабушка, но она умерла от болезни, когда мне было три года, и я её почти не помню. О родителях мамы я не знаю ничего, потому что там были какие-то очень сложные отношения. Когда мама вышла замуж за папу, её родственники её чуть ли не прокляли, а почему – я не знаю. Она никогда не говорила об этом, папа тоже. Наверное, кто-то из моих родственников по линии мамы и сейчас жив и здоров.

Хозяин кабинета некоторое время молчал, глядя куда-то в пол. Жозефина поняла это так, что надо продолжить рассказ. Вздохнула – это было тяжело. Но – она сама пришла сюда.

– Понимаете, Джордж Джорджиевич... Моя мама очень хотела, чтобы я тоже пошла в педагогический и стала учительницей.

А я вместо этого пошла... Хотя у вас, наверное, написано?

– Да. Профтехучилище, специальность «Секретарское дело». Среднее специальное образование. Кстати, если не личная тайна – скажите, а почему секретарское дело?

– Скорее назло, – грустно улыбнулась девушка. – Родители уж очень надоели со своим «вот вырастешь, станешь сама учительницей». Не знаю... Никогда никого не хотела ничему учить. Вот от слова совсем. А в ПТУ – а куда ещё? На повариху? Не хочу. Я люблю готовить для себя, вкусно, а не для трудового коллектива целого завода один котёл на всех. В общем, как-то так и получилось, что пошла учиться на секретаршу. А Ирка отожгла – подалась в школу милиции. А Финка у неё почему-то я.

Она не могла не улыбнуться. Хозяин кабинета рассмеялся.

– Этот настрой вам идёт куда лучше, Жозефина. Значит, в учителя вы не пошли, мама расстроилась…

– Очень сильно. Потом она пыталась себя утешить, что после ПТУ ещё не поздно затащить меня в педагогический институт. Понимаете, она вообще всерьёз относилась к тому, что преподавала. Она верила, что всё будет так, как написано в учебнике по обществознанию. Разовьём производственные силы – и придём в коммунизм. И ей не нравилась Перестройка. Поэтому после ваших выборов мы тоже поругались. Мама голосовала за вашего конкурента, папа понимал, что выиграете всё равно вы, но поддержал маму, а я поставила галочку напротив фамилии «Лиандер».

– А можно узнать, чем я не понравился вашей матушке?

– У вас была мутная биография, судимость за спекуляцию и несколько выступлений, которые мама считала явно антисоветскими. Вы отстаивали право каждого трудиться, как он хочет, и продавать результаты своего труда напрямую всем желающим их купить – за столько, сколько те готовы заплатить. А ещё... Извините, можно я не буду этого говорить?

– Можно.

Нет, об этом Жозефина ему точно не скажет. Ещё маме люто не понравилась история о том, как товарищ Лиандер жил со своей сожительницей не расписанный. И что во всех своих последующих бедах он виноват сам. Да, у них была общая дочь – его любимая дочь. И он её сейчас разыскивает. И даже, скорее всего, однажды найдёт. Но в графе «Отец» в свидетельстве о рождении девочки стоял прочерк, штампа в паспорте у его сожительницы не было, поэтому всё правильно: девочку, как круглую сироту, определили в дом малютки, оттуда её очень быстро удочерили другие люди. Сейчас у неё другие фамилия, имя и отчество, а мамой и папой она называет кого-то другого. Сам виноват, любил бы жену и дочь – сходил бы в загс. Но пересказать ему это сейчас? Не настолько она отчаянная и дурноголовая. Да и он человек, его тоже жалко.

– В общем, Джордж Джорджиевич, закончилось всё тем, что накануне вечером мы с мамой очень сильно поругались. Она пыталась давать мне какие-то советы, как себя вести, а я ей отвечала, что хватит меня учить. В конце концов, отец увёл маму спать, а утром они поехали за город на дачу. Обычно я тоже вставала пораньше, чтобы их проводить, а тут из принципа решила, что не буду. Я не спала, но притворилась спящей. Зашёл папа и поцеловал меня в висок. И они уехали. А вечером пришёл милиционер с сообщением об аварии... Если бы я знала утром, что никогда больше с ними не поговорю…

Девушка заплакала. Хозяин кабинета мгновенно встал с кресла и сел на диванчик рядом с ней. Взял её за руку. Очень аккуратно и ласково.

– Извините, что я вас заставил это вспоминать, Жозефина.

Девушка пыталась прекратить плач, но это было сложно.

– Жозефина, простите. Мне действительно очень неудобно.

А вы... Вы храбрая и всё лучшее у вас впереди.

Он ей улыбнулся.

Да... Странное дело всё-таки. У него даже взгляд вроде как поменялся. Угрюмый человек на кладбище обводил присутствующих тяжёлым серо-стальным взором эсэсовского карателя. Сейчас он пытался её ободрить – и в светло-серых глазах читалась надежда на лучшее будущее.

– Жозефина, ну, хотите, чтобы мы были квиты – задайте мне какой-нибудь вопрос, который боитесь задать. Я ведь тоже кое о чём догадываюсь. И подругу вашу знаю достаточно давно – она честно и преданно служит своему начальнику, прокурору Игорю Заречному. И, кстати, считаю, что это правильно: взялся работать в команде – так уж служи общему делу верой и правдой. Так что... Могу даже примерно представить, что она вам обо мне рассказала. Вот и спросите, так оно или нет. Обещаю, что никогда на вас за это не обижусь.

– Скажите, а вы сильно любили Машу?

И почему она спросила именно это? Первое, что пришло в голову – то и брякнула.

– Я и сейчас её люблю. Для меня она всегда живая. Кроме того, она, пожалуй, единственный человек в моей жизни, который меня не предавал.

Он отпустил руку Жозефины и откинулся на спинку дивана рядом с ней.

– Ещё раз простите, Джордж Джорджиевич.

Жозефина встала. А что ещё им сейчас обсуждать?

Он понимающе кивнул.

– Передайте Ире, пусть она не переживает. У меня к ней никаких вопросов и никаких претензий. Всего вам хорошего.

На пороге кабинета Жозефина остановилась – нельзя было уйти, не окинув напоследок взором это офисное великолепие.

– Джордж Джорджиевич, а почему вы до сих пор не нашли себе секретаря?

– Во-первых, генеральный директор пока что тоже не нашёл, во-вторых... Когда мы организовывали «Беркут», то решили, что сначала обустроим компанию, а уже только потом себя любимых. Поэтому до недавнего времени все наши деньги уходили на благоустройство помещений и на наём и оплату самых необходимых сотрудников.

– Понимаю... До свидания, Джордж Джорджиевич.

– Всего вам хорошего, Жозефина.

...Спустя неделю она сидела дома и листала газету. О том, что пора найти постоянную работу, Жозефина начала думать ещё осенью. Конечно, можно и дальше брать разовые заказы на перепечатку разных текстов, но пора уже возвращаться в нормальную жизнь.

Одно объявление было выделено жирным шрифтом. Частное охранное предприятие «Беркут» приглашает на работу... Резюме направлять... Да, пока ещё актуально: требуются секретарь отдела и секретарь руководителя.

Решительно села за печатную машинку, заправила новый лист. РЕЗЮМЕ. Тейлор Жозефина Андроновна. Родилась 23 августа 1968 года. Проживаю: город Мошковец… постоянная столичная прописка имеется. Образование: ПТУ № 743 города Мошковца, специальность «Секретарское дело», окончила в 1987 году. Опыт работы: исполнение печатных работ по соглашению. Желаемая должность: любая работа по специальности.

Допечатала, расписалась внизу, положила в конверт, на конверте написала почтовый адрес «Беркута».

Ещё через три дня ей позвонили.

– Жозефина Андроновна? Частное охранное предприятие «Беркут» беспокоит. Получили ваше письмо с резюме и просьбой о трудоустройстве. Ждём вас на собеседование завтра к 14 часам. Пожалуйста, запомните или запишите: собеседование будет проводить Рудольф Владиленович.

4

– Здравствуйте, Жозефина.

– Здравствуйте, Джордж Джорджиевич.

В принципе, к этому надо было быть готовой. Секретарских вакансий в «Беркуте» было несколько, вплоть до места секретаря общего отдела. Собеседование прошло стандартно: общие вопросы, типичные для подобных процедур; просьба распечатать рукопись приказа о поощрении сотрудника. Нет-нет, у нас уже не пишущие машинки, а компьютеры. Так, отлично, теперь нажмите сюда – выводите на печать на принтере. Ничего, техника не особо сложная, а вы девушка умная, освоите. Вот это наш типовой контракт на трудоустройство, дома прочтите внимательно, взвесьте все за и против, и если надумаете – то ждём вас на подписание и оформляем вам трудовую книжку. А работать вас направим, если согласитесь, к исполнительному директору – вы ведь, кажется, уже знакомы? Да, всё понимаю. Побеседовать с ним – ваше полное право. Он ждёт вас и готов ответить на все ваши вопросы.

Жестом он пригласил девушку в секретарское кресло, а сам, наоборот, уселся на диванчик для посетителей. Сегодня он был одет в джинсы и белую водолазку и в таком виде совершенно не походил на героя рассказов Ирки. Обыватель с претензией на красивую жизнь – одёжки были всё-таки импортные, сразу видать.

– Жозефина, а кто вас научил так одеваться? И где вещи брали, если не секрет?

Перед походом на собеседование девушка ещё раз заглянула в свои старые тетрадки, оставшиеся от учёбы – перечитала всё по теме «Официально-деловой стиль одежды». И как могла подготовилась. Женский пиджак светло-синего цвета с отливом, такая же юбка чуть ниже колен, кремовая блузка. Туфли, правда, немного поношенные, на невысоком каблуке. Немного косметики, неяркая помада. С волосами можно было бы, наверное, придумать что-то получше, но фантазии не хватило – обошлась аккуратным «конским хвостом» на затылке.

– Вам не нравится?

– Наоборот. В десятку вы, конечно, не попали, но твёрдые восемь или даже девять – выбили. Так всё-таки – где вы учились одеваться?

– На курсе «Секретарское дело». Тему «Официально-деловой стиль в одежде» мы тоже проходили. А я всегда старалась учиться хорошо.

– Вот! – он одобрительно кивнул. – Я примерно это и имел в виду. Вы не находите, Жозефина, что одна из наших главных бед – так сказать, вообще, страны в целом – это самовлюблённые дилетанты? Когда человек изображает из себя нечто, а сам при этом даже как следует не освоил базовый курс профтехучилища? А вы его освоили – и получилось примерно то, что я и хочу видеть в моей приёмной. А одежду где брали?

– Шила по заказу... Ну, не сама, конечно, обращалась к портнихе... По моделям из «Бурды».

– Отличный немецкий каталог одежды. Жаль, редкая наша дама долистает его до раздела «Деловой стиль». У вас получилось.

Он немного помолчал, потом внимательно посмотрел на девушку.

– Жозефина, я никогда не проводил собеседований с молодыми красавицами, устраивающимися ко мне в секретарши. Мужиков в охранники нанял уже чуть не полсотни, а с дамами... А это совсем другое. Поэтому – как вы отнесётесь, если мы не будем валять дурака и я сразу скажу вам главное? А все формальности, относящиеся до ваших профессиональных обязанностей, отлично расписаны в проекте трудового договора, который вам дал Генеральный.

– Хорошо, Джордж Джорджиевич, давайте про главное.

– Номер раз. Я терпеть не могу принуждение к сексу. На крайний случай можно купить секс за деньги у дам определённой профессии, но это уже коммерческая сделка. Поэтому я вам даю сто процентов гарантии – вы сами будете выбирать границы нашего общения. Только то, что прописано в трудовом договоре, или нечто большее – это будет строго на ваш выбор.

– Неожиданно… – пробормотала Жозефина.

– Ну, мы же договорились, что сейчас обсуждаем главное?

– Да-да, продолжайте.

– Номер два. Если вы согласитесь здесь работать – то вы будете моим секретарём, Жозефина. Ключевое слово – мой. Это значит, что если хоть кто, даже Генеральный, попробует навалить на вас какую-то дополнительную работу или начнёт домогаться – то терпеть и молчать не надо. Вы работаете на меня, и защищать вас от посторонних нападок – одна из моих обязанностей. Так что сразу говорите мне, если кто что посмеет. Хорошо?

– Хорошо.

– Номер три. Деликатный вопрос, Жозефина. Прошу отнестись с пониманием. В моё близкое окружение входят в основном люди, которых я знаю достаточно давно. В том числе женщины, когда-то бывшие моими любовницами. Иногда они тоже здесь бывают. Поэтому я не могу исключать, что они будут смотреть на вас… эээ… как бы это поточнее сформулировать.

– Не стесняйтесь, Джордж Джорджиевич. Для этого уже давно придумали особое слово – секретутка.

– Если бы. В довесок к секретутке ещё идут милейшие чувства, в целом именуемые словом «бывшая».

– Вы тяжело с ними расставались? Ой... Извините, я, кажется…

Он ободряюще улыбнулся.

– Вы задали вполне резонный вопрос, так что я не в претензии. Как бы вам поточнее ответить... Они все – из прошлой жизни, понимаете? Им хочется всё вернуть, а я хочу всё забыть. В общем, Жозефина, я это к чему? Будьте готовы к каким-то мелким уколам, а если уколы будут не мелкие – опять же, не стесняйтесь и сразу сообщайте мне. Я найду способ заставить их вас уважать.

– А разве можно заставить уважать? Можно заставить бояться…

Жозефина замолчала. Нет, этак она точно провалит всё собеседование. Однако исполнительный директор улыбнулся в очередной раз.

– Если вы согласитесь устроиться ко мне секретаршей, я даже знаю, что станет вашим первым служебным поручением. Вы мне поможете написать и отредактировать статью в журнал «Вопросы философии». А пока вы ещё думаете, то номер четыре. Вот как раз об уважении. Рудольф Владиленович, на правах генерального директора, скорее всего, быстро перейдёт с вами на «ты» в одностороннем порядке. Кто-то из старичков (а ко мне периодически заглядывают разные заслуженные старички) – скорее всего, тоже. А у меня – пунктик. Если вы станете моим секретарём – вы будете частью моей команды. Если хотите, одной из моих опор. И поэтому на «ты» мы с вами перейдём только тогда, когда вы сами этого захотите и когда первой скажете мне «ты». Холопов у меня хватает и без вас. Вот это – всё, вроде. Пока. Если ещё что припомню – скажу потом. Вопросы есть?

– Джордж Джорджиевич, я не могу у вас этого не спросить. Как вы ко мне относитесь? Я ведь всё равно вызываю у вас подозрение – подруга Иры…

Он ответил сразу же и на удивление спокойно, как будто речь шла о ценах на селёдку в ближайшем рыбном магазине.

– Насколько я понял, вы – девушка: а) умная и б) порядочная. Порядочность у людей, как правило, проходит довольно быстро, а вот ум они всё же теряют не сразу. Ну и, пожалуй, не для протокола. Шпионы прокурора Заречного в «Беркуте» есть и без вас. Я знаю, кто они, но не трогаю, потому что убери этих – он пришлёт новых. В общем, прямых поводов подозревать вас в подобных делах у меня нет. Да и подруга Ира вам наверняка рассказала, что единственное, чего я не прощаю никогда и никому, – это осознанное предательство. В этой части я подтверждаю прокурорские народные сказки обо мне.

Жозефина невольно откинулась в кресле. Видимо, к ответам на подобные вопросы нельзя быть готовой до конца. Кресло было мягкое и удобное. Если она согласится здесь работать – это будет её кресло.

Хозяин кабинета продолжал сидеть на диванчике и ждать, что ещё скажет или спросит девушка. Потом поинтересовался:

– Жозефина, я вас, кажется, слишком напугал? Я не хотел, не сердитесь. Кофе с печеньками будете? В прошлый раз вам, кажется, понравилось.

– Джордж Джорджиевич, так мне что теперь? Только расписаться в трудовом договоре? Или что-то ещё?

Он рассмеялся.

– Нет-нет, Жозефина, я – исполнительный директор. Мне что сказали – я то и исполняю. Вот пришлют уведомление из отдела кадров о вашем назначении – его тоже буду исполнять. К кадровикам – по коридору прямо, кабинет 206, все вопросы туда.

5

Вечером следующей пятницы она отмечала первую неделю работы в «Беркуте». Одна. На кухне. Пожалуй, этим не стоит делиться даже с Иркой. По крайней мере, пока. Всё произошло слишком быстро. Надо собраться с мыслями и обдумать всё самой.

Вопрос «вот зачем я вообще туда пошла?» как-то померк на фоне массы плюсов работы личным секретарём исполнительного директора частного охранного предприятия. Например, всем сотрудникам управленческого звена полагались, в дополнение к зарплате, ещё и продуктовые наборы. Дожёвывая тонкий ломтик сырокопчёной колбасы, девушка невольно подумала, что вся остальная страна…

На шестом году перестройки, ускорения и гласности того и гляди начнётся голод, как в Поволжье в двадцать первом. В столице – и то уже ввели талоны на основные бытовые товары и продукты питания. Что творится в провинции... Публикуемые в газетах письма с мест лучше было вовсе не читать. А в «Беркуте» ей сегодня после обеда выдали приличных размеров пакет: колбаса, тушёнка в банке, две банки рыбных консервов, килограмм макарон... За всем этим и прочим, что в пакете нашлось, полстолицы сейчас толпилось в очередях в продуктовые магазины; номерки на руках рисуют, как в концлагере, чтобы свою очередь не пропустить. Может, осторожненько поинтересоваться, а нет ли у них ещё и свежих продуктов – мяса кусками, овощей, зелени? Даже не в качестве пайка, а купить за свои? Хотя нет, это уже наглость.

Да и денег сейчас особо нет. Раньше, когда Жозефина зарабатывала на жизнь частными заказами по перепечатке и подготовке разных текстов и официальных бумаг, у неё скопилось немного, даже сбережениями называть странно. В течение минувшей недели оно всё ушло на пополнение гардероба.

Ближе к вечеру понедельника шеф осторожно поинтересовал ся – не обидится ли Жозефина, если завтра он выделит ей полдня на поход по магазинам одежды с Эльзой Людвиговной. Эльза Людвиговна – она вообще-то художница, довольно известная, у неё выставка в Манеже, но и по части одежды она большой спец. Не возражает ли Жозефина довести свой рабочий гардероб до образцового состояния? Тем более что у шефа завтра до полудня – опять комиссия в Верховном Совете и там же приём избирателей.

Эльза оказалась, если одним словом, роскошной женщиной. Похоже, действительно знающей толк в одежде. Никакой вычурной и несуразной показной роскоши, спокойное королевское достоинство. И – чего уж там! – настоящая сексуальность. Только какие-то отдельные детали, вроде характерных изменений на коже рук, намекали, что в реальности ей уже за сорок. Значится, так. Для начала поменяем цветовую гамму. Жозефина, ты не предмет мебели в приёмной, чтобы сидеть в кабинете со светло-серыми стенами в костюме светло-синего цвета. И вообще, может, поиграем на контрасте? Шатенке – деловой костюм цвета «молоко», как ты на это смотришь? Ага, именно что – будешь лучом света в тёмном царстве господина исполнительного директора. Это по части строгого делового стиля. А ещё можно что-то менее официозное. Как ты смотришь, если попробуем сделать из тебя девушку-ковбойку? Джинсовая пара классической расцветки?

Обновки и правда были одна лучше другой. Вот только... Шеф предложил вполне приемлемую схему. Раз уж Жозефина ни к каким дорогим подаркам от малознакомых начальников склонности не имеет, то выпишем аванс на сумму покупок с последующим удержанием из зарплаты частями, ну, скажем, в течение года. Всё официально, через бухгалтерию. Простите, не могу! – ответила Жозефина и расплатилась своими сбережениями.

А ещё... Не особенно приятный эпизод. Они выбирали обувь, и Эльза посоветовала особое внимание уделить всевозможным босоножкам. По большому секрету и только между нами, девочками – шеф обожает женские ножки. В забугорной эротической индустрии это называется foot fetish. Жозефина ничего отвечать не стала. Шеф хоть и сказал, что о каждом случае хамства со стороны его бывших докладывать ему, но – не начинать же трудовую деятельность со скандалов и доносов? Так что, в общем, итальянские кожаные сандалии для хождения по офису они тоже подобрали, как-нибудь потом надо будет обновить.

А с шефом как-то не очень хорошо в итоге получилось. Жозефина не хотела задавать этот вопрос таким тоном. Фраза – одна и та же: «А как вы познакомились со столь знаменитой художницей, как Эльза Людвиговна?». Почему бы и не спросить после столь удачного похода по торговым точкам столицы, о большин стве из которых Жозефина до этого и не знала ничего. Но перед секретаршей самогó уважаемого Джорджа Джорджиевича они охотно распахнули свои двери. Всё лучшее – для вас, Джорджу Джорджиевичу передавайте наш привет и полное уважение. А интонация, какой тот вопрос был задан... Подкачала. А шеф в очередной раз не обиделся.

Это был уже вечер, Жозефина собиралась домой, исполнительный директор полулежал в своём кресле, закончив все дела.

– Эльза была одной из моих первых девушек, Жозефина. Мне тогда было 18, ей – немного за тридцать, и она была великолепна. Уже тогда она начала увлекаться рисованием. Сначала работала натурщицей в художественном училище, потом заинтересовалась живописью. Опять же, я в то время зарабатывал изготовлением на заказ резных вещей по дереву – а их ведь тоже сперва надо нарисовать. В общем, позже, по прошествии лет, я даже как-то и не удивился, что она стала художницей. Помог ей переехать в столицу и устроить первую выставку. Она предлагала мне возобновить отношения, но... В своё время именно от неё я ушёл к Маше, так что сейчас она каждый день была бы мне живым напоминанием об этом. А это больно.

Тем вечером Жозефина долго не могла заснуть. Стыдоба. Опять влезла, куда не просили.

Нет, лучше опять о еде. Выяснилось, что в «Беркуте», в подвальном помещении, имеется столовая для сотрудников. И она – пожалуй, лучшее место общественного питания, которое было с Жозефиной. Хотя в смысле меню – общепит как общепит. И рыбный день у них там тоже бывает. Просто – неизвестно, кто и как это организовал, но столовка «Беркута» готовила честно. Уж если прописано в рецептуре, что борщ с мясом – так он там с мясом и в том количестве, которое по рецептам положено. А на её первый обед её сопровождал шеф. И потом ещё подколол: мол, бывал здесь и товарищ прокурор Заречный. Искал, по очередному доносу, пыточный подвал, но нашёл только много хорошей еды. Так что неизвестно, от чего сильнее расстроился: то ли от отсутствия камеры пыток, то ли от обилия еды, пока прокуратура на талонах на крупу сидит.

И вообще... Вот не был шеф похож на босса мафии, которого живописала Ирка после похода на кладбище. Хотя и на героя не был похож. Обыватель. В хорошем смысле этого слова. Ему бы по-прежнему вырезать портреты по фотографии на досках и чёртиков из лесных коряг. Но не сложилось…

Зато в «Беркуте» имеется Алёша. Вернее, Алексей Рудольфович Жмеровский. Внебрачный сын генерального директора, временно определённый его секретарём. Найдя Исполнительному Жозефи ну, себе Рудольф Владиленович нанимать девушку со стороны не стал, а привёл сына. Которого, видимо, полагал оставить в «Беркуте» насовсем, потому что Алёша уже успел поработать рядовым охранником, начальником бригады и приобщиться к отбору новых сотрудников в качестве работника отдела кадров. А теперь попал в секретари Генерального.

Нет, шеф, конечно, говорил, что если кто попробует припахивать Жозефину к не её обязанностям... Но попробуй отказать Рудольфу Владиленовичу, когда он просит. Раз уж товарищ Лиандер опять завтра с обеда уезжает (на этот раз в комиссию при Съезде народных депутатов СССР, где он тоже делегат), так не поможешь ли Лёшке овладеть секретарским делом? Кабинеты напротив, в одном тамбуре. И – да: как и говорил шеф, для Генерального она сразу стала «ты» и без отчества.

Алёша оказался деликатнее. «Жозефина, а можно на “ты”?» – вопросил он и, не дожидаясь ответа, тоже перешёл на панибратство. Кстати, он, в общем и целом, симпатичный молодой человек, что уж там. Мог бы быть наглее, но папа рядом. И у папы – позиция. Не умею, говорит, ходить вокруг да около, Жозефина, поэтому скажу просто: ты и на Джо (это про шефа), и на меня произвела хорошее впечатление своей порядочностью. Поэтому вмешиваться не буду. Если хватит у Лёшки ума и способностей покорить кого-то приличнее дворовой девки – то пускай пробует. А давить своим авторитетом – хрен ему, пускай сам в жизни успеха добивается. Тем более в личной.

Откровенные и простые люди, да уж.

Впрочем, Алексей Рудольфович оказался вполне способен освоить премудрости правильного оформления приказов, актов, договоров, благодарственных писем и протокола общего собрания. А чего-то в нём не хватает. Вот у шефа – есть, а у Алёши нет.

Шеф, например, запросто может при разговоре встать, подойти к стоящему в его кабинете шкафу с книжками; вытащить, скажем, том Солнца Нашей Поэзии и найти цитату по поводу. Причём не из стихов из школьной программы.

Вот вчера – он положил ей на стол очередную порцию исходящих писем на распечатку. Сверху: «Прокурору… советнику юстиции… Заречному Игорю Германовичу». На Ваше входящее сообщаю, что интересующие Вас сведения предоставлены быть не могут за отсутствием в действующем законодательстве прямого указания о том, что организации обязаны предоставлять таковые органам прокуратуры. Исполнительный директор Лиандер Д. Д.

Черкнул на изготовленном Жозефиной документе подпись; встал из-за стола немного размяться; подошёл к шкафу, вытащил книжку. Вот вам, кстати, Жозефина, для общего развития. Александр Сергеевич, Наше Всё. Наброски к историческому труду «История Петра». Описание страны накануне его реформ. Цитирую: «Законы – более обычаи, нежели законы. Правосудие отдалённое, в руках дьяков. Дьяки плуты, подьячие воры. Нравы дикие, свирепые». Ничего не напоминает?

…Нет, он определённо больше, чем просто обыватель. А кто тогда?

Жозефина встала из-за стола, прошлась по кухне, вышла в коридор. Там висело большое зеркало. Посмотрела на себя. Улыбнулась.

Нет, это не шеф был маленький. Шеф был нормального среднего роста. Это Жозефина была высокой девушкой, даже в школе иногда Каланчой дразнили. Когда они оказывались рядом, было заметно – Жозефина выше Джорджа Джорджиевича. На три или четыре сантиметра, но тем не менее. А что печально – от этого её обыкновенное телосложение казалось худобой, а более чем достойный третий размер груди смотрелся меньше. А лицо... Обыкновенное лицо. Лицо молодой привлекательной женщины, цвет волос – шатенка, глаза – зелёные. Но – с чем сравнить.

Её почему-то вдруг задело. Сегодня к шефу приходила Шикарная Женщина. На вид что-то около тридцати лет, но... Она явно специально ухаживала за собой и эксплуатировала свою красоту. Роскошная брюнетка, явно не без восточных кровей. Искусственный, но от этого не менее великолепный загар. Высокая грудь минимум четвёртого размера, подчёркнутая облегающим платьем. Яркая помада, даже с перебором. И, если верить Эльзе, мечта шефа – стройные ноги, идеально ухоженные ступни, идеальный педикюр. Дорогие туфли, которые всё это подчёркивают.

Жозефину она оглядела этак… осторожно. Если что и не заценила, то ничем не выдала своего превосходства и презрения к бледной моли в кресле секретарши. Здравствуйте. Сообщите, пожалуйста, Джорджу Джорджиевичу, что пришла Теофилия Маркес.

Шеф встретил её приветливым лёгким объятием. Здравствуй, Тео! Чай, кофе или минеральную воду? Нет-нет, спасибо, я ненадолго.

Она действительно пришла ненадолго. На несколько минут.

Ушла почти незаметно, попрощалась вежливо. После чего…

Роскошная женщина Тео оставила шефу подарок – массивный платиновый католический крест с крупными изумрудами на концах на тяжёлой платиновой цепочке. Минут десять Джордж Джорджиевич сидел в задумчивости и перебирал цепочку с крестом на манер чёток. Потом тихо вздохнул и отправил подарок во второй ящик стола. На открытую дверь кабинета и на Жозефину, которой через неё была видна игра шефа цепочкой, он не обратил никакого внимания – ушёл в себя, вернётся не скоро. Спросить бы... Но она уже пыталась спрашивать про Эльзу. Стыдобища.

Может, в понедельник всё же надеть что-нибудь посмелее? Джинсовую пару и сандалии на босу ногу?

– Жозефина, вы – звезда на небосклоне нашего предприятия! – выдал Джордж Джорджиевич в понедельник. Да – джинсовая пара и босоножки. Плюс шеф, опять приехавший только после обеда, потому что у него Верховный Совет, следовательно, уже порядочно уставший.

– Спасибо, Джордж Джорджиевич. Соответствую высокой чести…

Она не окончила фразу – рассмеялась. Шеф любит, когда она смеётся.

Далее были три часа обычной секретарской работы. Ответы на входящие письма. Два приказа о поощрении сотрудников – это надо отпечатать покрасивее, в холле на доске почёта вывешивать будем. Добегите до финансового отдела – что они за хрень мне на визу притащили? И почему мне, а не Генеральному? Кто у нас там по записи на завтрашний приём – составьте полный список по хронологии и кто по какому вопросу. А, да, не пора ли нам чаю попить? (Святое право, озвученное ещё в первый рабочий день: помимо обеда есть ещё пять минут на чай через полтора часа работы.)

А где-то за полчаса до окончания рабочего дня он попросил девушку… как-то так, не без стеснения.

– Жозефина, вы сегодня действительно очаровательны. Вы не могли бы немного мне попозировать? Сам не знаю с чего, но я почему-то решил вспомнить, как делал портреты на дереве. А для них нужен рисунок или фото.

– Хорошо… – оторопела секретарша. – А почему вы решили начать именно с меня, если не секрет?

– Вот ни разу не секрет. Вы – одна из немногих, на кого мне приятно смотреть. И кого мне хочется увековечить.

Насчёт «увековечить» Жозефина решила не шутить. Да, конечно. Как надо сесть? Вас интересует лицо? Лучше всего – за рабочим столом? Да, конечно.

Начал он как-то неуверенно. Отдельные слабенькие штрихи. Долго смотрел на девушку, пытаясь разглядеть что-то, нужное ему. А она старалась, позировала. И не стала напоминать, что закончился рабочий день. Нечего ломать человеку вдохновение.

Около семи вечера он остановился. Осмотрел рисунок.

– Нет... Что-то не то, и я сам пока не знаю что.

Тяжко вздохнув, протянул листок Жозефине – мне это, конечно, ни разу не нравится, но вы имеете полное право увидеть. Ну, как вам?

– Пожалуйста, Джордж Джорджиевич, если вам всё-таки не понравится – то не уничтожайте, а отдайте мне. Мне нравится.

Перед ней был ну, как минимум, первоклассный портрет из тех, что художники на Арбате рисуют карандашом желающим прохожим. И даже, пожалуй, нечто большее. Она... Она хотела бы увидеть себя такой. Это был очень радостный рисунок. А у Жозефины уже давно не было по-настоящему радостных дней.

– Забирайте! – он отдал листок сразу. – Если вам действительно нравится…

– Это замечательно, Джордж Джорджиевич. Если захотите –я могу ещё попозировать.

– Не будем исключать такой вариант! – он улыбнулся. – Если вы оценили – то, пожалуй, не стоит останавливаться на первой версии.

– Новую жизнь начинаете? – в шутку спросила Жозефина.

– Как вам сказать... Во всяком случае, в минувшую пятницуя попрощался со значительной частью старой.

Он вдруг прищурился.

– Алёшка вам ведь уже наверняка всё рассказал про Тео?– Нет, он ничего не говорил. И вообще, я не… Шеф улыбнулся.

– Жозефина, вам придётся принять это как данность. У нас тут – маленькая частная компания. И – как в деревне. Все всё знают про всех. Плюс Агран… Рудольф Владиленович, как порядочный человек, сам мне сообщил, что припахал вас учить секретарскому делу Алёшку. А уж то, что Алёшка к вам неравнодушен... В его возрасте простительно считать себя великим конспирологом и думать, что никто вокруг не понимает, что вы ему дико понравились.

Жозефина слегка покраснела и опустила глаза.

– Даже если и так, Джордж Джорджиевич, он мне ничего не говорил ни про вас, ни про Тео. Вы слишком плохо о нём подумали.

– Учту вашу критику и постараюсь исправиться! Ёрш твою медь…

Его взгляд упал на часы над входной дверью.

– Чуть не три часа как закончился рабочий день... Извините, Жозефина. Надеюсь, я не сорвал вам какую-то встречу или посиделку? Сейчас попробую исправиться.

Он вышел в тамбур и постучал в дверь напротив.

– Рудольф! Ты ведь наверняка ещё здесь, а?

Генеральный отпер свою дверь изнутри.

– Я тут по личной дурости задержал Жозефину. Организуй ей доставку домой на машине. От подъезда до подъезда. Я ушёл.

Жозефина, ещё раз извините, до завтра и всего вам хорошего.

…Половину дороги она тихо улыбалась. Кто бы мог подумать. Алёшка, похоже, действительно…

Генеральный засиделся на рабочем месте не один, а с личным секретарём, он же – родной сын Алексей Рудольфович. И, видимо, хотел посидеть ещё, но едва захлопнулась дверь за Исполнительным, Жмеровский-младший решительно заявил: «Я сам её отвезу!» Каким-то таким особо решительным тоном, не допускающим возражений. Генеральный посмотрел на него с некоторой снисходительностью и, видимо, решил дать шанс.

У Алексея была «девятка» тёмно-красного цвета. Новенькая – только недавно купил. С тонированными стёклами. Для 1991 года – самое то покорять девчонок своей крутостью.

– Садись! – он предложил ей сиденье рядом с собой.

– Спасибо, я лучше сюда, – девушка села на заднее сиденье. Младший Жмеровский досадливо вздохнул, но, видимо, просто так сдаваться не привык.

– Тебе куда?

Жозефина назвала адрес.

– Ого! Ты что же – каждый день ездишь на работу через полгорода?

– Ну, метро пока ещё работает.

– Тебе надо ездить на машине. Такой красивой девушке нечего делать в метро.

– Вот получу первую зарплату – сразу куплю! – рассмеялась Жозефина.

– Ещё можно найти хорошего парня с машиной.

…Нет, определённо – опыта по покорению девушек у него было мало. Святая простота практически.

– Я подумаю.

Он мужественно молчал целых две минуты. Или даже три.

– А что значит «задержал по личной дурости»?

– Джордж Джорджиевич решил вспомнить, что когда-то он был художником, и попробовал нарисовать мой портрет.

Алёшка снова замолчал. Неожиданный поворот.

– И как – удалось?

– Во всяком случае, мне понравилось.

– Мудрый Змей… – с ещё большей досадой произнёс Алёшка.

– Что?

– В «Беркуте» между собой ребята зовут его Мудрый Змей.

– Да? А почему?

– А потому, что ума у него – палата. И хитро… мудрости тоже. Что, больше не с кого портрет рисовать? Вот с Фили бы рисовал.

Жозефина чуть не расхохоталась в голос с этого монолога, но любопытство оказалось сильнее.

– А кто такой Филя?

– Кто такая. Помнишь, в пятницу к нему приходила роскошная брюнетка испанских кровей? Её зовут Теофилия. Это если полным именем. А так – он зовёт её Тео, а я звал Филей. Она вообще-то классная, но…

Алексей подумал пару секунд и решил продолжить.

– Вообще-то Филя – она того… ну… путана! – наконец выдал он самое приличное слово, которое смог вспомнить. – Интердевочка. Но Мудрому с ней нравилось. Они жили вместе около полугода, и Филя даже помогала ему отделывать его новую квартиру. Точнее, там целый особняк, оформленный по бумагам как квартира. Но по итогу то ли Филя от него сбежала, то ли он от Фили. Во всяком случае, там точно был мордобой на прощание. Но, кажется, он к ней до сих пор неровно дышит. От такой женщины сложно уйти.

За окном замаячил лесопарк. Там, в глубине парка – станция метро.

– Алёша, останови где-нибудь здесь. Я хочу прогуляться, голова чугунная после работы.

– Жозефина, ты чего? Ты обиделась, что ли? Прости, я не хотел. Нет, ну честно! И вообще... Мне сказали доставить тебя от подъезда до подъезда!

– Алёша, притормози.

Всё равно ведь не отстанет – раз уж ему сказали от подъезда до подъезда. Железобетонный аргумент, однако. Но сказать ему надо.

Красная «девятка» остановилась на первой удобной обочине.

Алексей обернулся к пассажирке.

– Алёша, скажи – а почему ты решил, что лучший способ завоёвывать меня – это рассказывать мне гадости про Джорджа Джорджиевича за его спиной?

…Остальную часть пути он угрюмо молчал, а Жозефина время от времени разворачивала свёрнутый трубочкой листок с рисунком Джорджа. Хотя…

Высаживая её, он сам открыл дверь. И негромко, но решительно произнёс:

– Я, может, пока действительно чего-то не понимаю. Но я тебе докажу, что я лучше, чем ты обо мне думаешь! Ты... Ты такая классная, Жозефина!

Она совершенно искренне улыбнулась ему на прощание.

– Можно, я заеду за тобой утром?

– В другой раз как-нибудь, Алёша. Указания возить меня каждый день пока ещё не было.

…М-да. Маленькая частная компания. Как в деревне. Все всё про всех знают. Алёшка никому ничего не сказал, Жозефина тоже, но у младшего Жмеровского, что называется, всё было написано на лице. Генеральный на него посмотрел снисходительно, на Жозефину – уважительно. Слов не требовалось. Всё понимаю. Мой дурень решил с наскока отхватить кусок, который ему ещё явно не по зубам. Ничего, пускай учится, жизнь – она такая.

А у Исполнительного был обычный рабочий день повышенной занудности. Сегодня по графику после обеда приём посетителей. Очередной десяток просителей с разными мелочными ходатайствами. Отпустив последнего, он посмотрел на часы – двадцать минут до конца рабочего дня; потянулся в кресле и решительно потребовал – Жозефина, сделайте зелёного чая! Чёрным он обычно поил своих гостей, а зелёный пил потом сам, снимая утомление от разговоров с людьми. Не будь служебной необходимости и интересов дела – в гробу бы их всех увидать.

– Великолепно! – он отхлёбывал напиток, принесённый Жозефиной, с явным удовольствием.

– Спасибо, я старалась.

– Слушайте, а может – действительно? Я как-то даже и не подумал сначала... Вы же ездите на работу через весь город. Мы не сильно богатое учреждение, но организовать вам машину для поездок из дома на работу и обратно как-нибудь сумеем.

– Пока я вроде справляюсь и так, Джордж Джорджиевич. Не опаздываю. И потом... Поймите правильно. У вас же не все сотрудники живут рядом с работой? Почему кому-то есть транспорт за счёт предприятия, а кому-то нет? Сразу пойдут всякие разговоры…

Он отхлебнул ещё чаю. Сделал вдох-выдох. Посмотрел на девушку.

– Плевать я хотел на разговоры, Жозефина. Пускай болтают.

Вы знаете…

Он замолчал, явно прикидывая, говорить или нет.

– Вам подружка Ира не рассказывала, что такое длинное свидание? Выпускница школы милиции должна быть в курсе.

– Это что-то такое в тюрьме?

– Да. Свидание с родственником, длящееся сутки или двое. В отдельном помещении, где есть даже двуспальная кровать, сами догадайтесь для чего. И всё прекрасно, дверь заперта, только под потолком висит камера наблюдения. И где-то там сидит дежурный по тюрьме и может видеть всё происходящее. Маша не была мне официальной женой, но... Мне очень пригодился мой талант художника. Пару раз, после нескольких особенно удачных татуировок, воры перетирали с администрацией централа – и у меня было длинное свидание с Машей. И было два варианта поведения. Либо продолжать играться в некое абстрактное «человеческое достоинство» и заморачиваться присутствием камеры наблюдения над кроватью, или... Или перестать считать их всех – надзирателя в комнате наблюдения, воров, администрацию, дающую добро на наши встречи – за людей. Второе мне понравилось гораздо больше. Мы с Машей исполняли супружеский долг, а если кто из надзора от этого зрелища сдох вследствие усиленного рукоблудия – то пусть покоится с миром.

– Угм… – Жозефина сглотнула. – Джордж Дж... Простите, но... Вот зачем вы мне это говорите?

– Чёрт его знает. Может быть, потому что вы – мой секретарь? Секретарь – это от слова «секрет». И вообще... Вот эти самые люди, на мнение которых вы ссылаетесь, никогда не будут думать обо мне хорошо. Они ждут или очередной сенсационный репортаж в криминальной хронике, чтобы было, что потом обсуждать на лавочке у подъезда, или халявы, которую я им типа обязан обеспечить как депутат Верховного Совета. Так что на них мне, в общем и целом, плевать. Пускай говорят, что им хочется. А вы... Мы с вами даже обедаем за одним столиком. Вы готовите ответы на мою корреспонденцию. В общем, сам не знаю почему, но мне хотелось бы, чтобы вы всё представляли так, как оно есть. А не так, как вам расскажет прокурор Заречный или ваш воздыхатель Алёша Жмеровский.

– Я вас поняла. Извините, кажется…

Да. По счастью, часы на стене показывали завершение рабочего дня. Хватит с неё на сегодня ох.ительных историй.

– Ха! – бодро заявила Ирка в субботу, сидя у Жозефины в гостях. – Вот уж про эту самую Тео, она же Филя, я тебе точно расскажу лучше, чем кто-либо другой. Игорь Германович в своё время раскопал ту историю по максимуму.

Честно говоря, первое, что захотелось сделать Жозефине, – окоротить Ирку так же, как до этого Алексея Рудольфовича. Но уж очень хотелось понять.

Людей шеф, похоже, действительно не любил. До конца рабочей недели у него случился ещё один приём посетителей, так что стало понятно: это именно такая закономерность. Он всегда так.

Или почти всегда.

Во-первых, он почти никогда не закрывал дверь своего кабинета во время приёма по записи. Жозефина невольно становилась свидетельницей происходящего. Это было трудно передать словами, это надо было видеть. Большинство просителей и ходатаев шеф выслушивал с таким выражением лица... Смесь формальной вежливости, дежурного внимания и полного презрения. Вообще ему, кажется, было жалко на просителей даже слов – слишком часто он прибегал к языку незамысловатых жестов. «Не понимаю», «а, ну да, я так и подумал», «скорее всего, так»… – вот это всё выражалось движениями пальцев и мимикой. Если приходилось ставить какую-то резолюцию на бумагу – то молча, сразу и без какого-либо обсуждения с посетителем. Вот моё окончательное решение, пересмотра и обсуждения не предполагается. И фирменная убойная фраза: «Не смею вас более задерживать». Произносится формально-вежливо с явным подтекстом «иди уже на.уй отсюда». У него никто не задержался дольше отведённых регламентом пяти или десяти минут. Впрочем, объективности ради: накладываемые резолюции и даваемые ответы чаще всего были по делу и вполне устраивали просителей. Так что – какие обиды? Это вы нас простите, что побеспокоили.

А с Жозефиной... Откровенные разговоры он пока больше не заводил, но в пятницу вечером сделал ещё несколько карандашных набросков. Так, в основном какие-то детали и общие контуры. Худощавая девушка за рабочим столом, без подробностей лица.

Подруга, вдохновлённая молчанием Жозефины, начала рассказ.

Есть такое мнение, что криминальный сегмент экономики поделён между ворами в законе и оборотнями в погонах. Да-да, не надо удивляться. В соответствии с достигнутыми договорённостями о разделе сфер влияния, проституцию крышуют как раз оборотни в погонах. В частности, есть подозрения, что ночных бабочек для «Беркута» поставляет тот самый полковник Пузыревич. И чуть меньше года назад к нему залетела одна элитная бабочка.

Теофилия Раулевна Маркес была внучкой какого-то выдающегося деятеля испанской компартии. Дед после победы Франко сбежал в СССР, прихватив малолетнего сына Рауля; тот получил советское образование, стал нормальным нашим гражданином и оказался в колхозе «Новый путь» как дипломированный специалист по сельскому хозяйству. Ага, Финка, ты всё правильно поняла: они росли в одном селе и учились в одном классе сельской школы – Теофилия Раулевна и Джордж тогда ещё Маркович. И даже... Когда гражданину Лиандру пришивали статью о спекуляции, в суд поступило ходатайство о взятии на поруки. Подписали три человека – две его бывшие одноклассницы и одноклассник. В том числе и Тося Маркес. Смешная бумажка, не сыгравшая в процессе никакой роли, но вот – была. Потом было много чёрных дыр и белых пятен, а завершилось всё тем, что однажды Джорджу Джорджиевичу понадобилось полечить недотрах, так что от полковника Пузыревича (предположительно) приехала по вызову элитная дорогая проститутка. Знойная женщина, мечта поэта. Дальше у них было что-то вроде романа на полгода, даже с парой совместных публичных выходов на открытия художественных выставок и на торжественный вечер по случаю реконструкции знаменитого столичного ресторана «Яр» (это тот самый, который чуть не с двухвековой историей, ага). А закончилось всё недавно какой-то мутной историей с мордобоем. Впрочем, как и всегда у исполнительного директора «Беркута», улитка его забодай: слухов много, а заявлений о побоях не поступало и расследовать нечего.

Жозефина поблагодарила подругу за подробный рассказ. Теперь бы понять, что это за история с подарком дорогой ювелирки, но – не рассказывать же Ирке увиденное на работе? Это не только нарушение одного из пунктов трудового договора, но и просто свинство. Как бы спросить шефа?

Всё случилось в следующий четверг. Джордж Джорджиевич снова спросил, не откажется ли Жозефина ему позировать. Нет, конечно, не откажется, а всё-таки, простите за любопытство, а почему она? Если уж рисовать красавицу – то вот хотя бы Теофилию…

– Тео? Увы. Это перевёрнутая страница. Да и не хочу я её увековечивать.

Глубоко вдохнула, выдохнула, набралась наглости.

– Вы меня, Джордж Джорджиевич, если что, простите бога ради... А почему бы не увековечить такую красивую женщину? У большинства мужчин таких в жизни и не бывает никогда.

Он посмотрел на Жозефину и улыбнулся.

– Как бы вам объяснить попроще? Хотя... Вы девушка умная, надеюсь, поймёте. Она тоже из той жизни, Жозефина. И даже более. Мы с ней родились и росли в одном посёлке, она была моей одноклассницей. Она до сих пор хранит в специальном альбоме большое общее фото – наш класс, выпускной 1978 года. А я не хочу туда возвращаться.

– Но как же тогда?..

Ой, нет, стоп! Это уже точно переход границы!

Но шеф рассмеялся.

– Алёшка? Рассказал-таки? Или товарищ Заречный? А, какая разница кто. Да, у меня были с ней отношения. Раз пошла такая пьянка, признавайтесь – они вам рассказали только про элитную красавицу за большие деньги, так?

Опустив глаза (стыдно, Господи, ну вот опять! Стыдоба!), Жозефина кивнула.

– Эта версия истории – для малолетних сексуально озабоченных дураков или для ментов, ведущих дела об изнасилованиях. Началось всё вообще с её искреннего идеализма. Когда готовился мой первый суд, по делу о спекуляции, Тео была одной из тех, кто подписал ходатайство – мол, просим отдать на поруки... И ведь, скорее всего, догадывалась, что толку от той бумажки – ноль целых хрен десятых. А – подписала. Ну, и огребла: копию переслать в райком комсомола для рассмотрения вопроса… исключить за аморальные поступки, порочащие честь и достоинство Коммунистического союза молодёжи... И она им всем ответила. Тео ведь, для полного счастья, ещё и внучка испанского коммуниста и героя тамошней гражданской войны тридцатых годов. Генофонд! Вам не нравится мой моральный облик? Ну так получите. Она стала элитной валютной девочкой. Если те доллары и дойчмарки, которые она берёт за одну ночь, пересчитать по нормальному курсу в наши деревянные – выйдет полторы-две месячные зарплаты образцовой морально устойчивой комсомолки. Хотя... Чёрт его знает, но есть у меня перед ней какое-то чувство вины.

Жозефина хотела что-то сказать, но шеф, кажется, опять ушёл в себя и вернётся не скоро. Он смотрел куда-то сквозь секретаршу и разговаривал скорее сам с собой.

– Она сама подписала то ходатайство. Она сама показала советской общественности размашистый жест из одного среднего пальца. И, кажется, даже не особо жалеет о своём жизненном выборе. Но чёрт его знает... Когда я вызвал к себе девочку на ночь, а пришла она... Первое – я, конечно, охренел. Я помнил её одноклассницей лет пятнадцати. Ничего особенного в ней не было. Молоденькая, симпатичная. Гуляла с мальчиками. А ничего особенного, изюминки какой-то – не было. Несмотря даже на то, что папа – испанец. В нашем колхозе она была просто Тося или Тоська. Одна из. А когда она появилась у меня на пороге... Видимо, каждому цветку – своё время. Она расцвела под тридцать. Хотя, что я вам это говорю, вы её и сами видели, Жозефина.

– Любовь с первого взгляда… – она попыталась свести всё к шутке.

– Любовь? – переспросил шеф. – Нет, вряд ли. Как бы это поточнее... Она была страстной. Она была дико сексуальной. Она просто охренительно умела делать расслабляющий массаж. Но – сколько может длиться страсть? Полчаса, час... А потом? А потом наступало утро, она залезала в прикроватную тумбочку, вынимала лежащую там пачку денег, сама отсчитывала, сколько ей полагается, и уходила по своим делам. До следующего вызова. Это были какие-то дьявольски сложные, запутанные отношения.

К тому же с нашим прошлым в анамнезе. За этой роскошной женщиной всегда маячила девочка-подросток из посёлка Мышино. Я туда не хотел, но как было можно отказаться от этой королевы ночи?

Он вдруг рассмеялся.

– А закончилось всё быстро и банально. Во время одной из наших ссор я не удержался и ударил её. Причём не так, чтобы сильно, а... Она не устояла на ногах, упала в угол и оттуда смотрела на меня. Она была в шоке, ничего не могла сказать. А в глазах был страх. Вот такой же, как у моих холопов. И я понял, что на этом всё кончено. Когда тебя боится обслуга, таскающая твой портфель, – это, в общем, нормально. Но нельзя засыпать в одной постели с женщиной, которая живёт с тобой только из-за страха. Если ты не сумел нормально с ней договориться словами – то это значит, что у вас слишком разные пути. И бессмысленно удерживать её силой.

Да... К такому Жозефина точно не была готова. Вот куда её опять понесло?! Можно же понять, что у любого любопытства есть границы? Но…

– А как же тогда её подарок?

– Вы про крест на цепочке? О, тут дело тонкое. Может, это даже что-то на уровне генетики. Это Алёшка в ней пока что видит только элитную проститутку. А Тео – она не проститутка, она королева. Она тоже поняла, что всё кончено, и очень быстро ушла. Чтобы потом позвонить, попросить прощения, если чем обидела, и договориться о встрече, поскольку у неё для меня есть подарок. Это только дуры-бабы из посёлка Мышино, которые звали её Тоськой, уходят со скандалом, хлопаньем дверью и распилом совместно нажитой табуретки. А она – внучка видного представителя испанской политической элиты. Я, в общем и целом, примерно представляю, сколько она зарабатывает своим ремеслом, но даже для неё эта цепь с крестом – дорогое удовольствие. Не факт, что она даже себе купила бы что-то подобное. Но... Она королева, а не проститутка. Она пришла ко мне и принесла такой подарок, от которого я не смогу отказаться. И поэтому теперь я всегда буду вспоминать её хорошо и с сожалением. И она тоже это знает. Королева Тео…

– А Алёша её Филей называл.

В этом месте шеф откровенно расхохотался.

– Ну, как же без этого? Во всей этой истории должна была быть вишенка на тортике. И кому, кроме нашего пылкого влюблённого, было её организовать? Там дело какое? Формально мы расстались легко и быстро. Психологически – одинаково мучительно. И Тео позволила себе, что называется, пойти по рукам. Королева имеет право на королевские закидоны. Помимо прочего, она ведь ещё и заключила договор в «Беркуте» на охрану квартиры и личную охрану. И пришла его продлевать. Как раз когда в нашей маленькой деревне имени меня и Рудольфа все шептались о моём расставании с ней. Короче, Алёшка об те поры как раз чем-то отличился и получил премию за хорошую работу – сто долларов. Так что... Она пришла продлевать договор как раз под вечер, а уезжала – на квартиру Алёшки на его красной «девятке». Сто долларов как раз хватило оплатить её ночь. Не знаю, где и как, но вскоре Лёша раздобыл ещё вечнозелёных денег – и опять демонстративно увёз её от нашего здания на своей машине. А на третий раз Тео договорилась с ним о встрече по телефону и подъехала к «Беркуту» сама – на её личном «Мерседесе-280» цвета ночи. И поехали они не к Лёше в Южное Чертаново, а к ней в один из переулочков Арбата.

Потому что королева... Но – он действительно называл её Филей.

Джордж сидел в кресле и спокойно, расслабленно улыбался.

А Жозефина не выдержала – разрыдалась.

– Извините меня... Я не знаю, как это получается. Я не хочу – но вечно лезу к вам в душу и не в свои дела... Простите, Джордж

Джр…

– Жозефина, вы чего? Ну, успокойтесь! Никуда вы не влезли. Уж поверьте, если бы я сам не захотел с вами разговаривать на этот счёт – я бы дал вам это понять. Давайте хоть кофе с печеньками попьём, а?

К себе в квартиру она вошла, сжимая в руке ополовиненную пачку «Овсяного с изюмом». Шеф настоял, чтобы взяла и в метро грызла, коли ещё захочется поплакать без повода. Оно ведь ей помогает справиться с нервами.

Подошла к зеркалу, посмотрела на себя.

– «Она не проститутка, она – королева». А ты – и не проститутка, и не королева. Так что успокойся.

И всё равно – перед тем, как заснуть, рыдала в подушку.

Вот как это всё умещается в одну личность, а? Джордж совершенно искренне презирает большинство людей, а потом вдруг: если ты хоть раз ударил женщину, то эти отношения надо немедленно прекратить. Потому что нельзя ложиться в одну постель с той, которая будет тебя бояться. Мёртвый взгляд эсэсовского карателя там, на кладбище – и взгляд художника, делающего наброски к её портрету... И вообще – что ей от него понадобилось, кроме хорошей зарплаты и великолепных продуктовых пайков каждую неделю, когда для всех прочих на дворе – тотальный дефицит и продукты по талонам?

6

Завтрашний рабочий день начался с визита Звезды. Шеф ушёл к Генеральному, а в приёмную внезапно вошёл…

Жозефина сразу его узнала. Александр Малиновский. Певец-победитель «Песни года». Тот же характерный хвостик волос на затылке (светило предпочитало длинные волосы до плеч) и чисто артистический, богемный пиджак красных тонов с искрой. Впрочем, звезда была скромна и приветлива. Джордж Джорджиевич вышел – подождать? О да, конечно. Нет-нет, из напитков, если можно, стакан минеральной воды – и достаточно. Кстати, а вы здесь недавно работаете? Раньше я не замечал в этом кабинете столь очаровательную девушку. А как вас зовут? Жозефина? А вы не откажетесь тоже прийти на мой концерт? Послезавтра, воскресенье, Кремлёвский дворец, у нас премьера новой программы. Кстати, Жозефина, если вы не знали – ваш начальник ещё и поэт иногда. Вот он собрался – и написал прекрасную песню, да. Не сомневаюсь даже, что её вскоре будет слушать и петь вся страна. Какую песню? А вот приходите – узнаете. Я вам сейчас…

Он мгновенно заполнил билет-приглашение. Александр Малиновский и группа «Пилигрим» просят пожаловать. Партер, второй ряд. Когда появился шеф, ему тоже досталось приглашение – но уже в ложу.

Для начала певец исполнил несколько песен, давно любимых публикой. Романс «Любовь и разлука», кое-то из Есенина и, конечно же, «Поручика Голицына», от которого в последний год фанатела вся страна. А затем…

– А сейчас я попрошу выйти на эту сцену… – он собрался с мыслями, припомнил всё необходимое. – Джордж Джорджиевич Лиандер, исполнительный директор частного охранного предприятия «Беркут», депутат Верховного Совета республики, делегат

Съезда народных депутатов СССР…

– Саша, достаточно! – уверенной походкой шеф вышел на сцену концертного зала. – Главная заслуга, что я здесь сейчас стою, – твоя. – И уже обращаясь к залу: – Когда к нам в фирму пришёл продюсер группы «Пилигрим» за договором на охрану, я вряд ли мог предположить, что познакомлюсь с Сашей, покажу ему кое-какие свои наброски, а он потом из них сделает песню, которую сейчас вам споёт. И особо хочу поблагодарить композитора за прекрасную музыку.

Музыка и в самом деле была отменная – классический романс.

Берега, берега... Берег этот и тот.

Между ними – река моей жизни. Между ними река моей жизни течёт, От рожденья течёт и до тризны.

Там, за быстрой рекой, что течёт по судьбе, Своё сердце навек я оставил. Своё сердце навек я оставил тебе Там, куда не найти переправы.

Там, за быстрой рекой, где черёмухи дым, Там я в мае с тобой, здесь – я маюсь.

Там я в мае с тобой, здесь я в мае один

И другую найти не пытаюсь…

Зал был в восторге. Да, похоже, этот романс и в самом деле вскоре будет петь вся страна. И в «Песню года» наверняка попадёт.

…Придя домой, Жозефина первым делом подошла к зеркалу. Так, прежде всего – не плакать. Всё, успокойся уже. Ну, психологическая травма у человека. А ты чего от него ожидала? Он очень хорошо к тебе относится – как к секретарше. Ценит твой профессионализм. Не хамит. Пару раз просил побыть моделью для его зарисовок. До запятой выполняет все обязательства по трудовому договору. Всё это, несомненно, свидетельствует о его большой личной порядочности. Ну, и чего тебе ещё надо? Повезло с начальником. Успокойся уже и радуйся, что не свалился на тебя в качестве руководителя наглый и похотливый старый козёл.

Следующая неделя была рабочей только наполовину. На вторую половину пришёлся Первомай. Походы на демонстрации трудящихся в «Беркуте», по-видимому, не уважали, так что были просто два лишних выходных. Ирка звала к своим на дачу, но Жозефина не поехала. Опять начнутся расспросы, как ей работается у... Ну вот не был он похож на героя сказок прокурора Заречного. Уже хотя бы тем, что вот не герой ни разу. Очень умный, очень вежливый, местами даже весьма талантливый обыватель. Иногда может стишок написать (кстати, да – печальную песенку про берега его жизни уже пару раз крутили по радио; премьера удалась).

Зато после праздников…

Шеф сидел у себя в кабинете, просматривая текущие бумаги, накладывал на них резолюции. Жозефина отпечатывала (ага, это нам опять надо покрасивее – в холле вывешивать будем!) приказ о поощрении сотрудников. В дверь постучали.

– Здравствуйте. Исполнительный директор здесь? Жози? Это ты?

Девушка побелела и впилась рукой в край стола.

В дверях стоял молодой человек в сероватой форме военного покроя без опознавательных знаков. Сукин сын Михель.

– Джордж Джорджиевич! – чуть не в истерике крикнула секретарша.

– Вот уж не ожидал... – закончить посетитель не успел.

– Чем могу? – в приёмную вышел Исполнительный.

– Здравствуйте, товарищ Лиандер! Мне поручено вам передать под расписку. Извините, отчётность… – Никаких проблем.

Благодарственное письмо. Всего лишь благодарственное письмо. В простой деревянной рамочке. Объединённый комитет ветеранов спецслужб благодарит частное охранное предприятие «Беркут» и персонально исполнительного директора за помощь в организации и проведении.

Шеф черкнул автограф в бумажке о получении, мимоходом оценив состояние Жозефины.

– Простите, товарищ Лиандер, если не секрет – вы давно обзавелись столь прекрасной сотрудницей?

– Не смею более задерживать.

Ну да, фирменный приём шефа. На этот раз – в той интонации, которая с дипломатического переводится «катись уже на.уй отсюда!».

– Жозефина, вы в порядке? – закрыв дверь за курьером, шеф повернулся к девушке. – Да, спасибо…

– Кто он такой?

– Он мерзавец.

Такого она и сама от себя не ожидала. Слёзы брызнули из глаз. – Жозефина, идите-ка сюда!

Шеф помог ей встать с кресла и усадил на диванчик для посетителей. Сел рядом.

– Успокойтесь... И, если вам не тяжело, то расскажите, что это за человек и чем он вас обидел.

– Да я и не знаю, что тут рассказывать. Он предатель и мерзавец. Его зовут Михель, Михель Тауберг. Он... Когда-то мы с ним встречались, и мне казалось, что у нас всё серьёзно. Потом произошла катастрофа, в которой погибли мама и папа. И почти сразу он мне сообщил, что будет встречаться с другой. Я хорошая, ему со мной очень нравилось, но сердцу не прикажешь... Он даже сорок дней не мог подождать с этим своим сообщением. И ушёл к другой. К дочке своего нынешнего командира. Сердцу ведь не прикажешь – полюбил дочку товарища подполковника.

– А он… откуда?

– Он никогда об этом не распространялся. Какое-то секретное подразделение. Я только название от него несколько раз слышала – спецгруппа «Омега».

Жозефина опустила глаза в пол. А шеф вдруг обнял её за плечи. Легонько так, но решительно. Приподнял ей подбородок, посмотрел в глаза. Улыбнулся. Просто очень мило и по-человечески улыбнулся.

– У вас всё будет хорошо, Жозефина. Вот увидите.

Отпустил девушку и откинулся на спинку дивана.

– Я прекрасно вас понимаю... Предатель... Увы, я знаю, что такое предательство, дальше можно не объяснять.

Посидел несколько секунд, глядя в потолок, и снова повернулся к девушке; опять с улыбкой.

– Жозефина, чаю не хотите? Зелёного? Нервы успокоить?

Нет-нет, сидите, сам справлюсь.

Вскоре они вдвоём пили чай.

– Джордж Джорджиевич, а может, вы знаете, что такое «Омега»? Он ведь реально... Мне казалось, что Михель боялся разговаривать на эту тему.

– Спецназ КГБ СССР. В своё время они создали два таких спецподразделения. Про группу «Альфа» слышали все. Это тот самый спецназ, который брал штурмом дворец Амина в Кабуле, после чего заварилась афганская катастрофа. «Альфа», собственно, и предназначается в основном для внешних операций. А «Омега», наоборот, для внутренних. Подавлять массовые народные выступ ления, если вдруг таковые возникнут. В общем, нормальный такой отечественный аналог эсэсовских карателей. Но сейчас, видимо, пока расправляться не с кем – вот и послали вашего бывшего отнести мне письмишко. Кстати, если вас не затруднит – отнесите в общий отдел, пускай его тоже в холле вывесят.

– А я ведь и сама не знаю, почему я так отреагировала. Вы меня извините, если что. Я думала, что всё это давно в прошлом, перевёрнутая страница.

– Тут другое, Жозефина. Это называется обыденность зла. Как бы вам объяснить... Вот, скажем, читаете вы в газетах о Чикатило. Маньяк-убийца. И вы уже заранее внутренне готовы – чего от него ещё ждать, кроме очередного трупа в лесополосе? Он же негодяй! А вот когда такой, с виду приличный, молодой человек... Он ведь вам, наверное, и цветы дарил, и?..

– Да! – грустно улыбнулась девушка. – И цветы, и ухаживал, и билеты на любые концерты и выставки доставал…

– А потом приходит и объявляет – извини, у меня тут на горизонте дочка подполковника, наша встреча была ошибкой. А вы от него этого не ждали. Обыденность зла. И к этому... К этому привыкнуть нельзя.

Он посмотрел на часы над дверью. Улыбнулся.

– Так, допивайте чай, а потом пойдём обедать. Мы не бюрократы, не будет выжидать 15 минут до формального перерыва.

На следующей неделе был День Победы, но – ничем не запомнился. Шеф – тот и вовсе: хоть и депутат Верховного Совета, както ловко увернулся ото всех официозных мероприятий и свалил на концерт видного певца-антисоветчика Игоря Таля. Тот в аккурат на 9 мая давал музыкальный спектакль «Суд» – ясное дело, над советским режимом и его руководителями.

И вообще – кажется, жизнь входила в новую, но не менее размеренную колею. Разве что вот... По трудовому договору Жозефине полагалось 400 советских марок зарплаты. В конце первого месяца работы шеф лично протянул ей конверт. Да-да, у нас всё в конвертах и строго индивидуально. Одну общую ведомость, на которую пялится весь завод, а потом обсуждают, кто сколько получил – на заводе и оставьте. В конверте лежало двести советскими и триста американских долларов. По официальному курсу – по 67 пфеннигов за доллар, чего непонятно-то? Жозефина, вы ж теперь работаете в приличном учреждении, так что логично, если одежду, парфюмерию, обувь, бытовую технику… и вообще всё будете покупать в хороших магазинах. А там нынче всё за доллары.

Этот четверг тоже начинался обыденно. У шефа до послеобеда Верховный Совет; Алёшка почти в совершенстве освоил секретарское дело, но – почти…

…А ведь шеф тогдашним разговором о королеве-проститутке Тео как-то всё расставил на свои места. Алёша, наверное, очень хороший парень. И если уж любит – то искренне. И хочет как лучше. И заносит его тоже искренне, от чувств. Но... Пока что он – великовозрастный подросток. Со стола дяди Джорджа уронили дорогую красивую игрушку – элитную проститутку Тео, ну так как же её не подобрать и не поиграться с ней? И гордо переименовать куклу в Филю? А меньше всего Жозефине хотелось становиться мамой мальчика-подростка.

После обеда он тоже не появился – задерживается. Мало ли – Верховный Совет всё-таки. Жозефина взяла брызгалку и пошла поливать цветы. В кабинете начальника на подоконнике гордо возвышался стрелолист и пара кактусов. Надо аккуратно их обрызгать водой.

Наклонившись над цветами, девушка увидела необычное. Нижний ящик стола шефа был приоткрыт, и из щели торчали края нескольких замятых листков. Обычно…

Джордж Джорджиевич вообще вёл дела своеобразно. Своих бумаг у него ни в столе, ни на столе почти не бывало. Ему приносили документы из отделов – он на них ставил подписи и резолюции. Когда надо было напечатать приказ о поощрении, взыскании, увольнении или о чём-то подобном – вот, пожалуйста, у нас типовая форма есть. Вот фамилии: этого поощрить, с того взыскать, сего уволить; действуйте, Жозефина, не стану мешать. Редко, но всё же приходили посетители, с которыми шеф вёл переговоры посредством переписки. Обычно дверь его кабинета в таких случаях захлопывалась – но гостю надо и чай принести. Так что мельком девушка пару раз видела: сидит Джордж Джорджиевич, напротив – посетитель. Тишина полная. Гость что-то черкнёт на бумажке – шеф в ответ черкнёт. Или просто сделает жест рукой. Потом не забыть вытряхнуть пепел из большой пепельницы на краю стола шефа – всё, что осталось от той переписки. И проветрить кабинет.

Из самых благих намерений Жозефина осторожно приоткрыла ящик. Поправить бумаги, закрыть – и всё. Бывает – торопился человек, сунул документы в стол не глядя, потом захлопнул ящик. Тем более нижний, который шеф обычно закрывал ногой.

Увидев бумаги, девушка, мягко сказать, обалдела. Это были всего лишь несколько листочков из настольного блокнота шефа, покрытых карандашными зарисовками. И иногда словами. Пытаясь расправить замятые уголки, она уронила листки, и они рассыпались.

Шеф продолжал её рисовать. Схематически, набросками – примерно, как Солнце Нашей Поэзии на полях своих рукописей. Худощавая девушка за столом: фас, профиль... «Что в ней?». Эту коротенькую запись Джордж Джорджиевич оставил под одним из них. А вот…

Да, вечером она любила так работать. Включала настольную лампу, гасила свет в приёмной и печатала в полумраке. Ничто не отвлекает, удобно. Дверь своего кабинета шеф тоже часто оставлял открытой – ему было видно, как работает Жозефина.

На очередном рисунке стройная девушка с распущенными волосами сидела в свете лампы на фоне полумрака вокруг. И ниже…

Строчки неровные, некоторые слова зачёркнуты и поверх вписаны более подходящие, но в целом…

В глухую полночь манит этот свет.

Кто был со мною – все меня покиньте! Я заблудился, выхода мне нет,

В тебе брожу я, словно в лабиринте.

– О Господи!.. – пробормотала Жозефина, оторвала взгляд от листка и застыла в ужасе.

Она пропустила момент возвращения шефа. А он... Он стоял в дверях своего кабинета и молча на неё смотрел. Тем самым взглядом, с которым она столкнулась тогда, на кладбище. – Джордж Джр…

– Не буду вам мешать, Жозефина. Продолжайте.

Он вошёл, взял какую-то папку из шкафа, развернулся и пошёл к выходу.

– Подождите! Вы не так поняли! Я…

Сейчас бы объяснить, но... Она была в шоке, слова и мысли путались. Шеф некоторое время смотрел на неё, как удав на кролика. Потом криво усмехнулся.

– Вам стоило бы придумать отмазку на подобные случаи раньше, Жозефина. А ещё лучше – спросили бы у Игоря Германовича, он бы наверняка придумал что-нибудь вразумительное. А сейчас – не трудитесь. Тем более вы – не первый предатель в моей жизни.

Переживу как-нибудь.

– Но я вас не предавала!..

Этот отчаянный вопль разнёсся на весь тамбур, куда Жозефина кинулась вслед за исполнительным директором. Из кабинета Генерального выскочил секретарь Алёшка, затем – его отец.

Шеф окинул взглядом Жмеровского-младшего и бросил убийственным тоном, кивнув в сторону девушки:

– Можешь забирать.

– Джо, ты чего? – Жмеровский-старший попытался его остановить, но полетел в угол, отброшенный коротким ударом.

– Пошёл к чёрту, не до тебя сейчас!

Шеф исчез в коридоре, хрястнула дверь.

– Х.я се… – Генеральный, не удержавшийся на ногах, сидел в углу тамбура и, кажется, был ещё более шокирован.

…Её истерика продолжалась не очень долго, но бурно. Со слезами и криками. Алёшка усадил девушку на диванчик в приёмной и пытался удержать в руках почти в прямом смысле этого слова – сел рядом, обнял и шептал что-то успокоительное. А Рудольф протянул стакан и скомандовал – пей!

Жозефина поперхнулась. Это был какой-то очень крепкий алкоголь. То, чего она вообще-то терпеть не могла. Горькая, противная на её вкус жидкость.

– А теперь соберись и рассказывай, что тут произошло! Выйди! – это уже по адресу Алёшки.

Кое-как получилось. Со всхлипами, со слезами... Поливала цветок. Увидела, что из ящика стола торчат смятые бумаги. Решила поправить их. Ничего плохого не хотела. Шеф… – дальше опять рыдания.

Генеральный смотрел на неё... Наверное, примерно так адвокат смотрит на подсудимого, которого суд только что приговорил к расстрелу, несмотря на все старания стороны защиты.

– Так... Покажи мне на месте, как всё происходило! Пошли!

Ага, вот ты заходишь с брызгалкой. Обрызгиваешь цветочки. Побольше брызгаешь под корни стрелолиста, так как он любит влагу. Смотришь и видишь, что приоткрыт нижний ящик стола... Эээ, сядь уже и не выделывайся! Чем ещё испортишь рожу после пожара в танке? Дай, посмотрю, что за бумаги... Эвон оно что...

Ну вот что. Посиди пока в приёмной, подожди меня.

Его не было, наверное, с полчаса. Когда Генеральный вернулся, Жозефина протянула ему листок. Насколько можно ровным и разборчивым почерком – несколько строчек. Генеральному директору ЧОП «Беркут» Жмеровскому Р. В. от бывшей личного секретаря исполнительного директора Д. Д. Лиандра Ж. А. Тейлор.

Прошу меня уволить по собственному желанию. Дата, подпись.

– И что: вот так вот – и всё?

– Да, Рудольф Владиленович. Я больше ничего не могу. Всё кончено.

Нет-нет, только не разрыдаться опять! Жозефина подняла глаза на Генерального.

– Пока вас не было, я... Мне в голову пришёл наш последний откровенный разговор. Джордж говорил тогда об обыденности зла. О том, что самое ужасное, что может произойти, – это обыденное зло. Вот сейчас... Он мне никогда не поверит. Я для него стала этим самым обыденным злом. Хотя я никогда бы не подумала его предать. Но он теперь так думает.

– Да уж…

Генеральный смотрел на неё как-то... Как рентгеном пытался просветить.

– Слушай, а у тебя оно всегда так? Сначала ты заявляешься на кладбище под ручку с подружкой-прокуроршей в аккурат в день рождения Марии. Потом из лучших побуждений лезешь к Джо в самые главные для него бумаги. Это что – какая-то наследственная способность по полной косячить на ровном месте?

– Рудольф Владиленович, какая теперь разница? Подпишите заявление и…

– И ты уйдёшь, поплачешь в уголке и начнёшь новую жизнь?

– У меня нет другого выхода. Наверное, это самая большая ошибка в моей жизни, но она уже произошла – и ничего не исправить.

Нет, всё. Живой человек, в конце концов. Жозефина расплакалась тихо, но не менее отчаянно.

– Так... Пойдём со мной! – Генеральный взял её за руку и куда-то повёл.

Это была маленькая комната без вывески в дальнем конце ко ридора. Внутри была масса мониторов, один стол и сотрудник за этим столом.

– Иди, погуляй пока! – Генеральный выпроводил его вон. – А ты заходи.

Похоже, из этой комнаты можно было наблюдать за всей фирмой. Множество картинок на экранах. Холл – общий вид. Отдельно – кабинет, где заключают договоры. Где вопросы трудоустройства. Подвал-столовая. Общий вид финотдела. Везде одна и та же картина – фигурки сотрудников. Разговаривают, работают с бумагами, входят-выходят… – Смотри сюда.

Это уже видеозапись. Откуда-то... Какая-то замаскированная камера над столом Джорджа Джорджиевича? Во всяком случае... Нет, точно. Та самая обстановка. Его кабинет. Вид на угол стола. Пусто. Потом входит Жозефина с брызгалкой. Подоконник в обзор камеры не попадает, поэтому момент полива цветов не видно. Зато виден угол стола с ящиками. Нижний действительно чутьчуть приоткрыт…

– У меня к тебе вопросов нет, Жозефина. Была бы ты мужиком – я бы тебе сейчас отечески, любя врезал за природную дурость и дурное усердие. Для пущего вразумления на будущее. Но ты не мужик. А вот что мне со всем этим делать... Джо об этой камере не знает. Хотя и смутно догадывается, что она в его кабинете есть. Ну, уже хотя бы потому, что к нему ходят разные люди... Или, вот, можно нанять ему секретаршу, у которой потом обнаруживается бывший парень Михель, он же – вполне действующий сотрудник спецназа КГБ.

Жозефина подняла на него испуганный взгляд. Да... Один директор её подозревает в шпионаже на прокурора Заречного, другой... О боже!

– Короче, Джо не то чтобы смертельно, но сильно на меня обидится вот за это видео. И что теперь делать, а?

– Подпишите заявление, Рудольф Владиленович. Если уж всё так плохо – то пускай он злится только на меня. Пусть думает, что я его предала. И верит вам.

– А почему ты думаешь, что это – лучший вариант?

– Потому, что его и так слишком часто предавали. И вообще-то он – очень несчастный человек. Извините, что так вышло.

Она поднялась и пошла к двери.

– Стой! Жозефина, стой! Вернись и послушай сюда! Ты что, совсем ничего не понимаешь?

Рудольф усадил её напротив себя.

– Ты что, совсем ничего не заметила?

– Нет, а что?

– А-а!.. – он махнул рукой. – Вам бы, на пару с Жорой, только моего Лёшку подъёбывать – мол, втюрился, втюрился... Ты не поняла, что Джо к тебе неровно дышит, причём чуть не с вашей

первой встречи? И чёрт бы с его личной жизнью, но…

Он подвинулся ближе и смотрел на девушку в упор.

– «Беркут» стоит на двух людях. Первый – я. Второй – Джо. На одном человеке он стоять не будет. «Беркут» – это последнее большое дело всей моей жизни. И я не собираюсь его терять. И мне нужен партнёр с устойчивой психикой и крепкими тылами. Ты хоть знаешь, что сразу после вашей встречи на кладбище Джо, к моей величайшей радости, начал бросать пить?

– А он что?..

– То. У него была похабная привычка снимать стресс крепким алкоголем, водкой или коньяком. Причём он пил весь день по чуть-чуть и в одиночестве.

– А по нему вроде не скажешь…

– Начальная стадия алкоголизма. Когда ещё можно соскочить. Что он и сделал сразу после того, как ты прибежала тогда, в понедельник, просить за свою подружку Ирку. Грустно посмотрел на бутылку рижского бальзама и приказал убрать у себя из кабинета и приёмной вообще весь алкоголь – оставил только чай, кофе и минералку.

– А с чего он вдруг?

– А хрен его знает, как это объяснить... Что-то вроде... Я надеюсь, хоть то, что он искренне презирает большинство людей и ни во что их не ставит, ты заметила?

– Ещё бы. Его проведение личного приёма…

– Вот, соответственно, и на то, что кто-то его будет осуждать за тихое пьянство, ему было положить с прибором. А потом появилась ты, и он стал… не знаю… оглядываться на тебя, что ли. Ему стало неудобно – что ты о нём подумаешь? Поэтому когда по почте пришло твоё письмо с просьбой о трудоустройстве... Но ты же не можешь без приключений на пустом месте, правда? Вот и выдала.

Да-а... Вот это действительно было нечто.

– Короче. Поезжай сейчас домой, успокойся, приведи себя в порядок... И имей в виду – ты мне будешь сильно должна за тот разговор, который мне предстоит по поводу камеры в кабинете Джо. С тебя – и дальше работать тем человеком, кто будет его удерживать от крайностей.

Домой её привёз молчаливый незнакомый охранник на ведомственной «Волге» с логотипом «Беркута». Войдя в квартиру, девушка прошла в маленькую комнату и рухнула на диванчик.

Нет, всё. Хватит на сегодня. Заснула она мгновенно, даже не раз девшись. Завтра, всё завтра!

Её разбудил телефон. Старенький аппарат советского производства издавал короткие, но резкие и громкие трели. Жозефина открыла глаза. Встала с диванчика, нащупала выключатель.

Ночь, точнее, если верить часам, половина первого пополуночи.

– Алло?

– Жозефина... Пожалуйста, не бросайте трубку.

– Джордж Джор?..

– Да, это я.

Он говорил тяжело, делая долгие паузы.

– Жозефина, одна из самых трудных для меня вещей – это просить прощения. Не так, для проформы, а по-настоящему... Поэтому... Извините за сегодняшнее. Я был не прав.

– Спасибо вам за звонок, Джордж Джорджиевич. Я всё понимаю. Это настоящий мужской поступок, и вы его сделали. Спасибо вам за это. Разумеется, я... Давайте лучше просто забудем об этом, как о глупом недоразумении? Вы согласны?

– Конечно! – на том конце провода радостно выдохнули.

Он помолчал недолго, потом спросил.

– Жозефина, вы не сочтёте за наглость, если... Вы ведь всё равно уже вряд ли сегодня уснёте, правда?

– Не знаю… наверное, не усну.

– Вы не откажетесь погулять со мной по городу? Ночь, почти никого на улицах, никто не мешает... Как вы на это смотрите?

– Хорошо, давайте.

– Тогда… эээ… через полчаса – нормально? Я подъеду к вашему дому. Белый «Мерседес-600» с тонированными стёклами! Я дам сигнал, как подъеду!

…Каким-то невероятным образом она уложилась в полчаса. Переодеться попроще. Причесаться. Навести макияж. А сигнала не потребовалось – звук стремительно несущегося автомобиля был слышен издалека. Во двор влетела и встала под фонарём белая иномарка с чёрными стёклами, а следом за ней – «Волга» с логотипом «Беркута».

Жозефина захлопнула дверь квартиры и поскакала вниз через две ступеньки.

Он ждал её на крыльце. Одевался, видимо, тоже наспех: слегка помятый пиджак, рубашка, джинсы.

– Ещё раз – извините. Я был неправ. Простите, если сможете, Жозефина.

Меньше всего он сейчас походил на Шефа.

– Джордж... А помните, когда я устраивалась к вам на работу, вы сказали, что я должна буду первая предложить перейти на «ты», когда сама надумаю? Может, пора уже? Как ты думаешь?

– Практически так я и сказал... Я не против!

– И забудь, пожалуйста, сегодняшнее… то есть вчерашнее.Я прекрасно понимаю, что ты почувствовал. Лучше пошли гулять.

– Пойдём!

Он распахнул перед ней дверь «Мерседеса».

– А это что? – девушка взглядом показала на «Волгу».

– Издержки производства. Мои охранники. Привыкай – с сегодняшнего дня ты тоже будешь ездить на работу и домой на такой машине, и кто-то из таких же парней будет носить за тобой сумки с покупками.

На обратном пути он вёл машину медленно, с улыбкой поглядывая на сидящую рядом девушку.

– Мы сейчас куда?

– Куда хочешь... Но я почему-то подумал... Первое, что пришло в голову. Я тут недавно на концерте был, у Игоря Таля... «У каждого из нас на свете есть места, куда приходим мы на миг отъединиться…» Что ты скажешь за Чистые пруды?

Некоторые прохожие – в основном такие же дикие романтики – им всё же попадались. Фонари отражались в воде. Джордж обнимал девушку, и им было просто хорошо.

Под очередным фонарём она остановилась.

– А во всём остальном тоже я первая должна проявлять инициативу?

– В смысле?

Вместо ответа она чуть-чуть наклонилась (да, ему придётся привыкнуть – его девушка выше его ростом) и прижалась своими губами к его губам. А потом... Первое, что они заметили, – был восхищённый взгляд какой-то другой парочки. Только те на вид были школьниками-старшеклассниками – мальчик и девочка. И в явном восхищении наблюдали за поцелуем взрослых влюблённых.

Жозефина рассмеялась первой.

– У вас когда-нибудь тоже так будет! – это диким романтикам школьного возраста. А потом – Джорджу: – А где ты живёшь?

– Пятьсот метров от работы.

– То есть... Ты что, за полчаса доехал ко мне через полгорода?– А что в этом такого? Ночь, дороги почти свободные… В три пятнадцать ночи они зашли в холл «Беркута».

– Пойдём, Финка! Сначала я тебе должен кое-что отдать.

– Доброй ночи, Джордж Дж!.. – сидевший в будке ночной дежурный был порядочно удивлён.

– Разговоров завтра будет… – улыбнулась девушка.

– Пускай болтают! И вообще…

Следующий их поцелуй случился именно в пустом холле охранного предприятия, на глазах вконец обалдевшего от таких новостей дежурного.

– Пойдём, Финка, и, – обращаясь к дежурному, – мы ненадолго. И исключительно по необходимости. Где-то в зале для презентаций должна найтись пара бутылок хорошего красного. Достань, а? А то у меня в квартире ничего, а в богохранимой державе нашей и днём хрен достанешь хорошей выпивки, не то что ночью.

Она уже догадалась, зачем он привёл её сюда. Да, именно так.

Джордж протянул ей те самые листочки из нижнего ящика стола. – Это тебе. Раз уж ты теперь всё знаешь…

– Я не хотела... Как-то так получилось... Ты сильно на меня злишься?

– Нет. Совсем нет. Хотя и чуднó вышло... Любимая женщина ведёт себя совсем как шпионка прокурора Заречного, а справедливость потом восстанавливается по записи с камеры наблюдения, которую в моём кабинете тайком установил Агран... И если бы он её не установил…

– Вы сильно поругались?

– Милые бранятся – только тешатся. Ради того, что он мне показал на видео, ему можно простить куда больше.

Жозефина опустила жалюзи на окна и зажгла большой свет.

– Гео! – вдруг произнесла она.

– Что?

– Если ты не против, я буду звать тебя Гео. Ну, когда мы не на работе.

– Не возражаю. Хотя... Хорошая была бы пощёчина общественному вкусу. Всё-таки твоя Ирка – умница. С точки зрения её шефа, я – криминальный авторитет. Причём из всех моих прозвищ он предпочитает вторую тюремную кличку «Жора Палач». Жора Палач и подруга его Финка…

– Тебе не идёт. Вот вообще никак. Жора – это водопроводчик в ЖЭКе. А Джо – это банально. И я тут подумала... Это ведь ты восстанавливаешь церковь на кладбище?

– Я.

– Ну вот. Церковь – в честь святого Георгия. Надо полагать, именно он – твой небесный покровитель?

– Не знаю. Я ещё только думаю о крещении. Хотя... Родись я пораньше лет на 50, и будь мои родители простыми крестьянами, а не парочкой видных членов КПСС – мне бы давал имя местный поп, и именно в честь святого Георгия.

– А если бы ты был английским королём, то ты был бы Георг.

Короче, я не придумала ничего лучше, как звать тебя Гео.

– А ты тогда кто?

– А я – твой геолог.

Они расхохотались.

– Джордж Джорджиевич, вы просили достать… – в дверях показался дежурный с бутылкой настоящего португальского портвейна.

– Ага, спасибо. Ну что, Финка, пойдём?

Она посмотрела на часы. Потом оглядела приёмную.

– А здесь есть камеры Рудольфа Владиленовича?

– Чёрт его знает. Но, похоже, всё-таки нет. А если и есть – то вряд ли они инфракрасные – так что можно просто выключить свет.

– Тогда, может... Слушай, а как ты отнесёшься?..

У девушки был тяжёлый день. Потом они долго гуляли по ночному городу. Теперь идти ещё куда-то?

Она осмотрела приёмную. Исполнительный директор «Беркута» не увлекался большими помещениями. Главное, чтобы функционально. Впрочем, зато достаточно уютно. Натуральный персидский ковёр на полу между секретарским столом и диванчиком для посетителей. Диванчик маленький – шеф не любит толкотню в приёмной и посетителей принимает сильно дозированно.

– Ты устала?

– Если честно, то... Не хочу больше никуда идти.

– Я тебя понял. Тогда вот что…

Он секунду подумал и снял трубку внутреннего телефона.

– Значит так, дежурный, это снова я. У тебя там просто обязан быть запасной чистый спальный комплект. Принеси, завтра вернём.

7

В дверь постучали условным стуком – Генеральный. Потом ещё. – Заходи уже! Открыто!

– Между прочим, у трудящихся сотрудников нашего предприятия уже скоро обед. А у тебя в два часа – Верховный Совет.

Часовая стрелка на часах над дверью действительно приближалась к полудню.

Генеральный вошёл, огляделся, молча, но крайне выразительно кивнул.

Они разместились в приёмной. Расстелили на полу, поверх ковра, одеяло из спального комплекта для дежурных охранников и укрывались другим. А в качестве подушек отлично сгодились кожаные декоративные подушечки с мягкой мебели, стоявшей в коридоре.

На открытой двери в кабинет Исполнительного висела футболка Жозефины. На секретарском кресле – её же джинсовая курточка и пиджак Джорджа. Жозефина сидела на диванчике для

посетителей, босиком, в джинсах и в рубашке хозяина кабинета. Поймав взгляд Генерального, одёрнула рубашку и слегка покраснела – Рудольф успел заметить её левую грудь. Хотя... Гео вчера от того же самого вида был в полном восторге – и девушке это дико нравилось. Исполнительный, тоже в джинсах, в майке и в носках, стоял у окошка. Мелкие детали их гардероба, обувь, полупустая бутылка вина и две чайные чашки (до стаканов для минералки как-то вот не добрались, пили из первого, что попалось под руку) в беспорядке обретались на полу.

– Ты чего уставился? – осведомился Джордж, как будто речь шла о какой-то текущей ерунде. – Не видишь, я мирился с женой.

Жозефина вздрогнула – что?! Как он сказал?!

– Знатно… – произнёс Генеральный.

– Ну да. Хорошо поругались – хорошо помирились. Тебе чего?

– Подпись твою надо. Как исполнительного директора. На нескольких срочных бумагах. Время рабочее. А ты… миришься с женой.

– Ну а ты, как всегда, о.уительно деликатен. Иди, я буду через пять минут.

Часть 4

АЛЕСЬ ГОРДЕНКО

ВЕРВОЛЬФ

Заметки на полях

«Новейшей истории»

Текст в авторской редакции.

Много лет подряд я писал научные и околонаучные работы по истории богохранимой державы нашей. А однажды решил пофантазировать – а что было бы, если бы... История не знает сослагательного наклонения, но этот текст не из истории. А что это и о чём – пускай судит мой драгоценнейший читатель.

С наилучшими пожеланиями

Алесь Горденко

ИЗВЕЩЕНИЕ

Возрастная категория произведения – 18+.

В тексте присутствует ненормативная лексика, сцены насилия и сексуального характера.

Все описанные события, персоналии, учреждения, организации и географические объекты являются вымышленными и не имеют прообразов в реальности. Любые совпадения с реальными событиями, людьми, учреждениями, организациями и географическими объектами – случайность.

Данное произведение явно затрагивает религиозные и иные чувства, поэтому уважаемого читателя настоятельно просят немедленно прекратить чтение, как только ему покажется, что его оскорбляют.

Автор, создавая данный текст, ставил перед собой какие-то цели, но только не образовательные, воспитательные и цели политической, религиозной и иной пропаганды. Проще говоря, я не собираюсь никого ничему учить, рассказывать, что такое хорошо и что такое плохо, и ни к чему не призываю.

Уважаемого читателя просят помнить: лично я лично Вам ничего не должен и ничем не обязан.

С наилучшими пожеланиями

1991, 24 августа

Две серые иномарки с тонированными стёклами неслись по ночному городу от Бутырской тюрьмы к Лубяной площади. На заднем сиденье одной из них сидел старик в наручниках, по бокам – двое конвоиров. Время от времени старик смотрел в окна.

Обычная ночь в столице. Ничто не напоминало о том, что дватри дня назад на этих самых улицах толпа в миллион человек свергала советскую власть. Да-да, уж сейчас-то – точно не время обманывать себя. Сегодня в город вернулся изолированный ранее на госдаче в Крыму президент Северного Союза Социалистических Республик Михель Горбатый. И даже встречали вроде бы со всей полагающейся главе государства пышностью. Но... Горбатый вернулся не в столицу СССР. Он вернулся в столицу Северной Федерации, где хозяин – её президент, Барий Никалозович Эльцер. Де-юре Советский Союз пока ещё есть, де-факто – Эльцер и его коллеги из союзных республик уже дерибанят страну на улусы: кому какой кусок достанется. А город спит. За исключением редких ночных прохожих.

Скорее всего, его везут убивать. Если чего Крысолов и не знал – то теперь он наверняка знает всё. Ещё позавчера все документы на Крысолова – две большие коробки бумаг – лежали на столе у старика. Первые документы, которые Крысолов у него отнял. И только потом вскрыл личный сейф арестованного по подозрению в госизмене председателя КГБ СССР. Он знает всё. И никогда не простит. Он вообще не умеет прощать.

А ведь и десяти лет не прошло…

В то время старик ещё не был главой КГБ – один из замов. Но решение было – его. Именно к нему начальник областного управления генерал-майор Лаудиц явился с докладом о ЧП и с обоссавшимся майором Брахтом. Просто отпустить Крысолова, сделав вид, что не было никакого задержания... Был и такой вариант. Но американские газеты уже написали, кампания на Западе уже началась. Был нужен показательный, демонстративный, предельно открытый суд над мелким жуликом и спекулянтом, из которого сейчас рупоры буржуазной пропаганды делают героя-мученика, идейного борца с советским режимом. И старик настоял на суде.

– Выходите!

Машина стояла напротив центрального входа на Лубянку. Меньше недели назад старик приезжал сюда каждый день на служебной «Волге»; у входа ему отдавал честь и рапортовал дежурный…

– Нет, в те двери!

В огромном холле бывшего Центрального управления Комитета государственной безопасности кипела работа – возводили перегородки, разделяющие холл на две половины. А, ну да: формально КГБ СССР ещё не уничтожен. Просто у Крысолова мандат от президента Эльцера: в кратчайшие сроки занять в здании на Лубяной площади любые помещения, необходимые для полноценной работы Службы безопасности Президента Северной Федерации, и обеспечить для её сотрудников отдельный вход в здание. Поэтому теперь одни двери – для чекистов, а другие... Как хоть их называть-то будут? Для эсбэпэшников? Для эльцерят? Или… для лиандриков?

Пешком старика повели по направлению к его бывшему кабинету. Теперь кабинет занимает Крысолов.

Странная картина: в коридоре перед дверями главы СБП толпилась кучка чекистов. Старик сразу их узнал. Его бывшие подчинённые, причём в основном из особо секретных отделов. За дверями вообще-то огромная приёмная – и старик никогда не стал бы держать их на ногах в коридоре, как толпу обывателей, явившихся с заявлениями к начальнику жилконторы.

Старший охранник жестом остановил старика в нескольких шагах от дверей, решительно отодвинул кучку особо секретных просителей, вошёл внутрь. Через минуту вышел в сопровождении незнакомого старику человека в штатском. Тот сначала оглядел доставленного – с нескрываемым торжеством победителя, потом небрежно-презрительно бросил чекистам у двери:

– Можете расходиться! Пока не назначим бухгалтера и он не примет дела – никакие ассигновки подписывать не будем.

Поманил старика и его конвоиров пальцем – за мной.

Приёмная была пуста. Ещё один незнакомый старику человек в штатском – за секретарским столом; четверо в серой форме без опознавательных знаков – в креслах для посетителей.

– Сообщи Джорджу Джорджиевичу…

Занимавший секретарское место исчез в кабинете, через несколько мгновений вернулся.

– Проводите арестованного. Его ждут.

Старика ввели в его бывший кабинет.

За прошедшие дни здесь вроде бы ничего и не поменялось. Так, какие-то обязательные мелочи. Где раньше висело красное серпасто-молоткастое знамя Страны Советов – теперь был триколор Северной Федерации. На месте портрета товарища Мавзолейного – большая цветная фотография в красивой раме: президент Северной Федерации Барий Никалозович Эльцер. А на большом, длинном столе для совещаний – почти тот же беспорядок, что здесь был, когда недавно отсюда вытаскивали старика, заломив ему руки. Чтобы потом сдать в следственный изолятор МВД, запереть в одиночку и начать изматывающие многочасовые допросы в качестве обвиняемого в государственной измене, терроризме и попытке государственного переворота.

– Господин руководитель Службы безопасности Президента Северной Федерации! По вашему приказу арестованный Вальдемар Хук доставлен! – бодро отрапортовал начальник конвоя.

Крысолов был в кабинете один. Ему поставили какое-то новое кресло с откидывающейся спинкой – вот сейчас он в нём и полулежал, прикрыв глаза. Приоткрыл один глаз, осмотрел вошедших, сделал два коротких жеста конвою: не орите и пошли вон, оставьте меня с арестованным.

Он выглядел уставшим. И чуть-чуть небрит. Похоже, действительно крутится тут последние двое суток денно и нощно, занимаясь организацией Службы безопасности Эльцера.

– Заберите, это ваше! – пальцем он показал на коробку, стоявшую на краю стола.

Ну да, личные вещи Хука. Много всякой мелочовки: запасные очки в футляре, полупустой флакон одеколона... Самое дорогое – небольшая фотография любимой внучки Хука в простой рамочке, ранее всегда стоявшая перед ним около настольной лампы. Крысолов вернул ему даже настольный блокнот с пометками – видимо, прочёл и ничего интересного там не обнаружил.

– Благодарю вас, – сдержанно ответил бывший председатель

КГБ и покосился на балконные двери. Точнее…

Из его кабинета был выход на балкон, смотревший во внутренний двор здания на Лубяной площади. А перед выходом лежала половая тряпка. Теперь, при Крысолове, этой половой тряпкой стало работать красное знамя, содранное с флагштока, на котором ныне красовался триколор. Вернее, половина знамени. Вторая половина работала половой тряпкой при входе в кабинет.

– А вот это ваше личное или?.. – Крысолов указал на статуэтку, стоявшую неподалёку от коробки с личными вещами экс-председателя. Миниатюрная чугунная копия знаменитого монумента «Родина-мать» на Мамаевом кургане. Миниатюрная Родина по-прежнему решительно вздымала меч, но среди кучи порядком растрёпанных бумаг на столе смотрелась как-то неубедительно.

– Я смотрел… – неторопливо, ленивыми, короткими фразами усталого человека продолжал Крысолов. – Инвентарного номера на ней вроде нет. По описи не значится. Откуда она у вас взялась, Хук?

– Это пробный образец. В декабре мы собирались отметить пятидесятилетие битвы за Мошковец, вот и решили изготовить для сотрудников памятный сувенир. Это пробник. Их изготовили десять штук, в том числе и эту. Пока ещё никому их не вручали, но и не оформили... Да мы и не думали, что будет необходимость оформлять их по описи и ставить инвентарные номера.

– В общем, она – типа того? Бесхозная?

– Джордж Марк… Джорджиевич, вы ведь меня сюда привезли не для того, чтобы выяснять, чья статуэтка? Так зачем вы валяете дурака?

Крысолов потянулся в кресле, сел за стол прямо и посмотрел на Хука обоими глазами.

– Нет, представьте себе – вас сюда доставили именно за этим. Вернуть вам ваши вещички. Других вопросов у меня к вам нет. Вы же сделали жест доброй воли? Я считаю своим долгом ответить тем же.

Он приподнял со стола и показал экс-председателю маленький прозрачный пакет. Ну да, ну да... Напоследок Хук сумел разыскать и вернуть Крысолову то, что около десяти лет тому назад отобрали при обыске: его тяжёлую золотую цепь 56-й пробы, перстень-печатку с вензелем и дамское кольцо с бриллиантом в виде сердечка, изъятое у его сожительницы Марии Красс. Подстраховка на случай…

На случай чего, старый дурак? – спросил Хук сам себя. Свою жизнь у него хотел за это колечко и эту цепочку выкупить?

Он не сомневался: его привезли сюда ночью, выдернув из СИЗО МВД, чтобы убить. За куда меньшие прегрешения Крысолов уже уничтожил нескольких, в том числе изуверскими способами.

Руководитель Службы безопасности Эльцера встал и прошёлся по кабинету. Подошёл к столу для совещаний, взял Родину-мать. Повертел в руке.

– Ну, если бесхозная, то я найду ей лучшее применение, чем дарить вашим сотрудникам на юбилей битвы за Мошковец.

Он подошёл к окну. Посмотрел. И резко, со всей силы, шарахнул статуэткой по гранитному подоконнику. Хук вздрогнул. Чугунная статуэтка раскололась на несколько кусков, полетевших в стороны с жалким сиплым звоном.

– Ну вот... Теперь я и с тобой рассчитался, сука.

Он бросил на пол последний осколок – голову чугунной Родины.

Обернулся к бывшему председателю КГБ.

– Какие к вам ещё могут быть вопросы, Хук? Эта б.ядская страна всегда держалась только на страхе, который сеяли вы и ваши подчинённые. Не случайно ведь только ваше ведомство народ звал кратко: «Контора». Позавчера я помог Эльцеру сломать ей хребет. А без Конторы – что это за страна? Так, недоразумение на шестой части земной суши. Жалкая, несчастная инвалидка с перебитым позвоночником, которая теперь будет мучительно умирать. Хотя и недолго. Туда ей и дорога…

Хук вздрогнул. Крысолов стоял напротив и смотрел ему в глаза. Так смотрит маньяк перед тем, как распотрошить очередную жертву.

– А вы что подумали, Вальдемар Александрович? Что я вас привёз сюда, чтобы… убить? Не буду скрывать, когда-то я очень этого хотел. А потом почитал ваше личное дело. Может быть, вам самому нравится убивать и мучить людей. Может, вы всегда хотели власти. Не могу даже исключать, что вы были образцовым учеником партийной школы и глубоко прониклись идеями социализма... Вы ведь двадцать четвёртого года рождения – почему бы и нет? Как раз то самое поколение самоотверженных идейных зомби, спасших это государство в сорок первом по цене «из каждых ста выжили трое». Так или иначе, эта страна – ваша страна.

Боль этой страны – это ваша боль. Так что вы будете жить, Хук!

Он развернулся и снова подошёл к окну.

– Я понятия не имею, чем окончится суд над вами. Но даже если вас признают виновным в госизмене – не те сейчас времена, чтобы за это расстреливать. Получите сколько-то лет тюрьмы, а там, вскорости, и какая-нибудь амнистия подойдёт. Вот хотя бы – в девяносто пятом у нас пятьдесят лет победы. Наверняка к этой дате объявят какую-нибудь амнистию. Выйдете на свободу, дадут вам пенсию. Конечно, не генеральскую – обычного семидесятилетнего старика. Награды и звания суд у вас отберёт. Но вам

на жизнь хватит. Будете жить и смотреть, как… Он криво усмехнулся.

– Хочешь победить врага – воспитай его детей. Дети у вас уже взрослые, а вот внучка, которая на фото... Я вам клянусь, Хук – она получит превосходное высшее образование. И про своего дедушку и Контору, которую тот возглавлял, будет знать всё. Карательные акции. Расстрельные списки. Депортации народов. В старших классах школы учитель истории обязательно сводит её класс в Музей Гулага. Она вас проклянёт, Хук. Не потому, что этого от неё потребуют, как в тридцать седьмом. Потому, что у неё будут хорошие учителя. Хотя... Может быть, и ваши взрослые дети от вас тоже отрекутся. Много ли им для счастья надо? Особнячок на Рублёвке, элитная иномарочка, возможность лично схарчить лакомый кусок бывшего всенародного достояния… а? Как думаете? Продадут они за всё это светлую память папы-чекиста?

– Хватит!!!

Старик в ужасе рухнул в одно из кресел, стоявших около стола для совещаний. Крысолов подошёл. Наклонился. Прошептал в ухо:

– Живи! Долгих тебе лет и крепкого здоровья, засранец!

Экс-председатель КГБ долго приходил в себя. Поднял глаза от пола.

Крысолов опять полулежал в кресле и почти дремал. У входа в кабинет стояли охранники, которые привезли Хука сюда. Сейчас повезут обратно в СИЗО, наверное. Но пока – ждут, чтобы несчастный старик пришёл в себя.

– Скажите, Лиандер... Когда меня сюда вели, я увидел у дверей кабинета нескольких чекистов с какими-то бумагами. Ваш секретарь отправил их восвояси, сказав что-то про назначение бухгалтера... Что это было?

– А-а… это? Это мой приказ номер один по Службе безопасности Президента Северной Федерации. Мы создаём её главным образом путём выделения в особую специальную службу бывшего Девятого управления КГБ СССР. И за счёт денег, выделенных на это управление. Но деньги надо выделить из общего бюджета КГБ СССР. Так что со вчерашнего дня мной наложен арест абсолютно на все финансы вашей Конторы, включая секретные фонды. А у ваших бывших коллег... Ну, нужда, видимо. Кому стукачам платить надо, кому ещё что. Вот и бегают с ассигновками. А бухгалтерия СБП пока ещё действительно не сформирована, сейчас над этим работаем. Да и как сформируем... Вы ведь изрядно напакостили, когда пытались брать штурмом мою квартиру. Так что сначала я из ваших секретных фондов оплачу все расходы по ремонту, весь причинённый материальный ущерб и все компенсации морального вреда. И, конечно, за гибель моих ребят – их семьям. А ваши стукачи, как и их кураторы, полюбят пока Родину-мать чисто за идею.

Он махнул рукой конвоирам – уводите арестованного!

ЗВЕРЬ ИЗ БЕЗДНЫ

(ЧЕТВЁРТАЯ ЖИЗНЬ)

Так как вы отвергаете слово сие, а надеетесь на обман и неправду, и опираетесь на то, то беззаконие это будет для вас, как угрожающая падением трещина, обнаружившаяся в высокой стене, которой разрушение настанет внезапно, в одно мгновение. И Он разрушит её, как сокрушают глиняный сосуд, разбивая его без пощады, так, что в обломках его не найдётся и черепка, чтобы взять огня с очага или зачерпнуть воды из водоёма.

«Книга пророка Исайи»

1

В обеденный перерыв председатель КГБ СССР Вальдемар Александрович Хук сходил в кассу и получил зарплату. Со всеми надбавками и доплатами по ведомости значилось 1344 марки с мелочью. Получив наличные, он с интересом начал рассматривать новые деньги.

Северный Союз Социалистических Республик решительно нёсся к своему краху. Теперь это стало видно даже по билетам Государственного банка новой модификации. На них не только заменили «1961» на «1991», но и убрали обозначение номинала на языках союзных республик. А ещё – инфляция заставила ввести в оборот купюры в 200, 500 и тысячу марок. Одну такую Вальдемару Александровичу как раз и выдали. Бумажка мрачной серо-чёрной расцветки, только в центральной части, вверху – желтоватый полукруг со сложным рисунком. Внешне чем-то напоминает солнце в тучах. Только... Это не рассвет, это – закат.

Отобедав, председатель вернулся в свой кабинет и продолжил работу с бумагами.

Даже справки и выписки из дел об этом человеке составляли две толстые папки. Плюс некоторые материалы, которые Вальдемар Александрович попросил принести для ознакомления в подлинниках.

Два уголовных дела. Одно – целиком, из другого – обширная справка.

Со страниц подлинника на Хука смотрело ничтожество. Стандартные фото, фас и профиль. Жалкая, трусливая, насмерть перепуганная дрянь. Уголовная шушера, которая всю жизнь между отсидками промышляла то мелкими кражами, то караулила случайных прохожих в тёмных углах, угрожая ножиком – отдай кошелёк! В деле тоже всё было ясно, как божий день. Ничтожество заметило, как в дальнем уголке парка гуляла одинокая женщина с маленькой девочкой, одетая в дорогое кожаное пальто. Ну, уж эта точно рыпаться не будет! – решило существо, вытащило ножик из кармана и пошло делать гоп-стоп. Шрамы от женских ногтей на морде грабителя, следы борьбы и всего один ответный удар. Смертельное ранение в шею. На допросе существо во всём каялось, тряслось, рассказывало в мелких подробностях о своих преступных намерениях и умоляло внести в протокол обращение к прокурору о снисхождении – только не расстреливайте за убийство, оно же не умышленное! Я не хотел!!! Каюсь и прошу снисхождения!

Существо не расстреляли – его отправили в СИЗО до суда. Но отдельного здания СИЗО в городишке не было, был только специальный корпус в городской тюрьме. По ошибке конвоя подследственного поместили в камеру, где в то время находился бывший сожитель убитой. И он свернул подследственному шею.

И справка из второго дела. Дела, по-своему легендарного. Предприимчивая директриса дома ребёнка наладила, если уж прямо говорить, торговлю детьми. Бесплодных и одиноких пар в стране много; круглых сирот через её детдом проходило достаточно... В документах девочки Стефани Красс в графе «Отец» стоял прочерк, а мать только что убили. Следствию удалось доказать восемь конкретных эпизодов незаконного усыновления за вознаграждение; ещё о нескольких десятках – в том числе и по эпизоду девочки Стефани – остались смутные слухи и намёки в показаниях отдельных свидетелей. Учитывая, какой мог быть резонанс и скандал на всю страну (а может, и за границей), дело быстро расследовали, быстро провели суд, быстро расстреляли по приговору предприимчивую директрису. Ставшую, между прочим, четвёртой женщиной, которой советский суд назначил расстрел, за все послевоенные годы. В одном ряду с фашистской карательницей Тонькой Пулемётчицей и иными столь же достойными дамами. А девочка Стефани, скорее всего, сейчас воспитывается у каких-то предприимчивых состоятельных людей и носит их фамилию и отчество. А может, и имя тоже.

Нет, вот, бывает же. Мелкий уголовник. Наглая, алчная, беспринципная чиновница органов опеки и попечительства. Предположительно (конкретных доказательств так и не найдено, но, по всей логике, именно так) сговор вора в законе, управлявшего Варским централом со стороны криминала, и начальника тюрьмы: вору надо было подольше задержать в тюрьме кольщика по кличке Художник ещё на несколько лет – уж больно талантливо делал татуировки. А в основе всего лежал донос, написанный отцом на сына по указке майора КГБ.

Мелкий уголовник – сам по себе. Директриса детдома – сама по себе. Вор в законе – сам по себе. И уж тем более сам по себе – алчный мерзавец в погонах Комитета, с которого всё началось.

А в целом…

Вальдемар Александрович взял со стола книжку. Тоненькая книжка для детей, вот буквально неделю как из типографии. Не очень много текста – и много рисунков (ну, как и всегда в детских книжках). «Гамельнский крысолов». Адаптированная для детей версия довольно жуткой средневековой легенды. Жителей города Гамельна одолели крысы. Горожане молили Всевышнего об избавлении – и однажды в город пришёл человек с волшебной дудочкой. Заиграл на ней – и зачарованные крысы ушли за ним прочь из города. Потом он вернулся за обещанной наградой, но жители решили не платить. Тогда Крысолов снова заиграл на дудочке и увёл из города всех детей, чем обрёк его на вымирание. Это в оригинале. А в переложении для малышей – дети, вместе с Крысоловом, уходили в страну всеобщего счастья, где живут только хорошие люди, которые никогда никого не обманывают. И жили они там долго и счастливо.

«Рисунки – Д. Лиандер». Чёрно-белые рисунки простым карандашом, так как книжка – раскраска. Вообще – да, у него в последнюю пару месяцев творческий подъём. Связан с удачным поворотом в личной жизни. Поэтому в свободное время депутат Верховного Совета, делегат Съезда народных депутатов СССР и исполнительный директор частного охранного предприятия ещё и рисует. И даже неплохо рисует, что уж говорить. Его просили об иллюстрациях к какой-то другой сказочной истории, но ему оказалось неинтересно. Просто – неинтересно. А для него это не работа, это хобби. Интересно – рисует, неинтересно – нет. Вот про Гамельнского крысолова – оказалось интересно. Нарисовал.

И очень быстро напечатали.

Что же касается его работы… Председатель КГБ помрачнел.

Нет, не надо себя обманывать. Уж он-то, пожалуй, лучше, чем кто-либо другой, видел, что рыба прогнила с головы. Началось с провалов в экономике и дефицита даже основных товаров ширпотреба и продуктов питания. Плюс у народа отняли водку в рамках антиалкогольной кампании. Нет, кампания, что и говорить, была необходима: алкоголизация трудящихся стала главным бедствием промышленности. Но... Партийные рукожопы так ту кампанию провели, что и водку у народа отняли, и ширпотреба не дали. Короче: народ в грядущее светлое коммунистическое будущее и раньше-то не особо верил, а теперь и вовсе стал открыто глумиться над моральными устоями Страны Советов и презирать её. Одновременно: сепаратистское движение на национальных окраинах, желание правящей партийной элиты стать полновластными и никому не подотчётными хозяевами тех богатств, которые им вроде как доверила в управление Отчизна…

Нет, вовсе не какой-то вшивый делегат Съезда нардепов, пускай и с яркой биографией, заварил всю эту кашу. Кастрюлька вовсю булькала уже в те времена, когда он был зэком в Варском централе и накалывал блатным татуировки. Просто вот здесь и сейчас…

Страну надо было спасать. И 17 марта прошёл референдум. И более двух третей советского народа сказали: да, мы по-прежнему хотим жить в едином Северном Союзе Социалистических Республик. Незначительные волнения и акции гражданского протеста прошли только на Кавказе и в Прибалтике. Правда, если кавказцы побузили, как всегда, бурно, но разово, то прибалты начали сколачивать постоянно действующие общественно-политические движения. И придумали им убойное название: «Народный фронт». Литовский народный фронт, латвийский, эстонский…

В Вильнюсе толпа демонстрантов попыталась захватить республиканский телецентр – мол, хватит с нас советской пропаганды, даёшь независимое национальное радио и телевидение! Учитывая массовость выступления, пришлось спешно перебрасывать в город и пускать в ход спецназ Комитета госбезопасности. Кого-то даже порубили сапёрными лопатками при разгоне демонстрантов. Ну, как всегда было в Стране Советов в прежние времена.

Но – на дворе была уже другая эпоха. И политическая элита переродилась. Многие члены Центрального комитета компартии прямо одобрили прибалтийский протест и подогрели скандал. Ничего личного, чисто бизнес: они рассчитывали наловить жирной рыбки в мутной воде общегосударственного политического кризиса. На Съезде народных депутатов шли бурные дебаты – и их смотрела по телевизору вся страна. Постановили: сформировать депутатскую комиссию и направить в Вильнюс для расследования событий на месте. А кого возьмём в ту комиссию? А давайте, опрежь всего, специалистов. Пара-тройка бывших военных, депутат из отставных генералов МВД, юристы... Да, и директор частного охранного предприятия товарищ Д. Д. Лиандер, куда же без него? У него там внезапный и бурный роман с секретаршей, которую он всем представляет «моя гражданская жена госпожа Тейлор»? (Да-да, идите вы со своими «товарищами»!) Пусть едет с гражданской женой! Тем паче он и сам не против, и госпожа Тейлор не против.

…По итогам двух недель работы депутатской комиссии на свет появился её доклад – то ещё сочинение. Чуть не половина депутатской делегации – видные перестройщики и демократы. Так что оттоптались на спецназе КГБ знатно. Но в меру. В отличие от…

«Альтернативное экспертное заключение народного депутата Д. Д. Лиандра о событиях в Вильнюсе» опубликовали все местные газеты и в подлиннике, и в переводах на национальные языки. В переводе на английский, немецкий и т. д. – ведущие газеты Запада.

Надо отдать ему должное: все две недели в Вильнюсе он вкалывал, как проклятый. Опросы десятков свидетелей, выезд на места событий... Он не стеснялся лично бегать с рулеткой и замерять, например, ширину переулков, куда спецназ вытеснял протестующих. Так что…

Это был убойный текст. Фразы типа «лубянские каратели», «мошковецкие палачи» и им подобные подкреплялись массой фактов. Очередное преступление советских оккупантов против литовского народа. Попытка физического уничтожения лучшей части гражданского общества Литвы и республиканской интеллигенции. Преступление, которое по праву можно назвать актом геноцида населения маленькой национальной республики, уже становившегося объектом советской оккупации в 1939-м и так называемого «освобождения от фашистских захватчиков» в 1944-м.

Короче. Подотритесь теперь своим мартовским референдумом. Объединённый народный фронт Прибалтийских стран. Миллионные демонстрации. Единогласные решения местных Верховных Советов о провозглашении государственной независимости республик.

В прежние времена депутата Лиандра пришибли бы за одно это «так называемое освобождение от фашизма в 1944 году». Но – он точно знал, какие на дворе времена. Гласность. Перестройка. Новое мышление. Переосмысление прошлого. И вообще – чего прие.ались к депутату, когда выходит тиражом в три миллиона газета «Столичный комсомолец», а там – передовица журналиста Минько к 22 июня: «А может, лучше было бы, если бы в сорок пятом победила Германия? Или – сразу в сорок первом?». Размышляет человек на всю страну. Имеет право, чё. Гласность же. К пятидесятилетию нападения фашистов на Советский Союз – самое то.

Ну и как же обойтись без удара в спину?

Двенадцатого июня 1991 года президент Северной Федерации Барий Никалозович Эльцер подписал принятую Верховным Советом республики «Декларацию о государственном суверенитете Северной Федерации». Теперь республиканские законы здесь имеют приоритет над всесоюзными. Так что – да. Первый государственный визит Эльцера после принятия декларации – в Вашингтон, заручиться поддержкой наиболее вероятного противника, а первые международные договоры Северной Федерации – соглашения об экономическом партнёрстве со вновь образованными Прибалтийскими республиками.

А депутат Лиандер единогласно избран одним из трёх заместителей председателя Верховного Совета Северной Федерации.

Он считает гэбистов виновниками всех своих бед. Он ненавидит эту страну – но не истеричной яростью визгливого интеллигентишки, а этак... Месть – блюдо, которое лучше всего подавать холодным. Он это выучил. И ему бесполезно рассказывать про трагическую цепь случайностей: отдельно взятый негодяй в погонах Иудушка, мелкий уголовник – любитель попугать обывателей ножичком, циничная чиновница из органов опеки и попечительства... А ведь между ними – действительно ничего общего.

Хук открыл очередную папку. Новенькое про товарища депутата… пардон, уже – заместителя председателя Верховного Совета Северной Федерации.

В департамент образования города Мошковца поступило ходатайство о присвоении школе №… имени заслуженного учителя республики Андрона Сергеевича Тейлора, проработавшего в ней почти 20 лет. Одновременно новую школу, которая должна быть сдана и торжественно открыта первого сентября, – предложено назвать именем заслуженной учительницы республики Анны Михелевны Тейлор.

В реанимационном отделении Варской городской больницы скончался после обширного инфаркта советник юстиции... Бывший государственный обвинитель на процессе 1982 года по обвинению гражданина Д. М. Лиандра в спекуляции. Весь последний год он ходатайствовал о разрешении выезда за границу, а когда получил отказ – вскоре был разбит обширным инфарктом. Свидетели вспоминают, что прокурор с каким-то особым волнением читал криминальные репортажи, где Лиандру приписывали организацию убийства бывшего начальника Варского централа, вора в законе по кличке Коростель и других лиц, причастных к осу ждению нынешнего народного депутата в 1982 году. «Со страху помер!» – как сформулировала больничная санитарка.

Между тем товарищ депутат приезжал в Варский – на церемонию открытия памятника умершему год назад выдающемуся деятелю народного образования, многолетнему директору одного из детдомов города Рейнольду Александровичу... Перед городской администрацией возбуждено ходатайство об увековечении памяти выдающегося педагога и размещении его портрета в городском Зале славы.

Ева Марковна Лиандер, сестра Д. Д. Лиандра, приняла монашеский постриг с именем сестры Евстолии и указом Патриарха Мошковецкого Алексия определена на житие в Кириллов женский монастырь Калужской митрополии. Перед этим она оформила дарственную запись, которой передала своему брату Д. Д. Лиандру находившийся в её владении после отца и покойного брата Джозефа Марковича Лиандра семейный деревянный дом в посёлке Мышино. Согласие на принятие имущества в дар от имени депутата подписал по доверенности его представитель; депутат от встречи с сестрой уклонился, сославшись на занятость.

Начальником ГУВД города Мошковца утверждён, с одновременным присвоением ему по должности звания генерал-майора милиции, бывший начальник районного отдела внутренних дел… полковник Пузыревич. От руководства частного охранного предприятия «Беркут» поступила поздравительная телеграмма со словами благодарности за плодотворное многолетнее сотрудничество и товарищескую помощь органов милиции в деле становления частного охранного предприятия.

Совсем личное. Первого августа 1991 года районным отделом ЗАГС зарегистрирован брак гражданина Лиандра Д. Д. и гражданки Тейлор Ж. А., новобрачная при этом пожелала оставить девичью фамилию. По взаимному решению брачующихся свадьбу отметили предельно скромно – праздничным обедом в квартире Лиандра. Из гостей были только самые близкие люди: подружка невесты – сотрудница прокуратуры; генеральный директор «Беркута» Жмеровский; старинная подруга жениха Стефания Раух с мужем. Песни под гитару исполнял приглашённый в качестве почётного гостя известный певец Александр Малиновский. На следующий день в ЧОП «Беркут» был устроен большой приём с угощением для сотрудников предприятия; вечером того же дня дан приём в Верховном Совете Северной Федерации для избранного круга депутатов Совета и делегатов Съезда народных депутатов СССР. Приветственную речь и поздравления новобрачным говорил президент Северной Федерации Эльцер, похваливший депу тата Лиандра за успешную и плодотворную работу и пожелавший успехов на будущее.

Сообщается, что настоятелем храма Святого Георгия Кладбищенского иереем Александрийской православной церкви Феогностом (Никопулосом) совершён обряд крещения Д. Д. Лиандра с присвоением ему в крещении имени Георгий. Об этом храме и его настоятеле известно, что одним из прихожан является сотрудник посольства Соединённых Штатов Америки в городе Мошковце... Никаких контактов с органами государственной безопасности СССР иерей Никопулос не поддерживает, но, по всем признакам, имеет сношения с разведкой Соединённых Штатов.

Сведения о сотрудничестве с той же разведкой народного депутата Лиандра отрывочны, противоречивы и недостоверны. Явно доказано, что через посольство США совершались договоры на покупку гражданином Лиандром пуленепробиваемых стеклопакетов для окон его квартиры, американского же производства. Имеются недоказанные отрывочные сведения о поставках через американское посольство в частное охранное предприятие «Беркут» и для личных нужд его руководства специальной аппаратуры слежения производства США, но пока не представилось возможным точно установить подобные факты и конкретный перечень закупленного оборудования.

Провозгласив государственный суверенитет Северной Федерации, президент Эльцер подписал указ о свободе торговли, а другой – о декриминализации свободного обращения на территории республики наличной иностранной валюты. После чего в «Беркуте» открыто стали выплачивать сотрудникам премиальные в долларах США и марках Федеративной Республики Германии. По сообщениям осведомителя, в июле генеральный директор предприятия Жмеровский получил таких выплат на сумму около 3000 американских долларов, исполнительный директор Лиандер – около 2500, почти столько же – его личный секретарь и тогда ещё не жена Жозефина Тейлор. Соответствующий слух был распущен агентами КГБ в кулуарах Верховного Совета Северной Федерации, однако последовало только несколько частных разговоров; в целом депутаты одобрили такой образ жизни своего коллеги Лиандра. Это можно расценивать и как один из маркеров: насколько республиканская элита отдалилась от центральной советской власти и взяла курс на поддержку президента Эльцера и его игр в государственный суверенитет республики. Сравни с пропагандистским эффектом от недавней речи того же Эльцера, где тот критиковал привилегии и роскошную жизнь партийного руководства, приводя в пример зарплату генерального секретаря ЦК КПСС в 1500 советских марок в месяц – взрыв негодования. Группа художников-ювелиров Мошковецкого монетного двора получила заказ из Литвы на разработку дизайна высшей государственной награды новой республики, которую планируют назвать орденом Трёх Звёзд. На ордене должны быть отображены три звезды – часть государственного герба независимой Литовской республики 1918–1939 годов. Составлен предварительный список лиц, которые должны будут получить награду: кроме выдающихся местных деятелей, в него вошли президент Северной Федерации Б. Н. Эльцер и депутат Верховного Совета СФ Д. Д. Лиандер. Председатель КГБ вызвал секретаря.

– Пригласите на встречу со мной в ближайшее время академика Лазаря Самойловича Майрановского.

2

– Что-нибудь интересное есть?

Джордж покосился на массу писем, лежавших на краю стола Жозефины. Дожил – нельзя отъехать на полдня в Верховный Совет позаседать. Там куча конвертов, здесь тоже.

В приёмной никого не было, так что здороваться не обязательно – можно сразу поцеловать жену.

– Заходил Саша Малиновский, принёс приглашение на очередной концерт. На этот раз – программа из песен Вертинского.

– Терпеть не могу Вертинского.

– Почему? – удивилась Финка.

– Потому что этот охальник ещё лет за пятьдесят до моего рождения уже написал стихотворение, которое я должен был написать тебе! – он рассмеялся.

– Да? И какое?

– Известно какое.

Среди миров, в мерцании светил, Одной звезды я повторяю имя.

Не потому, что я её любил,

А потому, что мне темно с другими.

И если мне на сердце тяжело, Я у неё одной ищу совета.

Не потому, что от неё светло,

А потому, что с ней не надо света.

Когда там у Сашки концерт?

– Через неделю в субботу вечером. Или у тебя опять иностранные журналисты?

– В Буй всех журналистов. Мы с тобой однозначно идём на Сашкин концерт. Нашли, блин, в моём лице прораба Перестройки. Не было бы необходимости в депутатской неприкосновенности и иных милых ништяках – е.ись она конём, эта мамка-родина. Без меня сдохнет.

– Что, сильно устал?

Жозефина встала из-за секретарского стола, заперла приёмную изнутри.

– Располагайся!

…По настоянию девушки прежний, маленький, диванчик для посетителей в приёмной исполнительного директора «Беркута» поменяли на другой, побольше. На него можно было спокойно уложить Гео и сделать ему массаж. Особенно актуально после Вильнюса, когда «Альтернативное экспертное заключение народного депутата Д. Д. Лиандра» облетело все мировые СМИ. Теперь если уж не очередные журналисты просят интервью – так вагон всевозможных обращений от населения. Хорошо хоть в Верховном Совете Гео полагается свой, отдельный, секретарь. Там у него Соломон Ройзман – племянник адвоката Ройзмана, защищавшего Джорджа на суде 82-го года. Тоже юрист, хитромудрая еврейская голова с большим практическим опытом. А здесь – с некоторых пор уже законная жена Жозефина с массажем. «Тео просто ох.ительно делала массаж». Ну-ну, не одной Тео мир держится!

– У меня получается? – последнее время Жозефина осваивала пособие по расслабляющему массажу.

Джордж в ответ издал какой-то звук, выражающий крайнее одобрение. Ох.ительно, как у Тео, только лучше.

– Спасибо, солнышко! – он присел на диван и поцеловал любимую. – А мне сегодня в Верховный Совет прислали ответ из отдела образования. Первого сентября школу-новостройку не только сдадут, но и назовут в честь твоей мамы. Я уже распорядился изготовлением мемориальной доски. Сам проконтролирую.

Жозефина благодарно улыбнулась и обняла его.

– Спасибо, милый.

На ум пришёл их первый вечер в квартире у девушки.

От родителей осталась двухкомнатная хрущёба в спальном районе. Мама и папа до катастрофы занимали большую комнату, Жозефина – маленькую. А после... Ей было как-то не до того. Так что она по-прежнему жила в маленькой, а большая стояла свободной. Гео как-то сам обо всём догадался: комната родителей, кровать, где они спали... Зачем? Пошли в маленькую, к тебе, не так уж много места нам надо.

Утром девушка проснулась одна. Но предпочла тихо встать и посмотреть, что происходит.

Гео сидел за рабочим столом в комнате родителей и делал наброски карандашом. В качестве образца перед ним лежала одна из больших общих фотографий, которые ему вчера показала девушка: очередной выпуск очередного десятого класса. Мальчишки и девчонки в школьной форме, а в первом ряду их учителя.

Гео рисовал её маму.

– Привет, солнышко! – он ничуть не смутился появлению Жозефины. – Ты так хорошо спала, что я не решился тебя будить. И решил вот... Я надеюсь, ты не против, если я займусь портретом Анны Михелевны? Я редко видел таких людей.

– Доброе утро, Гео! Конечно, рисуй... А таких людей – это каких?

– Посмотри на неё, Финка. Хоть фото и маленькое, но... Это же абсолютно счастливый человек. Твоя мама сумела найти своё счастье.

– Мама – счастливый человек? В последние годы она как-то больше наоборот... Даже ты на парадной предвыборной фотографии ей очень не нравился.

– Ты знаешь, неудивительно. Но это неважно. Я просмотрел все фото, которые ты мне вчера показывала... Похоже, твоя мама действительно искренне была влюблена в свою профессию… даже не так – в своё дело. Причём это было какое-то очень точное попадание: вот все эти гуманитарные предметы – это ведь было её?

Ей нравилось этим заниматься?

– Вообще-то – да, очень... Просто... Ты как-то не спрашивал.

Не говорить же ему, с его-то биографией, что мама всегда совершенно искренне считала советский политический строй самым справедливым и передовым? Своё высшее образование, полученное бесплатно, трудоустройство на работу по призванию, распределение провинциалки работать в столичную школу… – кого за это благодарить, как не советское государство? И... Как это теперь совместить с биографией Гео?

– Мама всегда приводила в пример нашу семью, – смущаясь, начала Жозефина. – Она, девочка из провинции, сумела поступить в столичный педагогический институт. Всё время учёбы жила в общежитии при нём. Как отличницу, её распределили на работу в школу в Мошковце – и тут же дали комнату уже в общежитии городского отдела народного образования. Потом она познакомилась с папой, они поженились, и когда мама ждала меня – им выделили эту квартиру. Для мамы больше не требовалось никаких доказательств, что советская власть – лучшая, а коммунисты говорят правду.

– А они и говорили правду, – неожиданно заметил гость. – Тут ведь дело какое? Правды вокруг – что говна за баней. Притащи сюда с улицы любого забулдыгу – и у того найдётся как минимум три правды: для себя любимого, для друзей-приятелей и для недругов. И, пожалуй, ещё для участкового, четвёртая. Ещё, говорят, есть какая-то Истина, но где она – никто не знает и живьём её не видел. А твоя мама – нашла свою правду, приняла её; эта правда ей очень понравилась... И в итоге она была с ней счастлива. И я ей по-хорошему завидую. А единственное, что мне не нравится в её фотографиях, – они все какие-то слишком формальные. Вот не верю я, что и дома Анна Михелевна только и делала, что рассказывала тебе и твоему папе о лучшей в мире советской власти.

– Ещё она отлично готовила и меня научила... Ой, да, извини! Завтрак!

Действительно: пора кормить его завтраком, а они тут... Как там Гео выражался? Оставим это для статьи в журнал «Вопросы философии».

А портрет мамы по фото он всё-таки сделал. Какой-то действительно… очень человеческий портрет.

…Джордж застегнул рубашку, подошёл к столу, бегло просмотрел письма.

– Финка, а это откуда?

– Не знаю. Их все принёс курьер, одной пачкой.

Она тоже повертела в руках конверт.

Обычный почтовый конверт. Надписи красивым, ровным… профессиональным каким-то почерком. Город Мошковец, улица… частное охранное предприятие «Беркут», исполнительному директору. Обратный адрес: Мошковецкая область, посёлок городского типа Мышино…

– Это по поводу дома, который тебе недавно подарила сестра?

– Вряд ли. Когда я выписывал доверенность на Мацеевича, я ему прямо сказал: меня по поводу этой недвижки беспокоить только в крайних случаях. И почерк не его. И не стал бы он мне писать – позвонил бы или приехал.

Жозефина аккуратно вскрыла конверт. Лист простой писчей бумаги. Письмо тем же почерком, что и надписи на конверте.

Гео взял его, прошёл к себе в кабинет, уселся в кресло. Прочитал. На минуту задумался.

– Финка, ты вот что... Сбегай сейчас в канцелярию, пускай на него поставят входящий штамп с датой и присвоят номер.

– Хорошо. А что это?

– Возмущённое письмо провинциальной интеллигенции, явно предполагающее официальный ответ. На, почитай тоже.

Исполнительному директору ЧОП «Беркут» Лиандру Д. Д.

Джордж Джорджиевич!

Обращаюсь к Вам именно так и пишу именно на этот адрес.

Надеюсь, Вы поймёте почему.

Вас беспокоит Таисия Кононовна Вайс, учитель истории и литературы средней школы посёлка Мышино, где Вы обучались с 1968 по 1978 год. И где мне пришлось быть Вашим классным руководителем.

Мы, в нашей школе, по-прежнему следим не только за тем, что происходит в нашем районе, но и во всём мире. Поэтому внимательно прочли Ваше «Альтернативное экспертное заключение» о событиях в Вильнюсе. Сказать хочется очень многое – может быть, даже больше, чем Вы написали в этом документе, занявшем три полные полосы газеты крупного формата. Но Вы, наверное, не станете читать такое длинное письмо – это же не газетный нож, который Вы воткнули в спину Вашей Родины.

Поэтому я задаю Вам сейчас единственный вопрос.

Может быть, что конкретные события, изложенные в Вашей публикации, касающиеся вильнюсской драмы, действительно имели место. Но их словесное оформление – целиком Ваше. И поэтому прошу Вас ответить.

Ваш родной дед, Ф. Ф. Тушер, получил в годы Великой Отечественной войны много наград за подвиги по защите нашей Советской Родины. Среди них – орден Боевого Красного Знамени, полученный за мужество и героизм при освобождении Прибалтики от немецко-фашистских захватчиков. Скажите, Джордж Джорджиевич, Ваш дед – тоже «советский оккупант» вольной Литовской республики? Он тоже соучастник «так называемого освобождения 1944 года», ставшего «очередным актом порабощения литовского народа»?

Особенную «радость» своей публикацией Вы доставили мне, как Вашему учителю. Я хотела сначала написать «бывшему учителю», но, к сожалению, бывших учителей не бывает. Вы – навсегда в списках моих учеников, и мне с этим жить. Я учила Вас истории – в том числе и истории нашего Советского Отечества. Вы выучились на народного депутата – к сожалению, не могу точно сказать, какому именно народу и какой стране Вы в этом качестве служите. Впрочем, Вы ведь честно, через суд, отказались от того отчества, которое записано в Ваших школьных документах.

Направляю Вам это письмо по месту, где Вы, с недавнего времени, кажется, даже зарплату стали получать в долларах Соединённых Штатов Америки. Спасибо и за эту откровенность!

А историю, пожалуй, Вам всё же следовало бы учить лучше. В ней хорошо описаны биографии предателей, ни одна из которых не закончилась благополучно.

Т. Вайс

– Гм... – Жозефина удивлённо посмотрела на Джорджа. – Ты точно хочешь это зарегистрировать и дать официальный ответ?

– Товарищ секретарь, не спорьте с директором! – он улыбнулся. – Иди, Финка, регистрируй! – и уже мрачно: – Им хочется ответ – они его получат.

Учителю истории и литературы

средней общеобразовательной школы ПГТ Мышино

Т. К. Вайс

На Ваше входящее № 4338 от 07.08.1991 сообщаю.

Первое. Относительно оценки тех или иных исторических личностей, в т. ч. офицеров Красной (Советской) армии и их роли в событиях 1941–1945 годов, предлагаю Вам обратиться с запросом в Институт новейшей истории Академии наук СССР или иное научное ведомство, специализирующееся на подобных вопросах. Я же, со своей стороны, предпочитаю творить Историю, а не оценивать людей, творивших её до меня.

Второе. Ваши преподавательские способности я оцениваю очень высоко. По моим субъективным ощущениям, Вы были очень хорошим учителем истории, особенно отечественной, высокохудожественно излагая Вашим ученикам ту её версию, которую Вам спускало в своих директивах Министерство просвещения СССР. Так что Вашу самокритику, как учителя, считаю ошибочной.

Третье. Позволю себе не согласиться с Вами в части Ваших суждений о предателях и их судьбах. В мавзолее на Красной площади города Мошковца до сих пор покоятся и являются объектом почти религиозного поклонения множества адептов останки государственного изменника Вальдемара Ильича Уланова (Мавзолейного). В годы Первой мировой войны он брал немецкое золото и вёл прямую агитацию против правительства воюющей с Германией страны – места своего рождения. В итоге сегодня Вы рассказываете об этом человеке Вашим ученикам как о величайшем патриоте и всячески его превозносите (чему я сам был свидетелем, будучи Вашим учеником). Впрочем, на последнем утверждении не настаиваю, так как не вдавался в подробности работы Министерства просвещения СССР. Вполне допускаю, что Вам уже спустили новые указания относительно преподавания истории в школе в целом и относительно оценок личности Уланова (Мавзолейного) в частности.

Желаю Вам всяческих успехов.

Исполнительный директор ЧОП «Беркут»

Д. Лиандер

Секретарь Ж. А. Тейлор

Диктовку ответа он заканчивал таким мрачно-презрительным тоном, не допускающим возражений, что Жозефина даже не пикнула. Надо – так надо. Официальный ответ – так официальный ответ. Секретарь – Ж. А. Тейлор. Она быстро поставила свою подпись в конце бумаги и шлёпнула печать организации.

Дочитав текст до конца, он тоже черкнул свою подпись. После чего... Нет, кажется, она ещё не скоро привыкнет к этим перепадам настроения.

Рядом с ней сидел её Гео. Улыбался.

– Финка, сделай кофе. И, разумеется, с печеньками.

Уже вечером, дома, она поинтересовалась:

– Гео, я всё-таки что-то не догоняю... Вот зачем надо было писать именно официальный ответ на личное письмо твоей бывшей учительницы?

– Ну, во-первых, она именно этого и хотела. Наша интеллигенция, особенно провинциальная, страсть как любит всякое моральное БДСМ. Таисия Кононовна хотела оплеуху от меня – я не могу отказать в такой мелочи бывшей классной руководительнице. Во-вторых, вот это письмо – оно же что-то вроде заявления в суд о разводе. Я с тобой в игрушки не играю, я с тобой баранки не жую. Официальный запрос – официальный ответ. На бланке, с исходящим номером и с подписью секретаря. Хотя... Я понимаю твои чувства как дочери двух учителей. Извини, если тебя это задело, я этого не хотел.

– Меня не задело, Гео. В конце концов, это вообще твоя переписка по твоим делам. Просто я никогда ничего подобного не писала. И как секретарь с профильным образованием, могу заметить – это был не официально-деловой стиль письма. Она ласково посмотрела на мужа. Он рассмеялся.

– Сам знаю. Постараюсь учесть на будущее. Кстати, а что тебя смутило больше всего, только честно?

– Твой пассаж про дедушку.

– Строчка о том, что я предпочитаю творить Историю, а не судить деятелей прежних времён?

– Нет, это как раз нормально. Помнишь пассаж из «The Times»: «Своим докладом о событиях в Литве депутат Лиандер фактически аннулировал результаты референдума о сохранении СССР как единого государства». А это, между прочим, чуть не главная газета Великобритании.

Жозефина обняла мужа и какое-то время просто молчала, погрузившись в приятные воспоминания.

…Впервые он привёл её в эту квартиру вечером того же дня, когда они проснулись на полу в приёмной его кабинета. Съездил к двум по своим политическим делам, ближе к концу рабочего дня в «Беркуте» позвонил и попросил дождаться его. Приехал в начале восьмого вечера.

– Сначала всё-таки ко мне, Финка, ты не против?

Она была не против. Из «Беркута» они выходили, держась за руки.

– Вообще я живу отсюда… если по прямой, то метров 500. Прогуляемся?

Два небольших двора, один из старых районов столицы. Чудом сохранившиеся каменные дома обывателей прошлого века перемежаются с невысокими, в 3–4 этажа, хрущёвками. Они завернули за угол одной из них, и…

Не зря в каком-то разговоре Алёшка мимоходом заметил: знатное жилище выстроил себе Исполнительный. Такого Жозефина раньше никогда не видела.

Они вышли во двор обычной советской коммуналки. Когда-то давно это тоже был или купеческий особнячок, или доходный дом. А в советские времена его поделили на комнаты и устроили очередную воронью слободку. Такие ни с чем не перепутаешь – их вид и запах уникальны, как и обстановка во дворе: деревянный сарай в два этажа с кладовками, множество бельевых верёвок на железных перекладинах... Обязательный столик для домино и лавочки под деревьями в дальнем конце двора. Сам бывший особняк: плохо и разными цветами выкрашенные оконные рамы, штукатурка во многих местах осыпается, засаленные и уже не отмываемые окна общей кухни…

А ещё к дому была пристройка. В прежние времена, наверное, или жилые помещения для прислуги почтенных хозяев, или вовсе какая-нибудь конюшня. Приделана непосредственно к стене бывшего особняка. Выгорожена металлической решёткой метра в три высотой, идеально оштукатурена, выкрашена в единообразный светло-зелёный цвет. Окна какие-то необычные – с отражающим эффектом. Впечатление, будто в оконные рамы вставили зеркала. За забором – чистота, много молодых кустов. Когда разрастутся – получится очень милый зелёный уголок. В заборе – калитка для входящих пешком и ворота для заезда автомобилей. Но места для парковки нет, зато есть ворота, позволяющие загонять авто куда-то прямо в здание. На бывший особняк привинчена табличка – указатель на пристройку: «Квартира 17».

– Нам в семнадцатую!

Он приложил к замку на калитке магнитный ключ, пропустил девушку вперёд. Дверь дома открывать не пришлось – открылась сама, едва они вступили на порог.

– Доброго вечера, Джордж Джорджиевич, и вам, барышня!

Внутри всё было почти как в «Беркуте»: тоже что-то вроде холла. В боковой стене – железная дверь, видимо, проход в гараж за стенкой. Прямо – лестница на второй этаж, также перегороженная ажурной металлической решёткой и турникетом, рядом – кабинка для охраны. Где-то за ней – ещё одна дверь, из которой тут же появился другой мужчина.

– Здравия желаю, Джордж Джорджиевич! – Жозефину только оглядел, поздоровался кивком головы, впрочем, весьма почтительным.

Крепкие молодые мужики в той же чёрной форме с нашивками ЧОП «Беркут».

– Здорóво, молодцы! Для начала познакомьтесь – милую барышню зовут Жозефина Андроновна. Я надеюсь, она тут будет появляться часто.

Молодцы понимающе улыбнулись.

– Что-нибудь интересное было?

– Ничего, Джордж Джорджиевич. Почтальон был, принёс несколько писем для вас, – один из охранников вынул из ящика стола и протянул хозяину жилища пачку конвертов.

– Пойдём, Финка! – турникет открылся, Джордж опять пропустил Жозефину вперёд.

На втором этаже была единственная железная дверь.

– Проходи! Чувствуй себя лучше, чем дома! Добро пожаловать! – Гео распахнул дверь перед ней.

Войдя, девушка сообразила довольно быстро: когда-то здесь тоже были коммуналки. Через всё помещение проходил один длинный коридор; двери в комнаты по обеим сторонам. Прямо – большая кухня, первая комната сбоку от входа – похоже, ванная. Но от коммуналки не оставили ничего. Ни обстановки, ни запахов. Паркетные полы с ковровыми дорожками, свежеоштукатуренные стены; мощные и явно дорогие двери натурального дерева в комнаты. Комнат, похоже, пять: три по той стороне, где кухня; две – по той, где вход и ванная. Хрустальные люстры под потолком; дорогой деревянный платяной шкаф и обувная стойка. Да, из коммуналки и бывшего жилья прислуги Гео сумел сделать конфетку.

– Можно?

Сначала Жозефина заглянула на кухню. Для 1991 года это было нечто: пожалуй, здесь имелась вся западная бытовая техника для готовки, известная женщинам страны почти победившего социализма почти исключительно по картинкам в западных журналах. Если получится наладить долгие отношения с Гео – надо непременно освоить новинку «микроволновая печь», подумала девушка. И усмехнулась про себя: по большинству кухонной техники было видно, что ею или вообще не пользовались, или пользовались крайне редко. Ну да, до недавнего времени хозяин всего этого великолепия жил одиноко, а по местам его работы имелись отличные столовые и буфеты. Впрочем, вся посуда, которую заметила Жозефина, была чисто помыта и аккуратно расставлена по своим местам. Не такой уж и безнадёжный одинокий холостяк.

– Круть!.. – в восхищении выдохнула девушка. И пошла в ванную.

Бывшее общее коммунальное умывальное место было отделано в празднично-белых тонах. Белоснежная плитка на стенах, плитка под белый мрамор – на полу. Яркие лампы дневного света под потолком. Неожиданно (приятный сюрприз для квартиры одинокого человека) идеально чистые полы, раковина, унитаз. Всё в отдельных помещениях. И дверь куда-то, где, по идее, должна была находиться ванная.

Жозефина открыла, вошла и обалдела.

Ванна находилась в самом дальнем углу комнаты. Точнее даже не ванна, а что-то вроде купальни – этакий маленький бассейн. Два человека могут уместиться там одновременно совершенно спокойно. Пол тоже плиточный, но терракотовой расцветки, а на стенах... На одной было огромное зеркало во всю стену. На другой – тоже во всю стену – мозаика из множества зеркальных осколков, вделанных в штукатурку. Под потолком – очередная яркая лампа дневного света, но есть и другие – по углам ванной имелись четыре светильника, стилизованных под старинные подсвечники с лампочками, при горении имитирующими пламя свечи.

– Жёваный ты ж крот… – Жозефина старалась обходиться без обсценной лексики даже в моменты полного о.уения. – Это откуда?!

– Выдумка Тео, – Джордж как-то ностальгически улыбнулся. – Она делала вот так… – он щёлкнул выключателем. Дневной свет погас, зато загорелись подсвечники по углам. Да, феерическое зрелище. Огоньки лампочек-свечей отражались в огромном зеркале на одной стене и во множестве маленьких зеркал на другой. В сочетании с полом, имитирующим глиняные таблички Древнего Востока…

– Мы наливали ванную, Тео раздевалась и исполняла здесь стриптиз. Это было нечто. Она, собственно, и делала эту комнату скорее под себя, потому что... Чёрт его знает почему. Финка, ты можешь себе это вообразить: двое взрослых людей, у обоих, мягко сказать, непростая прежняя биография... Оба взрослые и понимают, что это бывает только в пошлых сопливых книжках эпохи романтизма – союз вора и проститутки, который обоих облагораживает. Она знала, что, скорее всего, хозяйкой здесь не будет. А за отделкой ванной тем не менее следила лично.

– Ты до сих пор из-за неё расстраиваешься, Гео? Только честно, а?

– Я ей благодарен. Опять же, не знаю, как это тебе объяснить. Вот есть люди, о которых я хочу помнить плохо. Хотя вроде бы ничего особенно плохого они мне не делали. И есть люди... Вот та же Тео. Мы с ней плохо расстались. И я не буду сейчас демонстративно каяться – типа, я один во всём виноват. Черту, за которой всё заканчивается, первым перешёл я. Но шли к ней мы оба, рука об руку. Скажем, по утрам она просыпалась, собиралась, сама лезла в прикроватный ящик, отсчитывала себе денег, во сколько оценила предыдущий вечер и ночь… – в том числе и стриптиз в ванной, да. И уходила. Куда? А тебе какое дело, Хорх? Я тебе не жена. И этим дико меня выбешивала. А помнить её я хочу хорошо. Сам не знаю отчего.

– Хорх?

– Ага. Прекрасная путана испанских кровей. На родине её предков я был бы Хорхе. Поэтому так она меня и называла. Но, похоже, с сегодняшнего вечера здесь будет принимать ванны (и я надеюсь, что иногда вместе со мной) девушка, которая зовёт меня Гео.

Жозефина улыбнулась и поцеловала его.

В жилых комнатах девушка нашла только спокойную и очень удобную для жизни роскошь. Рядом с кухней – что-то вроде гостиной. Мягкая кожаная мебель, импортный телевизор с видеомагнитофоном, стенка с книжками, обязательный дорогой ковёр на полу, стол. Мебель сделана под старину каким-то очень талантливым современным мастером, по таким размерам, чтобы идеально вписаться именно в эту комнату.

Рядом – похоже, кабинет. И – тоже как в «Беркуте»: серо-зелёные обои светлого оттенка, чтобы не раздражать глаз. Из примечательного – настоящий антикварный стол-бюро прошлого века.

Приобретён при оказии из запасников питерского Эрмитажа, а туда попал давным-давно прямо из бывшего Правительствующего Сената. Служил рабочим местом начальника одного из тамошних департаментов. И икона в углу, в особом стеклянном ящике. Большое изображение Святого Георгия, только…

Жозефина не сильно разбиралась в иконописи, но этого святого на чёрном коне со склонённой головой как-то раньше не видела. Обычно небесный воин бодренько так скакал на лошади какой-нибудь светлой масти, разя копьём змею. «Чёрный Георгий», пояснил хозяин квартиры. По-своему уникальная штука. По легенде, икона написана в конце XVIII века, сразу после того, как в Мошковце закончилась опустошительная эпидемия моровой язвы. Георгий – небесный покровитель и символ города; чёрный конь со склонённой головой – намёк на скорбь по умершим от мора, коих было превеликое множество. Парадокс, но вскоре «Чёрного Георгия» стали считать чудотворной иконой, помогающей при эпидемиях. Висел в одном из крупнейших соборов города, народ толпами на поклонение ходил. После 1917-го считалась утраченной, но вот выплыла из моря житейского в руки Георгия – исполнительного директора ЧОП «Беркут». Да-да, подлинник, тот самый. Есть экспертное заключение. Рясоносцы из Мошковецкой патриархии ходят кругами, только х.р им на рыло – самому нравится. И вообще – с КГБ и их обслугой, даже если она в рясах, дело предпочитаем не иметь.

Спальня. Тоже, наверное, Тео руку приложила: та же мебель под старину, тот же неяркий свет и, конечно, огромная кровать.

Две комнаты по другой стороне коридора. Одна полупустая, с нарочито современной мебелью. Огромный шкаф-купе с зеркальными дверями-створками. Да, Финка, ты правильно догадалась – именно тут останавливалась Тео, когда решала пожить пару дней.

И – практически пустая последняя комната. Это для кого?

Гео посмотрел куда-то в окно и ответил коротко:

– Однажды тут будет жить девочка по имени Стефани.

Жалко его всё-таки…

Именно в своей квартире Джордж потом давал интервью британским журналистам. В загс они ещё не сходили, поэтому – да, его любимая формулировка: «Госпожа Тейлор, моя гражданская жена». Совместное фото – Mr. Liander и Josephine, его fiancée. Очень миловидная молодая пара, особенно яркая на фоне большинства советских политиков-стариков. Представитель нового политического класса of The North Federation, прогрессивный депутат и бизнесмен в одном лице. При наличии в этой стране таких политиков у неё есть все шансы сформировать вполне себе европейский middle class. Человек без европейского образования… да чего уж там – вовсе без какого-то систематического высшего образования, отлично освоил базовые ценности европейской цивилизации и живёт, как добропорядочный западный обыватель, по лучшим европейским стандартам. И его fiancée ему под стать.

Приятные всё-таки люди эти британцы…

Впрочем, в родной державе тоже не всё так плохо.

Гео, как ты сумел обзавестись такими апартаментами? Элементарно, Финка. Раньше в этой пристройке было продолжение соседней коммуналки. И какой-то забулдыга, налакавшись самогона, заснул с непотушенной сигаретой и устроил пожар. Здание ветхое, перекрытия деревянные... Выгорело почти всё, кроме...

Кроме одной комнатушки, выгоревшей частично.

…Такое экспертное заключение могли составить только советские коммунальщики. Квартиры номера 10, 11, 12, 13, 14, 15 и 16 уничтожены полностью и восстановлению не подлежат – считать их утраченным навсегда жилищным фондом. Квартира номер 17 пострадала на 40%. Пострадавшую на 40% жилплощадь Джордж выкупил за гроши, после чего... Ещё минимум полтора года ЧОП «Беркут» будет оказывать услуги по личной охране одному из директоров столичных домостроительных комбинатов бесплатно, в счёт поставленных комбинатом стройматериалов для капитального ремонта. Железные балки для межэтажных перекрытий; бетонные плиты; кирпич грузовиками; цемент бетономешалками... Всё быстро, никакого дефицита. Отдельно – бригада строителей, нанятых не столько за наличный расчёт в карман, сколько за возможность получать в счёт оплаты труда дефицитные продукты питания и, что куда важнее, качественный крепкий алкоголь.

Первый этаж как жилой восстанавливать не надо – это Джордж решил сразу. Гараж на два автомобиля прямо в доме, будка и помещения для отдыха и питания охраны; комнаты для стирки и сушки белья – тоже вниз. Наверх, в жилое пространство – только ванную.

По документам тут – одна квартира номер 17, восстановленная после пожара, и под три сотни квадратов безвозвратно утраченного жилого фонда. Кстати, Барий Никалозович, слава ему, вот-вот подпишет указ о праве граждан Северной Федерации на приватизацию жилья. Многомудрый Соломон Ройзман и его ещё более мудрый дядюшка уже настраиваются стать если не первыми, то одними из первых юристов, которые проведут эту процедуру для своего дорогого и уважаемого клиента Джорджа Джорджиевича. Кстати, да, не забыть добавить им работы – свою двушку Жозефина тоже пускай приватизирует, уже на своё имя.

С разрешением на огораживание восстановленной аварийной квартиры и прилегающего участка утраченной жилплощади забором было чуть посложнее, но... Чиновникам из столичного горсовета тоже ведь не лишние те услуги, которые может оказать депутат Верховного Совета республики и делегат Съезда народных депутатов, правда же? Так что угомонили даже буйного прокурора Игоря, шефа Ирки.

Ирка, кстати, молодчина. Неделю назад была здесь на свадебном ужине в качестве подружки и свидетельницы со стороны невесты… мягко сказать, о.уела от увиденного… но даже в приватных разговорах в прокуратуре ничего никому не говорит. Гео, правда, склонен думать, что это от страха, но Жозефине виднее. Ирка всегда была настоящей подругой. Так что, всего вероятнее – молчит по причине природной порядочности.

– А что тебе показалось не очень нормально, Финка?

…Ах, да. Они сейчас сидят на диванчике на кухне, обнимаются и разговаривают о письме, которое Джордж сегодня отправил своей бывшей классной руководительнице. Что Жозефине в нём не глянулось?

– Вот этот пассаж о твоём дедушке Феликсе... Я не знаю, как надо было выстроить текст, но общее ощущение такое, что ты готов согласиться считать себя внуком военного преступника.

– Честно говоря, мне на это плевать. Я живу свою жизнь и не собираюсь её согласовывать с хотелками предков. Да, у меня был дедушка. Да, он искренне и честно служил советской власти – в том числе и с оружием в руках на поле боя. И, наверное, был совершенно уверен, что несёт Литве свободу. Это же не значит, что я обязан разделять его идеалы только потому, что он мне – прямой кровный родственник. Он жил так, как он считал правильным.

Я – живу так, как я считаю правильным.

Жозефина подняла взгляд на Гео. Нет, всё верно. Эта его интонация вкупе с выражением лица... Он говорит об этом так же, как рассуждал бы о выброшенной на помойку разбитой тарелке. Ну, разбилась – и разбилась, новую купим. Ему на это всё совершенно искренне плевать. Не его уровень забот и интересов.

3

– Рад вас видеть, Лазарь Самойлович!

– Здравствуйте, Вальдемар Александрович.

Светило психиатрии мягко пожало руку председателя КГБ.

– Надеюсь, наша нынешняя встреча будет более конструктивна, Лазарь Самойлович.

– Смотря что понимать под конструктивностью.

– В прошлый раз вы мне задали на прощание один вопрос… деликатного свойства. Я решил, что уместнее всего будет дать на него ответ. Иначе – так и будем ходить вокруг да около. Но, я надеюсь, вы понимаете степень конфиденциальности, Лазарь Самойлович.

Без малого десять лет тому назад профессор Майрановский был первым врачом-психиатром, который осматривал без пяти минут кавалера литовского ордена Трёх Звёзд после… эээ… необдуманного поступка майора Брахта. Впрочем, прямо не было названо ни одного имени. Так, общая консультация, уважаемый профессор. Вот, скажем, если молодому мужчине средней комплекции вколоть вот такой препарат – как это может отразиться на психике того человека? Хитромудрый еврей понимающе улыбнулся и ответил – для этого надо знать, что с тем человеком делали после укола? Как именно возвращали его к жизни после, в общем-то, смертельной дозы вещества? Без ответа на этот вопрос разговор смысла не имеет. Тем более – это ведь был экспериментальный препарат, правда же?

Хук протянул профессору лист бумаги.

– Здесь описаны основные реанимационные мероприятия и препараты.

Майрановский внимательно прочёл, помолчал.

– Вальдемар Александрович, как вам объяснить? С использованием специальной медицинской терминологии или доступно?

– Если можно – максимально доступно. Я хочу понять действие и эффект препарата.

– Ну, тогда... Да, вот, пожалуй, наиболее уместна такая аналогия. В некоторых случаях надо сделать металл помягче. Например, жёсткую проволоку – чтобы можно было потом вязать её узлами и она при этом не ломалась. Тогда берут моток проволоки, в печи или костре раскаляют его добела, а потом дают ему остыть. Именно остыть естественным образом. В конце концов получается мягкая проволока, пригодная для вязания на ней узлов. Эффект вашего препарата – он примерно такой же. Сломать полноценную, жёсткую психику, превратить человека в овощ. Это если уколоть обычную дозу и потом не делать ничего. А в данном случае и доза зашкалила, и реанимацию пришлось делать. В итоге... Вместо мягкого металла вы получили дамасскую сталь лучшего качества.

Помолчал, добавил.

– И я не завидую тем, кого будут резать тем клинком.

– Можно всё-таки поточнее? О качествах подобной личности?

– Наличие чёткой системы целей и задач. Абсолютная решимость достичь их любыми удобными способами. Столь же абсолютная готовность уничтожить любого, кто попробует помешать реализации этих целей. Обострённый ум... Даже не так – чрезвычайная сообразительность и догадливость.

– «Характер нордический, стойкий. Беспощаден к врагам Рейха», – усмехнулся Хук.

– Что-то вроде, да. Но не только. Есть такая теория, что средний человек использует только 7% возможностей, которые может дать ему психика. Так вот – нельзя исключать, что подобные опыты приоткрывают этот ящик Пандоры. И тот, кто стал их жертвой, получает ещё что-то в довесок к уже имеющимся семи процентам. Предчувствие опасности, например.

Профессор Майрановский внимательно посмотрел на своего собеседника.

– Впрочем, есть и положительные стороны, Вальдемар Александрович. Такого человека, скорее всего, мало волнует всё, что не касается его целей. Проще говоря, не становитесь у него на дороге – и проживёте с ним бок о бок до глубокой старости в полнейшем благополучии. Как добрые соседи по даче, например.

Председатель КГБ глянул на светило психиатрии ещё внимательнее. Это что – попытка начать переговоры? Майрановский – его посол? А ведь не исключено. Профессор хоть и не входит сейчас в ближний круг литовского героя, но и далеко от него не отстоит. Депутат помнит не только всё зло, но и всё добро тоже. Врагов он уничтожает, союзников – благодетельствует. Майрановского он, по всем признакам, знает как союзника и относится к нему хорошо. И – да. Недавно НИИ, возглавляемый Лазарем Самойловичем, принял любопытное решение по хозяйственному вопросу – учёный коллектив и здания, где тот трудится, теперь тоже охраняют «беркуты».

– Профессор, мы хоть и не обязывали вас подпиской о неразглашении, рассчитывая на ваше здравомыслие... – нет, хватит играть в дипломатию.

– Вы плохо его знаете, Вальдемар Александрович. Ему даже не надо ничего рассказывать. Когда вы пригласили меня в первый раз – он знал об этом уже к вечеру того же дня. И заехал ко мне. Мы разговаривали ровно три минуты. «Профессор, я знаю, что вы – порядочный человек. Поэтому доверяю вам. Спокойно поезжайте и обсуждайте всё, что сочтёте нужным». Хлопнул меня по плечу и уехал. А сегодня – на встречу с вами меня привёз мой новый личный водитель-охранник. Из его организации.

Хук тихо выматерился про себя. Жидовская морда – всего лишь посол. Прикрываясь учёностью, плетёт какую-то чушь про стальные характеры – а сам уже успел получить от депутата указания, что и как говорить. Впрочем... Хоть послушаем тогда, чего тот хочет.

– И что же нам следует делать, чтобы жить, как добрые соседи по даче?

– Насколько я понимаю, не соваться в его дела. По большому счёту, ему не интересны ни вы, ни возглавляемое вами ведомство – если брать его в целом. Есть конкретные претензии к конкретному человеку по имени майор Брахт. Есть ещё какие-то частности. Например, как-то раз он упоминал, что при обыске 1982 года у него конфисковали тяжёлую золотую цепь царского золота и перстень-печатку, а у его гражданской жены Марии Красс – подаренное им кольцо с бриллиантом в виде сердечка. Если вы сумеете найти эти вещи и вернуть под каким-то благовидным предлогом…

– То он напишет новый альтернативный доклад о событиях в Вильнюсе.

Профессор улыбнулся в бородку.

– Для него это всего лишь средство, а не цель. По итогам этого доклада о нём снова заговорили во всём мире. А внутри страны – он уже не просто депутат, а зампредседателя Верховного Совета республики. Публичность как лучший способ обеспечить собственную безопасность. Вы дали ему повод в Вильнюсе – он им воспользовался.

Хук заставил себя вежливо улыбнуться.

– Я благодарю вас, Лазарь Самойлович, за то, что не отказались встретиться.

Так, прочь эмоции.

Номер раз. О приглашении профессора Майрановского на первую беседу депутат узнал в тот же день – и встретился с профессором сам. Тщательно отработать всю цепочку – кто именно и как готовил ту встречу. Неприятно сознавать, что где-то совсем близко завёлся крот, но предупреждён – значит вооружён. Заодно ещё раз прошерстить всех этих британских журналистов, берущих у депутата интервью, и сотрудников американского посольства, помогающих ему в закупках пуленепробиваемых окон. И, конечно, не забыть александрийского попа Феогноста из кладбищенской церкви с его прихожанами-американцами.

И номер два. Хук достал из нижнего ящика рабочего стола полулист обычной писчей бумаги, уже отчасти заполненный фамилиями людей. Наброски карандашом, черновик. «Объявить ВЗ:

1. Эльцер Б. Н. 2…» Поверх имени, следовавшего в списке под вторым номером, сразу вослед за президентом Северной Федерации, председатель КГБ решительно вписал: «Лиандер Д. Д.».

4

Реставрация внутренних помещений храма была почти закончена. Отец Феогност, шедший рядом, давал пояснения. Да, именно такой цвет тут и должен быть. В православной традиции он символизирует... Да, именно так и строится композиция храмовой фрески…

Джордж слушал с большим вниманием. Поверишь тут в потусторонние силы. Он в деталях помнил мартовский разговор с отцом настоятелем и то, что было после. Наш Господь есть Любовь. Пока что вы не можете к Нему прийти, даже если очень захотите – у вас в сердце только ненависть. А выйдя из церкви, первое, что он увидел – как с кладбища уходили две девушки. Скажи ему кто, что пройдёт меньше полугода – и с одной он сходит в загс, а другая будет свидетельницей со стороны невесты – не поверил бы. Христианский Бог откликнулся и послал ему его личную Любовь? Грек хотя ничего на этот счёт и не говорит, но выразительно усмехается в бороду. А ещё – вдруг вернулось желание в свободное от работы время заниматься художеством. Сам от себя не ожидал: за два вечера, субботний и воскресный, сделал половину рисунков для детского издательства, решившего познакомить своих юных читателей с легендой о Гамельнском крысолове. Так что…

В православии новокрещёный раб Божий Георгий пока ещё понимал не очень много, а вот в церковной живописи... Как минимум, это очень оригинальная, нестандартная манера письма. И... Это странное ощущение. Вот взять, скажем, любую христианскую икону с сюжетом. Где не только лик святого, но и его история. Разложи её мысленно на отдельные элементы, так каждый сам по себе – враньё. А в целом – вполне себе правдивая, реалистическая картина. Для сравнения возьми редкий, но ещё присутствующий в Верховном Совете Северной Федерации партийный актив. Вот разложи речугу любого оратора на отдельные абзацы: каждый сам по себе – правда. И нужды у трудящихся есть, и благосостояние надо повышать, и продовольственную проблему решать, и даже память героев беречь. В конце концов, те герои, в массе своей, честно и искренне полегли в боях, защищая их Советскую Родину от вполне конкретного, злобного и беспощадного внешнего агрессора. А вот собери всё это в одну речь – такое эталонное брехло выходит…

Поэтому сейчас он внимательно слушал комментарии отца настоятеля. Нет, определённо надо самому попробовать что-нибудь исполнить в технике иконы или фрески. Когда будет свободное время…

Джордж тягостно вздохнул про себя.

Может, просто устал? Финка, конечно, умница и огромный подарок судьбы: она отлично готовит, быстро освоила расслабляющий массаж… да и вообще – огромное ей спасибо уже хотя бы за то, что она внимательно и сочувственно слушает его речи из категории «для журнала “Вопросы философии”». Тоже ведь отличный способ разгрузки психики.

Нет, это определённо нечто большее.

Ему решительно не нравилось, куда выворачивают события.

На начало сентября было назначено открытие большого всесоюзного совещания: уполномоченные от республик должны начать разработку нового союзного договора. Да, скорее всего, уже без Прибалтики и с расширенными правами союзных республик. Но шанс сохранить единый Союз есть. И это очень не нравится всем и сразу. Главы национальных окраин хотят полной независимости от Мошковца, а столичная партийная, армейская и чекистская верхушка вообще не хочет ничем делиться. Какая ещё независимая Прибалтика? Союз нерушимый – и только!

За совещание топит только президент СССР и генеральный секретарь ЦК КПСС в одном лице товарищ Горбатый, но…

Наверное, он действительно хороший человек – в том плане, что кое-что человеческое не чуждо и ему. Например, он вряд ли согласится на масштабное кровопролитие ради сохранения старого Союза силой – о чём и дудят все эти маршалы и гэбня. Мол, раскатаем всю эту бунтующую местную сволочь танками – и ладно. И в экономике Михель Сергеевич явно шарит – уж если западная модель жизнеспособна, а советская не очень, так и нечего цепляться за старые учебники политэкономии. Говорят, он неплохо разбирается в искусстве, а его супруга Раиса – та и вовсе тонкий знаток. Так что и с творческой интеллигенцией могут поговорить на одном языке, в отличие от старых пней из ЦК и стоеросовых дебилов в маршальских погонах.

Но… мудак, прости Господи. Вялый, нерешительный и неумный мудак. Образование есть, а соображалки кот наплакал. Вот какого хрена его вчера унесло в отпуск в Крым? Оставил Мошковец, чучело плешивое... На кого? Посмотри вокруг, идиот! Ты не нужен ни партийным консерваторам, ни военно-гэбэшным ястребам, ни (чего уж греха-то таить, а?) правящей элите Северной Федерации. Народ без водки и закуски оставил – теперь и народ тебя то ли презирает, то ли ненавидит, а над гласностью, перестройкой и новым мышлением зло и мрачно шутит.

Отдохнуть ему захотелось, дурню. В Крыму. Октябрь шестьдесят четвёртого бы хоть вспомнил – Никита Кукурузник тоже тогда в Крым отдыхать уехал, вернулся сраным пенсионером союзного значения.

– Джордж Джорджиевич! – отец Феогност аккуратно взял его за рукав и одними глазами попросил пройти с ним в ту самую пристройку, где в марте они говорили о ненависти и о Боге- Любви.

– Да, отче? – тихо спросил гость отца настоятеля, когда они остались одни.

– Вчера у меня на службе был наш достойнейший прихожанин…

А-а, ясно. Мистер Джексон, посольство Соединённых Штатов Америки. Человек, которого стоит послушать.

– Говорите, отче.

– Разговор был общего плана, поскольку никакой конкретной информации нет. Так, предположения, догадки... Ближайшие две недели в столице будет отсутствовать Михель Сергеевич. Есть предположение, что этим воспользуются сторонники реванша. И... Вы сами прекрасно знаете, что особенно они ненавидят Бария Никалозовича и вас, Джордж Джорджиевич. Так что если что-то начнётся… Он замолчал.

– Спасибо вам, отче.

Да, это не смешно. Хотя и ничего определённого.

– Гео, что с тобой? Ты вышел от батюшки… лица нет.

Они расположились на заднем сиденье автомобиля, жена крепко его обняла.

– Всё в порядке, милый?

Сказать? Не говорить? А-а… нет ничего тайного, что не стало бы явным.

– Финка, ты в предчувствие веришь?

– Не знаю... Когда как.

– Батюшка как-то чрезмерно усугубил моё предчувствие, что мне готовят большую неприятность. Ничего конкретного не сказал, но... Не надо недооценивать моих врагов и государство, которое они представляют. Это раненый зверь. То есть самый опасный хищник.

– Может, уедем ненадолго?

– Я вот тоже об этом подумал. А пока…

Нет, хватит кошмарить любимую. Финка смотрела на него большими глазами, где уже поселился страх. Он улыбнулся и поцеловал жену.

– Моя личная охрана в полном восторге от новой хозяйки моей квартиры. Ты первая, кто стал кормить их обедами с моего стола. В ближайшее время тебе придётся готовить побольше. Скажем, не на двух охранников, а на четверых. Или на пятерых. Ты справишься? А я... Сегодня воскресенье. Завтра же с утра займусь организацией наших совместных каникул где-нибудь на Балтийском побережье. Ты не против?

И уже обращаясь к водителю:

– Давай-ка, братец, к Рудольфу Владиленовичу, на личную квартиру. Вопрос с усилением охраны откладывать до завтра не будем.

И уже про себя: «А потом ещё надо заглянуть к Пузыревичу».

…Он проснулся около пяти утра. Почему? А чёрт его знает. Может, просто подождать надо – уйдёт из головы этот разговор с кладбищенским попом через день-другой, всё вернётся на круги своя. А пока... Поправил одеяло, укутав Финку, тихо оделся, спустился к охранникам на первый этаж.

– Всё спокойно?

– Так точно, Джордж Джорджиевич.

– Ну, тогда – удачного завершения дежурства.

Стал подниматься обратно.

– Чёрт возьми, это что?! Хозяин!

…Спасибо Аграну – пространство перед квартирой № 17 целиком просматривалось камерами наблюдения. Картинка выводилась на пульт дежурного на первом этаже.

Их было около десятка, может, чуть больше. Явно специально обученные, прекрасно экипированные бойцы в камуфляже и защитных шлемах, они передвигались короткими перебежками по направлению к забору, ограждавшему жилище Джорджа.

– Связь есть?! Телефон?!

Пока ещё была.

– За оружие, мужики! – это охране. И в телефон: – Б.ядь, да проснись ты уже! Сними трубку! Агран! Тут…

Грохот, треск, по окнам первого этажа поползли множественные трещины.

…Наутро после их первой ночи в квартире Джорджа Жозефина несколько минут с удивлением смотрела из окна. За окном всходило солнце, только такое… чуть-чуть зеленоватое. И стекло в окне тоже – прозрачное, но с едва заметным зеленоватым окрасом. Издержки производства, – пояснил он тогда. – Американские друзья помогли, купил через посольство. Пуленепробиваемые стеклопакеты. А ещё снаружи они смотрятся как зеркало. Даже в самой глухой ночи не поймёшь – есть кто дома или нет; спят все уже или кто-то ещё сидит, книжку читает... Поздно вечером на улицу выходили – смотреть. Зажгли в квартире все лампы, вышли – снаружи ровно те же самые тёмные окна, отражающие окружающий мир, как зеркало.

– Обстрел! Попытка штурма! Спецназ какой-то! Человек десять... Пи.дец короче!..

На этом связь с Рудольфом оборвалась.

Хорошо хоть электричество своё: на случай аварии включается свой генератор. Не бог весть какой мощности, но переждать неприятности обычно хватало.

– Гео, что это?!

В коридор уже выскочила жена.

– Одевайся и… под кровать! И лежи тихо! Выполняй!

Он кинулся в кабинет. Там, в столе, в нижнем ящике, и в сейфе ещё…

Ну, спасибо вам, мои американские друзья. Век не забуду… если доживу.

Можно глянуть в окно, не опасаясь, что в тебя тут же прицельно зарядят из чего-нибудь типа снайперской винтовки. Хотя... Очередные несколько ударов, треск... По окнам второго этажа тоже стреляли. Вот из чего-то шарахнули так, что стекло не выдержало – появилась средних размеров дырка. Сквозь неё было видно, как через забор лезут ещё двое камуфлированных.

Так... Сосредоточиться. Несмотря ни на что.

Сунув привычный «ТТ» за пояс, Джордж взял тот пистолет, из сейфа. Британец. Спецназовский. Отменно хорош тем, что стреляет пулями со смещённым центром тяжести. Так, прицелься. Тут всё близко, у тебя получится!

Он выстрелил сквозь дырку в окне. Один из двух камуфлированных... Кажется, он сам не понял, что произошло. Была голова в шлеме, а теперь... Куль с окровавленной верхней частью рухнул за забор.

И – следом, мгновенно, пока не спрятался! – второй выстрел. В голову не попал, попал в грудь. А, по.ер, всё равно хватило. Второй спецназовец перевалился на внутреннюю территорию и начал кататься по земле. Ему уже явно было не до штурма.

Грохот внизу. Кажется, гранатой своротили входную дверь на первый этаж. В ответ – хлопки выстрелов охраны.

– Ссссуки! – рявкнул Джордж и кинулся к дверям второго этажа. В нижние помещения уже вваливались штурмовики. Ещё два выстрела из британца. Один камуфлированный как-то сразу затих, другой орал благим матом. Пуля угодила в ногу. Пуля со смещённым центром тяжести. Будешь теперь, сука, если выживешь, всего вероятнее, скакать на костыле с одной ногой.

Такого штурмовики, видимо, не ожидали. Несколько секунд на осмысление и перегруппировку…

…Странная особенность памяти. Дальнейшее слилось в какую-то очень яркую и захватывающую, но, в общем, довольно серую пелену. Хорошо всё-таки жить в квартире на втором этаже с единственным входом по единственной лестнице. Ну да. Если в общем и целом, то: перестрелка на первом этаже, перестрелка на лестнице... Агран, сука, ну куда ты подевался?! От «Беркута» досюда – пятьсот метров!!!

Новые выстрелы где-то во дворе. Много людей в форме «Беркута». Рудольф. Ему надо отдать должное – где-то раздобыл милицейскую рацию и слышно, как орёт: Пузыревич! ОМОН, срочно! Долго объяснять! Террористический акт, покушение на Джо! Да, по его адресу!

В семь утра всё было уже кончено. По двору ходили «беркуты» и менты, подогнанные генералом Пузыревичем. Впрочем, вскоре появился и он сам. Глянул на жилище Джорджа снаружи и веско произнёс:

– Ни.уя ж себе…

Стены в квартире № 17 всё же были кирпичные, да ещё и старинной постройки – толстые, крепкие. Так что устояли. Только множество следов от пуль везде. Как и в зеркальных окнах. Входная дверь отсутствует, в заборе множественные дыры, частичный пролом въездных ворот для автотранспорта. Удивительно, как ещё нигде ничего не загорелось.

– Расходитесь! – это милиция гоняет обывателей, вывалившихся из коммуналки.

И – несколько молчаливых молодых мужчин в камуфляже без опознавательных знаков. Среди них пятеро убитых, четверо с ранениями разной степени тяжести, двое взяты на месте преступления и молчат, как партизаны, остальные – невесть сколько – сумели скрыться. Кто такие? – угрюмое, решительное молчание.

Прибывает народу: съёмочная группа Би-Би-Си, какие-то другие журналисты... Оба Ройзмана – дядя и племянник. Адвокаты тоже явно кому-то здесь понадобятся.

Жозефина. Вот то самое, плохо передаваемое словами состояние, когда говорят – потерянный какой-то.

– Джо, что это было? Как это? Что вообще происходит?

– Откуда я знаю, Финка... Самому бы кто объяснил.

Каскад «скорых» и труповозок. Двое охранников Джорджа убиты, двое ранены, третий легко ранен, ему оказывают помощь на месте.

Неожиданный возглас Жозефины:

– Михель?

Чёрт возьми, а ведь действительно. В очередную «скорую помощь» грузят очередного раненого – из нападавших. Шлем с него сняли.

– Вы знаете этого человека?

Мент какой-то, с крупными погонами. Из свиты Пузыревича. Наверное, будет вести следствие или, во всяком случае, принимать в нём активное участие.

– Да, знаю. Этого человека зовут Михель Тауберг. Это мой бывший... У нас были с ним отношения. И он служит в спецподразделении КГБ «Омега». Да, это я уверена!

– Ссссука… – мрачно цедит опознанный.

– Не входить!

Это уже в здании, первый этаж. Одна из комнат для отдыха охранников. Окно, даже пуленепробиваемое, прилично разворочено, а взрывотехник возится с каким-то боеприпасом, залетевшим со стороны штурмовиков.

Отрывается, смотрит на Джорджа и говорит:

– Вам бы свечку надо поставить, Богу или Матушке Богородице. Эта штука должна была взорваться. Если бы она взорвалась – здесь были бы одни руины. С кучей трупов обитателей здания. Но она не сработала.

Джордж поднимает глаза к потолку. Блин, станешь тут христианином. На втором этаже, в аккурат над этой комнатой – его кабинет. Где висит «Чёрный Георгий»... Нет уж, теперь никому, никогда, ни за какие деньги не продам.

Боеприпас изымают, укладывают в какой-то особый контейнер и увозят.

– Да что происходит-то, в конце концов?!

Это истерика Жозефины. Надо успокоить. Пойдём, Финка.

На втором этаже – пыль, грязь, осколки выбитых американских чудо-стёкол. Шарахаются какие-то люди. Но не до них сейчас. Удивительное дело, но электричество есть и телевизор не пострадал. Надо отвлечь Финку. Бедная уже ничего не говорит, только плачет и тихо трясётся.

– Солнышко, всё кончилось! – он гладит жену по голове и уговаривает, как маленького ребёнка. – Вскоре все эти люди уйдут, мы сделаем ремонт... А пока давай посмотрим что-нибудь хорошее, а?

Включает телевизор.

Вместо обычных утренних передач – показывают студию программы «Время», где дикторша зачитывает обращение к народу.

В связи с невозможностью исполнять обязанности президента СССР по состоянию здоровья от власти отстранён Михель Сергеевич Горбатый. Учитывая, что перестроечные процессы завели страну в тупик и поставили её на грань политической и экономической катастрофы, для ликвидации этого кризиса создаётся Государственный комитет по чрезвычайному положению в составе...

Председатель КГБ СССР Хук Вальдемар Александрович. Он идёт где-то в середине того списка.

А что делать будут?

В стране временно приостанавливается радиовещание всех станций, кроме тех, которым в ближайшее время будет выдана аккредитация от ГКЧП. Равно и издание всех газет, журналов и иных периодических изданий. Временно запрещаются забастовки, а любые акции гражданского протеста караются по закону о чрезвычайном положении. В качестве превентивной меры обеспечения социалистической законности и правопорядка должна быть осуществлена изоляция от общества лиц, ведущих антисоветскую деятельность или агитацию, а отдельные, особо злостные диверсанты против Советского государства объявляются вне закона. К ним относятся: Эльцер Барий Никалозович, президент Северной Федерации. Лиандер Джордж Джорджиевич, заместитель председателя Верховного Совета Северной Федерации… – Весело… – растерянно произнёс Джордж.

Что ж, по крайней мере, теперь всё стало на свои места. Объявленные вне закона подлежат уничтожению на месте в момент задержания. Так что понятно, откуда тут взялась спецгруппа «Омега» КГБ СССР. А дальше что делать? Эвон как оно всё повернулось. Отъехать на каникулы на Балтийское побережье, похоже, не придётся.

Жозефина уже не издавала никаких звуков. Она просто съёжилась у него на груди. Маленький, затравленный зверёк. Его любимый зверёк…

Мучительное, болезненное воспоминание. Маше он тоже обещал защищать её от врагов и обеспечивать. Закончилось всё грязным, отвратительным, до крайности хамским обыском в её квартире.

Джордж огляделся.

По квартире продолжали ходить какие-то люди. «Беркуты» смотрят за сохранностью имущества, менты генерала Пузыревича что-то фотографируют, измеряют, изымают как вещдоки. Оба Ройзмана присутствуют при всём этом в качестве адвокатов потерпевшего Лиандра Д. Д., пока тот где-то в прострации. Там, внизу – масса разрушений, лужи крови, снесённая гранатой дверь.

Ну уж нет. Хватит.

– Агран!!!

– Я тут, Джо.

– Сейчас мы идём в «Беркут». Жозефина пойдёт со мной. Оставь здесь нескольких надёжных ребят, чтобы отсюда ничего не пропало. И собери всех, кого можешь. Весь личный состав, кого сумеешь. Машину ко входу подай. Не видишь, она в шоке.

До машины он нёс любимую на руках.

– Всё хорошо, моё солнышко. Всё самое страшное уже закончилось.

Слава тебе, Господи! Она улыбается. Причём… осмысленно.

– Агран, надо немедленно вызвать к ней кого-нибудь от доктора Майрановского. Или самого Майрановского. Ей нужна лучшая в мире первая помощь, ты меня понял?

…Внутренний дворик «Беркута». Около двух сотен крепких мужчин с оружием.

– Ребята, в стране произошёл государственный переворот. Власть захватила кучка бандитов. Только что они пытались убить меня, перед этим объявив меня вне закона. Если бы не пуленепробиваемые стёкла от моих американских друзей и не... Не предчувствие катастрофы – я бы сейчас с вами не разговаривал. Меня охраняли пятеро ваших товарищей. Двое сейчас в морге, ещё двое – в реанимации. Они убиты бандитами, захватившими власть. Я не могу отдавать вам приказы, как военный командующий, поэтому... Я не буду удерживать здесь никого, кто считает, что это его не касается. Но я не уверен, что если вы сейчас промолчите – завтра в морге или реанимации не окажетесь вы сами.

…Он решительно не нравился сам себе. Голос хриплый, слова путаются. Однако сотрудники стояли плотно, не расходились.

– Что надо делать, Джордж Джорджиевич?

– Кроме меня, вне закона объявлен президент нашей страны Барий Никалозович Эльцер. К нему можно относиться по-разному, но не будет его – не будет и тех реформ, благодаря которым появилась наша охранная компания. Так что надо его поддержать и защитить от рук бандитов. Как глава нашего государства он, скорее всего, сейчас в Доме Правительства республики. Наша задача – выдвинуться туда и защитить его.

– А что делать с захватчиками, если?.. – вопрошающий замялся.

– По обстановке, ребята. И имейте в виду – вы идёте устранять особо опасных бандитов. Выстоим, победим… – победителей не судят.

…Председатель КГБ оторвал глаза от спецдонесения. Посмотрел на курьера, который принёс эту бумагу.

– То, что тут написано – правда? Информация достоверная?

– К сожалению, Вальдемар Алдр... – было видно, как дрожат губы докладчика.

Путч начался с катастрофы. Не ликвидированы ни Эльцер, ни Лиандер. По месту проживания Лиандра – побоище, к концу которого успели проклятые западные корреспонденты. Весь мир сейчас глядит на это и охреневает от происходящего в Мошковце. Эльцер... Этот сибирский мужик тоже продемонстрировал какие-то чудеса выживаемости и решимости. В Мошковец, для поддержания порядка и устрашения врагов, ввели танки. Эльцер держал речь перед танкистами. В итоге вот этот конкретный танковый полк поддержал президента Северной Федерации, а иностранные телеканалы показывают его новое выступление – уже с брони танка. Понятно о чём. ГКЧП – сборище государственных преступников и изменников, совершивших попытку военного переворота. Все его приказы незаконны. Ну и так далее. И за спиной у Эльцера – танковый полк. Всего лишь один. Но – единственный, находящийся сейчас в столице и способный взять город под контроль.

Хотя... Хотя уже нет. Не только танковый полк. Ещё на помощь президенту Северной Федерации пришли порядка трёх сотен вооружённых «беркутов» объявленного вместе с ним вне закона Лиандра.

А ещё надо ехать в ТАСС. Там, в большом зале, в шесть часов должна состояться пресс-конференция ГКЧП для мировых СМИ с разъяснением сложившейся ситуации. Уже анонсирована. И отменить или перенести никак нельзя. Надо быть. Надо излучать уверенность. Надо всем рассказать, что не умер ещё Северный Союз Социалистических Республик, а совсем наоборот. Перестройщики от управления отстранены, страна в руках надёжных реаниматологов.

* * *

Пройдёт меньше десяти лет, и это видео будет официально внесено в сотню величайших документальных съёмок ХХ века.

Город Мошковец, СССР. 19 августа 1991 года. Вечер. Зал для пресс-конференций в информационном агентстве ТАСС. Собрались корреспонденты со всего мира, вся планета смотрит прямую трансляцию.

Члены Государственного комитета СССР по чрезвычайному положению излагают суть произошедшего сегодня днём. Страна шла к катастрофе и распаду. Президент СССР товарищ Горбатый уже давно был не в состоянии управлять государством и допускал грубые ошибки. Недавно его болезнь проявилась явно, поэтому он отстранён от власти. Комитет будет принимать экстренные меры по выводу страны из кризиса.

– А как вы объясните то, что произошло сегодня утром в доме, где проживает депутат Верховного Совета Северной Федерации Лиандер? – вопрос от корреспондента из Западной… тьфу, то есть уже из объединённой Федеративной Республики Германии. Слово берёт член ГКЧП, председатель КГБ СССР товарищ Хук.

– Гражданин Лиандер официально объявлен вне закона за ряд особо тяжких преступлений, совершённых им против Советского государства. Подрывная работа Лиандра в Прибалтике привела к фактическому аннулированию результатов всенародного референдума, где ясно была озвучена воля советского народа – сохранить СССР как единое, целостное государство. Уже одного этого достаточно для объявления гражданина Лиандра вне закона и поступить с ним так, как предусматривает законодательство СССР.

– То есть… вы хотите сказать, что он убит? Мёртвый?

– Да. Мы не собираемся щадить особо опасных государственных преступников.

Да, именно так сейчас и надо ответить. А пристрелим Лиандра чуть попозже – но всё равно пристрелим!

– Это кто мёртвый?!

…Говорят, потом ведущие киношные и театральные режиссёры смотрели это видео перед постановками «Каменного гостя». Шум и грохот в дальнем углу зала и…

Они вошли с одного из запасных входов. Пресс-конференция готовилась в суете – не успели предусмотреть вот прямо все мелочи. Охрана хоть и по периметру, но не везде одинаково. Одно из технических помещений с выходом на улицу охраняли трое или четверо сотрудников Комитета.

Их «беркуты» без лишних слов перебили на месте. И вошли в зал, где шла пресс-конференция. Три десятка людей в бронежилетах, с огнестрельным оружием и посреди этой честной компании – он. С мегафоном в руках. В который он и крикнул: «Это кто мёртвый?!»

Вздрогнули все.

Он не торопясь шёл по красной ковровой дорожке, разделявшей зал и президиум, в окружении вооружённой охраны. Вполне ясные, хотя и без слов, знаки – сидите спокойно и не дёргайтесь, а то начнём стрелять на поражение без предупреждения.

Картина маслом «Арест Временного правительства». У вице-президента СССР трясутся ручонки, как у последнего запойного алкаша. Министр обороны сидит с лицом белее мела и того и гляди обдрищется. Министр сельского хозяйства елозит по креслу так, словно хочет протереть жопой дырку и провалиться куда-нибудь ниже плинтуса. На лице – вся скорбь еврейского народа: и какого х.ра меня из сельского хозяйства в ГКЧП понесло?!

А он шёл. Медленно приближаясь к столу.

Приблизился. Взял микрофон.

– Имею сообщить почтеннейшей публике. Меня зовут Джордж Лиандер, и слухи о моей смерти сильно преувеличены. Это раз. Президент Северной Федерации Барий Никалозович Эльцер также жив и здоров, руководит нашей республикой и просил всем напомнить, что ещё 12 июня принята «Декларация о государственном суверенитете Северной Федерации». Так что на всей территории республики рекомендую слушаться его указов, а не эту свору престарелых гопников. (Широкий жест в сторону президиума.) Ну, и личное. Хук, это тебе.

Подошёл к столу, кинул на него, прямо перед председателем КГБ, наградной пистолет. Товарищу … командиру подразделения специального назначения «Омега» за образцовую службу на благо Советской Родины.

– С трупа сегодня снял. Одного из тех ублюдков, которых ты ко мне направил. Товарищ командир отбыл в Ад, тебе дорожку мостит. Пресловутый один патрон сам найдёшь.

– Аааа… – это стонет вице-президент с трясущимися ручонками. От ужаса.

– Ну, и совсем личное. Это, Хук, тебе привет от Жозефины, которую ты довёл до нервного срыва!

Одним коротким ударом он вдребезги разбил председателю КГБ и нос, и очки.

– Ну, а по моим личным вопросам я с тобой потом отдельно поговорю.

Оборачивается к залу.

– Всем спасибо, можете продолжать ваш цирк.

…Корреспонденты очухались только через несколько секунд.

Которых ему и его охране хватило, чтобы быстро покинуть зал.

– Мистер Лиандер!..

Но он явно не хотел отвечать на их вопросы.

– Ыыыы!.. – Хук рухнул под стол и там выл – одновременно и от боли, и от позора. Вот это всё – оно было в прямом эфире. Смотрел и весь мир, и вся советская страна. И вот это – катастрофа. Полная и окончательная.

Видео, однозначно достойное места в ряду самых значимых документалок века.

5

Всё рухнуло меньше чем за сутки.

К вечеру двадцатого августа то самое здание на Лубяной площади было со всех сторон окружено агрессивно настроенной толпой, стремительно приближавшейся к миллиону человек. Можно не сомневаться – к созданию такой толпы приложили руку иностранные спецслужбы. Уж больно чётко направляются и регулируются потоки злобствующих горожан. Хотя в основе этой злобы – конечно, не шпионские игры, а исконная, выращенная вот здесь, внутри страны, руками её руководства, ненависть ко всему, помеченному словом «советский». А после вчерашнего видео с пресс-конференции – ещё и искреннее презрение.

– До-лой К-Г-Б! – это толпа скандирует.

Скрежет, глухой удар металла о землю, восторженные крики – это краном своротили памятник Железному Феликсу на Лубяной площади. Скачут на поверженной статуе, плюют на неё, скандируют: «Па-лач! Па-лач!»

Вскоре – новая бурная радость толпы. И новые скандирования.

– Эль-це-ру – ура! Ли-ан-дер! Ли-ан-дер!

Сквозь толпу с трудом протискивается кавалькада автомобилей. Подъезжают к центральному входу.

Опять то же самое. Около трёх десятков вооружённых «беркутов»... А, впрочем, нет. Не только они. Ещё – серые шинели МВД. Тоже десяток или полтора. Во главе – какой-то милицейский генерал. И, разумеется, опять он.

Хук отошёл от окна своего кабинета, задвинул штору. Рухнул за рабочий стол.

Всё. Финита ля…

С ненавистью отшвырнул подальше золотые побрякушки.

Послушал всё-таки тогда академика Майрановского. Дал указание поискать в Гохране Лиандрово золотишко. И ведь нашлось.

Золотая мужская шейная цепь царского литья 56-й пробы хранилась на правах уникального антикварного артефакта. Не часто при царе такие тяжеловесы делали – под 80 граммов-то. Золотой перстень-печатка самодельного изготовления без пробы с вензелем из букв «Д» и «Л» – наоборот, как предмет, оцененный ровно во столько, сколько стоит золото, из которого он изготовлен. Поди продай такое через ювелирторг – самоделка без пробы, под конкретного владельца. А колечко…

Тоже по-своему уникальная вещица. Чтобы его изготовить, влюблённый Лиандер в своё время сначала купил бриллиант треугольной формы (у ювелиров называется – огранка триллион). Одну из граней треугольника отдал обточить, чтобы получилось сердечко. И вставил бриллиантовое сердечко в кольцо для любимой Маши. Доработка брюлика ему наверняка встала раза в три дороже, чем исходный триллион – даром, что тоже не мелкий и не дешёвый, без малого карат. Вот такая любовь к Маше.

А потом…

Проклятая цепь случайностей.

Негодяй Иудушка Брахт.

Мелкоуголовная сволочь из Варского с ножичком.

Циничная чиновница из органов опеки и попечительства.

А теперь зверь восстал из бездны и доедает страну. Его, Хука, Родину. Нынешним циникам этого не объяснить. Вальдемар Александрович Хук, при всех загогулинах своей биографии, был 1924 года рождения. В сорок третьем – сорок пятом – по призыву на фронте. Он эту Родину защищал. Его Советскую Родину. Солдатская медаль «За отвагу» до сих пор дороже всех орденов и погон позднейшего времени.

А потом его Родина перешла дорогу мальчику Жоре, который хотел резать игрушки из дерева, продавать их на рынке по коммерческим ценам, а ещё он очень хотел девочку Машу. Но Машу убили, и теперь на месте мальчика Жоры – зверь из бездны.

…Он вошёл как-то удивительно тихо. Открыл дверь – и вошёл.

Следом – его «беркуты», впрочем, тоже довольно тихие.

– Указом Президента Северной Федерации Бария Никалозовича Эльцера сего числа создана особая Служба безопасности президента Северной Федерации. Базой для её создания должно послужить бывшее Девятое управление КГБ СССР, которое этим же указом упразднено. Я тем же указом назначен на должность руководителя Службы безопасности Президента Северной Федерации. Имею мандат занять в этом здании все помещения, необходимые для нормального функционирования Службы безопасности Президента. По личному усмотрению. Считаю, что этот кабинет идеально подойдёт для руководителя Службы безопасности.

Он сообщил это на удивление ровным, бесцветным каким-то голосом. Щёлкнул пальцами.

Хук заорал от боли. «Беркуты» любезностью не отличались. Старику заломили руки и поволокли к выходу. Собрать личные вещи… какое там?

Его выволокли в коридор. В коридоре стоял милицейский генерал. Ах, да... Логично. Кому же здесь ещё быть. Не всю же славу от разрушения самой главной Конторы державы забирать себе. Надо и с другом поделиться. Вчера друг помог Жоре с обороной его жилища – сегодня Жора поможет другу с местом в Истории.

Начальник ГУВД города Мошковца генерал-майор милиции Пузыревич:

– Гражданин Хук, вы обвиняетесь в организации попытки государственного переворота, покушении на жизнь Президента Северной Федерации и заместителя председателя Верховного Совета Северной Федерации, террористической деятельности... Полный перечень обвинений вам огласит следователь, ведущий ваше дело. Вы арестованы и сейчас будете отправлены в следственный изолятор МВД «Бутырки». Уводите!

«Беркуты» передали задержанного милиционерам, те защёлкнули на запястьях Хука наручники.

…Азраил распахнул перед ним дверь, ведущую в подвал. Посмотрел этак выразительно – а может, не надо? Не чересчур будет?

Но словил в ответ такой мрачный и тяжёлый взгляд, что только отступил, пропуская новоявленного главного охранника страны.

Узкая лестница, много ступеней вниз. Ещё одна дверь. Мрачное, сыроватое помещение. На полу – тринадцать человек. Молодые крепкие мужики, руки у всех скованы за спиной наручниками. Даже у тех, у кого телеса в бинтах и явно видно, что ни бежать, ни как следует сопротивляться они не в состоянии.

– Рад приветствовать спецподразделение «Омега» в полном составе. Ну, за вычетом естественных потерь, имевших место девятнадцатого минувшего августа.

В очередной раз в этом голосе не было ни злорадства, ни торжества, ни ненависти. Так… дежурный по вокзалу делает объявление о прибытии очередной пригородной электрички.

– Однажды, много лет тому назад, я пообещал своей любимой женщине, что буду обеспечивать ей защиту от врагов и достаток. Тогда ваши коллеги помешали мне выполнить это обещание. Более того, они не могли отказать себе в удовольствии поглумиться над беззащитной жертвой обыска. Это моя вина, это моя боль, и я никогда себе этого не прощу. Недавно Всевышний послал мне ещё одну любимую женщину. Ей я тоже обещал безопасность и благополучие. Вы попытались её этого лишить, а меня – заставить в очередной раз почувствовать себя ничтожеством, не способным исполнять взятые на себя обязательства перед самыми дорогими мне людьми. С другой стороны, я понимаю, что вы всего лишь выполняли приказ. Так что умирать вы будете не больно и быстро. Только с одной-единственной целью – отныне и навсегда любая мразь, которой вдруг придёт в голову мысль нарушить покой и благоденствие дорогих мне людей – первым делом должна будет от этой мысли жидко обосраться себе в портки. Ничего личного, чисто воспитательная работа. Как говорил наш генерал – покоритель Кавказа, «одна казнь сохраняет сотни наших от гибели и тысячи туземцев от измены». Всякие формальности типа последних слов и желаний оставим для дешёвых романов.

Он не спеша вытащил из-за пояса два пистолета и передёрнул затворы.

Впрочем, выйдя из этого неприметного подвальчика на глухой городской окраине, не удержался – отошёл в кусты и довольно долго там блевал. Тринадцать человек за раз он убивал впервые в жизни. Когда он закончил, сопровождающие грузили в машину последние чёрные мешки. Теперь – в котельную, где, в топке, тела исчезнут навсегда.

6

– Доброе утро, любимый! Вставай! Нас ждут на наградную церемонию!

…Вот кудесник всё-таки профессор Майрановский. Даже и лекарств никаких не понадобилось. Несколько бесед – и всё.

Его будила весёлая, счастливая Финка. За окном искрился на солнце снег. Такой… слегка зеленоватый.

Он усмехнулся – вот же всё-таки деловой народ, не отнимешь. Американская фирма, производитель пуленепробиваемых стеклопакетов, вышла на него сама, чуть не на другой день после того кошмарного утра. Посмотрели у себя в Вашингтоне репортажи из Мошковца – и быстро отправили к нему торгового представителя посольства Соединённых Штатов. Мистер Лиандер, наша компания готова полностью заменить все стеклопакеты на новые за наш счёт. И ещё дать дополнительную гарантию. Только... Разрешите нам забрать себе старые. Ему как-то не до того было – подмахнул согласие. Теперь его бывшие окна стоят в музее компании- производителя, а рядом, в режиме non-stop, на экране крутят видео героической обороны его квартиры от спецназа КГБ. А ему честно поставили новые такие же окна.

Вчера он приехал из аэропорта уже за полночь. Сопровождал Бария Никалозовича в поездке в Беловежскую Пущу. Обеспечивал безопасность важного мероприятия: Президент Северной Федерации, Президент Окраины и Председатель Верховного Совета Белонордии ставили точку в истории СССР. Нет больше никакого Союза. Есть отдельные страны – его бывшие республики.

А сегодня…

Сегодня ему будут вручать Золотую Звезду Героя Северного Союза Социалистических Республик. За мужество и героизм при подавлении антигосударственного переворота 19–21 августа 1991 года. И, по всем признакам, это будет последнее в истории награждение подобным знаком отличия. Уж входить в Вечность – так по полной программе.

Последний Герой…

Церемония прошла на удивление тепло и непринуждённо. Президент Михель Горбатый то ли уже смирился с ликвидацией своей страны, то ли не особенно по этому поводу и горевал. А тут ещё и вручение знака народной артистки СССР той самой Алле Борисовне. Она, в знак благодарности, спела весёлую песенку из своего репертуара. «Арлекино, Арлекино – нужно быть смешным для всех! Арлекино, Арлекино, есть одна награда – смех!» Тоже вот – до кучи к уже имеющейся славе и народному признанию, ещё и последняя Народная артистка СССР. Очень милое вышло совместное фото: Алла Борисовна, Михель Сергеевич, Джордж и, сбоку, Жозефина.

Расхохотался он уже в автомобиле, увозившем их домой.

– Гео, ты чего?

– На, сама посмотри!

Он протянул ей полученную медаль. Любимая повертела её в руках с некоторым недоумением. Золотая Звезда как Золотая Звезда. Сделана по стандарту. Из золота. На колодке с красной ленточкой.

– Номер! – подсказал Джордж.

Жозефина прыснула.

Последний Герой СССР. С Золотой Звездой номер 13666.

Часть 5

ИЗВЕЩЕНИЕ

Возрастная категория произведения – 18+.

В тексте присутствует ненормативная лексика, сцены насилия и сексуального характера.

Все описанные события, персоналии, учреждения, организации и географические объекты являются вымышленными и не имеют прообразов в реальности. Любые совпадения с реальными событиями, людьми, учреждениями, организациями и географическими объектами – случайность.

Данное произведение явно затрагивает религиозные и иные чувства, поэтому уважаемого читателя настоятельно просят немедленно прекратить чтение, как только ему покажется, что его оскорбляют.

Автор, создавая данный текст, ставил перед собой какие-то цели, но только не образовательные, воспитательные и цели политической, религиозной и иной пропаганды. Проще говоря, я не собираюсь никого ничему учить, рассказывать, что такое хорошо и что такое плохо, и ни к чему не призываю.

Уважаемого читателя просят помнить: лично я лично Вам ничего не должен и ничем не обязан.

С наилучшими пожеланиями

1993, 7 октября

– Господин президент…

Секретарь осторожно тронул его за рукав. Он мгновенно открыл глаза. Да, уснул прямо в кресле, за рабочим столом. Хотя – неудивительно. В последние несколько дней только так и получалось спать – короткими урывками, между десятками звонков, бумаг, докладов и встреч.

– В приёмной ожидают ваша супруга и дочь. Прибыли прямо из аэропорта.

Он рассеянно кивнул.

– Пригласи через пару минут, ОК?

– Как прикажете, господин президент.

Без пяти минут полночь. Темнота за окнами. Кажется, опять дождь. В последние дни он почти не прекращается. Что это? Просто октябрь на дворе, сезон дождей или?..

Ливень разразился над этим городом четвёртого вечером, в те самые минуты, когда он заканчивал своё телевизионное обращение к народу. Хляби небесные разверзлись... Зачем? Смыть уже, наконец, остатки крови и грязи с площади перед Домом Советов, чтобы предать всё забвению? Или наоборот – оплакать? И если оплакать – то кого? Тех, чьи трупы накануне весь день складывали рядами на ближайшем стадионе; для простоты подсчётов – десятками? Десять убитых, двадцать… сто... Ему доложили о двух тысячах уничтоженных мятежников. Народу объявили о трёхстах пятидесяти. А сколько их было на самом деле?

Или... Это рыдания по нему самому?

Уже три дня вся челядь зовёт его «господин президент». Про «исполняющего обязанности» все дружно в секунду забыли. Глава государства.

Глава чего? Нищей, раздолбанной страны, которой сейчас надо договариваться с окружающим миром не о международном дипломатическом признании новой власти Северной Федерации, а о поставках гуманитарной помощи – потому что если оставить всё как есть, то к концу зимы придётся вводить продуктовые карточки. Господи, за что?

Ты умеешь гневаться, Господи. Сначала не оставил иного выхода, кроме как идти до конца к трону – потому что любой шаг влево или вправо означал уничтожение на месте. А когда я дошёл – выяснилось, что трон стоит в зале с полами, залитыми кровью и жидким дерьмом.

За что мне это, Вседержитель? Ты же сам знаешь, лучше других! Ты же Всеведущий. Меньше всего на свете я хотел власти в этой стране. Я хотел резать Твои распятия из дерева по заказу богатых клиентов, а на заработанное красиво жить с любимой женщиной. И в загс бы я с ней в конце концов сходил. И кооперативную двушку в Варском сделали бы. Или сразу уж трёшку – на случай, если у Стефани появилась бы сестрёнка или братик. Сидел бы сейчас дома, смотрел телевизор и ругал правительство.

…Чуть более четверти века тому назад он впервые попал в Кремль. Не как турист, посмотреть на музеи – папа привёз сына в гости к дедушке, члену ЦК КПСС. Уже тогда как-то не впечатлило. Ну, каменные большие здания. Ну, брусчатка. Ну, идеально ухоженные деревья. Зачем-то люди. Очень много каких-то явно лишних людей. Бегают, копошатся. Все какие-то неприглядные – или в строгих протокольных пиджаках неярких расцветок, или в военной форме. Караульные солдаты – огромные ростовые куклы, на лицах – ни одной мысли, никакого выражения.

Уже тогда – не впечатлило.

Посмотрел на своё отражение в зеркальном бронированном окне. Да уж... Хоть бы глазных капель закапать, чтобы не так видна была усталость. И побриться успеть. Финка ведь не выёживается, когда намекает, что ему не идёт вот эта трёхдневная щетина с проседью – она ему действительно не идёт.

Подошёл обратно к столу, сделал секретарю знак рукой – зови. – Папа!..

От неожиданности он вздрогнул. Так сильно, что не удержался – упал на одно колено. Однако девочка восприняла это по-своему. Она стояла в полный рост, он – преклонив одно колено. И в таком положении они были на одном уровне. Лицом к лицу, глаза в глаза.

– Папа! Слава Богу, ты живой!..

Он ждал этого почти полгода. Почти исключительно ради этого максимально приблизил к себе юрисконсульта правительства – адвоката Михеля Борща. У того – двое приёмных детей, он знает, как с такими детьми общаться. Он разъяснил: наберись терпения, Джордж. Первые несколько месяцев будет только напряжённая тишина. Девочка-подросток в очередной раз оказалась в совершенно новом окружении, в новом мире. Она будет к нему присматриваться. Этот мир не всегда дружелюбен, поэтому ей захочется спрятаться. Так что – терпи и не отталкивай её. Придёт время – она обязательно назовёт тебя папой, а в твоей квартире будет раздаваться её смех. Но – не скоро. Наберись терпения.

– Стеф…

Дальше слова были не нужны. Они обнимались, дочь плакала, он утирал ей слёзы.

– Всё, моё солнышко. Всё кончилось. Я живой. У нас теперь всё будет хорошо…

– Папа, я обещала… – девочка опустила глаза. – Папе Давиду...

Что я ему позвоню, как только вернусь. Ты не будешь ругаться?

Он рассмеялся. Господи, какой милый ребёнок.

– Стеф, ты о чём вообще? Вот, иди сюда.

Некогда сейчас другой способ связи искать. Он усадил дочь в президентское кресло и подвинул к ней один из телефонов, стоявших на столе.

– Связь со страной – вот по этому. Только не напрямую. Сейчас ты снимешь трубку и попадёшь на дежурного. Он спросит, с кем соединить. Продиктуешь ему номер папы Давида.

Он наклонился и поцеловал девочку в голову.

– И – да. Не пугайся, когда дежурный обратится к тебе «господин президент». Он думает, что это я хочу с кем-то поговорить. Скажи в ответ: «Я Стефани, соедините меня с Давидом Ароновичем Мазалецким из Петербурга».

Дочь подняла трубку.

– Алло? Здравствуйте, я Стефани. Мне папа разрешил звонить с этого телефона. Соедините меня, пожалуйста, с папой Давидом… извините, Давидом Ароновичем Мазалецким из Петербурга.

Недолгое ожидание.

– Папа?..

Да, ей всё-таки придётся привыкать быть дочкой двух отцов.

– Сефа? Это ты? Откуда ты звонишь?

Ну да, не каждый день в обычной квартире в северной столице раздаётся звонок правительственной связи.

– От папы... От папы Джо. С его работы. Из правительства, кажется... Из Кремля, вот. Папа, я в Мошковце, мы приехали с Жозефиной. Как у тебя дела? Ты в порядке?

Жозефина стояла неподалёку и улыбалась, будучи в полном умилении от происходящего. На мужа посмотрела ласково, влюблённым взглядом. Всё-таки настоящая Первая Леди. Море заботы о том, что Гео не выспался, и надо отдохнуть, и неважно выглядит… – это всё потом. Сейчас она у него на работе, в кабинете его подчинённый, так что – только восторг и восхищение.

Её любимый муж – ещё и глава государства, только что подавивший попытку вооружённого переворота. Так что – только уважение, восхищение и преданность.

А он улыбался ей. Впервые за бог весть сколько времени рядом был человек, которого ему хотелось видеть.

Короткий жест секретарю – пошёл вон. И охране – тоже.

– Финка, может, пойдём в приёмную? Пусть Стеф…

Девочка, сидя в президентском кресле, оживлённо разговаривала с человеком, много лет воспитывавшим её как родную дочь.

Из приёмной он тоже всех выгнал парой коротких жестов. Сел с любимой на один из диванов для посетителей. Наконец-то можно её поцеловать.

– Господи, счастье-то какое... Так, Финка, рассказывай, что у вас было в Италии?

– Ну, если не считать ночи с третьего на четвёртое – то всё отлично. Мои девушки блистали на подиуме Недели высокой моды, а вечерами мы со Стеф гуляли по Милану. Я даже немного освоила разговорный итальянский. Точнее, объясниться вряд ли смогу, а понять, о чём они говорят… Она улыбнулась.

– Оказывается, у них тоже есть мат.

– Ты успела с кем-то поругаться?

– Нет. Мы, как всегда, поселились в маленькой такой гостиничке, её держит одна тамошняя семья. Семейный постоялый двор практически. Но очень уютно, чисто, и, самое главное, как раз хватило на всю нашу группу. Только мы – и хозяева. Вечером совместный ужин, а потом у них молитва. Они, как я поняла, ревностные католики. Так что – всё, как Господь велит. Пока у вас тут не заварилось…

Инстинктивно она сжала руку Гео.

– После твоего последнего звонка я и так была как на иголках, а тут ещё... Какие там местные новости. Прямое включение из Мошковца, где начались бои на улицах. Снова передел власти в ядерной державе. Хорошо их, видимо, при совке напугали: они знают про нас только то, что мы – ядерная держава. И очень боятся, чтобы H-Bomb не досталась какой-нибудь обезьяне с гранатой. Стеф... Господи…

Она взяла длинную паузу. Потом продолжила.

– Вспомнить жутко. Вот вроде бы – ничего особенного, да? Номер в семейной гостинице в Италии, у телевизора сидим я и Стеф, рядышком. Срочные новости – Мошковец показывают. Она... Я её взгляд, наверное, никогда не забуду. Родную маму на её глазах убили, приёмная умерла от онкологии, а теперь ещё того и гляди какая-то красно-коричневая сволочь убьёт папу в Кремле.

Она в меня вцепилась, а я... Я сама боялась до ужаса. Но надо как-то собраться. Я её обнимала и шептала ей на ушко, что всё будет хорошо.

Он обнял жену, поцеловал.

– А ты знаешь... Вот только не смейся, ладно? Кажется, именно это я тогда и почувствовал. У меня уже стоял самолёт в «Шарике». Бросить всё к х.ям – и в Европу. Деньги в банке на Кипре – есть, в Германии – есть, в Арабских Эмиратах – есть, даже в Швейцарии и в Лондоне пара заначек в тамошних банках... Нам бы хватило на троих. А потом... Как озарение какое-то. Ну, бежать – и дальше что? Кто возьмёт власть здесь? Какие у них будут планы в отношении меня? Всю жизнь потом прятаться и просить политического убежища?

Он вдруг улыбнулся.

– «В мире нет бойца смелей, чем напуганный еврей». Я собрался, и... Остальное ты, наверное, видела по телевизору?

– И Стеф тоже. И имей в виду – у тебя дочь – героиня. Она себя вела куда более мужественно, чем многие мужики. А вот хозяйка гостиницы... Она к нам очень хорошо относилась. И вот, представь: мы сидим, смотрим телевизор, вдруг из комнаты хозяев – а это рядом совсем – её отчаянный крик. Что-то вроде «ой-ой-ой, беда!». Ну, мы – к ней. В коридоре сталкиваемся с её мужем, он тоже к ней бежит. Влетаем в её комнату вместе. Дальше было много простонародного итальянского и в очень быстром темпе.

Но основное я уловила.

Она рассмеялась.

– Как раз начали показывать, как твои ребята атакуют Дом Советов с воздуха. И наша хозяюшка: Господь Всемогущий, что же это за пи.дец творится? Красная сволочь убивает синьора Лиандра! Что будет с синьорой Жозефиной и её дочкой? И муж ей в ответ: хватит х.рню нести, глаза-то разуй. Это синьор Лиандер добивает красную сволочь! Ну, а дальше... Тебе, наверное, дипломаты сообщили уже? Не позже чем через час, как всё кончилось, все улочки вокруг нашего отеля были забиты. Кого только не понаехало. Дипломаты, карабинеры, журналисты... У кого-то ума хватило – вызвали скорую помощь. Синьора Жозефина, синьорита Стефания, как вы себя чувствуете и не надо ли в больницу? Я махнула рукой – поехали. Психологическая помощь нужна. О да, всё понимаем. Успокаивающая ванна, расслабляющий массаж, какие-то лекарства... В общем, спали мы со Стефкой на удивление спокойно. А наутро: в холле клиники уже мэр Милана с огромным букетом цветов и поздравлениями; прибыл в экстренном порядке полномочный представитель премьер-министра, чтобы пригласить нас в Рим. В Риме приёмы у премьера и у президента; оба просят передать синьору Лиандру самые искренние поздравления с подавлением мятежа; Его Святейшество Папа служит благодарственную мессу о замирении Нордии в Ватикане... А ещё…

Она загадочно улыбнулась.

– И что ещё?

– Кажется, у твоей дочери появился итальянский кавалер.

У хозяев гостиницы есть сын, Пьетро, ему лет то ли 13, то ли 14.

Он волонтёрит в организации «Больничные клоуны».

– «Больничные клоуны»? Это как?

– Они помогают больным, которым требуется длительное лечение. Ну, например, тем же онкологическим. Они же иногда по полгода в больнице проводят. Чтобы им было как-то повеселее, волонтёры устраивают им спектакли. Что-то типа нашего балагана с Петрушкой. Слов, чаще всего, и вовсе не требуется, и так всё понятно. В общем, посмотрел мальчик Пьетро на меня и на Стефку, позвал своих друзей – и они устроили это представление для нас. И даже смогли нас рассмешить. Короче, Стеф пригласила их к нам в гости на Рождество. Семью Пьетро и его друзей. Так что – организуй что-нибудь.

– На католическое или на наше? Конечно, считай, что я им уже отправил официальное приглашение на уровне МИД. Если соберутся на католическое – Папу Римского обещать не могу, но в Мошковце настоятель католического собора, кажется, именно итальянский кардинал.

Помолчал, добавил, как говорят в театре, «в сторону»:

– Похоже, и я с этими благочестивыми итальянцами помолиться схожу. Сподобил же Господь возглавить страну непуганых идиотов. При этом ещё нищих и озлобленных…

–

ЗИЯЮЩАЯ ВЫСОТА

(ПЯТАЯ ЖИЗНЬ)

Не проворным достаётся успешный бег, не храбрым – победа, не мудрым – хлеб, и не у разумных – богатство, и не искусным – благорасположение, но время и случай для всех.

«Екклесиаст»

1

– Ещё что-нибудь? – он совсем уже было собрался отпустить секретаря после традиционного утреннего доклада, но заметил какую-то нерешительность в его речи. Как будто секретарь чтото недоговорил. Поэтому отложил своё фирменное «не смею более задерживать».

– Вчера получено с вечерней почтой, Джордж Джорджиевич.Секретарь положил на стол вскрытый в канцелярии конверт.

– Там внутри – письмо для сотрудников канцелярии и нечто в особом конверте, написано, что лично для вас.

– И что в письме для канцеляристов?

– «Уважаемые товарищи! Прошу передать моё письмо руководителю Службы безопасности Президента СФ Д. Д. Лиандру, а на словах сообщить, что ему пишет Мая Шиловская, с которой он когда-то учился в одном классе. К сожалению, я не знаю его домашнего адреса и негде его достать, поэтому обращаюсь к нему через вас. Прошу не отказать в моей просьбе. 09.05.1993». Дальше подпись, Джордж Джорджиевич.

– А ещё там что? – он показал пальцем на конверт.

– Другой конверт. Запечатанный. Без марки.

Секретарь вытащил. Да, действительно. Обычный белый конверт без каких-либо надписей, чуть меньшего формата.

– Прикажете вскрыть?

Он рассеянно кивнул.

Да, неожиданно.

Её действительно звали Мая – не Майя. Как-то раз даже комиссия из отдела народного образования, просматривавшая классные журналы, попеняла директору – что это у вас за безграмотность при оформлении официального документа: «Шиловская Мая»? Объяснили – нет, всё верно, ученицу зовут именно так. А ещё она оправдывает это имя, поскольку руководит комсомольской ячейкой класса и является отличницей воспитательно-политической работы. Спортсменка, комсомолка и просто красавица, да.

Единственный, с кем ей не везло в плане идейно-политического воспитания, был её одноклассник Жора Лиандер. Не то чтобы прямо высмеивал официозные лозунги и политинформацию, которую Мая приносила на собрания комсомольской ячейки, а так... Выслушай всех дураков-пропагандистов, покивай и сделай по-своему. Один раз она даже сорвалась на крик и слёзы. Было немного стыдно – уж до слёз-то он Маю точно не хотел доводить. Ну, что поделать – с ней случилась беда. Девушка от корки до корки прочла школьный учебник по обществознанию и восприняла всё, что там написано, совершенно всерьёз. И ведь действительно – складно было написано, что уж говорить. Он вспомнил лицо мамы Жозефины на фотографиях. Анна Михелевна тоже верила в идеалы, прописанные в том учебнике.

А потом…

А потом был выпускной. И она утащила его ближе к концу вечера. И привела к себе, в пустую квартиру. Мама и папа уехали по какой-то срочной надобности.

Она разделась первая. И подарила ему первый секс в его жизни. Не самый лучший, но – первый. И он всегда вспоминал её с теплотой в сердце. И немного жалел. Любовь зла, особенно первая – полюбишь и злостного саботажника коммунистического строительства.

А ещё потом…

Наивная попытка спасти Джорджа от самого гуманного в мире советского правосудия. Письмо-ходатайство в суд с просьбой отдать гражданина Лиандра Д. М., обвиняемого в спекуляции, на поруки его бывших одноклассников и вернуть на место постоянного проживания в посёлок Мышино Мошковецкой области. Написано рукой Маи, первая подпись – её. Затем подписи одноклассника Кости и одноклассницы Тоси.

Одноклассница Тося потом стала Тео, дорогой валютной проституткой, которую ему однажды прислал по вызову тогда ещё всего лишь полковник и начальник райотдела внутренних дел Пузыревич. И которую, несмотря на всю дьявольскую сложность и крайности их отношений, Джордж тоже помнит с благодарностью. Особенно после того, как Финка тоже освоила стриптиз, и время от времени танцует его в ванной, отражаясь в зеркалах.

Грудь у неё поменьше, ростом она повыше Джорджа... Но, слава Всевышнему, они уже давно не в том прыщавом подростковом возрасте, когда любят за размер сисек. Финка – его ангел, и хозяйкой в той ванной будет она. В ванной, которую придумала Тео.

А друг Костя («Костя Первый», так как «Костя Второй» – это муж Стешки) стал одним из первых фермеров Подстоличья. Хотя и не в Мышине, где ему, после той подписи под тем письмом, тоже жизни не было. В одном из соседних районов у него тысячи гектаров сельхозугодий, фермы, небольшие заводики... Он обеспечивает «Беркут» значительной частью продуктов питания, которые компания по-прежнему раздаёт сотрудникам в довесок к зарплате и денежным премиям.

А вот Мая... Стыдно признаться, но он как-то не особенно интересовался её жизнью. Нет, не со зла – просто не до неё было. Так, принесли однажды коротенькую справку: была замужем, в разводе, воспитывает одна двоих сыновей, живёт и работает в городке Твердилове Мошковецкой области. По специальности работает – врач в районной детской поликлинике. Ну, и дай ей Боже нового хорошего мужа, а что касается работы... Она, похоже, тоже видит в этом своё призвание – детский врач в районной поликлинике в небольшом городке. Мая это может, она идейная.

…Секретарь аккуратно вскрыл второй конверт канцелярским ножиком. Ещё одно письмо. Листок, исписанный тем же почерком. Таким знакомым ему почерком.

Жестом он показал – дай сюда. Всё, спасибо, можешь идти.

Жоржик!

Разреши обращаться к тебе так, как я называла тебя в наш выпускной.

Я долго думала перед тем, как написать тебе. Надо ли? И хочешь ли ты вспоминать прошлое – и меня заодно? Но всё-таки решила. Просто чтобы и ты тоже знал.

В нынешнее непростое время мы – несколько девочек из нашего класса – решили поддержать друг друга и устроить пусть маленький, но праздник. В июне исполняется 15 лет нашему школьному выпуску 1978 года. И мы решили провести встречу выпускников. В школе нашу идею поддержали.

Поэтому... Скорее всего, ты не сможешь приехать – у тебя ответственная работа и высокая должность. И с Таисией Кононовной не самые простые отношения – она мне показывала твой ответ на её письмо. Поэтому... Прости, если я тебя обеспокоила понапрасну. Но мы решили, что оповестить надо всех.

Пока планируем встречу на 3 июля – к этому времени в нашей школе должны закончиться все выпускные экзамены и пройти все выпускные балы.

Как бы там ни было, желаю тебе всего самого хорошего.

Мая

…Она действительно называла его Жоржиком. Ну, тогда, когда... В квартире её родителей после их выпускного 1978 года.

Чёрт, а ведь действительно. Юбилей. Пятнадцать лет. Уже 15 лет или… всего 15?

Тогда это тоже было самое начало июля. Школьный актовый зал украсили к торжественной церемонии проводов выпускников. Над сценой висели два больших портрета – товарищ Мавзолейный и верный продолжатель его дела, нынешний генсек товарищ Бережной. И красное знамя – государственный флаг Советского Союза. Вообще традиционно много красного в оформлении.

Старик Бережной... Тогда казалось, что он будет вечен. И его страна – тоже. В весеннюю посевную кампанию школьники традиционно поработали в колхозе, а заработанные деньги перечислили в Фонд мира – врезалась в память цифра: 704 марки 74 пфеннига. И это было офигительно много по тем деньгам. Повод для заметки в районной газете.

Прошло 15 лет – и на 704 марки не купишь одного американского доллара. Марку ФРГ – ещё можно; по последнему курсу они идут что-то в районе 680 нордландских за 1 немецкую. А кто хочет купить доллар – надо припасать уже 850. И страны той нет. И от старика Бережного – только могилка на Красной площади и анекдоты о старом маразматике.

Можно ли уместить всё это в три пятилетки? Первая девочка Мая. Первая проститутка Эльза. Первая настоящая любовь Мария. Первая – и пока единственная – дочка Стефани. Две судимости. Первая стадия алкоголизма. Жозефина – его ангел-хранитель и путеводная звезда. Карьерный рост от резчика по дереву до руководителя Службы безопасности президента. Небольшое личное кладбище: где-то за могилкой Маши – ряды холмиков тех, кто был виновен в её гибели. И тех, кто попробовал помешать ему жить. Включая пышное надгробие: здесь покоится прах Северного Союза Социалистических Республик. –

Помним, а поэтому и не любим, и не скорбим.

…Он нажал кнопку на пульте связи и вызвал порученца.

– Мне нужна полная информация вот по этой милой даме, – показал ему письма Маи. – Адрес по прописке, фактический адрес проживания, условия проживания, адрес места работы, график работы... Короче, всё, что найдётся. Быстро и конфиденциально.

А вечером показал письма своему ангелу-хранителю.

– Я хочу, чтобы ты узнала от меня, Финка. А не от сплетников за моей спиной. Завтра я хочу съездить в Твердилово, пригласить Маю в местный ресторанчик и устроить вечер воспоминаний. Так что будь готова, что уже послезавтра к обеду тебе притащат донос о том, что я проводил время с какой-то красивой женщиной.

Фото ему тоже раздобыли. Актуальное на сегодня фото из личного дела детского врача Маи Карловны Шиловской.

Это лицо... Вот как она до сих пор остаётся без мужика? Они там что, в этом Твердилове, все инвалиды по зрению? Да, выглядит уставшей. Да, простая причёска, недлинные волосы до плеч. Да, смотрится именно на свои тридцать с небольшим. Но это же красота. Почти совершенная красота порядочного человека.

– Ты знаешь, милый, даже если мне и притащат донос – то уж не мне тебе пенять. Сколько вечеров я провожу без тебя в компаниях десятков охренительно красивых мужиков. А лучший на свете – всё равно ты.

Они рассмеялись.

Уже около полутора лет Жозефина не работала в «Беркуте», только управляла по доверенности тамошними активами Джорджа. У неё теперь своё дело.

Он ухмыльнулся про себя.

Всё началось с его маленьких личных слабостей. В их первую ночь, на полу приёмной кабинета исполнительного директора ЧОП «Беркут», они в основном мирились и прихлёбывали красное вино из чайных чашек. Зато во вторую, в семнадцатой квартире…

Эльза определённо не наврала. Гео, конечно, и так был в полном восторге, но... Отныне и навсегда у его Финки должны быть идеальные ножки. А ещё эта его Тео о.уительно делала массаж. А ещё она изумительно танцевала стриптиз в ванной, отражаясь в зеркалах по стенам.

Да, наверное, это не образец скромности – называть свою сеть салонов красоты, фитнесс-залов и модельное агентство в честь себя любимой – «Joss». Но она всё это сделала сама, практически с нуля. От Гео согласилась принять только договор на безвозмездное оказание со стороны «Беркута» охранных услуг. До сих пор выплачивает из прибылей кредиты, взятые на начало бизнеса. Кредиторы, правда, уважают и Финку, и её супруга, так что проценты берут минимальные, а если вдруг случается задержка платежа дня на три-четыре – ну, а у кого тех просрочек не бывает?

Тем более что вообще-то хозяйка «Joss» – образцовый заёмщик.

Со своими девочками-моделями она уже успела побывать на Неделях высокой моды в лучших местах Европы, произвела там прекрасное впечатление. Так что да: по стенам семнадцатой квартиры уже висит масса фото из общей серии «Жозефина без мужа в компании кучи охренительных мужиков». То дизайнеры одежды, то звёзды западного шоу-бизнеса, то знаменитые модели-мужчины.

А в основе всего – да-да, опять. Когда-то Жозефина просто хорошо освоила пэтэушный курс «Секретарское дело». Теперь она просто хорошо изучила все каноны новой профессии. И добивается в ней, шаг за шагом, вполне заслуженных успехов. Вот все бы так – в том числе и заклятые друзья Джорджа из окружения президента Эльцера. А, ладно, не к ночи же поминать эту сволочь.

2

– Стеф, солнышко, добрый вечер!

Он постучался в закрытую дверь пятой комнаты.

Да, всё так, как он и сказал когда-то Финке – здесь теперь живёт девочка Стефани.

Агран, как всегда, был ох.ительно деликатен. Позвонил и сообщил, что было бы неплохо Джорджу подъехать в «Беркут» и поговорить. Хотя... Двадцать третье февраля приближалось, которое в этой стране уже давно отмечали как Международный мужской день. Надо организовать коллективу охранного предприятия поздравительное мероприятие, святое дело. Однако…

– Джо, ты лучше присядь. Сейчас я тебе кое-что покажу.

Он положил на стол несколько фотографий. Снято, похоже, хоть и профессиональным аппаратом, но на улице, в потоке людей.

– Никого не напоминает?

Город он узнал сразу – явно северная столица. Хотя и не центр.

Из калитки школьного здания выходила девочка-подросток.

– Кто это?! – ошарашенно спросил Джордж.

Он узнал её сразу. На каком-то… генетическом уровне. Маша родила дочку, очень похожую на себя. Хотя и от папы кое-что перепало – девочка выросла несколько более худощавой, чем мама, а тёмные волосы отливали рыжеватым оттенком.

– По новым документам её зовут Стефани Давидовна Мазалецкая. Дочь Давида Ароновича Мазалецкого, бизнесмена и бывшего инженера одного петербургского военного НИИ. Он уже готовился к отъезду на ПМЖ в Израиль вместе с приёмной дочерью. Но задержала тягомотина с оформлением визы для бывшего сотрудника военного НИИ, все эти проверки по части секретности.

– Она не поедет в Израиль! Тем более на ПМЖ!

– Знамо дело, не поедет. На этот счёт можешь не беспокоиться. Да и Давид Аронович… как минимум, отложит свой отъезд по уважительным причинам.

На секунду он вышел в коридор. Вскоре вернулся, поддерживая под руку…

…Примерно так выглядят люди, которые потеряли в этой жизни всё. Наверное, Джордж так же смотрелся в Варском централе, когда принесли известие, что Маши больше нет. Пустота. Внутренняя пустота. Бесконечное падение в пропасть без дна. Смысл жизни, планы на будущее... Где теперь это всё?

– Давид Аронович, присаживайтесь. И не надо так волноваться. У вас всё будет хорошо. Познакомьтесь – Джордж Джорджиевич Лиандер, родной отец Сефы.

Всё ещё чернявый, несмотря на свои явные около пятидесяти, мужчина еврейской внешности. Благородное лицо явного петербургского интеллигента. Очки. Потерянный взгляд из-под тех очков. В его жизни, кажется, только что случилась катастрофа. Тем не менее он даже протянул руку для рукопожатия.

– Я знаю, кто вы такой, Джордж Джорджиевич. Я о вас читал в газетах. И поэтому... Я до последнего надеялся, что успею отъехать до того, как…

– Давид Аронович, – говорил по-прежнему Агран. – Отъезд в Израиль вам бы не помог. Давайте сейчас сразу расставим все точки над ё. Найти и вернуть свою дочь – одна из главных жизненных целей Джорджа. Так что мы бы вас и в Австралии нашли, случись такая необходимость. Джордж совершил в своей жизни ошибку, когда не пошёл с Марией, мамой Сефы, в загс и согласился с тем, что она поставила прочерк в графе «Отец» в её свидетельстве о рождении. И потом долго в этом каялся и расплачивался за это, чему я свидетель. Вы, Давид Аронович, тоже совершили ошибку – покупать себе дочь у продажной чиновницы из органов опеки – это неправильно. Исправлять ошибки пришлось бы вам обоим – раньше или позже.

– Когда вы заберёте Сефу? Прямо сейчас?

– Где девочка? – Джордж тоже включился в разговор.

– В Питере. В данный момент, наверное, в школе. И, как по мне, пока ей лучше ничего не знать. Понимаешь, Джо, какая там история... Давид, вы сами расскажете или мне?

– Я сам.

Он говорил короткими, отрывистыми фразами, глядя в пол.

У Давида Мазалецкого была Ольга – его любимая жена. Больше двадцати лет вместе. Только вот – бесплодие. В конце концов, они смирились и начали искать приёмного ребёнка. В идеале – ново рождённую девочку-отказницу, еврейку или похожую на еврейку.

– Сефа была похожа. Чернявенькая красавица…

– Но... Не новорождённая же? Она знала, что у неё была другая мама. И эту маму убили на её глазах…

Господи, за что мне это? Нет, в этой комнате явно не один еврей Давид страдает от воспоминаний.

– Вы знаете... Наверное, это была судьба. Директриса дома ребёнка нам сразу всё о ней рассказала. Мать-одиночка, отец-уголовник… – он опасливо замолчал, покосился на Джорджа, получил одобрительный взгляд Аграна – чего уж на правду-то обижаться, потом продолжил. – Мать недавно зарезал на глазах девочки какой-то бандит в парке, у девочки шок, она почти никого к себе не подпускает. Не ваш случай, Давид Аронович. Давайте поищем другого ребёнка. А мы... Мы уже замучились искать. Оля села на скамеечку в коридоре детдома и просто разрыдалась. А Сефа... Ваша дочь, Джордж Джорджиевич... От прежней жизни у неё осталась игрушка – резиновый котёнок. Когда она нажимала на него, он мяукал.

Глянув на Джорджа, Агран остановил рассказчика. Подошёл к шкафчику, достал бутылку коньяка, решительно налил полстакана, протянул начальнику Службы безопасности президента.

– Пей! А то ты до конца разговора не доживёшь.

Могут ли воспоминания быть настолько болезненными?

У Стефани действительно была игрушка. Её первая игрушка, которую ей подарил Джордж. Резиновый котёнок с мячиком в лапках. Если нажать на животик – он издавал звуки, похожие на мяуканье. Малышка обожала с ним играть... Когда они начали выходить гулять во двор, чтобы игрушка не затерялась, он аккуратненько, бритвочкой, вырезал на ней, в нижней части: «Стеф».

Почти незаметная надпись, но она там была… – И вы, пожалуй, Давид Аронович.

Еврею Рудольф тоже предложил стакан коньяка.

– Продолжайте.

– Это было всё, что у девочки осталось от родной мамы. Она никогда не выпускала этого резинового котёнка из рук. А тут... Этого никто не ожидал, а меньше всего – Оля. Но девочка вдруг сама к ней подошла и протянула игрушку – не плачь, поиграй.

Давид разрыдался.

– Нет, не могу больше.

Продолжил Агран.

– В общем, в тот же вечер у твоей дочери появились новые родители. Чуть позже торговка детьми сделала им все документы. Чисто, не подкопаешься, профессионалка, мать её. По документам Стефани Давидовна Мазалецкая была родной дочерью Ольги и Давида Мазалецких.

– А как ты тогда?.. – Джордж уставился на Аграна.

– Подлинник уголовного дела директрисы детдома ты сам мне приволок, забрав его из сейфа Вальдемара Хука. Пришлось ещё раз всё внимательно прочитать – и потихоньку начать отсев претенденток на роль твоей дочери. Да и свидетели по делу, когда с ними разговаривали мои люди, вспоминали куда более старательно, чем рассказывали ментовскому следователю. В общем, однажды несколько линий поиска сошлись на Давиде Ароновиче, бегавшем по инстанциям в поисках разрешения на выезд в Израиль для себя и для дочери Сефы.

– А Ольга?

Он посмотрел на обоих сразу. Ответил Давид.

– Оля работала со мной в одном НИИ. Там речь шла о разработках ядерных компонентов. Выброс радиации при испытаниях. Она умерла от лейкоза через год с небольшим. А мне потом долго не давали права на выезд как бывшему работнику... И вот, когда до отъезда оставались считанные недели... Я понял всё сразу. Чья дочь Сефа, я узнал ещё из ваших интервью 89-го года, когда вы баллотировались в депутаты. Потом о вас писали в основном в криминальной хронике. Потом вы на глазах у всей страны били морду председателю КГБ, а из вашей квартиры выволакивали трупы гэбэшников, попытавшихся взять её штурмом... В общем, когда сегодня с утра… Он зарыдал.

– Сегодня с утра мы с Азраилом прилетели в Петербург и пришли в компанию «Дава», поговорить с её генеральным директором Давидом Ароновичем Мазалецким. А у него вопросов не было. Вернее, только один. Он оглядел моего спутника и спросил – так это вас называют Азраилом? Журналисты, мать их ети... Сенсации им подавай.

Рудольф положил перед Джорджем тонкую папочку.

– Давид Аронович почему-то хранил это в сейфе. Я б на его месте уничтожил.

Подлинник личного дела круглой сироты Стефани Красс, поступившей в дом ребёнка при милицейском рапорте об убийстве в городском парке её матери – матери-одиночки Марии Рейнольдовны Красс.

– Сам не знаю зачем… – Давид разговаривал скорее сам с собой. – Сам не знаю, зачем я хранил в сейфе эти бумаги. Может быть…

Он вдруг поднял на Джорджа глаза.

– Я всегда гнал от себя эту мысль, как самое ужасное, что может случиться. Что вы придёте – и заберёте у меня Сефу. После всего... После того, как она у нас обживалась... Как впервые назвала Олю мамой, а меня папой... Но... Я читал о вас в газетах и видел – вы привыкли ходить до конца. И вот – дошли…

– А это… гм…

Агран на секунду задумался – а надо ли? Потом решительно налил Джорджу ещё коньяка.

– Сперва выпей! До донышка!

Поставил на стол игрушку.

– Пока Сефа в школе – я временно одолжил, показать тебе.

Резиновый котёнок с мячиком в лапках. В нижней части – полуистёршиеся буквы, вырезанные тонким бритвенным лезвием:

«Стеф». От его «мяу!» Джорджу как-то сильно поплохело.

– Под язык – и рассасывать! – Рудольф сунул ему какую-то таб-летку.

– У вас есть яд? – вдруг спросил Давид. – Какой-нибудь быстродействующий? Пистолет не прошу – всё равно не хватит сил застрелиться. А жить... Она мне больше, чем родная дочь. Я не хочу без неё жить. Если бы не Сефа, я покончил бы, ещё когда умерла Оля.

Джордж обнял его.

– Спасибо вам за мою дочь, Давид. Я вам клянусь – вы будете видеть её когда захотите и сколько захотите. Сегодня же, максимум, завтра вы станете хозяином любого жилья в Мошковце, где вам понравится. Ваши финансовые дела… их ведь тоже можно перевести из Питера сюда?

– Джо, квартира – это потом. Сейчас надо вернуть Давида Ароновича в Питер, пока Сефа не хватилась, где папа. Самолёт ожидает команды на вылет. Да и игрушку надо вернуть в её комнату, котёнок там стоит на самом видном месте.

Через два с небольшим часа они уже были в Северной Венеции. У Давида была квартира в одном из старых городских домов.

– Сиди здесь! Не надо пока! – Агран оставил Джорджа на заднем сиденье неприметной серой иномарки с наглухо тонированными чёрными стёклами. – Я провожу Давида Ароновича.

Ровно в этот момент из-за угла вышла девочка-подросток.

Увидела Мазалецкого.

– Папа!

Потом остановилась, подозрительно оглядев иномарку со специальными синими номерами без обозначения региона и Жмеровского рядом.

– Папа, это... Это кто?

И уже только потом, в сторону Аграна:

– Здравствуйте…

– Здравствуй, Сефа, – Рудольф не растерялся. – Я – приятель твоего папы по прежней работе. Меня зовут Рудольф Владиленович. Я помогаю Давиду Ароновичу с оформлением ваших выездных документов. Вот, мы хотели кое-что обсудить, он пригласил меня к себе.

– Да-да, конечно... Извините, Рудольф Владиленович. Просто папа никогда не говорил, что у него есть друзья в… – она покосилась на номер иномарки.

– А я и сам только недавно узнал, Сефа. Мы с твоим папой давно не виделись, много лет. А недавно он вышел на меня и рассказал, что у вас сложности с оформлением бумаг из-за его прежней работы. Я ему помогаю.

– Спасибо вам. Ой, чего же мы стоим? Проходите!

Все трое скрылись в подъезде. Рудольф вернулся минут через двадцать.

– Знаешь, еле успел. У тебя удивительно воспитанная дочь. Она хотела, чтобы первым руки помыл гость, а сама была готова подождать в своей комнате. Но мы справились. Первой Давид отправил умываться её. Пока Сефа мыла руки, я вернул её любимую игрушку точно на прежнее место.

И уже водителю:

– В аэропорт!

Спустя несколько дней Давид и Стефани появились в столице, в одном из управлений Службы безопасности президента. Из аэропорта их сопровождал Рудольф – якобы затем, чтобы отдать Мазалецкому весь набор документов на выезд из страны. СБП занимала несколько помещений в городе – выбрали неприметное серое казённое здание в довольно глухом переулке.

Мужчина с девочкой вошли в приёмную. Стеф вздрогнула.

Жозефина придумала гениальную схему – всё-таки дочь двух педагогов, что-то такое в крови.

В приёмной сидела Стешка. Конечно, когда муж получил более выгодную работу в Сибири и они уехали из Варского, Стеф была совсем маленькой, только-только готовилась встречать третий день рождения, но... Лучше варианта всё равно не было.

Девочка долго рассматривала тётю, сидевшую напротив.

– Стеф, ты меня не помнишь? – улыбнулась ей эта женщина.

– Папа? – девочка повернулась к Давиду. – Что происходит? Мы... Мы не за документами?

А пожилой еврей только плакал. Вообще удивительно, как он сумел продержаться все эти дни.

– Куда вы нас привезли? Зачем? – девочка посмотрела на Рудольфа. Потом на женщину.

– Я... Я вас видела когда-то очень давно. С мамой. С моей родной мамой.

И тут же виновато посмотрела на Давида.

– Да, так и было! – улыбнулась Стешка и протянула девочке фотографию. – Кого-нибудь здесь узнаёшь?

Старое групповое фото. Стешка, её сын, Маша и Стефани возле их старого дома в Варском.

– Да, узнаю... Но... Откуда вы? И почему здесь?

– Сефа, дело в том, что твой отец по крови… – Давид замолчал, глотая слёзы.

– Папа, но я не хочу! – девочка прижалась к нему. – Ты мой папа! Поехали домой!

Потом всё же посмотрела ещё раз на фотографию.

– Мама…

– Стеф, всё будет так, как ты захочешь. Только... Ты можешь дать шанс своему родному папе? Хотя бы поговорить?

Девочка повернулась и уставилась на Рудольфа.

– Вы?!

– Нет, Стеф. Не узнаёшь?

Стешка протянула ей другое фото. Они втроём. Маша, Джордж, мама держит спелёнатую дочку.

Девочка посмотрела на фото. Потом ещё раз на Рудольфа. Нет, вообще не похож.

– А кто?

– Можно, я тебя провожу? – женщина взяла её за руку. Давид, наоборот, аккуратно разжал объятие приёмной дочери. – Сходи, Сефа.

Рудольф открыл им двери кабинета.

Джордж сидел на стуле для посетителей, рядом с пустующим столом начальника. Встречать дочь, сидя в руководящем кресле? Чушь какая. Встретить стоя? Честно говоря, он был не уверен, что устоит на ногах, когда войдёт девочка. И до ужаса боялся этого момента. Но дверь распахнулась…

– Вы – депутат Лиандер? Я вас видела по телевизору, – Стеф, похоже, была потрясена не меньше.

– Можно и так сказать... Ещё я – начальник Службы безопасности нашего президента. Хотя при этом – пожалуй, самый глупый человек на свете.

– Почему?

– Потому что 13 лет тому назад я сразу должен был жениться на твоей маме. Вот как только она мне сообщила, что у нас будешь ты. Стеф, прости меня, если сможешь.

Некоторое время девочка стояла, крепко держась за руку Стешки. Напротив сидел…

Вот уж на кого он был похож меньше всего – так на депутата, начальника Службы безопасности и вообще – человека из телевизора. Мужчина в форменных серых брюках, тёмной водолазке и порядком помятой джинсовой куртке. Одной рукой, чтобы не дрожала, вцепился в край своего стула, другой – в штанину брюк. С тоской и каким-то отчаянием смотрит на девочку. На солнце, льющемся из окна, почему-то особенно заметны седые волоски в короткой стрижке.

Девочка посмотрела на Стешку.

Да, теперь она точно узнала её. Тётя Стеша, в квартире которой она оставалась, когда мама уходила надолго. Ещё у тёти был собственный сын, мальчик. Какие-то очень смутные, но тёплые воспоминания.

– Это он, Стеф! – тётя слегка подтолкнула её. – Иди, не бойся.

Твой родной папа Джордж.

Девочка подошла, встала рядом. Робко протянула к нему руку.

– Стеф!..

Он обнял её.

– Одиннадцать лет, Господи…

…Назавтра девочка проснулась в комнате со слегка зеленоватыми стёклами. Последнее помещение в семнадцатой квартире обрело своего хозяина. Мебели пока самый минимум, но жена Джорджа обещала, что сегодня они начнут обустраивать комнату так, как нравится Стефани.

Девочка вышла в коридор.

– Стефани, доброе утро!

Жена Джорджа выглянула из кухни и приветливо ей улыбнулась. Похоже, она действительно любит готовить сама. И, кажется, вкусно – если судить по запахам из кухни.

– Доброе утро…

– Не стесняйся, проходи!

Женщина помогла ей устроиться на кухонном диванчике.

– Чем ты обычно завтракаешь?

– Кашей... Макаронами…

– Ну и хорошо. Кашу мы сделаем быстро. Ты какую предпочитаешь?

– Теперь мне вас надо называть мамой?

Жена Джорджа не смутилась такому повороту. Села рядом, обняла девочку.

– Только если ты сама этого захочешь, Стефани. Вообще я Жозефина. Твой папа и моя лучшая подруга меня зовут Финка. На работе я Жозефина Андроновна. А кто я тебе... Когда-нибудь ты сама это решишь. Если по возрасту – то я тебе скорее гожусь в старшие сёстры. Но если ты решишь, что я достойна называться твоей мамой, я буду не против. А ещё – когда кто-нибудь, кто меня не любит, хочет позлить, то они меня зовут «вторая жена Лиандра». Но я не обижаюсь. Потому что «первая жена Лиандра» – это твоя мама Маша. И твой папа её любит до сих пор. А я считаю, что так и надо.

– Правда?

– Правда. Именно твоя мама Маша была первым человеком, кто сумел сделать счастливым твоего папу. А таких людей всегда надо помнить. Не знаю, получится ли у меня сделать счастливой тебя, но я попробую.

Она обняла девочку.

– А вы?..

– Только... Ты мне в этом поможешь?

– А что надо делать?

– Для начала я бы хотела, чтобы мы стали на «ты».

– Я попробую. Но... Я пока не знаю. Боюсь.

– Ничего, Стефани, у тебя всё получится. Хотя и не сразу. Я с твоим папой тоже чуть не два месяца была только на «вы». И совсем не потому, что он был начальником, а я – его секретаршей.

– А почему?

– Стефани, а может, мы сейчас позавтракаем, потом сходим погулять, и ты сама всё увидишь?

– Хорошо. Только... Я папе обещала... Папе Давиду…

– Я знаю. Гео… твой папа мне всё объяснил перед уходом на работу. Мы сейчас позавтракаем, погуляем, пройдёмся по магазинам, а потом пообедаем в гостинице, где остановился папа Давид, вместе с ним. Хорошо?

Большую часть дороги девочка осматривалась. К подъезду ей и жене Джорджа подали два автомобиля – один для перевозки, второй – сопровождение. Вежливые, но молчаливые люди в форме ЧОП «Беркут». Водитель, который распахивает двери и помогает усесться. Куда прикажете везти? – вопрос к Жозефине. Та ему что-то тихо говорит на ухо, водитель кивает. В машине кожаный салон, климат-контроль, напитки в бутылочках... Нравится? – интересуется жена Лиандра. Стефани кивает – да, нравится. Кстати – похоже, эта Жозефина… она приятная женщина. По крайней мере, никаких следов надменности или заносчивости. Вот они проезжают мимо станции метро – «ещё два года тому назад я здесь садилась, чтобы ехать с работы домой, через полгорода».

А приехали они на какое-то маленькое кладбище с церковью.

Конец февраля – как-то особенно неуютно.

– Стефани, а как ты относишься к тому, чтобы зайти в церковь?

Нормально относится. Папа Давид и мама Ольга хоть и были евреями, но иудаизм не исповедовали. Пока идут по дорожке до храма, жена Лиандра успевает рассказать историю. Это особая церковь. Полтора года тому назад её настоятель, отец Феогност, предупредил Джорджа об опасности, тот усилил охрану, и поэтому гэбэшники его не убили. Недавно они передали в эту церковь список с иконы «Чёрный Георгий», которая у папы Джорджа висит в кабинете. А вчера Джордж наконец-то встретился со Стефани, которую разыскивал много лет – так что надо зайти, поставить свечку его небесному покровителю.

В храме тепло и приятно пахнет ладаном. Очень обходительный отец Феогност – улыбается, благословляет, а с расспросами не лезет.

Они выходят из храма и снова идут по кладбищу. Ещё лежит снег и растительности никакой, но вот эти две могилы... Это могила мамы Маши. Её твой папа до сих пор любит как живую. Она была первым человеком в его жизни, сделавшим его счастливым.

Жозефина и охранники отходят на почтительное расстояние, оставляя девочку один на один с памятником. Похоже, депутат действительно любил маму – сделать такой красивый памятник можно только от большой привязанности. Его нынешняя жена помогает девочке вытереть слезы, и они идут к другому памятнику. Надгробие в виде раскрытой книги. «А здесь – мои мама и папа. Они погибли в один день в автомобильной катастрофе». И вот как-то так получилось, что впервые мы встретились здесь. Я пришла к моим родителям, а твой папа – к своей любимой женщине. Поэтому я и не обижаюсь на дураков, называющих меня «вторая жена Лиандра». Когда мы встретились, было плохо и ему, и мне. Мы поддержали друг друга, и, кажется, у нас получилось создать семью.

Во время обеда в гостинице с папой Давидом Стефани уже сидела задумчивая. Может, всё-таки попробовать немного пожить у этих людей, у Джорджа и Жозефины? Пока – хотя бы на выходных. Конец февраля – пускай девочка спокойно доучивает свой учебный год в питерской школе, живёт с папой Давидом – а в пятницу вечером Джордж будет присылать за ней самолёт. Да, он может себе это позволить. А ещё – не надо стесняться. У папы Давида должно быть своё жильё в столице, и Джордж с Жозефиной ему купят это жильё. Пускай приезжает, когда захочет, и встречается с дочерью. И вообще, огромное вам спасибо, Давид Аронович. Если бы не вы и не ваша, царство ей небесное, покойная супруга – неизвестно как повернулась бы судьба Стефани.

Вечером они ужинали на кухне 17-й квартиры. Нет, у Жозефины, похоже, это не блажь. Когда она не в разъездах и нет никаких срочных дел – она всегда готовит сама.

Стефани садится с ней рядом, почти вплотную, и тихо говорит – простите, но я боюсь называть вас мамой. У меня была мама Маша – её убили. Потом появилась тётя Ольга, которая тоже стала затем мамой – она умерла. Я боюсь, что если я буду называть мамой тебя... Ой…

Ну вот, – улыбается ей жена Джорджа, – на «ты» мы уже перешли. Хочешь, я буду тебе старшей сестрой? А тётя пусть будет Стешка – они с твоей мамой Машей были как сёстры.

Хорошо, давай попробуем. Ты мне поможешь... Пойми меня правильно, я знаю Джорджа Джорджиевича почти исключительно по тому, что о нём пишут в газетах. А там пишут… всякое. Ему я боюсь так сразу сказать «ты». Прекрасно тебя понимаю! – улыбается Жозефина. – Я его тоже сначала боялась. Потому что знала о нём по рассказам моей лучшей подруги, работающей в прокуратуре. А потом выяснилось, что он одинокий человек с трудной биографией и больше всего хочет поддержки со стороны близких людей, которых у него всегда было немного.

В этот момент звонит телефон: Финка, организуй поздний ужин. Я буду не один. Да-да, ты поняла всё правильно. Лично Барий Никалозович. Сегодня сам, лично, поздравлял и согласился приехать с нами поужинать. За Давидом в гостиницу я уже отправил машину, так что готовь на восемь человек – за Стешкой, её мужем и сыном я тоже уже послал.

…Назавтра Джордж специально заехал в Дом Правительства. Без особых церемоний прошёл в кабинет юрисконсульта правительства, видного адвоката Михеля Борща.

– Привет, Охранник! Ты чего это сегодня как настёганный?

Правительство – между собой они все давно были на «ты».

– Номер раз. При первой же удобной оказии ты берёшь под белы руки свою дражайшую супругу, и вы идёте ко мне на ужин.

– Ого! С чего такая честь? Обычно ты и на правительственные пьянки не ходишь, под предлогом, что ты в завязке.

– С того. Про то, что я наконец-то нашёл свою дочь, ты уже в курсе. И не ври, что ничего не слышал – все только и делают, что обсуждают мой вчерашний семейный ужин с Самим. Так вот, Михель. Я знаю, что ты усыновил двух мальчишек-сирот, подростков. У моей Стефани тоже та ещё сиротская биография... Короче. Мне нужны твои советы – как наладить отношения с дочерью-подростком, которая... Я так и не понял – простила ли она меня или нет.

Один из первых советов юрисконсульта был – не жди от девочки, что она тебя мгновенно признает в качестве папы. Когда мы привели наших мальчишек к себе домой – первые полгода у нас в детской стояла почти полная тишина. Смех раздался потом.

Наберись терпения – и жди.

Вот он и ждал.

– Стеф, солнышко, добрый вечер!

– Добрый вечер!

Что ж, если верить юрисконсульту, всё идёт по графику. Сказать ему «ты» и назвать его папой дочка ещё не готова. Говорить «вы» уже стесняется, видя, что Джорджу от этого как-то не по себе. И нечего прикидываться; ребёнок, похоже, чувствует всё. Поэтому старается отвечать вообще как-то… безлично. Как твои дела? Спасибо, всё хорошо. Что сегодня делали? Ездили с тётей Стешей смотреть, как идёт ремонт квартиры для папы Давида.

Погуляли во дворе. Там всё зазеленело и стало очень уютно.

Он обнял девочку. Ну, слава Всевышнему, хоть с обнимашками у них в порядке. Как там оно у психологов называется? Тактильный контакт, кажется.

А в остальном – сам виноват, олух царя небесного. Предателем, кажется, дочка его всё же не считает. А вот пресветлый образ, сваянный газетами и телевидением... Он был идеально хорош для подчинённых.

Толком историю с полным исчезновением целой группы спецназа КГБ «Омега» никто и расследовать не стал – до того ли, когда надо торопиться отпилить самые лакомые куски от бывшего общенародного достояния. Про неё, группу эту, и до этого почти никто не слышал. Так что – а может, и вовсе её не было?

А вот слух остался.

Разумеется, вживую многоуважаемого Джорджа Джорджиевича за расстрелом тринадцати человек никто не видел. А вот то, что злить его лучше не надо, – усвоили все. На заседаниях коллегии ещё ни одного повода не дали хоть на кого-то повысить голос. Господа, попрошу вас выполнить… – вполне достаточно. Министр внутренних дел Эринг, говорят, завидует люто: он своих ментовских генералов только что х.ями не кроет, а толку – шиш без масла. Такого расцвета преступности не видели с Гражданской войны.

3

Нет, этого следовало ожидать.

Революции, в общем и целом, всегда происходят одинаково, даже если они почти бескровные. Вскоре после восторга приходят бедность, если не сказать, нищета и разочарование.

Вот, вспомнилось тут давеча про 850 марок за один американский доллар. Как руководитель Службы безопасности Президента Северной Федерации Джордж последние два месяца получал, после очередной индексации, миллион триста тысяч нордландских марок с мелочью. Руководитель одной из важнейших спецслужб страны с зарплатой в 1500 долларов в месяц. После того как девочки-модели из агентства «Joss» произвели фурор на подиумах Европы, иные из них сподобились получать по 3–4 тысячи долларов за один вечер высокой моды.

И ведь это ещё – с чем сравнить. Вот, справку ему принесли – детский врач в районной поликлинике Мая Шиловская получает в месяц зарплату 83 тысячи нордландских марок. С задержками.

Исполняющим обязанности главы правительства уже почти год работал Егор Гонтарь. Вроде и плохого о нём ничего не скажешь, но... Видимо, знания бывают разные. Жозефина всего лишь добросовестно училась в ПТУ по специальности «Секретарское дело» – и стала превосходным личным секретарём. Доктор экономических наук Егор Гонтарь столь же старательно прочёл все переводы учебников по экономике для западных вузов и…

В июне 1992-го он одним махом упразднил все обменные курсы валют, кроме рыночного. Должна же невидимая рука рынка сама всё урегулировать, как говорят нобелевские лауреаты по экономике, писавшие учебники для Оксфорда, Йелля и Кембриджа. Курс вечнозелёного «вашингтона» за полдня подскочил в 222 раза. Как не случился бунт пенсионеров – Джордж до сих пор не понимал. Наверное, только потому, что старые дураки перед этим бóльшую часть своих «гробовых» сняли со сберкнижек, чтобы вложить их в акции одной из финансовых пирамид, наперебой обещавших кто 200, кто 400, а кто – сразу 1000% годовых. Сейчас первые пирамиды уже лопаются, оставляя совковых буратин с длиннющим деревянным носом – а в ближайший год, максимум, полтора явно лопнут со столь же громким треском и все остальные.

М-да, деликатный вышел момент…

Ещё в начале девяносто второго Джорджа посетил один призрак из прошлого. Джон Карпентер, он же Ванька-Главбух, сидел в Варском централе за махинации с оборотными средствами довольно крупного областного казённого треста. До расстрельных десяти киломарок не доворовал, но на приличный срок хватило.

Его разглагольствования о гениальном финансовом проекте Джордж слушал недолго.

– Вот смотри, Джонни, какое дело. Я тебе – не директор твоего совкового треста. Если в деньгах ты обидишь меня – я в суд не побегу. Если ты проглотишь мои деньги так, что их нельзя будет вынуть через глотку – я их вытащу у тебя через жопу. Причём клизму буду лично вворачивать штопором. Если тебя это устраивает…

Год спустя финансовая компания «Гермес» демонстративно честно выплатила своему корпоративному клиенту – ЧОП «Беркут» – его вклад. Два миллиона долларов США основной суммы и тридцать процентов годовых. Всё, как и обещала в своих рекламных роликах, которые каждые полчаса крутили по ТВ. Узнай нобелевские лауреаты по экономике – авторы учебников, которым так старательно следовал Егорушка Гонтарь, что в стране с переходным законодательством, галопирующей инфляцией и всеми прочими ништяками переходного периода возможно получать 30% годовых по вкладам в долларах США, когда ни один американский банк больше 5% по тем вкладам не даёт…

Ну и плюс всякие милые бонусы от инфляции. Те два миллиона в феврале девяносто второго были внесены в «Гермес» нордландскими марками по тогдашнему официальному курсу – 78 пфеннигов за доллар. Полученные два миллиона шестьсот тысяч долларов США наличными по рыночному курсу шли уже по 800 марок… ой, извините, уже по 850.

Спустя две недели «Гермес» лопнул. Джон Карпентер сейчас обретается где-то в так называемой Турецкой республике Северного Кипра с тамошним паспортом на совершенно другое имя. И с несколькими десятками миллионов долларов, собранных с отечественного дурачья, захотевшего купить на грош пятаков.

Ещё в правительстве имелся глава Комитета по управлению государственным имуществом Алик Хок. Практически ровесник Джорджа, только родился в Казахстане, в семье депортированных туда поволжского немца и дочки сибирского крестьянина-кулака. Как человек – вполне симпатичный. Может, потому что чем-то похож на Джорджа. Тоже в основном тихо сидит в своём кабинете, делает своё дело, исключительно вежлив в формальном общении. Знает цену себе и своей должности и умеет ценить должности других. Договариваться приходится долго, зато если уж договор заключён и компромисс найден… идеальный деловой партнёр.

Чтобы хоть кое-как свести концы с концами нищего бюджета 1992 года, предложил и провёл широкую программу приватизации государственных предприятий. Разумеется, по остаточной цене – не до жиру тут.

Провёл грамотно, никто не ушёл обиженным. Примерно каждый двадцатый доллар, сегодня выручаемый на мировом рынке за отечественный металл, оседает на счетах в зарубежных банках в десятке стран по всему миру. Причём официально. Счета, правда, не на имя настоящего владельца этих денег, царёва главохранника Джорджа Джорджиевича. Там уже что-то под 400 миллионов, к концу года есть все шансы стать неофициальным долларовым миллиардером.

Как тут недавно написала одна красно-коричневая газетёнка «сын двух жертв политических репрессий, своей программой приватизации Хок отомстил родине сразу и за всё».

На Джорджа, кстати, тут тоже недавно карик нарисовали.

При всей своей нелюбви к жёлтому золоту, он снова начал носить ту самую толстую золотую цепь 56-й пробы. А на ней – кольцо Маши с бриллиантиком в форме сердечка – как вдовцы носят на шейной цепочке кольцо умершей любимой супруги. Финка, умница, спасибо ей в который уже раз, всё поняла и одобрила.

А потом... Попал на какую-то фотографию на мероприятии, где был без галстука и в рубашке с расстёгнутым воротом. Напечатали в газете.

На листовке «советских патриотов» был изображён памятник Освободителям Мошковца в 1612 году. Вот те самые двое – Князь и Гражданин. Гражданин, как всегда, протянутой рукой указывал на Кремль, только... Вместо указующего перста рука была сжата в кулак, крепко держала толстую золотую цепь. На ней, как в петле, болталась крыса с характерными человеческими чертами мордочки, с пистолетом в одной лапе и в не менее характерном пиджаке любимого изумрудно-зелёного цвета. С литовским орденом Трёх Звёзд на лацкане, который Джорджу, наравне с Эльцером, вручили к первой годовщине независимости Прибалтийской республики. Из кармана пиджака торчала пачка мятых американских денег. Существо испуганно поджимало хвост, а Гражданин обращался к Князю:

Гляди-ка, Князь, какая мразь

В стенах кремлёвских завелась!

Будь это просто личный выпад – и внимания бы не обратил.

Но…

Первые массовые акции протеста, организованные «советскими патриотами», прошли уже на Первомай 1992 года. Весьма многочисленные, хотя и не критичные. День Победы в том году однозначно был за Эльцером: все положенные слова о подвиге защитников отечества были произнесены, встреча с ветеранами прошла превосходно…

А что бы ей и не пройти, когда примерно каждый второй писатель-фронтовик на новом изгибе Загогулины вдруг вспомнил, как ему плохо жилось в тоталитарном СССР. И ведь, похоже, некоторая часть это вспомнила даже и искренне. Специально отобранные по этому признаку умы и совести нации и цветы культуры были торжественно встречены в Кремле, много говорили о величайшей победе в мировой истории, одновременно хваля и приветствуя дорогого Бария Никалозовича и начатые им реформы. Нужное количество раз прозвучало из чьих надо уст с былой репутацией: мол, в сорок первом выстояли, а сегодня и подавно все трудности переживём.

Эффект от 9 мая 1993 был уже куда меньше. С той стороны, из разного рода красно-коричневых листков, точно такие же писатели-фронтовики столь же громко и решительно завывали о «предателях нашей Победы». А под Первомай и вовсе понадобилось…

Нет, всё-таки неплохо учили в высших партийных школах. Нечего в них плеваться и их недооценивать. Коммунист есть руководитель, вдохновитель и организатор.

Они сумели подготовить достойный ответ.

Повод – идеальный. Первомай. День международной солидарности трудящихся. А гляньте, товарищи трудящиеся, что вам принесли два года свободы и демократии. Нищенские зарплаты, кое-где задерживаемые по полгода. Выросшая как на дрожжах новая буржуазия, которая не то, что не стесняется – кажется, наоборот, соревнуется, кто более смачно публично плюнет в «совковое быдло». Новая элита общества – торгаши и проститутки.

И т. д.

Во главе протеста – депутаты-коммунисты Верховного Совета. Абсолютно легитимная, демократически избранная законодательная власть страны. Минимум частных политических заявлений – почти сплошь декларации от депутатских групп. Смотрите – нас много, мы – сила, наш голос – голос трудового народа.

В первых рядах – ветераны. Старики, полвека назад отстоявшие родину от немецкого фашизма, вновь встали в боевые порядки, чтобы отстоять её от внутренних врагов. Их усиливает сводный хор так называемой патриотически настроенной интеллигенции. Ярких, известных, знаковых фигур в их рядах – прилично наберётся.

Джордж поморщился.

Этого человека он честно пытался выкинуть из памяти. Б.ядин сын Карлушка. Вернее, Карл Генрихович, учитель начальной военной подготовки средней общеобразовательной школы посёлка Мышино. Фактически он был в войну не то писарчуком – штабной крысой, не то тыловиком-снабженцем, не то заградотрядовцем. Но в школе значился исключительно как наш дорогой и любимый ветеран, боевой офицер в отставке Карл Генрихович, военрук. Это у него Джордж однажды попытался выяснить, когда, где и что именно он задолжал некоей абстрактной родине. Матюги учителя, скандал, испорченный аттестат.

Аттестатом можете подтереться, не в нём дело. Не только у школьников в конце июня выпускной. Руководителю Службы безопасности Президента Северной Федерации в те же дни в зубах принесут из Академии госслужбы при том же самом президенте диплом о высшем образовании. Всё законно: по заочной форме у них можно получить высшее за два года. Или даже раньше – может же найтись особо одарённый студент, способный за одну сессию сдать экзамены за весь год. Нужна вам для отчётов эта филькина бумажка – получите и успокойтесь, господа всевозможные кадровики и любители порыться в чужих биографиях.

Но вот помимо аттестата…

Карлушка был единственный, кто явился на суд восемьдесят второго года живьём. И свидетельствовал об антисоветских высказываниях своего бывшего ученика. А под конец раздухарился и выдал пассаж: дескать, этот негодяй нашёл себе сожительницу и заделал ей выб.ядка, лишь бы в армию не ходить! Судья Ульрих выпроводил свидетеля из зала и оштрафовал на сто марок за неуважение к суду и нецензурную брань.

Ладно, чёрт с тобой, сиди в своём Мышине. Но... Уже почти год, как драгоценнейший Карл Генрихович – одна из знаковых фигур красно-коричневого протеста. И обретается в основном здесь, в Мошковце. Ему это так – чисто прославиться и денег в довесок к пенсии срубить. Но…

На Первомай 1993 года красно-коричневые запланировали в столице демонстрацию в несколько сотен тысяч человек. И... Это что? Не репетиция ли государственного переворота?

По этому поводу было совещание силовиков у Эльцера. Что будем делать? О том, что пора напомнить красной сволочи, кто в стране хозяин – достигли консенсуса довольно быстро. Ибо в так называемой патриотической оппозиции сброда – с каждого бора по сосенке. Десяток видов коммунистов, анархисты, монархисты, национал-большевики... Объединяло их всех одно – решимость уничтожать врагов безо всякой пощады. Просто одни дрочили на расстрельные подвалы тридцать седьмого года, другие – на «столыпинские галстуки» царя-батюшки, третьи – на крестьянские самосуды как высшее проявление истинной народной свободы.

А кто будет разгонять?

У министра внутренних дел Эринга в столице – что-то под 60 тысяч милиции и спецназа, но публика, прямо скажем, морально неустойчивая. У министра обороны – несколько дивизий, но ввод армейских частей в столицу... Не выйдет ли так, что он, наоборот, спровоцирует свору на открытый бунт? А что у нас со спецслужбами? Советский КГБ разделили на несколько самостоятельных служб. Пограничники, например – отдельное ведомство. С миру по нитке собирать? Среди личного состава бывшей дивизии имени Феликса – опять же одна сплошная моральная неустойчивость. А что у нас со Службой безопасности президента?

Да, не такая уж многочисленная – что-то около трёх тысяч человек бойцов, со службами обеспечения – четыре с небольшим тысячи. Но. Вы ж сами, Барий Никалозович, в пример ставили – учитесь работать у Лиандра. Он на своих подчинённых и голос-то не повышает, а исполняют всё и по первому приказанию. Хотя мало, конечно. Три тысячи человек – а напротив толпа минимум в полмиллиона, настроенная весьма боевито и решительно. А что если…

Помните, как его «беркуты» вломились на пресс-конференцию ГКЧП – и тем самым превратили его в сборище клоунов? Частное охранное предприятие, блин! Но – преданное своему исполнительному директору. Что если…

Личный состав столичных подразделений «Беркута» уже приближается к 15 тысячам человек – охрана в Мошковце теперь много кому нужна. Но… «Беркут» – это личные бойцы нашего уважаемого Джорджа Джорджиевича.

Президент тяжко вздохнул, посопел и уставился на своего главохранника. Заставить «беркутов» разгонять акции протеста – правового механизма нет, они не на госслужбе. Тебя, Эринг, вообще давно уже выгнал бы из министров внутренних дел: это у тебя под ружьём сейчас должны были стоять 15 тысяч лично преданных ментов и омоновцев. Что скажешь, Джордж Джорджиевич?

Ввязываться в эти дела он не хотел до ужаса.

– Дайте два дня подумать.

Эльцер снова посопел – и махнул рукой: чёрт с тобой, думай.

Всё равно нельзя к этому привыкнуть. Он – Президент. Глава государства. Джордж…

Лиандер понадобился Эльцеру ещё в восемьдесят девятом – как депутат Верховного Совета с яркой биографией, публичная фигура. Да и интересы общие: Эльцер хотел стать полноправным хозяином республики, для чего надо было ликвидировать СССР, а Джордж просто терпеть не мог советскую власть и с удовольствием поработал бы её могильщиком. В девяносто первом... Чёрт, может, у него действительно дар предвидения? В последний момент подготовиться к штурму спецназа КГБ, отбить его, вломиться на пресс-конференцию путчистов... Эльцеру оставалось только подобрать с земли власть. Ну и, конечно, приблизить к себе Лиандра. Непонятно, друг он или враг, но – друзей держи близко, а врагов – ещё ближе.

Президент приехал к нему в полуразгромленную семнадцатую квартиру ближе к ночи. Хозяин жилища пребывал в расстройстве.

– Джордж Джорджиевич, к вам товарищ Эльцер… – кинулся было докладывать один из его охранников, дежуривших внизу, у вывороченной входной двери.

– Какой, на.уй, Эльцер?! – раздалось в ответ со второго этажа чуть не на всё здание.

– Барий Никалозович…

Кухня, кажется, пострадала меньше всего. Или в ней в первой прибрали. Следы от пуль на бронированных окнах, конечно, остались; электричество пока что тоже было от своего генератора.

– Проходите, Барий Никалозович. Извините, жена отдыхает, у неё нервный срыв. Так что – чем бог послал.

Печенюшки и чай из пакетиков.

– Пойдёшь ко мне начальником службы безопасности? – взял быка за рога президент. – Доверять «Девятке» больше никак нельзя, да и…

Да и СССР скоро больше не будет – хотел он добавить, но не стал.

Хозяин квартиры посмотрел на гостя. Меньше всего ему сейчас хотелось с кем-то что-то обсуждать. Весь день по этой квартире х.р знает кто шаро.бился, собирал и изымал вещдоки, обезвреживал взрывчатку… оставьте уже его в покое, а?

– Я недавно пить бросил. Можно считать, что совсем. Иногда позволяем себе с женой шампанское, пиво и кагор – церковный, отец Феогност поставляет. Если вас это не смущает – то почему бы и нет?

Что ж, пожалуй, это и было главное. Сам-то Эльцер к крепкому алкоголю был неравнодушен. И множество решений принимал, беседуя с ходатаями за стаканом.

Придётся сделать исключение. Этого за стаканом не уговоришь. Хотя можно и потерпеть. И вообще, личный охранник точно лучше трезвый, чем пьяный.

Вот сейчас пригласить бы его к себе в кабинет, холуи принесут стаканы, водку... К третьей бутылке и уговорил бы дать бойцов «Беркута» на разгон демонстрации. А вот шиш. Дайте два дня – буду думать. И ведь приходится давать. А пока... Если Эринг не наберёт потребное количество преданных ментов – отправлю не в отставку, а прямо в СИЗО!

…Министр внутренних дел сидел у себя в кабинете мрачнее тучи. Президент с ним, что называется, поговорил по душам. А тут ещё и охранник этот, чёрт бы его побрал. Ни с того ни с сего сразу после обеда вызвал машину и, только в сопровождении водителя, без охраны, унёсся куда-то в сторону городка Варского. Что у него в голове творится? А ведь если завтра он скажет «нет»?

Звонок по прямому номеру. Министр снял трубку. Судя по всему, охранник звонит из машины, по спецсвязи.

– Эринг? Лиандер беспокоит. Я принял решение насчёт предстоящего Первомая. Подробности лично, но в целом вам понравится. У меня в кабинете через два часа устроит? Отлично, жду.

При народе и по телефону он со всеми всегда был на «вы».

В его приёмной было пусто. Едва вошёл главный мент страны, Лиандер жестом выпроводил даже личного секретаря. Воззрился на адъютанта Эринга.

– Выйди! – тот тоже выпроводил подчинённого.

– Чай будешь? Чёрный, зелёный?

Насколько министр внутренних дел успел изучить привычки начальника Службы безопасности, это хороший признак. Крепкий алкоголь Лиандер почти не пьёт. В исключительных случаях, обычно связанных со стрессами – понемногу красное вино. А зелёный чай... Это – нервы успокаивать. Он уже пережил все внутренние волнения, принял окончательное решение. Теперь надо только собраться с мыслями и тихо, спокойно, в окончательной редакции его изложить.

Зелёный чай себе и гостю начальник СБП приготовил сам.

– Ты решил? – спросил Эринг, сделав первые глотки.

– Да, вполне. Я... Я съездил встретиться со своим прошлым – и всё стало на свои места.

Ох уж это его прошлое! Ну, было дело, влюбился по молодости в бабу, но... Но надо набраться терпения и молчать. Хочешь попасть к Лиандру в личные враги раз и навсегда – отпусти самую безвинную шуточку про его Машу. Или про Жозефину. А может, ему просто сказочно повезло не только в карьере? За десять лет – две любимые бабы подряд. Причём реально так любимые, без дураков. И обе в ответ любят его. Эринг вспомнил свою благоверную и поморщился. Если в молодости они все – весёлые, симпатичные красавицы, то откуда потом старые стервы берутся?

Хозяин кабинета молча положил перед министром внутренних дел фото. Карл Генрихович. Бывший школьный военрук Лиандра. Со своими воспоминаниями о мерзавце-ученике – звезда протестных митингов и оппозиционных газет.

– Я тут посчитал. Они заявили шествие по проспекту Мира и потом по центру вот по этим улицам…

Лиандер водил остро отточенным карандашом по плану города Мошковца.

– Вот здесь, здесь и здесь их всего удобнее встретить и взять в кольцо. Обязательно надо перекрыть станции метро в этих местах. Транспортной милиции, надеюсь, найдёшь потребное количество?

Даже если их выйдет, как они грозятся, полмиллиона человек протестующих – подавить их и сломить решимость к сопротивлению вполне хватит 7–8 тысяч человек на всё про всё. Столько преданных «беркутов» у него есть. От Эринга требуются дуболомы, которые потом, во втором ряду, начнут лихо проводить задержания и распихивать арестованных по околоткам.

Уж с этим-то справятся! – усмехнулся Эринг.

Ну и отлично. Моим людям из специальных средств МВД – единовременное вознаграждение. Месячный заработок старшего офицера МВД каждому. Если будут раненые или, не приведи Эволюция, убитые, то компенсации... Да, а ты как думал? Не из средств же «Беркута» я им буду платить за работу, которую они делают вне рамок своих контрактов. Они охранниками нанимались, а не буйных коммуняк вместо милиции разгонять.

И ещё.

Он вынул из рабочего стола листок бумаги. Показал на фотографию своего бывшего военрука. В полной тишине нарисовал на бумаге крестик.

Эринг тоже нередко так делал. Он знал эту игру в знаки и символы в полном молчании. В Кремле вообще хорошо её знали, в особенности руководители высшего ранга.

Этот человек не должен вернуться с демонстрации живым. Его следует задержать за сопротивление милиции, но задержать так, чтобы живым он не ушёл. И при этом чтобы внешне всё было законно. Поэтому задерживать должны именно милиционеры и так, чтобы не было никаких явных признаков убийства по заказу. Но если его смерть будет мучительной – я ничего против не имею. Да, разумеется – с меня благодарность. Свои люди – сочтёмся. Ну, не мне тебя учить деталям.

Покрытый малопонятными знаками листок успешно прошёл кремацию в большой пепельнице на краю стола.

Значит, они хотят Первомай отметить? Будет им Первомай.

Сегодня 27 апреля – всё успеем подготовить.

Министр внутренних дел заглянул в пустую чайную чашку.

– А хорошо чайку попили! Всегда бы так, а?

Хозяин кабинета понимающе улыбнулся и протянул руку на прощание:

– Как говорят философы, на свете нет ничего невозможного.

Нет, мы так сразу не сдаёмся. Бывших кумиров советского читателя, зрителя и слушателя и в наших рядах немало. В том числе и тех же фронтовиков. А ещё – у нас есть телевидение и центральные газеты. Так что нашу интеллигенцию народ всё равно услышит и увидит в первую очередь. И фильмов новых снимем. И книг новых напишем.

…В этот раз, считай, пронесло. Из заявленных красно-коричневыми полумиллиона демонстрантов вышло около половины, даже чуть менее – накругло насчитали примерно 230 тысяч протестующих. Разгоны, конечно, потребовались, но до большой крови не дошло. Побитых при задержаниях, доставленных в больницы – около трёх сотен, погибший один. И тот сам виноват. Бывший учитель-военрук всегда отличался некоторой истеричностью и суетливостью. Вот и тут – как очумелый кидался на правоохранителей.

В День Победы, когда президент Эльцер снова держал патриотические речи, а Мая, как выяснилось, писала письмо Джорджу – бл.дина сына Карлушку похоронили на поселковом кладбище в Мышине. В закрытом гробу. Задерживали буйного старичонку так, что переломали ему все рёбра.

4

Нечего народ зря смущать.

За несколько минут до прекращения приёма к районной детской поликлинике в городке Твердилово подъехал «вольво» тёмно-зелёного цвета с тонированными стёклами.

– Сиди, я сам! – пассажир с заднего сиденья лично открыл дверь и вышел.

Мужчина средних лет, среднего роста, в джинсах и лёгкой белой курточке – май всё же был не настолько тёплым, чтобы в рубашках ходить. На голове – белая бейсболка. Чтобы узнать – надо сначала приглядеться, а потом ещё и поверить – да, действительно, тот самый Лиандер, собственной персоной.

Кабинет Маи был в самом конце длинного коридора. Слава Эволюции, не надо толкаться среди последних посетителей. Прошёл к кабинету, присел на лавочку. Пять минут до окончания рабочего дня – последний посетитель у неё в кабинете, новых не ожидается.

Дверь распахнулась, вышла седая женщина. В слезах. Под руку – маленький мальчик, скорее всего, внук. Как-то неестественно худ для своего возраста и лицо чересчур… даже не бледное, а прозрачное какое-то.

А следом – Мая. Погладила женщину по плечу:

– Не сдавайтесь! Я всё понимаю, но вам сейчас надо бороться. Идите до конца. Я уверена, что на этот раз вам обязательно дадут квоту. Они же там… тоже люди!

– Спасибо…

Посетительница взяла мальчика за руку, и они пошли. Как-то очень медленно. Обычно в таком возрасте малыши, наоборот, бегают, а тут…

– Вы тоже ко мне?

– Да, Мая, я к тебе.

От неожиданности она плюхнулась на скамейку рядом.

– Джо? Как это?..

Он улыбнулся.

– От столицы до Твердилова – меньше семидесяти километров. Я получил твоё письмо и решил приехать. Сейчас я отвезу тебя домой, ты переоденешься и… ты ведь не против устроить небольшой вечер воспоминаний?

– Мне в магазин ещё. И Жорика из продлёнки забрать.

Он улыбнулся куда-то в сторону.

В подробной справке было всё. За сухими строчками сведений из бюрократических инстанций – вся биография Маи.

У неё двое детей, мальчишки. Старший, Джонни, родился в восемьдесят первом, ему уже 12 лет. Младший, Джордж – в восемьдесят пятом. Ему восемь, учится во втором классе, а ещё у них там есть продлёнка для учеников начальной школы. Мама на работе – Жорик в продлёнке. С отцом мальчишек она развелась, вернула себе девичью фамилию, сыновья – тоже Шиловские. Бывший муж переводит ей почтой алименты, но Мая их не получает. Сама, сознательно, отказывается получать переводы.

Да, она по-прежнему была той самой девочкой. Гордая? Нет, пожалуй. Скорее, это чувство самоуважения. Она не возьмёт денег от мужчины, не сумевшего стать достойным мужем и отцом. Даже на детей. Сама их будет кормить на восемьдесят тысяч нордландских марок в месяц. С задержками в выплате.

– Собирайся, Мая. Магазин отменяется – у меня в багажнике три пакета разной еды для тебя и твоих мальчишек. Жорика из продлёнки заберём. По дороге как-нибудь объяснишь ему, что сегодня у тебя – что-то вроде внепланового дежурства. У него же мама – доктор, так что время от времени она остаётся на суточное дежурство на работе. Жду тебя у входа!

Нечего внимание народа привлекать.

Он вышел и недолго бродил вдоль поликлиники. Вдали шла пожилая женщина с неестественно худым мальчиком.

– Мая, кто эти люди? Твои последние посетители, я имею в виду.

Она посмотрела на него и вздохнула. Потом села в его машину и кратко рассказала.

Бабушка – бывшая работница городского хлебозавода. У неё дочь – до недавнего времени работала продавщицей в галантерейном магазинчике, но была вынуждена уволиться, так как надо ухаживать за больным сыном. Муж дочери – в недавнем прошлом рабочий на местном автозаводе, сейчас завод почти банкрот, муж уволился, перебивается кое-как подработками в автосервисе. У мальчика рак. Спасти пока ещё можно, но операция дорогая. В нашей стране – только по специальной квоте, которую надо получить в департаменте здравоохранения. Они просили – им отказали. У дочери с мужем была квартира, они её продали, чтобы найти сыну на платную операцию за границей. Заграничная операция и курс реабилитации стоят сорок тысяч долларов США. Они хотели спасти деньги, вырученные от продажи квартиры, от инфляции – и положили всё на счёт в компании «Гермес». Компания «Гермес» оказалась финансовой пирамидой и лопнула. Решение суда о взыскании денег у них на руках, но шансов на его исполнение – ноль. Как они всё это пережили – Мая сама не понимает. Только что она выписала повторное направление на комплексную комиссию врачей-онкологов, которая должна дать рекомендацию провести операцию по квоте. Но... Она сильно сомневается, что дадут. Если не сделать операцию в течение года, ребёнок умрёт. А она, как обычный терапевт из поликлиники, больше сделать ничего не может.

Джордж глянул в окно автомобиля.

Ну что, идиот? Опять сам напросился. Вот и получай теперь. Они хотели спасти от инфляции деньги на платную операцию для сына и вложили их в «Гермес». «Гермес» лопнул. Живут теперь все вместе в квартире бабушки.

– Мая, ты знаешь их адрес и имя бабушки?

– Ты что – можешь им помочь?

О Вседержитель, помоги мне это пережить! Я же живой человек, в конце концов! Мая спросила это без малейшей издёвки или мрачной иронии – хотя наверняка успела прочесть в газетах о том, что «Беркуту» «Гермес» выплатил всё. И вскоре лопнул. Вот так, просто – ты можешь им помочь?

Да, и немедленно.

– Связь организуй! – это уже водителю.– С кем желаете поговорить?

– «Беркут», бухгалтерия. И притормози.

«Вольво» аккуратно съехал на обочину.

– Ганс Альбертович, добрый вечер! Лиандер. Уже домой собираешься? Ну и правильно. Вот сделай последнее дело – и домой. Объяснять детали долго, прими как указание. Я сейчас в городе Твердилово. Должен быть в местном ресторанчике «Созвездие». Срочно пришли мне туда курьера, при нём – из наших спецфондов, запишешь на моё имя. Документ завтра. Сто тысяч долларов США наличными. Ну, вот и выгреби из сейфа всю наличность, чёрт бы тебя побрал! Ладно, извини. Всё, пока. Подробности – завтра, заеду с утра.

Обернулся к Мае.

– Слушай, а… им хватит и на операцию, и на новую квартиру?

Или надо ещё?

Она смотрела на него, как на восьмое чудо света.

– Что это было, Джо?

– Пока что – только разговор. Поехали, заберём из продлёнки твоего Жорика. Ну, не смотри на меня такими глазами. Я не самый богатый человек в этой стране, но иногда могу себе позволить потратить сто тысяч зелени на благие дела.

– Спасибо!

Она крепко сжала его руку.

– Напиши мне на бумажке их адрес и как зовут бабушку.

До школы доехали за две минуты. Потом, до дома Маи, ехали молча: рядом с ней сидел мальчик. Он хотел, но боялся спросить; Мая хотела объяснить, но не знала, как; Джордж…

Как-то тяжело далась ему эта история с больным ребёнком. Сам от себя не ожидал. А и поделом. Твои отношения с Маей всегда строились ой как непросто – вот и не суйся лишний раз, куда не надо. Не тревожь старые душевные раны – свои и её. Хотел, олух царя небесного, поинтересоваться мимоходом – в честь кого она назвала младшенького Джорджем. А то сам не догадался. И вообще – в твоём возрасте уже пора называть вещи своими именами.

Мая тебя любила. Горячо и искренне. Может быть, и сейчас…

Его первая любовь сидела рядом. Её лицо – близко. Нет, ну как можно не увидеть эту красоту? У вас тут что, в этом вашем Твердилове – остались одни малолетние долбоёбы, для которых предел мечтаний – девица из порножурнала? Мая могла бы стать идеальной спутницей жизни – попадись ей настоящий мужчина. И была бы прекрасной матерью. Жорик, сегодня нас отвезут домой. Садись в машину и не шали. И Жорик сидит и не шалит. Симпатичный мальчик, кстати. Одет недорого, но чисто и аккуратно. Время от времени поглядывает на мужчину, сидящего по другую сторону от мамы.

Интересно, будь Жозефина в разводе с двумя детьми на руках – как сложились бы их отношения?

Мая тоже жила в хрущёбе. Массовое жилищное строительство, что уж там.

– Жорик, помоги донести сумки.

Мальчик решительно взял два больших пакета с едой. Третий взял Джордж. Пускай хоть сегодня Мая не бегает по магазинам, а заодно и на продуктах сэкономит. А может... Гм. А ведь это никогда ещё не приходило ему в голову.

Может, купить им сразу и новую квартиру? Явный плюс бытия участником… или всё-таки соучастником? – приватизации госимущества. Вот эта красавица 15 лет тому назад стала его первой женщиной. Сегодня живёт не очень. Может, отблагодарить её, купив ей квартиру? При его нынешнем уровне доходов – трата, не сильно отличающаяся от расходов его охранников, когда те бегают в ближайший ларёк за сигаретами.

Дверь открыл мальчик-подросток. Удивлённо уставился на незнакомца, пришедшего с мамой. Вернее... Он-то сразу его узнал.

– Здравствуйте. Вас зовут Лиандер?

– Джонни, как тебе не стыдно? У любого человека есть имя. Нашего гостя зовут Джордж Джорджиевич.

– Всё нормально! – он улыбнулся старшему сыну Маи. – Да, меня зовут Лиандер. Давай познакомимся.

Рукопожатие подростка оказалось неожиданно крепким.

– Значит так, мальчишки. Я – очень старый знакомый вашей мамы. Мы с ней много-много лет учились в одном классе. А ещё – она сделала мне очень много хорошего. Поэтому я решил к ней приехать и сходить с ней погулять. Вы нас отпустите?

Оба сына его первой любви заулыбались.

– Да, конечно, отпустим.

Скромно обставленная, но очень чистая, ухоженная квартира. Две комнаты. В одной явно живёт Мая, в другой – её сыновья. Пока его первая любовь переодевалась, Джордж был в комнате мальчишек. На диване, где, по всей видимости, спал старший – книжка. Серия «Школьная библиотека». «Повесть о Зое и Шуре».

Он её тоже когда-то давно читал. Та самая литературная байка, на основе которой сложился миф о героической девушке-партизанке, ставшей живым символом мужества советского народа в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками. Миф, так стремительно рухнувший в последние годы. Вот не тянул на воинский подвиг поджог нескольких крестьянских изб ноябрьской ночью. Единственное, что сумела сделать типа героическая как бы партизанка, – оставить в самом прямом смысле этих слов с голой жопой на морозе несколько семей простых крестьян. И вот эта

якобы речь перед казнью – мол, всех не перевешаете…

Джордж сглотнул. Не самое приятное воспоминание.

Несколько человек из «Омеги» были ранены. Пулями. Он их не пытал. Не выводил голыми на мороз. Не хлестал плетью. Не избивал прикладами винтовок в четыре руки. Просто раненые. Мужики-спецназовцы, прошедшие полный курс военной подготовки. Из них никто не смог сказать ничего. Страх. Ужас. Отчаяние. Ожидание смерти. Вот это последнее умоляющее «не хочу!» в глазах – хотя уже понятно, что всё равно будет. А вы... Пламенная речь, в письменном варианте – чуть не на страницу, произнесённая перед повешением? После ночных пыток? Хватит врать.

– Джон, и как тебе книжка? Нравится?

– Хорошая книжка, Джордж Джорджиевич. Я её и Жорику читал.

– Нам мама велела! – сообщил младший.

– Мама велела? А что так?

– Ей не понравился учебник, который выдали Джонни! Там неправильно написано.

– Да? А что там написано?

– А вот!

Старшенький взял со стола и подал ему учебник. Четвёртый класс школы. Рассказы по отечественной истории. Что-то вроде введения в школьный курс исторической науки. Потом начнётся более подробное изучение: история Древнего мира, история Средних веков... Рабовладение, феодализм, капитализм. Проходили.

Джордж снова невольно поморщился. Под чутким руководством Таисии Кононовны проходили. Не утерпела, старая сволочь. В 12 часов дня отбила, от имени школьного коллектива, телеграмму в Мошковец – горячо приветствуем госкомитет по чрезвычайному положению. А около семи вечера Джордж пришёл на пресс-конференцию, сломал нос председателю КГБ и идейно похоронил всю затею. А в двенадцать... Когда старая сука отбивала телеграфом свои приветствия, у него на руках тряслась в ужасе Финка, а по дому шатались стаями какие-то совершенно левые люди. Менты, следователи, адвокаты, взрывотехники, врачи, работники труповозки... Мерзость разорения после погрома, устроенного чекистами.

Эээ, ладно. Всё в прошлом. Сейчас он сидит в квартире Маи и рассматривает учебник по истории, который ему подал Джонни, её старший сын. Новое издание, этого года. Яркая, красочная обложка. Ничего особенного: вид Красной площади Мошковца, одна из башен Кремля, на башне – триколор Северной Федерации. «Рассказы для детей по родной истории».

– И что именно не понравилось вашей маме, парни?

– Ох... Всё не понравилось! – женский голос над ухом.

Мая уже вернулась. Простое, скромное, чем-то напоминающее традиционный народный костюм, длинное платье синего цвета. И в нём она была восхитительна. Нет, вот как можно не заметить такую красавицу?

– Так, вопросы истории – на потом. Мальчишки, я иду гулять с вашей мамой.

Под руку вывел её из подъезда, помог сесть на заднее сиденье «вольво», сам сел рядом.

– В ресторан «Созвездие».

Не удержался.

– Мая, прости, если что... Не могу не спросить. Ты же красавица. И дом ведёшь превосходно. Неужели рядом не оказалось ни одного приличного мужика?

Она подняла на него глаза.

– Джо, один раз я уже вышла замуж назло. Хватит.

Действительно – хватит. Вопрос закрыт. Она вышла замуж вскоре после того, как Джордж нашёл своё счастье в лице Марии. Неужели – до сих пор? И что она в нём такого нашла? Но это – позже, позже. Самому тяжело от таких разговоров. Поэтому… – А что с учебником не так?

– Новый, очень прогрессивный учебник. С плюрализмом мнений, – она не скрывала злой иронии в голосе. – Детишкам, например, сообщают, что когда наши войска освобождали Германию, то местное население в ужасе бежало в американскую зону оккупации, потому что советские солдаты отличались особой жестокостью.

Помолчала и всё-таки закончила.

– А в Прибалтике вообще немецкая оккупация сменилась советской, только и всего.

Ещё пауза. Мая ведь наверняка в своё время прочла «Альтернативное экспертное заключение народного депутата Лиандра о событиях в Вильнюсе». И про его награждение литовским орденом Трёх Звёзд сообщали в новостях по телевизору.

– Поэтому я им строго-настрого наказала прочесть для начала «Повесть о Зое и Шуре». Плюрализм – так уж плюрализм, правда?

– Пускай читают, хорошая книжка. Я бы, правда, им ещё рассказал... Помнишь, у нас в школе был стенд с фотографией моего деда Тушера в военной форме и с фрагментами его воспоминаний о войне?

– Да, был такой.

– Ну, вот и пересказала бы мальчишкам. Про сожжённую деревню. Про людей, которые зимой в тридцатиградусный мороз выживали в лесу в землянках... Короче, а какого хрена наступающим советским бойцам было любить немецкое население? За какие заслуги? За наших парней и девчонок, которых они у себя эксплуатировали как рабов? Вот солдатики фрицев и не любили.

Ибо не за что было.

Ответить женщина не успела – автомобиль парковался у ресторана.

– «Санитарный день». Джо, у них…

– Мая, для всех прочих у них сегодня действительно санитарный день. Пойдём!

Это был не самый большой ресторан города. Но всё равно – сидя в зале только вдвоём с Джорджем, Мая чувствовала себя как-то неуверенно.

– Как ты это сделал, Джо?

– Обыкновенно. Ресторан теперь частный. Хозяину позвонили из службы безопасности главы государства и поинтересовались – сколько он в среднем получает прибыли за один вечер работы ресторана? Не обижать же человека. Когда ему предложили аналогичную сумму, он и вовсе решил, что со спецслужбами надо дружить. И сообщил, что отныне всегда готов по первому звонку. – Зачем тебе это?

– По-твоему, Мая, вечер с тобой не стоит пары тысяч американских денег? За встречу!

Они звякнули бокалами.

– И вообще, если хочешь знать, я чувствую себя немного виноватым. Эту встречу надо было устроить значительно раньше.

– А почему вдруг ты захотел меня увидеть?

– Во-первых, ты написала мне письмо, с которого удивилась вся моя канцелярия. Они не ожидали, что кто-то, ради выхода на меня, просто возьмёт адресно-телефонный справочник Мошковца, найдёт там адрес Службы безопасности президента и напишет по нему. Потом почта доставит письмо... У нас на фасаде здания стоят камеры наружного наблюдения – так забавно порой смотреть, как прохожие, заметив, мимо чего они идут, прибавляют шаг. Инстинктивно как-то.

– Справедливости ради, я бы тоже прибавила шаг.

– Но вместо этого ты села и написала мне письмо. Потому что вот такой я тебя и помню. По решимости ты всегда давала фору многим мальчишкам в нашей школе.

– Нет, ты знаешь... Первое, что я сделала, когда отправила тебе письмо, то подумала – ну вот зачем? Я же тоже газеты читаю, телевизор смотрю. Я знаю, какие у тебя отношения… с прошлым.

А тут – зовут на встречу выпускников.

– Вот я и подумал. Зачем мне встреча выпускников, если единственная, кого я хочу видеть, – это ты. Костю Первого я исправно вижу минимум раз в квартал, когда он приезжает в «Беркут» с договорами на поставку сельхозпродукции. Тео… в смысле – Теся вообще какое-то время была моей любовницей. И только с тобой не виделись. Короче, я подумал – и решил. Встречу выпускников мы устроим с тобой отдельно, а что касается школьного мероприятия... Составьте список – чего и сколько надо. Какой выпивки, какой еды, в каком количестве. Я организую. И – не возражай. Имею право помочь бывшим одноклассникам в проведении встречи выпускников.

– Осталось уговорить Таисию Кононовну всё это принять.

Джордж не выдержал – рассмеялся.

– Мая, ты всё-таки неисправимая идеалистка. Была бы Таисья той, кого она из себя корчит – новый учебный год в сентябре 1991-го начался бы с новым директором школы и новым учителем истории. В той ситуации, в которой она оказалась, настоящие идейные садятся и пишут заявление по собственному – не желаю, мол, с вами, иудами, дальше дела иметь. Вот вам моё громкое фэ и вагон презрения – и расстанемся. Так что – не переживай.

И поставленного мной шампанского выпьет, и закуски отведает.

Мая тяжело вздохнула.

– Не мне тебя судить, Джо. Хоть ты и ошибаешься. Что я о ней знаю, говорит о другом.

– Да? И о чём же?

– Ну, например, в нашей школе до сих пор работает пионерская организация. Конечно, уже не как часть всесоюзной, а как местное объединение. И учебники там ещё советские. А почему она осталась... Чтобы хоть сюда, в её школу, не допустить… – она замолчала.

Джордж улыбнулся.

– Ты хотела сказать – не допустить никаких альтернативных мнений о событиях в Вильнюсе? Мая, не надо меня бояться. Я уже давным-давно взрослый мальчик и, пожалуй, лучше других представляю, сколько народа в этой стране желает моей смерти, потому что считает меня предателем. Только... Я той стране войну не объявлял. Служить ей я не хотел никогда – это правда. Не собирался ей отдавать никакие «долги перед родиной», потому что ничего у неё не занимал – тоже правда. Но воевать? Жили бы как соседи по даче, друг друга не трогая. Но ей не хотелось жить в добром соседстве. Ну что же – это был её выбор. Как говорил кумир нашей Таисьи товарищ Стальной, если немцы хотят истребительной войны – они её получат. Вот и получили. Извини, я опять о чём-то не о том заговорил.

Он взял женщину за руку.

– Мая, можно два личных вопроса?

Она подняла глаза и кивнула.

– Скажи, а зачем ты написала то ходатайство в суд в 82-м? Там ведь всё написано твоей рукой, то есть инициатива была твоя.

Она снова опустила взгляд.

– Несправедливость, – произнесла после долгой паузы. – Это была какая-то вопиющая несправедливость. Ты этого не заслуживал. Я не знаю, что надо было с тобой делать. Может... Может, надо было бы отправить тебя на срочную службу в армию, но – не под суд. Это была огромная, трагическая ошибка.

– И ты попробовала её исправить.

– Да. Что я ещё могла сделать? Вот как с этим мальчиком... Что я ещё могу, кроме как выписать ему направление на обследование особой медицинской комиссией? Но если не выписать… Кстати, да. О мальчике и его бабушке.

К их столику незаметно приблизился охранник.

– Джордж Джорджиевич, по вашему распоряжению прибыл курьер с деньгами.

– Пригласи.

Молодой человек в форме «Беркута» с инкассаторской сумкой.

– Всё точно?

– Ровно сто тысяч долларов США наличными.

– ОК, иди, погуляй пока.

Он протянул сумку Мае.

– Передай им это сама.

Женщина раскрыла сумку и некоторое время ошарашенно смотрела внутрь. Да, плотные пачки американских денег, в основном – крупного достоинства.

– Да, и это... Наверное, о твоей безопасности и безопасности этой семьи тоже надо подумать. У вас-то в квартирах нет сейфов и охранников при входе.

– Спасибо… – растерянно произнесла Мая.

– Не стоит благодарности. Если я могу себе это позволить – то почему бы и нет? Лучше скажи мне…

Он выдержал паузу. Всё-таки непросто такие вопросы задавать.

– Мая, а вот тогда, 15 лет назад – что ты во мне такого нашла?

Ты же даже ростом была выше.

Это определённо было какое-то проклятие в его жизни. Большинство 175-сантиметровых мужиков прекрасно живёт с этим всю жизнь, и никто им никогда ничего не скажет. Мужчина среднего роста. А их класс…

Выше всех, чудо-богатырь, был Витька – сто девяносто один сантиметр. Когда на физкультуре мальчиков строили по росту, Джордж был пятым. А когда по росту строили весь класс – восьмым. Девочки у них тоже были высокие. Мая в общем строю была шестая. В Маю был влюблён Витька. Поэтому, когда ему показалось, что девушка как-то чересчур много смотрит на Джорджа, он вмиг припомнил народную мудрость: твой номер восемь, будет надо – спросим.

А потом…

Это ему уже Костя Первый рассказывал, когда они обмывали договор с «Беркутом» на поставки фермерской продукции для сотрудников. Джордж весь вечер потягивал из стакана слабую концентрацию виски, смешанного с содовой, а Костя угощался от души. Порядочно захмелев, рассказал всё.

Первым мальчиком Маи всё-таки стал Витька. За полгода до Джорджа. И это был предел мечтаний чудо-богатыря. Как он удержался от того, чтобы разболтать всё сразу? Наверное, боялся только того, что не будет продолжения. Мая дала понять – хоть слово скажешь, больше меня не увидишь. И чудо-богатырь терпел. А Мая... Ей нужен был опыт, чтобы стать первой девочкой Джорджа.

На следующий день после выпускного и их ночи Джордж уехал из родного посёлка. А Витька... Деревня всё-таки, не скроешь. Он узнал всё вечером. Впервые в жизни серьёзно напился, прихватил в гараже монтировку и пошёл убивать Джорджа. Который уже был в другом городе. Тогда пьяный Витька заявился под окна Маи и громко, на всю улицу, высказал всё, что о ней думает. В подобающих случаю выражениях. Соседи, от греха подальше, вызвали участкового, так что утреннее похмелье настигло Витьку в камере предварительного задержания.

Витька готовился поступать в военное училище, в десантуру. Поэтому и извинения были, и магарыч участковому, чтобы спустил всё на тормозах. Чудо-богатырь очень быстро свинтил потом в десантное училище, а дальше... Окончание училища с отличием, Афганистан. Сейчас Витька – безногий инвалид, ветеран боевых действий. Орден Красной Звезды ему выписали. Так что, Джо, если вдруг ты с ним пересечёшься – то не надо. С ним судьба уже рассчиталась за всё и сразу.

Но сейчас – сейчас они сидели в ресторане с Маей.

Она опустила глаза. Сейчас бы вскочить и убежать под благовидным предлогом, но… доллары для мальчика и его бабушки.

Нет, уйти нельзя.

– Сначала мне было очень тебя жалко, Джо. Посёлок же маленький, и все всё знали. Даже если не говорили вслух. Не было в вашей семье ни мира, ни лада, ни любви, ни согласия. Внешнее благополучие – да. А твои мать с отцом друг друга терпеть не могли. И оба они не могли терпеть тебя. Твоя мама тебя родила в надежде спасти семью – и быстро поняла, что ничего из этого не выйдет. А ты уже был.

Она отпила из бокала и продолжила.

– Наверное, я была плохой комсомольской вожатой. И так и не смогла тебе объяснить. Что есть твой папа-жулик – и есть наша страна, наша Родина. И партия, которая родиной управляет. И партия – это больше, чем два негодяя, даже если один из них – член ЦК. Ты не любил их, не любил свою мать – идейную коммунистку – и через них не любил всю нашу страну. И это меня очень задевало, потому что было несправедливо и неправильно. А ещё – я видела, что ты ни в чём этом не виноват. И пыталась тебя перевоспитать. Но объяснить тебе тихо – ты не слышал, а кричать громко – ты тут же воспринимал меня как копию твоей мамы. Будто я такая же.

Она не выдержала – в глазах блеснули слезинки.

– Мая, извини, если я тебя обидел. Но... За что ты меня полюбила?

Он взял руку женщины в свою.

– Пойми меня правильно, Мая. Я терпеть не могу даже мыслями возвращаться в те времена. Мне это больно. Но... Среди той боли была ещё и ты – пожалуй, единственное светлое пятно. И раз уж выпал такой случай – я хочу попробовать понять, как оно так получилось? Жалость, сочувствие... Это я понимаю и благодарю тебя. Но... Из жалости не становятся первой женщиной. Значит – ещё что-то было?

– Твои поделки из дерева. Резной портрет директора школы твоей работы – он до сих пор в школьном музее на видном месте. Это было твоё. Ты мог бы стать самым завидным женихом и самым лучшим мужем в нашем посёлке. Не из-за папы-председателя. Ты нашёл своё дело, и ты его любил. У нас с тобой могла бы получиться замечательная семья. Но вышло иначе.

Он передвинул стул, сел рядом. Мая уткнулась ему в плечо и расплакалась.

– Мая, прости меня. Я и предположить не мог, что…Она улыбнулась сквозь слёзы.

– Не ты один. Большинство людей вообще мало что видят, кроме себя.

…Домой Жозефина приехала около двух часов ночи. Для хозяйки модельного агентства и сети салонов красоты – не такая уж и редкость.

В кухне горел свет. Джордж... Похоже, он заснул прямо на их любимом диванчике. Сидел, что-то делал – и заснул. Жена осторожно подошла к нему.

Карандаши, листки, наброски на бумаге. Творческими делами он нередко занимался именно на кухне. И по ночам, да.

– Гео…

– А? – он проснулся почти мгновенно. – Финка?

– Доброй ночи, любимый. Я приехала с работы, а ты здесь.

Она присела рядом. Спросила совершенно серьёзно:

– Милый, ты в порядке? Как прошла твоя встреча?

– Вот как-то так…

Он взял со стола один из листочков и протянул жене.

Ага, опять его любимое – наброски карандашом. Силуэт – молодая женщина-врач в медицинском кабинете. И несколько строчек ниже.

Ты не пиши мне о любви,

Ведь сердце жгут воспоминанья. Все наши детские страданья Судьбою купаны в крови.

Оборвалась тугая нить.

Наш праздник так похож на траур.

И в лабиринтах Минотавра

Нам вечно суждено бродить…

5

А в Мышино он всё-таки приехал. Как время позволило. В начале июня.

И то сказать – давно собирался, но... То некогда, то настрой не тот.

Около двух лет тому назад сестра Ева подарила ему родительский дом. Иных совладельцев к этому времени не осталось. Папашу сначала осудили с конфискацией, а вскоре расстреляли; брата Джозефа – тоже осудили с конфискацией, и он погиб в колонии; несчастный случай на производстве. Мать повредилась умом и умерла в психушке. Оставались Ева и Джордж.

Сестра хотела с ним увидеться, он не стал этого делать. Да, в отличие от брата и матери, она не давала на него обличительных свидетельских показаний; протоколов её допросов с её подписью в деле не было. И даже вроде не придерёшься – Ева в тот момент училась в другом городе, осваивала профессию. Но... Впечатление было такое, что она просто хотела спрятаться, отстраниться от всего происходящего. И он отпустил её с миром. Иди своей дорогой.

Она, похоже, расценила его молчание иначе. На фоне всех публикаций о внезапных смертях участников его дела... Сейчас она монахиня, матушка Евстолия. Патриарх Мошковецкий сплавил её восстанавливать обитель километров за 600 от столицы. А дом… Он до сих пор не решил, что с ним делать.

Выстроив большинству жителей «Нового пути» каменные двухэтажные домики, себе председатель Тушер оставил большую крестьянскую избу-пятистенку с приусадебным участком и огородом. Причём располагалась она на холмике в самом центре посёлка. Местные шутили – это для того, чтобы председателю всё было видать, что в колхозе творится. Впрочем, вид получался живописный: въезжаешь на центральную улицу посёлка, а тут изба как игрушка, всё Мышино украшает.

Потом дом наследовала дочь председателя и его зять, Марк Лиандер; потом... Конфискованную долю отца Еве разрешили выкупить у государства в своё владение, долю матери она унаследовала; брат Джозеф к тому времени уже успел погибнуть в колонии, брат Джордж почтой прислал отказ от наследства в письменной форме. Чтобы потом принять по дарственной весь дом.

Сейчас чудесная изба была скрыта глухим железным забором около трёх метров высотой, выставленным по периметру участка. Проживал здесь по доверенности, заодно и охраняя дом, дальний родственник Рудольфа, поляк Мацеевич.

Хозяина он принял со всем возможным почтением. Да, вельможный пан, всё, как вы говорили. Сад обихаживаю, дом поддерживаю в должном состоянии. Вот квитанции об уплате всех налогов и сборов.

Джордж долго ходил по дому. Ветхость и запустение. Мацеевич, похоже, действительно старается поддерживать дом, но... Это жильё изначально строилось для большой семьи. Одному человеку не углядеть. Да и время своё дело делает. Разрухи в доме нет, а пыли – много. Какая-то совершенно незнакомая мебель и обстановка. Опять же – когда у арестованного за хищение государственного имущества в особо крупных размерах председателя «Нового пути» изымали ворованное – здесь прошёл основательный обыск со вскрытием полов и прочими подобными действиями. А по описи вывезли почти всё ценное имущество, конфискованное по решению суда.

Сжечь бы всё к х.ям! – мелькнула первая мысль, но... Рука не поднимается, чёрт возьми. Хотя идёшь по комнатам – хоть бы одно приятное воспоминание, а? Нет, увы. Тут вечно ссорились с матерью. Это бывшая комната отца – здесь он показывал Джорджу двести тысяч марок наличными, а сын усмехнулся и ответил – себе оставь, тебя за них расстреляют.

А вот из садовых яблок Мацеевич готовил неплохой сидр. Угощал, Джорджу понравилось. Х.р с вами, живите пока. Вышел на улицу.

Странное дело!

Деревня же – новость о том, что кто-то чужой приехал, разлетается мгновенно. И обязательно найдётся пара-тройка пейзанок, а то и мужиков – полюбопытствовать: а кто приехал-то? Да о жизни порасспросить, о городских делах…

Служебную чёрную иномарку со специальными номерами опознали, похоже, все. Кто приехал? Понятно кто. И поэтому... Проходи, проходи, иди по своим делам, не задерживай.

Когда он успел их всех так напугать? Презирали бы, считали бы, раз уж в тюрьме сидел, бандитом – хоть бы кто, да подошёл бы какую-нибудь гадость под видом приветствия сказать. Никого! Ходят люди по своим делам, зыркают, а потом – дальше идут.

Какое-то чужое, совершенно незнакомое место. Такое впечатление, что если когда его и видел – то только по телевизору. Можно же, например, посмотреть какой-нибудь фильм-путеводитель для туристов, рассказывающий, ну, например, о Париже – а потом приехать во французскую столицу и довольно свободно в ней ориентироваться. Ага, в фильме показывали. Здесь эта улица пересекается вот с этой, а налево – тот самый знаменитый переулок, где жил великий... А пройди пешком один квартал – будет площадь, а на площади – памятник гениальному... Вот посмотрел когда-то фильм о посёлке Мышино. Куда идти – понятно. А в целом – абсолютно чужое место.

Объяснил водителю, как проехать на кладбище на окраине посёлка. Припарковались. Вышли.

И ровно в этот момент грохнули выстрелы. Где-то далековато.

Залп.

– Шеф! – охранник в секунду впихнул Джорджа обратно в салон и выдернул из кобуры табельное оружие.

Следующий залп. Потом третий.

– Ложная тревога! – усмехнулся Джордж. – Знаешь, что это было? Это залпы над могилой. Какого-то офицера хоронят. Пойдём посмотрим.

Одёрнул на себе водолазку. Июнь, жарко, оделся легко. Впрочем, водолазка особая – из пуленепробиваемого материала. Глава одной из важнейших спецслужб страны – по должности положено.

Водителя оставил на месте, двое охранников шли по бокам.

Новых похорон в тот день не было. Просто у недавней могилы стояли трое парней в десантных тельняшках и беретах, а четвёртый, безногий, сидел в инвалидной коляске. Все при пистолетах. Из них, похоже, они и давали залпы, отдавая последние почести военному покойнику.

– Шеф?.. – второй охранник посмотрел на него столь же вопрошающе – типа, надо ли вам туда? Получив в ответ взгляд, что надо – на всякий случай демонстративно расстегнул кобуру с табельным оружием, вытащил свой пистолет, передёрнул затвор. Десантники обернулись на знакомые звуки опасности как один.

– Мир вам, уважаемые! – обратился к ним охранник. – Пожалуйста, уберите ваше оружие. Служба безопасности Президента Северной Федерации. Давайте обойдёмся без недоразумений.

– Да мы и не собирались! – спокойно отвечал один из десантников.

Они убрали свои пистолеты.

Да, всё верно. Свежая могила принадлежала учителю Карлу. А отдать ему долг памяти пришёл Виктор. Со своими, надо полагать, боевыми братьями, ныне помогавшими безногому инвалиду-колясочнику в его передвижениях.

– Здравствуйте! – кивнул им Джордж, ближе подходя к могиле бывшего учителя. Парни кивнули в ответ и подвинулись.

Могила как могила. Свежая. Рыхлый холмик земли, еловые венки с лентами, в холмик воткнута деревяшка с прибитой к ней фотографией покойника.

– Ты тоже приехал почтить его память? – в голосе колясочника была слышна плохо скрываемая издёвка.

– Можно и так сказать.

Джордж обернулся и посмотрел на бывшего одноклассника.

Без ног Виктор, конечно, был значительно короче своих былых ста девяноста одного сантиметра. Но видно – сдаваться не собирается. Как минимум, регулярно качается в спортзале на тренажёрах.

– Мне дорога память о нём, – продолжал Джордж, спокойно глядя на бывшего школьного чудо-богатыря. – Помню его страстное и волнительное выступление на моём суде 82-го года.

– Ну, и как тебе результаты работы твоих карателей? Рассчитался за пламенное выступление?

– Витька!.. – один из сопровождавших его десантников попытался успокоить колясочника, а охранники Джорджа приблизились на максимально короткую дистанцию. Жестом Джордж остановил их.

– Спокойно, не нагнетайте. Виктор, конечно, очень хочет меня убить – но не здесь и не сейчас. Правда, Вить? Мечтаешь о трибунале по обвинению меня, Эльцера, Гонтаря, Хока и прочих – в измене Советской Родине? С последующим повешением по приговору где-нибудь на Лобном месте?

– Парни, вы чего? – самый, по-видимому, благоразумный из десантников попытался встать между Джорджем и колясочником.

– Вообще начать надо с гниды Горбатого! – спокойно отвечал инвалид. – А потом – да. До всех руки дойдут.

– Твоё дело, Виктор. В августе девяносто первого вы уже попробовали.

Повернулся к могиле бывшего военрука.

– Покойся с миром, Карл. Помню – поэтому не люблю и не скорблю.

Совсем было собрался уходить, но снова услышал голос Виктора.

– Вот одного не могу понять... За что мне – это (он показал на свою коляску), а тебе – всё остальное? Даже Майка в школе втюрилась в тебя. Хотя – ну что в тебе такого? «Твой номер восемь – будет надо, спросим!»

– Очередь моя подошла, Вить. Восьмого номера. Так что теперь спрашивать буду я. Бывай здоров!

Только когда уже почти подъехали к столице, охранник, сидевший спереди, решился спросить:

– Джордж Джорджиевич, а как вы научились так разговаривать с подобной публикой?

– Так – это как именно?

– Ну, они же были при оружии. И явно агрессивно настроены против вас. А вы их успокоили буквально парой слов.

– Против меня сегодня агрессивно настроена хренова куча народу. Только они все забывают: эта страна – уже не их страна. Так что не им мне указывать, что и когда я должен говорить.

– Извините, – охранник замолчал, полагая, что разозлил Шефа.

А Джордж, наоборот, находился в хорошем расположении.

– А ещё, – он тронул охранника за плечо, – есть такая легенда. Перед тем как стать единоличным владыкой Великой Степи, Чингисхан должен был сначала подчинить себе все прочие монгольские племена. И однажды состоялась решающая битва – кому быть в степи хозяином? Едва она началась – в степи разразилась сильнейшая гроза. А прикол там в том, что монголы жутко боялись грозы – они считали, что это великий бог Тенгри так гневается на людей. И старались от этого гнева спрятаться и переждать его. А Чингис – наоборот: крикнул «вперёд!» и повёл за собой свою армию. Естественно, он выиграл сражение. Уже после один из его приближённых спросил: великий хан, а как так вышло, что ты не боишься грозы? На что Чингис ответил: слишком часто я оказывался в степи в грозу без крова и совсем один. Вот и пришлось перестать бояться.

6

Первого сентября 1993 года Стефани пошла в новую школу, в Мошковце. А Барий Никалозович, что называется, отмочил.

Заполучив, по итогам Беловежского договора, себе в полную власть Северную Федерацию, Эльцер не собирался делиться этой властью с парламентом – Верховным Советом республики. А Верховный Совет…

До 1990 года в стране и президентов-то никаких не было. И, может, не было бы и дальше, не яви Михель Горбатый пример – власти генсека партии ему показалось мало, и в конце 1990-го он стал ещё и Президентом СССР. Тогдашний зампредседателя Верховного Совета Северной Федерации Барий Никалозович взял идею за образец; провёл точно такие же выборы уже в республике... Звёздный час, однако! Девяносто три процента голосов – не кот начихал. И вот после этого – вчитываться в какое-то там республиканское законодательство советских времён, из которого следует, что Северная Федерация вообще-то парламентская республика, а её президент – фигура скорее техническая? Идиотов поищите в соответствующих отделениях психоневрологических интернатов.

Первого сентября 1993 года Эльцер подписал указ № 1400 «О поэтапной конституционной реформе». Если одним словом: полномочия Верховного Совета прекратить, сам Совет распустить, на декабрь назначить референдум по новой конституции страны, превращающей Северную Федерацию в президентскую республику. Впрочем, затягивать двоевластие дальше тоже было смерти подобно: демократические реформы всё больше озлобляли резко обнищавший народ, а Верховный Совет…

Законодательство 1990 года предусматривало ещё и должность вице-президента страны. На которую в тогдашней суматохе определили отставного армейского генерала Хруцкого. Политических заявлений он почти не делал, охотно колебался вместе с Генеральной Линией. Большинство – за Эльцера и за реформы? Ну, и я за Эльцера и за реформы. Серая посредственность, ноль без палочки. Отставной козы победитель в позорной Афганской войне: лично в бой ходил, проявил мужество и отвагу... Вот только война от этого не стала менее проигрышной и менее позорной.

Увы, видимо, не зря придумали псевдонауку нумерологию. Отставная армейская серость Хруцкий, встав за спиной председателя Верховного Совета Руслана Имранова, дал примерно тот же эффект, который даёт ноль, ставший позади единицы. То есть удесятерил её.

Имранов, Имранов... Он идеально вписался в Перестройку и новое мышление. Этнически он был представителем одного из кавказских народов, репрессированных в сорок четвёртом. Плюс темперамент. Плюс внешние признаки учёности: Руслан Хасбулатович был доктором экономических наук и профессором; работу в Верховном Совете успешно совмещал с преподаванием в Мошковецком государственном университете, где заведовал кафедрой.

Плюс природное криводушие восточного человека.

Перемены вынесли его на должность Председателя Верховного Совета республики. Где он быстро оседлал волну народного протеста против обнищания и «прихватизации», устроенной Хоком. Он ведь даже из КПСС не выходил; партбилет до сих пор в наличии. Так что же вы, товарищи депутаты-коммунисты, от меня шарахаетесь? Я ни Партию, ни нашу Советскую Родину, считай, и не предавал – в отличие от... И вскоре они перестали шарахаться.

А переманить на свою сторону Хруцкого – много ли для этого надо? Что нам с тобой делить, генерал? Я от Советской Родины и коммунистической партии не отрекался; ветеранов Афганистана всегда называл исключительно героями и защитниками отечества... И вообще, соображай уже, портупея, куда ветер дует. Эльцером восхищались три года назад, а теперь от того восхищения – только злоба на дикую инфляцию, массовое закрытие заводов и фабрик, задержки пенсий и зарплат... Ты же допетрил тогда, в девяностом, что раз народ за президента – то и тебе надо быть за президента? Вот и теперь – должен скумекать, чью сторону принять.

А ещё есть такой могучий стимул для дружбы, как одна на обоих ненависть и презрение к алкашу Эльцеру, соплежую Егорке

Гонтарю и этому…

И Имранов, и Хруцкий в равной степени не могли терпеть президентского главохранника. У отставного генерала при упоминании имени этого негодяя, ещё в школе высмеивавшего понятие долга перед Родиной, сразу начинали зудеть все раны, полученные от моджахедов. А профессор Имранов... Он что, правда должен уважать это ничтожество с десятью классами образования?

И, конечно, оба люто завидовали. Нет, ну вот почему так? Один поход этого скота на пресс-конференцию ГКЧП, один удар по носу председателю КГБ – и нате получите: гарантированное место в мировой истории! Могильщик Советского Союза. На этом месте должен был быть я!!!

Первого мая «беркуты», личная гвардия этого мерзавца, быстро и решительно подавили красно-коричневые выступления в столице. Охранник снова отвесил им обоим смачную оплеуху. Нет, хватит это терпеть!

А ещё... С той приснопамятной осени 1991-го Охранник делал всё, чтобы не светиться в политическом пространстве. Громкие заявления о переменах, проекты реформ – пускай их озвучивают другие. А мы – мы так, Бария Никалозовича от беды бережём.

Технические служащие. И вообще – не до заявлений нам.

Как вице-президент страны, Хруцкий тоже имел доступ к сведениям повышенной конфиденциальности. Недавно в речь Охранника вошёл новый афоризм: когда он хотел сказать «не поспоришь», то говорил: нержавеечная логика! Да, когда эльцеровские приближённые дерибанили вывоз металлов из страны, то договорились, что большинство доходов от экспорта нержавеющей стали и родственных ей сплавов будут оседать именно на счетах, де-факто принадлежащих Джорджу Джорджиевичу. В качестве ответной любезности: полное невнимание господина Лиандра к экспорту алюминия, меди и медных сплавов, никеля… – на них свои желающие есть.

А ещё он называет армейскую службу по призыву не иначе, как призывным рабством. И ладно бы только называл. Вон тут Эльцер давеча брякнул на всю страну: к двухтысячному году у страны должна быть полностью контрактная армия! Это Алкаш сам допетрил, американские советники напели или?..

И ещё в ту же степь, сугубо личное. Бывший сослуживец по Афгану недавно поделился рассказом. Вчетвером, включая безногого героя Витьку, они ездили на кладбище в посёлок Мышино – отдать последние офицерские почести Витькиному учителю-военруку, убитому ментами при разгоне первомайских демонстраций. Точнее, по всем признакам, убитому по личному заказу Охранника – в обмен на предоставление им своих «беркутов» для разгона митингующих. И столкнулись на кладбище с Охранником, приехавшим, по всей видимости, заценить качество работы мусоров президентского главмента Эринга. Сдержанно, но гневно пересказав, как Охранник глумился над памятью покойного и издевался над инвалидом Витькой, сослуживец, в конце концов, вдруг выдал неожиданное: ты знаешь, а он, похоже, шайтан. Обычное уголовное быдло, в последние пару лет везде повылезавшее из грязи в князи, так себя не ведёт – ему наглости не хватает. Не дворовой борзоты, а именно наглости. Похоже, Охранник действительно уверен, что он победил окончательно и теперь Северная Федерация – это его страна. Ну, или Эльцера и его. А мы все – грязь под их ногами.

И ведь было что-то в этих словах.

Сам генерал Хруцкий Охранника не видел уже довольно давно. Весь последний год Эльцер почти не приглашал его даже на обязательные протокольные мероприятия и совещания. Переметнулся к Имранову – вот и сиди в Верховном Совете, засранец, а дела государственной важности без тебя решим. А по проекту новой конституции должность вице-президента вообще не предусмотрена.

А вот когда звали…

Охранник обычно сидел где-то в дальнем конце стола и голос почти не подавал. Сидит, слушает, иногда делает какие-то пометки в блокноте. Время от времени обводит взглядом весь стол. Мужчина средних лет, среднего роста, средней комплекции... Даже его любимые изумрудно-зелёные пиджаки в последнее время стали какого-то иного оттенка, более болотного, что ли.

И чаще всего ближе к концу заседалища, голос президента:

– Джордж Джорджиевич, а ты что скажешь?

А про Эльцера давно известно, что у него мнение последнего посетителя его кабинета.

А ещё – кажется, именно Охранник и есть самый эффективный силовик в окружении Алкаша. О том, как он проводит заседания коллегии Службы безопасности президента, ходят легенды. Кажется, он ещё ни разу ни на кого не повысил голоса на тех заседаниях. В крайнем случае, может посмотреть на провинившегося и сообщить таким тоном, каким сообщают о погоде на завтра: это уже вторая ваша ошибка. После третьей – вас здесь не будет. Да-да, исправить и доложить. Каким способом исправить? А вот это уже не мои проблемы. А когда тебе говорит «завтра вас здесь не будет» человек, по некоторым, весьма упорно циркулирующим слухам, за один раз лично перестрелявший целую группу спецназа КГБ... Эринг, вон, на своих коллегиях на ментовских генералов чуть не матом орёт – а толку шиш без масла.

А сегодня Эльцер открыто объявил войну. Верховный Совет распустить, назначить на 12 декабря всенародный референдум по проекту новой конституции страны.

Хруцкий снял трубку. Да, надо срочно вызвать на конфиденциальный разговор Альберта. Он, конечно, сукин сын, но без него не обойдёшься.

У Эльцера есть одно неоспоримое преимущество: вокруг него сложилась команда, не на жизнь, а на смерть объединённая общими интересами. То, что эти интересы в основном корыстные или даже воровские... Оставьте эти разговоры о морали в пользу бедных. Вокруг Алкаша – крепкая, сплочённая шайка, понимающая, что они все в одной лодке. Поэтому тот же министр внутренних дел Эринг может сколько угодно не переносить на дух Охранника, но, как только понадобится, съездит к нему и перетрёт за использование «беркутов» в разгоне красно-коричневых демонстраций. И Охранник даст ему людей. Что же касается Верховного Совета…

Эльцер допёк много кого. Его не любит вчерашний актив КПСС – за то, что «предал партию». Его не любят радикальные леваки – за то, что повернул страну к капитализму. Его не любит население, сильно обнищавшее за последнюю пару лет. Его терпеть не могут невесть откуда вылупившиеся монархисты и православные активисты – они от президентских реформ ждали поворота к святой Нордии-матушке, а получили союз с безбожным Западом. Его не могут терпеть анархисты, потому что они вообще никакую власть не любят. Его не могут терпеть фашисты, потому что вокруг Алкаша то евреи, то немцы, то какие-то мутные персонажи типа Джорджа Джорджиевича, при рождении бывшего Джорджем Марковичем.

И вот давайте оставим пафосный бред из общей серии «все патриоты Отечества встали в едином строю против антинародного режима!» для пропагандистов. Этот красно-коричневый сброд встал в тот единый строй только по одной причине: есть Эльцер, против которого можно дружить. Убери этот раздражитель – и начнётся такая резня промеж «победителей», что Гражданская война начала века покажется детскими сказками. Но здесь и сейчас – да. В одном строю и тоскующие по тридцать седьмому году красножопые недоумки, и ряженые казачишки с хоругвями и иконками «святого царя-страстотерпца, умученного безбожниками-большевиками». И ещё где-то сбоку нацик Альбертушка.

Объективности ради – он ведь тоже из отставных военных. Бывший армейский генерал-майор Альберт Мак-Алестер. В последние годы просветившийся всевозможными «протоколами сионских мудрецов» и превратившийся в довольно заурядного фашиста. Но буйного, умеющего зажигать толпу национал-е.анатов на митингах. Он может, случись надобность, собрать в короткое время и выставить до тысячи молодых, здоровых, агрессивно настроенных боевиков-нациков. И поэтому сейчас он нужен.

Втроём они собрались в кабинете Имранова в здании Дома Советов. Работал телевизор; в вечерних новостях транслировали обращение президента Эльцера к народу с разъяснением сути и мотивов подписания им указа о конституционной реформе. Вполне ожидаемый текст, ничего сенсационного. Последние годы страна, порвавшая с советским прошлым и взявшая курс на самостоятельное развитие, идёт по пути демократических преобразований. В этом её поддерживают правительства и народы соседних стран – бывших союзных республик. Возврат в СССР невозможен; всякий, кто об этом мечтает и строит подобные планы, потерял разум. Однако внутри страны до сих пор значительны силы, мечтающие о реанимации Союза. Их главная опора – законодательство страны, во многом остающееся советским. Такая ситуация недопустима, поэтому поэтапная конституционная реформа, начало которой кладётся здесь и сейчас указом № 1400, есть не роскошь, а необходимость, главная насущная потребность сегодняшнего дня. И, в конце, знаменитое президентское заклинание: верю! Верю, дорогие нордландцы, что вы не хуже меня понимаете необходимость реформы, а поэтому поддержите её и отвергнете безумные идеи, ныне царящие в Верховном Совете страны. Верю в вас и в ваш разум.

– Значит, что мы имеем на данный момент? – Хруцкий всё-таки был самым рассудительным из всей троицы, поэтому взял слово.

Де-факто Барий Никалозович Эльцер только что совершил государственный переворот и грубо попрал действующую Конституцию страны. Но оформить это соответствующим актом должен Генеральный прокурор Северной Федерации. Эту должность сейчас занимает Виктор Ильюшенко – вполне лояльный нам товарищ, в 1991 году поддерживал КПСС и ГКЧП. Так что, полагаю, организовать его публичное выступление в Верховном Совете с предъявлением обвинений Эльцеру прямо с трибуны проблемой не будет.

Проблема у нас в другом. Точнее, две проблемы.

Имеющихся в наличии активных сторонников Верховного Совета (не употреблять же слово «боевиков», правда?) в столице достаточно только для того, чтобы не допустить его принудительного роспуска и разгона силовиками, лояльными Алкашу. А нам нужны силы, достаточные, чтобы, случись такая необходимость, можно было осуществить полноценный захват Мошковца. Чтобы всё по классике: почта, телеграф, телефон, банки, газеты. И, конечно, телевидение! Сейчас оно целиком под контролем Эльцера. Поэтому – срочно необходимо стянуть в столицу все лояльные нам силы. По амбарам и по сусекам наскрести всех, кого только можно. Вплоть до национал-бандитов, превративших часть Молдавии в «Приднестровскую народную республику». Да, Альберт, этим придётся заняться тебе.

И второе – кворум. После доклада Генерального прокурора Верховный Совет должен своим решением немедленно отстранить Эльцера от власти и назначить исполняющим обязанности президента нынешнего вице – Хруцкого. Который первым делом отменит указ № 1400 и продлит полномочия Верховного Совета. А для принятия подобных решений нужен кворум: не менее двух третей от наличного состава депутатов Совета должны находиться в зале и не менее двух третей от присутствующих должны одобрить и доклад прокурора, и отстранение Эльцера, и назначение Хруцкого исполняющим обязанности.

И – агитация. Всеми доступными способами. Везде. Охватить все целевые аудитории.

…Всё-таки Академия Генерального штаба, успешно оконченная когда-то Хруцким, – не кот начихал. Генерал – это, как и настоящий коммунист, в первую очередь – вдохновитель, руководитель и организатор.

Так что – срочно. Немедленно. Сей же момент. Установление контактов со всеми депутатами, разъяснительная работа с каждым; кто ещё не вернулся из летних отпусков – вытребовать в столицу любой ценой. Явных сторонников советской власти среди нынешнего состава – около половины всех депутатов; многие в отпусках и у себя в регионах. Чуть менее 30% – это представители либеральных фракций, лояльных Эльцеру. Они, скорее всего, немедленно согласятся с самороспуском и ни на одно заседание не придут, чтобы не было кворума. Но... Они же индивидуалисты. И проповедуют идеологию индивидуализма. Поэтому – работа с каждым, персонально. Грозить, подкупать, уговаривать. Наверняка найдутся те, кто, из страха или из корысти, придёт на решающее заседание.

А ты, Руслан Хасбулатович, немедленно садись и пиши обращение к коллегам и к народу. Первая подпись должна быть твоя – Председателя Верховного Совета.

7

– Что с тобой?

Джордж вздрогнул. Пока ещё непривычно.

Юрисконсульт Михель Борщ оказался прав: время и труд. Несколько месяцев молчания закончились. Уже неделю Стефани обращается к нему на «ты». Папой пока не зовёт, но…

Поздний вечер. Жозефина опять задерживается: у неё в модельном агентстве полным ходом идёт подготовка к первому настоящему выходу в свет. Её девушки-модели должны пройтись по подиумам европейской Недели высокой моды в Милане. Хотя... Пожалуй, оно и к лучшему. Пускай торчит ночи напролёт на работе, чем сидеть здесь, на их любимой кухне, и…

Она очень остро всё чувствует. У Гео опять что-то не так на работе. Вернее, понятно что.

Уже две недели вся страна живёт какой-то странной, двойной жизнью. Провинция в основном угрюмо молчит, а в столице…

Здание Верховного Совета, так называемый Белый дом, окружено милицией министра Эринга, но окружение недостаточно. Да и моральная обстановка среди ментов... Большинство – уже люди новой формации, служат за деньги и личные выгоды. Пока что денег хватает, чтобы платить им столько, чтобы они сохраняли лояльность. Но чисто психологически... Сколько ещё будет длиться эта странная... Её даже осадой не назовёшь – верные Верховному Совету боевики регулярно прорываются группами и в город, и обратно в здание.

Эльцер не решается на крайние меры; в основном выступает по телевизору. «Опасно двоевластие, вдвойне опасно безвластие!» – это вчера выдал.

В расположенных в городе и пригородах армейских частях – разброд и шатание. Прямо перейти на сторону мятежных депутатов вояки ещё не решаются, но «дерьмократическую» власть в основном ох как не любят. Спасаемся силами прикормленных элитарных частей – Даманской дивизии. Этим есть что терять. Сейчас они – столичный гарнизон, на отличном довольствии. А случись переворот – тогда что? И куда? Значительная часть красно-коричневого сброда активно бредит немедленным восстановлением СССР силовым путём – так что... Давно на фронте не были, где-нибудь на дикой кавказской окраине бывшего Союза, да?

Каждый депутат Верховного Совета стал на вес золота. Отловить его первым, пока не попался конкурентам. Убедить сидеть дома – либо, наоборот, сулить ему златые горы, лишь бы пришёл и помог свергнуть президента-узурпатора. Просто переловить их всех... А дальше что? Физическая расправа с любым обладателем «корочек» вызовет мгновенную, бурную и совершенно непредсказуемую реакцию. Уж не Джорджу это объяснять – сам за этими «корочками» прятался от прокурора Заречного, КГБ и прочих пакостей не один год.

А прокурор – сука. Который Ильюшенко, то есть Генеральный. У него сейчас усиленная охрана: и из своих, прокурорских, и из боевиков Верховного Совета. И уже готов доклад о президенте-преступнике. «Особое мнение о событиях в Вильнюсе», мать его. Выучились, суки, на передовом опыте депутата Лиандра.

Джордж сидел на кухне, уставившись в одну точку где-то в дальнем углу. Ещё для полного счастья и пить бросил. Хорошо Эльцеру – опять к вечеру как свинья нажрался.

– Что с тобой?

Он не заметил, как проснулась Стефани. Зачем-то пришла на кухню. Увидела его.

Как же она всё-таки похожа на Машу. Маша точно так же смотрела на него во время длинных свиданий в тюрьме. Страдалец ты мой. Нет, не беспокойся, у меня всё в порядке, Стеф жива-здорова, очень ждём тебя домой. Потерпи, уже недолго осталось.

И это пакостное чувство для полного счастья. То, которое появилось тогда, в августе 1991-го, после разговора с отцом Феогностом. Ничего конкретного, Джордж Джорджиевич, просто другой наш уважаемый прихожанин сказал... Не проснись он тогда неведомо почему в пять утра… – Всё в порядке, моя радость.

Заставил себя улыбнуться. А девочка обняла его.

Слава Богу, хоть с обнимашками у них всегда было хорошо.

– Точно в порядке?

– Конечно, дочка. Особенно когда ты рядом.

Она ещё крепче обняла его. Наверное, вот как-то так же она в своё время протянула свою любимую игрушку незнакомой тёте, тихо плакавшей в коридоре детского дома: не плачь, поиграй. После чего надолго стала Сефой Мазалецкой. Жалость – естественное человеческое чувство. Очень светлая девочка Маша родила дочку, очень похожую на себя.

Из кухни они выходили вместе. Стефани – в свою комнату, Джордж – в спальню. Кое-как заставил себя скинуть верхнюю одежду, рухнул в огромную кровать и мгновенно заснул. Утро вечера мудренее. Всё проходит – и это пройдёт. И – да: в свою итальянскую поездку Финка обязательно должна взять с собой падчерицу. Ну, или, как она выражается, младшую сестричку. Неизвестно, чем всё тут закончится, но повторения августовского ужаса 1991-го он точно не допустит. Если и придётся ещё от кого отстреливаться – то одному, а не с перепуганной насмерть Финкой под кроватью.

Или…

А ну его всё к х.ям? Эту чёртову страну непуганых идиотов и быдло, её населяющее? Ещё ведь не поздно – тоже в Италию, а? Или хоть в Турецкую республику Северного Кипра, под бочок к бухгалтеру Джонни, основателю финансовой пирамиды «Гермес»? Что мне – всю жизнь коно.биться с этими стадами недоумков? Если им так хочется – пускай хоть на вертеле друг друга жарят, отыскивая, где же правда и кто их доведёт уже наконец до светлого будущего.

Эту мысль он додумать не успел – организм как-то сам собой вырубился.

Через три дня его любимые девчонки улетели в Италию. И прямо в аэропорт заявился курьер: Джордж Джорджиевич, вас срочно вызывает в Кремль господин президент.

Эльцер уже был изрядно навеселе. Хотя, кажется, в этот раз алкоголь делал его только мрачнее и злее.

– Проходи, Джордж Джорджиевич!

Он указал рукой на кресло за столом для заседаний. В кресле напротив сидел министр внутренних дел Эринг.

– Я только что подписал указ об отставке Гонтаря с постапремьер-министра. Сегодня у нас не экономика главное. Страну спасать надо. Поэтому второй указ на сегодня – исполняющий обязанности премьера теперь ты.

– Мои поздравления, Джордж Джорджиевич! – на роже Эринга читалось огромное облегчение. Слава тебе, Господи! Теперь есть кто-то повыше меня, с кого можно спросить за трусливых ментов, а заодно и за колеблющихся вояк, и за задержки пенсий, и за закрывающиеся десятками заводы и фабрики, и за…

Джордж не рухнул в обморок, не упал с кресла. Мрачно обвёл тяжёлым взглядом обоих.

– Пару дней на подумать не дадите?

– Не дадим! – отрубил президент. – Некогда сейчас думать, страну надо спасать!

– И вариант отказаться – не предусмотрен?

– Извини, Джордж Джорджиевич! – Эринг тоже перешёл с ним на «ты» при президенте, чего раньше никогда себе не позволял. – Не предусмотрели. Да и куда тебе ещё идти? Не будет у тебя должности, дающей неприкосновенность, – сам понимаешь... Опять же – кто, если не ты? Я бы вот, например, обосрался за один раз лично перебить тринадцать человек, а ты – сумел. Нержавеечная логика, правда?

– Гонтарь уже в курсе. Иди к нему, принимай дела. Задача номер один – заставить Верховный Совет самораспуститься и довести конституционную реформу до конца! – махнул рукой президент.

…Так называемая Турецкая республика Северного Кипра была странным государством – пожалуй, даже более странным, чем Северная Федерация. Официально никто в мире её не признал, а по факту – единожды заняв северную половину Кипра, турки и не думали оттуда уходить. Тем паче эту землю удалось превратить в один из первых на планете офшоров. Там хранили наворованное и доживали свой век наиболее удачливые мировые мошенники и проходимцы. Кстати, очень даже неплохо доживали – приятный, тёплый климат, красивые виллы на морском берегу... И всех в мире это устраивало – кроме разве что официальных властей Кипра.

Формально никакого посольства или консульства самопровозглашённой республики в Мошковце не было. Так, стоит в одном из тихих старинных переулков города особнячок конца XVIII века, бывшая дворянская усадебка. Над ней висит флаг псевдореспублики. А в особнячке живёт и работает турецкий гражданин Селим Карауста и небольшая канцелярия при нём.

Обитатели особняка как-то даже особо и не удивились, когда в их двери позвонили в три часа ночи. В этой стране, проходящей через приватизацию несметного бывшего всенародного достояния, имелось множество людей, предпочитающих ходить сюда по ночам – для пущей конспирации. Впрочем... Вот этого человека здесь точно не ждали.

Буквально накануне, в вечерних новостях, господин Карауста видел его. Состоялась отставка премьер-министра Северной Федерации. На смену кругленькому, лысенькому колобку Гонтарю пришёл суровый человек в серо-зелёном костюме с суровой биографией. Кажется, одно это фото на память – премьер уходящий и премьер назначенный – уже способствовало значительному скачку цен на акции нордландских компаний на биржах всего мира. Непонятно, почему президент Эльцер не сделал этого назначения ещё две недели тому назад? Вновь назначенный и. о., как всегда, на слова был скуп, говорил негромко, а смотрелся внушительно. Конституционная реформа есть жизненная необходимость, никакой отказ от неё невозможен, будем её проводить всеми доступными нам способами. Ага, в августе девяносто первого видели «все доступные способы».

Но тот был – человек из телевизора. А сейчас в холле особнячка в кресле сидел невысокий мужчина, переодетый в форму рядового сотрудника частного охранного предприятия «Беркут», явно давно нормально не спавший и, похоже, порядочно испуганный.

– Господин посол ожидает вас! Пожалуйста, проходите!

– Вы, кажется, предпочитаете зелёный чай? – господин Карауста знал и такие подробности. Кивнул прислуге – мгновенно перед ним и его гостем появились чашки с ароматным напитком.

– Благодарю вас, достопочтенный посол.

– Чем я могу быть вам полезен?

– Мне нужен паспорт Турецкой республики Северного Кипра.

В максимально короткие сроки.

Турок внимательно посмотрел на гостя. Да... Задавать вопросы смысла не имеет – и так всё ясно умному человеку. И. о. премьера не имеет ни малейшего желания продолжать играться в эти политические игрушки, а это значит... Других людей, способных обеспечить победу демократов во главе с Эльцером, в этой стране просто нет. Впереди очередной бунт, разброд и шатание. Надо срочно уведомить своё правительство – нет, не игрушечное, которое на Кипре, а нормальное – Анкару. Пора задуматься об обеспечении интересов Турции на Кавказе, в Причерноморье и других местах, граничащих с пока ещё Северной Федерацией.

– Ознакомьтесь, достопочтенный посол! – гость протянул ему несколько документов.

Финансовые бумаги. Если им верить, уже более полутора лет гость складывает изрядную часть своих… гм… незадекларированных доходов в банках Северного Кипра. Сколько там по последней выписке? Ого! Вообще-то при таких объёмах вложений и ему, и всей его семье немедленно полагаются так называемые золотые паспорта, гарантирующие невыдачу даже по запросам Интерпола. Ну, если только хозяин паспорта однажды сам не захочет покинуть территорию непризнанной островной республики. – Я могу рассчитывать, господин Карауста?

– Я прямо сейчас свяжусь со своими властями и поставлю перед ними вопрос о вашем гражданстве.

– Ещё один момент – в дальнейшем такое же гражданство должны получить моя жена и дочь, которые в настоящее время находятся в Италии.

– Если вам одобрят паспорт – то лично я не вижу ни одного препятствия для получения гражданства Северного Кипра вашей семьёй. Купите виллу на берегу... Вы ведь не всё вложили в наши банки?

– Как говорят англичане, не следует складывать все яйца в одну корзину. Так что... Впрочем, если ваша корзина окажется самой удобной – почему бы и не сделать исключение из этого правила?

– Я немедленно пошлю запрос своим властям. Разумеется, сохраняя все меры конфиденциальности. ООН, к сожалению, не спешит признавать наше государство, но это не значит, что наша дипломатия и специальные возможности не на высоте. А ещё у нас есть доброе имя, и мы очень им дорожим. Не будь его у нас – я не имел бы чести вас сейчас принимать.

Впервые за весь разговор напряжённый гость улыбнулся.

– Только, если можно, побыстрее.

– Моя депеша отправится центральным властям через пять минут после вашего ухода. Со всеми необходимыми комментариями. Скажите только, на чьё имя оформлять паспорт? Вы желаете сохранить своё нынешнее или?..

– Или, господин Карауста. Паспорт должен быть на новое имя, не оскорбительное для меня. Чтобы по-турецки оно не означало что-то непотребное.

– Мы не занимаемся такими вещами. Каждого, кто к нам обращается, мы принимаем как самого дорогого гостя и относимся с полным уважением.

…Следующих трёх дней для него, считай, не было. Конфликт между президентом и парламентом тихо, но неуклонно переходил в горячую стадию. В аэропортах и на вокзалах столицы всё чаще перехватывали молодых людей бойцовской комплекции и повадок, которых пока что задерживать было не за что. В лучшем случае – на 48 часов до выяснения личности, с последующим штрафом за несвоевременную регистрацию в Мошковце. Незваные гости вели себя тихо, платили исправно – не придерёшься.

Посетить Даманскую дивизию.

Встретиться с творческой интеллигенцией. Да, это важно. Более полусотни корифеев советского искусства: поэты, актёры, режиссёры, писатели, в том числе и фронтовики – наконец-то согласовали и подписали предельно жёсткий вариант открытого письма – обращения к народу. В девяносто первом заигрались в демократию и поспешили простить красно-коричневых недобитков – в итоге фашизм сегодня стоит у ворот нашего дома. Хватит либеральничать.

Единственное светлое пятно – вечерние разговоры с Финкой и Стефани. Неделя высокой моды проходит отлично. Наши девочки всех поразили своим мастерством, это сенсация. Вечерами гуляем со Стефкой по Милану – очень милый город. А у тебя как дела, милый? Мы здесь смотрим в отеле CNN – репортажи отрывочные, не очень понятно, что у вас там происходит.

Краткое сообщение – господин Селим Карауста готов вас принять по интересующему вас вопросу в любое удобное для вас время.

– Поздравляю вас с получением гражданства Турецкой республики Северного Кипра! – посол протянул ему паспорт.

Его цветное фото. Надписи на английском и турецком языках. – Эльх… – он начал читать имя, написанное латиницей.

– Эльхареф Абдалла Байрактар. Ваше новое имя. Позвольте пояснить. Ваше родное имя – Джордж, от греческого имени Георгий, то есть в буквальном переводе – земледелец. По-арабски «земледелец» звучит как «эльхареф». Абдалла – «дар Аллаха». А «байрактар» – это в буквальном переводе знаменосец. Когда-то вы попытались принести в эту страну ценности демократии, выступили кем-то вроде знаменосца. Господин Байрактар, мы рады видеть вас в числе наших соотечественников. Я уверен, что Кипр вскоре станет вашим любимым местом на земле. И... Отдельная благодарность за позавчерашнее пополнение ваших счетов в наших банках. В высшей степени разумное решение.

Конечно, перевод денег провели грязновато, что уж говорить. Сумма с восемью нулями; переброшена в кипрские офшоры большими кусками и по упрощённой схеме. Но – не оставлять же нажитое непосильным трудом этому вечно бунтующему быдлу и засранцам вроде Эльцера, которых оно исправно выбирает себе в вожаки? Спасать ваши поганые шкуры я не подряжался. Два года тому назад наши интересы совпадали – мы шли вместе, одной дорогой, плечом к плечу. А сегодня вы захотели, чтобы я прикрывал ваши жопы от взбесившегося населения этой Папуасии? В обмен всего лишь на то, что вы и дальше будете делать вид, что ничего не знаете о казни «Омеги» и об операциях с нержавейкой?

Нет, чудаки, на х.й – это туда.

Вчера ночью он решил всё окончательно. Как всегда в последнее время – его рабочий день закончился в третьем часу ночи. Сил – только-только доехать до дома и рухнуть в постель. А сон почему-то не шёл. Усталость – вот она, пожалуйста, а заснуть не получается.

Он встал и долго ходил по квартире.

Это ведь было не так давно, каких-то три-четыре года назад.

После пожара, устроенного коммунальным забулдыгой, здесь остались одни стены. Толстые, крепкие кирпичные стены добротной постройки середины прошлого века. Всё остальное сгорело дотла. Поставить железные перекрытия. Подвести дом под крышу. Вырубить в стене первого этажа заезд для автомобилей и выгородить гаражное помещение. Штукатурные, покрасочные, ещё х.р знает какие работы. Финишная прямая: поставить дубовые комнатные двери, воплотить в жизнь идеи Тео по части ванной.

Он сам это всё делал.

А теперь – бросить это всё, чтобы досталось неизвестно кому?

А с другой стороны…

Странное чувство, которое не объяснишь словами. Чтобы ему хотелось просыпаться в этой спальне – крайне желательно, чтобы рядом спала Финка. Чтобы не казалось, что комнат слишком много – в последней из них должна жить Стефани. Без его любимых женщин это огромный, хотя и очень благоустроенный склеп.

Что же касается девчонок... Вот и дальше – всё то же самое? Круглосуточно обеспечивать им охрану от злобной биомассы вокруг, считающей его предателем, а их – соучастницами его якобы преступлений? В конце концов, не на такую уж широкую ногу они и живут; того, что сейчас лежит на Северном Кипре и в других местах им, всем троим, хватит на всю оставшуюся жизнь. А местные скоты пускай и дальше играются в революцию, у которой есть только начало, но совершенно отсутствует конец.

…Он глянул на икону в углу кабинета. Ну что, Чёрный Георгий? Ты мне по-прежнему хранитель или уже нет?

Mr. EL-KHAREF ABDALLAH BAYRAKTAR. Так написано в его новом паспорте. В буквальном переводе с арабского: «Земледелец-знаменосец, посланный Всевышним». Куда посланный? Или кому?

Нет, переправкой иконы на свою новую родину он обязательно озаботится. А вещички поменьше вывезет сам, лично. Столь дорогие Жозефине альбомы с фотографиями её родителей. Любимую игрушку Стефани, резинового котёнка. Свою золотую цепь и кольцо Маши с бриллиантиком-сердечком. И толстую платиновую цепь с крестом от Тео тоже надо захватить. Остальное – потом как-нибудь. И, конечно, оружие. Любимый британец – подогнанный ему ещё в девяностом через посольство США пистолет английских спецслужб, заряжаемый пулями со смещённым центром тяжести, его спаситель 19 августа 1991-го.

…Интересно, там, на новом месте, Финка его теперь Эльфом будет называть? Или как? «Мистер Эльхареф Абдалла Байрактар». Волосы, что ли, начать подкрашивать чёрным: и на турка больше похоже, и проседь на висках убрать.

Следующий день начался со срочного совещания у Эльцера.

Докладывал Эринг.

В Верховном Совете испугались назначения Лиандра

и. о. премье р-министра и тоже перешли к активным действиям. В помещение Совета уже прибыл и остаётся там (ему выделили отдельный кабинет со спальной комнатой) Генеральный прокурор Ильюшенко. При нём два чемодана документов – в том числе, видимо, и доклад об отрешении президента Эльцера от власти за попытку государственного переворота. Большинство депутатов из так называемых патриотических сил тоже уже в здании Совета, где провели всю ночь. Собственно, ночью большинство из них туда и прорвались через стоящие на подходах к Верховному Совету кордоны милиции. Похоже, они таки собрали депутатский кворум.

– Как всё это произошло? – трезвый Эльцер был грозен и особенно зол.

– Вчера вечером мы не смогли найти Джорджа Джорджиевича и получить от него необходимые санкции! – не моргнув глазом, выпалил министр внутренних дел. – Я не могу использовать специальные подразделения быстрого реагирования без санкции главы правительства.

Вот зря он это сказал. Не надо переходить красные линии.

Не дожидаясь, пока красный от ярости Эльцер начнёт задавать вопросы, Джордж криво усмехнулся и посмотрел на Эринга.

– Ты можешь только использовать моих «беркутов» для разгона демонстраций, да, засранец? Может, мне теперь, для полного счастья, ещё съездить в Генштаб, переговорить с армейской верхушкой? Пока наш дорогой и любимый Верховный Говнокомандующий (он специально исковеркал это слово) у себя в кабинете квасить будет?

– Эээ… – у президента отвалилась челюсть.

– Знаете что, мудаки?

Вот уж чего сам от себя не ожидал – так не ожидал, так это вот этой борзоты. Как там, в частушке? «В мире нет бойца смелей, чем напуганный еврей». А с точки зрения окопавшегося в Верховном Совете коммуно-фашистского быдла, Джордж – стопроцентный еврей. Даже, можно сказать, эталонный жид. Поэтому…

В секунду вдруг выяснилось, что они все, включая и сидящего во главе стола президента, – самые обычные люди. И жутко боятся за свои шкуры. А бояться есть чего, потому что вот Кремль, вот река Мошкова, а в аккурат напротив Кремля, через речку – здание Верховного Совета, оно же Белый дом. И там уже собралось достаточное количество депутатов, чтобы законно отрешить Эльцера от власти – и, по всей видимости, достаточное количество всякого вооружённого агрессивного сброда, чтобы исполнить это депутатское решение. И до кучи – Генеральный прокурор, который всё это узаконит окончательно. И поэтому…

Краснота и ярость лица Эльцера вдруг сменились бледностью и дрожащими губами. Эринг... Судя по его роже, у него сейчас было единственное желание – немедленно превратиться в таракана и заползти под самый дальний плинтус. Ещё какие-то генералы, заместители министров, руководители комитетов... С большинства рож можно снимать образец – вот так выглядит эталонный белый цвет.

– Знаете что, мудаки? – Джордж смотрел прежде всего на Эльцера и Эринга. – Когда вы назначили меня и. о. премьера, чтобы я кинулся спасать ваши жопы, вы, как всегда, малость недодумали. Надо было ещё одновременно снять меня с поста руководителя Службы безопасности президента. Поэтому вот здесь и сейчас – вся охрана подчиняется мне и исполняет мои приказы. И поэтому я отсюда уйду быстро и свободно. А вы... Впрочем, вас тоже никто задерживать не станет. Разве что боевики Хруцкого и Мак-Алестера.

– А ты куда пойдёшь? – ошарашенно спросил Эльцер.

– А я со вчерашнего вечера гражданин Турецкой республики Северного Кипра. Моя семья в Италии, активы – на Кипре. У меня даже имя новое, я теперь Эльхареф Абдулович. Так что – е.итесь с этой б.ядской страной сами. Ты, Барий Никалозович, хотел её получить в полное личное распоряжение? В декабре девяносто первого твоя мечта исполнилась. Наслаждайся теперь.

Спокойной, уверенной, хотя и быстрой походкой он покинул здание, у чёрного входа сел в автомобиль, подмигнул водителю – домой. И побыстрее – сегодня ещё многое нужно успеть.

У семнадцатой квартиры отпустил казённую машину – в аэропорт лучше ехать на одной из неприметных серых иномарок «Беркута».

Заскочить домой – не более десяти минут. Слава Всевышнему, два кейса с документами, деньгами, личными вещами жены и дочки уже собраны. Быстренько нацепить платиновую цепь с крестом, подаренную Тео. И – не оглядываться. Долгие проводы – лишние слёзы. И вообще.

Даже его личные охранники из «Беркута» ни о чём не знают. И говорить им лучше не надо. Агран сообщит.

– Парни, я обязательно вернусь. Вы уж тут присмотрите за вещичками, ладно?

Улыбнулся. Охранники тоже заулыбались – хозяин шутит.

– В лучшем виде приглядим, Джордж Джорджиевич!

Так. В аэропорт. Чартерный рейс.

Но перед этим... Наверное, это глупая сентиментальность. Но не заехать нельзя.

Личная охрана, кажется, уже начала смутно догадываться, но вопросов пока ещё не задаёт. Трое самых проверенных ребят из «Беркута»; один из них защищал семнадцатую квартиру в августе девяносто первого.

– Парни, если что – валите сразу всех. Поверьте, я найду способ вас отблагодарить.

Посмотреть на прощание в глаза Маши. Сказать ей несколько слов. Он всегда разговаривал с ней, как с живой.

Да, моя милая, я всё знаю. А если чего не знаю – то подсказывает твоя почти родная сестрёнка Стешка. Наверное, ты действительно радуешься Там, глядя, что мне встретилась на жизненном пути Финка. Или ты мне её и послала? А, неважно. Я знаю, что и сейчас ты поддержала бы меня. Надеюсь, однажды я снова к тебе приду. Мы со Стефкой вместе к тебе придём... А сейчас…

Нет, как это всё-таки мучительно больно – расставаться. Даже с мёртвыми, если они – любимые.

За спиной раздались характерные звуки – передёргивание пистолетных затворов. «Беркуты», как могли, прикрыли шефа, а невдалеке, на кладбищенской тропинке…

Эринг и с десяток ментов. Все при оружии.

– Ещё раз здравствуй, Эльхареф Абдулович. Извини, но выезд на Кипр не состоится.

– Это ещё почему? И как ты… меня нашёл?

– Мне до твоего хитромудрия, а тем паче до удачи по жизни – как до Пекина раком. Но и я иногда кое-что соображаю. Тем более... Я ведь, откровенно сказать, и сейчас тебе завидую. Хотел бы я, чтобы меня так любили, как ты – Машу. Но, увы... Впрочем, все эти сентиментальные подробности мы с тобой обсудим как-нибудь после. На пьянке в честь победы, например. А сейчас – тебе придётся проехать со мной.

– Парни, уберите оружие! – это Джордж своим охранникам. – Куда ты хочешь меня везти?

– В Кремль.

– На кой чёрт?

– После того как ты нас покинул... Барию Никалозовичу вообще было лучше с утра выпить, как всякому нормальному алкоголику. Он этого делать не стал, хотел, так сказать, трезво всё оценить. Потом твой спич. И понимание, что теперь у нас нет даже

Службы безопасности президента… – Короче?

– Обширный инфаркт. У Эльцера. Скоропостижно, на шестьдесят третьем году жизни. Ты, как и. о. премьера – исполняющий обязанности Президента Северной Федерации. Теперь это твоя б.ядская страна, тебе с ней и е.аться. Если, конечно, удержишь власть. Иначе – пи.дец всему. И всем. И, поверь, теперь либо ты – либо ублюдок Хруцкий на пару с Имрановым достанут тебя, вместе с твоими девчонками, хоть на Кипре, хоть где. Сомневаешься – вспомни, как красножопые обходились с белоэмигрантами.

– Садись ко мне в машину, рядом со мной. Водителя за руль можешь посадить своего.

Едва министр внутренних дел уселся рядом, ему в бок уткнулся глушитель.

– Извини, у меня нет других вариантов. Если всё, что ты сказал, – брехня, то, скорее всего, у меня будет только несколько секунд. Их хватит только на то, чтобы забрать и твою жизнь тоже. Причём там – пули со смещённым центром тяжести. Умирать будешь долго и мучительно, а твои кишки эксперты будут соскребать по салону чайной ложкой. Так что если ты пошутил…

– Не смешно. Но я тебя понимаю. Ты – действительно и. о. президента, Джо. Или звать тебя новым именем? – Пока зови старым.

8

Нет, не шутка. Ещё каких-то два или три часа тому назад Эльцер был багрово-красный и яростный. Сейчас на диване в президентском кабинете лежало бледное, холодное тело.

Джордж впервые сел в президентское кресло. Обвёл взглядом присутствующих. Они сбежались все. Бледный, со сцепленными руками Алик Хок. Трясущиеся губы лысого колобка Гонтаря. Угрюмо-напряжённый Эринг. Стая товарищей. И все теперь – в одной лодке. Или выгребемся, или... Об альтернативном варианте лучше не думать.

– Соедините с Верховным Советом. Сначала с Имрановым, потом с Хруцким. Они там оба... Немедленно в письменном виде мне на подпись – указ. Вступая в исполнение обязанностей Президента Северной Федерации, я, на основании проекта новой конституции страны, до одобрения её всенародным референдумом, распускаю правительство и отстраняю от должностей руководство всех правоохранительных и силовых ведомств. Министры остаются те же с приставкой и. о., военное командование то же, отставного Генерального прокурора Ильюшенко обязываю немедленно покинуть пост и сдать дела своему бывшему первому заместителю, назначаемому и. о. Генерального прокурора. Мне на подпись быстро и тотчас же объявить народу по радио и ТВ. О случившемся с Барием Никалозовичем уведомить через МИД все иностранные державы, с которыми у нас есть дипломатические отношения. Анонсировать в ближайшее время расширенный приём послов иностранных держав, где я подробно расскажу о текущей обстановке в стране и о том, как мы будем выходить из кризиса. Вызвать ко мне немедленно командующего Даманской дивизией и... Аграну я сам позвоню.

…Руслан Имранов застыл около своего рабочего стола, держа в руке трубку телефона. Оттуда уже раздавались короткие гудки. Краткое, почти телеграфным стилем сообщение-звонок от Охранника. У Эльцера обширный инфаркт, Эльцер умер, Охранник – и. о. Президента. Вести переговоры смысла не видит, предлагает немедленно распустить депутатов по домам и допустить в здание Верховного Совета представителей МВД, чтобы те опечатали все помещения и входы.

Зато Хруцкий чрезвычайно оживился. Эльцер мёртв? Ну, тогда... Это просто праздник какой-то. Тогда не только теоретически, но и по факту – именно вице-президент генерал Хруцкий теперь и. о. главы государства.

Мак-Алестер! Альберт, чёрт бы тебя побрал! Где тебя носит?! Немедленно стягивай к Белому дому всех своих боевиков. Всех! И пока мы с депутатами слушаем доклад прокурора Ильюшенко и голосуем передачу исполнительной власти мне – захватить мэрию столицы, аэропорты, вокзалы, редакции газет, радио... А самое главное – телебашню!

…Информационные сводки приносили каждые 15 минут. В центре Мошковца развёртываются полноценные уличные бои между боевиками, лояльными Верховному Совету, и милицией. Ей обещаны суточные в размере месячного оклада и повышения в званиях и должностях – поэтому обороняются довольно эффективно, хотя... К полуночи захвачена и разгромлена мэрия столицы. Аэропорты пока не захвачены, но там – паника хуже любого бунта. Цены на билеты на любой рейс за границу, хоть куда, взлетели до десятков тысяч долларов; толпа беснуется; давка; десятки пострадавших. Кремль пока в относительной безопасности, но, похоже, только потому, что мятежники отложили его на потом. Главная цель – контроль над телебашней и радиостанциями. Кровавая стычка с десятками убитых у входа в высотку, где располагается редакция главной демократической радиостанции страны «Эхо Мошковца»; по приказу главреда активирована «антитеррористическая кнопка» – особый механизм, позволяющий в течение пары минут привести в полную негодность всю аппаратуру и вырубить радиовещание. Будет приведена в действие немедленно, если красно-коричневые прорвутся в редакцию и потребуют эфир.

И…

«Господи, убереги меня от страха полунощного»!

Совершенно непонятно, удастся ли отстоять город. Разношёрстная толпа анархистов, монархистов, марксистов, троцкистов, фашистов и чёрт ещё знает кого уже опьянена кровью и безнаказанностью. Спасибо низменным человеческим страстям – изрядная доля мятежников, захватив мэрию и некоторые другие правительственные здания, ударилась в обычное мародёрство.

Может, всё-таки надо было бросить всё к х.ям и рвануть-таки на Кипр?

Господин президент, до вас уже около часа пытается дозвониться ваша жена; вы приказали соединить, если позвонит... Голос Финки дрожит, она, похоже, в таком же ужасе, как была тогда, утром 19 августа... Джо, что там у вас происходит?! Как у тебя дела? Что с тобой?

– Финка, сиди в Италии и не дёргайся! Береги себя и Стефку!

Один раз мне уже повезло, повезёт и сейчас... Всё, я сам позвоню. Очередные новости.

Боевики Мак-Алестера захватили Объединённый штаб вооружённых сил Содружества суверенных государств. При штурме погиб молодой офицер, старший лейтенант Максим Григорович, сохранявший верность президентской команде. Боевиками захвачено несколько десятков автоматов и боеприпасы к ним.

Порядка полутора тысяч вооружённых мятежников пытаются штурмовать телецентр, вход в него таранят бульдозерами.

В город продвигается Даманская дивизия, но настрой бойцов непонятен. Отрицательно повлияла новость о смерти легитимного президента и назначении исполняющим его обязанности Лиандра – вчерашнего охранника главы государства. Командующий дивизией распорядился запросить о складывающейся ситуации и Кремль, и Верховный Совет. Формально – для прояснения картины и принятия решения о дальнейших действиях дивизии, основанного на законах.

Депутаты Верховного Совета заслушали доклад прокурора Ильюшенко и проголосовали за назначение Хруцкого и. о. Президента на основании действующей редакции конституции страны.

А ведь самолёт был так близко... Всевышний, за что мне всё это?! Жозефина, Стеф... Что с ними будет?!

Два года назад его спас Чёрный Георгий. Сейчас икона висит в его квартире. Что хоть там с квартирой происходит, а? Неужели опять?! У этих ублюдков хватит ума ломануться по месту его прописки – если уж не его взять живым или мёртвым, так хоть помародёрить.

Святой Георгий! Я знаю, я очень хреновый верующий. Но если ты слышишь…

А ведь самолёт был так близко…

Последняя сводка на столе. Бои за телебашню. Готовность редакции вырубить «Эхо Мошковца». Штурм штаба войск на.ер никому не нужного филькиного объединения «Союз суверенных государств», в своё время спешно сваянного на обломках СССР как ширма: мол, поиграемся ещё в братские народы. Убит старший лейтенант Григорович…

Самолёт. Григорович. Григорович. Самолёт.

Святой Георгий, если это был ты – то с меня, после подавления мятежа, собор! И мечеть Аллаху заодно – если это была помощь Земледельцу Абд-Аллаховичу. Потому что это, похоже, последний и единственный шанс.

Самолёт.

Во время международных визитов личный лайнер Президента Северной Федерации в обязательном порядке сопровождали два истребителя. Которые в девяносто первом, от греха подальше, тоже передали из армейской авиации в Службу безопасности Президента. Командиром экипажа одного из них был человек вот с этой музыкальной фамилией – Григорович. Пожилой дядька. Кажется, у него единственный сын пошёл по стопам отца, окончил военный вуз... Это его убили там, при штурме этого циркового штаба?

– Секретарь!

– Да, господин президент?

– От кого угодно… как угодно… срочно мне справку. Может ли армейский истребитель, заточенный под сопровождение борта главы государства, поражать наземные цели? Быстро!

…К середине ночи выяснилось: телебашню так сразу не возьмёшь. Необходима перегруппировка сил и новый, более массированный удар штурмовиков. Генерал Мак-Алестер вернулся на площадь перед зданием Верховного Совета и вплотную занялся сбором и перегруппировкой боевиков.

Странное дело, однако.

Когда Эльцер приказал парламенту самораспуститься, то, для пущей убедительности, в здании отключили воду и электричество. Чтобы провести заседание по официальному назначению Хруцкого и. о. главы государства – включали свой внутренний генератор энергии. А тут вдруг…

За последние два года центр Мошковца преобразился. Железный занавес рухнул, иностранцы попёрли толпами, надо соответствовать. Ночами Кремль, Кремлёвская набережная и Дом Советов на противоположном берегу реки Мошковы сияли яркими огнями иллюминаций. Сейчас Кремль был погружён во мрак, а Верховный Совет вдруг засиял.

К чему это?

Над столицей летел армейский самолёт. За штурвалом сидел полковник Григорович. Сегодня днём боевики Мак-Алестера убили его единственного сына. Юноша погиб, не оставив вверенного ему поста. И. о. президента уже подписал указ о присвоении ему звания Героя Северной Федерации посмертно. И вообще... Два года перед этим Григорович знал этого человека как своего шефа – начальника Службы безопасности президента. При всех своих недостатках, шеф всегда отвечал за свои слова. Общаться с людьми не любил, держал подчинённых на дистанции – однако хамства себе не позволял. И вообще – СБП в этой расхристанной стране, похоже, осталась единственной спецслужбой, где был порядок. Благодаря её руководителю.

А сейчас вот этот человек сидел напротив полковника Григоровича и... Он не просил, не заискивал, нет. Он просто сказал: или вы нам поможете, или здесь будет анархия. Заставлять вас я не могу, скажу только – от вашего решения сейчас зависит будущее страны. Сейчас Северная Федерация хоть какая, но – есть. Завтра утром её может не быть – никакой.

И полковник сел за штурвал самолёта.

Под крыльями – четыре ракеты. Как ими распорядиться? Сидевший напротив него и. о. президента сказал кратко: победителей не судят. На проигравших навесят все грехи.

На мониторе чётко обозначилась картинка: здание Верховного Совета. На уровне четвёртого этажа... Его и балконом-то не назовёшь. Выход из зала заседаний Совета на огромную площадку, где легко помещаются сотни людей. Можно подойти к бордюру и говорить речи – будут слышны на всю площадь перед зданием. Чем, собственно, мятежные депутаты и занимались. Хруцкий, Имранов, всё руководство фракции коммунистов. Громкая связь отключена – по очереди пытаются кричать в мегафон.

А вот – площадь перед Домом Советов. Множество народа. Идёт построение каких-то колонн из крепких молодых мужиков.

Командует…

Оборудование самолёта было не настолько точным, чтобы отражать лица. Но вот армейская форма в сочетании с фуражкой с огромной тульей... Альберт Мак-Алестер, да. Он любил эту фуражку, на всех митингах в ней блистал. А полдня назад его боевики убили Макса.

Победителей не судят? Ну, хорошо. Тогда первый удар… Григорович нажал на гашетку.

Свист в небе, вспышка огня.

Этого не ожидал никто. Всё что угодно можно было предположить, но только не это.

Удар с воздуха? По зданию напротив Кремля, в самом центре столицы? Нет, бред какой-то. Антинаучная фантастика. Да и... Где Охранник возьмёт авиацию? Даманская дивизия с её танками – и та стоит и выжидает.

…Мятежные депутаты, сгрудившиеся на балконе в ожидании выхода к народу с речами, шарахнулись в ужасе: снизу на них полетели какие-то непонятные ошмётки. Потом кто-то истошно заорал: глянули с балкона вниз и обнаружили: там, где ещё минуту назад стоял Мак-Алестер, раздавая команды на построение, и толпились боевики, – зияла огромных размеров воронка, вокруг которой корчились в агонии те, кто не попал в эпицентр взрыва. А то, что осталось от попавших в эпицентр – некоторая часть этого как раз и долетела до балкона.

Первым всё осознал Хруцкий – и рванулся с балкона в зал заседаний. Следом – наиболее ретивые депутаты. Имранов несколько замешкался – его внесла в зал паникующая толпа. После чего вторая ракета снесла половину балкона и часть стены зала заседаний.

…Как и в девяносто первом – первыми подоспели американские журналисты. Кровавую трёпку, происходившую в столице Северной Федерации, на весь мир в прямом эфире транслировали сразу несколько тамошних телеканалов. В отличие от мониторов истребителя, они давали чёткую картинку прекрасного качества. И Джордж увидел…

В здании Верховного Совета собрались не только боевики и депутаты. Много так называемой патриотически настроенной интеллигенции и гражданских активистов тоже были там. В самый ответственный час они должны были по очереди выходить на край балкона и кричать свои слова к народу, агитируя его за Верховный Совет. Несколько довольно известных актёров, узнаваемых писателей. Но… Мая?

Увы, наличие при ней двух мальчишек расставило все точки над ё. Не надо недооценивать партийный актив. Настоящий коммунист, тем более армейский коммунист, – есть руководитель, вдохновитель и организатор. Всё учесть и предусмотреть – его обязанность.

В толпе ожидавших выхода к мегафону, в задних рядах, стояла Мая Шиловская. Его Мая. Его первая девочка. Как мятежникам удалось её сагитировать? Что они ей сказали, пообещали, чем запугали? Но только – она там тоже была. В одном строю с мятежниками. А с ней – её дети. Оба мальчика. Младший, Жорик, испуганно жался к маме.

После первого ракетного удара Мая некоторое время стояла в изумлении. Потом её толкнули, поволокли ко входу в зал заседаний – не стой, дура, тут сейчас пи.дец начнётся!

Она была уже у самого входа, когда вторая ракета разнесла балкон и часть стены зала заседаний.

– Нет!!! Мая-ааа!..

Секретарь, охрана и прочая челядь в секунду сбежались на этот ужасный, утробный вопль и. о. царя.

…Вскоре он пришёл в себя. А, ну да. Он сидит в кабинете Президента Северной Федерации – потому что он теперь и. о. президента. На столе стоит большой телевизор. По телевизору американские корреспонденты ведут прямой репортаж о событиях в Мошковце. Жуткая ночь, всполохи огня, какие-то вопли.

В кабинете уже собралась вся стая товарищей. Все замерли в тревожном ожидании – что это с исполняющим обязанности? Врач, охранники, секретарь. Эринг, Гонтарь, Алик Хок. Откуда-то успели материализоваться комдив Даманской дивизии и Агран. Рудольф весь день собирал «беркутов» для организации отпора мятежникам, а комдив, похоже, наконец-то нашёл правильное решение, не противоречащее законам. Ракеты Григоровича подсказали.

– Джо, что с тобой? – это Рудольф.

Он встал. Шагнул к нему, а заодно и к комдиву.

– Подавить. Пленных не брать. Совсем не брать. Ясно?

– Так точно, товарищ Верховный Главнокомандующий! – в критических ситуациях комдив соображал удивительно быстро.

– Идите!

А сам – вырубился. Хватит! – сказал организм и отправил Джорджа спать. Вот прямо здесь – на диванчике в президентском кабинете.

Когда он открыл глаза, за окном уже стоял серый октябрьский рассвет. Мелкий дождик моросил. В приёмной дожидались Агран, комдив и Эринг. С докладами.

– Приглашай по очереди! – это секретарю.

После авиаудара среди мятежников началась паника. Хренову кучу народу просто затоптали и задавили в толпе, пытаясь спастись. Панических настроений добавили танки Даманской дивизии, выехавшие на набережную перед зданием Верховного Совета. И чётко, последовательно отработавшие каждое окошко – не осталось ни одного, куда бы не послали снаряд. Боевых хватало не всегда, поэтому время от времени палили зажигательными. В итоге здание сейчас частью в руинах, частью выгорело. Был Белый дом – стал Чёрный.

А дальше…

Тела мятежников и их прихвостней до сих пор вытаскивают из руин и свозят на ближайший стадион: ведомственные морги МВД и прочих специальных служб принимают только трупы убитых при подавлении мятежа милиционеров, военных и сотрудников «Беркута». По предварительным данным, в частном охранном предприятии около сорока убитых, около семидесяти раненых, их развезли по больницам, некоторые в реанимации. В целом силовиков погибло около 200 человек, мятежников перебито от полутора до двух тысяч.

Лично Агран может пояснить судьбу основных фигурантов дела. То ещё было приключение – шарахаться по полуразрушенному, горящему зданию; пришлось вспомнить все навыки, полученные при обучении на ликвидатора.

Окна кабинета Председателя Верховного Совета Имранова выходили не на набережную, поэтому разрушения там незначительны. Так, стёкла повылетали... Сам Руслан Хасбулатович прятался под столом, когда его оттуда выволокли, – именем Всевышнего просил о пощаде. Ввиду нецелесообразности оной Агран одним выстрелом отправил его на прямые переговоры с Богом.

Хруцкому повезло меньше: танковый снаряд угодил точно в его кабинет, так что спастись мятежник пытался ползком – полз по коридору, так как одна нога была сломана. Заметив людей в форме «Беркута», попытался отстреливаться, но – кинули в ответ гранату... Фрагменты тела уже собраны в отдельный мешок и отвезены в морг МВД.

Мак-Алестер... Ну, это ты, наверное, по американскому ТВ и сам видел. Каким-то чудом под утро нашли сильно рваную фуражку с высоченной тульей, а в ней – малую толику биологических отходов. Если потом сильно приспичит – может, ещё какие фрагменты тела удастся найти, хотя после попадания ракеты – вряд ли.

Депутатов в живых осталось 72 человека из 426, бывших в здании Совета во время голосования по утверждению Хруцкого и. о. президента. Их сволокли в подвал, туда же отправили выживших представителей так называемой патриотически настроенной интеллигенции. Проверив документы и сверив со списками, на месте пристрелили одиннадцать депутатов, отличавшихся во время противостояния наибольшей активностью. Пи.деть меньше надо было, да. Телегентишек не трогали, за исключением одного заслуженного деда. Писатель-фронтовик, между прочим. Его повесть имеется в школьном учебнике литературы для старших классов. Оказывал активное сопротивление, орал: вы не смеете, я ветеран, вы все на моих книжках росли... Кто-то из ментов ему хорошо ответил: ага, именно. На твоих книжках воспитаны, в которых ты, старая сволочь, воспеваешь войну и расписываешь, как это круто – умирать за советскую родину. Так что или заткнись, или... Дед не заткнулся, приложили прикладом в висок, ему хватило.

Азраил вот тоже пошутил. Когда депутатов шмонали, у одного из штанины потекло. Долго причитал, что он никаких заявлений не делал, прокламаций не подписывал, в мятеже не участвовал.

По списку посмотрели – действительно не участвовал. Так, чисто проголосовать за Хруцкого пришёл. Думал, что генерал новым президентом станет. Геннадий Зюгенфельд депутата зовут. Сперва тоже шлёпнуть хотели, но Азраил спохватился – нужна ведь нам будет какая-нибудь левая оппозиция, правда же? Приподнял обоссавшегося, в глаза выразительно так посмотрел, пистолет в аккурат к центру лысины приложил. Запомни, говорит, моё лицо, Геннадий Зюгенфельд. Меня зовут Азраил. Я злой ангел, прихожу забирать души грешников. Ещё раз согрешишь – потом не обижайся. Это лысое чучело кивнуло этак понимающе – и в обморок со страху.

– Мая? – коротко спросил Джордж.

– Нашли её, – столь же коротко отвечал Рудольф.

Она самая. Мая Шиловская, твоя первая любовь. И двое мальчишек, её дети, вместе с ней погибли. Тела сейчас пока на стадионе – в моргах места ищут, всё переполнено.

– Поехали. Покажешь мне её.

– Джо, а может... Ты и так уже ночью нагляделся.

– Я сказал – поехали!

…Года три тому назад именно на этом стадионе зажигал народный целитель всея Союза Анатолий Апшеронский. По его приказам из телевизора люди десятками входили в транс, выходили из него; валились на землю, а потом вставали как ни в чём не бывало. Вся страна пёрлась с фокусов целителя; сотня миллионов носителей лучшего в мире советского образования во время телепередач Апшеронского ставили на телевизор банки с водой – для её энергетической подзарядки.

А сейчас сюда свозили трупы. Со всего города. Убитых мятежников везли от телецентра, из аэропортов, из ранее захваченной бандитами мэрии Мошковца. Но больше всего, конечно, из Верховного Совета.

Для простоты подсчёта тела складывали небольшими рядами по десятку. Так, здесь десять, клади в новый ряд!

Десять. Двадцать. Пятьдесят. Сто. Двести. Пятьсот. Тысяча?

Да, тысяча. И ещё выкладывают новые и новые ряды.

Сортировщики не справлялись. Приказано отбирать и рассылать по ведомственным моргам тела убитых милиционеров, военных и «беркутов». А по факту. Вот милиционер. Вот боец Даманской дивизии с характерным шевроном. А вот... Какие-то молодые мужики в камуфляже с непонятными нашивками в виде красных звёзд. Скорее всего – очередная банда леворадикалов, явившаяся поддержать мятежных депутатов, а заодно и помародёрить. А между ними – мужчина в форме «Беркута». Перед Смертью все равны, все в одном ряду.

– Вот она.

Особо изуродованные останки лежали, прикрытые брезентом. Не особо изуродованные представляли собой тяжкое зрелище. Огнестрельные ранения, рваные раны... С краю очередного такого ряда лежала Мая. Какая-то удивительно… чистая. Только немного крови на виске. По всей видимости, её убило камнем или кирпичом, отлетевшим от здания при ударе ракеты и угодившим точно в висок. А потом уже другой, огромный, кусок рухнувшей стены прикрыл её тело.

Джордж невольно застонал.

Мая, как это всё произошло? Почему вечером третьего октября 1993 года ты оказалась в Белом доме? Ты должна была быть в районной детской поликлинике в городке Твердилово, Мая! Ты должна была принимать маленьких пациентов. Но... Ты всегда была идеалисткой. Неисправимой идеалисткой. Что наплели тебе эти негодяи про защиту отечества, про родину в опасности, про гражданский долг, а? Как они заманили тебя в своё логово, Мая? – А дети? – глухо спросил он.

Агран показал на два куска брезента неподалёку. Нет, Джо, стой, не ходи туда. Там такое, что тебе лучше не смотреть. Иначе не прикрыли бы брезентом.

Он опустил взгляд. И невольно вздрогнул.

С утра моросил мелкий дождик. Кое-где на стадионе были лужи. А ещё тут было много трупов. И кровь. Сейчас он стоял в такой вот луже. Дождевая вода – и кровь. Красноватая жидкость под ногами. Он невольно шагнул в сторону – да. Красные следы.

Поднял глаза в серое небо.

Господи Вседержитель! За что мне это? И для чего? Ну, ладно, людишки… но Ты? Ты – всеведущий, Господи. Знаешь все наши дела и все наши помыслы. Никогда я этого не хотел – тем более такой ценой! Мая сейчас должна была бы сидеть в своём кабинете и принимать маленьких пациентов! Тётя доктор! А я... Я хочу проснуться, Господи! Я согласен! Не нужна мне квартира в два этажа! Я хочу проснуться в маленькой комнатке, в крохотной квартирке на третьем этаже деревянной халупы в городишке Варском. Чтобы рядом, на стареньком диване, спала Маша, а в соседней комнатушке, в колыбели – маленькая Стеф. И чтобы от меня требовалось только встать, поесть, сесть за стол и закончить деревянное резное распятие с Твоей фигурой, Вседержитель! И забыть ночной кошмар, где…

– Джо, кроме шуток – нам лучше уехать отсюда. Поехали, а? Я сейчас дам распоряжение – тела Маи и её мальчишек отвезут в ведомственный морг МВД.

Это не сон. Он сейчас стоит на стадионе, заваленном трупами. Под ногами лужа крови, а рядом – Рудольф. Когда-то давно он пошёл совсем другим путём – и дошёл. Вершина пирамиды. Выше в этой стране подниматься уже некуда. И. о. президента Д. Д. Лиандер. Кровавая дорожка привела его к трону. Оно ему надо?!

…На десять вечера было анонсировано обращение исполняющего обязанности Президента Северной Федерации Джорджа Джорджиевича Лиандра к народу. Текст написали хороший. Вы, Джордж Джорджиевич, главное, поувереннее и строго по бумажке. Ну, с Богом. Прямой эфир, поехали.

– Уважаемые граждане Северной Федерации! Дорогие друзья!

Два года тому назад наша страна, впервые в своей истории, встала на путь построения истинно демократического государства, в котором высшей ценностью должна стать жизнь каждого отдельного гражданина, его здоровье, благополучие, свободы и права. Это трудный, тернистый, неизведанный путь. Насколько возможно, всё это время мы старались перенимать передовой опыт ведущих демократических государств мира. Но… Он отложил написанный текст.

– Но жизнь не вписывается в учебники и методички, дорогие друзья. Мы все оказались не готовы к столь решительным переменам. Я – первый из тех, кто до сих пор толком не знает, что нам делать и куда идти. Мы идём на ощупь и часто ошибаемся. Но это не самая большая беда. Самое главное – мы так и не смогли услышать друг друга. Или не захотели. В результате…

Вчера наше молодое государство пережило самую страшную ночь в своей истории. Множество погибших с обеих сторон противостояния, начинавшегося как политическая дискуссия, а закончившегося как кровавая бойня. Их кровь вопиет к нам, к живым. Мы все виноваты, и в первую очередь – я. Наверное, и от меня что-то зависело ещё задолго до того, как дискуссия переросла в бойню. Здесь, сейчас, перед лицом всего народа нашей огромной страны, я свидетельствую: два года тому назад, опьянённые успехом, мы отказались слушать все прочие голоса. Наш народ, запутавшийся в странных и диких законах переходного периода, униженный бедностью, бесправием, требовал справедливости и уважения своих прав. Мы его не услышали. Зато его услышали красно-коричневые ублюдки, воспользовавшиеся народной бедой для реализации своих безумных проектов.

Сейчас у нас только один путь – вперёд. В новое, свободное общество. Которое мы никогда до этого не строили, не знаем и не умеем его строить. Но иного пути нет. Только явные безумцы могут мечтать о возрождении СССР, и только абсолютные кретины – о возрождении какой-то там святой монархической Нордии-матушки. Вчера ночью эти буйнопомешанные объединились и устроили неслыханное по своим масштабам кровавое побоище. Я ощущаю свою личную вину за то, что не вскрыл этот гнойник ранее. Простите меня, дорогие друзья, если сможете.

Впереди у нас – общественная дискуссия и всенародный референдум по проекту новой конституции страны. А затем – нам надо будет принимать новые, чёткие, ясные законы, по которым мы будем жить. И поэтому самое главное сегодня – мы должны услышать друг друга. Сесть за круглый стол и спокойно поговорить. Иначе мы будем только хоронить наших убитых.

Сегодня я был в морге, куда свозили тела убитых вчерашней ночью. Самые разные люди. Их объединяло одно. Большинство – это молодые, здоровые мужчины и женщины. Они должны были сейчас жить, радоваться, любить, рожать детей... Вместо этого их свозили в холодильник в чёрных полиэтиленовых мешках.

Может, хватит уже? Давайте попробуем услышать друг друга?

Мы же люди, в конце концов…

Он подал знак – прекращай трансляцию.

…Надо бы ещё что-то там дочитать по бумажке. А надо ли?

За окном громыхнуло. Чёрное осеннее небо прорезала молния. Весь день сегодня мелко моросило – и вот, к ночи, разразилось грозой. Ливень обрушился на Мошковец.

– Ох... Ну вы и дали, Джордж Джорджиевич.

Какой-то телевизионщик.

– Считаешь, я всё провалил? Надо было говорить по бумажке?

– Я не знаю... Но, как по мне, главное вы сказали. И именно так, как надо.

Он говорил что-то ещё, но Джордж уже не слушал. Стоял у окна и смотрел на улицу.

Сильнейший ливень. Потоки воды бегут по асфальту и блестят в свете фонарей.

Всевышний, что это? Что Ты хочешь мне сказать? Это плач или уборка? И если плач – то по кому? Вразуми, Господи!

Часть 6 - 1

1998, 17 августа

Председатель Китайской Народной Республики углубился в чтение документа. Аналитическая записка «Об итогах политического кризиса в Северной Федерации».

Остаётся спорным вопрос о характере взаимоотношений между президентом Лиандром и девицей Санни Флетчер: что именно их связывало. По одной, впрочем, наименее вероятной, версии, их объединяла только половая связь, в ходе которой 17-летняя девушка оказывала сексуальные услуги 37-летнему главе государства. По другой, девица Флетчер должна была выполнить функцию суррогатной матери и подарить президенту сына, после чего предполагалось прекращение их связи и пожизненное полное обеспечение Флетчер со стороны главы государства. Наконец, есть сведения, что между президентом Лиандром и девушкой в ходе их отношений возникли сильные любовные чувства.

Во всяком случае, все действия, предпринятые главой соседней страны, весьма похожи на очередную личную месть. Подобно тому, как в начале 1990-х Лиандер отправил на тот свет всех, кого посчитал виновными в гибели своей первой жены Марии Красс, сейчас с жизнью расстались все, кого следствие посчитало организаторами и исполнителями покушения, в ходе которого погибла девица Флетчер.

Всех репрессированных по делу о заговоре можно легко разделить на две категории. Те, чья причастность к преступлению нашла своё подтверждение, поголовно мертвы – от рядовых исполнителей до высших чиновников. Все прочие отделались тюрьмой или разорением. При этом преступники из армейских чинов получили возможность покончить жизнь самоубийством. Те, кто решился на такой шаг, были позже преданы земле с полагающимися их рангу воинскими почестями – как офицеры, искупившие свою вину кровью. Не решившиеся – осуждены, лишены званий и наград, некоторые затем найдены повешенными в тюрьме. Парадоксально, но такой шаг президента Лиандра был положительно воспринят в армии и укрепил его личный авторитет в войсках, ранее находившийся на невысоком уровне.

Все без исключения рейтинговые агентства зафиксировали рост популярности президента Лиандра среди населения Северной Федерации. Особенно росту его популярности способствовали аресты и конфискация активов у нескольких олигархов, живших демонстративно роскошно и вызывавших этим раздражение у народа. За несколько месяцев в разы увеличились налоговые поступления в бюджет Северной Федерации от крупнейших частных компаний страны, а также пожертвования олигархов в благотворительные фонды разного рода, на помощь малоимущим слоям населения.

Что касается моральной оценки взаимоотношений Лиандра с 17-летней девушкой при живой законной жене, то и здесь население отнеслось к произошедшему скорее одобрительно. Вся история сейчас воспринимается народом как попытка Лиандра стать отцом – в то время как его законная жена испытывает медицинские проблемы с деторождением. В общем и целом народ Северной Федерации с пониманием отнёсся к решению своего чрезвычайно богатого лидера воспользоваться услугами девицы Флетчер для рождения ему сына – с тем, чтобы в дальнейшем полностью её обеспечивать. Сейчас президент Лиандер воспринимается скорее как глубоко несчастный и заслуживающий всяческой поддержки человек, который очень любит законную жену, но был вынужден вступить в связь с другой женщиной, так как жена, после тяжёлых родов, больше рожать не в состоянии, а их единственный ребёнок – девочка. В этом смысле население Северной Федерации во многом похоже на китайский народ, где приоритет также отдаётся наследнику мужского пола – при этом вполне установлено, что девица Флетчер должна была подарить президенту Лиандру сына.

Во многом символичным является также и распространение среди ближайшего окружения президента Лиандра и в народе его нового прозвища. Полученное им при покушении огнестрельное ранение ноги заставляет его довольно заметно хромать. Сначала это воспринималось скорее с пренебрежением, однако после арестов олигархов и казней преступников всё более популярным становится прозвище, брошенное в массы сразу несколькими приближёнными к Кремлю творческими личностями: Железный Хромец. Или, проще говоря, Тамерлан. Неизвестно, будет ли это прозвище последним в карьере Лиандра, но, во всяком случае, любопытно проследить эволюцию его кличек. В тюрьме его звали Художником, затем он стал Палач, потом недолго побыл Гамельнским Крысоловом; при президенте Эльцере он был Охранник, и вот наконец – Тамерлан. Имеются сведения, что девица Флетчер на свиданиях называла его Принцепсом – по названию титула древнеримских императоров, в буквальном переводе означающего «первый среди равных».

Ну, что же…

Великий Кормчий китайского народа отложил прочитанный документ. В соседней северной стране всегда ценили твёрдую авторитарную власть. Так что очередной вольный художник, похоже, потихоньку становится Тамерланом. Впрочем, для Китайской Народной Республики это и неплохо – методы взаимодействия с авторитарными правителями соседней державы отработаны и проверены опытом длиной в несколько веков. Нет нужды изобретать ничего нового.

ОСКОЛКИ ЛЕТА

(ШЕСТАЯ ЖИЗНЬ)

Для чистых всё чисто.

«Послание Апостола Павла к Титу»

1

Джордж нажал кнопку на пульте телевизора. Кажется, удачно попал. То, что надо. Музыкальный канал. Крутят клипы. Сейчас играет что-то такое лирическое.

Я не знаю – где. Я не знаю – как.

Оборвалась эта лента, потерялось счастье где-то. Не пойму, куда унесла вода Мои белые рассветы.

А ты была нигде – и в каждом уголке.

А ты несла весь белый свет в одной руке.

И запах роз, напрасно брошенных тобой,

Развеял ветер по земле…

Я каждый день искал неведомо зачем Хотя бы тень, хотя бы эхо вдалеке. А я искал в недавно выпавшем снегу Осколки лета.

В их новом загородном доме он сделал спальню по лучшим образцам семнадцатой квартиры. Большая, просторная комната. Огромная кровать. Под потолком – хрустальная люстра, по углам – хрустальные светильники. Можно просто включить электричество – тогда всё ярко засияет. А можно зажечь в полумраке пару подсвечников и смотреть, как пламя свечей отражается искорками в хрустале. И телевизор с огромным плоским экраном на противоположной стене.

В телевизоре сейчас молодой грузин приятным, бархатным голосом грустно пел о том, как он искал в снегу осколки лета.

А Джордж обнимал Жозефину.

Слова были лишними. Она тоже обнимала его и всё никак не могла перестать улыбаться.

Нет, теперь записные любители поиграться в мораль определённо подавятся ядом. В семье главы государства – и такое.

Понятное дело, что тайна – и личная, и государственная. Но – в этой стране всё секрет и ничто не тайна ещё минимум с галантного XVIII века. Перешёптываться начнут в ближайшие дни, можно не сомневаться. Нет, ну, ты слышал, а?!.

Двенадцатого декабря 1993 года на всенародном референдуме был одобрен проект нового основного закона страны. Конституция Северной Федерации устанавливала в государстве президентскую республику и обязательную выборность власти всех уровней. Впрочем, на переход к всеобщей демократии отводилось два года: и. о. президента на это время оставался Джордж, он формировал правительство страны, которое должен был утвердить парламент. В том же декабре провели выборы предварительного созыва Законодательного Собрания – потому предварительного, что работать ему предстояло те же два года, до первых полноценных выборов президента и парламента.

Как они пережили эти два года – един Господь ведает. Страну продолжало трясти на ухабах перехода от совка к рынку. Народ продолжал тихо ворчать, но на открытый протест уже не решался. Тем более что в ночь с 3 на 4 октября «беркуты», менты Эринга и Даманская дивизия перебили если не всех, то подавляющее большинство настоящих буйных. Были нордландские фашисты – где они теперь? Что от них осталось? Отдельные группы скинхедов – скорее уж молодёжные городские банды, чем политическая сила. Была «Национал-большевистская партия» во главе с писателем-радикалом Эдичкой. Эдичку повязали около телецентра, который помогали штурмовать его отморозки, пристрелили в автозаке. Выяснилось: нет Эдички – нет и партии. Рассыпалась, оставшись без вождя.

Джордж спасался работой. Хорошей, качественной работой.

Он не любил ни эту страну, ни людей, населяющих её. Не то чтобы вот прямо терпеть их не мог, а так... Живёте – ну и живите, мир вам. И поэтому... Проще один раз и навсегда качественно решить проблему и поставить в деле жирную точку, чем сделать серединка-на-половинку и потом выслушивать бесконечных ходатаев и просителей.

Уважаемые иностранные партнёры, вы настаиваете, чтобы мы вывели на нашу территорию остатки советских войск из Европы и остальных частей света? Не проблема, только у нас на это ни денег, ни инфраструктуры. Скинетесь всем этим вашим Международным валютным фондом, Международным банком реконструкции и развития и чем вам ещё угодно профинансировать вывод наших армий? Прекрасно. Бывшую группировку советских войск в Германии вернули на родину меньше, чем за год – и это стало рекордом по скорости проведения подобных операций. Ах, да, чуть не забыл. Чей там голос из помойки про потерю статуса сверхдержавы и утрату военного контроля над стратегически важными районами? У вас, мудаков, весь мир – стратегически важный район, а мне народ кормить надо. Вы понаклепали 57 тысяч танков и довели экономику до краха своим ВПК, куда больше похожим на раковую опухоль. Военная задача у моей страны одна – удержаться в существующих границах. Точка. Кому хочется строить планы по захвату земного шара – могу организовать отдельную палату, вежливых санитаров и качественные нейролептики.

Кстати, приятный дополнительный эффект: сокращение армии позволяет одновременно отказаться и от призывного рабства и перейти на контрактную службу. Конечно, на это понадобится какое-то время, не всё сразу. Но сократить срок призывной службы с двух лет до года можно уже в призывной сезон 1997 года – если, конечно, по итогам выборов 1996-го я останусь главой государства.

Наиболее одиозных младореформаторов придётся убрать из министров и перевести в советники президента. Но приватизацию останавливать не будем, никакого возврата к совку. Поэтому Алик Хок у нас станет ректором первого в Северной Федерации университета классического западного образца – Высшей школы экономики, а Егор Гонтарь – советником главы государства по экономическим вопросам. А главным приватизатором поставим... Нам нужен максимально аполитичный, хитрожопый прагматик. Чтобы и волки сыты, и овцы целы. В смысле – и бывшее всенародное достояние освоить, и народ до голодных бунтов не довести. И поэтому…

О, кажется, вполне подходящая кандидатура. Анатолий Чубысь. Хитрая тварь с огненно-рыжей причёской, годами почти ровесник Джорджа, только вся биография – сплошные высшие образования, учёные степени и курсы повышения квалификации в ведущих западных университетах – в области экономики. При прежнем режиме – сотрудник экономического отдела официального печатного органа ЦК КПСС журнала «Коммунист», но – перестроечных уже времён. Да, Анатолий, именно за этим я тебя и призвал. Приватизацию надо довести до конца, на мелкие огрехи и недостачи внимания обращать не стану, а спрошу за главное – чтобы и фабрики с заводами в частную собственность, и народ чтобы не бунтовал. Так что – хошь не хошь, а чтобы никакого больше повального закрытия предприятий, скачков кривой безработицы и всего прочего, что было при Эльцере. Как это сделать? А как хочешь. Ты ж у нас светило экономической мысли. Да-да, иностранных советников в министерство экономического развития позвать можно, куда же мы без них?

Интеллигенция... Вот уж не думал, что легче всего будет управиться именно с ней.

Первые восторженные открытые письма в газетах и делегации желающих приложиться к ручке, толпящиеся в приёмной, появились ещё днём четвёртого числа, когда Джордж оплакивал Маю. Не до нас сейчас, попозже зайти? Как скажете, потом – так потом. Вы только передайте многоуважаемому Джорджу Джорджиевичу наши самые искренние поздравления с подавлением фашистского мятежа.

Таких было большинство. Меньшинство решило поиграться в свои любимые игрушки «несгибаемая нравственная позиция» и «твёрдые убеждения». Вы, господин Лиандер, продолжаете курс национал-предателя Эльцера! Вы вытравливаете из сознания народа такие святые для всех нас понятия, как «Родина», «патриотизм», «честь», «нравственность», «духовность», «национальное достоинство». Вы не знаете и не понимаете сути и смысла истории нашей страны, которой Богом предначертано быть империей – и только империей!

Ну, раз предначертано – то пускай ваш Бог явит свою волю. У меня бюджет – дыра на дыре, так что на все эти ваши госдачки в Переделкине для лучших графоманов державы денег нет и не предвидится. Взамен вот вам официальный запрет цензуры, гарантированная свобода слова и творчества. Сумеете наваять такие стихи, прозу, музыку, картины и кино, чтобы народ ахнул и побежал строить империю – вперёд. Кстати, к тем, которые прибегали ручку целовать, – это тоже относится. На вас тоже денег нет и не ожидается. Поищите спонсора, ну, или явите граду и миру шедевры, на которые народ повалит толпами.

Церковь... Пожалуй, ничего не будем менять, пусть будет, как при Эльцере. От налогов вас освободим; бывшие церковные здания, превращённые в руины, вернём бесплатно; остальное – в аренду на 49 лет. А дальше – уж как Господь управит.

И – да: хватит вокруг меня хороводы водить, выясняя, не собираюсь ли я перейти из Александрийского патриархата в Мошковецкий. Да, я в курсе: примерно 90% христиан страны – паства патриарха Мошковецкого. Вот и радуйтесь, что так много. Вполне обойдётесь без меня. Тем паче никуда вы не денетесь. Читал я историю вашей полупочтенной организации: всю жизнь вы только и делали, что исправно молились за текущего кесаря и оправдывали в глазах пасомых ваших все его поступки. За татарского хана-мусульманина в XIV веке – и то молились. Вот и здесь помолитесь, не впервой. О богохранимой державе нашей, властех и воинстве ея, включая и смиренного Георгия, прихожанина Мошковецкого подворья Александрийской православной церкви.

Народ…

Номер раз: народ устал. Ему хочется спокойной жизни. Ну, или хотя бы относительно спокойной на фоне катаклизмов предыдущей эпохи. Поэтому зарплата у работяг должна быть, причём регулярно и чтобы на поесть-одеться хватало.

Ещё желательно, чтобы народ был весел. Поэтому... Это уже к деятелям культуры. Да, нам надо много общедоступной веселухи. Вот, отлично. Пускай наше население, смотря в телевизор, ржёт над шутками из общей серии «хоронили тёщу – порвали два баяна», а на дискотеке колбасится под попсу. Вот это всё, которое к нам пришло на рубеже восьмидесятых-девяностых – хорошо ведь зашло, правда? Вот и дальше давайте в том же направлении. Два кусочека колбаски у тебя лежали на столе, да. Я его слепила из того, что было, а потом что было – то и полюбила. Сверху шансоном посыпьте – как-то вот полюбил народишко в последние годы песни про тюрьму.

Кстати, ещё один милый бонус: на фоне такого изгиба культурной линии очень даже ничего смотрится биография национального лидера, включающая две судимости, хренову кучу подозрений в криминальных делах и десять классов образования.

А вот что касается образования... Ох. Задал же Ты, Господи, задачу.

Хоть что-то всерьёз поменять в этой стране можно только одним способом – с нуля вырастить качественно иное поколение нордишей. Которое на отцов-матерей и дедов с бабками будет смотреть как на динозавров, каким-то чудом вылезших из эпохи империализма. И поэтому надо уже сейчас, мало-помалу... Да и денег, мать их, в очередной раз нет. Фонд Сороса готов проспонсировать целую программу нового гуманитарного образования?

Берём!

Несёт, конечно, от всего этого за три версты какой-то пакостью, но... В смутные времена надо опираться на негодяев. На циничных, прожжённых мерзавцев, для которых главная мотивировка – свой корыстный интерес. И надо сделать так, чтобы их корысть совпала с интересами государства. Идеалистов призовём потом, в более благополучную и стабильную эпоху.

А самое главное – конец смуте должны положить чёткие и ясные правила жизни. Поэтому…

Много нудной, долгой, упорной работы. Выработать и дать стране новые кодексы: уголовный, уголовно-процессуальный, административный, административно-процессуальный. Кодекс законов о труде; строительный кодекс; лесной; природоохранный. Базовые правила торговли и закон о защите прав потребителей. Закон о религиозных объединениях. Об образовании.

О Всевышний, будет ли этому конец?

Вот так и прошли несколько лет.

Весной 1996-го, во втором туре выборов главы государства, Джордж набрал 54% голосов и победил кандидата от коммунистов Геннадия Зюгенфельда. Да, из этого недостреленного Азраилом депутата-мятежника вышел неплохой лидер красной оппозиции. Президент Северной Федерации Джордж Джорджиевич Лиандер. Теперь уже официально безо всяких там приставок и. о.

Пропагандистские советские книжки в подобных случаях предписывали пахать на благо Отечества по 72 часа в сутки и героически сдохнуть от переутомления буквально за три дня до наступления Светлого Будущего. Но Джордж никогда не был героем. Поэтому…

Президентство – это работа. Работа – она по графику. Разбудить меня в три часа ночи вы имеете право только в случае начала Третьей мировой войны и ядерной бомбардировки. На все остальные экстренные случаи есть министерство по чрезвычайным ситуациям. А поклянчить в МВФ очередной кредит – есть премьер и министр финансов. Кому не нравится... Ах, да, извините, я и запамятовал. Всем нравится. Чем меньше начальник суётся в дела своих подчинённых – тем он оным подчинённым милее.

Редкий вечер Джордж не приезжал около восьми часов домой – после того, как в 19.00 в Администрации Президента Северной Федерации заканчивался рабочий день. Дома – никакой политики. Кроме разве что…

В декабре девяносто третьего, после одобрения народом проекта новой конституции, он собрал самых близких людей. Все уместились в его гостиной. Не так-то их и много. Финка. Стефани. Давид Мазалецкий. Агран. Алёшка Жмеровский. Азраил. Мыкола. Стешка с мужем. Отец Феогност. Все прекрасно уместились за большим столом. Выпили за встречу; второй тост – за здоровье хозяина дома; третий – за здоровье всех присутствующих; четвёртый – за успех начатых дел. Между четвёртым и пятым Джордж взял слово. Встал, оглядел уже порядочно расслабившихся гостей и родственников.

– Мои дорогие! Прежде чем мы с вами продолжим наш прекрасный вечер, я хотел бы сделать вам одно маленькое объявление.

Все – даже Финка – удивлённо уставились на него.

– Мои дорогие, пожалуйста, не разоряйте почём зря взяткодателей. К каждому из вас сейчас уже наверняка выстроилась очередь из разных замечательных людей, которые хотели бы донести до меня свою просьбу, предложение, ходатайство, проект или ещё что-нибудь. И надеются, что если об этом меня попросит кто-то из вас – то я отнесусь к их ходатайствам благосклоннее. Так вот, мои дорогие. Не заставляйте этих людей чувствовать себя жестоко обманутыми. У меня нет и не будет никакого домашнего Политбюро. Если мне когда-нибудь понадобятся ваши советы – я у вас сам спрошу. А когда не потребуются – свои решения я буду принимать сам. И настоятельно прошу всех и каждого не вмешиваться в процесс принятия этих решений. Всем спасибо за внимание.

Но даже с десяти до девятнадцати с перерывом на обед – работа была изнурительная. Разумеется, есть какие-то вещи, которые делать необходимо. Фабрики и заводы должны работать, а работающие на них – своевременно получать достойную зарплату. У стариков должна быть пенсия, у инвалидов и хронических больных – лекарства и адекватная медицинская помощь. Для детей должен быть детский сад, для водителей – приличные дороги, для учёных – научные лаборатории и библиотеки. Этим всем надо заниматься по необходимости.

А вот на кой мне все эти встречи с творческой интеллигенцией, представителями религиозных общин... Ещё за год до 9 мая 1995-го ветераны стали набиваться на личный разговор – 50 лет Победы, так подай парад на Красной площади. Ладно, парад – хрен с ним; важное политическое мероприятие. В некотором роде тест на успешность политического курса. Судя по тому, что приехали в общей сложности более 60 глав иностранных держав, включая всех мировых лидеров, – новая Северная Федерация довольно-таки успешно вписывается в глобальный мир. Но, блин, что – вопросы богословия тоже без заседания во главе с президентом не решаются? И фильмы не снимаются? И спектакль не поставить?

…Помнится, когда-то он обещал амнистию к 50-летию Победы экс-председателю КГБ СССР Вальдемару Хуку. Увы, не сложилось. В 1992-м старик за государственную измену получил 15 лет тюрьмы, так что дни свои коротал в печально известном Лефортовском остроге. Можно было бы и отпустить старого пня, но... В октябре 1993-го он сразу всё понял: это катастрофа. На сей раз – полная и окончательная. Если и было в стране какое-то по-настоящему активное левое движение – то всё. Осталась только наспех слепленная из недобитков, абсолютно беззубая компартия Северной Федерации, во главе которой поставили бывшего депутата Верховного Совета Геннадия Зюгенфельда. А экс-глава КГБ... Похоже, ему действительно была дорога его советская родина. Которой теперь уже точно никогда больше не будет. В начале девяносто четвёртого Вальдемар Хук умер, как говорят в народе, от разрыва сердца в своей камере.

Одним из несомненных плюсов президентского статуса было первоклассное медицинское обслуживание. И даже не столько собственно медицинское…

Да, господин президент, анамнез у вас тот ещё. Последние десять лет жизни – то стресс, то изнурительная работа, то затяжные личные конфликты. Только вы сами сейчас можете себе помочь найти выход из сложившейся ситуации.

Так, а вот это интересно. Вы говорите, что лучше всего вам помогает снимать накопившееся за день раздражение вечер в компании вашей любимой жены, переходящий в ночь, когда вы занимаетесь сексом? А каких-то более смелых желаний у вас не возникало? Не хотелось ли вам доминировать в постели? О, поверьте, я вас прекрасно понимаю. И по-хорошему вам завидую. Так идеально найти вторую половинку, что на седьмом году брака по-прежнему воспринимать её как свою королеву и ангела-хранителя – поверьте, это редкая удача. А что, если пригласить на роль субъекта, на котором вы могли бы срывать зло, ещё кого-то? Ну, Джордж Джорджиевич, «извращение» – это устаревшее и достаточно бессмысленное слово из лексикона обывателей, совершенно незнакомых ни с психологией, ни с сексологией. Вопрос не в том, допустимо ли в интимных отношениях доминирование и подчинение, а в том, насколько оно допустимо. Вот поинтересуйтесь у любого моралиста, повторяющего, как попугай, слово «извращение», а как этот моралист понимает роль жены в семье? Девять из десяти вам нарисуют картину: жена должна готовить, стирать, мыть посуду, убирать дом... И что это, если не доминирование? Нет, Джордж Джорджиевич, я ни на что не намекаю. Я ваш личный психолог, обязан заботиться о вашем душевном благополучии. И прямо говорю: в вашей ситуации идеальным вариантом было бы разнообразить вашу сексуальную жизнь, введя в неё немного БДСМ. Поверьте, в мире огромное количество женщин, испытывающих сексуальное возбуждение, когда над ними доминируют.

И ведь это был действительно хороший психолог. По своему опыту общения с ним Джордж убедился – его советы помогают, а плохого доктор не посоветует. Следующие несколько сеансов у этого специалиста они посещали вдвоём с Жозефиной. Эта женщина слишком много для меня значит, чтобы я её обманывал.

…А трудно всё-таки преодолевать то, что иногда зовут моральными устоями. Своё согласие на эксперимент Финка дала кивком головы, опустив глаза и крепко держа Джорджа за руку – поддер жи меня, милый.

Потом в их жизни появился Вильгельм – лучший консультант города Мошковца по БДСМ-тематике. Да, тут не всё так просто. Садо-мазо – это прежде всего психология отношений. Вы должны быть морально готовы доминировать, а ваша партнёрша – подчиняться вам. (О том, что в их жизни будет именно партнёрша… иных вариантов и не обсуждалось. Услуга семейной паре: Господин, Госпожа и их общая рабыня.) Ну, и ряд важных технических деталей. Предусмотреть надо все мелочи. Вот хотя бы: в вашем случае, я полагаю, не следует использовать цепи, наручники – наверняка у вас, Господин, со всем этим связаны не самые лучшие воспоминания. А зачем нам на пустом месте лишнее нервное напряжение, правда? Мы, наоборот, работаем на то, чтобы снять вашу усталость и стресс. Так что я бы вам посоветовал для начала несколько занятий по шибари – японскому искусству связывания вашей рабыни верёвкой. …Приятно всё-таки иметь дело с профессионалами. Даже в такой вот сфере деятельности.

…Жозефина положила голову на плечо Гео и, в который уже раз, улыбнулась как-то ехидно и смущённо одновременно.

Сегодня в их жизнь вошла девица Лия. Вильгельм постарался – всё, как они заказывали. Вернее, как Гео предположил, а Финка одобрила.

Гео не мог представить в роли рабыни кого-то, похожего на Жозефину – и это было чертовски приятно. Она – по-прежнему его королева, его добрый ангел-хранитель. Ей можно только поклоняться. Поэтому.

Внешне Лия была сероглазой блондинкой приятной полноты, возрастом слегка за 20. Грудь где-то между четвёртым и пятым размером и идеально ухоженные ножки – да-да, мы должны учесть все пожелания уважаемого Господина. Кстати, как бы вы хотели, чтобы ваша рабыня вас называла? Господин Эльхареф? О, отлично! Психологически очень точный образ – блистательный владыка Востока господин Эльхареф. Как желаете, чтобы девушка вас поприветствовала? Может, для полноты образа она будет в эротическом наряде в стилистике Ближнего Востока, а приветствовать своего господина будет земным поклоном, как великого падишаха?

…И ведь не так уж много им потребовалось всяких тематических игрушек. Лия отлично справилась с ролью рабыни и, кажется... Нет, не кажется.

Когда всё закончилось и они вызвали обслугу, то та застала идиллическую картину. Втроём они сидели на полу комнаты, пили вино и закусывали его фруктами (уж воссоздавать атмосферу Востока – так воссоздавать). В середине сидел Джордж, справа пристроилась, обнимая его, жутко довольная Жозефина; слева – положила ему голову на колени и влюблёнными глазами смотрела на своего Хозяина снизу вверх Лия. Хотя... Всё было оговорено заранее. Цель садо-мазо отношений – получение взаимного удовольствия. Поэтому о табу они тоже договорились заранее. А ещё – у них как-то сразу наладились отношения. Для Лии Джордж, вышедший из роли Великого Падишаха, сразу стал «ты». Как и Жозефина.

– Это было лучшее в моей жизни… – Лия подняла руку и ласково погладила Джорджа по щеке.

– Правда?

– Ага.

– А почему? – это уже Жозефина интересуется.

– Твой мужчина был первым, кого я испугалась по-настоящему. Я обслуживаю много состоятельных мужиков, у которых есть власть и деньги. Но когда они меня связывают или даже запирают в колодки... Не знаю, как это объяснить. Всё равно понятно, что это игра. Нет в них чего-то такого. А когда меня начал связывать Джордж... Он так посмотрел мне в глаза, что я сразу поняла: он может всё. И его лучше не злить. И все эти два часа я действительно была покорной рабыней, боящейся моего строгого господина. И его любимой госпожи, конечно, тоже. А именно от этого я и кончаю. Это был мой лучший вечер.

На прощание Лия крепко обняла и поцеловала обоих – эта семейная пара теперь её любимые клиенты. Пожалуйста, если ещё будете обращаться к Вильгельму – попросите, чтобы он снова вызвал меня. Я ведь вам тоже понравилась, правда?

А потом неприметная иномарка с тонированными стёклами привезла их в загородный особняк. Это действительно было круто. Расслабились так, что теперь только в душ – и спать, больше сил ни на что нет. Разве что немного полежать перед сном, обнимаясь. Слава Всевышнему, они уже давно понимают друг друга без слов. Да, солнышко, спасибо тебе, что ты дала своё согласие. Милый, это было нечто, так что спасибо тебе и твоему психологу. И несколько смущённая улыбка – вот и мы с тобой, Гео, теперь среди семейных пар, занимающихся сексом с другими партнёрами (кажется, на Западе это называется «свингеры»?). И... Вот этого она от себя не ожидала. Есть повод смутиться. Никогда бы не подумала, что ей настолько понравится с девушкой.

Жозефина приподнялась на локте и посмотрела на Джорджа.

Он просто спал блаженным сном. Ему отлично.

Действительно – он уже давно не засыпал с таким удовольствием.

Ну да, понятное дело: в ближайшие дни жди шёпота за спи ной. А впрочем... О нём и так постоянно шепчутся. И в церковь ходит какую-то неправильную – Александрийскую. И в столь привычные ещё со времён советских генсеков игрушки типа публичной раздачи госнаград почти не играется – ибо не за что стало их раздавать. И всевозможных деятелей искусства считает за кого угодно, но только не за элиту общества – а им так в неё хочется.

А теперь ещё и извращенец, вот!

Ничего. Тут ведь дело такое. Если уж Ты, Всевышний, решил именно меня поставить во главе этой страны – то, видимо, Ты хочешь всё тут поменять. Иначе поставил бы очередного выходца из верхушки КПСС. Что ж, я попробую. Действительно: всю свою историю эта страна только и делает, что ходит кругами от очередного упыря на троне к очередному малахольному – и наоборот. Я хочу вырастить новое поколение нордишей, свободное от вековых предрассудков. Именно они и напишут мою историю. А им... Не знаю, будет ли им это нормально, но, во всяком случае, к моей маленькой слабости в виде свинга с секс-рабыней Лией они отнесутся спокойно. И вообще – помнить и любить меня будут не за это.

А Лия реально крутая, да.

2

Жозефина зашла в свой кабинет и закрыла дверь на ключ. Ей надо побыть в полном одиночестве. Таких сложных вопросов она в своей жизни, пожалуй, ещё не решала.

Уже два года как она стала мамой. У них с Гео родилась дочка, которой дали имя Элегия. Красивое имя, успокаивающее ка кое-то. В том числе и потому, что роды были тяжёлые. И категорическое заключение врачей – вам лучше даже не пытаться забеременеть во второй раз. Оно и так вряд ли получится после ваших осложнений, но если получится…

Честно – она тогда испугалась за Гео куда больше, чем за себя. Его реакция... Нет, хватит! У него уже лежит на кладбище одна его любимая. Так что если вторая беременность чревата… Финка, забудь. Потому что без детей я проживу, а без тебя – нет.

У него должен был состояться визит в одну из азиатских стран. А дома лежала Финка в тяжелейшей депрессии и с болями после кесарева сечения. К х.ям азиатов! – решительно заявил Джордж, послал вместо себя премьер-министра, а сам…

Он убаюкивал жену, как маленького ребёнка. Взял на руки и укачивал. В конце концов, они так тогда и заснули: Финка на руках у Гео, Гео – сидя на постели. Первое, что она увидела, проснувшись – был ласковый взгляд Гео. И поцелуй. И тихие, неж ные, но решительные слова:

– Финка, запомни, пожалуйста. Когда мне было плохо, Всевышний послал мне тебя. Мой дар от Господа – это ты. А всё остальное – это так, милые дополнительные бонусы. Если зачем-то надо, чтобы у нас с тобой была только наша девочка – то у нас и будет с тобой только наша принцесса. Моё сокровище – это ты. Так что умоляю – выбрось из головы все глупости насчёт детей и продолжения рода. Я уже терял одну свою большую любовь – и не готов потерять вторую ради бреда каких-то мудаков, контуженных «Домостроем». Не нужен мне никакой род, если не будет тебя. Так что – береги себя, а вместе мы будем растить нашу девочку.

А если кто попробует что-то сказать за твоей спиной…

И ведь действительно – молчали. Все молчали. Только поздравления счастливым родителям и регулярные восхищения красавицей и умницей Элли.

Потом вернулись текущие дела. Компания «Joss» уверенно превращалась в огромный холдинг, работающий в индустрии красоты. От модельного агентства до сети общедоступных парикмахерских по всей стране – к «Joss» надо приобщить если не каждого первого жителя Северной Федерации, то хотя бы каждого второго. Милым дамам – салоны красоты, мужчинам – фитнес-клубы и качалки.

А ещё надо успеть присмотреть за акциями Гео в «Беркуте». Как госслужащий, он передал любимой свои тамошние активы в доверительное управление. А «Беркут» тоже уже давным-давно целая империя, только охранная.

И – да, очередная улыбка Судьбы. Аграна Гео назначил руководителем Службы безопасности Президента Северной Федерации. Рудольф теперь тоже госслужащий и тоже передоверил управление своими акциями. Кому же ещё, как не родному сыну, правда? Вот так они теперь и сидят рядом на годовых отчётно-выборных собраниях в «Беркуте»: Жозефина Андроновна по доверенности мужа и Алексей Рудольфович по доверенности отца. В перерывах невольно вспоминают былое. Кажется, у Алёшки до сих пор чтото к ней осталось. Он даже женился на девушке, внешне похожей на Жозефину. Впрочем, умом он прекрасно понимает, что отныне и навсегда они с Жозефиной только друзья. И вообще... Тем весенним днём 1991 года, когда Финка и Гео проснулись на полу кабинета исполнительного директора ЧОП «Беркут», Алёшка сам зашёл и пожелал ей счастья. Страдания молодого Жмеровского отражались на его лице, но… это таки был поступок. Мальчик Алёша вырос и стал добрым другом-ровесником.

Но это так, отдельные приятные моменты. А в целом – мно го ежедневной рутинной работы. Отсюда – стрессы. И... Только сейчас, почти год спустя, стало понятно, как же прав был психолог. Спасибо ему, доброму человеку. Эти ролевые секс-игры с Лией... Жозефине определённо подходит роль Госпожи. Теперь они встречаются уже не только втроём, но и по отдельности. Рабочие графики что у неё, что у Джорджа – тот ещё ад и Израиль, так что согласовать их... Когда он заедет поиграть с Лией, когда Жозефина.

Спасибо тебе, милый, за твоё отношение.

Единственный вопрос, который ей недавно задал Гео, – а почему всё-таки с девушкой? Потому что из мужчин лучший – ты! – тут же ответила она.

А на днях психолог задал ей вопрос: а не попробовать ли вам нечто противоположное? Вы не хотите... Как бы это поточнее? Снимать стресс только доминированием – это крайность, односторонний подход. Простите, доктор, я не понимаю. Что вы хотите сказать? Жозефина Андроновна, вы не хотите подарить вашему супругу свидание с какой-нибудь дамой, которую он мог бы опекать и заботиться о ней? Но чтобы она при этом не была его королевой, которой являетесь вы. Так, милое развлечение. Скажем, недолгое увлечение юной девушкой, которая достанется ему девственницей.

Дикое предложение? Ну, наверное, для кого-то и дикое. Но – сработала же идея поиграть в БДСМ? Опять же – учитывая должность вашего супруга, от его психологического настроя зависит, в некотором роде, будущее нашего государства. А юная любовница, преподнесённая ему вами, только укрепит его в мысли, что вы – его королева. Почитайте, например, историю фаворитов Екатерины Великой: дольше всех был с ней рядом и влиял на неё тот, который, побыв в постели матушки-государыни не так уж и долго, потом около десятка лет фактически лично подбирал ей новых любовников. В итоге в постель она ложилась с каким-то очередным юным красавцем, а в сердце держала любезного друга Гришу. Да и с той девочкой, которую вы преподнесёте вашему супругу, всё будет хорошо. Что у вас, что у него вполне достаточно и власти, и денег, чтобы после не очень долгого романа обеспечить ей безбедную жизнь. Купите ей потом особняк где-нибудь в милом, но не шумном уголке Европы, откроете хороший счёт в Швейцарском банке, пусть живёт, радуется и вспоминает своего первого мужчину. Или вот – в Азии тоже есть много прекрасных, вполне цивилизованных мест для проживания – там тоже продаются особняки.

Да, решение непростое – но вы всё-таки подумайте.

Вот она сейчас и думала.

…Даже достигнув вершины политической пирамиды этой страны, Гео как-то не захотел строить себе дворец – по образцу нуворишей, застроивших Рублёво-Успенское шоссе замками разной степени уродства. Их небольшой особняк он выстроил в паре десятков километров от города совсем в другом направлении. И первое, что сделал, заложив первый камень в фундамент, – дал негласный приказ всему своему окружению: ближе десяти километров к поместью главы государства не строиться. Тем паче там с одной стороны заповедник, с другой – музей-усадьба знаменитого художника середины прошлого века. Короче, нечего тут.

Дом построили, по меркам новой элиты, почти нищенский: всего три этажа и минимум необходимых пристроек, вроде закрытого и открытого бассейнов. Хотя... Все эти так называемые элитарии почитали за величайшее счастье сюда попасть хотя бы на краткий, в 10–15 минут, рабочий приём к хозяину. И промеж себя звали владение Лиандрополем. «Меня в воскресенье пригласили в Лиандрополь!» Произносится благоговейно и торжественно одновременно. Высшая форма признания в этой стране.

Потому что вообще-то хозяин вполне сознательно ограничивал круг общения. Ему не хотелось видеть кого-либо без необходимости. Конечно, кроме самого узкого круга близких людей.

Зато он полюбил бродить по парку ночами. Тихо вставал, одевался... Жозефина быстро поняла, что ему лучше не мешать. Было в этих ночных прогулках что-то настолько личное, что... Поэтому она исправно прикидывалась спящей, а потом наблюдала из-за занавески. Гео не спеша бродил по парку, иногда подолгу сидел около бассейна и смотрел в воду.

О некоторых его мыслях догадаться было несложно. Скажем, он явно чувствовал какую-то свою вину перед этой женщиной, Маей, которую убили в Доме Советов. Он и могилу ей сделал на том же кладбище, что и Маше – только в противоположном конце. А по оформлению – та же концепция. Дорого, красиво, но очень интимно. Тоже небольшой участок, тоже памятник белого мрамора – как символ чистоты похороненных здесь. Памятник в виде иконы-складня, только вместо ликов святых – по центру Мая Шиловская, по бокам её сыновья. И очень личная эпитафия на оборотной стороне плиты:

Была близка твоя любовь, Но мне лишь тень её досталась. Ты горя не желаешь мне – И счастья не даёшь.

Бредёт понуро за тобой Моя душа, как конь усталый: Ни правдой не спугнёшь её, Ни ложью не спасёшь.

Жозефина Андроновна, это ведь невозможно забыть! – пояснил ей как-то раз психолог. Кто бы что ни говорил, но современному цивилизованному человеку противоестественно убивать себе подобных. А ваш супруг... Он ведь даже в Варской тюрьме спасал свою психику чтением книг из тюремной библиотеки. Так что там с цивилизованностью всё в порядке; все разговоры о недоучке с десятью классами образования во главе страны оставьте для дураков, возомнивших себя интеллигенцией. Мы с вами можем только облегчить этот стресс.

И это перекликалось с тем, что ей ещё в девяносто первом, в «Беркуте», говорил Рудольф. Ты хоть знаешь, секретарша, вечно попадающая в дурацкие истории, что Джо, познакомившись с тобой, бросил пить? Не знаю, что он в тебе нашёл, но ты хорошо на него влияешь, и поэтому... Не будь той секретной видеокамеры в кабинете исполнительного директора, она сейчас вряд ли была бы женой Гео. А стресс его всегда теперь караулит в самых неожиданных местах.

Она приняла решение. Но... К кому обратиться?

Вильгельм – что и говорить. За последний год он стал кем-то вроде Самого Главного Мастера БДСМ города Мошковца. Вслух никто никогда не скажет, но, кажется, есть-таки среди его постоянных клиентов некто Господин Эльхареф, любитель ролевых игр с восточным колоритом. Но – сейчас необходимо что-то прямо противоположное. Никакого БДСМ. Так что…

Ватерман. Да, пожалуй. Грегори Ватерман, заместитель министра внутренних дел. Это если формально. Неформально – именно он отвечает за все дворцовые баньки с девочками и поставку власть предержащим элитных проституток. Не у всех же в семьях такие отношения с законной женой, как у президента. Иные министерские браки только на том и держатся, что у высокопоставленного мужа давно есть пара-тройка девиц на стороне.

Или подключить старого знакомого семьи – Пузыревича? Он уже генерал-лейтенант милиции. И, как умный человек, в замминистры не пошёл. Зачем ему быть замом у кого-то, когда можно быть просто – главным ментом столицы? Так и остаётся начальником ГУВД Мошковца. Когда-то ведь именно Пузыревич нашёл Джорджу Тео – одно из немногих по-настоящему светлых пятен в его прошлом, о котором ему приятно вспомнить. Ссоры, перепалка с мордобоем – всё как-то забылось. Зато осталась великолепная ванная комната в семнадцатой квартире и платиновый крест с изумрудами. «Нет, она была не проститутка – она была королева!»

Обратиться к обоим сразу? Нет, тогда уже точно. К гадалке не ходи. Слухи пойдут не завтра с утра, а ещё накануне.

Они встретились в одном из салонов «Joss». Может генерал милиции на массаж после работы заехать или нет?

Циничный негодяй. Но, пожалуй, для решения столь деликатного вопроса именно такой человек и нужен. Даже глазом не моргнул, услышав, зачем его позвали.

Итак, уважаемая Жозефина Андроновна, вашему супругу надо сделать необычный подарок. Ночь с юной девственницей, которую он мог бы воспринимать как субъект для заботы и попечения… как дочку, короче говоря. О да, разумеется. Ваши сомнения напрасны. Я – не сутенёр, который пасёт стайку лимитчиц на обочине трассы «Дон». Никакой восстановленной девственности и прочей липы. Природная девственница, с хорошим воспитанием, приятная в общении, юная. Вообще по закону у нас полная свобода половых отношений с 16 лет. Если желаете – сделаем и добровольное информированное согласие девушки на встречу и интимные отношения в письменном виде. О, не беспокойтесь – я вас слишком хорошо знаю, чтобы сомневаться в вашей порядочности. Так что все расчёты – потом, по факту. И – да, ещё раз подтверждаю. Никакого принуждения. Исключительно добровольное согласие девушки на встречу и максимально благожелательный настрой по отношению к партнёру. Я заместитель министра внутренних дел, так что уголовный кодекс мы должны чтить.

Скот в сапогах! – почему-то именно такая ассоциация первой пришла Жозефине в голову, едва за Ватерманом захлопнулась дверь. Но…

Сегодня Гео позвонил ей посреди рабочего дня и попросил вечером поехать не в Лиандрополь, а в семнадцатую квартиру. Если можно, приезжай пораньше и сделай нам семейный ужин на четверых: я, ты, Элли и Стеф. Ты же знаешь: у меня через пару дней зарубежный визит, а как вернусь – тебя в городе уже не будет, потому что очередная неделя моды в Париже, где будут блистать твои девчонки. Буду скучать, да. А пока – давай вспомним старые добрые времена.

Новых квартир они тоже так и не купили. Конечно, за стеной жилища Гео уже давно не коммуналка: её расселили, на месте бывших халуп сделали четыре большие полноценные квартиры, а живут в них семьи «беркутов», погибших утром 19 августа 1991-го при защите Джорджа, и пожилая пара – офицер авиации Григорович с женой. Если бы не его истребитель и ракеты в ночь с третьего на четвёртое октября 1993-го... Забором по периметру давно обнесён уже весь дом; въезд на территорию через КПП по пропускам.

А внутри – всё то же. Их семнадцатая квартира. Пять комнат, которых им хватает. А семейные ужины и вовсе устраивают на кухне, как самая обычная семья. Гео, по одну руку Финка, по другую Стеф. С некоторых пор ещё Элли – с огромным интересом осваивает большой и дивный мир людей. Так интересно лазать под столом, а ещё интереснее – самой пройти весь коридор из конца в конец. Только свет не выключайте, а то темно и страшно.

А без них ему плохо. Даже когда разлука ненадолго. И как-то сами собой приходят мрачные воспоминания.

Нет, не убудет с неё – пускай Гео отдохнёт в компании юной девственницы. Особенно когда Жозефина будет в отъезде. Скот в сапогах обещал быстро и качественно решить вопрос.

3

Под новый год в Кремле традиционно устраивали неофициальную ёлку – для своих. Руководство Администрации президента, министры, разного рода заслуженные «бывшие», типа отставного главмента Эринга. Его сплавили в Законодательное Собрание депутатом. Большинство гостей – со вторыми половинками и взрослыми детьми.

Присмотритесь к племяннице Шпеера! – да, скот в сапогах придумал очень скотскую, но очень эффектную комбинацию.

Герхард Шпеер руководил одним из главков в минюсте. Принадлежал к очень симпатичному для Джорджа типу людей – исполнительная посредственность с большой работоспособностью. Карьера не блестящая, но уверенная; строится на том, что Шпеер не совершал проступков. Когда разрабатывали проект нового уголовного кодекса, посылали ему несколько запросов относительно всяких мелочей и тонкостей – ответы написал быстро и толково. Почти 30 лет, с молодости, женат; единственный брак; четверо собственных детей; в конце 1993-го удочерил оставшуюся сиротой единственную дочь своего двоюродного брата – офицера Даманской дивизии Флетчера, погибшего при подавлении октябрьского мятежа. Девушку зовут Санни, полгода назад ей исполнилось 16 лет. Добропорядочная девственница из хорошей семьи.

Жозефина и психолог уже поставили его в известность, Джордж согласился. Нет, определённо: Финка – его Божий дар. Подарить мужу юную любовницу для снятия стресса... Неизвестно, чего в этом поступке больше: ума или доверия, но в равной степени ценно и то, и другое.

Впрочем, для начала надо оценить девушку.

Семью Шпееров усадили за один стол с Эрингами. Президент обязательно подойдёт, а потом ещё и задержится – надо хоть несколько минут поговорить с бывшим министром внутренних дел, вспомнить былое. И, конечно, не обделить вниманием и остальных гостей, сидящих за столом.

Они были красиво стареющей парой – Герхард Шпеер и его благоверная, Елена Эрнестовна. К внешней красоте добавлялась обворожительная улыбка супруги начальника департамента и умение поддержать разговор. О да, там прекрасное воспитание и эталонные манеры. Кажется, мадам Шпеер из старой интеллигентской питерской семьи – порода! И дети рядом: сын, сын, дочь, сын и…

– Здравствуйте, Джордж Джорджиевич!

Худенькая красавица с маленькой, но явно отличной грудью (дураком надо быть, чтобы не догадаться, несмотря на скромное вечернее платье), густыми огненно-рыжими волосами и глазами какого-то медового цвета. Тонкие, классические черты лица. И какой-то непонятный взгляд. Явная неприязнь, плохо скрываемая формальной вежливостью.

– Моя племянница, Санни! – представил красавицу Шпеер.

– Санни? Это в смысле – Саша? Александра?

– Нет, Джордж Джорджиевич! – в разговор красиво вошла супруга Шпеера. – Санни – это полное имя. От английского sunny – солнечный, солнышко.

– Вы действительно похожи на солнышко, Санни. Озаряете собой наше скучное мероприятие…

Все смеются, девушка смущённо улыбается и опускает глаза. Кажется, не так уж ей и неприятно общество президента. Потом поднимает взгляд, смотрит куда-то за левое плечо Джорджа и… сдерживается. Нет, определённо, истинная юная леди.

А за левым плечом стоит Эринг. И вообще, если окинуть взором весь стол – Санни, кажется, специально отсела от этого человека на максимально длинную дистанцию. Чем ей так не нравится бывший министр внутренних дел?

Но это уже потом выясним. Заводить разговор с Эрингом... Девушке это явно будет неприятно. Так что – ещё раз общее поздравление с Новым годом и – пора переходить к другому столику.

И уточнить детали. Хотя, кажется, с деталями всё ОК. Роджер Флетчер был капитаном в Даманской дивизии. Погиб при подавлении октябрьского мятежа – в числе 27 солдат и офицеров дивизии, убитых красно-коричневой сволочью. Могила – где-то в общем ряду погибших «даманцев» на воинском мемориальном кладбище. Джордж был там: длинный ряд одинаковых по форме обелисков из чёрного гранита. Какое-то странное ощущение: смесь торжественности с жутью. …Орден «За заслуги перед Отечеством» посмертно. Покойтесь с миром, капитан.

В начале февраля Финка со своими девочками уехала на какое-то очередное модное мероприятие мирового уровня. И не без ехидства улыбнулась ему в аэропорту.

Ну да, скот в сапогах оказался на высоте. Встречу назначили на 14 февраля, День влюблённых.

Санни привезли к нему в загородный особняк. С Финкой они жили в основном на втором этаже (великая всё-таки вещь – привычки); юную девственницу Джордж решил принять на первом.

Девушку проводили в небольшую гостиную. Только мягкая мебель, столик с фруктами и вином. Было заметно, что Санни волнуется. Пожалуйста, угощайтесь! – горничная открыла бутылку и налила гостье бокал. – Хозяин будет в самом скором времени.

Надо быть достойным юной леди. Джордж отключил трансляцию с видеокамеры и поправил галстук. Да, на первую встречу с Санни – обязательно в пиджаке, при галстуке. Не свойственный ему костюм цвета «молоко»: пусть девушка любуется на приятного мужчину в белом. Тем более её тоже одели в вечернее платье какого-то кремового оттенка.

С Богом! – сказал он сам себе и вошёл в гостиную.

Его гостья, сидя в углу мягкого дивана, пила вино из бокала.

Волнуется.

– Здравствуйте, Санни!

Она вздрогнула и уронила бокал. Несколько капель красного вина – на кремовое платье, почти всё остальное – на пол.

– Ой!.. Извините, я не хотела…

Всё-таки она ещё юная, неопытная, чистая девушка. Испуг, робость… – всё мгновенно отразилось на её лице.

– На счастье! – улыбнулся хозяин. – Прошу вас, не беспокойтесь!

Он подошёл ближе, поцеловал ей руку. Было заметно, что рука девушки дрожала. Санни робко подняла глаза.

– Вы не сердитесь? Я, правда, не хотела. Не знаю, как это получилось... Я сейчас уберу!

Нет, злиться на неё было невозможно. Само воплощение невинности. К тому же – прекрасной невинности. Этот взгляд... Нет, определённо: чуть позже он обязательно нарисует её портрет. Хотя карандашом сложно передать этот сияющий взгляд медового оттенка.

– Ни в коем случае! – он улыбнулся девушке. – Есть вариант куда лучше. Присаживайтесь!

Он предложил ей другой диванчик.

– Давайте я вам помогу!

Он взял два чистых бокала, налил вина, один взял сам, другой протянул девушке. Так, Санни, держите крепко. Теперь согните руку. Позвольте, я сделаю то же самое. Вот, отлично. Теперь давайте выпьем за встречу. Спасибо вам огромное, что согласились приехать ко мне. Пьём? Ура. Санни, знаешь, что мы только что сделали? Это называется выпить брудершафт. Так что собери всё своё мужество и скажи мне «ты». И вообще – давай дружить!

– Давай… – опустив глаза в пол и покраснев, произнесла гостья.

Джордж обнял её.

– Ничего, привыкнешь. Поверь, я понимаю, как это трудно.

Одно из проклятий моей должности… Он откинулся на спинку дивана.

– Хочешь верь, Санни, хочешь нет, но для меня это вдруг стало проблемой. Почти все люди вокруг – они видят только мою должность. «Господин президент!» Каких-то несколько лет тому назад я ухаживал за Жозефиной и пригласил её ночью погулять по городу. А в то время чуть не из каждого утюга крутили песню Игоря Таля про Чистые пруды. «У каждого из нас на свете есть места, куда приходим мы на миг отъединиться…» Нам с Жозефиной тоже захотелось отъединится ото всех – и поэтому я повёз её на Чистые. И – как-то вот очень даже хорошо прошло. Рядом с нами гуляли такие же дикие романтики, у всех была своя любовь… или своя печаль, у кого как... Но мы все там были наравне. Какая-то стайка мальчишек и девчонок протянула нам фотоаппарат и попросила помочь сделать несколько снимков, где они всей компанией. Надо было выбрать место под фонарём так, чтобы он освещал их всех. Ушло минут пять. Всё это время мы смеялись и обменивались какими-то шутками. Представь себе, что будет, если я сегодня надумаю приехать с Жозефиной ночью погулять на Чистых прудах! Ад и Израиль! Президент решил пообщаться с народом.

Девушка с медовыми глазами пристально смотрела на него. В этих прекрасных глазах отражалась куча вопросов, которые она хотела бы задать, но пока не решалась.

– И как-то вдруг выяснилось, что вокруг меня почти не осталось людей, для которых я – «ты» и просто Джордж, – продолжал хозяин коттеджа. – Ты станешь одной из них, Санни?

– Я попробую. Но это трудно. Тем более вот так сразу... Помоги мне!

Она обхватила его руку своими. Нежные, тонкие пальцы… – Обязательно!

– А что надо для этого делать? Чтобы сразу перейти на «ты» с президентом?

– Чёрт его знает... Последний, кто это сделал за несколько минут после первого знакомства, был Сашка Городецкий. Певец такой. Ты, наверное, слышала? Александр Борисыч Городецкий.

– Да, слышала. Папа сначала его любил, а потом перестал.

– А чем Сашка твоему батюшке не угодил?

Санни опустила взгляд.

– Всё понял, извини, Санни. Вопрос снимается. Лучше попробую ответить на твой. Как так получилось, что я Сашку сначала вообще не знал, а через несколько минут после знакомства мы сразу перешли на «ты». Если совсем коротко – он, не зная меня лично, каким-то невероятным образом сумел понять, что я чувствовал, и написал об этом песню. Будет желание – послушай как-нибудь.

Александр Городецкий, «Баллада об уставшем карауле».

Яркое воспоминание, ничего не скажешь.

Это был декабрь девяносто третьего. Референдум по конституции уже прошёл, страна окончательно стала Северной Федерацией. В тот вечер ему тоже просто хотелось отдохнуть. Вечером он отправился инкогнито погулять по городу. Проходил мимо какого-то концертного зала. Афиша. Александр Городецкий, программа «Золотое старьё». Не то чтобы Джордж сильно увлекался роком, но имя исполнителя было на слуху. Александр Городецкий и группа «Скоморохи». Во времена, когда Джордж переходил от юности к молодости, они пели что-то такое задорное; по текстам – скорее из фольклора, по музыке – бодрый западный рок.

Концерт полчаса как начался, но это даже и лучше. Администратор, получив строгое указание не разглашать личность гостя, быстро нашёл свободное местечко в партере. В зале была темнота; человек, сидевший на соседнем кресле, так и не понял, кто сел с ним рядом.

Минут сорок золотого старья. Да, в основном те самые песни его молодости. «Я другую изберу себе милую, сарафан я ей сошью ала бархата!» – и это всё в рок-обработке.

– Дайте свет побольше, а то я людей не вижу! – заявил певец. Свет прибавили, Городецкий оглядел зал, но так, мельком. Отпил воды, продолжил речь. – А сейчас я вам хочу спеть новую песню. В основном текст написан в октябре, потом были какие-то доработки. Вообще меня потрясло то, что случилось буквально в течение одних суток. Я не знаю, куда нас всех в конце концов приведёт охранник, и охранник он или конвоир, но... Получилось так, как получилось. «Баллада об уставшем карауле»!

Закрыты ворота. И Бог, и бес Не в силах поднять засов. Последний пост перед входом в лес, Слюнявые морды псов.

Устал караул. Но никто не звал Его нести этот крест. И я вздохнул, потому что знал – Караул не из этих мест.

Его дома ждут и вторую весну Наливают стакан у пустого стула. Но пост его – тут, и судьба его – тут, И никак нам нельзя без караула!

Но никто не кричал ему «караул!» И никто не просил спасать очаг, Но в ухо дьявол ему шепнул:

«Иди!» – это дьявол ему шепнул; «Убей!» – это дьявол ему шепнул И трубку всадил в рычаг.

Да уж... Сходил на концерт, чтобы отдохнуть.

Далее в песне следовал проигрыш, во время которого исполнитель решил глянуть в зал. И вздрогнул. Свет действительно прибавили, зрителей было видно. Они встретились глазами – певец Александр Городецкий со сцены и зритель, сидевший в партере на крайнем кресле от прохода. Но... Со сцены уйти нельзя.

И год пройдёт, и десять пройдёт,

И он ляжет спать, постаревший и высохший.

И во сне к нему подойдёт

Мальчик, отца под танком увидевший…

И время придёт, и ответит тот, Кто послал тебя в этот бой.

И кто с тобой, и кто не с тобой – Всё равно до конца с тобой!

Бурные аплодисменты в зале.

– Антракт! – объявил исполнитель и быстро проследовал за кулисы. А народ ломанулся в буфет. Никто не обратил внимания на человека, поднявшегося с крайнего кресла и направившегося в сторону сцены.

В гримёрке певец вытирался полотенцем. В углу валялась его рубашка, промокшая до нитки. «Пи.дец!» – успел выдохнуть Городецкий прежде, чем отворилась дверь, и на пороге появился герой его произведения. Сказать, что музыканты, обретавшиеся там же, были в а.уе – не сказать ничего. Полная немота.

– Ты прорицатель? – абсолютно серьёзно спросил Джордж.

– Я спел то, что увидел. Сначала в девяносто первом, потом в октябре.

– И что ты увидел?

– Вот это всё... Бойня, кровища... Это не твоё. Это был не ты, а кто-то другой. Тебе надо было резать деревянные игрушки, а не людей.

Городецкий явно был шокирован и нёс то, что у него было на уме. И, уже проговорившись, кажется, понял, что это не сон. Это реальность. Его лирический герой сидел в его гримёрке напротив автора, и он не призрак. Он – глава этого государства, два месяца тому назад утопивший центр этого города в крови.

Какой-то музыкант трясущимися руками протягивал певцу сухую рубашку.

– Дай нам выпить! – обратился к нему Джордж. Музыкант кивнул, полез в шкафчик в углу, вытащил оттуда бутылку белого вина. Вопросительно посмотрел – подойдёт? Президент кивнул.

А хозяин гримёрки…

Городецкий сидел, свесив голову на грудь. Всё уже сказано, что-то прибавлять или оправдываться бессмысленно.

Музыкант подал бутылку и два стакана. Начал разливать дрожащей рукой, забрызгал стол, но налил.

– Это лучшее, что ты написал! – произнёс гость и подвинул к Городецкому один из стаканов. – Поэтому давай выпьем. Брудершафт. Я давно перестал верить в случайности. Я не собирался к тебе на концерт, гулял по городу, проходил мимо и решил зайти. А ты исполнил песню. Я не верю, что это совпадение. Или у тебя есть шпионы в моём ближайшем окружении, или тебе это продиктовали откуда-то…

Он показал пальцем на потолок. Городецкий отхлебнул из стакана. А гость закончил.

– Если Оттуда – то тебя мне послала Судьба. А с посланниками Судьбы надо дружить. Так что – твоё здоровье!

– Будь! – Городецкий ещё не полностью обрёл дар речи. Но то, что гостю он скорее понравился, чем нет, понял. Они выпили брудершафт и обнялись.

Слава Те, Господи, пронесло! – присутствовавшие в гримёрке музыканты первыми сообразили, что на Колыму отъехать не придётся, а совсем даже наоборот. Улыбки, смех, аплодисменты.

– Я как увидел тебя – чуть не обосрался! – сообщил Городецкий под общий смех присутствующих.

– Потом как-нибудь. Потому что ты прав. Меньше всего я хотел бы стать вам всем конвоиром…

А отец Санни почему-то Городецкого сначала любил, а потом – разлюбил. Кстати, да. Сейчас на дворе уже начало 1997-го, Джордж сидит в гостиной первого этажа своего собственного особняка, а в гостях у него – прекрасная юная красавица.

– А почему всё-таки Санни? – пожалуй, лучше сменить тему.

– Папа рассказывал, что, когда я родилась, у меня были рыжие волосы, и я была похожа на солнышко. А мама была гидом в «Интуристе», английский был для неё как родной. Sunny. Наше солнышко. – Девушка вздохнула. – Остальное, наверное, вам… тебе уже сообщили?

– Я знаю только то, что твой папа погиб как герой. И... Наверное, я действительно всегда буду помнить их всех. Начиная с троих ребят из «Беркута», погибших от рук гэбэшников в августе девяносто первого, когда они защищали моё жилище. Я не помню всех поимённо, а общее число – помню. Ночь с третьего на четвёртое октября. Пятьдесят один «беркут». Двадцать семь «даманцев». Семьдесят четыре милиционера. В основном – молодые парни. Сейчас они должны были жить и воспитывать таких юных красавиц, как ты…

Он наклонился к руке гостьи и поцеловал её.

– Меньше всего я хотел, чтобы их дети сейчас росли сиротами, Санни. Если ты считаешь, что я виноват в гибели твоего папы – то прости меня, если сможешь. И не считай пошлой банальностью, что у меня не было другого выхода. У меня его действительно тогда не было.

Он поднял глаза на гостью.

Нет, определённо – истинная юная леди. Она не расплакалась, хотя ей явно очень хотелось. Она даже нашла силы улыбнуться.

– Я знаю, Джордж. В девяносто третьем я уже понимала, что происходит. Тем более генерал Хруцкий сам, при мне, говорил папе…

Она мгновенно замолчала и отвела глаза.

Генерал Хруцкий? Говорил её отцу? Он же был тогда одним из главарей мятежа. Как это?

Так, Лиандер, проехали! – мысленно сказал Джордж сам себе. Даже если что и было – возьми пример с Санни и побудь сейчас джентльменом, достойным этой маленькой героической леди. Ты ничего не слышал. Или не понял.

– Санни, прости, я не хотел... Мне самому так же больно об этом вспоминать – а я устроил тебе чуть не допрос.

Она была не только юной леди. Она была ещё и девушкой неполных 17 лет, вчерашним подростком. И сейчас она расплакалась. Джордж обнял её, прижал к себе. Уткнувшись ему в лацкан пиджака, Санни, наконец, произнесла то, что хотела. Очень испуганно.

– Папа был на стороне Верховного Совета.

Опять этот кошмар. Проклятые воспоминания. День четвёртого октября, стадион неподалёку от бывшего Дома Советов. Джордж пришёл туда, чтобы в последний раз увидеть Маю, уже мёртвую. А там сортировали трупы, складывая их десятками. Бледная с косой уравняла их всех. Человек в форме «Беркута» – и молодчик с красной звездой на рукаве куртки. Милиционер – и кто-то бородатый с шевроном «Православие или смерть». Солдат Даманской дивизии – и боевики из «армии Приднестровья». Хруцкий с Мак-Алестером умудрились собрать под свои знамёна всю красно-коричневую плесень этого государства да ещё поперчить сверху монархистами, анархистами и кем угодно ещё. А сейчас их всех раскладывали рядами по десять трупов для простоты подсчёта. Всех вместе. Где-то среди этих ряженых казачишек и солдат «армии Приднестровья» был и офицер Флетчер, позже похороненный в одном ряду с «даманцами», защищавшими власть Джорджа? Да и наплевать, пусть так! Я хочу забыть это, забыть, как страшный сон, Господи! Проснуться в своей спальне, на первом этаже собственного дома, чтобы рядом спала эта юная красавица с медовыми глазами, а всё остальное... Да, сон – и не более того.

– Ну и хорошо, солнышко! – он наклонился к гостье и поцеловал её. – Твой папа был на стороне Верховного Совета. А ты поняла потом что-то самое главное – и пришла, чтобы поддержать меня... Спасибо, Санни! Поверь, я могу оценить, как нелегко тебе это далось. И постараюсь оказаться достойным тебя. Давай ещё немножко выпьем?

Гостья кивнула. И выпалила скороговоркой, пока Джордж разливал вино по бокалам.

– Наверное, это моё проклятие. Но у меня очень плохо получается врать. Я в любом случае сказала бы это. Не могу по-другому... Папа был именно за Верховный Совет, а Эльцера считал узурпатором.

– Ну и хорошо, Санни. Выпьем за наше с тобой прекрасное будущее, моё солнышко! – платком Джордж вытирал слёзы с лица девушки. И совершенно искренне ей улыбался.

Господи, лишь бы она больше не забивала свою прекрасную головку этой ерундой. Комдив Даманской дивизии тогда колебался до последнего. Неудивительно, что после он подал Джорджу лживый рапорт – мол, все мои орлы, как один, героически... Двадцать семь человек головы сложили, защищая вас и Северную Федерацию. Теперь вот выясняется, что не все. Кто-то из них, взяв своё оружие, встал в ряды мятежников. Но какая теперь разница? И как это объяснить красавице, сидящей на диванчике напротив него?

Э нет, хватит объяснений. Все вопросы – потом.

– Обними меня! – попросил он. Гостья обхватила его шею руками, а Джордж подхватил её и встал с дивана. – Держись за меня крепче, Санни!

Пинком открыв двери гостиной, он бережно понёс девушку по коридору в направлении спальни.

– Ты создана, чтобы носить тебя на руках!

Девушка прижалась к нему. От её волос исходил какой-то необычный аромат, возбуждавший желания. Кажется, это называется афродизиак.

Санни оглядывалась по сторонам.

– Здесь больше никого нет, солнышко. Я не хочу ни с кем делить счастье быть с тобой.

В спальне он аккуратно опустил девушку на край кровати, а сам уселся на полу у её ног. Кстати, да. Ей надо помочь снять туфли. У его гостьи были превосходные ступни с нежной кожей. Не удержался – сразу начал их целовать. Потом поднял взгляд на Санни.

– Меня предупредили… – смущённо улыбнулась гостья. – Женские ножки – твоя слабость.

– Ты вся – моя слабость!

Когда она улыбалась, она была неотразима. Действительно – солнышко. Сейчас солнышку надо дать расслабиться и окончательно успокоиться.

Нежно, но настойчиво он начал раздевать Санни. Заодно и сам раздевался. Официальная часть приёма закончена, пиджак и галстук явно лишние.

Слава Тебе, Создатель! Девушка, кажется, тоже больше не думала ни о чём, кроме предстоящей ей первой ночи. Особенно когда хозяин особняка для начала сделал ей куни. Ну, а что такого? Не обманывай себя, Лиандер. Даже если это будет единственная ваша ночь, Санни теперь навсегда где-то в одном ряду с Машей, Финкой и Маей. Женщина, которую ты всегда будешь помнить и, что важнее, уважать. Мужественная девочка, решившаяся отдать свою невинность именно ему – человеку, против которого сражался и погиб её отец. Это достойно уважения и преклонения.

Им не надо было слов. Похоже, расставаясь с невинностью, Санни тоже получила удовольствие. Смущённо улыбаясь, она уткнулась ему в плечо и обняла. Невербальная форма «спасибо тебе огромное!». Потом вздохнула, отвела взгляд и тихо спросила, глядя куда-то в самый дальний и тёмный угол:

– Мне уходить?

– Только если ты этого хочешь, солнышко. Я хотел бы, чтобы ты осталась хотя бы до утра.

– Хорошо.

Скот в сапогах знал своё дело. Вообще-то Санни Флетчер была ученицей одиннадцатого класса средней общеобразовательной школы, как раз в июне должна её заканчивать. Поэтому для дядюшки Шпеера она сегодня, вместе со школьной спортивной командой, уехала на соревнования среди старшеклассников, Кубок города Мошковца по теннису. Два дня и одна ночь между ними на загородной тренировочной базе олимпийской сборной страны. То есть соревнования-то пройдут вполне реальные, предусмотренные учебным планом ещё в минувшем сентябре – но вот участие Санни в них до недавнего времени не предполагалось. Заболела девочка из команды, надо подменить. А Санни – нормальная спортивная девочка-подросток, так почему бы и нет?

Впрочем, чёрт-то с ним, с Ватерманом.

Джордж разлил шампанское по бокалам.

– Санни, если ты не против, я хочу тебя поздравить. Сегодня у тебя в жизни начинается новый большой этап. Ты уже почти самостоятельная, взрослая девушка. Вот получишь школьный аттестат – и станешь совсем самостоятельной. А пока – ну, чем могу... Его солнышко рассмеялось. Они выпили.

– За тебя, Санни. За твою долгую и счастливую жизнь. И запомни – отныне у тебя есть друг. Который сможет тебе помогать, если у тебя будут проблемы. Потому что для всей остальной страны он – президент.

– Спасибо…

Она ещё раз крепко обняла Джорджа.

И хозяин особняка, и его гостья как-то сразу поняли – спать им не хочется. Поэтому... На кровати они расположились валетом – и болтать удобно, и... Нет, у Санни определённо были просто восхитительные ножки. Упустить возможность лишний раз поиграть с ними было бы величайшей глупостью.

– Санни, я тебе должен признаться – у меня есть один недостаток. Он и раньше был, а при моей нынешней должности как-то особенно проявился. Иногда я, сам того не замечая, задаю людям хамские вопросы, которые их обижают. Так что если вдруг я задам такой вопрос тебе – то, пожалуйста, не смущайся и так и скажи – мол, это только моё дело. Хорошо?

– Хорошо. А что такого ты хотел у меня спросить?

– Да вот хотя бы... Что всё-таки случилось с твоей мамой? Она была гидом в «Интуристе», отлично знала английский, назвала тебя в честь солнышка…

– А потом она встретила англичанина, интуриста. Это было в начале девяностых, когда в армии царила разруха. Папе по нескольку месяцев задерживали жалованье, в очередной раз перенесли сроки выделения отдельной квартиры. Маме надоело жить в офицерском общежитии, она подцепила англичанина, развелась с папой и уехала в Британию. Теперь она английская гражданка и у неё английский муж. При разводе папа сказал, что меня он ей не отдаст, она не сильно и настаивала. Я сначала ревела, но потом папа сказал – перестань, дочка, она предательница. Пусть живёт, как хочет. И я больше не плакала. Два года мы прожили с папой. А потом президент Эльцер устроил, как говорил папа, государственный переворот. И папа пошёл защищать Верховный Совет. Эльцера он считал предателем родины.

– А про меня он ничего не говорил?

Санни в очередной раз отвела глаза.

– Я всё понял, вопрос снимается. И вообще я, кажется, опять полез куда-то не туда. Прости, я не хотел, просто... Я, наверное, и сам сейчас не до конца понимаю, что делаю. Я думал, что ночь с девственницей – это будет такое милое приключение, а оказалось... Я сейчас чувствую себя так же, как когда-то давно, когда у меня самого был первый раз. А моей первой девушкой была Мая, моя одноклассница. И она…

– Она тоже погибла в Верховном Совете. Я знаю. А потом ты поставил ей какой-то красивый памятник.

Джордж горестно вздохнул. Ну да, этого следовало ожидать. Сколько ни помнил себя в большой политике – все, кому не лень, регулярно обсуждали его личную жизнь. Любил Машу. Мстил за Машу. Влюблён в Жозефину. А в Белом доме убили его одноклассницу, с которой у него был роман ещё в школе. Почему бы и начальнику главка в минюсте Шпееру не поучаствовать в этом сводном хоре негодяев, раз уж любителей помыть кости Шефа – каждый первый?

– Тебя папа считал пиратом, – после недолгого молчания произнесла девушка. – В августе девяносто первого, когда ты вломился на пресс-конференцию, устроенную этими… комитетчиками? Папе это напомнило захват корабля пиратами, взятие на абордаж. Папа... Он был советский офицер. Много раз в разговорах вспоминал: я давал присягу Советской Родине. Он вас всех не любил – тебя, президента Эльцера, Михеля Горбатого. Считал, что вы предали его родину. Но тебя он уважал – для него ты был безбашенным корсаром.

Джордж рассмеялся. В этой девочке определённо есть что-то особенное. Она снова напомнила ему один из самых страшных эпизодов в жизни – а ему почему-то было смешно. Может, это какое-то свойство памяти, защитный механизм? По прошествии лет страшное начинает видеться смешным.

– В мире нет бойца смелей, чем напуганный еврей! – он в очередной раз процитировал свою любимую частушку. Санни тоже улыбнулась.

– А как тебя нашёл дядя Герхард? Ну, после…

– Он меня и не терял! – девушка снова улыбнулась, но как-то грустно. – Дядя – двоюродный брат папы. В молодости у них были отличные отношения, а потом разладились. Из-за политики. Папа стал офицером Советской Армии, принёс клятву верности СССР и очень переживал, когда той страны не стало. А дядя никогда не лез в политику. Он прирождённый юрист. Пришёл президент Эльцер, принял декларацию независимости – значит, теперь надо служить Северной Федерации. Они с папой тогда впервые серьёзно поругались у меня на глазах. Папа считал дядю приспособленцем. А потом... Последний раз я видела папу утром третьего октября. Он оставил меня в офицерском общежитии Даманской дивизии, а сам поехал в Мошковец. Вернее, вся дивизия поехала – и он вместе с ней. Только пока дивизия стояла на окраине города, не зная, за кого будет воевать, папа направился прямо в Верховный Совет. Он очень уважал генерала Хруцкого, у них была общая служба в Афганистане, когда папа там был в командировке. Хруцкий для него был командующий, товарищ генерал;

Эльцер – предатель…

– А я? Третьего я уже был и. о. президента, об этом объявили в Даманской дивизии.

– Ты точно не обидишься?

– Нет, солнышко, не обижусь.

Джордж перевернулся на кровати и лёг рядом со своей гостьей, лицом к лицу. Поцеловал её.

– Хотя, если тебе об этом больно вспоминать, то – не надо.

– Папа считал тебя недоразумением. Точнее, твоё назначение. Ты же накануне стал и. о. премьер-министра. Эту новость передавали по радио, а приёмник стоял в кухне офицерского общежития. Я готовила нам с папой еду, там же сидели его друзья-офицеры. Когда передали новость, папа как-то криво усмехнулся – ну это уже ни в какие рамки. Совсем Эльцер сдурел, это не глава правительства, а какое-то недоразумение.

Даже в ночном полумраке спальни было заметно, как девушка опять смутилась и слегка покраснела. А Джордж тихо ей улыбнулся.

– Твой папа был прав, Санни. Ты вряд ли мне поверишь, но в те дни меньше всего я хотел встать во главе этой страны. И «недоразумение»... Это, пожалуй, было самое цензурное обозначение ситуации, когда меня поставили во главе правительства. Ты думаешь, в Кремле сидели и сидят какие-то герои, рыцари без страха и упрёка? Или столь же отъявленные, но всё равно решительные негодяи? Нет, мы все там были обыкновенными людьми. И каждый хотел отсидеться, переждать грозу, авось, рассосётся как-нибудь... Так как ты попала в семью дяди Шпеера?

– О том, что папу убили, мне сказали поздно ночью четвёртого числа. Весь день половина нашей общаги сидела как на иголках – и завидовала тем, кому позвонили из Мошковца их мужья и отцы – мол, жив-здоров, мы победили. Первые списки погибших пришли ночью. Уже после твоего обращения к народу. Его мы тоже смотрели всей общагой. И очень сильно удивились. Ты первый, кто отложил написанный текст и начал говорить не по бумажке. И то, что ты сказал... «Хватит смертей, давайте услышим друг друга». Может быть, поэтому я и смогла пережить известие, что папу убили. А потом появился дядя Герхард, помог мне собрать вещи и отвёз меня к себе домой. Оказалось, что никакой он не приспособленец. У него до сих пор только четырёхкомнатная квартира, которую ему дали как отцу четверых детей, ещё в СССР. Первое время я жила в комнате, которая считалась его кабинетом.

– А он как-нибудь объяснил, почему он взял тебя к себе?

– Один раз он мне сказал: «Это была моя обязанность». И всё. Хотя, наверное, чтобы его правильно понять, с ним надо пожить. Он вообще мало говорит, но если что скажет – это закон. У него четверо своих детей, так он им просто сказал: эту девочку зовут Санни. Она – дочь моего погибшего двоюродного брата. Кроме меня у неё больше никого нет. Поэтому она будет с нами жить, и я её буду растить как свою родную дочь. И они меня приняли. Наверное, им это не очень понравилось, но мне никто не сказал ни одной грубости и не сделал ни одной подлости.

– Санни, а мне тогда показалось или... Помнишь Новый год в Кремле? Я подходил и всех вас поздравлял.

– И сказал, что я – настоящее солнышко и освещаю это скучное мероприятие…

– Ага, именно!

…Как всё-таки она прекрасна, когда улыбается! Но спросить её всё-таки хочется.

– Мне тогда показалось, что тебе неприятно сидеть за одним столиком с Эрингом, бывшим министром внутренних дел?

Санни перестала улыбаться и отвела взгляд.

– Генерал Хруцкий послал папу, как опытного боевого офицера, штурмовать телебашню. Её защищали люди Эринга. Когда стало понятно, что Верховный Совет уничтожен, папа вышел с ними на связь, чтобы договориться о цивилизованной сдаче сво их людей в плен. Пускай потом будет суд, тюрьма, но – чтобы всё прошло по закону. Но в этот момент пришло указание Эринга – живых не брать. И папу и ещё двух переговорщиков они просто изрешетили пулями. Это подлость!..

Санни отвернулась к стене.

Ну что, получил, старый дурак? – мысленно спросил себя Джордж. – Это ведь был не приказ Эринга. Это был твой приказ Эрингу – пленных не брать. Никого. Как, впрочем, и комдиву «даманцев» – точно такой же приказ. И тоже – твой собственный.

– Солнышко, прости меня за эти вопросы. Сам не знаю, зачем мне всё это... Знаешь, мы, пожалуй, вот что сделаем. Иди ко мне! Он присел на край кровати.

Когда-то он таким же образом окончательно наладил отношения со Стефани. Слава Всевышнему, хороших психологов рядом с ним было достаточно. Разговоры с ребёнком – это хорошо, но мало. Тактильные контакты не менее важны. Попробуйте её убаюкать, Джордж Джорджиевич. Ну и что с того, что Стефани уже подросток? Она ведь тоже устаёт? Вот и убаюкайте её как-нибудь перед сном. Посадите к себе на колени, спойте какую-нибудь песенку. Когда он укладывал дочь, заснувшую у него на руках, в постель и укрывал одеялом, Стеф блаженно улыбалась во сне... Может, и с Санни сработает? Сам дров наломал – сам и разгребай теперь.

Через какое-то время девушка перестала плакать, а потом обняла его по-настоящему. А Джордж прошептал ей на ушко:

– Санни, у тебя всё будет хорошо. Теперь у тебя на одного друга больше. И, по чистому недоразумению, твой новый друг – президент этой страны.

А сам ещё долго лежал, глядя то в потолок спальни, то на спящую рядом рыженькую красавицу. Никогда бы не подумал, что приключение «ночь с девственницей» обернётся такой… неожиданной ночью.

Утром его гостью ждало идеально чистое, постиранное и выглаженное платье, без малейших следов красного вина и спортивный завтрак в столовой первого этажа. Ну, раз уж официально она поехала на соревнования. Санни улыбалась, благодарила, но выглядела расстроенной.

– Солнышко, что не так? Что тебе не понравилось?

– Я тебя точно не обидела? Мне Ватерман категорически запретил говорить с тобой о Верховном Совете…

– Дурак твой Ватерман. Забей на его указания. Можно подумать, если бы ты молчала, как партизан на допросе – у меня куда-нибудь исчезли бы все вопросы и сомнения. Наоборот, ещё сильнее терзали бы. Ходил бы и думал – как так случилось, что ко мне пришла и отдала мне свою невинность дочь человека, погибшего в ту ночь?

– Я уже и сама не знаю. Ватерман нашёл какие-то очень простые аргументы. Первое самостоятельное решение в моей жизни, пора взрослеть и решать самой. Неужели ты хочешь, чтобы твоим первым мужчиной стал какой-нибудь прыщавый одноклассник, когда есть возможность запомнить первую ночь на всю жизнь? И всякое такое.

– А денег он тебе не обещал? И если обещал, то сколько? Прости, что я опять, но... Кроме шуток – интересно, почём он оценил тебя и сколько в итоге получит за оказанные мне услуги.

– Он сказал, что я ни в чём не буду нуждаться. Что даст мне телефон, по которому всегда можно будет позвонить и получить помощь, если она понадобится.

Да, – подумал Джордж, – воистину – скот в сапогах. Хитромудрый вербовщик. Впрочем, будь он другим – ты бы разве выбрал его ответственным за интимные развлечения руководства этой страны?

– Узнаю брата Колю… – произнёс хозяин особняка. – Впрочем, он тебе не так уж и наврал. Теперь у тебя есть друг. И я сам дам тебе телефон, по которому можно будет звонить, если тебе что-то понадобится.

– Спасибо! Но я ведь не из-за этого согласилась на свидание с тобой.

– Вот даже и не сомневался в этом. А что тебя сподвигло, Санни? Только откровенно, ладно?

– Ты обидишься.

– Обещаю, что нет.

– Правда?

– Абсолютная.

– Я не знаю, как сказать, чтобы ты не обиделся. Не знаю... Раздвоение личности, наверное. Твоей.

Она замолчала.

– Солнышко, я не обиделся. Ничего такого ужасного ты не сказала. Только, если тебе не трудно, поясни, что ты имела в виду.

– Ты не такой, каким тебя представляют. Тот же дядя Герхард. Он несколько раз был на заседаниях в министерстве юстиции, проходивших под твоим председательством. Ты ему запомнился как суровый, но справедливый начальник. Смотришь на всех то ли равнодушно, то ли презрительно, интересуешься только делами…

– А чем я должен интересоваться на заседании в министерстве? – Джордж рассмеялся.

– Я не знаю, как это объяснить. Может, к ним надо было проявить побольше внимания и человечности? Они ведь тоже люди, а не только чиновники.

– Может быть. А в чём ты увидела раздвоение личности?

– Я помню ещё твоё выступление по телевизору четвёртого октября. Живой человек, который разговаривал с живыми людьми. И тебе было больно и тяжело с ними разговаривать. Ты чувствовал какую-то вину. Наверное, и за моего папу – тоже. И когда вдруг появился Ватерман, я решила попробовать... Посмотреть на тебя поближе.

Джордж сел рядом с девушкой. Слегка обнял её и поцеловал руку.

– Спасибо!

– За что? – искренне удивилась Санни.

– За всё. За смелость. За откровенность. Знаешь, так надоели холопы вокруг…

В этот момент в двери столовой постучали – прислуга.

– Входи! – крикнул Джордж.

– Хозяин, приехал генерал Ватерман. Он спрашивает – вам угодно уже сейчас отпустить Санни Роджеровну или ему подождать?

– Пусть ждёт.

Прислужник удалился, а Санни начала быстро доедать завтрак, иногда виновато и грустно посматривая на хозяина особняка.

– Не торопись, моё солнышко! Для Ватермана я – суровый начальник, как ты выражаешься. Сколько надо – столько и будет ждать.

– Расставаться всё равно придётся... А ещё – он обещал мне дать несколько советов, что говорить дяде.

Девушка опустила глаза и покраснела.

– Ты чего-то боишься, Санни?

– Моё проклятие... Я не могу врать близким мне людям. Тем более дяде Герхарду. Вчера я об этом не думала, а сегодня... Я сама не ожидала. Ой, то есть... Извини, я не должна грузить тебя всем этим.

– Должна, Санни, должна. С сегодняшнего дня у тебя появился ещё один друг, и он, чисто случайно, президент этой страны. Так что спокойно доедай и жди меня, я сейчас.

Надо переодеться. Почти белый пиджак идеально подходил для встречи с Солнышком, но вряд ли будет уместен на встрече с дядей Герхардом. Тёмно-серый пиджак, неяркий галстук и... Да, пожалуй, для подстраховки надо захватить с собой Азраила.

– Санни, пойдём со мной. И ничего не бойся.

Он взял гостью за руку и повёл к выходу из особняка. Мент Ватерман покорно дожидался в холле первого этажа, маленькими глоточками пил кофе, принесённый обслугой. Заметив выходящих, вскочил.

– Джордж Джорджиевич, здравствуйте! Я надеюсь, наша красавица вас не разочаровала?

– Здравствуй! Красавица уже больше не ваша, не отдам я тебе этакое сокровище.

Ватерман угодливо рассмеялся. Шеф изволят шутить, всё прошло отлично, ура.

– Поезжай домой, я сам отвезу Санни.

У генерала отвалилась челюсть, у Санни тоже... Но спорить никто не посмел.

– Пойдём, солнышко!

Помог ей надеть курточку, сам облачился в длинный чёрный кожаный плащ.

– Ты что? – в медовых глазах стояло то ли огромное удивление, то ли страх.

– Санни, я знаю, как лучше. Всё будет хорошо. Пойдём.

Им подали иномарку с тонированными стёклами. На переднее сиденье сели водитель и какой-то наголо бритый азиат, которого Джордж поприветствовал кивком головы и коротким рукопожатием. На колени азиат положил чёрный пластиковый пакет с чем-то явно тяжёлым. Не спрашивая у девушки, назвал водителю адрес дяди Герхарда.

Пока они ехали, Санни окончательно растерялась и испугалась. Что сейчас будет? Дядя Герхард ведь ещё и... Ни он, ни тётя, его жена, ни их дети этого не выпячивают, но они – воцерковлённая семья. Сегодня воскресенье: пока Санни завтракала у Джорджа, они наверняка сходили на службу в их любимый храм. Всё как всегда у Шпееров: они этого не выпячивают, они этим просто живут. Плюс тётушка – из семьи профессора из северной столицы. Питерская интеллигенция, причём природная, коренная – минимум три поколения учёных и творческих людей. «Стыдно!» – для них это важнейшая категория.

– Солнышко, всё будет хорошо, поверь! – Джордж сидел рядом, обнимал её, улыбался. Нет, это действительно какое-то раздвоение личности. В человеке, сидевшем рядом с ней, не было ничего от главы государства, которого показывали в телевизоре – холодного, властного господина с тяжёлым серо-стальным взглядом.

Санни прижалась к нему.

– Ты же у меня – храбрая и решительная девочка! Ну, пойдём!

Автомобиль стоял во дворе, напротив подъезда, где была квартира дяди Герхарда.

Первым вышел, открыв им входную дверь, азиат. Он же вы звал лифт, подошёл и позвонил в двери квартиры.

– Доброго дня! – решительно заявил он дяде Герхарду, отворившему дверь. – Мы к вам. Не возражаете?

Трудно сказать, что больше шокировало Санни: необходимость вот здесь и сейчас объясняться с любимым дядюшкой или то, как он отреагировал на азиата. Такой смертельной бледности на лице Герхарда Антоновича, свидетельствующей о его крайнем испуге, девушка ещё никогда не видела. А азиат шагнул в квартиру и пошире распахнул дверь – для Санни и Джорджа.

– Здравс… – пробормотал хозяин квартиры. Нет, таким племянница его ещё никогда не видела.

– Мир этому дому! – решительно возгласил азиат, проходя в центральную комнату. Туда же уже сбегались домочадцы Шпеера: тётушка Елена, их дети... Они – наоборот. Восточного гостя как-то не оценили, а вот явление президента живьём…

– Здравствуйте, Джордж Джорджиевич… – первой обрела дар речи хозяйка.

– Здравствуйте, Елена Эрнестовна. И вы, Герхард Антонович.

И вы, почтеннейшие! – кивок в сторону родных детей Шпеера.

И, не делая каких-то особых пауз, сразу к главному.

– Я хотел бы, чтобы вы узнали об этом от меня самого, а не из слухов и сплетен. Кроме того, вы, Герхард, по-видимому, прекрасный воспитатель. Вы сумели вырастить в вашей семье самую чистую и невинную девушку, которую я встречал в своей жизни.

Санни залилась краской стыда, а дядя Герхард... Он смотрел то на президента, то на азиата, явно не зная, с чьего явления в его квартире следует сильнее обалдеть.

– Вчерашнюю ночь Санни провела со мной, по своему доброму согласию. И отдала мне самое дорогое, что у неё было. Это не просто прихоть, это настоящий подвиг и настоящая жертва с её стороны. Я был восхищён чистотой и порядочностью вашей племянницы, Герхард. Когда сегодня с утра, за завтраком, она мне сказала, что не сможет вам солгать, я ей поверил сразу и безоговорочно. И поскольку в столь трудное положение её поставил я, то я решил приехать к вам, чтобы сообщить лично. С сегодняшнего дня Санни – мой хороший, добрый друг. У меня в окружении таких людей, как она – перечесть по пальцам. Я оценил её мужество и её жертву. И надеюсь, что вы не станете её осуждать за её выбор, и благосклонно примете то, что Санни теперь – под моим личным покровительством.

Он обвёл взглядом присутствующих. Санни не могла не вздрогнуть. Каких-то несколько секунд, несколько реплик... Сейчас он точно соответствовал телевизионной картинке. Суровый и справедливый начальник, который раздаёт ценные указания один раз, а потом строго спрашивает за малейшее неисполнение. Расстёгнутый чёрный кожаный плащ, под ним – сугубо официальный тёмно-серый пиджак с неярким галстуком; фирменный пронизывающий серо-стальной взгляд.

– Я понял, Джордж Джрж... – робко кивнул дядюшка.

– Герхард Антонович, какие-то слухи, скорее всего, всё равно неизбежны... Так я вас попрошу – сразу сообщать мне. И, поверьте, я найду способ восстановить справедливость. Санни – живое воплощение чистоты. Так что если кто-то попробует делать из неё... Детали связи со мной вы обсудите с… – он кивнул на азиата. – А пока – спасибо вам за вашу порядочность. Если бы Санни вчера не рассказала мне, я бы так и не узнал, что в девяносто третьем вы просто повели себя, как мужчина. У меня немного таких людей в окружении. Всегда приятно узнавать, что их больше, чем я думал. Он подошёл и обнял совсем оробевшего Шпеера.

– Это вам маленький сувенир. На всех. Похоже, вы все – хорошие, достойные люди. Извините за беспокойство!

Он взял из рук азиата чёрный пакет и протянул его Санни: держи!

– Ой!

В пакете было что-то очень тяжёлое, хотя и небольшое.

– Ничего, солнышко, ты справишься. У тебя всё будет хорошо.

Всех благ этому дому!

Отвесил всем присутствующим один общий полупоклон, поцеловал Санни в щёку и вышел. Суровый начальник.

Азиат на пару минут уединился с дядей Герхардом в его кабинете, потом тоже ушёл. А Санни рухнула на диван и расплакалась.

Стыдно…

– Дочка, ты чего?

От тётушки она этого ожидала меньше всего. Нет, тётя никогда не стала бы кричать, ругаться – воспитание не то. У неё вместо этого есть ключевое слово – недостойно. Санни, это недостойно. Ну, а стать любовницей женатого человека, да ещё и главы государства – верх недостойного.

Но тётя ничего такого не сказала, а совсем наоборот. Села рядом, обняла. Так же она её обнимала, когда Санни только-только появилась в их доме – сиротка, у которой на днях убили отца, единственного родного человека.

– Тётя, ты... Ты не сердишься на меня? Правда?

– Ну, что ты, моя девочка! Нет, конечно!

Из кабинета вернулся растерянный дядя Герхард. На него Санни просто подняла глаза – а ты, дядя? Ты сможешь принять меня после вчерашнего?

Герхард сел рядом. И тоже обнял племянницу.

– Санни, ни я, ни тётя, никто – мы никогда не станем тебя осуждать. Вчера ты сделала, наверное, самый главный выбор твоей жизни. И я надеюсь, что он будет ко благу. А если нет – то мы тем более должны будем тебя поддержать.

Санни попыталась придвинуться к дяде и зацепилась за чёрный пакет. Что там такое? Она просунула руку внутрь, потянула содержимое на себя.

Золото. Банковский золотой слиток. Высшая проба, вес – чуть более двенадцати килограммов. На обороте – номер и все положенные клейма.

– Ничё се… – дети Шпеера тоже разглядывали подарок президента. А первым пришёл в себя, как водится, Тоша – самый прыткий из её почти родных братьев.

– А тут хватит достроить наш загородный дом?

– Антон! – одёрнула его тётушка.

– Но Джордж Джорджиевич же сказал, что тут на всех!

Санни рассмеялась и пододвинула золотой кирпич поближе к дяде: ты в семье самый мудрый, ты и решай, что с ним делать. Кстати, дом действительно пора достраивать. А Василий – самый старший сын дяди Герхарда, в этом году университет заканчивает, так ему вообще, наверное, надо отдельную квартиру покупать. Интересно, тут хватит ещё и на квартиру, хотя бы на однушку?

На следующий день с ней встретился Ватерман. Извиняясь за невольную задержку – ну, ты же сама всё видела, не по моей вине! Шеф сам захотел отвезти тебя домой! – вручил девушке толстую пачку крупных денег «на мелкие расходы». И, как и обещал, оставил телефонный номер – звони, если будут проблемы. Или если вдруг... Кажется, Шеф был в полном восторге. Мало ли, вдруг он захочет повторить?

– А помните, вместе с нами в машину садился какой-то азиат? – поинтересовалась Санни. – Кто это такой?

– Наверное, кто-то из охраны Шефа! – генерал постарался непринуждённо улыбнуться.

– А почему тогда его так испугался дядя Герхард?

– Так это ты лучше у дяди спроси, Санни.

– Или у Джорджа.

– Что? – Ватерман явно был ошарашен.

– Джордж тоже оставил мне номер, по которому можно позвонить.

– Санни, а оно тебе зачем?

– Дядя – мой самый родной человек. И он перепугался, увидев этого азиата. Я хочу знать, чего он боится и как помочь дяде.

Мент какое-то время молчал, потом пристально посмотрел на девушку.

– Ты понимаешь, что если кто-то узнает…– Я никому не скажу.

Ватерман вздохнул.

– Что ж ты со мной делаешь, чертовка... Сам ведь тут без головы останусь…

Наклонился к самому уху девушки и тихо сказал:

– Его зовут Азраил. Настоящее имя не знает никто. Он – личный ликвидатор Шефа. Ещё используется для таких вот деликатных случаев, когда надо окончательно убедить человека молчать и не скандалить. Всё с твоим дядей будет хорошо, если он будет выполнять те пожелания, которые ему вчера высказал Шеф.

– Но… зачем? Зачем вот так? Джордж попросил дядю с пониманием отнестись к моему выбору – и всё.

– Любимый принцип Шефа: «Благодарность проходит быстро, страх – никогда». И... Тебе не стоит при посторонних называть его Джорджем. Для всех остальных он... Сама понимаешь. – Понимаю…

– Вот и умница. Я сразу понял, что ты – очень умная девушка.

А Джордж в то же самое время встречал Жозефину. Решил вспомнить былое – и впервые за долгое время поехал прямо в аэропорт, как в те годы, когда он был ещё всего лишь начальником Службы безопасности президента. Потом стал президентом сам – и встречать любимую в аэропорту каждый раз стало как-то неудобно. Но сегодня – сам бог велел.

Ага, опять вся жёлтая пресса неделю будет гудеть и фоточки постить: они целуются прямо в зале аэропорта, а к выходу он несёт Финку на руках. Любимая не без ехидства улыбалась – ну что, тебе понравилось? Как прошло свидание?

– Ко Дню влюблённых не успел... До Восьмого марта подождёшь? – загадочно сообщил Джордж супруге.

Кстати, да – надо взять на вооружение. Языковая находка элит бывших азиатских республик СССР, ныне ставших независимыми государствами. Они там по большей части всегда были мусульманами, кто-то демонстративно ударился в ислам после долгих лет столь же демонстративного марксизма. В общем, жить с тремя-четырьмя женщинами для тамошнего начальника – норма. Коран разрешает. Причём после совершения никаха у муллы все четыре вроде как становятся законными жёнами – во всяком случае, по шариату. Так что – для выделения той, которая ещё и жена по светским законам, азиаты стали использовать слово «супруга». Вот – жена, и вот – жена, а вот эта – супруга. Официальная Первая Леди.

– Ты о чём? – Супруга была заинтригована.

– Узнаешь!

Ночью в спальне второго этажа они занимались почти тем же, чем накануне до этого занимались с Санни в спальне на первом.

И разумеется – немного поболтать перед сном, святое дело.

– Тебе понравилась эта девочка?

– О да! У тебя определённо талант – делать мою жизнь светлее. Прикинь, Санни – дочь армейского офицера, выступавшего за Верховный Совет. И мы не могли об этом не поговорить. И самое удивительное в том, что, кажется, меня больше не напрягают воспоминания об этом. Если уж ко мне по доброй воле пришла, чтобы отдать свою невинность, дочь моего врага – значит, я таки сумел примириться со своим прошлым. А идея, как всегда, была твоя.

На Международный женский день он подарил Жозефине бриллиант. Уникальный розовый бриллиант в 12 каратов, перед этим проданный на одном из аукционов некоему анонимному покупателю из Нордланда за восьмизначную цифру в долларах США.

Часть 6 - 2

4

А где-то за неделю перед тем случилось общее расширенное заседание руководства силовых структур под председательством президента. Большой зал, в первом ряду – министры, во втором – заместители. Начальник главка в минюсте Герхард Шпеер оказался где-то в третьем ряду. А в коридоре, перед началом мероприятия, столкнулся с замминистра внутренних дел Ватерманом.

– Здравствуйте, Герхард Антонович! – тот поприветствовал Шпеера, как будто ничего и не было. Обычная светская вежливость. Тот сухо кивнул. Не бить же морду этому негодяю при всех? А Ватерман только усмехнулся. Подошёл ближе и тихо произнёс на ухо:

– Будет вам злиться, Шпеер! Перед вами сейчас такие перспективы открываются…

Герхард пожалел, что при себе не было тех денег, что мент дал тогда Санни. Она…

Шпеер вздохнул. Всё-таки президент был прав. Санни – хорошая, добрая, очень чистая девушка. Вернувшись домой тем вечером, она зашла в кабинет дяди и протянула ему пачку. Крупные купюры, перетянутые резинкой. Зарплата Герхарда Антоновича за полгода или даже больше. Он сразу понял, что это за деньги, от кого и за что. А племянница произнесла:

– Надеюсь, тут хватит на первый взнос на квартиру для Васи?

Да тут не на первый взнос, тут на всю квартиру хватит. Другое дело – как их взять? В прежние времена Шпеер и мысли подобной себе не позволил бы. Но со вчерашнего дня всё пошло иначе.

– Санни, но они же твои?..

– Дядя, ты тоже думаешь, что я согласилась… за деньги?

Она повернулась и пошла к выходу из комнаты. Ничего не сказала. Хотя зачем сейчас были какие-то слова? Герхард понял, что невольно обидел девушку. Очень сильно обидел. Она, конечно, простит, но…

– Санни! – он вскочил из-за стола, быстро подошёл, обнял её за плечи. – Прости, я и в мыслях не держал…

– Я всё понимаю, дядя! – она грустно улыбнулась. – Но у меня и так всё есть. А брат университет заканчивает. Ему нужнее.

Вечером он долго сидел за столом и вертел пачку в руках. Его детей Санни – племянница, сирота, взятая им на воспитание, – считает теперь родными братьями. Самому старшему, Василию, деньги нужнее – пора уже отделяться и переезжать в своё жильё. Нет, похоже, его вчерашний гость действительно сказал, что думал, а не какие-то слова, чтобы заткнуть рты семье девушки.

А тогда... Во что это выльется?

Но сейчас – съездить бы Ватерману этой пачкой по харе. Увы, не получится – Санни настояла, деньги пришлось взять, часть пачки уже отдали застройщику, достраивающему многоэтажку в хорошем районе Мошковца, как предоплату за будущую квартиру. Хотя компромиссный вариант нашли: жильё приобретается в совместное владение Василия Шпеера и Санни Флетчер в равных долях каждому собственнику. Ну, хоть так.

Пора идти в зал – заседание скоро начнётся.

– Президент Северной Федерации Джордж ДжорджиевичЛиандер!

Все встают, он занимает место в президиуме, жестом приглашает всех садиться. Обводит зал взглядом. Всё как всегда. Строгий начальник, характер нордический, стойкий. Говорит негромко, мало, спрашивает какие-то деловые подробности. Эта фирменная манера вести заседания. Вот какой-то докладчик чем-то проштрафился. «Это вторая ваша ошибка. После третьей на вашем месте будет сидеть кто-то другой. А пока садитесь!» Строгий профессор на экзамене.

Экзамен сегодня держать в том числе и Шпееру. Всего в повестке дня пять больших вопросов, по четвёртому предусмотрено краткое сообщение Герхарда Антоновича.

– Господин Шпеер, вам было поручение – разработать и представить соображения по улучшению ипотечного законодательства. Жильё должно стать более доступным для наших граждан.

Особенно с учётом того, что у нас до сих пор несколько тысяч военнослужащих, ранее выведенных из зарубежных стран, проживают по общежитиям в военных городках – другого жилья нет. Переселенцы с Севера – та же проблема. Имеете что сообщить?

Спокойный, ровный, бесцветный какой-то голос. Таким же он разговаривал только что со всеми прочими участниками расширенного заседания. Отвечайте, студент Шпеер. Наделаете ошибок – ваше место займёт кто-то другой.

Слава Богу, предложения по улучшению законодательства есть. Шпеер их озвучивает.

– Вот все бы так! – удовлетворённо кивает человек из президиума. – Конечно, не бесспорно, есть моменты, которые надо уточнить, но в целом вы справились. Представьте в письменном виде, позже обсудим на заседании правительства.

Садитесь, студент Шпеер. Следующий вопрос разбираем с другим участником расширенного заседания.

Об усовершенствовании законодательства в сфере защиты личной жизни граждан. Среди докладчиков – генерал МВД Ватерман. Президент слушает. Как и во время доклада Шпеера, иногда делает какие-то пометки в блокноте.

Герхард Антонович поёжился. Решиться – или нет?

Сегодня пятым пунктом, помимо прочего, обсуждают и правовой аспект работы клиник, оказывающих услуги по прерыванию беременности. Абортариев, проще говоря. А Шпеер…

Уже много лет он со своей женой были прихожанами протоиерея Димитрия Смирного, председателя синодальной комиссии по защите материнства и детства. Фамилию, кстати, протоиерей не оправдывал – отличался на редкость бурной публичной деятельностью. И – слаб человек! – пристрастен. Когда-то давно, в тридцатые, расстреляли его деда, тоже священника. С тех пор протоиерей люто ненавидел советскую власть, но его эта ненависть довела до столь же лютого и слепого обожания дореволюционной монархии. Сейчас поп Смирный – один из активистов церковной комиссии, добивающейся канонизации последнего царя, убитого большевиками в 1918-м. Но и это не самое печальное. Ещё он терпеть не может западные ценности, демократию и либерализм. И приходится прилагать массу усилий, чтобы постоянно подчёркивать: нам, семье Шпееров, отец Димитрий – только духовный наставник, личный пастырь, а его политические воззрения мы не разделяем. Или, во всяком случае, разделяем далеко не всё, что он говорит. А он таки говорит. Что ни публичное выступление – то скандал, подогреваемый либеральной тусовкой.

Но ещё есть то, что не видно со стороны. Протоиерей создал и успешно развивает детский дом семейного типа. И, прямо сказать, когда в доме Шпееров появилась сирота Санни – священник очень помог дельными советами. Результат? Да вот он, результат. «Васе на квартиру нужнее». А Вася иначе, как сестричкой, Санни давно уже не называет.

И поэтому – Шпеер не смог отказать в его просьбе. Синодальная комиссия в очередной раз вознамерилась обратиться к главе государства с проектом закона о запрещении или, если этого невозможно, о существенном ограничении абортов в стране. Сегодняшнее расширенное заседание правоохранителей – прекрасный повод подать прошение. Там всё официально: документ от имени синодальной комиссии, с одобрительной визой Святейшего патриарха... Можно было бы и курьерской службой прямо в Кремль доставить. Но в Кремле подобных бумаг всегда ждут и готовятся к их получению. Попадёт прошение к секретарям, сделают для президента краткий доклад, половину переврут. А если попробовать лично в руки? И прихожанин Шпеер обещал попробовать. Документ сейчас у него в портфеле.

Ох, беда-беда, огорчение. Однажды протоиерей Димитрий Смирный, для полного счастья, ещё в нехорошем контексте помянул в проповеди «александрийского попа»: мол, воспользовавшись слабостью нашей Матери-Церкви, разгромленной большевиками, ходят тут всякие иноконфессиональные и паству переманивают. «Александрийский поп» – это, ясное дело, отец Феогност. А переманенный им прихожанин сейчас сидит в президиуме и слушает бодрый доклад Ватермана. Как показывает практика работы МВД с клиниками, производящими аборты, большинство обращений граждан с жалобами на некачественные услуги или причинение вреда здоровью касаются... Поэтому желательно... Шеф слушает, иногда кивает, иногда делает пометки в блокноте.

– Есть вопросы к господину Ватерману? Замечания? Дополнения?

Шпеер решился. Поднял руку.

– Господин Шпеер? Мы вас слушаем.

– Уважаемый Джордж Джорджиевич! Генерал Ватерман хорошо проанализировал детали, но, как мне кажется, картина в целом нуждается в дополнении.

Герхард Антонович вдохнул-выдохнул.

– Мы вас слушаем, господин Шпеер. Что имеете дополнить?

– Как мне кажется, проблему надо решать с главного, а не с деталей. Может быть, имело бы смысл обсудить на заседании правительства вопрос об ограниченни абортов в целом? Тогда многие вопросы отпали бы сами собой. Кроме того, не услышан голос крупных общественных организаций, выражающих мнение значительного числа наших граждан.

– Например? Кого мы не выслушали?

– Взять хотя бы основные религиозные объединения нашего государства, крупнейшее из которых – Нордландская православная церковь. Она объединяет миллионы людей по всей стране.

Если вы позволите, я хотел бы вам передать обращение… Одним коротким жестом президент остановил его речь.

– Обращение ко мне от православной церкви? По поводу абортов?

– Да, Джордж Джорджиевич. Обращение синодальной комиссии по защите материнства и детства, одобренное патриархом.

Те, кто сидел в первых рядах, уже всё поняли. По лицу руководителя страны было понятно – он не хочет этим заниматься. Считает то ли глупостью, то ли чем-то вредным, то ли крайне маловажным, но... Не царское дело.

– Господин Шпеер, а лично вы что можете сказать по поводу этого документа? Вы сами его читали?

– Да, Джордж Джорджиевич.

– И как он вам показался?

– Много дельных вещей сказано. Конечно, это мнение религиозного объединения, оно не бесспорно, но там есть к чему прислушаться.

– Вот у нас сейчас заседание по правоохранительным делам. Как руководитель главка в минюсте, что вы могли бы сказать об этой бумаге? Как юрист?

– Я нашёл в ней много полезных рекомендаций.

– Очень хорошо. В таком случае, думаю, вам стоит подготовить аналитическую записку по этому вопросу и направить её мне через минюст. Не будем нарушать установленный порядок. Вы, как руководитель главка, вольны во всякое время выйти с ходатайством на имя министра юстиции, а министр, если сочтёт ваше обращение заслуживающим внимания, пусть обратится с докладом ко мне. А само обращение церковной комиссии передайте в мою канцелярию, пусть его там зарегистрируют, рассмотрим.

Ещё одним жестом он предложил Шпееру сесть.

Несколько смешков в зале и очень выразительный взгляд Ватермана – почти такой же, как у жулика из комедии об Иване Васильевиче, меняющем профессию. «Ой, дурак!..».

Вот Ватерман – он не дурак. Он точно знает, что ещё в девяносто первом, став главой Службы безопасности президента, Шеф получил доступ к самым секретным досье бывшего Комитета госбезопасности СССР. А следовало из тех досье, что в епископате Нордландской православной церкви гэбэшный стукач – каждый первый. Так что – не надо тут конкретных примеров из жизни батюшек, успешно организующих детдома семейного типа.

Тем более если батюшка, в перерывах между проповедью и детдо мом, ещё на отца Феогноста наезжает.

Кстати, сиротку Санни поп Димитрий так пока и не сагитировал принять крещение в Нордландской церкви. Что-то в отце протоиерее её пугает – наверное, лютая ненависть попа к советской власти, за которую погиб отец Санни. Или горячность. Или глупость. Или всё вместе. Но, во всяком случае, в церковь она заглядывает несколько раз в год, на большие христианские праздники, чисто из уважения к дяде и тёте.

А Шеф между тем…

Тоже вот – его фирменная манера. Оставить всё самое вкусное и сенсационное напоследок. Выдал этакое, что... Уже завтра обсуждать вот это совещание правоохранителей будут во всех отечественных и в большинстве мировых СМИ.

– Уважаемые участники совещания! Я всех вас благодарю за хорошую работу и содержательные выступления. А перед тем как мы расстанемся, я хотел бы вас попросить подготовить и представить мне в письменном виде ваши соображения вот по какому вопросу. Буквально в следующем году мы будем отмечать десятилетний юбилей начала настоящей, а не формальной перестройки нашего общества. Съезд народных депутатов, делегатом которого и мне посчастливилось быть. Широкая дискуссия в печати и на телевидении по самым разным вопросам общественной жизни. Выборы всех уровней из нескольких кандидатов. Многопартийность. Пересмотр давным-давно устаревших догм и систем ценностей. Корень всему – в созыве Съезда в 1988 году. И, как мне кажется, за десять лет наше общество прошло славный, хотя и трудный путь демократизации сознания. Сегодняшний гражданин Нордланда куда свободнее в своих взглядах, суждениях и поступках, чем десять лет тому назад. И было бы неразумно не реагировать на эти изменения. Как мне кажется, пришла пора открыть широкую общественную дискуссию по вопросу о легализации в нашей стране проституции – тем более что это не какое-то невиданное ранее нововведение. Дома терпимости были таким же неотъемлемым атрибутом жизни любого крупного дореволюционного города, как и храмы. Предлагаю всем об этом подумать – и представить мне свои соображения. Всем спасибо, совещание полагаю закрытым.

– Дядя, у тебя неприятности?

Герхард Антонович поднял голову. В дверях его комнаты стояла Санни.

– У меня всё в порядке! – Шпеер заставил себя улыбнуться. – Просто работы много. Устаю.

– Тебе надо отдохнуть. Может, поедем за город на майские праздники?

Что ж, разумное предложение. Во-первых, Шпеер наконец-то достроил и отделал загородный дом. Во-вторых, надо срочно сменить обстановку. А то скоро дебют паранойи наживёшь.

Со времени встречи племянницы с президентом прошло уже два месяца. С девушкой больше никто откуда надо не связывался и на новую встречу не приглашал. Санни тоже вроде бы вернулась к обычной жизни. Ученица выпускного класса, школу в этом году заканчивать, экзамены вскоре. С Ольгой, родной дочерью Шпеера, закончившей школу три года назад, иногда упражняется в математике. Разве что вот новости по телевизору чаще стала смотреть.

На работе тоже всё вроде бы нормально. На фоне предложения главы государства начать работу над законопроектом о легализации проституции мелкий инцидент с письмом церковников и вовсе померк. Если кто и обратил на него внимание – то списали на личные взаимоотношения Герхарда Антоновича с протоиереем Смирным, о которых знали все и давно.

Давний, ещё с советских времён, прихожанин церкви, где протоиерей – настоятель. В те времена начал ходить именно к этому батюшке, поскольку действующих церквей даже в Мошковце было наперечёт; сложились отношения... Но при этом своё увлечение религией не выдаёт ничем, кроме малюсенького образка Богородицы на рабочем столе. Так что... Ну, сагитировал его любимый поп попытаться подсунуть Самому какую-то писулю от церковников, раз уж вышла оказия в виде совещания по вопросу о работе абортариев. Огрёб публично по щам – тоже поделом: знай своё место. Но как там учит наш дорогой и любимый Джордж Джорджиевич? Наказание должно быть разумным. За свою глупость и самонадеянность начальник главка огрёб – и хватит, проехали.

А сомнения всё равно оставались. Встречу Санни и Самого организовал милицейский генерал Ватерман. Он, конечно, умеет молчать куда лучше, чем Шпеер – иначе уже давно бы был закопан под траурный марш в исполнении оркестра МВД где-нибудь на Новодевичьем. Но домыслы, домыслы! Даже не сплетни, не слухи – а догадки и озарения, не основанные ни на чём, кроме фантазии их авторов.

Купили квартиру Васе – не скроешь. Достроили загородный дом – не скроешь. Наверняка не один и не два человека в окружении Шпеера задаются вопросом – а с чего вдруг? Да, дом они строили без малого пять лет, отделки там оставалось до готовности – всего ничего. Да, старший сын вырос, оканчивает университет, пора выпускать его во взрослую жизнь. Но что себе на фантазируют клеветники? Особенно если учесть, что квартира официально, в равных долях, куплена на Васю и на Санни? Хорошо хоть про золотой слиток никто не знает. Лежит себе в домашнем сейфе Герхарда Антоновича кусок металла ценой в зарплату начальника главка и все премиальные лет за десять…

Первым тогда в его квартиру вошёл ведь не президент, а его личный ликвидатор Азраил…

Нет, пожалуй, надо принять предложение племянницы и съездить отдохнуть хотя бы за город.

– Я уже сам об этом думаю, Санни! Обязательно поедем!

А на следующий день, прямо на работе – курьер. Из тех, кто развозит только устные сообщения.

– Герхард Антонович, Джордж Джорджиевич приглашает вас и вашу семью отпраздновать с ним Первое мая. Небольшой пикник в его загородном доме. Форма одежды – свободная, для шашлыков. Отдельно порадуете Хозяина, если знаете какой-нибудь оригинальный рецепт приготовления шашлыка. Да-да, именно с семьёй. Вы, супруга, дети, племянница.

Утром и днём первого мая у президента было несколько официальных мероприятий. Вручить государственные награды за трудовые достижения. Поздравить тружеников (слово «трудящиеся», как явный советский пережиток, из политического лексикона убрали) с профессиональным праздником. На специальной церемонии публично подписать несколько указов и законов, касающихся социальной сферы. А после обеда... На концерт по случаю праздника отправили вице-премьера по социальной политике и министра социального развития. Если уж привык народ видеть кого-то из начальства в первых рядах концертного зала – то не будем ему отказывать.

В половине пятого вечера семейство Шпееров доставили в загородный особняк главы государства.

Президент и в самом деле решил устроить пикник. На лужайке за домом накрыли стол, поставили диванчики, неподалёку на нескольких мангалах готовились разные виды шашлыка.

День был жаркий, так что хозяин принял их в джинсах и футболке. Джинсы самые обычные, а на футболке принт: электрик стоит около рубильника и думает – в какую сторону дёрнуть ручку? Включить – или выключить? И надпись: «Я СВЕТ МИРУ». На одном из диванов уже расположился ещё один гость – толстяк с длинными волосами, в рубахе навыпуск. Певец Александр Борисович Городецкий. А неподалёку прогуливался начальник Службы безопасности президента Жмеровский – сейчас, в обыденной серой курточке, похож на пожилого дачника.

– Здравствуйте, уважаемые! – издали хозяин поприветствовал всех разом. – Проходите!

Идя по лужайке к месту проведения пикника, Шпеер оглядывался по сторонам. А ведь действительно – удивительно скромное жилище для главы этого государства, в котором все власть предержащие так привыкли к роскоши. И поместье не такое уж и большое, хотя и идеально благоустроенное: образцово подстриженные газоны, в отдалении – лесной массив и цветущий сад.

– Здравствуйте, Джордж Джорджиевич!

– Здравствуйте, Герхард Антонович! Вам не жарко?

Шпеер тоже был в пиджаке и даже при галстуке. Хоть и сказали, что форма одежды – для пикника, но... Это хозяин может себе позволить. Кстати, сейчас он совершенно не походил на начальника. Вот вообще ни на какого. Ходит у себя по дачному участку обыватель в футболке, джинсах и лёгких сандалиях, жарит шашлыки для пикника. Жестом предложил – присаживайтесь на любой удобный диван. И снимите уже пиджак, мы тут все свои.

С Васей, Андреем и Антоном – сыновьями Шпеера, поздоровался за руку; Елене Эрнестовне и Ольге – со всей галантностью поцеловал руки. А Санни обнял.

– Рад тебя видеть, солнышко!

Девушка в ответ улыбнулась. Как к нему сейчас обращаться? На «вы»? На «ты»? В прошлый раз они пили брудершафт, и Джордж специально её просил разговаривать на «ты», вопреки его должности. Но сегодня вспомнился Ватерман: «Не называй его

Джорджем при посторонних. Для всех остальных он…» – Проходи, Санни!

И обращаясь уже ко всем:

– Уважаемые гости, я благодарю вас за то, что согласились отметить сегодня Первомай именно здесь и со мной. Рассаживайтесь, где кому удобнее. К сожалению, хозяйка этого дома уже несколько дней пользуется своим законным отпуском за границей, моя младшая дочь с ней, а старшая в Петербурге, у Давида Ароновича Мазалецкого, много лет бывшего её приёмным отцом. Поэтому попразднуем в узком кругу. Если вдруг кто кого не знает, то представляю... Можно, я без регалий буду, а? Итак – Рудольф Владиленович Жмеровский, Александр Борисович Городецкий, Герхард Антонович Шпеер... Антон Герхардович Шпеер, Василий Герхардович Шпеер, Андрей Герхардович Шпеер, Ольга Герхардовна Шпеер и Елена Эрнестовна Шпеер. Кажется, никого не перепутал. И – да, ещё такой момент. Во-первых, давайте сегодня без чинов, а? Забудьте, что у нас есть какие-то должности и звания, хотя бы на сегодня. И второе – с Рудольфом, Сашей и вот этой красавицей, – он указал на Санни, – я когда-то давно уже успел перейти на «ты». Так что давайте не будем изображать засе дание правительства, где все всегда на «вы» и строго по имени-отчеству. Кстати, всех приглашаю познакомиться поближе. И – да, прошу всех к столу!

Шпеер налил себе и супруге вина, положил в тарелку немного еды. Что это за мероприятие? Зачем хозяин решил их сюда позвать, да ещё и всей семьёй?

– Саша, без тебя никак не начнём! – владелец поместья кивнул в сторону певца.

– Мноооооогая лееееетааа!

У него действительно был превосходный голос – а капелла Городецкого разнеслось далеко вокруг. Шпеер и его жена сдержанно улыбнулись, а вот дети и Санни не удержались – рассмеялись. Певец превосходно спародировал церковного певчего.

– За встречу? – предложил хозяин, и все выпили. Кто больше, кто меньше. Герхард Антонович решил пока пригубить – и хватит.

– Уважаемые, я вам сейчас хочу рассказать одну историю! – президент поудобнее расположился на диванчике и заговорил. – О прошлом Новом годе, на ёлку в Кремле впервые выбрался со всей семьёй Герхард Антонович. И когда я их поздравлял, то не мог не обратить внимания на эту юную красавицу! – снова кивок в сторону Санни. Она смущённо улыбнулась и привстала. – Она, как солнышко, озарила наше тогдашнее довольно скучное мероприятие. А потом представилась – Санни. Причём это настоящее имя, по паспорту. От английского «солнечная».

Певец Городецкий довольно-таки выразительно посмотрел на Джорджа Джорджиевича, но ничего не сказал. А тот продолжал.

– И вот мне стало интересно – откуда в семье сотрудника министерства юстиции это солнышко? И выяснилось, что уже довольно давно Герхард Антонович взял к себе на воспитание дочь своего двоюродного брата, оставшуюся сиротой. Причём сделал это исключительно тихо, незаметно, по велению своей души. Мне было приятно это узнать.

Хозяин сделал паузу в монологе. Наверное, надо было что-то ответить, но Шпеер не решился. Поэтому снова заговорил владелец особняка.

– Вот когда мы берём людей на работу в правительство – на что смотрим? На формальную биографию прежде всего. Образование, опыт работы... А вот такие моменты – чаще всего ускользают от нашего внимания. Ну вот, пришёл человек, принёс резюме. Начинаем читать: высшее юридическое образование. Распределён по окончании вуза туда-то. Переведён сюда-то. Назначен на должность. За хорошую работу поощрили. Награждён почётной грамотой. Награждён ведомственной медалью. Награждён орденом... Ну, да, хороший специалист, давай поставим его главком руководить. А за этим фасадом... Семья – один раз и на всю жизнь. Четверо детей. Вшестером живут в квартире из 4 комнат. А когда приходит известие, что после погибшего двоюродного брата осталась дочка-сирота – берёт её к себе чуть не в тот же день. Вот это в резюме не пишут. А жаль. Хотя, с другой стороны – всегда приятно узнавать, что среди твоих подчинённых больше хороших людей, чем ты думал раньше. Предлагаю выпить за Герхарда Антоновича!

Снова зазвенели бокалы. Теперь уже точно надо сказать что-то в ответ.

– Благодарю вас за тёплые слова, Джордж Джорджиевич. Тут ведь дело не столько во мне, сколько... С Роджером... Это мой покойный брат, отец Санни... У меня с ним всегда были хорошие отношения, даже когда мы спорили. Поэтому бросить его дочь, когда его не стало... Я не знаю, как это можно было сделать.

– Молодец! Всё правильно сделал! – это лезет обниматься певец Городецкий. Кажется, он тоже в своё время рано осиротел.

– Санни действительно стала нашим солнышком! – это Елена Эрнестовна.

– Джо, там сигналят – шашлык готов! – это Рудольф Жмеровский. Он с президентом на «ты» и без отчества уже много лет. А сейчас – сидит себе за столом, пьёт, ест... Иногда бросает взгляды на Шпеера. К чему присматривается?

Но в целом... Мероприятие мало-помалу действительно превращается в милую дружескую посиделку.

– А мама у нас тоже поёт! – дочь Ольга похвасталась, не удержалась.

– Оля! – одёргивает её Елена Эрнестовна, но, кажется, певец уже заинтересовался.

– В самом деле? У вас есть музыкальное образование?

Какое там образование, так, в детстве посещала музыкальную школу, хотя учиться нравилось. Разговор уходит в эту сторону и заканчивается тем, чем и должен был окончиться – а не согласится ли наша уважаемая гостья спеть ну хоть что-нибудь? Хоть самое простое? Из школьной программы? В итоге супруга Шпеера запевает «Соловья», ну, того, который голосистый и неизвестно с кем всю ночку пропоёт; заканчивают дуэтом с Городецким. Все в восторге.

А вы, Александр Борисович, как познакомились с Джорджем Джорджиевичем? Хозяин присоединяется к вопросу Елены Эрнестовны, просит рассказать. Городецкий, опуская лишние детали, пересказывает историю о том, как «Балладу об уставшем карауле» ему пришлось исполнять для героя этой самой баллады. В подробности вдаваться не будем, тем более что прислуга уже разносит шашлык.

И – к вопросу о качестве подготовки вроде бы неформального мероприятия.

– Дорогие гости, с позволения Герхарда Антоновича я вам открою ещё одну подробность его биографии. Ещё в советское время, когда это было чревато, особенно для работника юстиции, наш Герхард стал постоянным прихожанином православной церкви. И поэтому, из уважения к его религиозным чувствам, я специально дал поручение приготовить несколько видов шашлыка, в том числе из рыбы и курицы. Да, я в курсе, что по церковному календарю у нас в этом году Первомай пришёлся на шестую неделю Великого поста; с понедельника начнётся Страстная седмица. Поэтому, насколько это возможно, я приготовил ещё и постные блюда.

– Спасибо, Джордж Джорджиевич. Но вам не стоило беспокоиться об этом. Если христианина во время поста приглашают в гости и там подают скоромную пищу, то верующий человек не должен от неё отказываться, чтобы не обидеть хозяина. Это важнее.

На этой реплике Шпеера Жмеровский бросил в его сторону очередной короткий, но внимательный взгляд.

По очереди хозяин и его гости пробуют все виды шашлыка (вкусно, кстати, приготовлено), ещё немного выпивают. Певец Городецкий уже зовёт Герхарда на «ты», причём из большого уважения – молодец, сиротку не бросил, настоящий мужик. Послушав Борисыча, хозяин делает предложение.

– Я понимаю, что должность есть должность... Но давайте тогда хотя бы без отчеств, а? Тем более что у меня оно не родное.

Джорджиевич я меньше десяти лет.

Все улыбаются, предложение надо принимать.

– Как скажете… Джордж.

Хозяин поощрительно улыбается – молодец, Шпеер, так и надо.

И сразу же, как бы между прочим:

– Герхард, вы не станете возражать, если ваше Солнышко завтра заедет ко мне на пару часов? Вот примерно в то же время, как сегодня. Вы, наверное, знаете, что я время от времени вспоминаю, что когда-то был художником. И рисую портреты людей, которые чем-то мне запомнились. Я бы хотел попробовать нарисовать Санни.

– Да, конечно…

А что тут ещё скажешь?

Он посмотрел в сторону племянницы. За всё время застолья она, пожалуй, говорила меньше всех. Только смотрела на хозяина.

А он время от времени бросал взгляды на неё.

Санни сидела, опустив голову и сжав руки. На лице – лёгкий румянец. И это не от выпитого – девушка весь вечер по чуть-чуть отпивала из одного и того же бокала. Украдкой она бросала взгляды на устроителя вечеринки.

А хозяин…

Удовлетворённо кивнув, он предложил гостю присесть рядом, совсем близко.

– Герхард, чтобы все недоразумения снять, да? Я прочёл письмо из синодального отдела, которое вы хотели мне передать на расширенном совещании. И хочу поблагодарить вас за смелость. Я правильно понял, что вы выполняли личную просьбу протоиерея Смирного? Это он вас попросил передать бумагу лично мне?

– Да, Джордж Дж... Джордж.

– Тут вот какое дело, Герхард. У меня есть некоторые принципы, по которым я управляю страной. Один из главных – у меня нет, не было и не будет никакого домашнего Политбюро. Рудольф, – он кивнул в сторону Жмеровского, сидевшего неподалёку, – не может прийти ко мне с какими-то личными инициативами по законодательной части. Жозефина не может. Никто не может. Власть тени не приемлет, Герхард. На троне друзей не имеют. Поэтому...

Передайте отцу Димитрию, что я прочёл его прошение.

– Всё понял! Всё передам.

Рядом со Шпеером сидел обыватель в джинсах и футболке с прикольным рисунком. Сосед по даче, устроивший пикник по случаю Первомая. Довольно симпатичный мужчина средних лет с красивой проседью в волосах, к которому, кажется, неравнодушна Санни – и, наверное, есть отчего. Президент Северной Федерации. Власть тени не приемлет. Нет, не было и не будет домашнего Политбюро. Так, а вот с этого места – поподробнее! В каком смысле – домашнего Политбюро? Санни что? Уже?..

На следующий день устроитель пикника действительно пригласил племянницу Герхарда к себе не более чем на несколько часов. И вернулась она с рисунком. Да, его фирменный стиль, его манера. Портрет на бумаге, выполненный простым карандашом. Окно, за окном садится солнце, на подоконнике сидит Санни. Одетая, только босиком. Впрочем, не в кроссовках же на подоконник залезать? Смотрит на заходящее солнце и улыбается. Ниже, рукой художника, название работы: «Солнышко и солнце».

– Дядя, мы действительно рисовали портрет. Точнее, я позировала, а Джордж рисовал.

И – не расспрашивать же её о подробностях?

Санни ушла к себе. Ей действительно больше нечего рассказать дяде. Пока Джордж рисовал её, он почти не задавал вопросов.

Так, между делом, один раз. Санни, а ты ведь наверняка видела протоиерея Димитрия Смирного. Как он тебе показался? Ну, как показался... Он чем-то похож на тебя. Совершенно не тот, за кого себя так убедительно выдаёт. Твоя маска – суровый начальник, а его маска... Он образованный, но очень глупый человек, голову которого легко забить любой ерундой. Он заботится о сиротах в своём детдоме – но морально готов убивать коммунистов и либералов просто за их убеждения. Он строит из себя мудрого и доброго пастыря – а на самом деле очень злой, закомплексованный человек. Из него вышел бы идеальный предводитель какой-нибудь маленькой секты. Он очень старается казаться заботливым и ласковым духовным отцом, но я ему не верю и никогда не пойду к нему креститься. Вот как-то так.

Портретист дослушал сбивчивую речь Санни до конца, улыбнулся.

– Значит, у него тоже маска. Только наоборот. А кто, по-твоему, я, если не суровый начальник?

Санни напряглась. Опустила взгляд.

– Не бойся, говори. Я не обижусь, обещаю.

– Ты – ангел, которого заставили быть бесом. Не знаю почему, но мне так показалось.

Она испуганно сжалась. Хозяин особняка подошёл и потрепал её по щеке.

– Тебе не показалось. Тем паче что бесы – это бывшие ангелы.

Он улыбался ей. Санни тоже робко улыбнулась и ляпнула:

– А ещё ты лучший первый мужчина, который может быть у девушки.

Нет, ну надо же ему сказать хоть что-нибудь приятное.

На подоконнике, позируя Джорджу, она сидела босиком. А у него слабость. Она даже не раздевалась – довела его до полного блаженства одними только ступнями. Но об этом она точно никому не расскажет.

…Первый рабочий день после Первомая начался с совещания у министра юстиции. Обсуждали какие-то текущие дела, но Шпеер чувствовал – шеф занят только тем, что внимательно присматривается к начальнику главка. О приглашении на пикник в Лиандрополь знали уже все. Сразу же началось гадание – что это и к чему? Надо ждать назначения нового министра юстиции? Или что? Но, во всяком случае, как-то резко прибавилось коллег, желающих приветливо и уважительно поздороваться при случайной встрече.

А часа за два до окончания рабочего дня раздался звонок по прямому номеру.

– Служба безопасности Президента Северной Федерации.С вами будет говорить руководитель Службы безопасности Рудольф Владиленович Жмеровский.

– Я вас слушаю!

– Герхард Антонович, требуется ваша консультация по юридическому вопросу. Нет-нет, не по телефону, личная. Сможете после работы к нам заехать? Машину я пришлю. Спасибо, всего хорошего, до встречи!

Отказ от встречи не предполагается.

– Проходи! – жестом главный охранник страны предложил Шпееру кресло напротив своего. – У меня к тебе один маленький вопрос.

Разговор не телефонный, можно без церемоний.

– Слушаю внимательно.

– У меня для тебя новость. Хорошая или плохая – ты уж сам решай. Твоя племянница чем-то так понравилась… – Рудольф показал куда-то за спину и вверх. Там, на стене, висело большое фото. Тот же самый кабинет, почти та же самая обстановка, только в кресле руководителя сидит тогдашний глава СБП Д. Д. Лиандер, фотография 1992 года, – что он решил включить тебя в свой ближний круг. Моя задача, во-первых, проинструктировать тебя по части техники безопасности…

Хозяин кабинета усмехнулся, а гость невольно вздрогнул. В азиате, явившемся тогда в его квартиру вместе с главой государства, было что-то такое… незабываемо жуткое. Вот уж действи тельно – ангел смерти, Азраил.

Оценив реакцию Шпеера, Рудольф удовлетворённо кивнул.

– Со мной Азраил как-то поделился восточной мудростью. Власть, – говорит, – это как рубашка из огня. Научишься носить – будешь всем кумиром и путеводной звездой. Не научишься – сгоришь.

– Никогда не хотел быть никому кумиром! – поспешил заявить гость. – Звёзд на небосклоне и без меня хватает.

– Разумно! – одобрил хозяин кабинета. – Так что – второй момент. Ты в любом случае уже где-то рядом с Шефом. Вопрос – в каком качестве ты хочешь быть рядом с ним? А точнее. Ты можешь в ближайшее время получить новую высокую должность. Например, стать вице-премьером. Но при этом ты будешь таким же, как и все прочие. Один из свиты. Регалии, какие по рангу полагаются, будут – но ты будешь обыкновенный исполнитель на побегушках. Либо второй вариант – ты останешься на прежней должности, но именно тебя Шеф будет выслушивать в первую очередь. Как он, например, сначала слушает меня, а уже потом – какого-нибудь начальника Государственной службы безопасности. Хотя – кто я такой? Так, возглавляю маленькое ведомство по охране одного человека.

Он рассмеялся.

– Мои советы? А как же... «Власть тени не приемлет!»?

– Молодец, запомнил с первого раза. Но понял не всё. Это в указивках – что и как ему делать – Шеф не нуждается от слова совсем. А советы умных людей ему иногда требуются. А советы очень умных людей – требуются часто. Так что по-настоящему умный человек вице-премьером быть не может. По крайней мере, в этой стране. Чтобы рядом с царём постоянно маячил кто-то умнее и порядочнее царя? Здесь этого не понимают. Или сиди тихо и скромно в кабинете начальника главка, или – просим в думные бояре, но будешь только кланяться и славословить царя. Выбирай – чем хочешь заниматься?

– Рудольф Владиленович, вы же должны понять. Если вдруг завтра меня назначат вице-премьером – вся страна будет шептаться, почему это произошло. И кто-то обязательно докопается до Санни и... Да и не хочу я в думные бояре. Ума мало. Я всю жизнь занимался только тем, что умею делать. Когда-то меня выучили на юриста – и я работаю юристом.

– Похвально! – начальник Службы безопасности удовлетворённо кивнул. – Спасибо за консультацию! А, да, и личное ещё. Вот чисто жизнь упростить нам всем, да? Надеюсь, ты и твои домашние на будущее смогут просто принять как данность, что Санни иногда будет ночевать не дома? Не задавайте ей лишние вопросы, ладно?

Но пока что Санни ночевала дома. Впереди были школьные выпускные экзамены, и она к ним готовилась. Обычная старшеклассница, которая хочет порадовать маму и папу хорошим аттестатом. Как и в прежние годы, они всей семьёй сходили на пасхальную службу в храм протоиерея Смирного, хотя креститься девушка пока ещё не готова – сама не знает почему. Что-то мешает.

У попа, кстати, начались неприятности. На первое июня – День защиты детей – он толкнул очередную проповедь, в которой идейно громил правительство за отказ вывести аборты из перечня бесплатных медицинских услуг, доступных по полису обязательного медицинского страхования. Не называя конкретных имён, повеличал руководство минздрава фашистами. Проповедь показали по церковному телеканалу, после чего…

Похоже, министр здравоохранения таки был умный человек. Подавать в суд на протоиерея он не стал. Вместо этого публично высмеял попа Смирного. Зачем, мол, врать-то, отче, да ещё с амвона? Авторы нынешней политики государства в вопросе прерывания беременности – не некое абстрактное министерство, а два конкретных человека, я и мой консультант, академик Академии медицинских наук. Именно мы в своё время подали главе государства соответствующий законопроект, ставший затем поправкой в общий закон «О медицинской помощи в Северной Федерации». Там наши подписи; фотокопией документа ваша же синодальная комиссия трясёт на каждом углу. Ну, так выйдите и скажите конкретно: ты, мол, министр – фашист. И ты, академик – фашист. Только за слова потом придётся отвечать. А заодно и спорить с доктором медицинских наук на сугубо медицинскую тематику – а это тебе не полуграмотным старухам байки про какую-то там душу у эмбриона травить. В общем, не глава синодальной комиссии, а какой-то брехливый поп! – резюмировал министр.

Теперь «брехливый поп» стало мемом у либеральной тусовки, а под протоиереем шатается кресло главы синодальной комиссии. Хотя... Решать всё Его Святейшеству, а патриарх тоже может на принцип пойти.

А Шпеера не спрашивают. И вообще – это всё как-то сильно смахивает на экзамен. Санни сдаёт выпускные экзамены в школе, а её дядя – приёмные в ближний круг первого человека страны. Первая попытка, с письмом президенту, была провальной, сейчас переэкзаменовка. А третьего шанса, скорее всего, и вовсе не будет. Ох, вот уж воистину: минуй нас пуще всех печалей…

Шпеер как-то даже и не удивился, когда, за неделю до выпускного племянницы, выяснилось: вручать школьникам аттестаты приедет лично глава государства. Само по себе мероприятие – вполне в духе пиар-службы президента. Там особо не мудрят, так что всё, как привычно народу. Девятого мая Первое лицо поздравляет ветеранов; 8 Марта – женщин; на выпускной приезжает вручать аттестаты молодому поколению, вступающему во взрослую жизнь, в одну из школ. А решения о визитах президент вообще регулярно принимает в последний момент. Привыкли уже, хоть и ворчат иногда.

Санни справилась. Когда получала аттестат от главы государства – руки почти не дрожали. Во всяком случае, ничуть не больше, чем у всех прочих мальчишек и девчонок, закончивших школу в том году. Общее фото на память. Первое лицо затем уехало; выпускной продлился до утра. Он позвал девушку к себе в гости на второй день после праздника прощания со школой.

…Наутро они завтракали почти как обычная семья. Даже не переодевались к столу. Санни сидела в нижнем белье и махровом халатике, хозяин – в шортах, шлёпанцах и футболке. Обсуждали будущее Санни. Куда хочешь поступать? В медицинский. А почему именно туда? Ну, биологию девушка в школе всегда любила, а ещё – воспоминания детства, когда жили с папой в гарнизонном общежитии. Там же, в городке, был военный госпиталь, а многие офицерские жёны – соседки, там работали. Хорошие женщины и работа хорошая, хоть и тяжёлая. А дядя что говорит? Одобряет.

В столовую тихо вошёл дворецкий, что-то шепнул на ухо хозяину. Вопросительно глянул – что прикажете?

– Приглашай! – без тени сомнения кивнул Джордж, после чего повернулся к Санни. – Стеф, дочка, приехала. Ты, самое главное, не стесняйся. Всё нормально.

Он встал и встретил гостью в дверях столовой.

– Папа!

Дочь бросилась на шею к отцу, и они обнялись.

Стефани была всего на год моложе Санни.

– Здравствуйте! – племянница Шпеера встала и улыбнулась.

– Упс… Я не вовремя?

– Стеф, ты не можешь быть не вовремя! – отец потрепал её по голове. – Каждый раз, когда ты рядом – у меня праздник. Завтракать будешь? Проходи, присаживайся.

– Я поела, спасибо! Я пока к себе пойду, ладно?

– Как скажешь. Только сначала познакомьтесь. Стефани, моя дочь. Санни, племянница Герхарда, одного из моих доверенных людей.

…Нет, он всё-таки был прирождённым политиком. Это определение Джордж выдал как-то очень легко и естественно. Племянница хорошего человека из ближнего окружения. Что не так?

Его дочь сдержанно улыбнулась и молча посмотрела на Санни.

И в этом взгляде было всё.

– Здравствуйте! – затем произнесла она. – Желаю вам приятного отдыха. Папа, я буду у себя!

Она вышла из столовой, не дожидась ответа. Санни села и опустила глаза. Только не расплакаться сейчас!

Джордж сел рядом и как-то робко обнял девушку.

– Санни, прости. Я не хотел…

Она подняла на него сухие глаза и нашла в себе силы улыбнуться.

– Не надо... Я всё понимаю. Ватерман меня заранее вполне откровенно предупредил.

– О чём?

– Обо всём. Что я буду твоим развлечением. Я это понимаю и сама на это согласилась.

…Только бы не расплакаться!

– Санни! – Джордж смотрел прямо на неё. – Выкинь из головы всё, что тебе наговорил этот мент. Я... Я пока ещё не знаю, как мне тебя называть. Но ты – точно не развлечение. Ты – человек.

Один из немногих, кого я всегда рад видеть рядом... А Стеф... В своё время для меня самого стало самым большим сюрпризом, что она только внешне похожа на Машу, её маму. По характеру она – Лиандер. И я до сих пор не знаю, что с этим делать. Особенно если учесть, что Стеф – моя противоположность.

– Это как?

– Ну, если хочешь, то я – злой Лиандер. Я суровый начальник. А Стеф – на самом деле какая-то удивительно добрая девочка. Но с моим характером. Вот как в поговорке – добро должно быть с кулаками. Плюс от мамы ей тоже много чего перепало. Для Маши это всегда было идеей фикс: один мужчина – одна женщина. Или ты только со мной, или расстаёмся. И, наверное…

Он откинулся на диване и посмотрел куда-то в потолок.

– Наверное, это было правильно. Во всяком случае, пока Маша была рядом – мне не надо было других женщин.

– А Жозефина? Ты ведь тоже её любишь.

– Жозефина – мой ангел-хранитель. Сейчас я уверен точно: мне её послал Всевышний в тот момент, когда я стоял на распутье. Или в нормальную жизнь, или в ад. А чуть позже выяснилось, что, кроме ангела-хранителя, мне необходим кто-то ещё. И в моей жизни появилась ты.

Стефани смотрела из окна. Отец провожал свою юную любовницу. Санни уже была в красивом платье и туфельках; перед тем как помочь ей сесть в машину, Джордж обнял и поцеловал её при обслуге.

– Папа, это правда? – дочь, как всегда, зашла к нему в кабинет без предупреждения.

– Что именно?

Джордж полулежал, откинувшись в рабочем кресле, и блаженно улыбался. Похоже, с любовницей у него всё закончилось хорошо: расставались они нежно, так что явно будет и продолжение романа.

– Жозефина всё знает?

– Да.

– И что? Возражений нет?

Произнесено было, пожалуй, чересчур резко. Однако отец только улыбнулся.

– Стеф, иди ко мне.

Он встал с кресла и нежно обнял девочку.

– Стеф, Жозефина мне – больше, чем жена. Она – мой ангел-хранитель. Это, наверное, трудно объяснить словами, но у нас с ней настолько близкие отношения, что мы можем себе позволить то, что другие называют изменой. Так что – да, она знает про Санни. И не возражает против неё.

– В голове не укладывается… Как?!

– Наверное, как в той притче, которую мне рассказал Азраил во время моего свадебного банкета. Для всех ведь тогда шоком было: в апреле ко мне пришла работать новая секретарша, а в июне я всем сообщил, что мы с ней идём в загс. А Азраил, который был в курсе наших прежних биографий, понял всё сразу. И рассказал мне притчу.

Один мудрец всю жизнь изучал птиц и наблюдал за ними. И однажды он увидел странную картину – рядом летали сокол и журавль. Как это? – не понимал мудрец. Ведь соколы летают с соколами, а журавли – с журавлями. Он долго наблюдал за странной парой, пока однажды не увидел, как обе птицы садятся на землю. И сокол, и журавль были хромые и по земле могли передвигаться, только опираясь друг на друга.

Стефани молчала в растерянности. Джордж погладил дочь по голове.

– Стеф, я всё понимаю. Всё должно было пойти иначе. Мы бы сейчас жили в Варском – я, ты, Маша... У нас была бы обычная семья... Хотя нет. В наших обычных семьях считается, что хороший левак укрепляет брак. А у нас была бы семья, в которой мы с твоей мамой и не думали бы изменять друг другу. Но всё пошло так, как пошло. И поэтому сегодня мы так и живём – две хромые птицы, ты и ещё вот где-то сбоку – моё рыжее солнышко, Санни.

Стефани опустила взгляд.

– Пап, она сильно обиделась?

– Она всё поняла. Я вообще поражаюсь мудрости этой девушки.

5

В дальнейшем некоторые историки шутливо описывали 1997-й как год всеобщей мобилизации. В том смысле, что в Северную Федерацию раз и навсегда решительно пришли мобильные телефоны и сотовая связь, доступная широким слоям населения. От старшего поколения тут же пошли жалобы на молодёжь, уткнувшуюся в экраны. Да и самих телефонов стало много и разных – от китайских моделей до эксклюзива в золоте и платине.

У Санни появилась серебристая финская раскладушка из среднего ценового сегмента. Впрочем, это смотря как оценивать. Это был понятно чей подарок, так что телефон девушка берегла больше, чем только что полученный студенческий билет. Мечты сбываются – Санни Флетчер стала первокурсницей отделения педиатрии Второго медицинского университета Мошковца. Который тут же, по чистой случайности, во всех рейтингах медицинских вузов начал пробиваться на первые места. Страна такая.

А ещё в её комнате появился постер. Неизвестно, кому именно в пиар-службе президента пришла в голову эта идея, но только. В молодёжных магазинах, рядом с постерами, изображающими рок-звёзд, вдруг появилось фото: глава государства в кожаной куртке с заклёпками и расстёгнутым воротником. Смотрелось, кстати, очень логично: президенту недавно исполнилось 36. Несколько раз Герхард заставал племянницу разглядывающей фото. Что с тобой, Санни? Не знаю, дядя. В жизни он – совсем другой человек. Герхард грустно вздыхал – он прекрасно видел, каких сил его солнышку стоило молчать об этом романе. Примерно раз в месяц Санни ночевала не дома.

…В ноябре отмечали 49-летие Саши Городецкого. Большой концерт – для широкого круга почитателей; маленькая тусовка узким кругом – в ресторане, строго для своих. Ближе к концу банкета Джордж отвёл именинника в сторону.

– Не знаю, кому ещё показать. Не Жозефине же... И тем более не ей... Пусть будет нашей маленькой личной тайной, ОК?

Листок бумаги. Почерком Джорджа написано. Без заголовка, без даты. Впрочем, ему ведь никогда не удавались законченные стихотворения. Так, озарение, вспышка, какой-то явный фрагмент. Вот и на этот раз. Кусочек, без начала и без конца.

Ох, забыть бы мне свет сумасшедшей луны, Чтобы стёрся из памяти крик твой и шёпот. Но ни шёпот, ни крик мне ничьи не нужны – Лишь твои поднимают меня так высоко.

Сколько раз умолял я тебя – отпусти.

Сколько раз повторял – нам не надо встречаться.

Но живу во грехе, и назад нет пути –

Потому что нет сил отказаться от счастья.

– А ты ей правда такое говорил? – помолчав, спросил певец.

– Никогда. Не могу я ей этого сказать. Знаешь, у нас с ней когда-то давно был разговор о моих отношениях с женщинами. Я ей рассказал, что Жозефина – мой ангел-хранитель. И затруднился точно сказать, кто мне Стеф. А теперь знаю точно. Жозефина – ангел-хранитель. Стеф – голос моей совести. А она – моё солнце. Или вот как ты поёшь: может, я это, только моложе – не всегда мы себя узнаём.

– Даже не знаю – соболезновать тебе или завидовать… – певец вернул ему листок.

Несколькими днями позднее ошарашенная Санни вышла из кабинета врача. Студентка первого курса педиатрического отделения? Ну и отлично. Вскоре сможете использовать полученные знания на практике. У вас будет ребёнок.

Сейчас надо бы бегом к дяде, но... Она знала, какой будет ответ. У любых отношений есть предел. В её романе с первым лицом страны детей быть не может. И поэтому... Да, наверное, дядя Герхард потом всю жизнь будет себя проклинать. Но на аборт он отвезёт её сам. Как, впрочем, и Ватерман, если обратиться к нему.

А к кому тогда?

«Санни, я сам дам тебе телефон, по которому ты сможешь звонить, когда понадобится помощь». Утро их первой ночи. Визитная карточка, самая простая: плотная белая бумага, чёрные типографские цифры. Только телефон, без имени владельца. Похоже, сейчас самое время звонить.

…Это был очень долгий рабочий день. Сначала Жозефина вообще хотела уехать ночевать на свою старую квартиру, но потом передумала. В расстроенных чувствах, стараясь ничем не выдать своего состояния, она вошла в предбанник семнадцатой квартиры. Посмотрела на часы, висевшие в будке охранников – время шло к полуночи.

Вчера... До этого она только раз видела Гео таким – когда он собрал всех близких людей, чтобы объявить, что у него не будет домашнего Политбюро. И когда с ними, уже успевшими выпить и поболтать за дружеским столом, заговорил не муж, папа или Джо, а глава государства. Вчера почти таким же тоном он кратко известил: Санни Флетчер ждёт ребёнка; Джордж не бедный человек, так что девушка получит более чем достаточное содержание; будем рожать; дядя Герхард уже предупреждён.

Сегодня весь день она старалась уйти с головой в работу, хотя какое там. Скажем прямо – не ждали. От секса бывают дети, но когда она преподносила Гео в подарок юную девственницу из хорошей семьи – не предполагалось, что так далеко зайдёт. Тут же выплыли мучительные воспоминания о своих собственных родах и приговоре врачей – следующая беременность почти наверняка будет с летальным исходом. И... В этом месте она разрыдалась. Гео. Который держал её на руках и ласкал, как младенца. Мой подарок от Всевышнего – это ты. Мне не нужен мир, в котором не будет тебя. Именно ты – моё счастье, а дети и всё прочее – так, приложение. Есть – хорошо, нет – рыдать не будем. И ведь, похоже, не врал. Финка действительно его ангел, без которого ему не нужен этот мир... Была тогда. А вчера – он сообщил ей, как сообщают населению о подписанном президентском указе: раньше было так, теперь будет этак.

Якобы у всех супружеских пар на седьмом году брака наступает кризис отношений. А ещё – Финка уже давно одна из кремлёвских жён, а кремлёвские семьи – это вообще отдельная категория брачных союзов. Кремлёвская жена должна всем демонстрировать теплоту семейного очага и то, что тыл драгоценнейшего руководящего супруга благополучен и нерушим. А отказаться от разного рода метресок и секретуток руководящий муж может только в силу естественных причин – таких, как преклонный возраст, болезнь или нетрадиционная ориентация.

И всё-таки... В голову упорно лезли воспоминания то о днях после родов, то об августе девяносто первого. Наверное, Гео тогда должен был быть где угодно – на пресс-конференциях, на совещаниях у Эльцера... А он как-то умудрялся всё равно оказаться рядом со своей Финкой, шокированной штурмом их квартиры. А вскоре последовала странная ночь, когда он пришёл домой, что называется, ни в одном глазу, но было понятно – впервые за много месяцев он крепко выпил. Ей сказал одну фразу – можешь забыть августовский кошмар. Навсегда. Уже потом ей шепнули на ухо – в ту ночь он лично перебил всех гэбистов, пытавшихся взять штурмом семнадцатую квартиру. Включая бывшего Финки. Хотя, конечно, на тот свет он его отправил не за прежние связи с его женой. И – да: где-то после той странной ночи у него и появилась эта манера вести заседания. Равнодушно-суровый начальник, который иногда напоминает подчинённым об их ошибках и предупреждает об их последствиях. Ещё один косяк – и на вашем месте будет сидеть другой. После чего некоторым делается дурно.

…Семнадцатую квартиру уже много лет охраняли одни и те же сотрудники «Беркута», теперь формально трудоустроенные в Службу безопасности президента. И, конечно, они мгновенно улавливали все тонкости настроения хозяев.

– Добрый вечер, Жозефина Андроновна! – начальник караула сдержанно улыбнулся. Да-да, ничего не произошло. Хозяйка просто немного устала, не следует её нервировать и докучать.

– Здравствуйте! Джордж Джорджиевич дома?

Зачем она это спросила? Меньше всего ей сейчас хотелось болтать с охранниками.

– Так точно, дома. Он сегодня удивительно рано приехал, всех отпустил, даже няню Элегии Джорджиевны.

– Хорошо... Спасибо.

Она прошла на второй этаж.

В квартире царили темнота и тишина. Свет пробивался только через приоткрытую дверь комнаты Стефани, да ночник горел в комнате Элли. Она же их бывшая гостиная, рядом с кухней, совсем недалеко от входа. Оттуда же доносилось тихое пение – единственное, что нарушало тишину.

Місяць на небі, зіроньки сяють, Тихо по морю човен пливе.

В човні дівчина пісню співає, А козак чує – серденько мре.

Пісня та мила, пісня та люба, Все про кохання, все про любов. Як ми любились та й розійшлися, Тепер зійшлися навіки знов.

Это народную украинскую песенку в их дом принёс Саша Городецкий. Он так проникновенно её пел, что в полном восторге была даже Элли трёх лет от роду. После чего маме и папе девочки пришлось осваивать азы мовы, ибо песня стала идеальной колыбельной для их дочери.

– Мама!

Не успела Жозефина заглянуть в комнату, как её заметила Элли. И радостно вскочила на постели.

– Элли! Здравствуй, доченька!

Она подошла, обняла малышку.

– Привет, Гео!

– Привет! – как-то жалобно ответил он.

Он сидел в кресле рядом с кроватью дочки и меньше всего был похож на главу государства, вчера объявившего своим верноподданным монаршую волю относительно беременности девицы Флетчер. Похоже, у него тоже выдался просто ужасный день. Сейчас бы принять снотворное и отключиться до утра, но Элли никак не может заснуть без мамы, а мама задерживается на работе, и поэтому надо сидеть с ней, рассказывать ей сказки и петь любимую колыбельную на щирой украинской мове.

– Мы никак не могли без тебя заснуть… – он попробовал улыбнуться. Вышло не очень.

– А я вам сейчас помогу!

Несколько минут Жозефина убаюкивала дочку. У неё на руках Элли действительно быстро уснула; девочку аккуратно уложили на кровать и накрыли одеялом.

– Пойдём отсюда! – шепнула женщина Джорджу, после чего они вышли и тихо прикрыли за собой дверь.

Из своей комнаты выглянула Стефани. Ей, похоже, тоже не спалось – она читала какую-то книжку, которую сейчас держала в руках. Улыбнулась Жозефине.

– Здравствуй! – тихо прошептала Финка, показывая глазами на детскую – мол, Элли только заснула.

– Привет! – так же тихо выдохнула Стефани.

А может, действительно? Утро вечера мудренее. У них у всех был тяжёлый день…

Жозефина долго стояла под душем. Нет, определённо – сейчас в кровать и заснуть. А утром как-нибудь разберёмся.

– Может, чаю? С печеньками? – на выходе из ванной ждал Джордж.

А ведь она действительно проголодалась.

– Овсяное?

– С изюмом.

Впервые за весь вечер он искренне улыбнулся – похоже, супруга не задаст в ответ направление движения.

– Давай!

Однако первое, что он сделал, разлив чай, – протянул ей бумагу. Официальный бланк, гербовый лист. Довольно мелкий шрифт, строчки путаются перед глазами. Документ от сегодняшнего, вернее уже вчерашнего, числа. Нотариальная дарственная запись. Джордж передавал Жозефине в полное владение свою долю в охранном холдинге «Беркут».

– Как это понимать, Гео?

– Сегодня днём я по-настоящему испугался.

– Чего?

– Того, что ты уйдёшь. А если это произойдёт... Удержать тебя я не смогу, а участвовать в судебном процессе по разделу имущества у меня не хватит сил.

Таким тоном он говорил с ней один раз в жизни. Ночной звонок по телефону. Та самая ночь весной 1991 года, которая раз и навсегда перевернула взаимоотношения исполнительного директора ЧОП «Беркут» и его секретарши. Пожалуйста, Жозефина, не бросайте трубку. Самое мучительное для меня – извиняться. А я был неправ и незаслуженно вас обидел. Простите меня. Через час они уже разговаривали на «ты», через два гуляли на Чистых прудах... Утром проснулись вместе на полу его кабинета.

– Гео, если бы я надумала от тебя уходить, то не взяла бы ничего. Тем более долю в компании, которую ты создавал на двоих с Рудольфом.

– А мне не нужна доля в компании, если из моей жизни исчезнет такая прекрасная управляющая этой долей. Во всех смыслах прекрасная... Утром я это понял, а после обеда вызвал нотариуса в Администрацию Президента. Потому что... Ты могла прийти вечером и сообщить, что между нами всё кончено.

– И что бы ты стал делать?

– Это и было самое страшное открытие. Я понял, что я не знаю, что стал бы делать в этой ситуации. Когда-то я отделывал эту квартиру под себя, а сегодня я не хочу сюда возвращаться, если здесь нет тебя. И отправить Санни на аборт я тоже не могу.

– Почему?

– Я дал ей надежду. Ещё при нашем первом свидании я ей пообещал, что у неё теперь будет ещё один друг и помощник. И она поверила, хотя и не сразу. Если я не могу простить предательство другим – как я прощу его себе? Я ей дал телефон для связи, и она позвонила, надеясь на мою помощь.

Жозефина смахнула слезинку.

– Присядь поближе, Гео.

Она обняла Джорджа.

– Мы вместе затеяли эту игру. Я не могу обвинять только тебя, Гео. Поэтому... Помнишь, на свадьбе Азраил рассказывал притчу о двух хромых птицах? Я без тебя тоже не смогу.

До спальни он нёс её на руках. В комнате напротив по-прежнему горел свет – Стефани читала свою книжку.

– Дочь, открой нам дверь, пожалуйста! – взглядом он показал на вход в спальню. После чего ощутил ещё одни объятия. Стеф сзади обняла его за плечи и прижалась. Похоже, она действительно одинаково любит и его, и Жозефину. Не может уснуть, когда у них всё сложно, и радуется, когда опять всё хорошо.

Первой, разумеется, проснулась Элли. В прекрасном настроении, как будто это не она вчера весь вечер не могла уснуть и искала маму. Потом Стеф – пора было в школу. Потом в квартире появилась няня Элли, а внизу, в предбаннике, обслуга Джорджа: традиционный утренний доклад главе государства о случившемся за сутки, а потом надо везти господина президента в его администрацию. Подождут! – махнул рукой Джордж и отправился с Жозефиной на кухню.

– Гео, ты сегодня завтракать собираешься? Только и делаешь, что разглядываешь меня.

– Вчера в это время я тут завтракал один. Потому что ты уже ушла на работу…

– Гео, я не специально. Честно. Действительно было очень много дел!

Поняв, что соврала не особо убедительно, Жозефина опустила взгляд. Хотя муж только улыбнулся.

– Да, я так и понял. Это и неважно. Важно, что я тут сидел один и думал, что ты... Когда-то давно, ещё в СССР, я повстречал очень храбрую девушку. На кладбище около Георгиевской церкви она пришла защищать от моих охранников свою подружку Иру, а потом полдня сидела и дожидалась меня в «Беркуте», чтобы добиться гарантий её безопасности. Уже после того, как подружка Ира ей пересказала полный набор ужоснахов обо мне от прокурора товарища Заречного.

– Гео! – Жозефина не могла не рассмеяться. – Ты это к чему?

– Вчера я подумал, что если ты уйдёшь, то сделаешь это без скандала, но решительно и бесповоротно. И мне стало страшно. У меня такое уже было. Маша, которая назвала мне условия нашей совместной жизни, при невыполнении которых она уйдёт. Хотя и любит меня. И – она смогла бы. Ты тоже. Наверное, именно поэтому на месте Маши сейчас ты, а не другая. И останешься тоже ты. Если однажды не соберёшься рано утром на работу, чтобы вечером прислать мне уведомление о предстоящем разводе. Тихо, без скандалов, но – это будет окончательное решение, которое я не смогу оспорить. Я знаю, что сильно тебя обидел. Прости меня, Финка. Я просто не знал, как объявить тебе о беременности Санни, – и, похоже, выбрал самый идиотский способ это сделать.

Они сидели рядом на диване. Поэтому Финка просто обняла его. Вместо тысячи слов.

Уже в обед ей позвонили. Одна из тех львиц модной индустрии, с которыми у Жозефины сложилось некое подобие доверительных отношений – насколько это вообще возможно в бизнесе. Ну да, разумеется. Жози, а это правда, что Его Величество отписал тебе какие-то свои активы в «Беркуте»? Люди как люди, обыкновенные. Их интересуют главным образом деньги в чужих карманах. Хотя... Не хватало ещё их в личные дела пускать. Лучше уж пусть считают деньги. Тем более вчера в мире стало на одну бизнесвумен – долларовую миллиардершу – больше. Так что обсуждать будут и в Европе, и за океаном.

А ты телевизор включи! – посоветовала Жозефина подружке. Зная стиль управления Гео, можно не сомневаться – официальное сообщение будет уже сегодня. Информационная служба Кремля уведомляет, что главой государства было принято решение о безвозмездной передаче всех своих активов в бизнесе своей супруге Жозефине Андроновне Тейлор, которая до этого была доверенным лицом, управлявшим теми активами от имени президента. Решение принято в целях наиболее полного соответствия деятельности главы государства антикоррупционному законодательству.

Господи, какой вой будет стоять в дружной стае кремлёвских жён! Простить товарке наличие у мужа постоянной любовницы и даже лицемерно посочувствовать – святое дело. Но простить переход в её владение половины самого успешного охранного холдинга страны с чистой прибылью в сотни миллионов долларов в год – никогда.

На очередной кремлёвской ёлке семью Шпееров усадили за тот же стол, что и год назад. Начальник главка в министерстве – третий ряд власть предержащих. Правда, депутата Эринга в этот раз за другой стол отправили.

– А ваше солнышко всё хорошеет и хорошеет!

Ну да, это же официозное светское мероприятие. Подойти и лично поприветствовать каждого приглашённого, произнести комплименты по поводу прекрасных дам – святая обязанность главы государства. Но – ничего личного. Так. В прошлый раз запомнилась стройная рыжая красавица с необычным именем Санни, племянница замминистра, солнышко этого скучного мероприятия – как же не переброситься с ней парой реплик? Общий смех, комплименты в ответ... Пора уважить и гостей, собравшихся за другими столами.

Тем более что праздновать ночью с 31-го на первое Шпееров приватным порядком пригласили в Лиандрополь. Даже вместе с многочисленным семейством Герхарда Антоновича, в целом ожидается не более 20 человек – только самые близкие люди. И одеться можно попроще, без ухищрений, вроде нарочито свободного широкого платься, скрывающего животик Солнышка.

6

Ночью ему опять снился Варский централ. 1992 год, осень. Руководитель Службы безопасности Президента Северной Федерации решил навестить свою бывшую тюрьму. Зачем? В истинную причину поездки всё равно никто никогда не поверит.

Она тоже была Марковна. Фаина Марковна, заведующая библиотекой Варского централа. Уже тогда, в первой половине восьмидесятых, она была старушкой и давно могла бы заслуженно отдыхать на пенсии. Но то ли скучно ей было в грядках копошиться, то ли тюремное довольствие было хорошее, то ли... Он её запомнил как добрую старушку. Ну, насколько вообще может быть доброй сотрудница тюрьмы, где любое проявление великодушия расценивают как признак слабости. Но – как-то вот сложилось. Что-то человеческое в ней нашлось, и, если мерить тюремными мерками, пожалуй, даже с избытком.

После убийства Маши, расправы над её убийцей и последующего осознания, что всё это было задумано специально... И что об этой догадке надо молчать; более того – ни вор Коростель, ни его приближённые даже и подумать не должны, что кольщик Жора всё понял и люто ненавидит их всех... Или сойти с ума, или покончить самоубийством. Но ещё была старушка Марковна с библиотекой. За три года между второй судимостью и освобождением по амнистии он прочитал больше, чем проходят за пять лет университета. Причём читал не по программе, а по выбору; то, что казалось интересным. Насколько могла позволить тюремная библиотека – история, философия, политика... Потом оно здорово пригодилось на выборах в Верховный Совет: выставленный от КПСС старый пень ждал схватки с полуграмотным уголовником, не способным без мата произнести трёх слов. И получил по полной.

Но это было потом, а тогда он ещё был Маркович, она – Марковна. Так они друг друга и звали. Люди простые, тюрьма кругом, понты только жить мешают. По какому поводу зашёл тот разговор – ей-богу, не вспомнить уже. Ерунда какая-то. Но только старушка тогда сказала – люблю, дескать, пить чай с шоколадными пряниками. Какие-то мелкие радости жизни обсуждали, не иначе. А он ей пообещал – придёт время, я к тебе специально приеду сюда и напою тебя чаем с шоколадными пряниками. В благодарность за всё хорошее.

Осенью девяносто второго она всё ещё работала в Варском централе – Фаина Марковна, библиотекарь. И он приехал. Среди сидельцев вообще принято отвечать за базар. Обещал чай с пряниками – так и делай.

В предбаннике, где толпились посетители, никто даже внимания не обратил: ну, зашли какие-то люди. Три человека в чёрном. Здесь не принято спрашивать, кто по какой нужде пришёл – от хорошей жизни сюда не ходят. Родственники сидельцев упаковывают передачки, адвокаты договариваются о встречах с подзащитными…

– Вы по какому делу? – спросила молоденькая регистраторша в окошке. В восьмидесятых она здесь точно не работала – скорее всего, в школе юной пионеркой была. Потом угораздило пойти в службу исполнения наказаний – теперь вот сидела, сверкая погонами младшего прапорщика, и выписывала пропуска.

Он протянул ей удостоверение в раскрытом виде. Большое цветное фото с печатями-голограммами по краям; чёткий печатный шрифт. Предъявитель сего, изображённый на фотографии, действительно ЛИАНДЕР Джордж Джорджиевич, руководитель Службы безопасности Президента Северной Федерации. Владельцу удостоверения предоставлено право свободного ношения оружия. Контролю и досмотру не подлежит. Пропускать везде. Всем представителям органов государственной власти Северной Федерации предписывается оказывать владельцу удостоверения всякое возможное содействие по первому требованию. Президент Северной Федерации Б. Эльцер. Живая чернильная подпись, гербовая печать Администрации Президента.

У юной прапорщицы отвалилась челюсть.

– Они со мной. Личная охрана! – кивнул посетитель в сторону двоих сопровождающих.

– Ага… – она растерянно кивнула. – Мне… доложить надо!

Пока набирала внутренний телефон, гость подумал, полез за пояс и вытащил пистолет с глушителем.

– Пожалуй, не будем злоупотреблять правом на оружие! – усмехнулся куда-то в сторону. Потом снова обратился к регистраторше. – Оформите, как положено. Пусть пока у вас полежит.

Кто решил в этот день посетить централ, уже понял весь предбанник. И тем более странной показалась гостю эта тишина. Родственники ещё старательнее, не поднимая взоров, начали упаковывать продукты для передачек; адвокаты углубились в чтение бумаг.

– Здравствуйте, Джордж Джр…

Человек в полковничьих погонах. Если уж не новый начальник централа, то, как минимум, зам. Его Джордж тоже не помнил. Впрочем, за прошедшие несколько лет тут вообще сильно перетасовали руководство.

– Здравствуйте. Проводите меня в библиотеку. Хочу поговорить с Фаиной Марковной.

– Слушаюсь!

При полковнике тоже оказались двое сопровождающих. Одного гость никогда раньше не видел, а второй... Он работал тут уже в 82-м. Надзиратель как надзиратель. По жизни, наверное, едва ли меньший негодяй, чем все прочие, но... Вальдемар Хук, бывший глава КГБ, рассказал: указание не прессовать осуждённого Лиандра поступило в централ напрямую из КГБ. Приврал, поди, старый хрен. Но, во всяком случае, какого-то особого давления со стороны вертухаев Джордж действительно не заметил. Обычное бытовое хамство, как и ко всем прочим сидельцам. В том числе и от этого человека, ныне сопровождавшего полковника и кидавшего взгляды на посетителя.

Они шли через тюремный двор, казавшийся пустым. Джордж знал – это обман. За группой людей, идущей к корпусу, где находится библиотека, сейчас следили десятки глаз. И уже наверняка опознали гостя. Жора Палач по какой-то причине решил посетить место своего былого заключения.

Более десятка дверей и решёток. Около каждой – один-два тюремщика. Большинство работали здесь во времена отсидок Джорджа. Тогда для всех он был «ты», зато каждый из них для него – гражданин начальник. Теперь они отдавали ему честь и пытались более или менее громко приветствовать. Впрочем, это он пресёк сразу. Даже слов не понадобилось – несколько жестов. Вертухаи молча отдавали честь и открывали двери и решётки по знаку полковника. И – взгляды. Почти одинаковые. Смесь страха, покорности и ожидания. Они тоже читают газеты, так что в курсе – Палач никому ничего не забыл и не простил. А зачем ещё он может сюда приехать, если не за последним актом своей мести? Бывший начальник централа, вор в законе Коростель, прокурор на его судебном процессе… – они все уже покойники. И та страна, которая его посадила, – её он в августе прошлого года тоже отправил в небытие. Осталась всякая мелкая пакость вроде хамоватых вертухаев из Варского централа.

Все они ловили одинаковый мрачно-серый взгляд и опускали глаза. И это тогда его поразило больше всего. Покорность. Наиболее вероятно, что он приехал составлять свои последние списки на ликвидацию. Скорее всего, он не пощадит никого. Но... Только опущенные взгляды оставшихся позади и задранные к фуражкам руки попадающихся на пути. И – полная готовность баранов отправиться на убой. Им этого очень не хочется, но… что делать?

Вот так кривая вывезла.

Комнатка библиотекаря была в конце длинного коридора. Последняя распахнутая решётка, впереди – ещё метров двадцать.

Он обернулся к одному из привезённых с собой сотрудников СБП. Тот всё понял, полез за пазуху и протянул шефу упаковку шоколадных пряников. Ещё один короткий жест – стойте все здесь, ждите меня.

Тусклый свет, железные двери камер. Можно не сомневаться – из каждой сейчас внимательно следят, куда и зачем идёт гость.

Он постучал в дверь кабинета библиотекарши и сразу же вошёл.

– Добрый день, Марковна!

Она почти не изменилась. Милая на вид седая женщина в скромном платье. Сидела за столом и заполняла какие-то бумаги и книжные формуляры.

– Ох!.. Это ты? Вы?.. Маркович? То есть… Джордж Джорджиевич…

– Для тебя я всегда – «ты» и всегда Маркович. И никак иначе.

Здравствуй, рад тебя видеть!

Он шагнул в кабинет и обнял вскочившую со стула старушку.

– Помнишь, я тебе когда-то обещал, что мы будем пить чай с шоколадными пряниками? Ну вот – пряники со мной!

Надо отдать ей должное – нервы у тюремной библиотекарши были что надо. Пока она заваривала чай, говорила ещё неуверенно, никак не решаясь перейти (вернее сказать, вернуться) к разговору на «ты». Но потом…

– Между прочим, у нас в централе до сих пор самая востребованная библиотека среди тюрем области. Больше всего сидельцев книжками пользуются. Из-за тебя! – хвасталась старушка, отхлёбывая из чашки. – Я им теперь всегда говорю – вот, сидел у нас Лиандер, очень любил читать. Вышел, стал большим человеком! Хотя главный иногда и ругается – тебя теперь велено считать выдающимся государственным деятелем.

Джордж рассмеялся. Подмигнул старушке и спросил:

– А ты сама как думаешь, Марковна? Я – кто? Говори, как есть. Надоело уже слушать дифирамбы от холопов и проклятия от врагов.

Старушка вздохнула.

– Я каждый день хожу на работу и домой мимо бывшего швейного комбината, где работала твоя Маша. Сейчас там всё разорено, стоят пустые корпуса с выбитыми стёклами. И вот я думаю – кому и зачем было надо, чтобы оно всё вот так повернулось? Хорошая же была фабрика, шили одежду для людей. Работал бы сейчас комбинат, работала бы там Маша, ты бы свои картины на дереве делал, растили бы дочку... Вот зачем оно всё так? Когда ты этому… шею свернул прямо в камере – я потом понять не могла, как это. Тебе картины надо рисовать, а не людей убивать. Не должно было ничего этого быть. А получилось... Сначала убийце этому шею свернул, потом стране. Судить тебя не могу, а страну жалко. Съезди на то, что от комбината осталось, – поймёшь.

– Ты тоже думаешь, что страну – это я?

– Ох, не знаю. Не пытай ты меня, Маркович. Чего не знаю – того не знаю. Самой бы кто объяснил – неужели без разрухи этой никак нельзя было обойтись?

…Два впечатления. Этот разговор со старушкой Марковной – и взгляды его бывших вертухаев. Старушка одна всех их стоила. Не люди – холопы. Скажи, что вешать их будешь, – спросят только, мыло и верёвку выдадут аль свои приносить. «Люди холопского звания – сущие псы иногда…» Книжку с этими стихами он брал в библиотеке у Марковны за годы заключения несколько раз, читал и перечитывал.

А комбинат в итоге восстановил. Ради светлой памяти Маши. Она ведь действительно любила шить. Когда у тебя имеется свободная пара миллиардов долларов, не велика проблема – восстановить небольшое швейное производство в провинциальном городке. Швейное объединение «Мария», так оно теперь называется.

А вот холопы... Когда и как он умудрился их недооценить? Псы вонючие…

Они попытались его убить.

Они убили его Солнышко.

И неизвестно, что хуже.

Половина пятого утра. Пытаться заснуть – бесполезно. За окном, по летнему времени, уже достаточно светло. Он тихо встал с кровати, накинул больничный халат и присел за столик у окна.

Профессор категорически одобряет желание пациента вернуться к рисованию простым карандашом. Развивает мелкую моторику рук, а самое главное – приводит в порядок нервы больного.

Взял карандаш, открыл папку с набросками. Вытащил один.

Пожалуй, сегодня он закончит эту работу.

Ещё в начале девяностых, когда на его деньги реставрировали церковь Георгия Кладбищенского, отец Феогност показывал и рассказывал ему о канонах, по которым писали фрески и иконы. В высшей степени любопытный художественный стиль. Теперь вот, в Центральной кремлёвской больнице, появилось время поупражняться в подобной живописи.

Рисунок был почти готов. Сюжет из «Апокалипсиса». А вот над подписью ещё надо поработать. Текст, сопровождающий рисунок, должен копировать шрифты церковных книг XVII века. Каждую буковку надо прорисовывать. А надпись длинная: «И услышал я из храма громкий голос, говорящий семи Ангелам: идите и вылейте семь чаш гнева Божия на землю! …Четвёртый ангел вылил чашу свою на солнце, и дано ему было жечь людей огнём». А в верхней части рисунка, пожалуй, надо сделать заголовок – немногие читали «Откровение Иоанна Богослова». Сюжет называется «Господь изливает чашу гнева Своего на солнце».

7

Под новый, 1998 год они всё-таки встретились за одним столом – Санни и Жозефина. И... Нет, определённо – его женщин посылает ему Всевышний; это такая форма проявления милости Небесной Канцелярии к многогрешному Георгию. Они поняли друг друга. Из всех правил бывают исключения, в том числе и из канонов семейной жизни. Иногда женщине для счастья необходимы несколько мужчин, иногда мужчине – несколько женщин. Санни может дать Джорджу то, чего, к сожалению, в силу нездоровья, не может дать Жозефина – наследника мужского пола. Всё остальное она может дать ему сама, поэтому и уверена в прочности их брака. И раз уж так вышло – может, мы не будем устраивать боёв за мужчину, которого любим одинаково? Да-да, Санни, я и это знаю. По тебе видно – ты его тоже любишь. И поэтому – не добавляй ему стресса скандалами, хорошо? Тем более у тебя тоже будет почти всё. Кроме штампа в паспорте.

К весне они подобрали жильё для будущей молодой мамы. Николина гора. Соседей многовато, хотя, с другой стороны – и неплохо. Видеокамер везде понатыкано. Если кому вдруг захочется последить за жизнью юной мамы и её малыша, чтобы сварганить чернуху из серии «скандалы, интриги, расследования», то отследить правдоруба будет куда легче. Средних размеров участок, обнесённый высоким забором и богато засаженный деревьями. Уютный каменный особняк в два этажа в глубине участка. А чтобы соседи лишний раз с расспросами не лезли – опекуном и распорядителем элитной недвижимостью до совершеннолетия хозяйки определим сотрудника Службы безопасности президента. Кому особо интересно – можете поговорить с товарищем генералом; у него удивительная способность чётко и ясно отвечать на все вопросы – так что вопросов вскоре не останется.

Итог медицинских исследований – у Санни будет сын. Мудрая девушка – она первой предложила компромиссный вариант. Её самый дорогой человек – покойный отец. Джордж – наверное, он и сына хотел бы видеть Джорджем. Поэтому мальчика назовём Герхардом – в честь дяди Шпеера.

Когда у Жозефины случался очередной отъезд за рубеж, они несколько раз проводили вместе ночи, но чаще…

Выяснилось ещё одно совпадение их характеров: Санни, оказывается, тоже любила прокатиться на автомобиле с ветерком. И даже знает очень хорошую песню по поводу. Джордж послушал – ему тоже как-то сразу на душу легло. Так что три-четыре раза в месяц по улицам ночного Мошковца и его окрестностям гонял на большой скорости автомобиль с тонированными стёклами, из которого можно было услышать бодрый ритм и пение очередного кавказского соловья:

Бывает, судьба мне случайно подарит Такие желанные эти часы:

Из аэропорта домой меня катит По мокрой и скучной дороге такси.

И я, вечный раб своего настроенья,

Любуясь мечтами во всей их красе,

Все чувства и мысли отдам на мгновенье Дороге, что ты называешь шоссе.

А мир задыхается в воплях и стонах, Но доживает двадцатый свой век. Себя потеряв во дворцах и в притонах, Я только в дороге ещё человек.

А ты, зная всю мою сущность гнилую, Постарайся не спорить с судьбой: Всё равно я тебя поцелую,

Всё равно я останусь с тобой.

Мне кажется, мы никогда не менялись; Мы все – не такие, как все.

Что люди? Жаль мыслей, что мёрзнуть остались На мокром, холодном шоссе.

Это произошло уже под утро. Их поездка заканчивалась, Санни сидела на коленях у Джорджа и тихо засыпала, автомобиль приближался к особняку на Николиной горе. Заехать, уложить Солнышко в постель – и в Лиандрополь, отсыпаться самому.

Внезапная остановка.

Какого хрена, а? Какой-нибудь дикий гаишник этот автомобиль со спецномерами и мигалкой остановить не рискнул бы.

– В чём дело? – Джордж потянулся, чтобы нажать кнопку, опускающую перегородку между салоном и кабиной водителя, и спросить у него. Не успел.

Открылась дверь с той стороны, на которую во время поездок обычно садился президент. Но сейчас там сидела Санни. Пока они катались, то успели и полюбоваться ночным городом; девушка долго сидела у Джорджа на коленях, а он обнимал её – пожалуй, самое дорогое ему существо в этот момент. Осторожно гладил её животик... Когда остановились, она слезла с колен и оказалась на том месте, куда обычно садился её любимый.

– Приехали! Добро пожаловать в Ад!

…Детали всплыли в памяти уже значительно позже – через несколько недель, в палате интенсивной терапии Центральной кремлёвской больницы. А тогда... Разве что инстинкт сработал. И то, неизвестно ещё – у кого: у него или у Солнышка.

В распахнувшейся двери автомобиля стоял его водитель с пистолетом в руке. Картина, примерно столь же ожидаемая, как налёт Земли на небесную ось. Этого человека отбирал к нему в сопровождение лично Агран – так что внезапное сумасшествие охранника или его тайная работа на зимбабвийскую разведку, давшую поручение устранить главу Северной Федерации, исключались примерно полностью. Или всё же не полностью?

Но было то, что было.

Дверь распахнулась, водитель сказал «добро пожаловать в Ад!» и…

Уже потом эти несколько секунд всплыли в памяти в каком-то замедленном режиме, с поразительной точностью – и заставили его в очередной раз вскочить посреди ночи с криком ужаса.

Санни не раздумывала. Выкрикнув какое-то очень грубое ругательство, она бросилась на человека с пистолетом, пытаясь вцепиться ему в морду. А тот начал стрелять.

Он был не единственным человеком, сопровождавшим маши ну главы государства. Несколько секунд, несколько оглушающих хлопков выстрелов – и всё было кончено. Несостоявшегося убийцу отоварили прикладом по темечку, кинули на землю и повязали. Джордж ощутил боль в правой ноге – кажется, какая-то из пуль в него всё-таки попала. Но самое ужасное…

Санни закрыла его собой. Несколько пулевых ранений в упор в груди и в животе; тёмно-красные пятна, расползающиеся по светлой блузке; струйка крови из уголка рта. Она ничего не успела сказать перед смертью.

Какие-то люди; переговоры по рации; мат охранников. Ему помогают выбраться из автомобиля; на дикой скорости несётся «скорая помощь».

Что это не сон, до него дошло, когда врач реанимационной бригады, поймав его взгляд, скорбно, но твёрдо произнёс: мы – не боги. Четыре ранения, из которых три – несовместимые с жизнью.

Носилки труповозки стояли прямо на асфальте. На носилках лежала Санни, накрытая белой простынёй. Местами на простыни уже проступали кровавые пятна. А лицо... Казалось, она заснула. Какое-то очень спокойное лицо. Только следы крови в уголке рта показывали, что этот сон – вечный.

В этот момент действие шока закончилось.

– Санни? – робко, неуверенно спросил он, обводя взглядом окружающих. – Санни, как это?

И дальше, уже не обращая внимания ни на кого:

– Нет! Солнышко! Не умирай!!! Я не хочу!!! Солнышко!

От труповозки, куда врачи засовывали носилки с телом, его оттаскивал невесть откуда появившийся Агран – остальные откровенно боялись подойти. Кажется, сейчас он свернул бы шею и Рудольфу, но... Чёрная пелена. Просто чёрная пелена.

Окончательно он пришёл в себя в реанимации Центральной кремлёвской больницы. Незначительная боль в ноге. И острая боль в сердце.

– Санни? Где она? Я хочу её видеть!

Он попытался приподняться с кровати. Острая боль в сердце.

Какой-то обжигающий укол, чуть не до потери сознания.

– Лежать! – властный голос откуда-то сверху. – Если ещё раз попробуете встать – умрёте! Поэтому слушайтесь меня! Меня зовут профессор Линдси, и именно я сейчас должен буду вас спасать.

Над кроватью больного возвышался бородатый богатырь – косая сажень в плечах – в белом халате с бейджем ЦКБ. Когда он присел на стул рядом с пациентом, стало можно прочитать, что там написано. Доктор медицинских наук, заведующий кардиологической реанимацией Аполлон Григорьевич Линдси. Строго гля дел на пациента и говорил трубным гласом.

– Обширный инфаркт. Угроза жизни вполне реальна. Поэтому во всём строго слушаться меня. Никаких отступлений от того, что я скажу. Вы меня поняли, Джордж Джорджиевич? Я вам теперь и царь, и бог, и воинский начальник.

Пациент кивнул и тихо спросил:

– Санни?..

– Она спасла вам жизнь, – подумав, ответил доктор.

В первую же ночь к нему вернулся самый ужасный кошмар в его жизни. Удивительно чёткое, ясное и точное воспоминание о пережитом в Варском централе, когда Джордж узнал, что Маши больше нет. Два ощущения. Для первого есть даже медицинский термин – тифлосурдия. Слепоглухонемота. Объективная реальность кончилась и осталась где-то там, очень далеко, в прошлой жизни. И второе ощущение – падение в пропасть. Или полёт в открытом космосе. Космос – он же, в некотором роде, и есть пропасть. Чёрная глухая пропасть, расстояния в которой измеряются миллионами световых лет – падать в неё можно бесконечно. Бесконечное падение в чёрную пустоту…

У постели больного к тому времени дежурили уже два профессора – кардиолог Линдси и старик-психиатр Лазарь Майрановский. Психиатр внимательно выслушал рассказ давнего пациента о ночном кошмаре, посовещался с кардиологом. Вкололи какое-то снотворное. Пока так.

Следующие две недели остались в памяти какой-то сплошной серой пеленой без разбивки на отдельные дни и события. Более или менее сильные боли в области сердца во время бодрствования и кошмары во сне. Почему-то упорно вспоминалась первая встреча с Санни: девушка вздрагивает от неожиданности и проливает красное вино на белоснежное платье. И один и тот же сон, повторяющийся раз в две-три ночи.

Огромное пустое поле, зима, ветер, снег по колено. Ночь, только яркий свет полной луны. Блестит снег, змейкой серебрится полоска льда – видимо, какая-то замёрзшая речка. Вдалеке, за речкой, стоит Санни и улыбается. На ней лёгкое летнее платье и босоножки, но ей не холодно. В отличие от Джорджа – у него какие-то удивительно ясные ощущения холода и пронизывающего ветра. Он бежит навстречу девушке, иногда проваливаясь в снег; при переходе через речку ломается лёд, и Джордж умудряется ещё и воды зачерпнуть. И последняя картина – почти замёрзший, он наконец добирается до места, где стоит Солнышко; хочет её обнять... Но это не Солнышко. Это белый могильный обелиск с её фотографией. Посреди огромного зимнего поля.

Он просыпался в холодном поту и даже не пытался потом за снуть – бесполезно. Ждал, когда рассветёт, и…

Видеть никого не хотелось, разговаривать – тем более. Но лучше эти разговоры, чем продолжение странных видений. Поэтому…

Всё-таки не просто пациент – глава государства. Профессор Линдси, тяжко вздохнув, был вынужден выделить один час в день. Вернее, три периода по 20 минут или четыре – по 15, с обязательными перерывами, на общение больного с чиновниками и прокурорами.

Покушение случилось удивительно вовремя. Или удивительно не вовремя. Но, во всяком случае…

В апреле он принял отставку прежнего премьер-министра. Могучий старик, из советских хозяйственников, он вполне справился со своей задачей – удержать экономику страны от полного краха в эпоху диких перемен. А мимоходом – стал одним из трёх соучредителей газового концерна «Газонефтепром». Именно эта компания уже вскоре станет абсолютным лидером отечественной экономики и самой известной в мире компанией из Северной Федерации. Не до жиру – придётся ещё несколько лет заниматься в основном поставками углеводородов западным потребителям. Через неделю после того, как премьер отпраздновал своё 65-летие, глава государства отпустил его на заслуженный отдых. Вернее, теперь могучий старик вовсю займётся газовыми делами и окончит свои дни долларовым миллиардером, представителем бизнес-элиты мирового уровня. Ну, и дай ему Всевышний долгих лет и крепкого здоровья; заслужил. Расстались очень хорошо.

На место главы правительства был назначен 35-летний выпускник Гарвардского университета, доктор экономики – один из первых граждан Северной Федерации, получивших полноценное западное образование. Вернее, пока он был всего лишь и. о. – утвердить кандидатуру премьера должно было Законодательное Собрание. А там случились разброд и шатание.

Товарищи депутаты и раньше нередко охреневали от законопроектов, которые им спускали на обсуждение из Администрации Президента – без предварительных консультаций, просто потому, что Первое Лицо подумало и решило – пожалуй, пора. И потом довольно долго те вопросы дебатили – как, например, идею о легализации проституции. Иное дело, что тут можно и подождать – пускай поиграются в общественное мнение; откроем первый легальный бордель в Мошковце годом попозже. Опять же, ширнармассы пускай привыкнут, что теперь будет вот так.

Но вот по поводу нового премьера они забузили. Старикашки явно увидели в этом знак скорой и неизбежной смены поколений правящей элиты; совковые недобитки завыли про «иностранного агента, получившего образование на Западе»... В общем, процедура утверждения затягивалась.

А назначенец отнёсся спокойно. И. о. – ну, пусть пока будет

и. о. И в качестве временно исполняющего обязанности главы правительства отправился на очередной международный экономический форум – договариваться о новых кредитах. Вот прямо утром того дня, который закончился последней поездкой с Санни…

И поэтому уже через пару часов после того, как Джордж пришёл в себя в реанимации и получил строгое указание от профессора ничего не делать без разрешения доктора, в палату пробились министр юстиции и министр внутренних дел. Хотя бы одно слово скажите, Джордж Джорджиевич: дальше что? И кто? По конституции временным и. о. президента на время болезни главы государства становится премьер-министр, но у нас – только не утверждённый и. о., да и тот ещё не прибыл домой. Форум-то международный не абы где, а в Австралии – даже самолётом сутки добираться.

Что вообще происходит? – спросил визитёров Джордж. В Мошковце – чрезвычайное положение, – отвечал министр внутренних дел. Подсуетился начальник городской милиции Пузыревич, ввёл на территории города своей властью сразу же, как только получил известие о покушении. Полагаю эту меру излишней, к вечеру отменим. Ни в коем случае! – прошипел Джордж и некоторое время затем лежал, ни на что не реагируя – очередной приступ острой боли. Пузыревич, Пузыревич... Да, фирменный стиль его работы. В августе девяносто первого тоже именно он первым прислал ментов – спасать квартиру Джорджа и её обитателей от налёта гэбистов.

– Джордж Джорджиевич, так что? – министр юстиции заглянул прямо ему в глаза. Взгляд растерянный – похоже, он реально в шоке от произошедшего сегодня под утро.

– Подготовьте указ. На время моей болезни я назначаю и. о. премьер-министра… Герхарда Антоновича Шпеера. Побыстрее напечатайте, чтобы подписать…

– Всё, достаточно! – трубный глас откуда-то сверху. В дверях палаты стоял профессор Линдси с твёрдым намерением лично выкинуть посетителей, если они сами сейчас же не уйдут и не оставят пациента в покое.

Отпечатанный указ президента ему принесли часа через три. Под присмотром профессора – никаких лишних движений, в особенности резких! – поставил свою подпись под бумагой. После чего на пару дней наступила серая пелена. Боли в сердце днём, кошмары ночью; в перерывах – короткие свидания с ближайшими родственниками и общение с Линдси и Майрановским. Им важно знать всё, чтобы правильно лечить пациента.

А потом появился прокурор Заречный. День на третий или на четвёртый.

После провала августовского путча он сам написал заявление об отставке с поста прокурора. Сражение проиграно; страна, по сути, уже уничтожена; исполнительный директор «Беркута» возглавил Службу безопасности президента и разгромил Комитет госбезопасности Союза. Самое время подать рапорт, и... Лиандер ведь не щадит никого.

Тем вечером он планировал застрелиться. Но прежде – надо сделать последнее дело в жизни. Останутся жена и двое детей. Надо договориться с Лиандром об их участи. Я уйду сам, не буду тебе мешать. Но – их не трогай.

Лиандер принимал его в бывшем кабинете председателя КГБ СССР. И не стал затягивать – протянул Заречному его недавнее заявление с отказной резолюцией прокурора республики. Отставку не принимать, назначить Заречного И. Г. заместителем прокурора города Мошковца.

– Неожиданно… – произнёс прокурор и посмотрел на хозяина кабинета. Ещё каких-то полгода назад он открыто говорил тогда ещё всего лишь исполнительному директору ЧОП «Беркут», что видит своей главной задачей пресечь деятельность его банды и что самое время депутату Лиандру вернуться туда, откуда он и попал в Верховный Совет, – в тюрьму.

– Привыкайте, Игорь Германович! – вообще-то они, как два непримиримых, но более-менее равных друг другу врага, давно разговаривали на «ты». Но сейчас Лиандер был официален. – Вам ещё предстоит многое понять и усвоить.

– Новые порядки наводить будете?

– Обязательно. Но есть ещё пара истин, которые вам неплохо бы усвоить.

– Например?

– Человек, облечённый властью, принимая государственные решения, не должен руководствоваться личными чувствами. Ни завистью, ни ревностью, ни местью… ничем. Вы – слуга Закона. Причём идейный. Закон, которому вы будете служить, мы перепишем. А вот таких служителей – ещё поискать. Поэтому идите и приступайте к своим новым обязанностям.

– Но вы хоть понимаете, что я не прекращу своей работы по расследованию вашей деятельности, Ли… Джордж Джорджиевич?

– И не надо. Доведите эту работу до конца. К тому времени, как вы закончите, в Северной Федерации уже будет новое законодательство, и вы лично подпишете постановление прокуратуры о прекращении всяческих действий против «Беркута» и его руководства. Причём не из страха, не из корысти, а именно ради соблюдения законодательных норм. Идите уже, Игорь Германович, и больше ко мне со спектаклем «а что мне будет, если я застрелюсь?» не ходите. Не в такие времена живём, чтобы валять дурака. Новую страну строить надо.

В этом месте Заречный вздрогнул.

– Как вы догадались?

– Тоже мне бином Ньютона! – махнул рукой новый хозяин кабинета главы КГБ. – Я слишком долго с вами общался, чтобы оценить, насколько вы идейный. Такие люди, однажды дав клятву верности Северному Союзу Социалистических Республик, потом способны на что-нибудь такое… эффектное. Например, застрелиться, сидя под красным знаменем уже несуществующего государства. Проблема есть, но мелкая – таких людей ничтожно мало, так что красоту жеста не заметит никто. Так что не надо валять дурака.

– Позавчера застрелился мой хороший друг, майор советской армии. Он не считал, что сохранить верность присяге, которую он приносил перед лицом товарищей, это валять дурака.

– Его право. А мне сегодня довелось сопровождать Бария Никалозовича на военный полигон. Дивизия, больше пяти тысяч человек, как один переприсягала на верность Северной Федерации. Приказ о вашем назначении заместителем городского прокурора получите в прокуратуре Мошковца. Не смею более задерживать, Игорь Германович.

Семь лет спустя он уже возглавлял главк в Генеральной прокуратуре. Именно ему поручили расследование покушения на главу государства.

Именно этому человеку Джордж теперь будет вынужден рассказывать всё. Отношения с Санни. Ночные поездки на автомобиле. Та самая ночь. Заречный задавал удивительно точные и от этого особенно мучительные вопросы. Придётся вспомнить всё. Не помогут ни адвокат Ройзман-младший, племянник защитника на суде 82-го года, ни профессор Линдси. Они оба в обязательном порядке присутствуют при беседах с Заречным и довольно решительно защищают Джорджа. Адвокат протестует против неудобных вопросов, профессор – решительно ограничивает время общения. У него пациент в реанимации с обширным инфарктом – никаких лишних волнений.

Но куда убежишь от себя? От своих воспоминаний? Прокурор уходит, остаются только постоянные сердечные боли и мрачные ночные сновидения. Жозефина приходит и уже не спрашивает, как Гео себя чувствует. Сердечные боли. Только обнять и плакать. Хотя держится героически и даже пытается улыбаться и рассказывать какие-то смешные истории – что в мире делается.

Кстати – а что в мире делается?

Вскоре после подписания указа пришёл Герхард – отчитаться, что вступил в исполнение обязанностей главы правительства. В общем и целом в стране всё спокойно, а подробности... Вы, Джордж Джорджиевич, сейчас не волнуйтесь и выздоравливайте – правильно ваш доктор говорит. Он вообще один из лучших кардиологов мира, обязательно поможет. Иностранные дела все пока отложены; международные партнёры отнеслись к произошедшему с полным пониманием, осудили покушение и желают господину Президенту Северной Федерации скорейшего выздоровления. Внутренние дела идут своим чередом, держимся.

Приходил Агран. Тягостная встреча, на которой оба больше молчали. Несостоявшийся убийца лично проходил проверку у главы Службы безопасности – и ведь прошёл, мерзавец. Тягостное молчание и взгляд вместо тысячи слов – ты мне больше не веришь? Ты считаешь, что это я? Как я могу доказать, что непричастен? – Не знаю как. И вообще – мне сейчас тяжело долго с кем-то разговаривать, зайди попозже.

Теперь ко всем прежним терзаниям добавятся ещё и сомнения – кто? Рудольф? Или… Финка? Один Всевышний знает, что творится в душе у любящей законной жены, которая не может родить наследника – когда совсем рядом молоденькая любовница, беременная мальчиком. Нет, бред. Не сходи с ума окончательно. Это сыграть невозможно. Финка, как и Стеф, похоже, скоро переедут жить в ЦКБ. Похоже, они единственные, кого Линдси готов допускать к пациенту хоть на весь день.

Но всё же они все чего-то недоговаривают. Эти постоянные боли, которые не прекращаются. Не может же сердце болеть всегда, даже после обширного инфаркта? Кроме кардиолога, к нему как по расписанию ходят психиатр Майрановский и психолог, когда-то посоветовавший начать роман с Санни. Кстати, похоже, именно эта чудная троица решила, что лучше всего похоронить девушку побыстрее. Как только провели все необходимые экспертизы – дядя Шпеер организовал церемонию прощания. Тихо, только для семейных. Девушка и её неродившийся малыш лежат на том же кладбище, где и отец Санни. Герхард сообщил об этом кратко, как-то даже испуганно. В присутствии Линдси, тут же подтвердившего – да, это лучший вариант. После выздоровления вы, Джордж Джорджиевич, обязательно сходите к ней на могилу, а сейчас не надо.

Мрачно посмотрел на Шпеера, но – не ругаться же. И так ни самочувствия, ни настроения. Вместо этого... Пускай только попробует отказать в предоставлении сведений!

– Герхард, я пока ещё глава государства. Я желаю знать все подробности о покушении на меня. Прокурор Заречный ссылается на тайну следствия и на мой статус потерпевшего и фигуранта по делу – а ты говори. Ты премьер-министр, тебе докладывают.

По предварительным данным – военные. Верхушка минобороны. А точнее – бывший командующий Даманской дивизией, а ныне первый заместитель министра. И его приближённые. Пока всё предварительно, но я обязательно всё выясню и доложу в подробностях. Чуть позже.

В тот же день пришёл и Заречный – за новой порцией свидетельских показаний. Имеете ли что добавить, Джордж Джорджиевич? Может, вспомнили какие-то подробности? Потом долгая пауза и тихое, но твёрдое: и уймите уже, пожалуйста, Жмеровского, начальника вашей службы безопасности. Он такой же фигурант по делу, а ведёт себя… мягко сказать, вызывающе.

Вот это уже интересно.

Аграна он после тягостной встречи не видел. Формальный повод – прямое запрещение профессора Линдси; нечего пациента волновать. Так что – расскажите, Игорь Германович, а что он там вытворяет?

Активно помогает следствию. В том смысле, что в прокуратуре уже десятки явок с повинной. Их авторы толпятся у кабинетов следователей; некоторые прямо просят их арестовать и отправить в СИЗО – только бы не в Службу безопасности президента. Рудольф рассудил, что покушение на жизнь главы государства относится к его ведомству не меньше, чем к прокуратуре, и…

Главного обвиняемого в преступлении – водителя – прокурору пришлось забирать из реанимации. Туда он попал после непосредственного общения с Рудольфом Владиленовичем. С простреленными коленными чашечками на обеих ногах. К подозреваемому прилагались несколько листков собственноручного чистосердечного признания и усмешка от Аграна. Ну да, мы же его брали на месте преступления. Ситуация экстремальная, пришлось стрелять по ногам. Именно в коленные чашечки случайно попали. Ну да, издержки производства – от боли орал благим матом, пару раз терял сознание. Зато, похоже, рассказал всё, что знает. Вы почитайте, там интересно.

Человека, непосредственно обсуждавшего с убийцей детали покушения, тоже пришлось выцарапывать из СБП. С небольшими телесными повреждениями, которые можно трактовать и как последствия пыток. Он был первым, который заявил Заречному – всё расскажу, что знаю, только не отдавайте обратно Жмеровскому! Хоть в тюрьму, хоть куда – лишь бы не обратно в СБП! И...

Дайте написать явку с повинной!

Уже на третий день в прокуратуру прибежал первый доброволец – сам явился; всё расскажу, только спасите от ареста Службой безопасности президента. Рассказал много нового и интересного о хищениях оружия на складах минобороны, но по части покушения на главу государства просветил не сильно. На вопрос, а зачем тогда пришёл, сообщил, что люди Жмеровского хватают всех, чьи имена слышат от ранее задержанных. А у него двоюродный брат – полковник, вместе склады дерибанили. Но, похоже, у брата проблемы посерьёзнее. Так что – спасите его, Игорь Германович!

Лучше в тюрьму, чем Жмеровский из него инвалида сделает!

И, для полного счастья, журналист. Широко известный чернушник, автор собственной страницы в газете «Комсомольский листок». При новой власти это издание не только выжило, но и распухло до миллионных тиражей. Ибо более жёлтого листка найти было трудно. Каждый раз – густое варево из криминала, порнушки, сплетен и… ура-патриотизма. Да-да, бывшие комсомольцы до сих пор верны державным идеям и ценностям. В общем, как раз для среднестатистического люмпена чтиво. А люмпенов у нас много. У журналиста была своя страница, на которой он очень старательно и со всеми грязными подробностями освещал личную жизнь новой элиты.

…Его тоже привезли из СБП в реанимацию – с простреленным локтем правой руки. Там тоже сначала адские боли, а потом... Придётся секретаря нанимать – сам по клавишам больше особо не потюкаешь.

Вчерашнее то ли золотое, то ли помойное перо на больничной койке завывало особенно жалостно и умоляло отправить его под домашний арест с охраной от прокуратуры. В обмен на обещание всё рассказать. А Жмеровский опять пожал плечами – ну, да, бывает. При задержании оказывал сопротивление, пришлось стрелять. Зато гляньте, какое сочинение на заданную тему написал.

Хватит с меня ваших сочинений! – рявкнул Заречный. – Следствие должно вестись по закону!

И сообщил Джорджу. Потому что объективно: Лиандер единственный, кто может унять Жмеровского. И. о. премьера Шпеер – и тот не суётся, и даже... Публично объявить себя и. о. президента – значит, немедленно оказаться под охраной СБП. Поэтому Герхард Антонович везде пишет и подчёркивает: исполняющий обязанности премьер-министра. Охраняется людьми из МВД.

Джордж перевёл взгляд на сидевшего в той же комнате кардиолога.

– Аполлон Григорьевич, я прошу вас организовать встречу с Рудольфом Владиленовичем Жмеровским. В ближайшее время.

Агран выглядел уставшим. И напряжённым. И поэтому был без церемоний.

– Да, я тоже расследую это дело. Как могу. Хочу успеть хоть что-то до того, как… Он замолчал.

– До того как что?

– Давай начистоту, невозможно уже. Ты ведь подозреваешь и меня тоже. И даже, наверное, в первую очередь меня. Иначе Заречный не таскал бы меня к себе и не допрашивал, как какого-нибудь воришку-малолетку, впервые пойманного на краже. Первое, что ты сделаешь, когда заберёшь власть у Шпеера, – уволишь меня? Это я ведь поставил к тебе в водители... Ну так вот. Я хочу успеть сделать по максимуму. Чтобы потом, когда-нибудь, ты понял, что я никогда не пошёл бы тебя убивать.

– Рудольф, не психуй. Заречный всего лишь профессионал и честно делает своё дело. И сильнее других он донимает меня, вольно или невольно заставляя вспоминать все детали – как погибла Солнышко. А что касается всей этой истории – вы сговорились, что ли? Или наслушались врачей – не надо нервировать пациента, у него и так инфаркт? Какие-то одни общие фразы, отговорки...

Тайна следствия... Вот скажи мне – кто?! Ты знаешь?

– Похоже, да.

– И кто же?

– Бывший командующий Даманской дивизией. По крайней мере всё ведёт к нему. Я вот тут давеча одного журнашлюха задержал... Хотя, наверное, тебе Заречный уже рассказал?

– Из «Комсомольского листка»? Пачкун этот?

– Да. Его подвела расторопность. На его компьютере я нашёл файл с текстом статьи, которая должна была выйти по горячим следам твоего убийства. Вернее, вашего убийства – Санни они всё равно убили бы тоже. Очень похабный текст. Но главное – дата. Наш борзописец сочинил тебе помойный некролог за два дня до покушения. После этого…

Джордж криво усмехнулся.

– После этого он попал в реанимацию с простреленным локтем. Но перед этим успел написать сочинение на тему «Какой я нехороший».

– Вот именно. Вернее, первую половину писал он, а вторую – записывали с его слов. Мне надоело каждый раз ловить писаку на вранье, так что я предупредил: второй выстрел будет в коленную чашечку, третий – между ног. Если ещё хоть раз соврёт. Он понял и больше не врал. И вот если сильно коротко: он ведь не просто журнашлюха. Он – жирная навозная муха, зудящая на всю страну. Поэтому на него с заказом помойной писанины о тебе вышли по максимально короткой цепочке. Почти напрямую от заказчика. Заказчик статьи – нынешний первый заместитель министра обороны, он же – бывший командир даманцев. Если не веришь мне – спроси прокурора Заречного. Он сейчас забрал журнашлюха к себе в прокуратуру и оформляет всё в строгом соответствии с законом.

– А текст? Текст сочинения этого… золотого помойного пера?

– Джо... Ты уверен, что тебе надо это читать? По крайней мере, сейчас?

– Тогда перескажи. Что там про Санни? Говори. Я настаиваю.

– Ну, если коротко, то – мелкий чиновник минюста Шпеер подложил под тебя свою племянницу – малолетнюю проститутку.

У Джорджа потемнело в глазах. И – очередной приступ острой боли в груди. Вбегает Линдси, зовёт медсестру. Укол. Рудольф куда-то исчез.

– Аполлон Григорьевич, когда это закончится? Ведь должны эти боли когда-то закончиться? Скажите, только честно.

Профессор сел рядом.

– У вас сложный случай. Я и профессор Майрановский пока пытаемся понять, как ваше нынешнее состояние связано... С последствиями того укола, который вам когда-то сделали в лаборатории Комитета госбезопасности. Ясно только, что ваше состояние – это не столько болезнь тела, сколько тяжёлая травма души. И поэтому – пожалуйста, послушайте рекомендации врачей. Если уж пока нельзя даже задавать некоторые вопросы – ну так и не задавайте.

– Тяжёлая травма души... Профессор, а что вы скажете насчёт моей встречи с отцом Феогностом? Это священник, мой, если хотите, духовник.

Назавтра в палате появился настоятель церкви Георгия Кладбищенского. И стал внимательно слушать больного.

Отче, вы – мудрый человек! Объясните, почему это произошло? Почему каким-то людям в моём окружении понадобилось убивать Санни? Она ведь действительно была моим солнцем. Когда-то давно Всевышний дал мне Жозефину – и она стала моей путеводной звездой. А потом в моей жизни взошло Солнышко. Кто и зачем его погасил – вы можете объяснить? Кому помешало бы то, что где-то на Николиной горе жила в особняке молодая мама, воспитывала мальчика... Кто может это объяснить?

Грек задумался. Полистал принесённый с собой томик Священного Писания.

– Я не знаю воли Божией. Но насколько понимаю своим скудным умом... Вот послушайте, Джордж Джорджиевич. Это из Псалтыри: «Объяли меня муки смертные, и потоки беззакония устрашили меня; цепи Ада облегли меня, и сети смерти опутали меня. В тесноте моей я призвал Господа и к Богу моему воззвал. И Он услышал голос мой, и вопль мой дошёл до слуха Его. Потряслась и всколебалась земля, дрогнули и подвиглись основания гор, ибо разгневался Бог; поднялся дым от гнева Его и из уст Его огонь поядающий; горячие угли сыпались от Него. Наклонил Он небеса и сошёл, – и мрак под ногами Его. От блистания пред Ним бежали облака, град и угли огненные. Возгремел на небесах

Господь и дал глас Свой, град и угли огненные. Пустил стрелы Свои и рассеял их, множество молний, и рассыпал их. Он простёр руку с высоты и взял меня; избавил меня от врага моего сильного и от ненавидящих меня, которые были сильнее меня. Они восстали на меня в день бедствия моего, но Господь был мне опорою. Он вывел меня на пространное место и избавил меня, ибо Он благоволит ко мне. Воздал мне Господь по правде моей, по чистоте рук моих пред очами Его. С милостивым Ты поступаешь милостиво, с мужем искренним – искренно, с чистым – чисто, а с лукавым – по лукавству его, ибо Ты людей угнетённых спасаешь, а очи надменные унижаешь. Ты возжигаешь светильник мой, Господи; Бог мой просвещает тьму мою. С Тобою я поражаю войско, с Богом моим восхожу на стену. Щит Он для всех, уповающих на Него. Бог препоясывает меня силою и устрояет мне верный путь; делает ноги мои, как оленьи, и на высотах моих поставляет меня; научает руки мои брани, и мышцы мои сокрушают медный лук. Ты дал мне щит спасения Твоего, и десница Твоя поддерживает меня, и милость Твоя возвеличивает меня».

Ночью он опять видел этот кошмар. Поле. Зима. Ветер. Замёрзшая речка. Вдалеке стоит Санни. Остановить бы этот кинофильм, но приходится смотреть до конца. Что там в конце? Он должен очнуться у надгробия посреди зимнего поля? Но в этот раз почему-то было иначе.

Луч. Прямой луч, лунная дорожка с небес на землю. Рядом с местом падения луча стоит его Солнышко и приветливо улыбается. И... Странное ощущение. Полное отсутствие боли и страха.

– Всё? – спросил он девушку. – Всё закончилось? Я тоже умер?

– Нет, нет, что ты! Даже не думай об этом! Твоё время придёт позже. Не бойся.

– А ты как… там?

– У меня всё хорошо. Я успела выполнить главную заповедь: нет больше той любви, если кто положит жизнь свою за други своя. А как твои дела?

– «Они восстали на меня в день бедствия моего». Все те, кого ты не любила. Во главе с бывшим комдивом Даманской дивизии. Ты была права, Солнышко. Скажи, что мне теперь делать?

– Проводи меня.

– Куда?

– Туда, – она указала в сторону луны.

– Конечно. Пошли.

Вечность – это отсутствие времени. Сколько они шли вдвоём по лунному лучу, держась за руки? А какая разница? И слова были не нужны. Солнышко снова была живая, шла рядом и сжимала его руку.

Где-то на середине дорожки они остановились.

– Дальше тебе нельзя, – смущённо улыбнулась девушка.

– Но мы ещё увидимся? Ну… потом?

– Я тоже на это надеюсь.

Санни обняла и поцеловала его.

– Посмотри, какая красота.

По лунному лучу они поднялись на какую-то очень большую высоту. Поле, замёрзшая речка – это всё было где-то далеко внизу. И это действительно было красиво. Вьюга, пронизывающий ветер, треснувший лёд и холодная (вернее, обжигающая своим холодом) вода – остались там. А здесь – только тишина, покой и свет. Наверное, это и называется Божий свет. Луна, луч, а внизу – миллионами искр сияет снег, а среди них змейкой вьётся замёрзшая речка.

«А я искал в недавно выпавшем снегу осколки лета».

…Первое, что он почувствовал, открыв глаза, – полное отсутствие боли в груди. Вот от слова совсем. И вообще – судя по яркому свету в окне, утро уже давно кончилось. Хотя во все прежние дни он просыпался чуть не на заре – кошмары во сне и сердечные боли в реальности.

В углу палаты сидела медсестричка, которая, заметив пробуждение пациента, тут же убежала. Через минуту влетели оба светила медицины – и Линдси, и Майрановский.

– Как вы себя чувствуете, Джордж Джорджиевич?

– Боли… прекратились. Не чувствую. А ещё… спать хочется.

Оба светила выдохнули, словно скинули с плеч груз весом в пару тонн.

– Что вы скажете, коллега? – обратился к кардиологу Майрановский.

– Дай-то бог, чтобы... Выразим осторожный оптимизм.

– Что со мной произошло? – поинтересовался пациент. Профессора сели рядом с кроватью и принялись объяснять.

Сложный, нетипичный случай. Обширный инфаркт плюс отдалённые последствия введения психотропного препарата в экстремальных дозах. Уважаемые врачи пришли к выводу, что помочь может только препарат отложенного действия. Эффект появляется при достижении необходимой концентрации вещества в организме, а вводить надо маленькими порциями со значительными перерывами; раз в сутки. Что они и делали чуть больше двух недель. Вчера ночью, похоже, подействовало. Теперь оба профессора ожидают успешного восстановительного лечения, которое займёт ещё недели две-три. Пациенту всё это время будет очень хотеться спать, но это нормально. Потому что если объяснять совсем просто – организму требуется восстановить запасы нервной энергии, напрочь израсходованные во время минувшего нервного потрясения. Поэтому спите, когда только захочется.

Только вот… тут такое дело. Шум за окнами, который вы слышите – это собрался народ. Толпа в несколько десятков тысяч человек. Настоятельно желают видеть своего президента живьём и выразить ему пожелания скорейшего выздоровления. Те отдельные фото и коротенькие видео, которые последнее время показывали в новостях, население уже не убеждают. Хотят лично. Поэтому собрались и пришли колонной.

Ну, хорошо, только сначала что-нибудь поесть организуйте. И – в каком виде к народу-то выходить? В спортивном костюме, как в палате? Или надо что-то официальное? И – да, ещё – пусть уже приедет прокурор Заречный с нормальным докладом. И и. о. премьера Шпеер – что там в стране-то делается?

Но ещё раньше до него дорвались Стефани и Дава Мазалецкий. Дочь и раньше каждый день заглядывала, а её приёмный отец сумел попасть впервые после госпитализации Джорджа. После дежурных расспросов о здоровье, объятий и пожеланий они гуляли по больничному парку.

– Дава, расскажи, что в стране происходит? Все наслушались моих врачей и не нервируют пациента. А ты говори.

– Тебе как, одним словом или подробно?

– И так, и этак.

– Если одним словом, то – трындец. А если в подробностях... Вся страна вдруг обнаружила, что кроме тебя – никакой легитимной власти нет. Есть не утверждённый депутатами

и. о. премьер-министра Шпеер. Есть начальник президентской охраны Жмеровский, который и раньше-то подчинялся только напрямую главе государства, а нынче... Пока ты в больнице, он не подчиняется никому. И мало, что не подчиняется, так ещё и сам ищет виноватых в покушении на тебя. Всякими весёлыми способами. Есть герой дня прокурор Заречный, от которого все ждут золотое слово – кто же посягнул на царя-батюшку. И который таскает на допросы, как щенков, и Жмеровского, и Шпеера. Все трое друг друга нежно любят и уповают только на то, что ты выздоровеешь и вернёшь всю власть себе. А ещё – видел бы ты очереди, каждый день стоящие у Генеральной прокуратуры и у Службы безопасности президента.

– Доносчики? – догадался Джордж.

– Десятками и сотнями. Одна половина жулья побежала сдаваться Рудольфу, другая – прокуратуре, пока их не повязал Рудольф. Хотя в основном только бардак множат. Большинство доносов – о том, кто какие анекдоты о тебе рассказывал и какими словами отзывался о Санни... Прости.

– Нет-нет, Давид, всё правильно. Говори.

Вечером, перед сном, он читал книжку. Финка принесла.

Сочинения Эдварда Радзиховского на историческую тематику. Театральный драматург, господин сочинитель местами ошибался, зато излагал складно и легко. История отечества для чайников.

– Хочешь, я тебе почитаю? – спросила жена, видя, что Джордж медленно, но верно засыпает. Взяла книжку и начала с места, на котором остановился любимый.

– «Он много читал. И станет образованнейшим государем в Европе. Первое, что он усвоил: князья и бояре – воры, ограбившие не только его казну. Они посмели похитить власть, от Бога данную его роду. В конце 1564 года из ворот Кремля выехал целый поезд саней и возов. Объявлено было, что царь едет на богомолье, но прежде он никогда так на богомолье не езживал. Двигались неторопливо. Только через месяц пути царский поезд достиг Александровой слободы. Здесь царь и остановился. Отсюда он направил сочинённые им в пути две грамоты. Их зачитали, как и было велено царём, на площади – перед всем честным народом. В первой грамоте он огласил список измен князей и бояр, воевод и дьяков, архимандритов и игуменов – на них он положил свой царский гнев. Среди бесконечных, старательно перечисленных обвинений были страшные: в отравлении Анастасии, в том, что замышляли бояре убийство детей его. Вторая грамота была к простым людям, где царь объявлял, что зла на них не держит, ибо вин за ними нет никаких. А вот с изменниками-боярами он жить не желает, отчего и пришлось ему бросить возлюбленный град и уехать скитаться. В страхе слушал простой народ царские грамоты. Бояре, которых должно было уважать, объявлялись изменниками. Но ужас был в том, что царь покинул их – народ лишился священного деспота, заступника перед Богом и угрозой нашествия иноземцев. Кто их защитит? В этом государстве, по словам историка, легче было представить страну без народа, чем без царя. И народ в страхе требовал возвращения Государя».

Жозефина оторвалась от книги и посмотрела на мужа. Впервые за долгое время Гео заснул с улыбкой на лице.

Назавтра последовало официальное заявление лечащих врачей – глава государства нуждается в медицинской реабилитации, которая займёт три ближайшие недели. После этого президент собирается вернуться к управлению страной. Но сначала он хочет выступить с обращением к народу.

Это был прямой эфир, организованный из конференц-зала Центральной кремлёвской больницы. Только за столом президиума сидел один человек, одетый в спортивный костюм. А ещё за прошедшие дни он успел отрастить аккуратную небольшую бороду, в которой явно было видно значительное количество седых волос. Как и на висках главы государства.

– Уважаемые граждане Северной Федерации! Дорогие друзья!

Говорил он тише, чем обычно, но как-то решительнее. И хрипотцы прибавилось. Тяжёлый, потухший взгляд, устремлённый прямо в телекамеру, а через неё – на всю страну.

– Несколько недель тому назад мои личные враги и изменники родины нанесли мне самый болезненный и подлый удар, который они только могли нанести. В силу обстоятельств медицинского характера моя законная жена Жозефина Андроновна Тейлор не могла больше быть матерью. Тогда она совершила, как я считаю, величайший нравственный подвиг, найдя девушку Санни, согласившуюся стать суррогатной матерью моего сына. Чистую, непорочную девушку из хорошей семьи, дочь офицера и защитника отечества.

У нас должен был родиться сын. Но вместо этого случилось покушение и подлое убийство юной девушки и неродившегося младенца. Как сейчас уже вполне достоверно выяснено следствием, организатором преступления был человек из моего близкого окружения, ещё несколько лет назад поддержавший меня в момент, когда надо было сделать трудный выбор. Тогда он пошёл рядом со мной – строить новое государство. Сегодня – ударил мне в спину. Причём мало этого – с его подачи по всей стране распространились грязные слухи о моих взаимоотношениях с Санни. Нет таких грязных ругательств, которые не произнесли бы ей вослед, отправляя её в последний путь.

Исходя из этого, я не мог не задать себе вопроса – а есть ли у меня моральное право возвращаться в кресло главы государства? Может быть, этой стране нужен какой-то другой президент? Тот, которому хотя бы не придётся выслушивать самые отборные помои, льющиеся на память безупречно чистой девушки?

Насколько я могу судить по докладам о ситуации в стране, у нас, слава Всевышнему, всё относительно благополучно и стабильно. Исполняющий обязанности премьер-министра справляется со своей работой, Законодательное Собрание принимает законы, прокуратура стоит на страже тех законов. В этих условиях я нахожу целесообразным не возвращаться к отправлению должности Президента Северной Федерации до того, как народ не подтвердит свою волю видеть именно меня во главе государства. Для этого необходимо подготовить и провести всенародный референдум, о чём я и прошу правительство и Законодательное Собрание. Конституцией предусмотрено прямое народовластие, реализуемое через всенародное голосование на референдуме. Пускай народ скажет, хочет ли он видеть меня главой Северной Федерации или же ему нужен кто-то другой в качестве президента? Спасибо всем за внимание.

8

Свершилось.

На двенадцатый день после обращения к народу, громыхнувшего на всю страну, они явились втроём. Прямо к завтраку. Три заклятых друга: и. о. премьера Шпеер; подчиняющийся только главе государства начальник СБП Жмеровский и не подчиняющийся никому из них прокурор Заречный.

Джордж допивал какой-то травяной чай для сердечников и просматривал утренние газеты. Одна из центральных опубликовала как важное правительственное сообщение – проходящий курс реабилитации президент вернулся к своей былой страсти и занялся рисованием. Уже успел сделать несколько рисунков, явно намекающих, что Джордж Джорджиевич находится в отличной физической форме. На прилагаемом фото – его зарисовка на тему «Откровения» Иоанна Богослова «Господь изливает чашу гнева Своего на солнце».

– Проходите, господа! Рад вас видеть. Присаживайтесь.

Кивок в сторону медсестры – красавица, принесите чаю и моим гостям.

– Джо, я всё понимаю, – первым заговорил Рудольф. – После случившегося ты так и не можешь нам поверить. Особенно мне. Но вот, посмотри – вместе со мной пришёл Игорь Заречный. Ты сам дал добро на то, чтобы именно он вёл официальное расследование. И уж поверь, он в мелочах проработал версию о том, что я мог дать тебе в сопровождение водителя-убийцу, исходя из преступных желаний.

Прокурор молча, но решительно покачал головой – нет, ничего подобного не было. Версия своего подтверждения не нашла.

– Джордж Джорджиевич! – Герхард ещё не успел привыкнуть к своему статусу члена Ближнего Круга и был официален. – Ситуация в стране близка к критической. Если вы не вмешаетесь, это может закончиться…

– Чёрт знает чем это может закончиться! – Рудольф всегда выражался яснее. – Ты такую кашу заварил… – А что происходит?

– После того как прокуратура обнародовала результаты расследования, по всей стране прошли погромы военкоматов, несколько сожжено. Узнав, что большинство заговорщиков из министерства обороны… – это Заречный. – Отмечены также нападения на чиновников и депутатов, в прежнее время известных своим критическим отношением к вам и вашей политике и… образу жизни. Вчера еле-еле удалось предотвратить полный разгром редакции «Комсомольского листка»: толпа прямо озверела от того сочинения, что они готовили к публикации, будь покушение на вас более успешным.

– Джо, короче, такое дело. У Герхарда нет сил в одиночку руководить страной. У Игоря нет сил в одиночку поддерживать законность. Депутаты ничего сделать не могут, так как некому внести в Заксобрание предложение официально утвердить Шпеера премьером, после чего он автоматически стал бы и. о. президента на время твоей болезни. Про себя я вообще молчу, все мои полномочия – до воцарения нового президента и подписания указа о смене главы СБП.

– В стране разброд и шатание, Джордж Джорджиевич. Организовать референдум – надо минимум полгода. А если всё и дальше так пойдёт, через полгода тут будет не страна, а несколько десятков анархических сообществ. Удержать всё от развала может один человек – вы. Пожалуйста, вернитесь. И… отправьте меня в отставку. Я всегда был реалистом, так что говорю открыто – не по мне кресло премьер-министра. Не надо никакого референдума. Закройте больничный и возвращайтесь. Тем более что хотят этого все.

– Так уж и все, Герхард? А наш доблестный комдив?

– Джордж Джорджиевич, прокуратурой допрошены сотни фигурантов дела, – снова заговорил Заречный. – В том числе масса крупных чиновников. Могу вам заявить как человек, лично проводивший допросы министров и губернаторов: выходку вояк не поддерживает практически никто. Причём говорят они это не ради красного словца или чтоб шкуру спасти. Только-только всё более-менее устаканилось после 1993-го. Стало понятно, кто есть кто в нашей бюрократии. Обычная подковёрная грызня никуда не делась, но бунт и новые перетряски, как в начале девяностых, никому не нужны. И тут выскакивает какой-то дебил в генеральских погонах…

– А самое главное – народ. После твоей речи основное настроение – плохие бояре обидели хорошего царя. Да ещё и нахамили самым свинским образом. А уж после того как по ящику показали на всю страну особнячок, который предназначался для Санни, – ты ещё и предмет жалости и почитания чуть не всех наших домохозяек. Не просто какая-то там связь с молоденькой девушкой, а полная забота и обеспечение и ей, и ребёнку... Большинство и от законного-то мужа ничего подобного не видели. Ну и – всё, как Игорь сказал. То военных побьют – царя извести хотели, то депутата какого – не хами... А уж сколько журналюг-чернушников от греха подальше за границу отъехало…

Рудольф тяжко вздохнул и закончил страстный монолог.

– Короче, Джо. Ты сумел выстроить систему госуправления, работающую только на тебя. Без тебя не будет и Северной Федерации. Что-то другое, конечно, будет, но... Ты же сам пострадал от развала совка больше других. Я помню тебя в октябре девяносто третьего. Неужели ты ещё раз хочешь всё это повторить? Развал страны, парад суверенитетов, бойня по окраинам... Закрывай больничный и возвращайся. Об этом просим мы все.

…От больничного корпуса до здания Администрации Президента они ехали около трёх часов. Несмотря на все меры безопасности, народ вышел и заполнил улицы и переулки. После объявления о намерении президента закрыть больничный и вернуться к руководству страной, на всех мировых биржах резко подскочили бумаги Северной Федерации. Личные звонки от президента США, премьер-министра Великобритании, председателя Китайской Республики... Да, им тоже нужна стабильная и предсказуемая Северная Федерация, во главе с предсказуемым лидером.

А ещё он успел заехать к Рудольфу в СБП. И, мягко сказать, несколько обалдел.

На высоких, роскошно отделанных входных дверях висело объявление. Почти как на дверях жилконторы. Листок бумаги, распечатанный на принтере, был упакован в файл, приклеенный скотчем.

К СВЕДЕНИЮ ОБРАЩАЮЩИХСЯ.

Ввиду огромного количества спецдонесений в Службу безопасности Президента Северной Федерации убедительно просим соблюдать следующий порядок подачи заявлений:

– Суть вашего обращения должна быть выражена максимально кратко и по существу на первом листе вашего обращения. Вся дополнительная информация – в приложениях к нему.

– Донесения подавать в печатном виде, объёмом не более полутора страниц основного текста.

– На личный приём к сотрудникам Службы безопасности президента записываться только в крайних случаях, когда имеете особо важное донесение. Если в действительности донесение важным не будет, к обращающемуся будут применены законные санкции.

Руководитель СБП Р. В. Жмеровский

– Что это? – не понял Джордж.

– Это после покушения на тебя от доносчиков отбою нет. Причём девять из десяти пишут «Войну и мир» о том, как сосед рассказывал анекдоты про Лиандра и по пьяни называл его любовницу малолетней бл.дью... Прости, пожалуйста! И вот, когда царя чуть не убили, они просят проверить соседа на причастность. Народ-богоносец, х. ли! Оплот мировой нравственности и духовности. Особенно весело стало, когда в газетах напечатали твой рисунок – Бог выливает чашу гнева на солнце. Народишко просто мгновенно вспомнил всё: и как ты сломал нос Хуку в 91-м, и ракеты по Дому Советов в 93-м... Прикинул перспективы нынешнего происшествия... Хотя, с другой стороны... Пойдём, что покажу.

Какой-то особый кабинет в архиве СБП. Огромная комната за железными дверями, почти полностью забитая папками с бумагами.

– А это – результаты трудов оставшейся десятой части доносчиков. К покушению на тебя тоже не имеют никакого отношения, но... Скажем, когда мы взялись копать Даманскую дивизию и вообще военные гарнизоны Мошковецкой области... Да-да, это только одна область. От прапорщиков, тыривших со складов гранаты, до генералов, возводивших дачи на Рублёвке. В принципе, брать и сажать за воровство можно любого хоть сейчас. Чиновники, депутаты... Олигархи. Помнишь, была такая банда стритрейсеров? Понакупили сынки и дочки новоявленных миллиардеров элитных иномарок и гоняли по столице, как и где вздумается. Вернее, папаши и мамаши им напокупали. На какие шиши? Вот, почитай потом на досуге.

– Заречному отдай. Ему интереснее. Тем более я его планирую в Генеральные прокуроры.

– У него своих таких папок – вагон. Проблема есть, но мелкая. Если пересажать их всех – то в стране из руководящего состава останешься ты, я, Заречный и Шпеер. Да, к сожалению... Вот уж на кого нет ничего – так на нашего Герхарда.

– До сих пор не можешь ему простить, что я его позвал в Ближний Круг?

– Могу – не могу... Спасибо, что разобрался в истории с водителем. И отнёсся к ней как к ошибке. Я никогда не желал твоей смерти. Не будет тебя – не будет и меня. Хотя вины с меня это не снимает. Я не думал, что так аукнется гэбэшное прошлое. Ну да, служил мерзавец в прошлой жизни в «Девятке», партийную элитку охранял. Потом взяли его в СБП. А вот то, что в нём проснётся тоска по угробленной тобой Конторе... Лишний раз убедился, что бывших гэбэшников не бывает, все они немного иудушки брахты. Век живи, век учись, дураком помрёшь.

Агран замолчал и уставился куда-то в угол.

– Так ты предлагаешь определить, кого посадить, а кого не трогать?

– Я этого не... Хотя... Неплохая идея, Джо. Тем более их есть за что сажать.

– И с кого бы ты начал?

– А вот знаешь… со всех этих стритрейсеров. Вот есть же среди них какие-то самые наглые воры, самые циничные жулики... Один недоплачивает налоги с добычи нефти, а другой – ворует казённые деньги, отпущенные на сирот. Кто-то сынка-вы.лядка воспитал, гоняющего по ночам по городу со скоростью 200 километров в час по встречной полосе. Типа папа-миллиардер, так всё позволено. Пора как-то в рамочки ввести. Вот так я как-то думаю. Тем более народ в едином порыве вышел поддержать царя, обиженного плохими боярами. Народ хочет справедливости.

…Заместитель министра обороны генерал-майор Долецкий вытер пот со лба и прошёл в зал заседаний правительства. Недавно он снова избежал свидания с Бледной с косой. Сначала в Афгане – душманская пуля просвистела рядом, не задев молоденького лейтенанта. Потом в девяносто третьем избежал смерти в мошковецкой бойне. А теперь вот…

Долецкого притащил за собой в правительство бывший комдив Даманской дивизии, ставший первым заместителем министра обороны. Сослуживцы. Во время совместных попоек генерал-майор точно угадывал настроение бывшего командира – сколько лет рука об руку. Конечно, и комдив тоже был обыкновенный человек. Карьеризм, приспособленчество… – ничто человеческое было ему не чуждо. На сторону и. о. президента он перешёл, вместе с дивизией, только тогда, когда Верховный Совет уже хе.ачили ракетами с самолёта. Но ведь перешёл, попал в фавор к новой власти, шагнул в замминистры.

С каждым годом бывший комдив всё лютее ненавидел эту власть. Похоже, преемник Эльцера таки реально потащил страну по западному пути. А это было неудобно. Вот прямо со всех сторон неудобно. Тяжело расставаться с мифами о величии и непобедимости «нашей советской родины». Тяжело видеть на полках книжных магазинов переводы сочинений ветеранов вермахта. Иногда невыносимо смотреть, как по Арбату гуляет сисястая проститутка, одетая в мундир советского офицера с боевыми наградами – она тот мундир продаёт. Но, кроме всех этих моралей…

Лиандер уменьшил срок службы по призыву и намеревается вовсе искоренить призывное рабство. А кто будет строить генеральские дачи? А как теперь воспитывать в населении нерассуждающую покорность самым идиотским приказам «отца- командира»? Его финансовые министры самым решительным образом порезали военные бюджеты. На них больше не действуют ох.ительные истории про злобный Запад, стремящийся поработить богохранимое Отечество, у которого всю жизнь были только два друга – армия и флот. Дорогие граждане в фуражках и погонах, вы больше не элита по умолчанию. Вы – такие же служащие, как колхозные трактористы.

Эх, знать бы, под чьи знамёна вставал октябрьской ночью девяносто третьего…

Но в лицо – надо улыбаться. Надо радостно жать протянутую руку. Надо рапортовать товарищу Верховному Главнокомандующему. Убил бы!

А что, если?.. Мысль материальна.

Он настолько презирает «совков» со всеми их ценностями и устоями, что почти открыто завёл себе любовницу-малолетку. Для полного счастья, эта шалава – дочь офицера-даманца. Вслух о романе говорить не принято, но они целуются на глазах прислуги в его поместье. И катаются по ночам на автомобиле на большой скорости – девке это нравится.

А тут ещё – смена премьер-министра, бурления среди депутатов. Чёртов уголовник всегда так действовал. Неожиданно. Быстро. Нагло. Один удар по харе главному гэбисту страны во время пресс-конференции – и прощай, ГКЧП, а вместе с ним и советская родина. Две-три ракеты с боевого самолёта по зданию Верховного Совета – и уже никто не сомневается, кто тут единственный законный преемник покойного Эльцера. Который и сам, посмертно, никакой уже не узурпатор, а единственно возможный законный глава Северной Федерации.

А если? Несколько секунд. Несколько выстрелов. Убийство главы государства вместе с малолетней любовницей, обязательно под камеры наружного наблюдения, во множестве натыканные по Николиной горе – требуется свидетельство для Истории. И. о. премьера – на выезде в Австралии.

Сказать, что бывший комдив пригласил Долецкого в заговор, было бы неточно. Долецкий сам всё понял. И одобрил. И взял на себя нехитрые обязанности – быть готовым по сигналу ввести в столицу Даманскую дивизию. Только и всего.

О провале покушения он узнал одним из первых. Не из новостей и не по звонку – по активности столичной милиции. Подсуетился мент Пузыревич – для полного счастья, ещё и президентский приближённый. Никакой внезапности быть уже не может. Любое поползновение вояк тут же будет отслежено, и... У Службы безопасности президента набор вооружений и квалификация бойцов вряд ли уступают героическим даманцам. Никакого бескровного взятия власти – только очередная бойня в Мошковце с непредсказуемыми итогами. И именно поэтому большинство даманцев даже из казарм не выйдет.

Так что – сиди тихо, не дёргайся. Тем более у следаков, ведущих дело о покушении, раздрай. Официально всё поручено педанту-законнику прокурору Заречному, неофициально – лютует шеф СБП Жмеровский, но у него никаких прав вести следствие нет. Так что грызутся нещадно, и это даёт некий шанс на спасение.

На комдива их вывел газетный бумагомарака, накропавший статью о президенте-негодяе ещё до покушения. Плюс мимоходом разворошили большое гнездо крыс-генералов, воровавших военное имущество и деньги минобороны. Пока выясняли, кто стрелял в Санни Флетчер, а кто просто кирпичи для личной дачи тырил... В общем, никаких обвинений генерал-майору Долецкому никто не предъявлял и с должности замминистра обороны его не снимали. И сейчас предстоит участвовать в торжественном событии – первом заседании правительства после возвращения президента из больницы.

Он появился с чёрного хода. Чёрный пиджак, почти неотличимая от него тёмно-серая рубашка. Он обзавёлся короткой, аккуратно подстриженной седой бородкой. На висках тоже седина. Тени под глазами. Шёл, заметно прихрамывая – одна из пуль всё-таки попала в ногу.

Зал вскочил в едином порыве. Кто-то попробовал аплодировать. Он обвёл присутствующих тяжёлым взглядом, и всё как-то очень быстро прекратилось. Вместо оваций пронеслось тихое, шёпотом: «Железный Хромец!» Тамерлан, да.

С формально-вежливой улыбкой он выслушал приветственное слово и. о. премьера; преподнесённый букет белых роз принимать отказался, жестом предложил поставить в вазу на краю премьерского стола.

– Прошу садиться!

Расселись так же, как и в прежние времена. Разве что – несколько пустых кресел. Их бывшие хозяева сейчас сидят в другом месте. Одно такое, пустующее, было между Долецким и министром обороны. Должность первого зама пока вакантна и... Генерал-майор отогнал от себя шальную мысль. Не об этом сейчас думать надо. Хотя... Заманчиво, чёрт возьми. Переместиться из заместителей в первые заместители…

Но пока речь шла об отставках. Вполне официально, под телекамеры, Шпеер попросил освободить его от исполнения обязанностей главы правительства. «Я понял, что это не мой уровень руководства. Для этого нужны более решительные люди, способные принимать решения государственного масштаба. А моих способностей хватает только на то, чтобы как-то поддерживать существующий порядок». Вы неплохо справились, Герхард Антонович. Но если вы просите... Какую должность вы считаете соответствующей вашим способностям? Нет, обратно в начальники главка – не пойдёт. Вы заслуживаете поощрения. Я прошу вас возглавить министерство юстиции. Что же касается кандидатуры главы правительства – я всё-таки надеюсь, что наши уважаемые депутаты ещё раз всё обдумают и утвердят того, кого я предлагал раньше. Молодой человек с высшим западным образованием. Нам такие нужны.

Выясняется, что в зале сидят и представители Законодательного Собрания. Просят слова. Прямо, конечно, ничего не обещают, но... Мы внимательно изучим ваши предложения, Джордж Джорджиевич. И учтём все изменения, произошедшие за последние несколько недель.

На этом средства массовой информации из зала убрали. Потому что началась обычная рутинная работа. С каждым министерством по его делам. Господин министр внутренних дел, на фоне покушения на меня в стране произошли довольно заметные народные волнения. Конечно, ничего особенного, но на будущее не хотелось бы подобных сюрпризов. Жду от вас предложений по улучшению работы правоохранительных органов с устроителями массовых публичных выступлений. Господин министр обороны, прошу доложить – как работает министерство после... Я знаю, что, когда прокуратура предъявила обвинения в покушении ряду высокопоставленных военных, имели место разные события вплоть до поджогов военкоматов. Каков ущерб? Не отразилось ли это на работе военного ведомства?

Министр отвечал чётко, разборчиво, но в ускоренном темпе – надо проговорить неприятную для Первого Лица информацию. К сожалению, да. Большинство участников подлого нападения на вас, господин президент, составили военнослужащие. Простите, что лично я не уследил за преступными намерениями моего первого заместителя. Его поведение ничем не выдавало злодейских замыслов. По итогам деятельности прокуратуры арестованы несколько высокопоставленных чиновников министерства обороны. Без вашего одобрения я не решился заместить эти должности и прошу вас одобрить кандидатов, которых я намереваюсь вам представить в ближайшее время – если вы найдёте возможным принять меня лично. Кроме арестованных несколько соучастников, поняв, что заговор раскрыт во всей полноте, покончили жизнь самоубийством.

– Похоронить с воинскими почестями, полагающимися их рангу! – тихо произнёс президент. – Они смыли свой позор так, как и положено офицерам.

После чего предложил министру сесть и посмотрел на Долецкого. Сунул руку в карман пиджака и через стол швырнул генерал-майору пистолет.

– Я знаю всё, господин Долецкий. У вас тоже есть шанс быть похороненным с почестями, полагающимися генералу.

Полная, жуткая тишина в зале. Все вздрогнули, да так и застыли. Испуганные взгляды, немые вопросы друг к другу – как это? Что это? Что дальше? А со мной что будет?!

На плечо генерал-майора легла чья-то тяжёлая рука. Он поднял глаза и вскрикнул от ужаса. Раньше об этом человеке ходили только легенды. Невысокий, наголо бритый азиат с неприметным лицом. Подлинного имени не знает никто. Принято называть Азраилом. Личный ликвидатор Самого.

– Здесь! – азиат показал глазами на пистолет, лежавший перед Долецким на столе. – Один. Здесь, – рукой показал на такой же пистолет у себя за поясом, – шесть. Если не справишься, я помогу. Пошли.

– Но я... Джордж Джор... Это клевета! Пощадите! Спросите хоть… – генерал показал глазами на пустое кресло рядом, намекая на его прежнего хозяина, ныне прочно прописавшегося в СИЗО.

– Не могу. По моим сведениям, сегодня днём он как-то умуд-рился отвлечь внимание конвоя и повесился в камере. Впрочем, логично – Иуда... В Аду поговорите.

…Законодательное Собрание утвердило премьер-министра с первого раза. И даже устроили по такому поводу небольшой фуршет – надо же отметить прекращение периода нестабильности и неопределённости. Желали новому главе правительства успехов на новой должности, осторожно выясняли – кого планируется сделать министрами. Поприсутствовав на торжестве для соблюдения приличия, депутат и бывший министр внутренних дел Эринг вернулся к себе в кабинет. И немало удивился – его ожидал гость.

– Рудольф, ты? Чем обязан?

– У тебя ведь есть португальское гражданство? И недвижимость там же. Правда?

– Ну... Ну, есть. А ты это к чему?

– Покойница Санни, царство ей небесное, тебя терпеть не могла. Именно твои люди её папу убили.

– Ну, допустим... И что?

– Шеф решил, что надо исполнить желания его Солнышка. Несмотря на то, что Солнышко закатилось. Тесно вам с ним в одном государстве, Эринг. Да и возраст у тебя почтенный. Не всё ж трудиться – пора и отдохнуть. Ехал бы ты в Португалию, а? Климат хороший, фрукты, тёплое море, загорелые красавицы... Только мемуары не пиши. Не твоё это. У тебя, как у заслуженного ментовского генерала, всегда хорошо выходили только рапорты.

Часть 7 - 1

2002, 14 февраля

Премьерный показ мультика прошёл на ура. Очередная голливудская история о прекрасной принцессе; официальная премьера в Мошковце. Сказочная история о любви – когда же ещё её показывать, как не на День влюблённых? Они ходили семьёй – Джордж, Жозефина и Элли. «Глава государства посетил премьеру как частное лицо».

У забора, отгораживающего семнадцатую квартиру от остального дома, стояла знакомая белая «ауди». Антон пока ещё не решается загонять свою машину в гаражный отсек на первом этаже.

С Антоном они столкнулись на лестнице в семнадцатую квартиру. Хозяин поднимался, гость спускался. На площадке, перед открытой дверью, стояла Стефани; расставание с гостем сопровождалось негромким, но вполне ясным звуком поцелуя.

– Добрый вечер, Джордж Джорджиевич!

– Взаимно!

Хозяин и гость пожали друг другу руки.

– Привет, папа! – это уже Стеф. – Как мультик? Понравился?

– Мы с Финкой половину мульта тихо хохотали, Элли в полном восторге. Так что рекомендую. Возьми своего аудитора и тоже сходи.

Он обнял дочь и вошёл в квартиру. Стеф вошла следом и сразу направилась к себе в комнату. Через минуту поднялась Финка – ей, как всегда, надо лично проследить за постановкой машины в гараж и задать охране какие-то общие вопросы, что случилось за день. Подхватила Элли – пошли мыть руки. А Джордж заглянул в комнату Стефани.

Старшая дочь стояла у окна и смотрела на улицу. Потом вдруг улыбнулась и радостно замахала рукой.

– Стеф, ты что это? – ласково спросил Джордж, когда она закончила и отошла от окна.

У них в квартире по-прежнему стояли знаменитые американские пуленепробиваемые окна. Снаружи ничего не видно – только зеркальное отражение улицы. Даже если включить в комнате самый яркий свет и полностью убрать шторы.

– Тоник... Он на прощание помахал мне рукой. Встал под окном и помахал. А я – ему.

– Так ведь он тебя всё равно не видит.

– Неважно. Он знает, что я стою у окна и провожаю его.

Стеф смущённо улыбнулась и опустила глаза. Потом сообщила: на кухне всё чисто, посуду они сами помыли. Можете кормить Элли ужином. Да, Стефани с Антоном вообще на редкость аккуратно проводят свои свидания. О том, что они решили немного расслабиться и повеселиться, свидетельствует разве что бутылка кипрского вина (подарок отца Феогноста после очередной поездки к своему шефу, александрийскому патриарху): с утра была непочатая, а теперь в ней где-то четверть былого содержимого. Будем надеяться, по дороге домой Антона не остановят гаишники и не потребуют дыхнуть в трубочку.

Ближе к полуночи заснули все, кроме Джорджа. Финка – в их общей спальне, дочки – в своих комнатах. А он сидел в кабинете, включив только настольную лампу, и рисовал первое, что приходило в голову. Получалась какая-то абстракция со множеством углов и изгибов.

Поднял голову от рисунка – в приоткрытой двери стояла Стефани.

– Что-то случилось, дочка?

– Не знаю... Тоже почему-то не спится.

– Тогда заходи, присаживайся.

Он встал из-за стола и пересел на диванчик. Дочь уселась рядом.

– Пять лет! – произнёс Джордж после пары минут молчания. – Ватерман тогда тоже устроил нам встречу на День всех влюблённых, 14 февраля 1997-го. Она действительно была Солнышком…

– Ты до сих пор её любишь…

– Как и твою маму. И Маю Шиловскую. Не знаю, счастье это или проклятие.

Вместо ответа Стеф положила голову ему на плечо. И тихо спросила после очередной длинной паузы:

– Пап, а как ты понимаешь, что влюбился? Вот, скажем, как ты понял, что любишь маму?

– Как тебе сказать... Я до сих пор не знаю, что было раньше, а что потом. То ли сначала я вдруг понял, что мне не нужны никакие другие женщины, кроме Маши, то ли всё-таки испугался, что потеряю её, если у меня будут другие женщины. Она как-то сразу это обозначила как главное условие: не хочешь регистрировать наш брак – обойдусь и без штампа в паспорте. Но у тебя не будет больше никаких других женщин, кроме меня. А я вдруг понял, что заранее на это согласен. Мне не нужны другие женщины, если есть Маша.

Никогда ещё Стеф не слушала его с таким вниманием.

– Ну и эффект внезапности, конечно! До сих пор не знаю, что такого Маша могла найти во мне, что почти сразу пустила меня жить в свою квартиру. Причём сразу же заказала второй комплект ключей – типа ты здесь не гость. Что такого во мне можно было найти?

– Пап, не скромничай! – Стеф улыбнулась и обняла его. – Ты...

Ты…

Она никак не могла подобрать правильные слова.

– Сегодня-то понятно: я глава государства! – улыбнулся Джордж. – А ещё? У меня на редкость циничный склад характера и рост 175 сантиметров. Воинствующая посредственность. Не то что Антон Герхардович Шпеер, без пяти минут военный аудитор ростом под 190, в которого влюбилась моя старшая дочь! – он рассмеялся.

– Пап! – даже в ночном полумраке было видно, как девушка покраснела от смущения. А отец обнял её и поцеловал.

– Дочь, не надо этого стесняться. Тем более что... Похоже, это у тебя наследственное. Маша тоже очень плохо умела скрывать своё раздражение, а любовь и вовсе не умела. И это было прекрасно... Кстати, вот, да. Я только у твоей мамы видел такие искренние эмоции. И мне хотелось рисовать её портреты. Для себя, а не на заказ. Это тоже к вопросу, как я понял, что её люблю. Потом я несколько лет тихо ненавидел весь белый свет, а потом появилась Финка – и её мне тоже захотелось нарисовать. Для меня это был уже сигнал – эта девушка не просто так мне встретилась. А чем тебя так очаровал младший Шпеер?

– Не знаю... Сама пытаюсь это понять. И не знаю, как это сделать.

– Попробуй ещё раз начать с самого начала. Вот было же что-то самое первое, что тебе подсказало – этот человек в твоей жизни не просто так.

Джордж обнял дочь и уже хотел отправиться спать – дал совет, так пускай Стеф теперь сама разберётся, с чего начался её роман с Антоном Шпеером. Но дочь истолковала всё иначе. Отвела взгляд и начала тихо говорить.

– Наверное, всё началось в кремлёвской больнице, когда там оказался ты. Ну, после... Тоник – он был вроде дежурного у дверей твоей палаты. Его отец просил подежурить.

Джордж понимающе кивнул. Да, было такое дело. Они трое – Герхард Шпеер, Рудольф и прокурор Заречный – довольно быстро поняли, что ни у кого из них не хватит сил взять власть в стране после Джорджа. И единственное, что у них получится в таком случае – испортить жизнь друг другу. И поэтому... У входа в палату, где лечилось Первое Лицо, встали охранники, они же – смотрящие ото всех троих. Рудольфа никто не отстранял от руководства Службой безопасности президента – поэтому люди из СБП сменяли друг друга в больничном коридоре, ни на секунду не оставляя без присмотра вход к главному пациенту страны. В другой половине коридора, тоже в режиме 24/7, присутствовали люди из прокуратуры, а где-то между ними – люди Шпеера. Учитывая особую деликатность ситуации – это должны были быть самые надёжные люди. Кто ходит к Первому Лицу? Надолго ли задерживается? Всё это было очень важно знать точно, чтобы хотя бы попытаться понять – куда в итоге вырулит вся ситуация? Поэтому время от времени в коридоре оставался дежурить младший сын Шпеера, Антон. В тот год он как раз поступил на первый курс Высшего военного финансового университета. Пусть привыкает нести ответственные дежурства, всё видеть, всё запоминать и делать точные доклады.

Стеф кивнула в ответ и продолжила:

– Это было в ту ночь, когда у тебя наконец-то произошло улучшение после двух недель страданий. Мы с Жозефиной держались как могли, но мы же всё понимали. Я до сих пор не представляю, как это можно было пережить. Постоянные боли в сердце, ночные кошмары... Тебя можно было уже не спрашивать, как ты себя чувствуешь – всё было понятно. И Майрановский с Линдси ничего толком не говорят. Надеемся на лучший исход, а чтобы он наступил – вы должны нам помочь. Постарайтесь радовать Джорджа Джорджиевича и рассказывать только хорошие новости. А это…

Джордж молча обнял Стефани. Он тоже всё видел. Как через силу улыбается Финка, как Стеф делает вид, что всё хорошо. Это тоже можно не объяснять, дочка. Сам знаю. Спасибо, что выдержали это испытание.

– В общем, ты наконец-то заснул, я вышла из палаты, закрыла дверь, отошла подальше... Я вообще хотела выскочить в другой коридор, но уже не смогла. Я разрыдалась в голос и рухнула на пол. Господи, я так не могу больше! Когда уже это кончится?! Дальше я помню только, как меня кто-то подхватил, чуть не на руках донёс до какой-то кушетки. Очень сильные руки и настойчивый голос. У меня истерика, а он держит и успокаивает: Стефани, пожалуйста, не надо. Уже не помню, что я ему тогда сказала в ответ, наверное, какое-нибудь ругательство – тебе хорошо, а у меня отец при смерти! Только он вдруг смотрит на меня, и взгляд испуганный. И – на «ты»: Стефани, пожалуйста, не говори так! Если твой папа умрёт – то эта страна рухнет. Вот прямо так и сказал, я запомнила – эта страна рухнет. Поэтому, мол, даже и не думай. И пожалуйста, перестань рыдать. Нам тут самим всем страшно. Мы тоже из последних сил держимся.

Стефани глубоко вздохнула и закончила:

– Дальше помню, что врач подбежал, отвели меня в процедурку, там дали что-то успокоительное. Я заснула. Просыпаюсь – уже день и все вокруг весёлые. Первая ночь, когда ты надолго и крепко уснул, а лекарства Линдси наконец-то начали действовать. Теперь только реабилитация – и домой.

– Вот оно как... – озадаченно произнёс Джордж. – Странно. Мне про это не рассказывали ни Агран, ни Шпеер, ни Заречный.

– Наверное, доктор запретил. Они ведь все боялись и слушались твоего кардиолога. Чтобы тебя не нервировать.

– Наверное... То есть ты вот так и запомнила? Ты упала на пол, а он тебя обнимает?

– Да. Крепкие, уверенные объятия. Хотя и не грубые. Наверное, он сел на пол рядом со мной. И голос. Тоник сумел меня тогда успокоить. А потом…

А потом можно не объяснять. В конце 1998-го кремлёвский новогодний банкет решили не устраивать – не провожать же торжествами этот проклятый год. Что там было в 1999-м – банкет был, но какой-то бесцветный. Как-то вообще не запомнилось, Шпееры всем семейством были или только Герхард с Еленой Эрнестовной. А вне новогодних корпоративов они не встречались – мучительно, призрак Санни мешает. Новый двухтысячный встречали широко – как-никак, аж четыре цифры в номере года меняются! – и от этого суетливо. Народу на кремлёвской ёлке было много, всем надо уделить внимание. О чём-то протокольно полюбезничали со Шпеером-старшим. И только две тысячи первый…

Они были втроём – Джордж, Жозефина, Стефани. Шпееры тоже всей семьёй. В том числе и будущий военный аудитор, курсант Антон Герхардович. Традиционные протокольные вежливости, рукопожатия, пожелания счастья в наступающем году. Ну, со стороны Первого Лица. Потому что его дочь... Сначала она просто заговорила с Антоном Герхардовичем и говорила с ним дольше обычного. Потом перебралась за столик к Шпеерам. И наконец, во время белого танца пригласила Шпеера-младшего. Со стороны, кстати, они очень красиво смотрелись – высокий молодой человек в форме курсанта и Стефани. Как же незаметно она повзрослела и стала похожа на Машу ещё больше. Ну, может, чуть стройнее, но в остальном... Юная красавица в светло-серебристом платье, так дополняющем смуглую кожу и тёмные волосы. Вот во время танца она пытается что-то смущённо шептать кавалеру на ухо. Неужели вспомнила тот случай в больнице и пыталась извиниться?

…Когда Жозефина открыла утром глаза, то увидела, что Гео стоит у окна и смотрит куда-то вдаль. И вообще, это называется «ушёл в себя – вернусь не скоро».

– Гео? – окликнула жена. – Доброе утро!

– Доброе утро, Финка! – он обернулся.

– У тебя что-то случилось?

– Не знаю... Может, это дебют паранойи?

– А что произошло?

– Вчера вечером я долго не мог заснуть. Стеф тоже. Она заглянула ко мне в кабинет, и мы решили немного поболтать перед сном. Разговор как-то сам собой вывернул…

Он пересказал жене историю о том, как Стефани нашла в младшем Шпеере что-то особенное.

– Так... И что тебя беспокоит, Гео?

– Несчастная, расстроенная девушка, доведённая до отчаяния. Ей плохо, она больше не может это скрывать. Она падает на пол и кричит о своём горе. И тут появляется молодой человек, который её обнимает и говорит – не плачь, у тебя всё будет хорошо.

– И?..

– Финка, так я с Машей познакомился. Одинокая, несчастная девушка в кафе. Которая потом рыдала у меня в объятиях, а я её успокаивал.

Он внимательно посмотрел на жену.

– Финка, скажи честно, что ты думаешь? Я – идиот? Дебют психрасстройства? Я не хочу, чтобы Стеф повторяла судьбу Маши.

Жозефина улыбнулась.

– Никакой это не дебют. Всё так и должно быть. Ты любишь Стеф и боишься за неё. Только бояться не надо.

– Ты думаешь?

– Уверена. Уже хотя бы потому, что Маша была сиротой. Сам же говоришь – у неё была только подруга Стешка и воспитатель… Рейнольд, кажется?

– Директор детдома, да. Рейнольд Александрович. Хороший был человек, царство ему небесное.

– Ну вот. А у Стеф сегодня – целый букет родственников. Папа родной, папа Давид, тётушка игуменья... Лучшая подруга мамы Стешка тоже ей как родная тётя. И. о. старшей сестры вторая жена папы Жозефина… – она рассмеялась. – И даже армянский дедушка. Короче, стартовые условия – прямо противоположные тем, что были у её мамы. Соответственно, и итоги ожидаются другие.

Гео облегчённо выдохнул.

– Финка, определённо: ты – мой ангел-хранитель.

–

НА КРУГИ СВОЯ

(СЕДЬМАЯ ЖИЗНЬ)

Люби – и делай что хочешь.

«Рассуждения Блаженного Августина на Послание Иоанна к парфянам»

1

– Привет, папа! – Стеф, как всегда, заглянула к нему без стука. И только заметив, что отец просматривает какие-то бумаги, остановилась на пороге. – Ты занят?

– Для тебя я всегда свободен!

Он решительно отложил документы и обнял старшую дочь.

Стефани училась в одной из первых в стране частных гимназий с углублённым изучением гуманитарных дисциплин. Программа труднее, чем в обычной школе, но учителя хорошие, так что детям интересно. И много внеклассных занятий вроде кружка рукоделия. То ли от мамы передалось, то ли итальянские друзья помогли – но девочка теперь с удовольствием мастерила кукол и декорации для детских любительских театров. Очень радовалась, когда получала письма из Италии с фотографиями: её поделки играют в спектаклях «больничных клоунов». Короче, нередко возвращалась домой поздно – иногда даже позже главы государства. Впрочем, тот всегда ценил семейный уют и в Администрации Президента по окончании рабочего дня почти не задерживался. А если уж и надо поработать с какими маловажными бумагами – так лучше это делать дома, иногда бросая взгляды на висевшего в углу Чёрного Георгия – вразуми, отче.

Сегодня надо было рассмотреть несколько прошений о помиловании. Стандартный набор бумаг: само прошение, краткая характеристика арестанта с фотографией из личного дела, отзыв от администрации места заключения, краткая выписка с изложением сути приговора.

– Пап, смотри! – из школьного рюкзака дочь вытащила очередную забавную тряпичную куклу. – Я его делала три занятия!

На рабочий стол главы государства решительно уселся енот, расплывшийся в улыбке. Ага, знаем. От улыбки станет всем светлей. Стеф обожает советские мультики.

– Тебе нравится?

– Я в печали. Прикинь, лет через 50 напишут в школьном учебнике истории: Лиандер, Джордж Джорджиевич – мелкий политический деятель, современник великой кукольницы Стефани

Красс…

В первую секунду дочь не поняла, во вторую расхохоталась.

– Тебе правда нравится?

– Он отличный!

– А ты что делаешь? Или государственная тайна?

– Государственные тайны я домой не ношу. Просматриваю прошения о помиловании.

– Это… из тюрьмы?

– Из неё.

– Можно? – Стефани полистала несколько бумаг, лежавших у отца на столе. Особенно анкеты осуждённых с фото. – Пап, а как ты определяешь, кого помиловать, а кого нет?

– По конституции: «Руководствуясь законом и совестью».

– А как ты ими руководствуешься?

– Для начала читаю текст прошения. Его каждый проситель должен писать самостоятельно, типовой формы нет. И поэтому за текстом хоть немного, но виден его автор. Есть явно заказные и лживые прошения, есть искренние. Человек, в конце концов, должен попросить прощения за своё преступление, показать, что он раскаивается. Вот как-то так.

– Кто это? – на лице девочки вдруг отразился испуг. Она показала на очередную анкету с фотографией. Женщина, осуждённая за хищения казённого имущества в крупном размере на 8 лет заключения, просит о помиловании.

Джордж взглянул на фото, имя, фамилию. Обнял и поцеловал дочку.

– Да, это она. Забудь. Призрак из прошлого. У меня их таких тоже много…

Элина Грай. Лет пятнадцать тому назад она работала в органах опеки и попечительства. Молодая тётка, дико озлобленная на весь свет за неудачи в личной жизни, невысокую зарплату... Ей поручили организовать отправку в детский дом трёхлетней девочки-сироты, чью мать-одиночку в парке зарезал грабитель. Вряд ли со Стефани она обращалась грубее, чем с другими сиротами – она со всеми так. Вот, какая-то очередная мелкая дрянь, ревёт во всё горло и просит маму. А у неё таких – весь стол поручениями завален. Поэтому давай уже, собирайся побыстрее! Нет, вещи, какие тебе необходимы, я сама соберу. И брось уже эту гадость!

В детдоме тебе дадут много других игрушек!

Вытаскивая ревущую девочку из дома Маши, Элина вырвала у неё из рук и отшвырнула подальше в сторону резинового котёнка. После чего сиротка закричала так, что повыскакивала половина подъезда. Женщина, что вы делаете? Как не стыдно только? Подобрали игрушку, вытерли и отдали Стефани обратно. Сейчас котёнок стоит в её комнате в 17-й квартире у девочки на столе. Так же, как на столе у Джорджа – маленькое фото Маши.

Стеф сжала бумагу в руке и разглядывала фотографию злой инспекторши, заодно читая и краткую справку. Осуждена в 1992 году по статьям... Признана виновной в растрате и хищении казённого имущества и денежных средств, выделенных на поддержку социально незащищённых слоёв населения.

– Папа, а что это – хищение выделенного на поддержку социально незащищённых слоёв?

– Для полного счастья она оказалась ещё и крысой, дочка. Воровала деньги, отпущенные на сирот, инвалидов... Но подать мне прошение о помиловании имеет право.

Стеф взяла со стола улыбчивого енота и пошла к себе. А Джордж долго сидел в задумчивости, рассматривая фотографию в анкете. Такие женщины не меняются со временем. Та же ведьма, только с поправкой на полтора десятилетия. Глянешь иногда на подобную фоточку – и начинаешь верить, что некоторые породы человекообразных животных: чекистов, инспекторов по делам несовершеннолетних… – при совке выводили специально, в особых лабораториях. Злой, беспощадный биоробот. Идеальное олицетворение Великой и Могучей Советской Родины. Потому что великая и могучая – совершенно не значит добрая и ласковая. Это в пропагандистских песенках только хорошо выходило: «Как невесту, родину мы любим! Бережём, как ласковую мать!»

Элину Грай осудили в 1992-м. Сейчас ей 42 года, и уже 4 из них она находится в женской колонии. Текст прошения… никакой какой-то. Очередной казённый рапорт. Признаю себя виновной, раскаиваюсь и прошу помилования.

Задвинув листки бывшей инспекторши в самый низ пачки прошений, Джордж пошёл в комнату старшей дочери.

– Стеф! К тебе можно?

Девочка сидела на краю стула, смотрела в окно и была одновременно и печальна, и задумчива. Не бери работу на дом, идиот! – мысленно сказал Джордж сам себе и пошёл утешать дочь.

– Ты что, родная? Расстроилась? Испугалась?

– Наверное…

Она подняла на него заплаканные глаза.

Вот же, мать твою, угораздило.

Пока Стеф обживалась в его доме, с ней ненавязчиво, но настойчиво поработали более десятка специалистов – от психологов до профессора психиатрии Майрановского, который вдруг начал часто бывать в 17-й квартире. То по какому-нибудь личному вопросу, то просто пообедать в компании своих хороших друзей. И в партикулярном костюме совершенно не походил на доктора. Старый добрый друг семьи, помогал твоему папе и маме. И тебя, Стефани, помню совсем маленькой.

У девочки обнаружились несколько страшных воспоминаний, которые, увы, с ней навсегда. Сцена убийства мамы. Смерть от рака мамы Ольги Мазалецкой. И… похоже, да. Вот эта сцена с любимой игрушкой – резиновым котёнком. Которого отобрала и отшвырнула какая-то злая тётка из органов опеки.

Да уж. На ровном месте – и мордой об асфальт.

Что поделаешь, дочка. Я тоже с призраками из прошлого живу. Они долго сидели, обнявшись, а потом вместе готовили уроки на завтра. И придумывали имя улыбчивому еноту. Слава тебе, Эволюция, кажется, пронесло.

– Пап, к тебе можно?

– Тебе – всегда! Заходи, родная!

Однако в этот раз Стефани заглянула в отцовский кабинет как-то неуверенно.

– Случилось что? – испугался Джордж.

– Нет, ничего…

Она закрыла за собой дверь.

– Пап, меня очень волнует один вопрос. Уже четвёртый день.

– Стеф, если я чем-то могу тебе помочь – то обязательно помогу. Честно-честно. Садись, ничего не бойся и спрашивай.

– Пап, я об этой женщине. Которая просила её помиловать.

– Бывшей инспекторше, что ли? Сообщаю – я ей отказал в помиловании.

– Я... Вот там ещё и её анкета была. И посадили её за кражу казённых денег. Но она же инспектор. Как так получилось?

Джордж улыбнулся и потрепал дочь по щеке.

– И это всё, что тебя мучает?

Стеф кивнула.

– Тогда выбрось из головы, родная. Никакой мистики. Инспекторшей она была в начале восьмидесятых. А в конце, видимо, перешла на какую-то хозяйственную должность. И стала приворовывать казённые деньги, выделенные на сирот. И попалась. Иногда с людьми это бывает – карьерный рост называется. Я в восемьдесят девятом был народный депутат, а в девяносто втором – руководил Службой безопасности президента. Один и тот же человек.

– И её дело – девяносто второго года…

Дочь испуганно съёжилась – вряд ли она хотела это сказать; само вырвалось. А Джордж обнял девочку.

– Стеф, если ты думаешь, что это я её посадил – то это не так. В девяносто втором у меня дел было выше потолка. Службу безопасности Бария Никалозовича мы создавали с нуля. В «Беркут» клиенты попёрли, мы чуть не каждую неделю открывали по филиалу в новых городах. А ещё меня регулярно вызывали на допросы в Генеральную прокуратуру по делу ГКЧП в качестве потерпевшего. Так что если ты думаешь, что своё оставшееся время тратил на клёпку левых уголовных дел против какой-то вшивой бывшей инспекторши по делам несовершеннолетних…

– Пап, прости, я не хотела…

– Я знаю. Так что – забудь; проехали. Я тебя люблю, родная.

…И ведь не соврал. Он действительно не заморачивался уголовным делом для Элины Грай. Рудольф занимался поисками его дочери; в воспоминаниях свидетелей выплыла история о жестокой чиновнице, по сути, издевавшейся над девочкой-сиротой. Один лёгкий намёк кому надо. Дело состряпали, конечно, кривовато, но в целом вполне убедительно. Хищение казённых денег. А кто их в девяносто втором не воровал? В том числе и у сирот и инвалидов. Прочитал копию приговора, вычеркнул ещё одно имя из списка, да и забыл через пару недель.

Ещё через пару дней он встречался с директрисой гимназии, где училась Стефани. На родительские собрания ходить – никакой возможности, так что – короткие встречи раз в месяц. Как учится моя дочь? Нет ли каких проблем? Что вы, Джордж Джорджиевич, никаких. Исключительно любознательная девочка. Вот буквально вчера после уроков чуть не полчаса расспрашивала учительницу основ правоведения о том, какие у нас существуют наказания за воровство казённого имущества и сколько за это обычно дают. Вы её решили отдать на юридический?

И сообщение от охраны: после школы Стефани Джорджиевна попросила завезти её в Управление внутренних дел Мошковца и пыталась там встретиться с начальником управления генералом Пузыревичем. Не смогла – начальник был в отъезде.

Так. Это уже становится интересным.

Вечером поинтересовался у жены – Финка, ты за Стеф ничего такого в последние дни не замечала? Она чем-то расстроена. Чтото её беспокоит, но она пока не говорит. Может, у неё того – первая любовь? – улыбнулась благоверная.

Дочь всё объяснила сама.

– Папа, к тебе можно?

– Конечно! Заходи, солнышко. Что с тобой? Выглядишь так, будто у тебя что-то произошло. Тебя кто-то обидел?

– Пап, ты можешь выполнить одну мою просьбу?

– Во всяком случае, очень постараюсь. Если ты попросишь Луну с неба – то всю не обещаю, но образец лунного грунта… – он улыбнулся.

– Пап, подпиши помилование этой женщине.

– Что?

– Пожалуйста, подпиши помилование той женщине из опеки и попечительства. Это же всего лишь одна твоя подпись.

– Так-то да… но ты меня, мягко сказать, удивила. Объясни, зачем тебе это. Не ожидал от тебя такой просьбы.

– Пап, мне кажется, что её дело – фальшивое. Она не совершала того, за что её посадили в тюрьму.

– Стеф, тебе это кажется или кто-то тебе что-то такое рассказал? Кто?

– Я об этом ни с кем не говорила.

– Ну и умница. К сожалению, при моей должности... Вокруг всегда будут крутиться негодяи, выдумывающие самые грязные сплетни. Тебе кто-то наплёл, будто я ещё и занимался фальсификацией уголовных дел о хищениях денег из какого-то районного управления опеки и попечительства? Ага, больше мне в Перестройку делать было нечего, как воровать какие-то гроши, что отпустили на дома инвалидов Мошковецкой области.

– Пап, мне никто ничего такого не говорил. И я так не думаю.

Просто… отпусти эту женщину на свободу.

– А зачем это тебе, дочка?

Стефани опустила глаза. Вздохнула. И выпалила.

– Пап, те обиды не стоят восемь лет жизни.

– Дочь, ты чего? Какие обиды?

– Она меня очень больно обидела. Но это не стоит восемь лет жизни. Отпусти её.

– Стеф, то есть ты всё-таки думаешь, что?..

– Пап, я ничего не знаю, что и как там было. Но восемь лет тюрьмы за обиду мне – она этого не заслужила.

– Стеф, подожди. То есть ты хочешь сказать, что сама не знаешь, за что её посадили. Тебе кажется, что её могли посадить за обиды, причинённые тебе. Мол, я воспользовался своим служебным положением и отомстил ей за обиды, которые она нанесла тебе, а казённых денег, выделенных на сирот и инвалидов, она вот прямо совсем не воровала? А если таки воровала? Деньги, украденные у сирот, тоже не стоят восемь лет жизни?

– Пап, прости её. Тебе ведь это не сложно.

Девочка чуть не плакала. Похоже, её действительно зацепила эта история.

– Стеф, сперва объясни мне – что тебя так мучает? Тебе показалось, что инспекторша сидит в тюрьме только потому, что раньше она обидела тебя?

– Мне кажется, так оно и было. И это меня мучает.

– Стеф, но если это так – то, наверное, твои страдания лечатся не помилованием для преступника. Тебе пришла в голову ка кая-то сумасбродная идея, она мешает тебе жить. Тебе надо избавиться от этой идеи, дочка. А не подчиняться ей.

Он тоже отвёл взгляд. Произнёс куда-то в сторону.

– Господи, если бы я знал, чем оно всё закончится... Я бы затащил твою маму в загс через неделю после нашего знакомства. И не было бы ничего этого. Ты раз и навсегда была бы просто моя дочь…

Потом повернулся к Стефани.

– Дочь, мы обязательно найдём решение твоей проблемы. Не у тебя одной такое случалось. Есть люди, которые знают, как помочь в такой ситуации.

– Пап, ну пожалуйста, подпиши ей помилование. В конце концов, ты же подписываешь его другим преступникам. Пап, ну честно – я её простила. И вообще – должен же кто-то поставить точку во всём этом.

– В чём этом, Стеф?

– Пап, ты же уже всем отомстил за маму. Хватит!

– Стеф, что ты несёшь?

– Пап, в этом эпизоде не ты главный пострадавший! А я!И если бы я могла решать... Но всё зависит от твоей подписи. Подпиши ей помилование! В конце концов, она уже и так несколько лет отсидела. Хватит. Нельзя всю жизнь только мстить. Пап…

Девочка отскочила от его стола на пару шагов, хотя Джордж даже рукой не повёл. Просто... На неё сейчас смотрел не папа, а Президент Северной Федерации. Суровый начальник, от тяжёлого серо-стального взгляда которого бросает в холодный пот проштрафившихся подчинённых.

– Ты считаешь, что в данном случае главная пострадавшая – ты? И поэтому тебе решать, что достаточно, а что нет?

– Папа, эта женщина у меня отнимала любимую игрушку, а не у тебя!..

– Хм. И ты решила, что пора поставить точку во всей этой истории именно вот так? Через её помилование?

– Пап, сколько ей осталось сидеть? Четыре года, кажется?

– Что-то около того.

– Пап, я столько не выдержу.

– Чего ты не выдержишь?

– Того, что из-за меня в тюрьме сидит человек. За то, чего он не совершал.

– Хм…

– Папа, я её простила. Пусть выходит на свободу и живёт, как хочет. В конце концов, тебе что – нравится мучить людей?

Да уж... Здрасьте, приехали.

С минуту он молча разглядывал Стефани. Такой он её никогда не видел. И даже не мог предположить, что…

В первые секунды она, по-видимому, страшно испугалась. И отскочила от его стола. А сейчас... Нет, она не уйдёт без его подписи под указом о помиловании. Она почувствовала свою правоту и теперь будет настаивать на своём. У неё свои представления о добре и зле, и Стеф... Блин, вот только Сократа, готового напиться цикуты ради торжества истины, ему и не хватало. Да ещё и у себя в семье.

– Точно простила?

– Да, папа.

– Вот прямо настолько, что... Если я подпишу указ о её помиловании – ты готова сама его отвезти и отдать ей?

– Отвезти и отдать?

– Да. В женскую колонию. Там встретиться с ней, отдать ей указ и сказать – мол, поздравляю вас с досрочным освобождением, я вас простила! Сможешь это сделать?

– Да. Смогу.

Дочь произнесла это тихо, но твёрдо.

– Ты сама согласилась. Подписанная бумага будет у тебя завтра. После чего ты сама её отвезёшь в женскую колонию и отдашь.

– Гео, Стеф, вы чего? – в дверях его кабинета стояла Финка. – Ваши крики в кухне слышно. Что у вас случилось?

– Папа, подпиши ей помилование! Пожалуйста!

Стефани разрыдалась и бросилась прочь из его кабинета. Финка посмотрела на мужа – и тоже тихо исчезла, плотно закрыв дверь.

– Гео! Открой, пожалуйста! Я с подносом!

Сколько прошло времени? Час? Два? За окном было уже темно. Джордж встал и открыл перед женой дверь кабинета.

Финка действительно была с подносом. Зелёный чай, какие-то пирожные, печенье... Водрузив всё это к нему на стол, она обняла мужа.

– Я пришла тебя поддержать, Гео.

– Поддержать меня?

– Стеф мне всё рассказала. Что тут у вас произошло.

– Что с ней? Где она?

– У себя в комнате. Я дала ей успокоительное. И пришла поддержать тебя.

– А со мной что не так? Финка, я, кажется, пока ещё в состоянии ясно формулировать свои мысли и чётко их излагать? И я вам всем вполне доходчиво объяснил – у меня не будет домашнего Политбюро. Ко мне нельзя ходить с указивками и советами, как управлять страной. Я сам решаю, какие предлагать законы и кому подписывать прошения о помиловании! И кому не подписывать!

– Я поэтому и пришла, Гео. Мне страшно представить, что сейчас творится у тебя на душе. А я когда-то пообещала твоему шефу, генеральному директору «Беркута», что буду тебя поддерживать всегда, когда тебе будет плохо.

Она улыбнулась и обняла мужа.

– А ты вовремя, Финка! – Джордж кивнул на чай. – Действительно, в горле пересохло.

– Я сейчас!

Жена налила ему чашку и протянула печеньку. Ну да, разумеется – овсяное с изюмом. Стресс снимать. Ещё со времён «Беркута».

Первую чашку они выпили в молчании. Финка только держала Джорджа за руку.

– Как там Стефани? – спросил он, когда жена налила по второй чашке.

– Ты её порядочно напугал. Хотя… Я бы никогда не решилась на такой разговор с тобой. Зато теперь она вряд ли ещё когда-нибудь придёт к тебе с просьбами и советами по управлению государством.

– А почему ты не решилась бы на такой разговор?

– Ну, я всё-таки постарше Стефани. И догадываюсь, что у каждого человека есть что-то такое совсем личное, куда залезать не надо. А ей 15 лет. Подросток в переходном возрасте.

– Ты всё-таки пришла попросить за неё? – усмехнулся Джордж. – Мол, пойми правильно: переходный возраст, с кем не бывает?

– Ещё не хватало. С этим ты и без меня бы справился.

– Ты так думаешь?

– Уверена. Я же помню, как первый раз пришла в эту квартиру. А пустая пятая комната для кого? Однажды здесь будет жить девочка по имени Стефани. И как ты её потом разыскивал. Ты – нормальный любящий отец, Гео. И сейчас тебя надо поддержать. Потому что та девочка, для которой ты когда-то специально оставил пустую комнату в квартире, и нахальный подросток, явившийся к тебе за жутко неприятной для тебя государственной бумагой – одна и та же Стефани.

– И что ты предлагаешь с этим делать?

– Ничего. Из всякого правила рано или поздно происходит исключение. Она ведь пришла к тебе не за каким-нибудь законом или постановлением правительства – кому завод в управление отдать. Для неё это такая же личная история, как и для тебя. – Не могу я совсем ничего с этим не делать… Джордж встал и пошёл в комнату Стефани. – Гео! Она только недавно уснула… Он рассеянно кивнул жене.

Дочь действительно спала. Он поправил ей одеяло, постоял несколько секунд посреди комнаты. На столе дочки по-прежнему центральное место занимал тот самый резиновый котёнок-игрушка, а вокруг было много бумаги, тряпочек, фломастеров. Джордж взял листок розовой бумаги и ярко-красный фломастер. Нарисовал сердечко и ниже: «С добрым утром! Я тебя люблю!» Пристроил над кроватью. Завтра, когда девочка проснётся, она первым делом должна будет увидеть этот листок.

Вечером он показал дочери бумагу. Всё официально. Указ Президента Северной Федерации о помиловании. Стандартная формулировка: «Руководствуясь Конституцией Северной Федерации, Уголовно-процессуальным кодексом Северной Федерации и принципом гуманизма, постановляю: применить процедуру помилования к... Помилованную от дальнейшего отбытия наказания в местах лишения свободы освободить, уголовное преследование в отношении неё прекратить. Вступает в силу с момента подписания. Президент Северной Федерации Д. Лиандер. Подпись удостоверяю. Главный секретарь Администрации Президента Северной Федерации». Печать Администрации Президента Северной Федерации.

– Спасибо, папа!

Дочь крепко его обняла. Какое всё-таки счастье... После чего забрала бумагу себе.

– Стеф, я не понял?

– Я должна сама её отвезти и отдать.

– Стеф, не выдумывай! Отправим с фельдъегерем.

– Пап… – дочь опустила взгляд. – Вчера я пообещала отвезти и отдать указ о помиловании сама.

– Можешь считать, что ты ничего не обещала. Не выдумывай!

– Вы опять?

В дверях стояла Финка и улыбалась не то сочувственно, не то иронически. Джордж матюгнулся про себя.

…В ворота женской колонии они въехали в начале одиннадцатого. Полномочный представитель Президента Северной Федерации Стефани Джорджиевна Красс и сопровождающий её взрослый – Алексей Рудольфович Жмеровский. Пятнадцатилетняя девочка привезла какую-то особо важную бумагу из Администрации Президента и должна проверить её исполнение. Всё это могло бы показаться бредом, если бы не было подтверждено несколькими звонками Откуда Надо и ещё парой бумаг с печатью президентской администрации. На словах руководству тюрьмы пояснили только самое общее. Не надо лишний раз показывать гостье зечек. Примите в самых благоустроенных помещениях. Обед в колонии допускается, только имейте в виду – это вам не инспекция из ФСИН, так что не вздумайте выставлять на стол батарею бутылок с крепким алкоголем. Что у вас там безалкогольного есть? Клюква растёт? Вот и угостите Стефани Джорджиевну клюквенным морсом.

Автомобиль остановился у самого входа в административный корпус. Вышла юная девушка-брюнетка и её сопровождающий. Было видно, что девушка волнуется. Хотя – что хорошего можно увидеть внутри колонии? Серые кирпичные здания, колючая проволока над ними... Девушка робко оглянулась. Сопровождающий выразительно посмотрел на начальника колонии. Конечно, не тот самый Жмеровский, но – родная кровь. Он находиться внутри тюрьмы не боялся. Внимательный холодный взгляд, характер нордический, стойкий.

– Стефани Джорджиевна, Алексей Рудольфович, здравствуйте! Проходите, пожалуйста!

Внутри административный корпус выглядел куда симпатичнее. Вполне благоустроенное казённое ведомство. Разве что железных дверей и решёток поперёк коридора многовато, но перед гостями мгновенно открывались все двери. А кабинет начальника колонии и вовсе походил на любой из столичных офисов: большие окна, светлые обои, мягкая мебель.

Чем мы заслужили вашего внимания, Стефани Джорджиевна? По какому поводу вы к нам собственной персоной? Или о делах потом, а сначала желаете перекусить с дороги?

Обыкновенные люди. К ним, в глухую тюрьму в далёкой провинции, зачем-то приехала любимая дочь Самого, а в качестве её сопровождающего – сын всесильного начальника Службы безопасности президента. Такой шанс выпадает один раз за всю жизнь. Надо понравиться.

– Стефани, мы сначала поедим? – поинтересовался младший Жмеровский.

– Нет. Потом поедим.

И уже обращаясь к начальнику колонии:

– У вас содержится Элина Грай. Позовите её.

Начальник посмотрел на Алексея Рудольфовича, тот кивнул – выполняйте. Доставьте ко мне арестантку Элину Грай! И побыстрее! – это уже подчинённым, в телефонную трубку. И – снова в сторону гостей: Алексей Рудольфович, так чем обязаны вашему посещению? Тот кивнул в ответ – сейчас узнаете. Пока лучше вот что сделаем: разговор с арестанткой начну я, а Стефани Джорджиевна подключится потом. Поэтому поставьте мебель как-нибудь так, чтобы меня доставленная увидела сразу, а Стефани Джорджиевну… лучше, если вообще она её до определённого момента видеть не будет. О да, конечно, сейчас всё сделаем. Поставим два мягких кресла одно за другим. Вы садитесь на переднее, а Стефани Джорджиевна – на заднее. Может, вам пока чаю? Мы тут свой делаем, на наших травах. Всё натуральное, экологически чистое. Адъютант, быстро принеси чаю!

Арестантку тоже доставили быстро.

Стефани видела её один раз в жизни, трёхлетней девочкой.

В памяти остался не портрет, а образ. Точнее, несколько образов. Самый симпатичный – Снежная Королева из советского мультика. Злая, холодная, властная женщина.

Доставленная в кабинет начальника колонии арестантка Элина не походила на тот образ ну примерно ничем. Четыре года тюрьмы... Тюрьма вообще отлично учит скромности и терпению. Обычная мышь в робе; видно, что уже немолодая; глаза опущены вниз; голос тихий. Арестантка Грай по вашему приказанию явилась.

– Элина… Генриховна, вы подавали прошение о помиловании господину президенту Северной Федерации?

Младший Жмеровский говорил с ней презрительно-ровно; обычный большой начальник.

– Да, подавала, господин… – она запнулась, не зная, как обращаться к этому человеку, столь вольно сидящему в кабинете начальника колонии.

– Меня зовут Алексей Рудольфович.

– Да, подавала, Алексей Рудольфович.

– А почему вы решили подать это прошение?

– Приближалась половина моего срока. И товарищ… гражданин полковник утвердил мою положительную характеристику с места работы.

Гость бросил взгляд на хозяина кабинета.

– Точно так, Алексей Рудольфович, утвердил. Она... Она действительно хорошо у нас работает в швейном цехе. Если желаете, мы вам покажем наше производство.

– Я ничего не понимаю в швейном деле. Покажете соответствующей комиссии ФСИН при проверке. Они оценят.

И снова в сторону арестантки:

– Элина... А почему вы написали такое краткое прошение? Как будто рапорт какой-то. Обычно когда человек просит его помиловать, он о себе рассказывает всё что угодно. Какой он хороший работник, как участвовал в самодеятельности, сколько поощрений... У вас ведь должны быть поощрения, если вы хорошо работали?

– Да, у меня были поощрения, Алексей Рудольфович. Гражданин полковник о них упомянул в справке, которая прилагалась к прошению.

– То есть обосновывать, что вы заслуживаете помилования, вы доверили товарищу полковнику? – усмехнулся гость.

– Он справедливый начальник колонии, Алексей Рудольфович. Если у меня были какие-нибудь заслуги – он наверняка их отметил в своей характеристике.

– А вы в вашем прошении постеснялись сделать это? Почему?

– Я никогда не писала прошений о помиловании. Не знала, что надо в них писать о своих заслугах.

– Нет типовой формы прошения о помиловании. Каждый пишет его так, как считает нужным. Это, кстати, очень помогает раскрыть личность просящего. Вы написали какой-то рапорт младшего инспектора службы по делам несовершеннолетних.

– Я по-другому не умею, Алексей Рудольфович. Вы же наверняка знаете, за что я здесь оказалась. Когда-то я действительно была инспектором в службе опеки и попечительства.

Она, похоже, совсем растерялась – чего хочет от неё этот человек? Но надо молчать и отвечать на его вопросы – это какой-то очень важный человек, которого боится даже начальник колонии.

– Когда я писала прошение, Алексей Рудольфович, я... Не знаю, как точно сказать. Я хотела попросить прощения у Джорджа Джорджиевича.

– А вы успели его чем-то обидеть?

Арестантка вздрогнула. Но тут же опустила глаза и тихо произнесла положенную формальность.

– Вы не так поняли, Алексей Рудольфович. Джордж Джорджиевич – президент нашей страны. Он имеет право помиловать человека, сидящего в тюрьме. Я просила у него прощения как у президента. Но, видимо, написала плохо, и он меня не простил.

– Нет!

Стефани, сидевшая в кресле за спиной младшего Жмеровского, больше не смогла молчать. Крикнула «нет!» и вскочила со своего сиденья. Чем огорошила всех присутствовавших в кабинете.

– Нет! Элина, он вас помиловал! Я привезла вам указ об освобождении!

Арестантка взглянула на девушку, выскочившую из-за спины таинственного Алексея Рудольфовича, и смогла произнести только одно слово:

– Стефани?

После чего пошатнулась, ухватилась за стенку кабинета и начала тихо сползать по ней на пол.

– Ну помогите же ей! – это дочь президента крикнула уже всем и сразу: начальнику колонии, Алексею Рудольфовичу, присутствовавшим при разговоре сотрудникам СБП. И первой бросилась к арестантке.

Да уж. Картина маслом «Не ждали». Что делать, если арестантка попробует кинуться в сторону дочери президента, знали все присутствующие, в особенности – доставивший Элину сюда тюремный конвоир. А вот что делать, если наоборот?

– Ну что вы стоите?! – ещё громче крикнула девушка. – Ей же плохо! Сделайте что-нибудь! Элина, да, это я! Стефани. Папа подписал указ о вашем помиловании. Я увезу вас отсюда.

Хватило нескольких мгновений. Арестантку положили на какой-то диванчик в углу, над ней хлопотал тюремный врач. Стефани стояла рядом. Алексей Рудольфович, порывшись в папке, которую до этого держал в руках, вытащил и протянул начальнику колонии документ.

– Господин Президент Северной Федерации Джордж Джорджиевич Лиандер рассмотрел прошение арестантки Грай о помиловании и приложенную к нему характеристику за вашей подписью. И нашёл возможным помиловать арестантку Грай, руководствуясь принципами гуманизма и соразмерности наказания совершённому преступлению. Я передаю вам соответствующий указ господина президента за его личной подписью. Зарегистрируйте и исполняйте, полковник.

Начальник колонии взял бумагу. Да, всё верно. Гербовый лист. Гербовая печать Администрации Президента. Две подписи: аккуратненькая закорючка руководителя администрации и кривоватое фиолетовыми чернилами: «Д. Лиандер».

– А почему лично, а не с фельдъегерем? – полковник тоже был несколько ошарашен всем происходящим, так что не удержался – брякнул дурацкий вопрос.

– Вас что-то не устраивает?

– Нет-нет, что вы, Алексей Рудольфович! Извините меня. Это я так, от неожиданности.

– Это ничего. Не вы один! – суровый посланник из Мошковца соизволили улыбнуться и посмотреть в сторону арестантки. Ничего особенного. Небольшое нервное потрясение. Пройдёт. Элина Грай сидела на диванчике, а рядом... Рядом сидела Стефани Джорджиевна и держала её за руку. При полном обалдении охранников – и тюремного, и тех, которые из СБП. Не оттаскивать же от зечки дочь Самого.

– Элина, это не сон! Я привезла указ о вашем помиловании.

Уже сегодня вы будете на свободе…

– Гм… – услышав последнюю реплику, начальник колонии поперхнулся. – Уважаемая Стефани Джорджиевна, у нас порядок... Нельзя вот прямо так взять и отпустить арестантку. Есть порядок освобождения. По закону процедура может занимать до четырнадцати дней.

От последующего вздрогнул даже младший Жмеровский. Девочка 15 лет от роду, которая ёжилась даже при виде серых тюремных зданий и заборов с колючей проволокой, решительно встала с дивана и посмотрела на товарища полковника. Ровно тем же взглядом, каким её папа смотрел на подчинённых на заседаниях. Суровый начальник при большой должности. Карать и миловать своих холопей мы вольны. Показала на гербовый лист, лежавший на столе полковника.

– Там ясно сказано – вступает в силу с момента подписания. Подпись есть. Или вы считаете, что подпись фальшивая? На что вам 14 дней?

– Слушаюсь…

– Стефани! Прости меня… прости, пожалуйста!

Арестантка, кажется, наконец-то поняла, что всё происходящее – не сон. И что та девочка, которую она когда-то тяжко обидела, даже не придав этому значения, приехала её освободить.

Поэтому сейчас кинулась и поцеловала ей руку.

– Элина, зачем вы так? Не надо! – Стефани смутилась.

Охранники подхватили арестантку под руки, намереваясь оттащить от дочери Первого Лица, но всех остановил Алексей Рудольфович.

– Элина, она вас уже простила. Идите вещи собирать.

И короткий жест охране – уведите! И в сторону товарища полковника – давайте, уважаемый, и в самом деле – подавайте обед. – А сейчас вы её куда?

То ли товарищ полковник ну очень хотел угодить высоким гостям, то ли все дико проголодались, но обед у начальника колонии показался таким же, как в лучших ресторанах Мошковца. Полный стол, три перемены блюд, местные напитки. Для полного счастья, господин Жмеровский оказался вполне лоялен по части чего покрепче; с большим удовольствием попробовал три вида настоек на местных травах; любезно согласился принять по бутылочке в подарок господину президенту и многоуважаемому Рудольфу Владиленовичу... И вообще – похоже, не такой он суровый начальник, как отец уважаемой Стефани Джорджиевны. Охотно поддерживает разговор на самые разные темы. Ну, полковник и спросил – а куда уважаемые гости собираются отправить бывшую арестантку Грай после освобождения.

Алексей Рудольфович в этом месте вопросительно воззрился на Стефани Джорджиевну. А та…

Чёрт, а действительно – куда девать помилованную бывшую зэчку? Вот сейчас её выпустят из колонии – и? Стефани так хотела поскорее её освободить, что совершенно об этом не подумала. Поэтому сейчас слегка покраснела и столь же вопросительно воззрилась на младшего Жмеровского – Алексей, помоги, пожалуйста! Посоветуй что-нибудь умное.

– Я правильно понимаю, что ей ещё надо будет приехать в колонию, чтобы расписаться в некоторых бумагах? – Жмеровский посмотрел на полковника.

– Так точно, Алексей Рудольфович. Вот, хотя бы – наш бухгалтер должен подсчитать её заработки и подготовить необходимую сумму к выдаче. А Элина должна расписаться в получении.

Жмеровский задумался. Задача вырисовывалась следующая. Бывшую арестантку пока надо поселить где-то недалеко от колонии, но не в публичном месте. Хостелы, общежития – всё исключается. Никакого лишнего шума – и так его уже понаделали сегодняшним приездом. А что, если…

– А монастырь какой-нибудь у вас тут неподалёку есть? Женский?

Полковник только улыбнулся.

– Так точно, Алексей Рудольфович, есть! И именно что женский. Километров тридцать отсюда, довольно глухое место. Кириллов монастырь, настоятельница там мать Евстолия. Та самая… ой!

Он уставился на Стефани. Это же их семейная история.

Газеты в своё время, конечно, разболтали и её. Но, как всегда, больше напутали, чем прояснили.

До пострига, в миру, игуменью Евстолию звали Ева Марковна Лиандер. Единственная из семьи Лиандров, кому удалось остаться живой после... Родная сестра Джорджа Джорджиевича, но какие там отношения – точно никто не знает. Брат и сестра не виделись уже много лет; Джордж не пожелал с ней встретиться даже у нотариуса, когда Ева оформляла дарственную на их бывший общий дом в посёлке Мышино. Формально, конечно, ввиду крайней занятости; прислал принять дар человека с доверенностью. А с другой стороны – всех, кого господин президент считал причастными к трагической истории с Марией Красс, – уже нет в живых. А мать Евстолия жива и здорова, потихоньку отстраивает обитель, когда-то люто разорённую большевиками. И многие богатеи деньги дают на благое дело – а стали бы они это делать, если бы брат Джордж так уж не любил свою сестру Еву?

– Паломников там много бывает? – осведомился Жмеровский.

– Нет. Место достаточно глухое, вдали от больших дорог. Так, заезжают, конечно, группы на автобусах иногда.

– Отлично. Пока Элина поживёт там. Полагаю, мать Евстолия не откажет.

…Они вернулись на следующий день ближе к полудню. Была суббота, так что Первое Лицо встречало их в Лиандрополе. Алексей тяжело вздохнул и шагнул в кабинет Шефа первым.

Действительно как-то скверно вышло.

Стефани настояла – помилованную бывшую инспекторшу они увозили с собой, чтобы временно оставить в Кирилловом монастыре – у них ведь там не только монахини. Ещё есть мирянки, приезжающие в обитель потрудиться во славу Божию – называются, кажется, трудницы. Элине Грай придётся пока побыть одной из них.

Главная проблема была в том, что до этого Стефани никогда не видела свою тётушку Еву, она же игуменья Евстолия, а папа Стефани не выказывал ни малейшего намерения их знакомить. Да и сам с сестрой не общался. И теперь вот так взять – и без его ведома?.. Ему вся эта история с Элиной и так не шибко по душе.

А Стефани... Она почему-то вдохновилась. Алексей, видимо, это знак Судьбы! – так и заявила. Пришло время пообщаться ещё с одной родственницей. Причём ладно бы просто пообщаться.

В монастырь они приехали ближе к вечеру. Коротко переговорить с игуменьей, сдать ей Элину на временное проживание – и обратно в Мошковец. К ночи должны доехать. Но…

Всё закончилось тем, что дочь позвонила папе по спецсвязи, извинилась и попросила – папа, пожалуйста, позволь остаться ночевать в монастыре у тёти Евы; сил никаких нет сейчас ехать домой. Да-да, у них как-то сразу установился контакт. Тётушка и племянница нашли друг друга. Особенно после того, как выяснилось, при каких обстоятельствах Стефани попала в эти края. Истинно христианский поступок, что уж говорить.

Хотя устали действительно сильно. Девочка мгновенно заснула самым сладким сном в монастырской гостинице для трудников. Маленькая комнатка с кроватью и тумбочкой – а ей больше ничего и не надо. В соседнюю такую же комнатку отправился ночевать младший Жмеровский, а в комнатку на противоположной стороне коридора – Элина Грай. Гостиница маленькая, ничего не поделаешь.

Получается, мы с ней ночевали под одним кровом? – это Стефани спросила уже сегодня, когда подъезжали к Мошковцу. Ну да, получается. А что? – не понял младший Жмеровский. А сама не знаю, Алексей. Но, кажется, я вчера сделала что-то хорошее.

Ага. Хорошее. Только папу, кажется, несколько огорчила – уже в третий раз за несколько дней. Тяжело вздохнув, Алексей шагнул в кабинет Шефа.

Джордж выслушал его с каким-то неопределённым выражением на лице. Слушал внимательно, но понравился ему отчёт младшего Жмеровского или нет – поди догадайся. Под конец, впрочем, улыбнулся, подошёл и обнял. Спасибо тебе, Алёша, ты всё сделал правильно. Иди отдыхай, не смею задерживать. За настойку из колонии спасибо – пускай стоит в буфете, красоту создаёт.

Следом за Алексеем Рудольфовичем в кабинет вошла Стефани. Джордж ставил бутылки в буфет, так что стоял ко входу спиной. Дочь, однако, поняла это по-своему: Его Величество в гневе.

Ткнулась ему головой между лопаток и тихо спросила:

– Папа, ты сильно на меня злишься? Я тебя очень обидела, да?– Почему ты так решила, Стеф? – он повернулся к ней лицом.

– Я опять поступила так, как тебе не нравится. Хотя я это не нарочно. Просто не нашлось лучшего места, куда отправить Элину, кроме монастыря. А монастырь… Я не знала, что это тот самый, где тётя Ева.

Отец вдруг рассмеялся.

– Пап, ты чего? – не поняла девочка.

– «Не нашлось лучшего места, куда отправить Элину, кроме монастыря». Ты гениально формулируешь, Стеф. Совсем как когда-то твоя мама... Когда мы познакомились и стали общаться, она взяла – и сформулировала: Джо, ты как будто с Марса ё.нулся.

– Что? – Стефани было одновременно и стрёмно, и дико смешно. Она взяла себе за правило никогда не ругаться матом, но действительно – надо же так сформулировать.

– С Марса ё.нулся! – повторил Джордж. – А ты вот – про монастырь... Дочь, это у тебя наследственное. И вообще…

Стеф стояла перед ним, опустив голову и немного покраснев. Джордж приподнял ей подбородок и заглянул в глаза. Вполне ласково и доброжелательно.

– Я не могу на тебя злиться, Стеф. И знаешь почему?

Дочь отрицательно покачала головой.

– Когда ты пришла ко мне за подписью на указе о помиловании, выяснилось – внешне ты всё больше и больше похожа на Машу. Ну, немного постройнее, и рыжие волосы у тебя иногда попадаются. Это от меня. А вот по характеру ты – Лиандер. И ничего с этим не поделаешь. Генетика, улитка её забодай.

Он крепко обнял девочку. С минуту они просто прижимались друг к другу.

– Пап, я постараюсь больше тебя не расстраивать. Честно-честно! Просто с Элиной… я не знаю, почему, но я не могла поступить по-другому.

– Зато я знаю. Это у тебя от мамы, тоже родовое. Когда мы стали жить с Машей, я начал обустраивать её квартиру. И как-то спросил – чего ей не хватает на кухне? И твоя мама попросила хороший радиоприёмник, а то у неё уже старый и работает через раз. Ну, я ей добыл японскую машинку. Маша была в восторге. По какому поводу столько радости? – спросил я. И выяснилось, что Маша слушает по радио передачу «Ищу тебя». Где люди ищут своих пропавших родственников. Она почему-то продолжала верить, что однажды кто-то начнёт искать девочку Машу, которую в 1957 году подбросили к отделу милиции в городе Варском. Она заранее простила своих биологических родителей, хотя по мне – то, что они с ней сделали, было хуже предательства. Но она простила. Другой вопрос, что Маша была просто хорошей, доброй девушкой, а ты – ты ещё и Лиандер.

– Пап, я честно больше так не буду! Я не хочу быть твоим Политбюро. Просто Элина – это же не про законы какие-нибудь. Это личное.

– Ну, а я о чём? Ты всё равно в конце концов сделаешь по-своему да ещё и прибьёшь оппонента нержавеечной логикой. С особым цинизмом. Одно слово – Стефани Лиандер.

2

…Внезапное, мгновенное, но от этого только ещё более обжигающее воспоминание. Последнее свидание с матерью. Середина лета 1984 года. Аномально жаркое лето в тот год выдалось. Хотя… ему тогда казалось, что пришла вечная зима, которая уже никуда не уйдёт. Машу убили; Стеф неизвестно где; свёрнутую шею Машиного убийцы суд только что оценил ещё в семь лет Варского централа. А Гертруда Лиандер наконец-то прорвалась на свидание к сыну. Странно, но он не запомнил лица матери на том свидании. Хотя она тогда не выдержала – разрыдалась. Просила прощения и рассказывала, что уже которую ночь почти не спит – ей снится Маша. Даже после того, как Гертруда сходила на кладбище, на свежую могилку.

– Правильно снится! – бросил ей тогда Джордж. – Нечего Иуде на Голгофе делать!

Бывшая твердокаменная атеистка и член КПСС Гертруда всё поняла правильно. И про Иуду, и про Голгофу. Со свидания её увезла скорая, а затем... Она скончалась в сумасшедшем доме.

А Джордж забыл. Какое-то необычное свойство памяти. Точно так же, как в случае с фабричным комсоргом, домогавшимся Маши. После того случая он вскоре уволился с фабрики и исчез из Варского. Не всплыл даже на суде 1982 года, где эпизод о трёх тысячах марок вообще не фигурировал в деле. И поэтому…

Это была какая-то рабочая поездка по стране. Дальний провинциальный регион. Типичная встреча господина президента хлебом-солью. Местный губернатор произносит полагающиеся случаю красивые слова, а в его свите... Было видно, что какой-то чинуша буквально дрожит от страха. Вот в самом что ни на есть прямом смысле этих слов. Мелко-мелко трясётся, а на белой рубашке видны следы пота. Рожа... Смазливая, ничем не приметная чиновничья рожа. Серенький пиджачок, довольно плохо скрывающий пузо.

Это у вас кто? – уже потом, на банкете в областной администрации поинтересовался высочайший гость. А это наш председатель общественной палаты.

А, ну да. Надо же было куда-то пристраивать всех этих болтунов, навесивших на себя яркие ярлычки: «интеллигенция», «творческие люди», «властители дум»... Ну, он и придумал. В довесок к региональным парламентам ввели ещё и общественные палаты – дискуссионные клубы, где лучшие люди города должны строить прожекты городского светлого будущего. Удивительное дело – иногда они даже выдавали какие-то приличные мысли. Но чаще – самозабвенно предавались моральной мастурбации на светлые образы себя любимых. Все их постановления и решения носили исключительно рекомендательный характер, но когда и где наша творческая интеллигенция занималась реальными делами? Собраться, поморщить лобики, покряхтеть о благе Отечества... А тут ещё всем выдали удостоверения с гербом и значки почти как у настоящих депутатов – член общественной палаты.

Много ли холопу для восторга надо?

А он у вас откуда такой замечательный? – поинтересовался высочайший гость. В минуту доставили краткую биографическую справку. Из комсомольских работников, первое образование – Высшая партийная школа, второе… карьеру начинал комсомольским организатором на Варском швейном комбинате, откуда в 1980 году переведён... Что?!

Он его забыл. От слова совсем. А чиновник… похоже, он тоже внимательно читал перестроечные газеты, описывавшие криминальные подвиги депутата Лиандра. И сейчас трясся от ужаса, ожидая расправы.

Живи, скотина. За одно преступление два раза не наказывают. Ты честно выплатил тогда три тысячи и отстал от Маши.

Точно так же он забыл и мать. Пока не... Да. Разумеется. Опять Стефани.

Он вернулся в реальность. Самый конец ХХ столетия. Город Мошковец. Семнадцатая квартира. Господин Президент Северной Федерации вернулся с работы домой, отужинал и сидит в домашнем кабинете, беседуя со старшей дочерью. Стефани сегодня вернулась из очередной поездки в Кириллов монастырь и рассказывает о том, что видела.

Она как-то удивительно быстро наладила отношения с тётушкой Евой, она же – матушка Евстолия, игуменья. В обитель ездила нечасто, но почти всякий раз оставалась ночевать. А потом охотно делилась впечатлениями. Монастырь – это же вообще какой-то свой, особый мир. Жизнь по своим правилам. Конечно, очень специфическая и тяжёлая для городского обывателя, но в ней есть и много хорошего. И Бог там какой-то свой, особенный. И Матушка Заступница – Пресвятая Богородица. И вообще... Папа, как ты отнесёшься, если я крещусь? Джордж тогда усмехнулся – это тебе надо с папой Давидом решать. Я-то сам крещёный, а вот еврей Мазалецкий – он, кажется, с каждым годом всё чаще ходит в питерскую синагогу. Но если ты хочешь – обратись хотя бы к отцу Феогносту; он плохого не посоветует. Нет, папа, я имела в виду – креститься в Нордландской православной церкви. Хотя папа Давид… это да. Стефани тогда вздохнула, и больше они о крещении не говорили. По крайней мере, до сего времени.

Сегодня тётя Ева показала племяннице тот участок монастыря, куда гостей не допускали. Особо выгороженное пространство прямо за покоями матушки игуменьи. Крохотный пятачок земли, а на нём – покаянный крест и три холмика земли. Марк Лиандер, Гертруда Лиандер и Джозеф Лиандер.

Проговорив всё это, дочь отвела взгляд. Джордж улыбнулся и потрепал её по щеке – не надо бояться, я в курсе. Неужели ты думаешь, что в своё время мне не сообщили о запросах из Кириллова монастыря в минюст? Игуменья просила помочь найти место захоронения гражданина Лиандра М. Ф., расстрелянного в 1985 году за хищения социалистической собственности в особо крупных размерах. В соответствии с законом, тела казнённых выдаче родственникам для захоронения не подлежали. Поэтому – да, дочь, я сам, лично, дал словесное указание – помочь найти тело. Я не воюю с мёртвыми, Стефани. Если твоей тёте зачем-то понадобилось это семейное кладбище прямо у себя под окнами – то пусть будет.

– Пап, я за них помолилась! – совсем тихим голосом сообщила Стефани. Как будто в преступлении сознавалась.

И вот после этого – воспоминание. Нечего Иуде на Голгофе делать!

– Пап?..

Всё, возвращайся в реальность. Ты сидишь у себя дома, а рядом с тобой – дочь, которая опасается, что ты сейчас обидишься.

– Помолилась – и умница! – он улыбнулся девушке.

– А ты не против, если я закажу по ним заупокойную? У нас, здесь?

– Заупокойную – по трём атеистам из актива КПСС? Хотя… в Нордландской церкви и не таких отпевали. Но вообще – проконсультируйся лучше с отцом Феогностом. Я в этих делах мало что понимаю. Знаю только, что личную молитву, от себя, можно возносить за кого угодно, хоть за идейного сатаниста. А церковная служба… впрочем, тебе, если попросишь, вряд ли откажут. Особенно наши наследнички Святейшего Синода.

– Понимаешь, пап... Я не знаю, как это объяснить. Но мне кажется, что своей смертью они многое искупили. И, наверное, можно за них помолиться. Особенно за бабушку…

Джордж всё понял. Встал из-за стола, подошёл к Чёрному Георгию, отодвинул икону и открыл сейф. Порылся там и извлёк пухлую папку. Полистал, нашёл нужные страницы. Подошёл обратно к столу, взял бритву для резки бумаг и вырезал некоторые листы. Протянул дочери.

– Папа, что это? Что ты делаешь? – опешила девушка. – Это, наверное, какой-то важный документ? Зачем ты его?..

– Это – моё уголовное дело 1982 года. Я там помню каждую строчку, так что мне эти листочки... Тебе они сейчас нужнее, Стефани. Это – всё, что я думаю о твоей бабушке Гертруде. Ты имеешь полное право на другое мнение, но... В общем, давай закроем этот вопрос. Если тебе требуется какое-то моё разрешение – то я тебе его даю. Ты можешь сколько угодно ездить к ним на могилки в Кириллов монастырь, заказывать любые заупокойные и молиться за них. Ничего не имею против.

Он засунул папку обратно в сейф. Стефани разглядывала листки.

Три листочка, исписанных ровным канцелярским почерком от руки. Протокол допроса свидетельницы Гертруды Феликсовны Лиандер. Она подтвердила всё. Да, я давно замечала за моим сыном Лиандром Д. М. антисоветские настроения. Также он всегда хотел жить лучше, чем люди вокруг, любил предметы роскоши, особенно модную западную одежду. Отношения в семье были напряжённые, он уехал в неизвестном направлении сразу после окончания школы и получения аттестата. Где находится сейчас и чем занимается – не знаю. И ниже, кривым каким-то почерком, другими чернилами: «С моих слов записано верно. Мною прочитано. Г. Лиандер».

Стефани протянула листки обратно.

– Оставь у себя, дочка. Я и так их помню. Всё, что там написано.

…Агран только бровью повёл – и секретарь исчез, понимающе кивнув. Шеф занят, ни с кем не соединять.

– Стефани? Проходи, проходи. Чем обязан? Почаёвничаем?

Руководитель Службы безопасности президента усадил гостью в кресло напротив и лично занялся чаем.

– Дядя Рудольф, помогите!

– Всем, чем смогу – обязательно! Что у тебя приключилось?

– Вот. И вот.

Гостья положила перед ним на стол две тоненькие папочки.

– Эти документы мне отдал папа два месяца назад. Эти – дала тётя Ева, вы потом верните, пожалуйста.

Взглянув на бумаги, Жмеровский только присвистнул. Документы от тёти Евы – так, чушь. Какие-то стародавние анкеты, которые Гертруда Лиандер заполняла при перерегистрации партийного билета. Заполнить обязательно своей рукой: ФИО, время и место рождения, образование, время вступления в комсомол и в

КПСС... Число, личная подпись. А вот то, что дал папа… – Стефани, он тебе сам это дал?

– Сам, лично. Вырезал из дела и отдал. Говорит – тебе они теперь нужнее.

– Ну, допустим... А зачем они тебе вдруг понадобились?

Листки допроса Гертруды Лиандер по делу её младшего сына. О праве не свидетельствовать против близкого родственника – предупреждена. Даю согласие на дачу показаний. В этом месте – отдельная подпись допрошенной.

– Дядя Рудольф, я даже не знаю, как вам объяснить... Вот эти бумаги – их словно писали разные люди. Почерк какой-то совершенно другой. Я вижу, что анкета – 1977 года, а протокол – 1982го, но… не меняется же почерк так сильно за пять лет? Вот я и хочу понять. У вас ведь есть эксперты по почерку? Помогите!

– Тебе требуется официальное заключение графолога? А на какой предмет? Если я отдам на официальную экспертизу, то надо указать – зачем.

– Мне для себя… понять. Мне кажется, что... То ли это подделка, то ли... Можно как-то установить… не знаю… в каком состоянии бабушка подписывала протокол допроса?

– Ну, тут я тебе и без экспертов всё объясню. Почерк в обоих документах – один и тот же. Особенности написания букв одни и те же и там и здесь, прямо в глаза бросаются. Это не подделка.

Твоя бабушка Гертруда действительно лично подписала донос на твоего папу.

Гостья отхлебнула чаю и отвернулась. Хозяин кабинета всё понял и протянул ей платок – вытри слёзы, я всё понимаю. А пока Стефани тихо плакала, он внимательно рассматривал обе бумаги. Потом, когда девушка подняла на него глаза, заговорил.

– Стеф, я ведь тоже не посвящён в детали. Если ты хочешь каких-то подробностей, касающихся твоей бабушки, то я их не знаю. А что вижу из этих документов… вот смотри. Буквы кривые, строчки кривые, общего наклона букв нет. Скорее всего, Гертруду заставили подписать протокол вопреки её воле. Она его подписывала, пребывая в крайнем волнении и, похоже, с крайней неохотой. Но если учесть, что дело твоего папы начинали в КГБ, то... У них есть масса способов заставить человека подписать любые бумаги. Это то, что увидел я. Если тебе нужны более подробные сведения – то оставь документы, я найду подходящего эксперта-графолога. Он напишет подробнее.

– Спасибо, дядя Рудольф. Не надо. Спасибо, что помогли.

Девушка сложила документы обратно в папочки. Когда хозяин кабинета встал из-за стола и пошёл её провожать, Стефани умоляюще на него посмотрела:

– Дядя Рудольф, пожалуйста, не говорите папе, зачем я к вам приходила. Я ещё сама не знаю, как с ним об этом поговорить…

Чертовка! – ухмыльнулся Жмеровский про себя, провожая гостью взглядом. Вот она выходит из здания. Вот садится в неприметную скромную иномарку без опознавательных знаков. Но водитель там – спецслужбист. И его служебный долг – сообщить господину президенту, что Стефани Джорджиевна сегодня пожелала заехать в Службу безопасности главы государства и там встречалась с Рудольфом Владиленовичем. Может, Джо и вовсе ничего спрашивать об этом не станет, а может…

Дожил, блин, на старости лет. Придётся что-то врать и придумывать. Потому что... Он ей обещал. И она ему поверила. Чертовка. Джо говорит, что с каждым годом она всё больше похожа на Машу. Если Маша была такая же – то понятно, почему у Джо как снесло от неё крышу, так и до сих пор не отпускает. Рудольф пообещал Стефани. Ликвидатор, ты что, до сих пор способен кого-нибудь полюбить или хотя бы пожалеть? Так, чтобы обмануть этого человека было просто стыдно? Блин, хоть садись – и пиши заявление по собственному желанию. Полная профнепригодность же.

А с другой стороны – она его дочь. Любимая дочь. Её он рано или поздно всё равно простит. А простит ли она, если сегодня её обманешь? Тебе оно надо? Опять же – вспомнился рассказ Лёшки о том, как эта девочка разговаривала с начальником колонии.

Вам что, подпись не нравится? Исполняйте! Генофонд, однако!

Джо в итоге так ничего и не спросил. Ну и слава богу!

– Пап, это тебе!

Стефани протянула ему конверт. Приглашение. Мошковецкий государственный педагогический университет имеет честь пригласить Вас на торжественный вечер по случаю Дня учителя.

А, ну да.

Старшая дочь поступила в педагогический. С чего вдруг? В какой-то степени Джордж сам её к этому подтолкнул. Стефани не раз с восторгом рассматривала портреты родителей Жозефины, которые он когда-то нарисовал по фотографиям. Часами могла перебирать фото, по которым он их рисовал. Самым безбожным образом, в мелких деталях, расспрашивала Финку о её маме и папе – как они жили, чем интересовались, как проводили время в семье? Что говорили о работе в школе? «Стеф, только не пытайся из своей будущей дочери насильно вырастить учительницу!» – в конце концов рассмеялась вторая жена Джорджа. А так – всё нормально, хорошая профессия.

В списке группы она значилась по паспорту – Красс, Стефани Джорджиевна. Но не прислать приглашение господину Лиандру, хотя бы чтобы напомнить о себе? Нет, это фантастика. «С глубоким уважением и наилучшими пожеланиями. Ректор Мошковецкого государственного педагогического университета…» Нет, а что? Пиар-служба господина президента работает прекрасно. Нет ни одного праздника, где глава государства не был бы с народом. Причём предпочитает как раз неформальные мероприятия. Вдруг на День учителя надумает посетить торжественный вечер в МПГУ?

Кстати, а почему бы и нет? Надо посмотреть – есть ли в рабочем графике что-то такое, что совсем нельзя отменить или отложить в день университетского торжества.

– Спасибо! Точно обещать не могу, но идея мне нравится. Главное, чтобы они там меня выдающимся педагогом не объявили – с

десятью классами образования… Дочь рассмеялась.

– Ты – выдающийся педагог-самоучка. Воспитываешь целое государство.

– Пытаюсь, дочь, пытаюсь. Их воспитать... А, не будем о грустном. Что ещё у тебя интересного случилось?

– Нам сочинение задали написать. По методике воспитания. «Что можно простить?». Ты как думаешь – что можно простить?

– Говорят, был такой Иисус Иосифович Христос – он умел прощать всё. И даже во время своей казни просил Всевышнего: прости им, отче, ибо не ведают, что творят. Но Иисуса Иосифовича таки распяли, и до сего времени желающих повторить его эксперимент со всепрощением не нашлось.

– Я вот тоже пока не знаю, что написать... У тебя есть вещи, которые ты совсем-совсем не можешь простить? Вот вообще никому?

– Осознанное предательство.

– А бывает ещё и неосознанное?

– Легко. Скажем, можно воспользоваться доверием. Представь, что у тебя есть закадычная подружка. А на дворе тридцать седьмой год. Но подружка – ну, свой человек, и всё тут. И однажды ты с ней разговариваешь, и этак, мимоходом, без задней мысли – а вчера папа с работы такой анекдот про товарища Стального притащил, мы всей семьёй хохотали. Сказала – и забыла. А подружка возвращается домой и пишет донос в НКВД на твоего папу. В чистом виде неосознанное предательство тобой отца. Ну, или совсем просто – на любого человека всегда можно найти какую-нибудь сыворотку правды, и он расскажет всё, что в нормальном состоянии не рассказал бы никогда.

– А что делать, если предательство неосознанное? В этом случае можно человека простить?

– Не знаю, Стеф. Всё индивидуально. В некоторых случаях, наверное, можно. Хотя на кой чёрт нужна жизнь с предателем? А если предал по глупости или по неведению – то зачем жизнь с дураком? Для дураков есть специальные интернаты – там пускай дураки и живут.

– А если человека перед предательством пытали и он не выдержал?

– Хм... Хороший вопрос. Во всяком случае, я бы такого человека навсегда удалил из своей жизни. Может быть, не стал бы ему мстить, но уж точно – сделал бы так, чтобы он больше нигде и никогда не попадался мне на глаза. Ни по какому поводу. Даже с извинениями. Убирайся вон – и доживай свою жизнь, как знаешь. А если встретишься у меня на пути ещё раз – то извини, но я решу вопрос окончательно.

– А что бы ты стал делать, если раньше человек тебе сделал что-то очень хорошее… например, спас жизнь… а потом не выдержал пыток и предал?

– Чёрт его знает. Никогда с таким не сталкивался. Меня или предавали вполне осознанно, или… не могу же я считать предателем, например, мента Эринга, строившего мне козни всё время, пока президентом был Эльцер. Эринг мне клятв верности не приносил. Совсем наоборот – он тоже боролся за внимание и благорасположение Бария Никалозовича, а я ему был конкурентом.

И поэтому до самого октября девяносто третьего он был мне открытым врагом. Но не предателем.

– А бабушка? Она разве не предала тебя под пыткой? А потом не выдержала и сошла с ума?

Дочь испуганно опустила взгляд. А Джордж расхохотался. Нет, на неё невозможно злиться. Маша, чистая Маша. Что на сердце – то и в разговоре, причём прорывается в самый неожиданный момент.

– Пап, прости, я не хотела…

– Сам знаю, Стеф, что не хотела. Генофонд не пропьёшь. Это у тебя наследственное. Тебя до сих пор беспокоит история твоей бабушки? Присаживайся, поговорим. Чем смогу – помогу. Начни с начала, а там уж разберёмся.

Стараясь не смотреть на Джорджа, девушка рассказала о поездке к Аграну и о разговоре об особенностях почерка Гертруды на разных документах.

– Пап, похоже, те, кто стряпал твоё дело, издевались над ней ничуть не меньше… – Я так не думаю.

– Почему?

– Вторая подпись. Отдельная подпись под обязательным разъяснением о праве не свидетельствовать против близкого родственника. Она расписалась – и продолжила давать показания. А что касается кривого почерка – он свидетельствует только о волнении. А вот отчего случилось то волнение... Рудольф не допускал варианта, что она подписывала тот протокол в радостном волнении? Я ведь не оправдал её надежд. Гертруда хотела вырастить сына по заветам своей любимой компартии, а ей – х.р на рыло.

Дочь сидела, поражённая этой репликой.

– Пап… ты всерьёз веришь в то, что говоришь?

– Я не могу этого исключать. Да и какая разница – тряслась она тогда от злорадства или от ужаса? Что случилось – то случилось. Подпись есть. Та же Ева – если захотела, то не стала мараться об это дело. Оказалось, это не так и сложно. Взяла и уехала после окончания школы учиться в институт в другой город – и всё. Уже пять лет живу отдельно от семьи, дома бываю редко, что там происходит – ничего не знаю. Показаний по существу никаких дать не могу. А Гертруда – дала.

– Но после? Потом? Она же…

– Она расплатилась за всё. У меня к ней нет вопросов. Если ты считаешь, что твоя бабушка была хорошим человеком – не собираюсь тебя переубеждать. Хочешь повесить себе на стенку её фото или портрет – пожалуйста. Если тебя беспокоило только это – то выкинь из головы. И вообще – поменьше заморачивайся вопросом, как я отнесусь к тому или к сему. Не надо жить мою жизнь, дочка, живи собственную.

– То есть ты всё-таки не можешь её простить?

– Нет, Стеф, не могу. Хотя бы по формальным признакам. Как ты себе представляешь эту процедуру – я прощаю мертвеца?

– Не знаю... Может, помолиться за упокой её души? Или покаяться?

– Покаяться в чём? Она сама выбрала свой путь и сама его прошла – до логического итога в психушке. Я не заставлял её ходить этой дорогой. Сама, всё сама. Осознанно и добровольно.

– Наверное…

Стефани не знала, что ответить.

– И ещё есть одна вещь, дочка. Некоторых людей надо просто вычёркивать из жизни. Просто взять – и вычеркнуть. Ну да, была такая строчка в биографии. Переверни страницу и пиши новый абзац. Я их всех вычеркнул. И не имею ни малейшего желания их воскрешать в своей памяти. Помню, поэтому не люблю и не скорблю. И хватит с них.

Дочь тяжело вздохнула.

– Ты не согласна, моя идеалистка? – Джордж улыбнулся девушке.

– Не знаю, папа... Если ты не хочешь кого-то вспоминать и прощать – это твоё полное право. Но… они же предки. Не могу я быть только дочерью Лиандра. Был же и ещё кто-то – до тебя?

И вот просто взять – и забыть…

О да! Вот это можно понять. Когда Стефани возвращалась к родному отцу от приёмного, то самую дельную мысль высказала Стешка – пусть девочка возьмёт фамилию мамы. Тем более первоначально её так и записали. С тех пор она была Стефани Джорджиевна Красс, но... Даже приглашения господину президенту ректор педуниверситета передаёт через студентку Красс. Дочь Лиандра! А девушке только-только должно исполниться 18 лет, нормальный такой максимализм молодости. Она хочет быть Стефани сама по себе. И поэтому – ей захотелось предков. Кого-то ещё, кроме папы. Хоть беспутную бабку-предательницу, которую её фанатичная вера в красную идею довела до смерти в психушке.

– Не надо никого забывать, Стеф. Наоборот. Надо помнить всех и каждого. По делам и заслугам. Другой вопрос, что наши мудаки как всегда – довели идею до идиотизма. Попробуй плюнуть на могилу прадедушки-засранца – тут же выскакивает сводный хор дебилов, завывающих об иванах, не помнящих родства. Это, мол, говно – но это наше говно. А мне такого наследия предков – ни даром не нать, ни с деньгами не нать. Жила-была на белом свете Гертруда, свято верила в светлое коммунистическое будущее всего человечества. В соответствии со своими идеалами строила личную жизнь, заодно уродуя жизни своих близких. Потом что-то пошло не так – померла в середине восьмидесятых. Дожила бы до девяносто первого – наверное, повесилась бы, глянув по телевизору, как её родной сын добивает советское государство. Что ни разу не повод то государство не добить. С моральной точки зрения вопрос закрыт. А если хочешь знаний, кто были твои предки – то пожалуйста. Целиком одобряю и поддерживаю. Тем более не одни же засранцы были у меня в роду.

Утром к завтраку Стеф вышла невыспавшаяся и расстроенная. Решительно запустила в мусорное ведро комок бумаги – несколько смятых листков, на которых угадывались её записи от руки, чаще всего исправленные и перечёркнутые.

– Дочка, что с тобой?

– Сочинение… – грустно вздохнула девушка. – Половину ночи я честно пыталась написать сочинение на тему «Что можно простить».

– И что – всё так плохо? Никак не можешь решить этот вопрос?

– Не могу. Потому что... Наверное, иногда можно простить даже умышленное предательство. Хотя вообще-то его простить нельзя, ты был прав.

Джордж грустно вздохнул. Стефани выбрала себе учёбу и будущую работу именно по призванию. Она уже год учится в педагогическом, и ей это нравится. Ей интересно. И, разумеется, если уж их группе задали написать сочинение – она должна написать хорошее сочинение. А тема такая, что чёрт ногу сломит.

– «И милость к падшим призывал»!

Финка. Она тоже наслаждалась семейным завтраком. И вот, не отрываясь от еды, выдала цитату из классика.

– Что? – не понял Джордж.

– «И милость к падшим призывал»! – повторила жена. – Даже если ты не можешь простить осознанное предательство, то, во всяком случае, даже осознанный предатель иногда достоин жалости. Я как-то так думаю.

Часть 7 - 2

3

Да, пожалуй, это будет идеальный вариант – принять армяшку в Лиандрополе, на лужайке перед домом. Поставить на улице маленький стол и несколько раскладных стульев. Неизвестно, как дальше сложатся их отношения, но на первый раз – достаточно разговора на лужайке.

Его зовут Тигран Арсенович Карасян. Ему 76 лет от роду.

Гражданин Армении, там же и живёт. Пенсионер. Пятеро взрослых детей от многолетнего законного брака. Вдовец. По-нашему говорит вполне хорошо – советская империя умела обучать туземцев государствообразующему языку. Высшее образование – в прошлом был архитектором. В середине пятидесятых более года был в рабочей командировке в городке Варском, где участвовал в реконструкции центра города. Тот ресторанчик в бывшей монастырской трапезной, где Джордж пил медовуху с Машей, и торговые ряды, где он продавал деревянные игрушки – в некотором роде творение и старика Карасяна тоже. А ещё – за год с лишним он не мог не закрутить внебрачной связи с местной жительницей. Так что он ещё и отец Маши, и дедушка Стефани. Экспертиза подтвердила – армянин и старшая дочь Джорджа близкие родственники по крови.

А вот сам виноват – не только одобрил, но и поддержал стремление Стефани заняться поисками родственников. Хотя первые полгода она занималась исключительно родителями Джорджа. А там... Ещё в 1991-м, когда он возглавил Службу безопасности президента Эльцера – вмиг нашлись десятки ветеранов партийного аппарата, прибежавших выразить почтение. А я ведь, Джордж Джорджиевич, ещё вашего деда помню. На моих глазах стал сначала кандидатом в члены, а потом – и членом ЦК КПСС. Я даже имел счастье его рекомендовать. И по работе помню – один из лучших людей в Центральном комитете был…

Джордж выслушивал эти истории благосклонно, хотя и с усмешкой – врут, как очевидцы. Случись завтра отставка – с тем же самым придыханием будут вспоминать, как на жулике, воре и развратнике Лиандре-дедушке пробы было ставить негде. Но пока внук руководит охраной Эльцера – о, что вы! Лучший работник был в Центральном комитете. Ни одному просителю не отказал, и самого последнего дворника принимал запросто, и письма трудящихся всегда лично читал. А что прочесть не успевал – в том я, рассказчик этой о.уительной истории, всегда товарищу Лиандру помогал. А он меня ценил и считал своим первым помощником.

Десять лет спустя число стариков-мемуаристов естественным образом уменьшилось, зато воспоминания недовымерших стали куда цветистее. Тем более что дочь господина президента слушала гораздо внимательнее и доверяла рассказчикам куда больше.

Потом она съездила в посёлок Мышино и переночевала в бывшем доме Марка Лиандра. И когда Джордж поинтересовался, что дочь хочет в подарок на совершеннолетие, и не купить ли Стефани по такому поводу отдельную квартиру – она попросила переписать на неё деревенский дом. Потому что летом там, наверное, очень хорошо жить. Места красивые. И, честно сказать, он вздохнул тогда с облегчением – вот и определилось, что делать с родительской недвижимостью. Потому что один только геморрой с бывшей председательской избой. Стоит посреди живописного посёлка дом с усадьбой, обнесён высоченным глухим железным забором. У хозяина вызывает исключительно неприятные воспоминания, и в то же время отдать приказ снести – вот мешает чтото, и всё тут. А теперь... Можно ли подарить недвижку дочке на 18-летие? Да хоть сейчас. Бери и владей.

…Первым делом она снесла глухой железный забор и восстановила резной деревянный. Вид за забором пока ещё не очень: дому нужна реконструкция, сад порядочно одичал – но всяко лучше, чем было. Видно, что тут тоже люди живут, хотя бы во время дачного сезона. А не мертвечина за глухой оградой.

А потом выплыло.

Однажды Стефани показала ему старую газетёнку. Когда-то это была просто жёлтая помойная писанина, теперь она пожелтела ещё и физически – от времени. Похабный листок в 1993 году выпускался сторонниками Верховного Совета. Стандартный набор агиток: рыдания по совку, который они потеряли; ругательства по адресу президента Эльцера и команды реформаторов... И, конечно, чернуха. Много чернухи из биографий президента и его сторонников.

Статейку о скелетах из шкафа начальника Службы безопасности президента наваял Александр Невзрачный. Что и говорить, с яйцами был писака. Не побоялся. Когда бы той октябрьской ночью его не пристрелили – мог бы, наверное, принести немало пользы, издеваясь над идеологическими оппонентами господина президента. Хлёстко. Ёмко. Цинично. Не в бровь, а в глаз. Сильный, опасный, смелый враг. Поэтому сегодня Джордж вспоминал этого репортёра с уважением.

Один маленький абзац, две-три строчки. Когда к господину Лиандру явилась мать его любовницы Марии Красс, господин Лиандер, по своей доброй традиции, отправил старушку на тот свет, отравив суррогатным алкоголем. Что и говорить – к написанию того текста репортёр Невзрачный подготовился основательно.

А сегодня Стефани протягивала ему газету и не знала, как спросить и при этом не обидеть отца. Папа, это что? Это клевета или... Или ты действительно встречался с мамой моей мамы?

Всё равно ведь докопается! – вздохнул Джордж. И рассказал дочери о той встрече.

Это был 1990 год. Частное охранное предприятие «Беркут» только-только всерьёз встало на ноги и начало работать на полную мощность. Они взяли у горисполкома в аренду на 49 лет тот самый старинный особнячок, сделали в нём ремонт. Красивый кабинет, мало-помалу обставлявшийся стильной западной офисной мебелью и оргтехникой, у исполнительного директора товарища Лиандра Д. Д. уже был, а секретарши ещё не было. Поэтому с посетителями он встречался в основном лично.

Это был ноябрь. Какой-то на редкость слякотный и мрачный день; осень уже переходила в зиму. И, как часто бывало в последнее время, лёгкое, но дико неприятное похмелье с утра. Джордж с тоской косился на шкаф в дальнем углу кабинета, где стояла початая бутылка виски – подарок американских друзей. Но – после обеда расширенное совещание у генерального директора Жмеровского, а Рудольфу и так дико не нравится образ жизни Джорджа. Прямо о необходимости бросать пить ещё не говорит, но намекает. Во время совещания, сидя рядом, обязательно почувствует запах и очень выразительно посмотрит с осуждением.

Ну его на.рен; потерпим до после обеда.

В красивый кабинет пропустили некрасивую женщину. Вернее, когда-то давно она явно была если не красива, то, как минимум, привлекательна. И наверняка пользовалась вниманием у мужчин. Взгляд художника не обманешь. Но – это было тогда. Сегодня ей явно было уже за пятьдесят, плюс… да. Последние несколько лет она явно пила. Сильно пила. Джордж снова покосился на виски в шкафу, но уже с опаской – блин, неужели и у меня тем же закончится? Не хотелось бы…

Потасканная, траченная молью и пьющая бывшая соблазнительница мужиков.

– Здравствуйте. Чем обязан? – жестом он предложил гостье присесть.

– Джордж Джорджиевич, я – мать Маши! – выдохнула женщина.

Утро переставало быть томным. Исполнительный директор «Беркута» посмотрел на посетительницу куда внимательнее.

Чёрт её знает. В прошлой жизни она явно была соблазнительной пышечкой и этим походила на Марию. Но – у Маши в роду явно был кто-то южных кровей. А гостья была блондинкой с белой кожей. Да ещё и с поправкой на тридцать с гаком лет и на алкоголизм.

– Вы хотите сказать – именно вы когда-то родили Марию?

– Да…

Посетительница тяжко вздохнула и пустила скупую слезу, имитируя раскаяние в грехах молодости. На редкость неубедительно.

Ни в чём она не раскаивалась.

– И что вы сделали после того, как родили дочь?

– Джордж Джорджиевич, зачем вы спрашиваете? Вы же и сам всё знаете.

– Затем, что в частном охранном предприятии «Беркут» детям лейтенанта Шмидта не подают. Равно, как и родителям. И если вы пришли ко мне и говорите, что вы – мама Маши, вам придётся это доказать. Итак, что вы сделали после того, как родили дочь?

– Я её… – гостья снова картинно всплакнула, – завернула в одеяло и подбросила к отделению милиции.

– К какому отделению? Где оно находилось? Какой номер?

– В Варском. На улице Строителей Социализма. А какой у него был номер… не помню. Там ещё рядом был книжный магазин.

Там был рядом книжный магазин. И отделение действительно было на улице Строителей Социализма в городке Варском.

– Какого цвета было одеяло, в которое вы её завернули?

– Не помню... Обыкновенное одеяло. Пёстрое какое-то. То ли синее, то ли зелёное. Сине-зелёное какое-то.

В деле о младенце женского пола, подброшенном к отделению милиции, были только чёрно-белые фотографии. А описывать одеяло в подробностях составители протокола поленились: младенец завёрнут в байковое одеяло, изображённое на прилагаемых фотографиях – и точка. Наверное, в реальности оно действительно было сине-зелёным. Во всяком случае, пёстрое и неяркое – это точно.

– Ещё что-нибудь помните?

– Я приколола к одеялу записку. Я назвала девочку Машей. Ну, и написала.

– Записку сами писали?

– А кто же ещё? Сама, всё сама.

Джордж протянул посетительнице лист бумаги.

– Напишите ещё раз то же самое.

Про себя вспомнил добрым словом директора Машиного детдома – благодаря Рейнольду Александровичу та самая записка, изъятая из личного дела сироты Красс, сегодня лежала в сейфе Джорджа.

– Я не помню точно… это давно было.

– Пишите, что помните. О чём вы написали тогда?– Совсем немного. Имя, день рождения Маши… – А когда она родилась?

– 20 марта.

– А год?

– Пятьдесят седьмой. Двадцатое марта пятьдесят седьмого года.

– Всё, больше не отвлекаю. Сосредоточьтесь – и постарайтесь максимально точно воспроизвести. Написать то же самое, что написали тогда.

– Господи, прости меня… Стыдно-то как! Я тогда была молодая, глупая…

В конце концов, она написала записку.

– Вот, возьмите! Господи, какие страшные воспоминания! Я…

Жестом Джордж остановил её речи. Вот вроде бы и причитала-то она недолго – минут от силы пять. Но... Насквозь фальшивые причитания, как будто слизанные с самых мерзких сочинений писателей-деревенщиков. Беспутная колхозная баба коряво и неубедительно изображает скорбь, припоминая грехи молодости. Как только выяснилось, что у дочери, от которой она когда-то так легко отказалась, нашёлся муж – депутат Верховного Совета... О да! Тут же и раскаяние, и сожаления, и показательные рыдания.

– Я отдам вашу записку на экспертизу.

– Какую экспертизу?

– Надо почерк сравнить. Вы или не вы написали ту записку, с которой Машу подкинули к отделению милиции. Если это были вы – мы с вами встретимся ещё раз. Вас вызовут. Не смею более задерживать.

Через пару дней Агран принёс заключение графолога: обе записки написаны одной рукой. Есть явные изменения почерка за тридцать с лишним лет, есть типичные последствия пьянства, но – оба текста писал один человек. И содержание почти одинаковое. Только самая общая информация: «Мария Красс. Родилась 20 марта 1957».

– Рудольф, поговори с ней сам. А я… потом присоединюсь. Не могу. Редко встречал более мерзотную бабу.

Потом он лично уничтожил аудиозапись беседы Аграна с этой… как и назвать-то её? Именовать её «мамой Маши» язык не поворачивается. Один раз послушал – и уничтожил.

Рудольф профессионально её допросил. Марина Петровна её звали. 1932 года рождения. Образование среднее; работала в проектном бюро. Им поручили разработать и осуществить полномасштабную реконструкцию центра городка Варского – городишко надлежало превратить в туристический центр недалеко от столицы. С провинциальным колоритом и вот это всё. Работа большая, трудились всем коллективом, да ещё нескольких специалистов к ним прикомандировали. В частности, молодого, но перспективного архитектора-армянина. Он к тому времени уже был женат, стал отцом, но... Короче, что получилось – то и получилось. Марина отказалась делать аборт, потому что…

Ну да, ну да. Байки про материнский инстинкт будешь рассказывать в райсобесе, выклянчивая у государства пособие на детей. Рудольф расколол её легко. Шантажировать молодого перспективного женатого партийного архитектора внебрачным ребёнком можно всю жизнь. А карьерные виды и заработки там были хорошие. Иное дело, что... Реконструкцию городишки успешно завершили; командировка армянского архитектора закончилась; Марину повстречали в тёмном переулке двое мужчин кавказской внешности и пообещали в следующий раз насадить на ножи. Аборт делать было уже поздно – восьмой месяц беременности. Она родила девочку, завернула в одеяло и подбросила к отделению милиции.

Потом – два бездетных брака, закончившихся громкими разводами; отвратительная репутация на работе; дебют алкоголизма; несколько курсов принудительного лечения... Сегодня ей почти 60; одинокая пьяная старость в нищей квартирке на окраине Мошковца.

А почему Мария Красс? А потому, что у папы девочки была смешная фамилия. Наверное, по-армянски она означает что-то хорошее, но в наших краях... Его звали Карасян. И при нём категорически не рекомендовалось говорить о рыбалке. Потому что «карасём» и «карасиком» его довели до белого каления. А он... Он был красавец мужчина, чем-то похожий на римского полководца. И Марина первая допетрила, чем его покорить. Ты не Карасян, ты – Красс. Ему льстило. Ему нравилось.

Ну, а к Джорджу Джорджиевичу вы зачем пожаловали? Знамо, зачем. В своё время Марина постаралась просто забыть тот неудачный роман с армянином. И девочку, которую она родила и подкинула милиционерам. Пока... Она ведь тоже читает газеты. А историю трагической любви Джорджа Джорджиевича благодаря им теперь знает вся страна. И поэтому... Наверное, за рассказ о происхождении Марии журналисты тоже заплатят? А денег ей сейчас очень надо, потому что одинокая старость, нищенская пенсия и водка втридорога. Но не посоветоваться с Джорджем Джорджиевичем было бы неприлично.

Во время финальной части разговора Лиандер присутствовал лично. Не только слышал, но и видел всё. Ей надо денег. Желательно столько, чтобы хватило пьянствовать всю оставшуюся жизнь. Она на редкость фальшиво и неубедительно имитирует позднее раскаяние. И советуется – с кого удобнее получить за грязную историю о рождении Маши? С любителей сенсаций из жёлто-помойных листков или товарищ депутат Верховного Совета сам готов?..

Это было ещё до того, как любители сенсаций поведали граду и миру о задушенном бывшем начальнике Варского централа и о найденном на пустыре трупе вора в законе, которого напоили «царской водкой». О том, что в свободное от исполнительного директорства в «Беркуте» и депутатства в Верховном Совете время Джордж Джорджиевич с большим энтузиазмом ликвидирует своих обидчиков, Марина в газетах ещё не вычитала. И поэтому чуть не упала в обморок от чрезвычайно выразительного взгляда и тихого голоса, которым товарищ депутат подвёл итог разговору.

– Идти вам к журналистам или нет – исключительно ваше дело, Марина Петровна. Я же могу вам обещать только одно. Вы сейчас пытаетесь меня убедить, что скорбите по Маше и раскаиваетесь в том, что наделали. Так вот. Если однажды история вашего романа с армянским архитектором будет опубликована в газетах, в самое ближайшее время после этого вы сможете лично попросить прощения у вашей дочери.

– Вы хотите сказать, что?..

– Всё, что я хотел сказать, я сказал. Не смею более задерживать.

После этого мерзотная баба исчезла из его жизни навсегда. Надо отдать ей должное – она действительно замолчала. Продолжала пить, но молчала даже пьяная. Её труп нашли около ларька в самом начале девяносто третьего. Купила очередную бутылку самой дешёвой бормотухи; бормотуха оказалась на метиловом спирту. Той же пакостью вместе с Мариной тогда отравились восемь местных алкоголиков; трое оказались в морге, пятеро стали инвалидами. Ларёчника посадили, производителя ядовитой выпивки не нашли. Тело одинокой алкоголички сожгли в городском крематории за счёт города – в очередь с подобранными на улицах мёртвыми бомжами.

А сейчас Джордж в очередной раз сидел у себя в домашнем кабинете, а напротив стояла смущённая дочь. Стефани не хотела обижать папу. И прекрасно знала, что Джордж хочет забыть ту, прошлую жизнь. Но ещё Стефани хотела узнать о своих родственниках. Поэтому она протягивала ему пожелтевшую газетёнку 1993 года и боялась спросить. Папа, так это клевета? Или… ты в самом деле встречался с мамой моей мамы?

– Однажды ко мне пришла женщина, заявившая, что она – мать Маши. Так оно было или нет – не знаю, генетическую экспертизу не делали. Это была пожилая алкоголичка, рассчитывавшая, что я дам ей денег. Я не дал ей денег. А что касается заявления, будто я её отравил... Она ко мне пришла в ноябре девяностого года. Умерла от отравления бормотухой, купленной в каком-то левом ларьке, в январе девяносто третьего. Если бы я считал её своим врагом – она отправилась бы на тот свет гораздо раньше. Вообще не проблема была – убрать одинокую старую пьяницу. Если бы в том была необходимость.

– Пап, а что ты о ней знаешь? Наверное, где-то есть её могила?

– Нет. Она действительно была одинокой алкоголичкой. По-этому после смерти труп сожгли в городском крематории вместе с телами бомжей и прочими неизвестными останками, которые находит милиция. А дальше... Чёрт его знает, что они с тем пеплом делают. Куда-то утилизируют. Или пускают в переработку, на удобрения. Не знаю.

– Человека – на удобрения?

– Я не интересовался, Стеф. Если хочешь – позвони в мэрию Мошковца. Когда им позвонит Стефани Джорджиевна Красс – они ведь наверняка не откажут соединить тебя прямо с мэром, а он наверняка не откажется организовать для тебя индивидуальную экскурсию в городской крематорий. Сама увидишь, что и как там работает.

Дочь тяжко вздохнула. Идеалистка, что возьмёшь.

– Пап, а ты знаешь, как её звали?

– Марина Петровна. С её слов, Машу она назвала Марией именно по схожести имён.

– А фамилия? Красс? Это её фамилия или?..

– Нет, она была такая же Красс, как я – Дэн Сяопин. По её словам, Красс – это было прозвище. Так она называла своего любовника, от которого забеременела.

– А больше она о нём ничего не говорила?

– Не знаю, Стеф. Понимаешь, она была на редкость мерзкой бабой. Лживая, лицемерная тварь. Которая вдруг выяснила, что товарищ Лиандер, депутат Верховного Совета и делегат Съезда народных депутатов СССР, когда-то давно влюбился в её дочь. Которую она подбросила к отделению милиции. И теперь можно попробовать выклянчить себе пожизненное содержание, изобразив раскаяние в грехах молодости. И вообще – вчера была алкоголичка Маринка, а сегодня – тёща Лиандра. Красиво? Короче, второй раз с ней разговаривал Рудольф. Потому что я... Я бы её, наверное, действительно отравил.

…Всё как обычно. Начальник Службы безопасности президента дал поручение секретарю ни с кем не соединять и не беспокоить, после чего сам приготовил чай.

– Дядя Рудольф, пожалуйста, помогите. Тут такое дело…

– Джо мне уже сообщил, Стефани. Ты хочешь подробностей истории Марины?

Девушка кивнула.

– Стеф, а оно тебе надо? Там очень тяжёлая история. Ты точно хочешь всё знать?

– Да! – решительно произнесла гостья.

– Ну, как скажешь. Впрочем, ты всегда можешь сказать – хватит, достаточно. И мы забудем это навсегда.

– Дядя Рудольф, я хочу это услышать.

– Вот-вот. Джо мне так и сказал – расскажи ей всё, что знаешь, она всё равно докопается…

– Дядя Рудольф, мне это важно. Сама пока не знаю зачем, но…

– Тогда рассказываю. Что касается Марины. Похоже, именно она и была твоей бабушкой. Экспертизу ДНК не делали – для этого надо было бы проводить очередную эксгумацию останков твоей мамы, а Джо за такое пристрелил бы лично. Но была экспертиза почерка. Марию подбросили в милицию с запиской – имя и дата рождения. По требованию твоего папы Марина написала вторую такую же записку. Обе написаны одной рукой.

– А про неё известно что-нибудь ещё? Или только то, что она стала пьяницей?

– Известно. Я лично и выяснял. Биография как биография. Марина Петровна родилась в 1932 году, в глухой деревеньке. Нищий советский колхоз. Какое там было детство – можно догадаться. Наверное, там из неё и сделали законченного морального урода. Образование – колхозная школа-семилетка и школа фабрично-заводского обучения. Пристроилась в проектное бюро в Варском на исполнительскую должностишку. По отзывам коллег, отличалась жадностью, беспринципностью и чисто деревенским хамством. Легко выгнать Маринку из нищего колхоза – поди выгони колхоз из Маринки…

Гостья опустила глаза и отвернулась. Вот-вот заплачет.

– Стеф, может, достаточно? Я ведь всё понимаю – каково тебе сейчас это слушать. Может, ну его на.рен, а? Попьём сейчас чаю и…

– Продолжайте, дядя Рудольф. Мне надо это знать.

– Как хочешь. Дальше... Проектному бюро поручили разработать план масштабной реконструкции исторического центра городишки Варского. На пятьдесят седьмой год наметили проведение всемирного фестиваля молодёжи и студентов – первое массовое международное мероприятие в СССР. Надо было показать дружелюбие и миролюбие Страны Советов. Из городишки под столицей решили сделать такую лубочную национальную провинцию с огромным рынком, где торгуют сувенирами. Помогать в разработке проекта пригласили архитекторов и инженеров со всей страны. В том числе и того, кто стал твоим дедушкой, Стефани.

– Вам удалось узнать его имя?

– Дело несложное. Марина назвала фамилию, а дальше – пара запросов в строительные и проектные организации… – Вы знаете, кто он? Скажите!

– Он армянин. Фамилия – Карасян. С такой фамилией над ним в наших краях дико хохотали. А Марина поняла, как можно на этом сыграть. Она стала называть его Крассом. Ему льстило. У них начался роман. Марина залетела и попыталась шантажировать армянского гастролёра – он ведь был и женат, и отцом успел стать, и член партии. Тебе сейчас сложно представить, что такое комитет партийного контроля и разбор на заседании партийной ячейки по обвинению в аморалке. Но – армянин оказался не дурак; Марину успокоили. Аборт было делать поздно. Тогда она родила твою маму и подбросила к отделению милиции. Потом попыталась сделать вид, что ничего не было. Выскочила замуж. Развелась. Снова выскочила. Снова развелась. Я смотрел материалы судебных дел о разводах – в обоих случаях почти одно и то же. Глупая, злобная, до крайности алчная баба-кровосос. В голодном

колхозном детстве пряниками недокормили… – А Карасян? О нём вы что-нибудь узнали?

– И не пытался даже. Твоему папе он был не нужен от слова совсем. Он ведь, скорее всего, до сих пор не знает, что у него тогда родилась дочка, что назвали её Машей... Его командировка в Варский закончилась месяца за два до того, как Марина родила твою маму. Так что он оттуда по-быстрому свалил, а сегодня, наверное, вздрагивает, когда слышит слово «Варский». Нервов-то твоя бабуля ему явно помотала... Если, конечно, он сейчас вообще жив. Столько лет прошло…

– Дядя Рудольф, а можно что-то узнать?

– Стеф, а ты точно этого хочешь? Может, ну его к чёрту? Нафиг тебе становиться из Стефани Джорджиевны Красс Стефани Джорджиевной Карасян?

Посмотрев на гостью, Жмеровский не выдержал. Человек всё-таки, живой. Встал из-за стола, подошёл, обнял девушку.

– Ну-ну, не расстраивайся. Если ты очень просишь – я тебе его найду. Хотя сейчас он если и жив, то уже старик. А что касается твоей бабушки... Знаешь, что ещё пришло мне в голову, когда я собирал на неё материалы? Там же надо было составить психологический портрет. Так вот. Твой папа не любил разговоров о своей жизни с твоей мамой, для него это было слишком личное. Но как-то раз всё же поделился. Его поразила хозяйственность твоей мамы. Обычно детдомовские девочки потом не отличаются ни чистотой, ни аккуратностью. А тут... Твоя мама сумела одна, ещё до знакомства с Джо, превратить халупу в деревянном бараке в какое-то удивительно благоустроенное и милое жилище. И вот мне кажется, что это у неё от бабушки. Родовое, деревенское. Даже если дом бедный – он должен быть чист и благоустроен. Так что – не всё так плохо с твоей роднёй.

Через пару дней он встречался с президентом. Какой-то формальный доклад, согласование рабочего графика главы государства. Но это недолго. Куда дольше они говорили о личном. Как Джо с Аграном.

– Я нашёл Карасяна! – сообщил Рудольф. – Стефани просила сразу сообщить ей, но я решил, что первым должен узнать ты.

– Он жив?

– Жив. Тигран Арсенович Карасян. Могучий старик – 76 лет от роду, заслуженный деятель искусств Армении, архитектор, сейчас на пенсии, но продолжает работать. Вдовец, четыре взрослых сына и дочь, у всех свои семьи. В общей сложности на данный момент 12 внуков и внучек. Если что, Стеф станет тринадцатой... Все живут в Армении, кроме второго сына. Геворг Тигранович Карасян, 44 лет от роду, гражданин Северной Федерации, проживает в Мошковце, заместитель заведующего плодоовощным сектором Черкизонского рынка. Женат на местной, двое детей. Ну, куда ещё податься армянину в Мошковце, кроме торговли фруктами? – Агран усмехнулся.

– А что он своих братьев сюда не перетащил? У них же принято, как только устроишься, перевозить к нам весь аул.

– Он, может, и хотел бы... Но даже два Карасяна на один Черкизон – уже много. Не поймут и вежливо, но настойчиво попросят съехать всем табором обратно в Армению, пока чего плохого не случилось. Конкуренция – дело такое.

– А зовут его… как ты сказал?

– Тигран Арсенович.

– Нет, нашего, местного?

– Геворг Тигранович.

– Геворг – это типа… Джордж по-нашему?

– Блин, а ведь действительно…

– Не говори пока Стефке. Дай пару дней подумать – как это всё лучше разрулить. Сначала я хочу с ними встретиться.

…На лужайке перед особняком поставили небольшой стол с традиционными кавказскими закусками и вином. Четыре стула – два с одной стороны, два с другой. Неподалёку повар колдовал над мангалом – по полянке плыл аромат шашлыка.

Гости, впрочем, всё равно были испуганные, хотя и держались.

С Геворгом Агран лично побеседовал в тот же день, после разговора с Джорджем. Нет, Геворг Тигранович, в обморок падать и сушить сухари не надо – Служба безопасности Президента Северной Федерации не занимается торговлей фруктами. И вообще, встреча неофициальная, поэтому вам же лучше, если всё останется между нами.

На другой день в Мошковец по приглашению сына прилетел старший Карасян. Чтобы не привлекать внимания, у сына и поселился – заместитель заведующего сектором крупнейшего базара страны может себе позволить отдельный особнячок. Опять же – старика надо успокоить, нам тут внезапные инфаркты в самый ответственный момент не нужны. Вы, Геворг Тигранович, тоже соберитесь, хотя это и непросто. Да-да, всё понимаем. Ни о каких своих интрижках во время длительной командировки в город Варский вам папа не говорил. И до могилы бы не сказал, когда бы не желание внучки посмотреть на дедушку. Но сначала вас приглашают на встречу с папой внучки. А папа у нас страной руководит.

На первой встрече они оба были неприлично официальны – строгие тёмные пиджаки, рубашки с галстуком... А ведь, похоже, в старике Карасяне действительно было нечто, роднящее его с римлянами. Что-то такое благородно-классическое в профиле. Наверное, сорок с лишним лет назад он действительно был красавец мужчина. Хотя и сейчас – могучий старик с пышной серебряной бородой и гривой волос. Только порядочно напуганный, хотя и скрывал это, как мог.

Два стула на одной половине стола предназначались для гостей. На противоположной – для хозяина и его лучшего друга Рудольфа Владиленовича. Он первым и заговорил.

– Здравствуйте, уважаемые гости! Проходите к столу, не стесняйтесь. Мы специально решили, что лучше всего встретиться в неофициальной обстановке. Позвольте представить вас друг другу. Тигран Арсенович Карасян, Геворг Тигранович Карасян, Джордж Джорджиевич Лиандер. Я – Рудольф Владиленович. А чины нам ни к чему, сегодня обойдёмся без них!

Без рукопожатия, но широким дружеским жестом хозяин пригласил всех к столу.

– Я рад, что вы откликнулись на моё приглашение, господа.

Особенно вы, Тигран Арсенович.

– Для нас великая честь быть принятыми в вашем доме, господин президент! – первым среагировал младший армянин.

– О, давайте без чинов! Согласитесь, дружеская встреча выглядела бы странно, если, скажем, к вашему батюшке я стал бы обращаться «господин заслуженный деятель искусств». Как вы добрались до нас, Тигран Арсенович?

– Большое спасибо, Джордж Джорджиевич, вы всё устроили самым лучшим образом. Позвольте вас поблагодарить за то, что принимаете меня в своём доме.

Старик говорил почти без акцента. И было заметно, как он напуган. Хотя и держится.

– Я не вижу другого места для нашей встречи. Сегодня я принимаю родственника, о котором ничего не знал много лет. А он вдруг взял и нашёлся.

Старик опустил взгляд. Потом поднял глаза на хозяина и заго ворил. Наверное, таким тоном подсудимые произносят последнее слово перед тем, как судья удалится выносить приговор по расстрельному делу.

– Я тоже не знал, что вы – мой родственник, Джордж Джорджиевич…

Он замолчал, глядя прямо на хозяина особняка. А тот смотрел на гостя. Тяжёлый, пронизывающий взгляд, которого боятся министры на расширенных заседаниях правительства. Суровый начальник. Справедлив, но беспощаден к провинившимся. А старик Карасян сильно провинился.

– Я ничего не знал… клянусь Господом! – произнёс старший Карасян. – Совсем ничего! Я не знал даже, кого родила Марина – сына или дочь. За несколько месяцев до родов я наконец-то от неё отделался и вычеркнул навсегда из моей жизни. То есть я думал, что навсегда.

– А что между вами тогда произошло, Тигран Арсенович? Почему всё закончилось разрывом?

Странное дело – Джордж почувствовал какую-то симпатию к этому старику. Сейчас старый Карасян нёс наказание. Наказание, особенно жестокое для кавказца. Ему предстояло публично, да ещё в присутствии сына, покаяться в грехе молодости. Но он взял этот крест и понёс. Низко наклонив голову, сцепив руки, чтобы не было видно, как они дрожат, старик говорил внятно и отчётливо.

– Это моя вина, Джордж Джорджиевич. Я не сумел взять себя в руки. Не удержался. Марина… Она была красавица. Пышная белая красавица, мечта любого мужчины. А ещё она знала, что мне сказать. Когда все называли меня Карасиком, она стала звать меня Крассом. Красс! Как римского полководца. И я не смог удержаться. Простите меня!

– Лично передо мной вы ничем не провинились, Тигран Арсенович. Я просто хочу узнать некоторые подробности. Согласитесь, отец имеет право знать о человеке, которого его дочь… его любимая дочь отныне будет считать своим дедушкой. Извините, если эти воспоминания для вас тяжелы, но…

– Я всё понимаю. Однажды с нас спрашивают за все грехи.И надо отвечать.

– Так из-за чего же вы так резко оборвали отношения с Мариной?

– Она оказалась… блудницей. А я – я был молодой дурак, ослеплённый страстью. Сначала это был прекрасный роман. Я был счастлив. Но быстро выяснилось, что Марина... Ей нужны были мои заработки, положение. Меня ведь не просто так пригласили работать в Варский. Я выиграл республиканский конкурс мо лодых архитекторов, меня считали талантом. А реконструкция Варского была важной правительственной задачей. В пятьдесят седьмом ведь провели всемирный фестиваль молодёжи. Гости съехались со всего мира. Им была нужна витрина социализма.

Нашу работу курировали из ЦК КПСС… лично сам… Старик умолк, а Джордж улыбнулся.

– Да-да, это я уже знаю. Реконструкцию Варского курировал член ЦК КПСС Франц Михелевич Лиандер. Кстати, у вас есть повод сказать ему спасибо, хоть старик давным-давно на кладбище. Наверняка ведь кто-нибудь из ваших завистников написал ему кляузу – мол, приглашённый армянский архитектор уличён в аморалке. Но в силу… некоторых личных особенностей… мой дед оставил ваш служебный роман без внимания. Так что сегодня я вынужден расспрашивать вас – документов не осталось.

– Марина хотела много денег и красивой жизни за мой счёт, Джордж Джорджиевич. И решила для этого родить от меня ребёнка. Хотя виноват всё равно я. Я, и никто больше.

– Почему вы так думаете?

– Я не должен был поддаваться страсти. Я слишком быстро забыл, что дома меня ждала Анаит и двое сыновей. Геворг родился

перед самой моей командировкой… – Анаит – это ваша супруга?

– Да. Потом она родила мне ещё дочь и ещё двоих мальчишек. Она была прекрасной женой. Когда я смотрел на неё, то боялся. Я очень боялся, что кто-нибудь вспомнит о той истории, с Мариной. Мне было стыдно и страшно. Но время шло, никто не вспоминал... Я надеялся, что унесу всё с собой в могилу. Марину ведь тогда хорошо припугнули. На кону была вся моя жизнь. Вы ведь лучше меня знаете, как лютовал комитет партийного контроля, когда речь шла об аморалке. А тут – внебрачный ребёнок у члена партии, молодого перспективного архитектора... Или сам вешайся, или... Марину по моей просьбе крайне убедительно напугали убийством. Она замолчала. А тут кончилась моя командировка, я вернулся домой... Через год за реконструкцию центра города Варского я получил «Знак Почёта» – свой первый орден. И постарался всё забыть.

– Выпейте, Тигран Арсенович! – хозяин сам налил гостю красного вина и протянул бокал. – Я понимаю, что вы чувствуете. И благодарю вас за то, что рассказали правду. У меня ведь были и другие источники информации о Марине. Вы верно её описали. Алчная красавица. Сумела увести в загс двоих мужчин, оба потом с ней долго и грязно разводились – как раз из-за того, что поздно увидели, что красотка – ещё и кровопийца... Впрочем, Бог ей теперь судья. Марина побоялась делать аборт – слишком уж боль шой был срок беременности. Родила девочку и подкинула к отделению милиции. Хотя имя ей придумала, не постеснялась. Мария

Красс. Мария – потому что похоже на Марину, а Красс…

Старик горько улыбнулся. Ну, вот и чудесно. Закончить этот тяжёлый разговор – и пускай дальше выясняет отношения со Стефани.

– К счастью, Маше достались хорошие воспитатели. И когда она выросла... Она заранее простила своих биологических родителей, мечтала с ними увидеться. Именно поэтому сегодня я не могу иметь к вам претензий, Тигран Арсенович. Я бы к матери, подкинувшей меня на порог казённого дома, относился совершенно иначе, как и к отцу. Но подкинули не меня, а Марию. А она вас простила. Была вам благодарна за то, что просто подарили ей жизнь. Идеалистка. Почти как Стефани. А ещё... Ещё я не могу вас винить, Карасян, потому что мы с вами, если хотите, коллеги. Стефани оказалась в сиротском доме, а потом на воспитании у других людей только потому, что я не захотел узаконить свои отношения с Машей. Боялся, что следующим шагом после похода в загс станет повестка в военкомат. Знал бы прикуп – жил бы в Сочи. Если бы мне кто-то сказал, что альтернативой двум годам в армии станут пять лет в Варском централе, смерть Маши и сиротство Стефани... Короче, давайте уже выпьем за встречу.

Дальше было всё – и рукопожатие, и объятия. И необходимые пояснения от Рудольфа. Улыбнувшись гостям улыбкой питона, Агран попросил о паре маленьких одолжений. Одолжение номер раз: теперь-то уж точно история Стефани прогремит на всю Армению. И Стеф, с её-то непоседливым характером, непременно приедет к Тиграну в гости. Так вот – новоявленному дедушке было бы неплохо обеспечить дочери господина Президента Северной Федерации должный уровень уважения. Не надо примешивать её историю к грехам молодости заслуженного деятеля искусств. И номер два – Геворг, у меня для вас плохие новости. Отныне вы – дядя любимой дочери первого лица нашего государства. Поэтому плодоовощной сектор Черкизона придётся делать лучшим овощным рынком страны. Нехорошо это, когда у дяди любимой дочери первого лица под началом – то торговля гнильём, то цены дикие, то и вовсе какой криминал. Покупатели должны ходить к вам на рынок, а потом везде нахваливать и рынок, и вас – как хорошо там всё устроено. Чтоб всё для людей. Давайте не будем создавать Службе безопасности президента повод интересоваться торговлей фруктами.

Но в целом – вполне милая дружеская беседа за шашлыком и стаканом вина. И обязательно – руками преломить хлеб; в знак вечной дружбы. И, конечно, тихо отдать поручение охране – до ставьте сюда Стефани.

Дочь привезли быстро; она, естественно, была взволнована – папа, что случилось? Выскочив из машины, чуть не бегом побежала к отцу и его гостям, расположившимся на лужайке.

– Дочь, я хотел тебя познакомить…

Но она уже сама всё поняла. Уставилась на старика с густой серебряной бородой; тот – на неё. Несколько секунд они смотрели друг на друга в молчании – не ждали.

– Дедушка?

Джордж улыбнулся дочери.

– Познакомься, Стеф. Тигран Арсенович Карасян.

4

Первой всё поняла Жозефина. То ли личный опыт взросления в семье двух учителей, то ли просто врождённое, чисто женское чутьё.

Когда Стеф поступила в педагогический, да ещё и потому, что ей интересно... Да, бывает иногда – дочь первого лица страны выбрала для поступления тот вуз, где учат тому, что ей интересно, а не тот, чей диплом даёт возможность лучше устроиться. Вскоре Жозефина отдала падчерице запасной комплект ключей от своей старой квартиры – нередко Стефани так долго засиживалась за книжками из библиотеки двух заслуженных учителей республики, что ей проще было остаться здесь ночевать.

А ещё есть такая печальная закономерность: как-то плохо складывается у учителей личная жизнь.

Это был обычный студенческий курс в педагогическом институте. Подавляющее большинство – девочки; мальчиков наперечёт. Кто-то не впечатляет от слова совсем, ибо нечем там впечатляться, кто-то... У девушки обнаружилось редкостное чутьё на людей.

«Его интересую не я, а папина должность».

Охранять Стефани Джордж поручил людям из «Беркута». А поскольку его долей в компании уже несколько лет владела жена, то Жозефине охранники в первую очередь и отчитывались. Между прочим, не из лёгких была работа: оберегать дочь главы государства надо было незаметно. Никаких топтунов, таскающих за студенткой Красс рюкзачок по коридорам университета, и машин с мигалками. На учёбу и домой девушка специально ездила на недорогой иномарке, чтобы не выделяться – «Фольксваген-пассат» цвета «мокрый асфальт». А иногда могла отчебучить и поехать в университет на метро. Качественные, но недорогие одёжки неярких расцветок…

Однокурсники в основном не понимали этого. С её-то положе нием... Нет, однозначно – ломает комедию «близость царя к народу». А её пятёрки в зачётке... Это особенно расстраивало Стефани. Ей было интересно – и поэтому она честно писала рефераты и курсовые сама. И к семинарам готовилась. Но кого этим можно было убедить? А какую ещё оценку могут нарисовать дочери президента?! А вы видели, как ректор её просил передать Джорджу Джорджиевичу приглашение на университетский праздник?

Забей! – сказал папа, в очередной раз заметив слезинки на щеках дочери, когда та рассказывала о своей учёбе. Ты в универ зачем пошла? Хочешь стать хорошим учителем… тьху, то есть, как там его… социальным педагогом? Вот и становись. А людишки... Живи свою жизнь, дочка, а не то, чего они от тебя хотят.

Впрочем, две-три подружки у Стефани появились. Иногда они даже собирались на посиделки в квартире Давида Мазалецкого на Патриках. Тогда, в начале девяностых, Джордж легко исполнил своё обещание, данное отчиму Стефани: купил на имя Мазалецкого небольшую, но очень уютную квартиру в одном из исторических районов Мошковца. Неприметный двухэтажный каменный дом старинной постройки, много зелени вокруг. Когда Дава приезжал из Питера, он останавливался и жил здесь. А когда не приезжал – время от времени жилищем пользовалась Сефа. Отчим до сих пор звал её Сефой.

Познакомить её с кем-нибудь, что ли? – задумалась Жозефина, когда старшая дочь Гео в очередной раз вернулась домой сильно раздосадованной. Уже на начальной стадии знакомства был отшит очередной мальчик. «Ему нужна не я, а папина должность». Девушка считала вторую жену папы кем-то вроде старшей сестры, так что делилась с ней такими новостями. Тем более Финка и так узнает – Стефани охраняют ребята из «Беркута».

А потом случилась новогодняя ёлка в Кремле. Встречали 2001 год. Обязательно надо обойти все столы, всех поприветствовать, найти для каждого гостя хотя бы несколько приятных слов. За очередным столиком – семейство Шпееров в полном составе.

Антон Герхардович сразу выделялся на фоне семьи. Он был выше всех ростом и единственный, кто пришёл в парадной военной форме. Впрочем, заслуженно – курсант Высшего военного финансового университета. Через год получать лейтенантские погоны и пополнять ряды военных аудиторов.

Увидев его, Стефани смущённо улыбнулась. Да, Жозефина была в курсе. Той ночью, в больнице, где лежал Гео, у Стефки сдали нервы, и если бы не сын Шпеера... Потом молодые люди несколько лет не виделись, и вот теперь…

За прошедшую пару лет Стефани окончательно превратилась из повзрослевшего подростка в молодую девушку, а младший Шпеер... Его, в принципе, уже не сложно представить бравым полковником финансовой службы. Орёл-мужчина будет. Только бы не споили во время обедов и ужинов с руководством тех воинских подразделений, куда Антон Герхардович будет приезжать с целью ревизии финансово-хозяйственной части.

– Здравствуйте, Стефани Джорджиевна! – младший Шпеер отдельно поздоровался с президентом, Жозефиной и дочерью главы государства.

– Здравствуйте! – по протоколу полагалось протянуть руку для поцелуя. Кажется, этот поцелуй особенно понравился дочери Гео.

Это была красивейшая пара вечера: слегка смуглая девушка приятной полноты, одетая в платье с серебряными блёстками, и высокий военный. Их белый танец сорвал аплодисменты присутствовавших.

В общем, Жозефина как-то даже и не удивилась, когда Стефани начала этот разговор.

– Финка, помоги мне, пожалуйста.

– Всем, чем смогу.

– Ты, как хозяйка «Беркута», можешь мне помочь?

– Постараюсь. А что требуется?

– Ты можешь собрать кое-какие сведения об Антоне, сыне Герхарда Антоновича Шпеера? Только… чтобы никто больше об этом не знал?

– Наверное. А что надо узнать?

Стефани опустила взгляд.

– Как у него с личной жизнью.

– В смысле – есть ли у него девушка? – Жозефина улыбнулась, а Стефани покраснела окончательно и только кивнула вместо ответа.

– Хорошо. Выясним. Недельку подождёшь?

Недели не потребовалось. Все необходимые данные собрали за четыре дня. В данный момент у Антона Герхардовича застой в личной жизни: прежние отношения несколько месяцев назад закончились ссорой и окончательным разрывом. Хватило ума разглядеть, что красавице девице нужен не он, а положение старшего Шпеера. Нормальная такая пошло-прагматическая мечта привлекательной провинциалки: из родного посёлка городского типа – да в невестки министра юстиции. Жаль, ума не хватило долго скрывать свои истинные интересы и желания.

– Надо организовать вам встречу? – этот вопрос Жозефина задала уже сама. Стефани только благодарно кивнула.

На торжественном приёме в Кремле по случаю Дня защитников Отечества они снова танцевали. А Финка внимательно смотрела на Гео. Он, кажется, тоже начал обо всём догадываться. И деликатное ведь вырисовывается дело. Антон – сын того самого Шпеера. Сводный брат Санни. Старший Шпеер тоже не хочет ворошить эти отношения…

А Стеф была счастлива. Радостно сообщила: сегодня мы окончательно перешли на «ты».

Гео усмехнулся, и... Дружеская просьба, Герхард. На Международный женский день у нас тоже приём в Кремле. Прекрасных дам надо оттенить не менее прекрасными кавалерами. Ты не против, если твой Тоша придёт поучаствовать? Экий у тебя вымахал богатырь – косая сажень в плечах. Старший Шпеер вздохнул, но возражать не рискнул.

А Стефани не стала дожидаться.

Вечером в пятницу у ворот Высшего военного финансового университета было многолюдно. Курсанты, получив увольнительные, на выходные отправлялись домой. Когда на улицу вышел младший Шпеер…

– Антон!

Он удивлённо оглянулся. Самый конец зимы, уже темно. Под одним из фонарей стояла девушка в обыкновенном тёмном пуховике. Кто такая? Откуда взялась? Чего хочет?

Она шагнула навстречу, скинула капюшон куртки.

– Стефани?

– Привет!

– Здравствуй. Не ожидал тебя здесь увидеть.

– Ты сейчас куда?

– Собирался к родителям. А что?

– Можно тебя проводить?– Конечно.

– А ты не дашь мне руку?

Держась за руки, они дошли до ближайшей станции метро.

– Ты тоже ездишь на метро? – спросила девушка.

– В смысле – тоже? Ты что – пользуешься метрополитеном?

– Иногда.

– А отец не возражает?

– Нет. Хотя... Наверное, однажды я перестану им пользоваться. Однажды в бумагах я увидела, в какую сумму Финке… Жозефине обходятся охранники, сопровождающие меня в метро. Куда дешевле согласиться постоянно ездить на «фольксвагене» с официальной охраной.

Младший Шпеер оглянулся вокруг. Вечер. Темно. Светят фонари и рекламы. У станции метро толпятся люди. Обыкновенные люди, обыватели. Бегут по своим делам, месят почти растаявший снег. Вроде бы. Потому что несколько человек в этой толпе присматривают за его спутницей, обеспечивая безопасность этой девушки в неприметном тёмном пуховике с капюшоном. И за Антоном, конечно, они тоже приглядывают.

– Стеф, ты ведь пришла не за тем, чтобы проводить меня до метро?

Девушка опустила взгляд. Потом подняла.

– Да. Я надеялась, что ты согласишься со мной встретитьсяи где-нибудь посидеть.

– Хорошо, как скажешь. Давай определимся, куда пойдём,а потом я позвоню родителям и скажу, что задерживаюсь.

– Давай... А что ты скажешь, если... Я могу пригласить тебя к себе домой?

– Ну, поехали... А это куда?

Даже в темноте было видно, как просияло лицо девушки.

– Я сейчас!

Она вытащила из внутреннего кармана куртки мобильный телефон и набрала несколько цифр.

– Заберите меня!

Всё. Этого достаточно.

Через пару минут к ним подъехал «Фольксваген-пассат» тёмного цвета с тонированными стёклами.

– Антон, садись! – девушка первым отправила его на заднее сиденье, сама села рядом. Назвала водителю улицу и номер дома.

Машина тронулась.

Младший Шпеер несколько обалдел, когда услышал адрес.

– Стефани, ты что, везёшь меня… в семнадцатую квартиру?

«Семнадцатая квартира»! Уже давно это был известный мем, обозначающий место жительства главы государства.

– Да. Так получилось. Вообще я там постоянно живу. От этого адреса мне ближе всего до университета. Ещё у меня есть ключи от старой квартиры Финки… Жозефины, и от квартиры на Патриках, которую папа купил моему папе Давиду из Питера. Но...

Можно, я тебе потом объясню?

– Хорошо, потом – так потом.

За прошедшие годы тут выгородили целый квартал. Старинный особнячок, где был головной офис «Беркута»; дом, где жил глава государства; несколько зданий вокруг… – всё это обнесли забором и выделили в особую жилую зону. Десять лет назад здесь были в основном коммуналки – сегодня не осталось ни одной. Все расселили; бывшим купеческим и мещанским каменным домам вернули первозданный вид и наделали в них нормальных, полноценных квартир. Заселённых в основном своими людьми – руководством «Беркута», ветеранами, семьями погибших сотрудников организации. Большие, просторные, зелёные дворы. И заборы. Почти незаметные заборы. С видеокамерами.

«Фольксваген», впрочем, проехал без проблем. Два шлагбаума, двое ворот и…

– Доброго вечера, Стефани Джорджиевна!

– Здравствуйте, Хьюго.

Ранее Антон Шпеер видел этот дом только в документальных хрониках. Здесь в августе 1991 года шёл настоящий позиционный бой «беркутов» со спецназом КГБ, пытавшимся ликвидировать хозяина жилища. Не удалось. Хотя повреждения здания были изрядные.

Теперь о них не напоминало ничего. Просторный, идеально чистый холл перед будкой охраны и проходом на второй этаж; Стефани разговаривает с начальником охраны – солидным седым мужчиной. Двое его подчинённых внимательно рассматривают Антона.

– Хьюго, пожалуйста... У меня к вам огромная просьба. О том, что я приехала… не одна... Я сообщу папе сама, когда он вернётся.

– Как скажете, Стефани Джорджиевна. Только мы и не собирались. Не станем же мы звонить Джорджу Джорджиевичу по такому поводу в Японию.

– Спасибо! Тогда пропустите нас!

Охрана воззрилась на младшего Шпеера.

– Вот! – он протянул билет курсанта.

– Добро пожаловать, Антон Герхардович! – охранник вернул документ и пропустил гостя Стефани.

В семнадцатой квартире никого не было.

– Понимаешь, Антон, какое дело... Я не могла тебя позвать ни на Патрики, ни к Жозефине. К Жозефине мне неудобно – всё-таки это квартира её родителей, а на Патриках... В общем, здесь – единственное место, где совершенно точно нет никаких камер наблюдения и прослушек. Вот я закрываю дверь – и всё. Здесь только ты и я.

– А где Джордж Джорджиевич и Жозефина Андроновна?

– Финка с Элли решили некоторое время пожить в Лиандрополе, а папа... За новостями следить надо. Господин Президент Северной Федерации находится с рабочим визитом в Японии, где принимает участие в Дальневосточном саммите! – она улыбнулась. – Проходи, раздевайся.

Девушка включила свет в коридоре. – Как тебе?

– Красиво…

Обстановка жилища для партийной элиты середины прошлого века. Паркетные полы, массивные дубовые двери. И вместе с тем – сразу видно, что тут живут. Живут повседневной жизнью.

Около одной из дверей вся стена увешана фотографиями. Комната Жозефины, пояснила Стефани. В комнате уже всё не умещается, поэтому теперь вешаем в коридоре. Яркие цветные фото: владелица модельного агентства «Joss» и её девочки вместе с воротилами мировой модной индустрии на ведущих мировых конкурсах красоты. Автографы ведущих модельеров под их фотографиями.

Два стула около двери, ведущей в комнату напротив. Кабинет папы. Иногда чиновники с бумагами приходят прямо к ним домой; пока папа принимает одного визитёра, остальные ждут на этих стульях или на кухне. Когда дома оказывается Жозефина, она не может не накормить гостя едой собственного приготовления. Кстати, да, ты же есть хочешь? Я сейчас!

– Чуть из головы не вылетело от неожиданности… – смущённо признался Антон. – Маме и папе позвонить, предупредить, что я задерживаюсь.

Он полез было за сотовым телефоном, но тот куда-то запропастился.

– Звони с нашего! – Стефани пригласила гостя на кухню, где, в одном из углов, стоял стационарный городской телефон. Антон набрал номер.

– Алло? Отец? Здравствуй. Нет, у меня всё в порядке. Отпущен в увольнение. Отец, я сегодня задержусь. Меня позвали в гости.

Если что – не ждите, ложитесь спать без меня.

– Хорошо, Антон. Всего тебе самого лучшего! До свидания!

Старший Шпеер положил трубку.

– Как-то на него не похоже… – Антон был в недоумении. –

Обычно всё расспросит: к кому в гости, по какому случаю, а тут… А Стефани... Она одновременно и краснела, и смеялась.

– Прости меня, пожалуйста. До меня и до самой только сейчас дошло... У твоего папы в квартире наверняка стоит телефон с определителем номеров?

– Естественно. У министра юстиции…

– Ну вот. У него высветилось, с какого номера ты ему позвонил.

– Ты же сказала – это обычный городской.

– Это и есть обычный городской. Просто всё правительство знает, в какой квартире он стоит. И у кого... Пожалуйста, прости, если я... Честно, я сама сперва предложила тебе позвонить, и только потом до меня дошло…

– Стефани, выбрось из головы. Лучше скажи, что мы сейчас будем делать? Поужинаем?

– Ну да… – было видно, что хозяйка находится в крайнем смущении. – Может, выпьем немного, если ты не против.

Они встретились взглядом.

– Стефани… – улыбнулся гость. – Я правильно всё понял?

– Да! – выдохнула хозяйка. – Понимаешь, я так не могу. Я хочу тебя видеть, но мне неудобно просить Жозефину помочь организовать нашу встречу. А потом делать вид, что всё случайно вышло. Типа, пригласили меня на кремлёвское торжество по случаю 23 Февраля, а там – ты.

– И моё приглашение в Кремль на 8 Марта, типа, побыть галантным кавалером?..

– Да.

Хозяйка совсем смутилась. Опустила глаза.

– Стефани, ты что? Я совсем не... Наоборот! Спасибо тебе за твоё внимание. Не знаю, чем я его заслужил, но мне это очень приятно.

– Правда?

– Правда.

В ответ хозяйка квартиры крепко обняла гостя. Младший Шпеер был на голову выше, так что она была вынуждена встать на носки, чтобы шепнуть ему в ухо:

– Антон, я девственница.

– Ну и хорошо! – улыбнулся ей гость перед первым поцелуем.

Потом они ужинали и пили красное вино. Раз уж такое дело, то надо дать девушке расслабиться. А ещё – не ужинать же в форме? Стефани некоторое время подумала и принесла гостю халат.

– Он безразмерный! – пояснила она. – Китайцы умудрились сшить так, что он одинаково хорошо сидит на всех мужчинах.

Да. Какой-то парадный восточный халат для особо уважаемых персон. Жёлтый шёлк с вышитыми по нему красно-золотыми драконами. В Древнем Китае жёлтый мог носить только император. Явный намёк на то, что китайцы сильно уважают человека, которому этот халат подарен.

– Подожди, Стефани… он чей? – не понял гость.

– Это подарок папе от Председателя Китайской Республики. Папа иногда его надевает и ходит в нём дома. Но он не обидится, если один вечер в нём походишь ты.

Младший Шпеер замер в растерянности.

– Ты что, мне не веришь? Или боишься?

В голосе хозяйки была не обида. Нет. Скорее разочарование. Она ошиблась. Наверное, Антон Шпеер очень хороший человек. Но... Нормальная же человеческая реакция – общаясь с дочерью главы государства, бояться самого этого главу. Все обыкновенные люди так и делают.

– Стефани, я тебе верю. И ничего с тобой не боюсь!

Гость решительно снял форменную рубашку и надел халат с драконами.

– И вообще, если хочешь... Хочешь, я понесу тебя на руках?

Только скажи, куда именно.

Стефани рассмеялась.

– Давай сначала в душ заглянем! Ты обалдеешь!

Войдя в ту самую ванную комнату с зеркалами, младший Шпеер действительно некоторое время стоял в нерешительности.

– Круть…

Хозяйка тем временем открыла воду и переключила освещение, оставив только лампочки по углам. Смущённо, но ехидно улыбнулась:

– Ты поможешь мне раздеться?

– Стефани, как так получилось? – спросил младший Шпеер, когда хозяйка квартиры предстала перед ним голая.

– Что получилось?

– Что у тебя до сих пор ещё никого не было? Ты же красавица. Вот реально, без дураков – красавица. И тебе… сколько уже? Кажется, 21?

– Пока ещё 20. Ты удивлён, что я дожила до двадцати лет и осталась девушкой?

– Ещё как удивлён. Стефани, как? Как такое может быть?

В ответ он поймал какой-то чересчур серьёзный взгляд хозяйки квартиры.

– Тебе, может быть, покажется, что это чуть не домостроевщина… но у меня свои представления о том, с кем и как надо отправляться в постель. Я хочу спать с человеком, которому буду нужна я, а не должность моего папы. В старых книжках это называлось – по любви.

– А чем я заслужил?..

– Ты, наверное, даже уже и не помнишь. В девяносто восьмом, в больнице, где лечился папа…

– Нет, это я как раз хорошо тогда запомнил. Но... Я даже и не думал ни о каких отношениях с тобой.

– А о чём ты тогда подумал?

– Честно? Я просто хотел тебе помочь. Видно же было, что ты любишь Джорджа Джорджиевича и переживаешь за его здоровье. И когда у тебя случилась истерика... Мы все тогда были на грани нервного срыва. Ты не видела, что творилось с моим отцом, назначенным и. о. премьер-министра. Просто он держался до последнего, а ты… а ты – тогда ты была девочкой-подростком, переживавшей за своего папу. И не выдержала. И надо было тебя поддержать.

– Вот этим ты и заслужил. Думаешь, я не чувствовала, как все прочие… или почти все... На словах они жалели папу, а про себя уже прикидывали, кто и как будет брать власть, если…

– А ещё мы все дико боялись, Стефани. Похоже, твой отец действительно великий политик. Когда с ним всё случилось, то выяснилось вдруг – он выстроил систему управления так, что всё сходится на нём. Выбей этот камень – и всё рассыплется. И начнётся новый девяносто третий. Я сейчас вспоминаю, как в те дни мы ходили на общую молитву. Обычно всерьёз молились только мама и отец, а мы – больше из уважения к ним, а тут... Господи, пошли исцеление Джорджу Джорджиевичу – об этом мы точно просили все и хором. Потому что если не пошлёт... Слава Богу, это всё закончилось.

– Пошли! – девушка показала на мини-бассейн, почти наполнившийся водой. И улыбнулась не без ехидства, – потерпишь до спальни? Я всё-таки представляла себе, что это должно случиться на кровати.

Из ванной младший Шпеер вынес Стефани на руках, как и обещал. Со стороны они чем-то напоминали японскую живопись: могучий самурай в халате, расшитом драконами, несёт свою тян в белом кимоно. Вернее, в банном халатике.

– Где тут твоя комната?

Хозяйка квартиры показала – последняя дверь направо.

Они вошли, девушка зажгла свет. Гость осмотрелся.

Похоже, Стефани действительно нравился минимализм. Если автомобиль – то «Фольксваген-пассат», если демисезонная одежда – то неприметный пуховик... В её комнате тоже была самая обычная современная мебель светлых тонов, а вместо кровати – небольшой выдвижной диванчик. В совке таким когда-то придумали милейшее определение – полутораспальное место. Типа, на полтора человека. И полуторные одеяла тоже шили.

Зато... Похоже, хозяйка квартиры всерьёз решила стать педагогом, работающим с маленькими детьми. Везде были мягкие игрушки, большинство из которых были сделаны вручную. И целый шкаф с книжками, среди которых подозрительно часто мелькали сочинения по педагогике, психологии и воспитанию. И фотоальбомы. В том же шкафу чуть не целая полка была забита пухлыми фотоальбомами, от миниатюрных до тех, где лежали фото крупного формата. Стол с кипой тетрадок и бумаги, исписанной хозяйкой.

– Вот тут я и живу!

– Уютненько тут у тебя! – одобрил гость. – Любишь учиться?

– Хочу помогать детям-сиротам, – серьёзно ответила девушка. – Наша система детских домов в её нынешнем виде – это какой-то ад... Но учиться – да, люблю. Даже папа иногда со мной советуется, хотя обычно... У него жизненная установка – у меня нет и не будет домашнего Политбюро.

– А ты с этим не согласна? – гость попытался свести всё к шутке. Не углубляться же в тему сиротства – при хозяйкиной-то биографии.

– Есть некоторые его решения, которые меня просто выбешивают. Потому что… ну неправильно это! Вот нельзя было легализовывать проституцию – и всё. Что, больше в Европе нечего скопировать, кроме квартала Красных фонарей?

Взглядом девушка метнула в гостя молнию. Тот растерялся.

– Не знаю, Стефани... Можешь мне не верить, но я никогда не пользовался услугами проституток. И совершенно не представляю, как это – покупать секс за деньги.

Хозяйка с явным облегчением выдохнула. И слегка покраснела.

– Извини... Меня куда-то совсем не туда понесло.

– Только скажи – и мы сразу всё исправим!

Они сидели рядом на диванчике. Шпеер обнял девушку, одновременно прикидывая – как им лучше устроиться здесь вдвоём?

А Стефани посмотрела на него и...

Дверь в её комнату была приоткрыта. Виднелся коридор и закрытая дверь комнаты напротив.

– Туда! – сказала хозяйка квартиры.

– А там что?

– Спальня.

– Чья? – гость несколько обалдел.

– Ты опять? Ну... У меня же первый раз!

– Всё понял, Стефани. Извини. Туда – значит туда.

– Тогда… пойдём?

– Нет! Я же сказал – донесу тебя на руках.

…Вместо слов благодарности Стефани устроилась у него на груди, обняла и время от времени поглаживала гостя по щеке. А ещё – её взгляды. На младшего Шпеера смотрела благодарная влюблённая красавица – и это было нечто. Опять же... Она действительно была красавицей. Он захотел её ещё в ванной. Но всё равно не думал, что всё пройдёт настолько удачно. И да – Стефани действительно была девственницей.

– Ты можешь остаться до утра? – тихо спросила она, когда всё случилось.

– Для тебя – всё что угодно. Тем более я сказал отцу – если что, не дожидайтесь, ложитесь спать без меня.

И вот сейчас они лежали и блаженствовали. Разве что…

Время от времени младший Шпеер всё же оглядывал обстановку вокруг. Большая комната с огромной кроватью. Огоньки лампочек, имитирующих свечи, по углам – отлично создают романтическую обстановку. Приятный полумрак. Большие подушки, мягкий матрас. Красавица, положившая голову ему на грудь.

Что ещё для счастья надо? А он иногда оглядывался.

– Ты что – до сих пор… боишься? – хозяйка хитро ему улыбнулась.

– Не без этого! – честно сознался гость. – Не знаю, как тебе объяснить... Я вот сейчас лежу с тобой здесь, а вокруг – множество всяких вещей, которые явно или Джорджа Джорджиевича, или его жены Жозефины. Мы даже презервативы у них из нижнего ящика тумбочки позаимствовали.

– Они не обидятся! – хозяйка рассмеялась.

– А ещё вот... Есть же такая… иерархия, если хочешь. Человек номер один, жилище номер один... Сподобил же Господь провести ночь с дочерью человека номер один в постели номер один. Как в сказке побывал.

– Я тебя утром ещё накормлю едой из холодильника номер один!

Она на секунду задумалась.

– Тоник, а что ты скажешь, если мы немножко выпьем? Шампанского?

– За начало твоей взрослой жизни?

– Ты считаешь, это не повод?

– Категорически поддерживаю! Куда идти за шампанским?

– На кухню... Лежи, я сама принесу!

Через пару минут хозяйка вернулась, держа в руках поднос:

бутылка, два бокала, фрукты, шоколадные конфеты.

– Тоник, придержи дверь! – она вошла из коридора в комнату.

– Тоник?

– Тебе не нравится? А как мне тебя называть? Антон, Антон… не хочу. И ты, кстати, тоже – придумай что-нибудь покороче, чем Стефани. А то слишком официально, как папа говорит. Кстати, мне нравится, как они называют друг друга. Жозефина для него Финка, а он для Жозефины – Гео.

– А тебя как они зовут?

– Папа и Финка – Стеф, а папа Давид… ну, мой отчим… он еврей, так что зовёт меня Сефа.

– А тебе как больше нравится?

– Не знаю. По-моему, вообще не так важно, как тебя будут называть. Главное – каким тоном. Они для меня оба – папы. Папа Джордж и папа Давид. Потому что оба меня любят, и я это чувствую. Для одного я Стеф, для другого – Сефа. Мне нравятся оба варианта. А между собой они Джо и Дава.

– Я тебя буду называть и так, и этак. Действительно, оба варианта красивые. Хотя, наверное, было бы лучше, если бы тебя звали как-нибудь… Дженнифер, скажем.

– Почему?

– От Дженнифер можно было бы сделать сокращение Джин. И мы были бы – Джин-Тоник.

Хозяйка квартиры расхохоталась.

Утром она сама готовила им завтрак. Что-то такое, полезное для здоровья. Каша – пять злаков. Впрочем, оно было ещё и вкусно.

– Стеф, а вообще – кто готовит еду для президента страны? У вас, наверное, должны быть какие-то особые повара, уборщики квартиры и прочая обслуга?

– Смотря где. У папы на работе – да, а здесь – мы сами всё делаем. Разве что горничная приходит, делать уборку. И продукты не из магазина, а от кремлёвских поставщиков и после проверки в лаборатории. Привозят, скажем, кусок мяса, а на нём пломба:

отравляющих веществ нет. А еду обычно сами готовим.

– А почему?

– Папа не любит посторонних людей. Особенно здесь. Семейный очаг – это святое. Исключения делаем редко и только для очень хороших людей – типа тебя!

Она снова рассмеялась. Чёрт, а она ведь, когда смеётся, как-то особенно хороша! Как же хочется с ней встретиться ещё.

– Я помогу тебе с уборкой! – решительно заявил гость, закончив мытьё посуды. Но хозяйка столь же решительно, хотя и мягко, отказалась.

– Тебя уже, наверное, и так папа с мамой заждались. А я – взрослая девочка. И в состоянии заправить постель и постирать китайский халат сама. И вообще, у меня к тебе огромная просьба, Тоник. Ты можешь воспринимать меня не как дочь президента? Ну, хоть ты, а?

От отца, Шпеера-старшего, Антон не стал скрывать ничего, кроме интимных подробностей и приватных разговоров. Совсем собирался ехать домой. Окликнули у КПП. Какая-то девушка. Стефани Красс. Ну, в смысле, дочь... Сначала попросила разрешения проводить меня, потом... Не знаю как, но я не смог ей отказать. Понимаю! – кивнул Герхард. – Всё понимаю. Великое дело – генофонд. Она таки дочь своего отца – им вообще отказывать трудно.

Ну что же – желаю счастья.

– А как мне лучше его называть, отец?

– Джордж Джорджиевич. И никак иначе. Во всяком случае, пока.

Во вторник курсанта Шпеера срочно попросили прямо с середины занятия. Ненадолго. Человек в форме фельдъегерской службы вручил ему небольшой плотно запечатанный пакет. Распишитесь в получении, Антон Герхардович. Вручено фельдъегерем… время проставьте. Спасибо. Это вам.

Что-то нетяжёлое и мягкое. Антон открыл посылку.

Жёлтый китайский халат с красно-золотыми драконами. И записка. Листок именной бумаги из блокнота. ДЖОРДЖ ДЖОРДЖИЕВИЧ ЛИАНДЕР, Президент Северной Федерации. Чернильная ручка. Тот самый почерк, которым написаны высочайшие резолюции на бумагах, по должности получаемых Герхардом Шпеером – министром юстиции. Господин президент прекрасно рисует портреты карандашом, а вот почерк как был, так и остался – несколько кривой. Впрочем, написано разборчиво и понятно.

«Огромное спасибо, что делаешь Стеф счастливой. Прошу принять маленький подарок. Извини, что не шуба с царского плеча – никогда не носил шубы. Д.»

Кому – а зачем писать, кому? Фельдъегерь знает, кому везти. И то, что вместо подписи. Д. Скорее всего, имеется в виду – Джордж. На «ты»… ну, это понятно. Антон Шпеер для господина президента теперь навсегда – ты. Кстати, вроде как это считается признаком высочайшей монаршей милости. Как и начальственные шуточки – вот, про шубу с царского плеча. «Огромное спасибо, что делаешь Стеф счастливой». Сразу вспомнилась она – красавица, которую Антон раздевал в ванной и удивлялся – как она, будучи такой привлекательной, дожила до 20 лет и осталась девственницей? И её ответы. Она хочет быть педагогом и помогать сиротам. И категорически против проведённой господином президентом реформы, в результате которой в стране снова появились публичные дома. И сама о себе заботится. И ездит на метро.

Пора бежать обратно на занятие. А восьмого марта они увидятся – торжественное мероприятие в Кремле, где Антону Герхардовичу предстоит символизировать сильный пол, поздравляющий прекрасную половину человечества, никто не отменял.

5

– А это, господин президент, репортаж Центрального телевидения Армении!

Помощник включил следующую видеозапись.

Сиропный репортаж о том, что в Ереване, в президентском дворце, проходит выставка, приуроченная к юбилею трудовой деятельности выдающегося архитектора Тиграна Арсеновича Карасяна. Место проведения выбрано не случайно: когда-то уважаемый юбиляр приложил руку и к архитектурному проекту нынешнего президентского дворца, а в те времена – Ереванского дома профсоюзов. На выставке представлены рисунки и чертежи мастера и панорамные фото лучших зданий, созданных его гением. Первую экскурсию по выставке, организованную для самых уважаемых гостей, провёл советник президента по культуре, сын мастера Армен Тигранович Карасян. Среди гостей были господин Президент Республики Армения, премьер-министр, несколько дипломатов иностранных держав. Особо приятным сюрпризом стало посещение выставки внучкой мастера – Стефани Джорджиевной Красс, специально прилетевшей в Ереван отдать дань уважения архитектурному гению дедушки. Сопровождал Стефани Джорджиевну Антон Герхардович Шпеер, сын министра юстиции Северной Федерации.

Об этом Джордж уже знал. Стефани всегда находила полчаса, чтобы вечером позвонить отцу и рассказать, где они сегодня побывали и что делали. Меньше, чем на полчаса, у неё не получалось. Дочь охотно делилась с ним радостными событиями, а армяне... Они знали толк в гостеприимстве. И, похоже, хорошо изучили, чем интересуется новая внучка выдающегося архитектора Карасяна, она же, по чистой случайности, любимая дочь главы соседней державы.

Проявляет интерес к религии? Отлично. Стефани звонила Джорджу и рассказывала о том, как они посетили уникальный храм, вырубленный в скале. Работа XIII века. Всегда находился в дальнем и труднодоступном месте, так что сегодня это единственный храм Армении, где службы не прекращались никогда на протяжении почти 700 лет. А служат до сих пор по средневековым книгам и рукописям. Знаешь, папа, там какая-то совершенно особая атмосфера – не передать словами. Наверное, на такие места действительно сходит какая-то особая благодать Бога. Они прослушали всю службу – вроде всё на армянском, а они всё поняли.

Стефани Джорджиевна хочет стать социальным педагогом для сирот? Она побывала в семье, воспитывающей 13 детей, шестеро из которых – приёмные, а в государственном музее Республики Армения ей показали выставку об истории народных традиций и обычаев. Одним из главных среди них всегда было то, что в армянских семьях не было сирот: если умирали родители маленького ребёнка, то его непременно брали на воспитание в семью братьев отца или матери. Стеф так про это рассказывала, что Джордж даже удержался от напоминания о бурной молодости дедушки Карасяна. И вообще, в чём-то дочь права: иногда папа на редкость плохо думает о людях и страдает нездоровым цинизмом. Добрее надо быть.

И везде девушку сопровождал Антон. Официально они свои отношения никак не обозначали, но за спиной уже шептались примерно все: жених Стефани Джорджиевны, будущий зять господина Лиандра.

Странное свойство памяти: по-настоящему Джордж рассмотрел Антона Шпеера только после того, как Стеф закрутила с ним роман. До этого Антон был один из – и не более. Конечно, своим ростом – 187 сантиметров – он всегда выделялся из детей Герхарда. Но во всём остальном... Джордж встречался с ним и на той новогодней ёлке, где ему устроили смотрины Санни. И в Лиандрополе его принимал, где ближе знакомился со Шпеерами – после того, как Санни подарила ему свою невинность. И ещё на кремлёвских ёлках. И на семейном новогоднем банкете. Ничего особенного. Скромный, молчаливый молодой человек. Пожмёт руку – здравствуйте, Джордж Джорджиевич! – и весь вечер в основном молчит, иногда вставляя какие-то дежурные фразы.

В семнадцатой квартире они впервые встретились через пару недель после Восьмого марта в Кремле. В очередной раз был выходной, курсант Шпеер ушёл в законное увольнение.

Антон был несколько смущён и не в меру официален. Кто-то из доброхотов сообщил ему: у Хозяина есть маленькая индивидуально-клиническая особенность. К военным он относится настороженно ещё с тех времён, когда сам не хотел отдавать мифические «долги родине» в призывной армии, ну а уж после того как вояки организовали покушение, в результате которого погибла Санни…

В последние годы среди гражданских чиновников распространилась мода на тёмно-синие пиджаки. Откуда взялась – уже не выяснить; отдельные умники связывали её с тем, что мундиры тёмно-синего цвета носят прокурорские работники – а вся страна видела, как стремительно влетел в высшую государственную элиту прокурор Игорь Заречный. Вчера был чуть не личный враг фюрера, а сегодня... Короче, поди теперь пойми, только – появилась. И Антон Герхардович пришёл в идеально накрахмаленной белой рубашке, строгом тёмно-синем галстуке и не менее официозном тёмно-синем пиджаке. Сидело на нём прекрасно, но – чересчур официально.

Тем паче что хозяин квартиры действительно вознамерился дать неофициальный дружеский обед, так что гостя встретил в спортивных штанах и водолазке. И пятидневная небритость ещё. Пока он лежал в больнице после покушения – отрастил небольшую, аккуратную бороду. Заодно выяснилось, что борода уже почти седая. А народу – особенно жителям кавказских регионов – понравилось. Носил какое-то время. Потом сбрил и несколько месяцев ходил без бороды. Потом несколько раз то сбривал, то отращивал, не в силах понять, какой же вариант нравится больше. В молодости однозначно было лучше безбородому, но сейчас... Лиандер, ты уже разменял пятый десяток. Земной свой путь пройдя до середины... Сейчас вот снова собрался отрастить.

– Друг мой, вы блистательны, но слишком официальны! – он широко улыбнулся гостю. – У нас тут всё-таки не Кремль... Проходи, Антон, гостем будешь!

Он крепко пожал руку младшему Шпееру.

Из кухни показалась Жозефина – в простом домашнем платье и фартуке. Выходной; она дома; семейный обед… она не могла приготовить его не сама.

– Здравствуйте, Антон!

– Здравствуйте, Жозефина Андроновна!

– Можно просто – Жозефина. Надеюсь, любезный супруг не станет возражать? – произнесено иронически по адресу Джорджа.

– Аще изволите, государыня моя!

Тут рассмеялся и гость. Слава Эволюции!

– А Стефани… Джорджиевна где? – поинтересовался он затем.

– Как всегда – как только семейный обед, на который приглашён её Тоник, – так в университете перенесли на субботу какое-то практическое занятие. К счастью, это ненадолго – уже едет домой. Пойдём пока, не будем мешать Жозефине!

Хозяин повёл гостя в свой кабинет. В ту самую комнату, перед дверью которой стояли стулья для секретарей.

Похоже, у них это было наследственное – тяга к минимализму. Впрочем... Если в комнате Стеф стояла самая обычная современная мебель, продающаяся в любом торговом центре, то в кабинете её отца... Если уж стол – так антикварное бюро, добытое откуда-то из бывшего Правительствующего Сената. Если уж диванчик для гостей – так опять же что-то антикварное. Если уж лампа на столе – то та самая, знаменитая «наркомовская»; подлинник тридцатых годов. Спартанская деловая обстановка, но элитная и очень дорогая. Огромный шкаф с книгами. И большая икона в углу, в особом стеклянном ящике.

– Это он? Чёрный Георгий? – догадался гость.

– Он самый.

– А правда, что он однажды спас вам жизнь?

– Это было не однажды. Это было 19 августа 1991 года…

– Да, я в документальном фильме о путче смотрел. Только думал, что это красивая легенда.

– Нет, Антон, не легенда. Ровно под этой комнатой находится помещение, куда гэбэшники забросили бомбу. Она должна была взорваться и похоронить здесь всех. Но снаряд заклинило. По статистике – такое бывает один раз на примерно 30 тысяч случаев. Так что... И вообще – твой отец правильно делает, что по субботам ходит молиться. Потому что потусторонний мир есть. И лучше не злить Небесную Канцелярию…

Хозяин показал на шкафчик с напитками в углу кабинета.

– Пить будешь?

– Предложите – не откажусь.

– У меня самообслуживание. Выбирай, что тебе больше нравится.

Жестом он предложил гостю подойти к шкафчику и выбрать напиток. Насколько можно было судить по бутылкам, хозяин действительно не очень-то жаловал крепкий алкоголь. Бутылка виски с особой наклейкой, извещающей, что это подарок президента Соединённых Штатов, конечно, была. Армянский коньяк с отметкой, что это господину Лиандру от руководства и народа братской Армении – тоже был. Но пили тут явно не их. Початые бутылки содержали виноградные вина разных сортов или вовсе что-нибудь безалкогольное. Вода из ледников Антарктиды, добыта на глубине 300 метров. Природа во всей её первозданной чистоте, не тронутая цивилизацией, ага.

– А это что у вас? – младший Шпеер вытащил фигурную бутылку с красноватой жидкостью. – Можно?

На секунду задумался – во что это разливают?

– Рюмки возьми! – подсказал хозяин. – Эту красотищу мне привезла Стеф из женской колонии.

– В смысле? – несколько обалдел гость. – Стеф? Из женской колонии? Как это?

– Длинная история… как-нибудь потом расскажу. Это поклон от начальника женской исправительной колонии – водка на клюкве и бруснике.

Антон налил две рюмки.

– За наше настоящее знакомство! – сформулировал хозяин и пояснил: – Мы с тобой и раньше встречались, но так… мимоходом.

Пожалуй, это была не водка. Что-то явно более крепкое. Скорее уж, отлично очищенный самогон. Хотя действительно – на ягодах. Так что младшему Шпееру зашёл легко. А хозяин не удержался – быстро налил полстакана воды из ледников Антарктиды и запил.

Заметил гостю:

– Я был единственным в окружении Эльцера, с кем он не бухал. Потому что однажды в моей жизни появилась Финка, и ради неё я бросил пить. Так, иногда делаю маленькие исключения...

Как тебе настойка?

– Хорошо пошла, Джордж Джорджиевич!

– Ещё бы... В тех краях, откуда она приехала, хорошо делают только форменную одежду и водку. Причём форменную одежду делают принудительно. И молятся ещё – там неподалёку монастырь. Вся богохранимая держава наша в одной миниатюре... Впрочем, это так, картинки с выставки. Главное, что из той поездки привезла Стеф, была совсем не водка... Не пугаю; так, чисто информация к сведению. Имей в виду, Антон: моя дочь... Для меня самого это стало открытием. Однажды вдруг выяснилось: красота – это у неё от мамы. А характер – от меня. Стефани Красс она по паспорту. А вообще она – Стефани Лиандер.

– Я это уже заметил! – улыбнулся гость. – Когда ей захотелось встретиться со мной, Стеф просто встретила меня у КПП и увезла к себе домой… то есть к вам. И ей невозможно было отказать... Джордж Джорджиевич, вы не обиделись, что мы встречались на вашей квартире?

– Единственный не совсем ловкий момент был... Есть информация, которую мне обязаны сообщать. Примерно как вся еда, которую приносят ко мне на стол, проходит тест на отсутствие ядов. Поэтому обслуга сообщила, что утром после вашего свидания Стеф пожелала сама постирать постельное бельё с небольшими следами крови. И, кажется, я это понял правильно.

Гость смущённо молчал.

– Но это ерунда, – спокойно продолжал хозяин. – Потому что ты сумел сделать счастливой мою дочь. Это было видно. Когда рисуешь портреты людей, то начинаешь читать, что написано у них на лице. Никаких слов не надо. Стеф была счастлива... Спасибо!

– Я тоже… – растерянно пробормотал гость. – Тоже был счастлив. У вас прекрасная дочь... Во всех смыслах прекрасная.

Ответить хозяин не успел: в коридоре хлопнула входная дверь. – Я сильно опоздала?

– А вот и виновница семейного обеда! – Джордж пошёл встречать дочь, Шпеер – за ним.

Мероприятие плавно перешло в семейный ужин. Со стороны – обычная дружеская посиделка на кухне. Большой стол, четыре человека, оживлённые разговоры.

– Антон, а почему всё-таки аудитор? – это интересуется Жозефина.

– Потому что в мирное время это самая важная военная специальность.

– Неужели? Расскажите, пожалуйста.

– Если коротко, то в мирное время мы готовим армию к войне и поддерживаем её боеготовность. А тут самое важное – материальное обеспечение. Чтобы, если наступит такая необходимость, на складах оказалось ровно столько боеприпасов, оружия и военной формы, сколько значится по бумагам. А следят за тем, чтобы ничего не пропало, именно аудиторы.

– Действительно…

– А как ты думаешь, воровство в армии искоренить можно? – это уже хозяин.

– Наверное, нет. Но стремиться к этому необходимо.

– А есть такая сумма взятки, перед которой невозможно устоять?

Шпеер задумался.

– Наверное, есть. И я надеюсь, мне её никогда никто не предложит.

– А почему ты так этого боишься?

– Бояться тяжёлых ситуаций – нормально, Джордж Джорджиевич. А предложение очень крупной взятки – это очень тяжёлая ситуация. Наверное, как тяжёлое ранение. Или как увечье как оенибудь. Все нормальные люди его боятся.

– Хороший ответ... А как твой отец умудряется удерживаться от таких искушений? У него ведь недоброжелателей в моём окружении – вагон и большая тележка. Брал бы крупные взятки – наверняка бы уже донесли. А вот – ничего. Ну, или какие-то заведомо придуманные байки.

– Не знаю. Честно – не знаю. Дома отец никогда не говорит о работе. А сколько себя помню – семья всегда скромно жила. И не знаю даже, чья заслуга тут больше. Наверное, отцу очень повезло с мамой. У них никогда не было скандалов из-за вещей, автомобилей или жилья. Наоборот, наверное, мама бы первая его осудила, если бы он стал брать взятки, чтобы купить авто подороже или квартиру попросторнее. Но так, конечно, не у всех бывает.

Чаще – наоборот.

– А у мамы откуда такие убеждения?

– Наверное, воспитание. Мама из питерской интеллигенции – в хорошем смысле этого слова. Её родители пережили блокаду. Наверное, откуда-то оттуда. А вообще…

В этом месте гость улыбнулся – пора как-то разрядить обстановку.

– А вообще – можете спросить Давида Ароновича.

– Давида Ароновича – это Мазалецкого? Даву? – не понял хозяин.

– Его самого! Второго папу Стефани. Моя мама – Елена Эрнестовна, девичья фамилия – Редигер. Мой дедушка – Эрнест Людвигович Редигер, профессор, доктор физико-математических наук, несколько лет возглавлял КБ, где работал инженер Давид Мазалецкий. А на смежном с ним закрытом стратегическом производстве – Ольга Мазалецкая. Давид Аронович неплохо знал дедушку.

У Стефани просто отвалилась челюсть. А Джордж тихо матюгнулся про себя. Хорошо же спецслужбисты досье собирают. Хотя... С них спрашивали справку на Герхарда Шпеера, а не на его покойного тестя.

– Тоник, как это? Почему ты раньше не говорил? – это пришла в себя Стефани.

– Ты не спрашивала…

– Несмешно! Мог бы и сообщить, что папа Давид... Он мне тоже ничего не говорил…

– Стеф, ну вряд ли инженер закрытого оборонного предприятия, давший хренову кучу подписок о неразглашении, стал бы делиться с тобой, с кем он работает и что делает! – поддержал Антона Джордж.

– Да и работали они вместе, кажется, года четыре или пять... Потом дедушку перевели на другую работу. А у Давида Ароновича появился какой-то новый начальник.

– Антон, а как это выяснилось? Про отца твоей мамы и Даву? – хозяину эта история оказалась не менее интересна, чем его дочери.

– Когда вы были в больнице, Джордж Джорджиевич. К вам ведь могли ходить немногие люди, профессор Линдси сам разрешения на посещение давал. Давид Аронович объяснил, кто он такой – его к вам допустили. А ещё всеми посещениями – кто к вам ходит – интересовался мой отец, он ведь был и. о. премьер-министра. Увидел в справке деталь биографии: работал в КБ почтовый ящик номер... Отцу этот почтовый ящик многое говорил. Как-то раз он подошёл к Давиду Ароновичу и спросил – а вы профессора Редигера не знали? Выяснилось, что у Давида Ароновича даже есть фотография... Вообще-то это было запрещено, но они тогда нарушили запрет и сделали общее фото сотрудников КБ на память. Там и дедушка, и Давид Аронович.

– А мне он почему не сказал? Дава, ну как так-то?

Вопрос был, что называется, риторический. Да и гость порядочно смутился и некоторое время молчал, прежде чем ответить.

– Не знаю, Джордж Джорджиевич. Профессор Линдси тогда строго-настрого запретил начинать с вами разговоры, которые бы могли вас расстроить. Наверное, всё, что касалось семьи отца, отнесли к таким разговорам.

– М-да... Ох. Давайте, что ли, за профессора Редигера, светлая ему память!

– И за Давида Ароновича! – откликнулся гость. – В том, что у вас сейчас такая замечательная дочь, ведь и его заслуга есть?

Общий смех за столом.

Вообще тостов они произнесли много. И хотя ничего особенно крепкого на столе не стояло, ближе к концу посиделки Антон несколько расслабился и решился задать хозяину личный вопрос.

– Джордж Джорджиевич, а объясните мне – как это у вас получается? Я сейчас сижу у вас в гостях – очень тёплый домашний приём. Помню, как вы нас принимали у себя в поместье, когда шашлык жарили и Городецкий пел – то же самое. А отец вас видит в основном на работе, и там вы… как бы это сказать…

– Суровый начальник! – усмехнулся Джордж. – Санни, моё Солнышко, царствие ей небесное, умела подбирать формулировки.

«Ты – суровый начальник!»

– Ну да... Вот как это так выходит?

– Наверное, это оттого, что жизнь меня довольно быстро и довольно жёстко отучила играться в идеализм, Антон. У этого народа в анамнезе – сорок поколений холопов государевых. Они на генетическом уровне хотят видеть во главе страны сурового начальника. Уважают только таких. А любят – того сурового начальника, который вдруг возьмёт – и начнёт раздавать пайки побольше. Хлебушка на буханку больше, чем при прежнем царе, колбасы на сто грамм… вот и счастье холопское. Вообще-то это ни разу не нормально, ибо нет гаже занятия, чем управлять холопами, которые без твоего разрешения в сортир лишний раз сбегать боятся. Надо это как-то изживать. Но так сразу взять и явиться им в образе британского премьер-министра, который запросто ездит на работу на метро? Они этого не поймут. Разрыв шаблона. Так что – будем потихоньку. Опять же – надеюсь на новые поколения. Те дети, которые родились уже после совка, – сегодня ходят в третий класс школы… Помолчал и добавил.

– Санни давала мне надежду в своё время. В последние месяцы перед... Когда нам казалось, что вот сейчас она родит ребёнка, я поселю её в отдельном особняке, пускай живёт и радуется... Она начала называть меня Принцепсом. Мой Принцепс!

– Я тоже слышал... Несколько раз она говорила это слово. А что оно означает, Джордж Джорджиевич?

– Формальный титул римских императоров. В буквальном переводе – первый среди равных. Первый. Но – среди равных. Не мошковецкий царь среди холопов.

Когда хозяин провожал гостя, Антон не мог не обратить внимание: Джордж Джорджиевич по-прежнему слегка прихрамывал. Последствия того ранения при покушении. Санни называла его Принцепсом. Римским императором. Первым среди равных. А получился Железный Хромец. Тамерлан, короче. Впрочем... Вряд ли великий завоеватель принимал своих гостей в водолазке и спортивных штанах. И уж во всяком случае, не интересовался под самый конец дружеской посиделки, глядя на гостя и дочь: ребята, вы где планируете дальше встречаться? Если хотите здесь – то я не против, только предупреждайте заранее. А если нет – то в каком районе города вам купить квартиру?

В следующие выходные Стефани отправилась на такой же семейный обед к Шпеерам. Джордж как-то уже и не удивился, что итогом обеда стало намерение главы семейства и его супруги на майские праздники рвануть со Стеф и Антоном в северную столицу – погостить у Давы Мазалецкого. За обедом девушка много и охотно рассказывала о том, почему пошла в педагогику, и, кажется, приятно поразила своим ответом супругу Герхарда. «Я видела наши детские дома изнутри, так что очень хочу попробовать исправить то, что там творится».

А ещё её заинтересовал красный угол в комнате главы семейства. У Джорджа во всём доме висела одна икона Чёрного Георгия, и располагалась она на стене в особом стеклянном шкафу. А здесь – настоящий деревенский иконостас: деревянные полочки, под каждым образом – своё особое полотенце... Всё началось с кратких рассказов Герхарда Антоновича о том, откуда взялась та или иная икона, а закончилось разговором, как Шпееру удаётся оставаться чуть ли не единственным министром, не берущим взяток, о чём ходят легенды. «Не знаю, Стефани, поверите вы или нет, но я верю, что здесь всё не заканчивается. И ещё придётся отвечать потом». После чего Стеф довольно долго рассматривала домашний иконостас и о чём-то думала.

Во время застолья вспомнили протоиерея Смирного; гостья попросила познакомить с ним. Потому что у неё в следующем году защита диплома, и ей хотелось бы поближе познакомиться с опытом протоиерея как организатора детского дома семейного типа.

На майские праздники Стеф и Шпееры уехали в гости к Мазалецкому. Какая-то удивительно личная поездка: за четыре дня из всех публичных мест Питера они посетили разве что мемориальное кладбище. Там на одной из плит, в длинном ряду имён умерших от голода во время блокады, значилась и бабушка Елены Эрнестовны. Всё остальное – сугубо личное. Ольга Мазалецкая покоилась на кладбище близ синагоги, о котором большинство туристов никогда и не слышали. Технический музей при бывшем КБ, которым руководил профессор Редигер, был закрытого типа – гости попали туда по особым пропускам. Целый день Давид показывал Шпеерам своё производство: компания «Дава» уже давно стала крупным предприятием, производившим комплектующие для сферы IT, в том числе и оборонный заказ.

А на прощание – полдня на катере с катанием по рекам и каналам города и фуршетом. Прогулочный катер у миллионера Мазалецкого уже давно был свой. А фуршет богатый. Так что ближе к концу все окончательно расслабились и перешли на личное. Давид, вы ведь ещё нестарый человек. Неужели не попадается ни одной дамы, которая стала бы вам спутницей жизни? Увы! – погрустнел хозяин прогулочного катера. Наверное, это даже словами не объяснишь. Бывают женщины, с которыми встречаешься один раз и на всю жизнь. А когда они уходят... Когда Ольга умерла от рака, я хотел покончить самоубийством. Но у меня уже была Сефа, которой было ещё хуже: она потеряла маму второй раз в жизни. И я понял, что не могу уйти сейчас. Моя приёмная дочь спасла мне жизнь. Второй раз я захотел самоубиться, когда в моём кабинете оказался Рудольф Владиленович и я понял, что Сефа должна будет вернуться к своему родному отцу. К счастью, Джо... Он вообще оказался не тем, кого изображают желтушные газеты. Он меня понял и никогда не препятствовал общению Сефы со мной.

В этом месте Герхард только тихо вздохнул. Во-первых, неловко вышло – влезли со своими расспросами к человеку в самое личное; во-вторых... Санни тоже никак не могла принять этот образ сурового начальника. Но... «В Аду пообщаетесь!» Шпеер вздрогнул. Да, до смерти не забудешь то заседание правительства, на котором господин президент рассчитался со всеми, кого считал причастными к смерти Санни.

Елене тоже было немного стыдно за свой вопрос. Хорошо хоть Стефани не слышала: пока старики продолжали выпивать и закусывать в каюте, она с Антоном вышла на палубу. Стоят, обнимаются, счастливы. Что у них впереди? Супруга министра юстиции ещё не задавала этого вопроса ни сыну, ни его девушке. Стефани, похоже, всерьёз готовит свой дипломный проект, Антону в следующем году тоже выпускаться.

А потом было лето. И какое-то невероятное количество новых фото в семейный альбом. Стефани и Антон в Армении у дедушки Карасяна. Стефани, Антон, Герхард и Елена в гостях у Карасяна-дядюшки (к этому ехать недалеко – у Геворга Тиграновича особняк в Мошковце). Общая поездка в Кириллов монастырь, где игуменьей – тётушка Стефани. Между прочим, преддверие к важному шагу в жизни девушки – дочь президента таки приняла решение креститься. В Нордландской православной церкви. И даже именно у протоиерея Смирного, в семейном детском доме которого она несколько недель проработала в качестве воспитателя-волонтёра. При том, что пренебрежительное отношение к «брехливому попу» у господина президента никуда не делось.

6

– Пап, ты сильно злишься?

Нет, ничего в ней не меняется. Только что Стефани сообщила отцу о намерении принять крещение. В Нордландской церкви. Дедушка Карасян – прихожанин Армянской апостольской церкви, и папа Давид – добропорядочный иудей из синагоги, уже в курсе и не возражают. Остался только Джордж.

– Дочь, с чего ты решила, что я буду злиться по этому поводу?

– Не знаю... Ты ведь не любишь протоиерея Димитрия.

– Тех людей, которых я люблю, вообще можно пересчитать по пальцам двух рук, Стеф. Так что выбрось из головы. Это твоя жизнь, как хочешь – так её и живи. Если тебе это важно – то и покрестись, хотя бы и у протоиерея Смирного. Если он думает, что через процедуру твоего крещения станет как-то ближе ко мне или вообще к власти – то сильно ошибается. И я найду способ объяснить это всем чиновникам, к кому отче протоиерей будет соваться и намекать, что он крестил дочку Самого.

– Пап, ну вот зачем ты так сразу? Может, он вообще не пойдёт ни к каким чиновникам?

Джордж не стал спорить с дочерью. Только обнял. Стефани, обрадованная согласием отца на крещение, убежала к себе, а Джордж сел в кресло и не мог не усмехнуться.

Герхард, как министр юстиции, уже в курсе. Поп Смирный, а равно и все его коллеги по церковному цеху узнают вскорости – и взвоют.

Президент Лиандер уверенно тащил страну по европейскому пути. Вернее, не столько даже по европейскому, сколько…

С некоторых пор его перестала страшить перспектива сломать этот народ об колено. Так делал царь Иван Мучитель, позже прозванный Грозным. Так делал великий Пётр – кстати, тот ещё сукин сын, засранец и садист. А народишке – взяло и понравилось. Что царь, что строитель Питера – у него великие. В 1991-м и сам Джордж помог, причём скорее невольно, Барию Эльцеру свернуть шею совку – а сколько было до этого пафосного хрюканья про «Союз нерушимый»? Нет ничего нерушимого.

Эту страну рабов, веками воспитываемых на культе подчинения начальству, он не то чтобы ненавидел... Нет, в этих рабах есть вполне конкретная польза. Для них кто на троне сидит – тот и Истина-В-Последней-Инстанции. Пока ты просто Жора из Варского, вырезающий портреты по дереву на заказ, – ты говно. Когда ты депутат Верховного Совета – вокруг тебя уже появляется кучка адептов. А когда залез на трон – любое твоё слово становится пророчеством и указанием – куда всем идти, чтобы дойти до Всеобщей Халявы. Эта страна так устроена. Хорошо это или плохо?

Чёрт знает. Это данность. Данность – и всё.

Так почему бы и нет?

Он решительно поволок доставшееся ему государство в сторону Запада. Вариант далеко не идеальный, но... Вы же сами, традиционалисты х.ровы, так любите завывать о какой-то там особенной «нордишской душе» и «Божией правде», которая не в уме, но в сердце. Ну, вот и получайте, чего хотите.

Некоторые вещи его сердце подсказывало прямо.

Военная служба по призыву – дикость и форма рабства. Война – это такая работа, очень тяжёлая, опасная и требующая массы специфических знаний. Для войны нужны профессионалы, прошедшие специальное обучение и отличающиеся специфическим складом характера, делающим для них нормой убийство по приказу.

Каждый волен продавать результаты своего труда по той цене, по какой он хочет их продавать. Или, по крайней мере, по той, на которую сам, добровольно, согласился по итогам переговоров с потенциальным покупателем. По-настоящему способному и талантливому надо только не мешать.

Никаких вечных ценностей и незыблемых традиций нет. Ещё каких-то 150 лет назад в этой стране нормой было деление людей на сословия в зависимости от происхождения родителей и порка тех, кому выпало родиться в семье крестьянина. Ещё сто лет тому назад у женщины не было избирательных прав, а права на образование были сильно ограничены. И какой вой стоял, когда вдруг взял царь-реформатор и ввёл один общий суд для всех сословий. Ничего, привыкли. Привыкнете и ко всему, что я вам дам в качестве нормы жизни, сукины дети.

Только… спешить не надо.

Свободу предпринимательства скушали на ура ещё при Эльцере. Приватизацию – худо-бедно, но тоже переварили. На ура

прошла отмена цензуры. Уже неплохо. А дальше… От такого поп Смирный точно завоет.

Несколько месяцев тому он подписал ратифицированный Законодательным Собранием международный договор «О взаимном признании документации». Под этой скучной формулировкой подразумевалось соглашение с Западом об упрощении процедуры взаимного признания дипломов об образовании и иных подобных документов. В том числе и личного происхождения. Так что… Голь на выдумки хитра. Все, кто надо, быстро всё сообразили. Пожалуй, даже вперёд Джорджа. И, разумеется, первыми – женщины. И коня на скаку остановят, и…

Жили-были в Северной Федерации две девушки необычной ориентации. Очень хотели официально оформить брак. Поэтому получили второе гражданство – одной из европейских стран, где такие свадьбы легальны. В мэрии тамошней столицы бракосочетались, получив тамошнее свидетельство о браке. А после ратификации соглашения о взаимном признании документов – подали заявление о признании лесбийского союза и на исторической родине.

В системе регистрации актов гражданского состояния о.уели.

Министр юстиции Шпеер написал длинное экспертное заключение о том, что такой брак в Северной Федерации невозможен.

Юрисконсульт правительства Михель Борщ написал столь же длинное экспертное заключение о том, что брак возможен, ибо суть и смысл ратифицированного межправительственного соглашения – в расширении прав граждан, а не в их ограничении.

Короче, всё как всегда в этой стране: законодательного прецедента нет, так что идём на поклон к царю-батюшке – как он рассудит?

И изронил Джордж Джорджиевич своё златое слово.

Ратифицированное соглашение действительно направлено на расширение прав граждан – это раз.

Давно пора отказаться от практики, когда при отсутствии в действующих законах прямого разрешения на что-либо принимают запретительный акт «абы чего не вышло». Не для того строим демократическое государство. Это два.

И вообще – зацените подвиг этих девиц. Чтобы устроить себе лесбийскую свадьбу, они прошли все тернии получения второго гражданства в европейской стране. Что, много найдётся желающих повторить их бюрократические подвиги? То-то. А от пары сотен регистраций гомобраков в год среди лиц, имеющих двойное гражданство, страна не развалится. Это три.

И да – уймитесь уже, для граждан Северной Федерации, не имеющих иностранного подданства, как действовал, так и действует старый семейный кодекс. Никаких поправок в него не планируется.

…В соответствующем загсе уже заготовлено свидетельство о браке. Почти такое же, как у всех прочих семейных пар, только с особой отметкой: выдано в виде исключения из Семейного кодекса Северной Федерации вследствие ратификации международного договора о взаимном признании документов. Это таки будет событие.

Стеф, милая идеалистка, поинтересовалась – папа, я тебя точно не поставлю своим крещением у отца Димитрия в неловкое положение? Ты ведь, надеюсь, тоже придёшь на церемонию? А ты, кажется, не горишь желанием делать общие фото с протоиереем

Смирным и светиться с ним на одних видео…

Знала бы ты, дочка, с каким количеством дегенератов и моральных уродов президенту приходится не только встречаться, но и пожимать руки под прицелами телекамер. Какой-то дикий поп, помешанный на запрете абортов, – далеко не самый плохой вариант для совместного фото. И вообще – почему это я должен стесняться совместной церемонии? Пускай поп и стесняется. Он ведь, кажется…

Да. После того как две лесбиянки с двойным гражданством удачно сходили в отечественный загс за свидетельством о браке, протоиерей Смирный долго голосил на церковном телеканале про Антихриста, наступающий на Святую Нордию сатанизм… и всё прочее, что в подобных случаях положено голосить. Промолчал только об одном эпизоде. Расписанные законным порядком лесбиянки горячо поблагодарили господина президента за волевое решение в кои-то веки не запрещать, а разрешить. Об этом поп ничего не сказал. Дурак-дурак, а мыла не ест.

…Таинство крещения рабы Божией Стефании проходило в самом маленьком из девяти храмов, настоятелем которых был протоиерей Смирный. Церемония семейная, можно даже сказать, интимная, не для посторонних глаз. Иудей Давид Мазалецкий тепло поздравил приёмную дочь, но от участия в мероприятии уклонился; тётя Ева-Евстолия тоже (нашлись срочные дела в обители); представлявший семейство Карасянов дядя Геворг с женой скромно стояли в третьем ряду собравшихся. А Джордж блаженствовал.

Было видно, что Стефани ждала этого события. Что ей это важно. Ей это очень нравится. А если нравится ей – то... Что счастье для любимой дочери – то и радость для Джорджа.

А вот отцу Димитрию было как-то не очень. Конечно, он тщательно скрывал, но годы, годы… они притупляют актёрский талант. В его храме сейчас стоял и кайфовал от происходящего человек, личным решением сделавший возможными гомосексуальные браки. Конечно, только для тех, у кого двойное гражданство и уже есть такой брак, зарегистрированный на Западе, но сам факт! Человек, который злостно игнорирует все обращения о запрете абортов. Человек, любимая жена которого владеет сетью медицинских клиник, где делаются аборты. Человек, чей роман с малолетней любовницей обсуждала и, в конце концов, одобрила вся страна. Человек, вернувший в крупные города публичные дома.

Человек, под покровительством которого на канонической территории Нордландской православной церкви процветает представительство Александрийского патриархата, а духовником главы государства является александрийский поп Феогност.

В поздравительном слове к новокрещёной и её родственникам протоиерей не удержался – отметил, что сегодняшнее таинство имело и глубокое общественное значение. Дочь главы государства предпочла Господа Иисуса Христа и Святую Церковь – миру и его воинствующему сатанизму. Это пример многим колеблющимся и сомневающимся.

И уже когда все расходились, Джордж подошёл к Смирному и тихо спросил:

– Отче, а какой я по счёту Антихрист?– Простите, не понял вашего вопроса?

– Несколько недель тому назад вы выступали на церковном телеканале. Делали обзор – какие законодательные нововведения произошли за последние несколько лет. И пришли к общему выводу: всё, что происходит с нашими законами, это реформы Антихриста. Но это мои реформы, отче. Я их задумал, я их посчитал полезными, и я провожу их в жизнь. Следовательно, по-вашему выходит, что я – Антихрист. И мне интересно – который из? Какой по счёту?

– Антихрист один… – протоиерей заметно растерялся.

– Да будет вам! Я тоже читал церковную историю. Патриарх Никон с его церковной реформой XVII века – воплощение Антихриста. Царь Пётр, заставивший брить бороды, носить немецкое платье и разрешивший курить табак, – земное воплощение Антихриста. Товарищ Мавзолейный – Антихрист во плоти. Товарищ Стальной – тем более. А я – под каким номером я в этом ряду Антихристов?

У протоиерея отнялся язык. Джордж посмотрел на него несколько секунд – и тоже направился к выходу.

Стефани вышла раньше и ничего этого не видела. Поэтому улыбалась и держала за руку Антона. Теперь им можно будет повенчаться. И вообще – Шпееры ей стали роднее, вся семья. Они ведь тоже все крещёные, да ещё и прихожане отца Димитрия. Елена Эрнестовна что-то радостно говорила новокрещёной, наверное, поздравляла.

– Джордж, за что вы его так?

Герхард. За прошедшие годы он так и не привык говорить Джорджу «ты» на публике – только «вы». Ну, хоть без отчества.

– Не переживайте, Герхард. Ничего с отцом Димитрием от этого разговора не случится. Просто я решил выяснить интересный мне вопрос, относящийся к церковной практике. И заодно оценить лицемерие отца протоиерея. И вы знаете, я доволен. Отец Димитрий свято хранит традиции православной церкви. В Средние века они молились за ордынского хана – мусульманина; в Смутное время – благословили на царство абсолютно всех самозванцев; потом объявили «благочестивейшим государем» Петра – садиста, алкаша и б.ядуна... Наши старые, добрые церковные традиции.

Ответить Герхард не успел – к отцу подбежала Стефани.

– Папа! Спасибо тебе огромное!

– А мне-то за что, дочка?

– Я во время крещения иногда смотрела на тебя... Ты выглядел таким довольным. Тебе правда всё понравилось?

– Конечно, Стеф. Ты была счастлива. А всё, что делает счастливой тебя, – делает счастливым и меня.

7

Стефани блестяще защитила свой дипломный проект и с отличием окончила педагогический. Антон Шпеер получил погоны старшего лейтенанта аудиторской службы Министерства обороны и ожидал распределения. Но пока – впереди у обоих была пара свободных летних месяцев, начинавшаяся с семейного торжества – Джордж справлял свой сорок первый день рождения.

Привычный узкий круг особо приближённых людей: Жозефина, её подруга Ира, Рудольф, Алексей, Стешка с мужем и сыном, Стефани, Давид, семейство Шпееров, на подпевках – два Александра, Малиновский и Городецкий. Прокурор Заречный (вот бы уж не подумал лет десять назад, что он окажется в числе званых на семейную вечеринку!), профессора Линдси и Майрановский, дядя и племянник Ройзманы... Юрисконсульта правительства Борща тоже пригласил – Герхард его после истории с лесбийским браком недолюбливает, но помощь Михеля в налаживании отношений со Стефани огромна. От семейства Карасянов, как всегда, Геворг с супругой.

Отмечали в Лиандрополе. Большая, весёлая вечеринка. Расходились за полночь; точнее сказать, к себе домой никто не поехал – всем нашлись гостевые комнаты. И – издержки бытия хозяином особняка: утром надо проснуться пораньше, чтобы лично проследить за организацией общего завтрака для гостей, досматривающих сейчас свои сны.

Впрочем, долго спали не все. В коридоре, ведущем в его кабинет, Джордж столкнулся с Антоном. Младший Шпеер выглядел как-то... Нет, не с похмелья. Впечатление было такое, что он не смог заснуть этой ночью. И одевался будто наспех.

– Доброе утро! – поздоровался хозяин. – Ты ко мне?

– Ага. Доброе… – кивнул ухажёр Стефани.

– Пойдём!

Комната была похожа на кабинет Лиандра в семнадцатой квартире – разве что иконы на стене не было. А в остальном – антикварная деловая мебель, шкафы с книгами, бар с самыми разными бутылками…

– Проходи, Антон. Чем обязан?

Гость огляделся.

– Мне бы выпить…

Хозяин если и удивился, то ничем этого не выдал.

– Яволь. У меня самообслуживание. Действуй!

Гость прошёл к бару, взял бутылку виски.

– Можно?

– Конечно! Содовой будешь разбавлять или так?

Когда Антон наливал два стакана, а потом разбавлял виски содовой, было заметно, что у него слегка дрожат руки. А хозяин… – Антон, я не кусаюсь. Соберись с мыслями и говори!

Джордж действительно уселся в кресло и выглядел совершенно умиротворённым.

– В общем... Недавно я прямо спросил Стеф – как доказать твоему папе, что я тебя люблю? И что я… – младший Шпеер отхлебнул из своего стакана. – Что я хочу быть твоим мужем, а не зятем Лиандра. Она мне ответила, что не знает, поскольку…

Он сделал долгую паузу. Хозяин кабинета не перебивал, только поощрительно улыбался – ну, говори уже, не стесняйся.

– Стеф сказала, что чаще всего она сама тебя не понимает! В тебе будто… два разных человека. Один – глава государства, другой – её папа. И они сильно разные.

Впервые за всё время их знакомства Антон обращался к нему на «ты». И Джорджу это нравилось. Он улыбнулся и ответил:

– Ну, Стеф не так уж и ошибается. Не издавать же мне для моих домашних законы и указы президента?

– Наверное... Но я сейчас о другом... В общем, я тоже не знаю, что надо сделать, чтобы ты поверил, что я просто люблю твою дочь. Она замечательная. И я... Я бы хотел, чтобы она была моей женой.

– Проблема есть, но мелкая. Если ты помнишь нашу первую встречу, я тебе уже тогда сообщил: Стефани только внешне похожа на свою маму. И, пожалуй, вот эта доброта и желание сделать мир лучше – это тоже... Я всегда удивлялся, как Маша, пройдя через наши детские дома, осталась такой жизнелюбивой идеалисткой? И что-то из этого передала Стефани... Но вот всё остальное... Она – Лиандер. Так что мне проще присоединить к нашей стране Китай, чем своей родительской волей отправить Стефани под венец. Хоть с тобой, хоть с кем.

– Но ты хоть не возражаешь?

– Нет.

– Ура!..

Гость шумно выдохнул. Потом отхлебнул ещё виски. И произнёс убойное:

– Дело в том, что Стеф… мы… я… мы – уже.

– В каком смысле – уже?

– Пап, понимаешь…

В приоткрытой двери кабинета стояла Стефани. Тоже какая-то… явно не спавшая всю ночь. Да ещё и с паспортом в руках.

– Мы… это… – она вошла и протянула Джорджу своё удостоверение личности. Ага. Штамп. На той самой странице. Двадцатое июня две тысячи второго года. Зарегистрирован брак…

Некоторое время Джордж молча рассматривал документ, пребывая в лёгком офигении. Потом посмотрел на дочь, на Антона…

– Как? Там же... Сначала надо за два месяца заявление подать…

– Мы и подали, пап, за два месяца.

– А почему я не в курсе?

Дочь и младший Шпеер переглянулись. Стефани слегка покраснела, а Антон рассказал:

– Стефани доходчиво объяснила сотрудникам загса, что никому о нашем намерении рассказывать не надо. Даже тебе. Потому что... Она с тобой потом всё равно помирится и останется любимой дочерью, а вот стукача найдёт и вразумит. Они послушались…

Джордж внимательно посмотрел на Антона.

– Ну хоть теперь ты понял?

– Что?

– Что она – Лиандер. Поздравляю, чё!

Он расхохотался. Потом сделал жест в сторону бара:

– Бери третий стакан, и… не наливать же девушке виски!

Хотя… теперь она твоя жена, так что сам решай!

– Папа, ты… не против?

– Стеф, тебе для тоста за новую семью чего налить?

Он встал с кресла и тут же почувствовал, как дочь бросилась к нему на шею.

– Спасибо!..

Он ехидно посмотрел на Стефани.

– Одного спасибо мало. Требую нормальный банкет.

…Для организации торжества Жозефина пригласила подружку. Илона считалась лучшей устроительницей самых разных банкетов в Мошковце. У неё было крупнейшее в городе event-агентство. Но такую свадьбу не доверишь никому – Илона взялась за неё лично.

– Значит так, для начала – кто у нас гости?

– О, тебе будет весело! – сообщила Жозефина. – Со стороны жениха у нас всё просто: папа, мама, двое братьев, один из них с женой, сестра. А вот со стороны невесты... Папа, вторая жена папы… то есть я... Отчим Давид, армянский дедушка Тигран, четверо его сыновей с жёнами и детьми, его дочь с мужем и детьми... Тётя Стеша с мужем и взрослым сыном... Возможно, ещё родная сестра папы, которая монахиня. Короче, всё весело. Думай, как будешь их всех рассаживать за праздничным столом. И это не считая друзей семьи с той и с другой стороны. Ещё человек пятьдесят. И пометь обязательно – особенности меню… Жозефина не без ехидства посмотрела на падчерицу.

– Стеф, я ведь правильно всё понимаю?

– Ты о чём, Финка?

– Ты как-то чересчур внимательно относишься к своему животу. Смотришь на него, поглаживаешь... Я правильно поняла?

Стефани слегка покраснела.

– Да... Полтора месяца. Не знаю, как сказать папе…

– Тоже мне проблема! Если боишься, то я сама сообщу. Полагаю, Гео не упадёт в обморок от известия, что в неполных 42 года станет дедушкой.

Часть 8 и последняя

ИЗВЕЩЕНИЕ

Возрастная категория произведения – 18+.

В тексте присутствует ненормативная лексика, сцены насилия и сексуального характера.

Все описанные события, персоналии, учреждения, организации и географические объекты являются вымышленными и не имеют прообразов в реальности. Любые совпадения с реальными событиями, людьми, учреждениями, организациями и географическими объектами – случайность.

Данное произведение явно затрагивает религиозные и иные чувства, поэтому уважаемого читателя настоятельно просят немедленно прекратить чтение, как только ему покажется, что его оскорбляют.

Автор, создавая данный текст, ставил перед собой какие-то цели, но только не образовательные, воспитательные и цели политической, религиозной и иной пропаганды. Проще говоря, я не собираюсь никого ничему учить, рассказывать, что такое хорошо и что такое плохо, и ни к чему не призываю.

Уважаемого читателя просят помнить: лично я лично Вам ничего не должен и ничем не обязан.

С наилучшими пожеланиями

2019, 3 сентября

– Всех желающих проститься прошу подходить по одному! – голос ведущего похоронной церемонии заметно дрожал. Сказав это, церемониймейстер оглянулся на стоявшего неподалёку директора крематория – всё ли прошло как надо? Кажется, да. Директор был скорбен и спокоен. Едва заметно поощряющее кивнул – ты всё сделал, как положено.

Очень скромная итоговая панихида – только для своих. Какая пёстрая компания! – думал директор крематория. – Совсем... Совсем как жизнь лежавшего в гробу.

У изголовья стоял мужчина средних лет в дорогом импортном костюме мышино-серого цвета. Государственный Канцлер Великого Нордланда Алексей Рудольфович Жмеровский. С другой стороны гроба, напротив – величественный седой старик. Иных красит именно старость. Разменяв восьмой десяток и обзаведясь небольшой, но густой белоснежной бородой, вице-премьер Герхард Антонович Шпеер стал как будто выше ростом и осанистее. Ему бы церковное облачение – смотрелся бы как митрополит. Но он не был митрополитом, так что – ритуальная классика. Строгий чёрный фрак с бабочкой, белоснежная рубашка.

Рядом с отцом – зять покойного, Антон Герхардович, старший аудитор Мошковецкого военного округа. Бравый полковник ревизорской службы в идеально подогнанном мундире, разве что небольшой животик слегка выпирает. Ну, у военных ревизоров оно так часто бывает. Рядом с мужем – дочь почившего. Ей уже к сорока, но она по-прежнему чрезвычайно привлекательна. Такую бы красоту – да на какое-нибудь торжественное действо, чтобы блистала. Увы – сейчас была похоронная церемония, так что – скромное тёмное платье, вуаль, в руках – молитвенник. Когда священник читал отходную – женщина всё повторяла за ним, иногда подсматривая в книжку. Чуть позади супружеской четы – их дети, внуки покойного – двое мальчиков и девочка. Подростки. Наверное, им было скучновато на этом мероприятии, но вида никто не подал. Ничего, таинство смерти они осмыслят и поймут потом.

Ещё двое взрослых сыновей старика с жёнами и дочь с мужем. Из мужчин двое – типичные гражданские чиновники, третий – в мундире государственного советника юстиции.

Чуть поодаль – седой, тучный армянин в дорогом костюме – заместитель министра торговли Геворг Тигранович Карасян. Восточный человек – даже на похороны оделся с шиком, впрочем, вполне в пределах допустимого столь печальным событием. Молился на своём языке, перебирая резные костяные чётки и иногда устремляя взор к потолку ритуального зала.

С другой стороны гроба компания была куда приметнее.

Близ Государственного Канцлера стояла вдова покойного – единственная, кто пришёл на церемонию в белом. Впрочем, все знали, почему оно так. Незадолго до смерти покойник говорил с ней. «Я не хочу видеть тебя вечно скорбящей безутешной вдовой! Посмотри на себя – тебе ещё жить и радоваться жизни! Не загоняй себя в мой гроб!» Вот она и не загоняла. Кстати, да: несмотря на слёзы и возраст – ей уже за пятьдесят – она была прекрасна. Так выглядят только те женщины, которых до этого годами нежно и трепетно любили. Рядом со вдовой стояла очень похожая на неё девушка двадцати с небольшим лет. Как и старшая дочь, от отца она унаследовала заметную рыжину в волосах. И, пожалуй, что-то такое стервозное в лице – это тоже папино наследство. Ласковая хищница. Это было заметно даже под вуалью, наполовину прикрывающей лицо, – девушка тоже плакала, расставаясь с отцом навсегда.

Рядом с вдовой и младшей дочерью стояла женщина, которую они всю жизнь звали Стешкой. Хотя сейчас она была уже бабушкой и смотрелась на свой возраст – 60 с хвостиком. Миловидная старушка-веселушка. Даже здесь она в основном ободряла и утешала других участников церемонии. Чудны дела твои, Эволюция! С возрастом в её лице действительно проявилось нечто от доброй деревенской бабушки Стеши.

А неподалёку от неё... Эта женщина тоже пришла проводить в последний путь дорогого покойника. Хотя до этого годами не появлялась в его жизни. Дьяволица в отставке. Если приглядеться, то тоже можно заметить, что дама уже в годах – но это если приглядеться. Потому что она умела поддерживать свою красоту. До сих пор – роскошная испанка. Бывшая элитная валютная проститутка Тео, она же – неисправимая сельская идеалистка Тоська, когда-то давно по собственной инициативе подписавшая ходатайство о передаче подсудимого Д. М. Лиандра на поруки общественности.

Скромный человек в скромном костюме – Равиль, татарин средних лет, в последние годы – один из самых близких людей усопшего, его бывший секретарь. Когда-то Алексей Рудольфович звал его остаться секретарём уже при своей персоне, но Равиль предпочёл остаться при «хозяине». Новый глава государства отнёсся с пониманием. Впрочем, может быть, сейчас он снова предложит Равилю это место – как и прежний Государственный Канцлер, Алексей Рудольфович умел ценить преданных людей.

И, наконец, покойник.

О, это было отдельное зрелище!

В гробу лежал совершенно счастливый человек. Незадолго перед кончиной он поделился своими планами на загробную жизнь: не хочу ни Рая, ни Ада. Хочу того, чего никогда не видел в этой жизни, – покоя. Вечного покоя. Похоже, он таки его получил.

Спокойное, умиротворённое лицо. Человек много трудился, устал и вот – прилёг и тут же заснул, наслаждается законным отдыхом. Гроб светлого дерева безо всякой обивки, только покрытие прозрачным лаком. (Впрочем, всё, как любил покойник – в роли простого светлого дерева выступала карельская берёза.) Кремовый костюм, белоснежная рубашка. Белая накидка и – особое пожелание усопшего – руки поверх накидки ладонями вверх. С пустыми руками я пришёл в этот мир – и ухожу, не забирая с собой ничего.

– Закрывайте! – тихо произнёс директор крематория, как только последний участник церемонии попрощался с покойником. И сам подтолкнул закрытый гроб в его последнее путешествие: за особой дверкой полозья, по которым ящик поедет вниз, в подвальное помещение. Пока не въедет в особую комнату, где вместо пола, стен и потолка – нагревательные элементы. Так что обстановка там в самом прямом смысле этих слов накалена до двух тысяч градусов. В принципе, сталь можно плавить…

Через несколько минут из трубы крематория повалил чёрный дым – единственное, что смогут снять журналисты, столпившиеся вокруг дома скорби. И наверняка найдутся те, кто сопроводит это какими-то едкими комментариями. Хотя общий настрой – уже сейчас ясно – будет иной.

Драгоценнейший покойник оставил ещё одно указание по поводу своей похоронной церемонии – тело предать огню, а пепел затем развеять с вертолёта над любым лесным массивом. Никаких могил – даже типичных в таких случаях холмиков, под которыми ничего не закопано, но памятник – место поклонения благодарных потомков, имеется – не делать. Я с вами вечно, хотите вы того или нет. Весьма многие это уже поняли и истолковали правильно.

«Поганое ощущение! Поганое ощущение от того, что в Истории вот так и останется: не он был при нас, а мы были при нём!» Это на «Эхе Мошковца» печалился Виктор Матрасович – посредственный сатирик, зато выдающийся демшизоид. И дальше – минут на пять мартиролог якобы великих имён таких же демшизоидов, начиная ещё с советских диссидентов: вот бы кого да в символы эпохи. Увы, увы... «Наша страна в годы правления Д. Д. Лиандра». Этот вопрос уже присутствует в университетских билетах для экзамена по истории Отечества. Элли чуть было не вытащила его, когда сдавала свой экзамен по истории в университете.

Так что оставьте памятники и холмики себе. Я – обойдусь.

Мне хватит посмертной публикации моего единственного законченного стихотворения. Под конец жизни я смог. Не одно-два четверостишия по случаю, а настоящее, полноценное стихотворение.

Ночь – черноглазая жрица – тепла да покойна.

Спит, навалившись на город всем телом своим.

Жду, распахнувши все двери и окна.

Знаю: где нужен, я сегодня любим.

Ну, занавесьте зеркала, ну, занавесьте!

Сегодня мне быть женихом, а ей – невестой.

Какой дурак сказал, что смерть – старуха?

Т от жил, видать, для тряпок да для брюха.

Ну, занавесьте, ну, ради Бога, занавесьте!

Сегодня мне быть женихом, а ей – невестой.

Дверь распахнулась, и вошла, красой блистая,

В наряде свадебном любимая, родная.

Дом мой гудит от гостей, от свечей и от зноя.

Тысячи лиц моя память созвала на пир!

Тысячи лиц, не дававших мне в жизни покоя.

ысячи лиц, треск свечей – весь мой мир.

Ну, занавесьте зеркала, ну, занавесьте!

От жизни, стервы, что ли, ждать любовной мести?

Я, как хотел, её крутил и измывался.

Я для неё навек распутником остался.

Ну, занавесьте, ну, ради Бога, занавесьте!

Ведь как прекрасно мы ладком сидим со смертью.

Ведь если я взгляну, то в них и останусь,

И для кого-то весь, как есть, такой достанусь.

Ну, занавесьте, ну, ради Бога, занавесьте!

Отныне раз и навсегда повсюду вместе.

Ты так прекрасна, что понять тебя не в силе,

Не смейте плакать на моей могиле!

Положить на музыку – идеально впишется в репертуар Саши Малиновского.

Когда-то давно, на каком-то кладбище он увидел надгробие с эпитафией:

К чему страдать? Ведь время быстротечно.

Пусть этот камень не наводит грусть.

Я не ушёл – я буду с вами вечно:

В мечтах и в небе звёздочкой зажгусь!

Когда бы не желание вообще не оставлять после себя надгробия – можно было бы попросить сделать такую же надпись на собственном памятнике. Но есть вариант лучше. Памятники нужны тем, кто с панихиды уезжает в последний путь: холмик земли, потом – кусок камня, на камне – портрет, ФИО и краткое жизнеописание в виде тире между двумя датами. Таким людям – да, очень нужен большой, красивый памятник. А мне – мне не в последний путь. Мне – в Вечность. Так что обойдусь без эпитафий.

НЕЗАДОЛГО ДО ВЕЧНОСТИ

(ПРЕДПОСЛЕДНЯЯ ЖИЗНЬ)

Как полагаете, хорошо ли я сыграл комедию своей жизни?

Последние слова Октавиана Августа

1

– С Новым годом, дорогие друзья! С новым счастьем!

Телекамеры выключили. Стоявшие за ними операторы были, мягко сказать, в о.уении.

Только что он устроил всей стране очередное потрясение. Да и миру, чего уж там мелочиться.

В 2004-м заканчивался его последний срок как Президента Северной Федерации. Кто станет преемником? – об этом гадали все. Одновременно социологические службы поставляли не только парадные рейтинги для публикации в СМИ, но и засекреченные результаты реальных опросов населения.

Если совсем коротко – то у чуть-чуть отдохнувшего от потрясений и отожравшегося после экономических кризисов народа-богоносца зазудела в пятой точке империя. Захотелось величия. В жизни бы не подумал, что вторым по популярности запросом во власть по итогам года станут просьбы сделать парад на 9 мая ежегодным. Раз в пятилетку, по юбилейным годам, им маловато. Повыползали изо всех щелей недовымершие писарчуки и заградотрядовцы, ныне успешно имитировавшие геройских ветеранов-защитников…

Он сделал лучше. Он переименовал страну. Официально. На референдуме. Бывшая Северная Федерация превратилась в Великий Нордланд, во главе которого должен был стоять Государственный Канцлер. Название своей новой должности он сам и выбрал. Слышалось ему в немецком слове «канцлер» что-то такое... Канцлер – это управленец. Тот, кто управляет. В то время как царь – разряженная кукла, которая правит. Да и исконно-посконных имперцев неплохо лишний раз натыкать рыльцем – вы теперь при канцлере. Впрочем, они привычные – до этого их «святую мать-церковь» двести лет возглавлял обер-прокурор Святейшего Синода – и ничего…

Удивительное дело, но на Западе это тоже поняли. Вам чего надо? Шашечки или ехать? Хотите по-прежнему иметь в этой стране нормальное прозападное правительство во главе с предсказуемым лидером или?.. Они поняли. The Great Northland – так

The Great Northland. Во главе с…

В личном сейфе у него по-прежнему лежал вполне себе действующий паспорт Турецкой республики Северного Кипра: Mr. El-Kharef Abdallah Bayraktar. И поместье на Северном Кипре – пару раз, во время отпусков, как частное лицо, он там был. Небольшая вилла в древнегреческом стиле.

В полном восторге от неё была его младшая дочь. Была подростком – часто ездила сюда с мамой и папой; подросла – стала ездить самостоятельно и жила здесь месяцами. Особенно после того, как именно на вилле господина Байрактара случились её первые романтические отношения.

Ему не могли не доложить. Он был в курсе. Но... Нет, великое всё-таки дело – генофонд. Вторая его девочка – она тоже того… Лиандер, хотя внешне похожа больше на маму Жозефину. При Элли был начальник охраны – обеспечивать безопасность дочери главы Великого Нордланда. Он же, по совместительству, смотрящий за ней. Девушка давно это поняла, и поэтому…

Ей недавно исполнилось 17. Уже три года как пройден установленный законами «возраст согласия» и год – как официально разрешается регистрировать брак. Элегия прекрасно это знала и однажды просто вызвала начальника охраны к себе и потребовала – обеспечить ей романтические отношения со страстным мужчиной. Будешь препираться – имей в виду: я – единственная дочь папы и Жозефины, ты – наёмная прислуга. Я с папой и мамой всегда помирюсь, ты – вылетишь с работы. Так что – делай, что велено. Раз уж ты всё равно приставлен ко мне шпионить – то вот и выполняй сам все мои деликатные дела!

Молодого мужчину звали Омар, он был местный уроженец – турок, восточный красавец. А профессия у него была – обслуживать интимные пожелания состоятельных обитательниц Турецкой республики Северного Кипра. Надо отдать должное – Элегия Джорджиевна, или, вернее, по-местному, дочь господина Байрактара, вполне оценила и этот факт. Бурные отношения продлились пару месяцев, после чего она мягко, но решительно отправила Омара на поиски новых клиенток. Хотя всякий раз, когда вспоминала, у неё вспыхивали огоньки в глазах – как первый мужчина, турок, видимо, был выше всяких похвал. Но генофонд – великая вещь. Рассудительность, доставшуюся от мамы, тоже никуда не денешь. Сделал, профессиональный любовник, своё дело? Гуляй смело. А о долгом романе и не мечтай. Не с твоей биографией – да в зятья господина Эльхарефа.

Но виллу она с тех пор любила и жила тут месяцами.

Две его девочки. Такие разные девочки. Хотя и одинаково любимые. Стефани восстановила в прежнем виде его бывший дом в посёлке Мышино и в свободное время жила с мужем и детьми там; Элегия полюбила виллу на Северном Кипре, где, достигнув совершеннолетия, вела достаточно свободный образ жизни. Впрочем, в его государстве это стало нормой. Дети его элиты получали второе гражданство западных стран, западное образование, покупали там недвижимость. А для недовымерших совков...

Дописались-таки – сделал он им ежегодный парад.

Впрочем, и самому посмотреть приятно. Конечно, это потребовало куда больше времени, чем он обещал когда-то народу, но – что в этой стране делают вовремя? Около десяти лет он методично, из года в год, увеличивал долю контрактников в рядах своих вооружённых сил. Однажды их оказалось там 75 процентов, так что – ну какой ещё призыв? Профессиональная армия есть. …Особенно приятно было наблюдать, как возмущённые голоса старичья, воспитанного на идее «не служил – не мужик», тонут в решительном гуле одобрения от молодёжи. А ура-пат риоты... Как же быстро они стали неотличимы от столь ненавидимой и проклинаемой ими либеральной интеллигенции! Те же повадки, те же заламывания ручонок и завывания на общую тему «народ пошёл не такой» и «молодёжь уже не та». Не отличишь.

Иногда он каялся отцу Феогносту – чувствую себя не канцлером, а животноводом. Или даже селекционером. Не народ, а биомасса какая-то. Суровых начальников они любили и почитали на генетическом уровне. А когда очередной суровый начальник вместо регулярной порки вдруг начал раздавать дополнительные сто грамм колбасы в день… что ещё холопам для счастья надо?

А молодёжь... Впрочем, его личной заслуги тут почти не было – общемировая тенденция, однако. Великий Нордланд, как и весь западный мир, с началом третьего тысячелетия уверенно вошёл в так называемое информационное общество. Компьютерные технологии, социальные сети... Уже написаны сотни томов о феномене поколения зумеров.

Мешать не надо! – довольно быстро понял он. И не мешал. Разве что прибавил работы юристам – устранять крайности дивного нового мира под названием «виртуальная реальность». Мошенничество в Интернете от мошенничества в реале, по сути, ничем не отличается – поэтому законы должны позволять посадить и за него тоже. Ну, и всякое такое. Ура-патриоты откликнулись новым стоном – превратил Родину-мать, вчерашнюю страну героев, в страну бухгалтеров и юристов!

Любой героизм есть следствие разъе.айства начальства! – ответил он. – Мне герои не нужны, мне нужны грамотные специалисты. И да – насчёт бухгалтеров это вы хорошо заметили. Помнится, в царские времена во всех средних учебных заведениях была, кроме обычной арифметики, ещё и бухгалтерия – отдельным предметом. И это было мудро. Человек, обученный бухгалтерии, начинает мыслить в категориях типа «по одёжке протягивай ножки!». А не вашими бреднями о святой стране, непобедимой потому, что она то ли под покровом Богородицы, то ли наследница героических предков. Министру образования – на заметку, насчёт бухгалтерии-то.

И психологу спасибо. Он всегда давал дельные советы. Вот, например: хватит делать главной личностной установкой «а что люди скажут?». Решительно меняйте её на «а почему бы и нет?». Что, думаете, подданные царя Петра не охренели, когда тот потребовал от них брить бороды и носить немецкое платье? Да ещё как. И что в итоге? Бритый мужик в европейской одежде – норма нашего общества. А когда ваш родной дедушка, пробивая себе путь в ЦК, начинал в комсомоле со всяких там «антипасох» и «красного Рождества», чтобы искоренить религиозные предрассудки собственных родителей и дедов? Нет никаких «вечных» устоев и ценностей. Есть воля и желание сделать общество таким или другим.

…Где-то через пару лет после истории с Санни, наблюдая динамику состояния своего пациента, психолог мягко, но настойчиво порекомендовал возобновить отношения с Лией. Увы, полученные психотравмы и их последствие – повышенная агрессивность – уже никуда не денутся и полному излечению не подлежат. Вам всё равно нужна какая-то разрядка.

Самое интересное, что, по всем признакам, Лия не прикидывалась. Возможность возобновить ролевые игры со строгим господином эмиром Эльхарефом и его любимой женой, она же строгая госпожа, эту конкретную девушку действительно доводили до невероятного блаженства. Даже после того как строгий восточный господин освоил фалаку – самое обычное наказание для ленивых рабынь солнцеподобного эмира. К женским ножкам солнцеподобный всегда был неравнодушен, так что после некоторых их встреч Лия проводила в кровати по нескольку дней ввиду полной невозможности встать на ноги.

И вот тогда – он заезжал к ней сам. Уже исключительно как благодарный клиент и хороший друг. Обязательно с какими-нибудь подарками. И... Он ведь всё-таки был художником. Эти эмоции подделать было нельзя. У Лии тоже светились от счастья глаза. Раз и навсегда он стал для неё «ты», а главной хотелкой стало продолжение отношений. Да, люди этого не понимают – ну и пускай идут лесом. А я – я ни с кем так не кончала, как с тобой, мой солнцеподобный эмир.

В конце концов, он решил посмеяться над народом-богоносцем. И сам, без каких-либо просьб со стороны Лии, включил её в список кандидатов в депутаты Законодательного Собрания от партии власти на ближайшие выборы. После чего при определении даты очередного свидания пришлось ещё и заглядывать в график работы парламента. На некоторые заседания депутат Лия должна являться в обязательном порядке, так что устраивать ей накануне фалаку от грозного эмира как-то сильно не комильфо. Только после.

…Новая конституция предусматривала, что свою должность Государственный Канцлер может занимать не более двух сроков по семь лет каждый. В 2011-м он благополучно избрался на второй срок. Парадоксы социологии. Меньше всего голосов ему отдали молодые избиратели – те, кого он совершенно сознательно растил как новое поколение нордландцев, решительно отказавшееся от большинства предрассудков своих родителей – выходцев из совка. Ну что ж, понять можно – молодёжь всегда хочет перемен, причём желательно быстрых. А вот те самые старички – они и обеспечили ему победу. Впрочем, тоже можно понять. Великая вещь генетика. Если не над ними, то над их отцами и дедами какие только эксперименты не ставили прежние Большие Начальники. И мировую революцию делали, и социализм в отдельно взятой стране, и перестройку... Что Начальник сказал – то и истина. Куда указал – там и дорожка в светлое будущее. Не пользоваться остатками ресурса этих рабов мамки-родины было бы глупо.

Что он будет делать в 2018-м?

Ответ пришёл откуда не ждали.

Нет, не станем обвинять врачей. Особенности его физического здоровья они отметили ещё после покушения на Санни. После подобных событий инфаркт совсем не редкость, но что касается инфаркта господина президента Северной Федерации... Там присутствовала куда более тонкая и, увы, во многом до сих пор неясная медицине связь между душевным и физическим состоянием. Психиатр Майрановский вполне справедливо связывал её с последствиями укола, когда-то давно сделанного Джорджу Иудушкой Брахтом. Какой портал в подсознательное открыла смертельная доза экспериментального препарата – точно сказать трудно, но... Из той же самой серии – ничем не обоснованное предчувствие беды именно ранним утром 19 августа 1991 года, спасшее Джорджу жизнь. И умение читать по лицам чиновников – кто врёт, кто проворовался... Они до сих пор боятся общих расширенных заседаний, где надо отчитываться лично Суровому Начальнику.

Это не просто интуиция или предчувствие. Это нечто большее. И это нечто как-то связано с работой сердечно-сосудистой системы господина Государственного Канцлера.

Он полулежал на диване в гостиной, читая книжку. Вечер, рабочий день давно кончился. Какой-то лёгкий укол в области сердца, потом второй, чуть острее. Собрался встать, чтобы выпить таблетку, и…

Следующее, что он помнил, – лежит на том же диване в гостиной, а где-то сверху – перепуганный личный врач. И боль в груди.

– С днём рождения, Джордж Джорджиевич! – кажется, доктор и не думал шутить.

К счастью, никаких зарубежных визитов запланировано не было. Недельку полежал под наблюдением профессора Линдси, вечером смотря новости по телевизору: его старые фото с рабочего места и краткие сообщения. Государственный Канцлер провёл телефонный разговор с губернатором… обсуждали перспективы развития региона. Государственный Канцлер принял министра... Народ должен быть спокоен.

Свой следующий отпуск он, строго конфиденциально, провёл в клиниках Германии и Израиля. Тамошние светила брали самые разнообразные анализы, проводили всевозможные обследования... Нетипичный случай. Выявить какую-то закономерность не получается. Следующий удар может наступить в любой момент – или вообще никогда не наступить. Но в любом случае… – следовал длинный список рекомендаций по питанию, организации режима труда и отдыха и т. д.

В том же году ушли двое близких ему людей.

Давид, Дава. Уснул – и не проснулся. Так уходят праведники. Его похоронили на еврейском кладбище, рядом с Ольгой. Давид уже много лет был правоверным иудеем, так что... Стоящие рядом два камня. Два небольших валуна. На каждом – только имя покойного, на нордише и на иврите. Ольга Мазалецкая и Давид Мазалецкий. Все прахом будем... Традиционный еврейский надгробный камень.

Хотя оставил после себя покойный немало. Крупное предприятие по производству высокотехнологичной продукции, при нём – техническая школа для талантливой молодёжи. Фонд Мазалецкого финансировал несколько крупных культурных инициатив в Нордланде и был крупнейшим спонсором центра, занимавшегося переселением евреев на историческую родину. Туда Давид отдавал 20% своих доходов, с улыбкой цитируя указание Талмуда: если занимаешься благотворительностью, то уделяй ей не более пятой части своего имения, дабы у тебя самого не возникло необходимости в благотворителях.

И, конечно, любимая приёмная дочь. Стефани, по итогам оглашения завещания Давы, навсегда избавилась от необходимости думать о деньгах. Официальная долларовая миллиардерша.

И Агран. Усмешка Судьбы: бывший ликвидатор, многолетний охранник первого лица страны, проглядел тромб. Один маленький тромб. Внезапная смерть менее чем за минуту. На лице покойного навсегда застыло удивление – как, уже всё? Совсем всё? Вернувшись с похорон Рудольфа, он и принял решение.

Когда-то он раздумывал о строительстве новой столицы страны. Что же, иногда и помечтать можно. А потом – возвращаешься в реальность, и…

Ну кого тут удивишь строительством нового города? И зачем?

Чтобы войти в Историю? Есть вариант проще и дешевле.

Художник.

Палач.

Гамельнский Крысолов.

Охранник.

Господин Президент.

Принцепс.

Железный Хромец…

Напоследок Небесная Канцелярия приготовила ему часть биографии Юлия Цезаря. У того тоже главной фобией было – лишь бы очередной припадок падучей не произошёл принародно. Иначе – какой ты цезарь? Ожидать в любой момент очередной острой боли в груди? Нет, спасибо.

Есть вариант лучше.

От этого решения страна вздрогнет куда сильнее, чем от строительства нового города. Потому что в тысячелетней истории этого государства такого ещё не бывало.

Он не будет дожидаться 2018 года.

Дорогие сограждане! Учитывая, как решительно вошла в нашу жизнь новая эпоха. Как стремительно меняется мир, погружённый в информационное общество. И, самое главное, учитывая, что в нашей стране уже выросло новое поколение молодых людей, в основном свободных от диких предрассудков их отцов и дедов. Я принял решение покинуть пост главы государства, не дожидаясь формального истечения срока моих полномочий. Уже выросли, воспитались и получили достаточное образование молодые люди, способные принять управление страной на себя, – и не следует им мешать. Новый, 2017 год – последний, который вы встречаете под моё поздравление. Главным событием этого года станут досрочные выборы главы государства, в которых я не буду принимать участия в качестве кандидата. Я руководил этой страной без малого 24 года – достаточно. Я вижу, как изменилась страна, как изменились люди. Как выходят во взрослую жизнь школьники, для которых свобода – естественное состояние. Им и вести Великий Нордланд в будущее. Которое, я надеюсь, будет и светло, и прекрасно. С новым 2017 годом вас, дорогие друзья! С новым счастьем!

Обращение главы государства к народу закончилось. Телекамеры выключили. Стоявшие за ними операторы были, мягко сказать, в о.уении.

Чтобы вот так, на пустом месте? Не в результате революции, не по итогам путча... Сам взял – и ушёл? С высшего поста в стране? Такого здесь ещё не бывало.

Порвалась цепь великая, порвалась и ударила. Одним концом по барину, другим – по мужику.

2

Дом воссоздали точно в прежних размерах и в прежних границах. Три подъезда, три этажа. Разница только в том, что не деревянная халупа, а кирпич. И квартиры: раньше были крохотные, зато по четыре на этаже, теперь огромные – зато по одной. Одна квартира на этаж, расположенная буквой П, с двумя выходами на лестничную клетку. У Маши, в третьем подъезде на третьем этаже, когда-то была 36-я – ему теперь досталась девятая. А первая – в первом подъезде, на первом этаже, где в прежнем доме жила Стешка, – теперь досталась её внучке и правнучке.

У них это, похоже, было семейное. Стешка выскочила замуж и родила, едва ей исполнилось 20. Её сын женился в 21, на последнем курсе университета; свадьба стала как бы продолжением выпускного банкета. И тоже не стал тянуть – впервые стал отцом незадолго до 23-летия. Старшую дочь назвал Джулией, и она... Из неё получилась девушка нового поколения. Первый серьёзный роман закрутила на втором курсе университета, забеременела на третьем; биологического папашу, испугавшегося последствий и настаивавшего на аборте, послала лесом и родила ребёнка для себя. Сходила в академический отпуск, окончила университет, устроилась в мэрию Варского. Даже протекция не понадобилась: в маленьком городке все и так знали, чья Джулия внучка и кто друг семьи бабушки.

Дед! Привет!

Первой в прихожую обычно умудрялась выскочить Маша.

Именно так Джулия назвала дочку.

Маша, сколько тебе говорить?

Но ей говорить бесполезно. Тем более что Джорджу куда больше нравилось поведение девочки. Джулия – хорошая, умная девушка, но её воспитали на том, что друг семьи – глава государства. И поэтому для неё он так и остался «вы» и Джордж Джорджиевич. А для Маши – «ты» и дед. С дедом Маша гуляла во дворе, лепила зимой снеговика и делала ещё кучу таких важных и интересных вещей. Дед водил её на кошачью выставку, и вместе они выбирали для Маши котёнка.

Ему нравилось. Старость, наверное. Становлюсь сентиментален. Своих родных внуков, детей Стефани, он любил не меньше; тоже полно фото и видео, как он им помогал осваиваться в таком большом и сложном мире... Но Маша! Когда-то давно в какой-то книжке вычитал: «Ты расцвёл яркой ветвью на усыхающем древе жизни моей». Вот оно самое, да.

Нередко в гости приезжала Стешка – они устраивали большой праздничный обед в квартире Джулии. А потом ехали на фабрику. Когда-то он восстановил её из руин. Бывший комбинат, где работала его Большая Любовь; ныне – швейное объединение «Мария». Где он владелец и генеральный директор – наверное, последнее его рабочее место и должность в этой жизни.

И, что самое удивительное, не жалко. Власть – это наркотик, но ни один наркотик не заменяет реальной жизни. А в реальности он никогда не хотел руководить этой страной непуганых (или наоборот – не в меру запуганных?) идиотов. Да и себя надо иногда оценивать объективно. Из него вышел бы прекрасный директор Варского швейного комбината. Или председатель колхоза «Новый путь». Впрочем, может, в этом и была его миссия? Сам обыватель – он ведь и это буйное государство превратил в страну обывателей. За что его ненавидели, ненавидят и впредь будут проклинать ура-патриоты всех мастей? Подвига им маловато, героев не хватает.

Но на фабрике всё шло хорошо. Стешка каждый раз оставалась в полном восторге. Героизма маловато, зато всевозможных одёжек – при этом ещё и красивых, и модных – для варского населения предостаточно. Пользуются большим спросом у обывателей.

А ещё иногда ему звонили на сотовый с Того Самого Номера. Джордж Джорджиевич, господин Государственный Канцлер вас приглашает. Конечно, машину уже выслали.

Алексей Рудольфович Жмеровский скромно, по-западному, выиграл выборы – 51,6% голосов избирателей. Предлагал пост премьера; Джордж отказался – уходя, уходи. Но общественным советником при себе Алёша его всё-таки оставил. И когда возникали деликатные или просто очень трудные вопросы... Приезжай, без твоих советов не разберёмся!

А ещё в Мошковце доживал свои дни другой прежний обитатель Кремля. Первый и последний Президент СССР Михель Горбатый. Глядя на него, Джордж тоже не мог не задуматься.

Что и говорить, в своё время старик ушёл от власти не добровольно. Но ушёл, и вот теперь... Ему скоро исполнится девяносто лет. Он уже не очень чётко говорит, но у Горбатого удивительно ясный для его лет ум и какая-то очень глубокая житейская мудрость. А иногда на него просто достаточно посмотреть, он сам – живой пример. Кто из правителей этого государства сумел дожить до девяноста в полном благополучии и добром здравии? Вообще никто. За всю историю этой страны. Кроме старика Михеля. Он вовремя сумел отказаться от власти, удержался от соблазна начать за неё очередную кровавую бойню – и вот благодарность от Мироздания. Живёт в почёте и благополучии могучий старец; миллионы обывателей старшего поколения его ненавидят и считают государственным преступником... Но что ему до обывателей? Вокруг всегда полно восхищённых интеллектуалов, делающих радостным каждое мгновение старика. Уйдёт – устроят государственные похороны.

Так стоит ли власть жизни?

Вот уж не подумал бы, что Михель окажется ему дорог. Единственный на всю страну человек, которому Джордж говорил «вы», а Горбатый в ответ – всегда «ты». С высоты его девяноста лет – можно. И как-то забываешь, чаёвничая с этим аксакалом, что тебе уже под 60.

А помните, как вы меня в Кремле награждали в декабре девяносто первого? Последний Герой Советского Союза... Ты и был последний герой в этой стране! – уверенно отвечал могучий старик. Правда, я только потом это понял. Думал, что после бойни девяносто третьего ты станешь очередным диктатором и начнёшь строить очередную империю, а ты... Ты единственный правитель этой страны, при котором она не воевала двадцать с лишним лет подряд.

Да, могучий старик, ты прав. Я прошёл слишком много личных войн, чтобы начинать государственные.

…Пространство вокруг дома, когда-то превращённое в свалку, тоже облагородили. Всё, как он любит: просторный двор, много зелени; за деревьями и кустами почти не виден забор, огораживающий территорию. После ужина он полюбил сидеть у подъезда. Со стороны – действительно дед: седой человек среднего роста, одетый, чаще всего, в джинсы и футболку, когда тепло, или в куртку, когда холодает.

Прожив вместе 25 лет и отметив серебряную свадьбу, они тихо развелись с Жозефиной. Мудрая женщина, она всё поняла правильно.

Они стояли у большого зеркала, где отражалось всё. Седой аксакал и... Если верить паспорту, Финка уже перешагнула тот рубеж, когда «ягодка опять». Но выглядела она... Ей едва ли можно было дать даже сорок. Роскошная красавица, мечта поэта.

– Я не хочу видеть тебя вдовой! – тихо, но твёрдо сказал Джордж. – У тебя впереди ещё прекрасная, долгая жизнь, полная любви.

В обстановке максимальной приватности они подали заявление и перестали быть мужем и женой. Ну, для государства. Потому что фактически всё осталось по-прежнему. Когда Джордж жил в Мошковце, то пребывал в семнадцатой квартире – её он оставил себе. Почти всегда к нему приезжала Жозефина – из Лиандрополя, который он отписал ей. И в благодарность за всё счастье, которое она ему подарила, и... Зачем ему сейчас загородное поместье?

Считать ли это так и не изжитым идеализмом молодости? Или наоборот – это последствия настолько сурового реализма жизни, что не дай Бог никому? Во всяком случае... Джордж лучше многих знал, как стремительно иногда приходит Бледная с косой. И что никто не уходит за ней с чемоданом нажитого при жизни. Его приближённые понастроили каждый по нескольку огромных домов. Да-да, можно понять: понты, статус, должность, положение обязывает… Народишко привык видеть бояр богатыми... Ну-ну, играйтесь, если вам это нравится.

У Рудольфа оторвался тромб, и выяснилось – ему тоже вполне хватит двух квадратных метров земли. А от супругов Мазалецких остались два валуна на еврейском кладбище.

Но Финке рано обо всём этом думать. Она – роскошная красавица, мечта поэта. Ей загородная вилла очень даже к лицу.

…Это случилось вскоре после того, как он справил свой 58-й день рождения. Отмечали, конечно, в Лиандрополе, широким кругом гостей. А потом он снова решил пожить пару недель в Варском.

Он проснулся ночью. Какое-то необычное ощущение… творческий подъём что ли. Сейчас надо одеться, сесть за стол и начать писать. Сегодня он впервые напишет настоящее большое стихотворение. О чём? Он и сам пока этого не знал.

Сел к столу, выглянул в окно.

Тёплая летняя ночь. Тишина за окном. Как выражались в прежние времена – благолепие.

На стене напротив – портреты его женщин. Всех, кто когда-то наполнил его жизнь смыслом. Если бы не они – что бы он сейчас вспоминал? Совместные фото с президентами, премьерами, королями и шейхами на международных протокольных мероприятиях? Смешно. Встречи со всевозможными «корифеями», «титанами» и «гениями»? Редко встречал более пустоголовых животных биовида хомо сапиенс – хотя были и исключения, что уж всех-то хаять…

Мая Шиловская. Маша. Стефани. Финка. Санни.

Стешка. Эльза. Тео. Элли.

Не меньше и мужчин.

Дедушка Франц – да, старик, именно ты передал мне лучшую часть своего генофонда. И умение держаться во власти, и неравнодушие к женщинам – это всё от тебя.

Дедушка Феликс – от тебя мне достались приступы дикой храбрости и решимости в самые отчаянные моменты. Когда-то твой батальон одним из первых рванул в то самое знаменитое контрнаступление под Мошковцем декабря сорок первого – пару поколений спустя я рванул в наступление на Комитет госбезопасности и на б.ядскую страну СССР. И выиграл.

Рудольф. Мыкола. Азраил.

Сибирский богатырь Эльцер и девяностолетний мудрец Горбатый.

Дава Мазалецкий. Психиатр Майрановский. Кардиолог Линдси. Дядя и племянник – адвокаты Ройзманы. Хитромудрый юрисконсульт правительства Борщ.

Герхард Шпеер и бледной тенью при нём – поп Смирный.

Очень ярко, отчётливо – отец Феогност.

Саша Малиновский и Саша Городецкий.

Где-то под плинтусом копошатся серости и ничтожества: батя, брат, Иудушка... Вы очень хотели оставить в моей жизни главный след – а стали всего лишь приложением к совсем другим людям, проложившим мой маршрут. Бледная тень в разбитых очках – бывший главный гэбэшник страны Вальдемар Хук. Спасибо, старик, ты тоже был нужен – для массовки и для наглядности…

Тысячи лиц моя память созвала на пир!

Тысячи лиц, не дававших мне в жизни покоя.

Тысячи лиц, треск свечей – весь мой мир…

Но это – не начало стихотворения. Это явно просится куда-то в середину.

Он снова посмотрел в окно. Тёплая летняя ночь. Тишина. Благолепие…

Ночь – черноглазая жрица – тепла да покойна.

Спит, навалившись на город всем телом своим.

Жду, распахнувши все двери и окна. Знаю, где нужен, я сегодня любим!

А о чём будет стихотворение в целом? Дорогое Мироздание подбросило ему подсказку. Ехал с фабрики домой, включил какое-то музыкальное радио. Некая дама исполняла что-то такое… бардовское. Хотя и не совсем бардовское.

Поцелуй в глаза свою смерть.

Поцелуй в глаза свою смерть.

Кто тебя любит больше неё?

Кто тебя ждёт сильнее её?

Небо!

Только Небо.

Только лишь Небо…

3

…Лет пять тому назад он приехал с визитом в Турцию. И решил совместить формальное протокольное мероприятие с чем-то интересным. Впрочем, не только интересным, но и полезным тоже.

Турки об те поры снимали сериал «Блистательный век». Милая псевдоисторическая сказка на мотивы биографии султана Сулеймана Великолепного, самого выдающегося деятеля турецкой истории. А заодно взяли – и показали всему миру, на что способен местный кинематограф. Никогда ничего великого не снимали – и нате вам, прогремели на весь мир. Вот бы наших мудаков от кино рылом натыкать, чтобы тоже хоть что-то годное сняли.

Прихватил министра культуры и пошли на экскурсию по съёмочной площадке.

Там как раз проходили съёмки одного из ключевых моментов киноэпопеи. Любимая жена великолепного султана, уже тяжело больная, готовилась отправиться к Аллаху. По сценарию, она должна была проснуться рано утром, выйти на балкон дворца и улыбнуться встающему светилу: «Сегодня солнце взошло для меня в последний раз…»

И она таки сыграла! Рыдали примерно все, включая оператора за камерой.

К чему он это вспомнил? А чёрт его знает.

На дворе был конец августа, с самого утра моросил мелкий дождь, а небо было капитально затянуто серыми тучами.

А он решил, что пора.

Много лет он собирался в эту поездку. Собирался и отклады вал. Чаще, конечно, находились объективные причины, но…

Сестра Ева ничего плохого ему не сделала. Когда стряпали его дело весемьдесят второго года, она была в отъезде, училась в институте в дальнем городе. Ни одного допроса, ни одного показания против младшего брата.

Потом, когда арестовали и осудили за хищения госсобственности отца и брата Джозефа, она выкупила у государства их доли в отчем доме, конфискованные по приговору суда, – и тем сохранила жилище в руках семьи. Чтобы потом передать его Джорджу бесплатно. Он уже начал свою месть – и Ева испугалась. Особенно после того, как брат не приехал на подписание договора дарения, прислал вместо себя юриста по доверенности. Уже тогда он не испытывал к сестре никакой ненависти и не собирался ей мстить, но она восприняла иначе. Она ушла в монастырь и стала монахиней матушкой Евстолией.

Потом с ней отлично поладила Стефани. Приглашала к себе на свадьбу, но игуменья Евстолия не приехала – у них там всё сложно. Надо получить благословение отца митрополита, а по монастырю много дел... Потом именно к матушке Евстолии Стеф ездила крестить дочку – вместе с мужем и всей его верующей семьёй. Со Шпеерами матушка игуменья тоже удивительно быстро и хорошо поладила.

А вот с братом…

Они не ругались. Джордж не считал её предательницей. В его окружении довольно быстро это поняли, так что возглавляемый матушкой Евстолией монастырь стал ещё и одной из богатейших обителей края. Спонсоры, желающие поучаствовать в восстановлении и украшении храмов Божиих, управляемых сестрой Кого Надо, находились легко и быстро. За считанные дни получались разрешения на открытие при обители странноприимного дома, больницы для бедных, сиротского приюта, хосписа для безнадёжных больных…

А с братом... Они жили как посторонние люди – и всё тут. У неё своя жизнь и заботы, у Джорджа – своя.

Мы едем в Кириллов монастырь! – сообщил он накануне своим охранникам и поверг их в недоумение. Впрочем, возражать никто не посмел. Во сколько прикажете выезжать, хозяин?

Выехали ночью. Пока было темно, он отоспался в машине и теперь смотрел, как светает. С самого утра – серые тучи на небе. Моросит мелкий дождь. Посветлело, но солнце так и не выглянуло.

Две иномарки с тонированными стёклами и столичными номерами остановились у ворот обители. Охранник открыл двери, вышли двое – Джордж и сопровождающий.

В роли сопровождающего, он же личный секретарь, по-прежне му выступал Равиль. Алёша Жмеровский предлагал ему и дальше быть личным секретарём главы государства, но... Наверное, это часть менталитета восточных людей. Равиль предпочёл остаться при Хозяине, тем более что Джордж Джорджиевич не собирался отказываться от личного секретаря. А ещё он был официальным миллиардером, так что в зарплате Равиль только выиграл.

Здравствуйте, матушка! Проводите-ка нас к матушке игуменье! – Джордж приветливо улыбнулся и слегка поклонился монахине-привратнице. И только потом заглянул ей в лицо. А она – ему.

Когда-то давно именно эта женщина была сотрудницей сиротской инспекции, заставившей маленькую Стеф биться в истерике и кричать. Потом Джордж кивнул кому надо – и инспекторшу посадили на восемь лет. Потом Стефани вытребовала у него для неё амнистию. И временно поселила женщину в монастыре у тётушки, не зная, куда её деть после стремительного освобождения из колонии. И вот теперь…

Это была она. Постаревшая, в рясе, но вполне узнаваемая – она.

Сначала она опустила взгляд. Потом подняла.

Здравствуйте, Джордж Джорджиевич! Спасибо, что посетили нашу обитель. Проходите. Сейчас вас проводят к матушке. Только придётся немного подождать – идёт служба, матушка игуменья на молитве.

Да, конечно, я подожду... Как вас сейчас зовут, Элина? Как мне вас называть?

Элина Грай, да. Одно из имён, которые он запомнил навсегда.

Здесь я монахиня Елена.

Она умолкла, но потом тихо произнесла:

Джордж Джорджиевич, спасибо вам огромное. Благослови вас Господь!

За что? – удивился гость.

Благодаря вам и вашей дочери я наконец-то пришла ко Христу.

Ответить Джордж не успел – к гостям подошла другая монахиня, которая должна была проводить их к матушке игуменье. Да и что тут отвечать? Для верующих самый главный жизненный выбор – это действительно встать однажды на дорожку, ведущую ко Христу. Спасибо за это? На здоровье.

Даже в пасмурный день Кириллов монастырь был прекрасен. Одна из тех образцовых обителей, которые так любят показывать по околоцерковному ТВ. Большой сад со множеством цветов и деревьев, посыпанные мелким камнем дорожки, величественные древние здания с идеально выбеленными стенами. Немногочисленные паломники – всё-таки обитель находилась вдали от боль ших дорог, глухая провинция. Удар колокола откуда-то сверху – часы на звоннице отбили половину часа.

Как только матушка вернётся с молитвы – сразу же вас позовёт! Может, желаете чем-нибудь перекусить?

Нет, спасибо!

Гость присел на мягкий стул в приёмной игуменьи и осмотрелся.

Комната в старинном здании – специально оставлена на виду белёная кирпичная кладка. Веяния прогресса – только самые необходимые: батареи отопления, электропроводка. Пахнет ладаном. Много икон на стенах, перед некоторыми горят свечи и неугасимые лампады. Обязательный комплимент властям предержащим: над столом секретарши (или как она тут называется? Келейницы?) – большие портреты Его Святейшества патриарха и местного митрополита. В красивой рамке – фото: Его Святейшество награждает матушку Евстолию каким-то церковным орденом. Рядом – ещё несколько фотографий. Знакомые всё лица. Мать игуменья на крестинах дочери своей любимой племянницы Стефани, мать игуменья в компании семьи Шпееров... Фото с открытия монастырского приюта для сирот: мать игуменья и протоиерей Димитрий Смирный, приехал поделиться опытом создания семейного детского дома. По другую руку от матушки игуменьи – опять племянница Стефани, дипломированный социальный педагог.

Вот ты и приехал... Здравствуй, мой дорогой!

Джордж несколько опешил от такого приёма. Матушка игуменья, она же сестра Ева, встретила его искренней, радостной улыбкой и объятиями.

Здравствуй, Ева! Или как мне тебя называть?

Для тебя я всегда Ева.

К старости она стала очень похожа на мать. Только… светлее, что ли. Гертруда встречала свою старость в полном разочаровании от прожитой жизни. Идеалы рухнули, муж – высокопоставленный вор, дети... Она довольно рано перестала любить своего младшего; младший вырос – и ответил ей нелюбовью. Мрачная, тяжёлая старость. А Ева... Она, похоже, тоже пришла ко Господу и нашла в нём своё счастье и утешение. Её бы переодеть в блестящее платье и красный платок – идеально сыграла бы бабушку-сказительницу в советских фильмах-сказках времён детства Джорджа. Но и в монашеском облачении она была улыбчива и приветлива.

Подай-ка ты нам, сестрица, вина! – кивнула игуменья в сторону монахини-прислужницы. И уже через минуту они выпили по рюмочке кагора за встречу. А потом некоторое время молчали, глядя друг на друга.

Ева, как тебе удалось стать такой счастливой? Тем более в монастыре? – спросил брат.

Христос с нами – кого убоюсь? Хотя мне много потребовалось времени, чтобы это понять. И ещё больше – чтобы поверить. А ты как живёшь? Ты счастлив?

Скорее да. По крайней мере, я сейчас оглядываюсь на прожитую жизнь и понимаю, что не хотел бы другой. Вот разве что... Господи, почему ты не прибрал пораньше двух мерзавцев – моего вора-папашу и гэбиста Иудушку? Тогда наверняка всё сложилось бы иначе. Но случилось то, что случилось, и... Я честно прошёл тот путь, который мне определили Там... Хотя, наверное, тебе он и не нравится, Ева.

Сестра только грустно вздохнула, а Джордж продолжал.

Ева, я ведь прекрасно знаю, что обо мне думают наши церковники. Что не бывало ещё на святой земле нашей такого правителя. Мавзолейный – и тот не додумался узаконить публичные дома, ввести легальную эвтаназию и сделать в принципе возможной регистрацию содомского брака... Мы-то думали, мумия Антихриста на Красной площади в Мавзолее лежит, а оказалось – это была только прелюдия... Ты ведь, наверное, тоже не одобряешь большинство моих реформ, Ева? Только честно?

Как я могу одобрять или не одобрять то, что должно было случиться? Ты ведь всего лишь исполнил пророчество, которому несколько тысяч лет. Должен был найтись кто-то, кто станет князем мира сего – и нашёлся ты.

Она как-то удивительно спокойно это произнесла. Потом грустно вздохнула и закончила:

А мама, папа и этот самый… Иудушка? – они тоже исполнили пророчество и сделали всё, чтобы вырастить из тебя князя мира сего. Мы выбираем гораздо меньше, чем нам кажется.

Ева, а вот эта история с домом, который ты мне подарила – это что было? С чего ты решила, что он мне нужен?

Тогда я тебя боялась. Все ведь всё понимали. Ты вернулся, чтобы всем отомстить и всех уничтожить. А если вспомнить твой суд по смене отчества... Ты с таким удовольствием публично смешивал отца с помоями, что сложно было не понять – ты хочешь уничтожить всё, что связано с нашим родом. И я не придумала ничего лучше, чем отдать дом тебе. Мне казалось, что ты уничтожишь и его тоже. И пускай хоть это будет законно – так я тогда подумала. Чтобы не какой-нибудь тайный поджог ночью. Чтобы законный владелец принял решение о сносе... А почему ты его всё-таки сохранил?

Сам не знаю. Сначала не до дома было, а потом... Потом мне стало интереснее творить Историю. И дома, и посёлка Мышино, и всей страны. Князь мира сего – не такая уж и плохая роль, Ева. Уничтожить старую легенду о председательском доме и сварганить новую – это интереснее, чем превратить постройку в груду поломанных деревяшек и кирпичей.

Она сама проводила его на то самое маленькое кладбище. Скрытый от посторонних глаз крохотный уголок; масса растительности по периметру. Полянка. На полянке три холмика земли, поросших травой, на каждом – небольшая плитка белого камня. Лиандер Марк Францевич, Лиандер Гертруда Феликсовна, Лиандер Джозеф Маркович. Неподалёку – крест из какого-то тёмного дерева.

Пару минут они стояли рядом с могилами в полном молчании.

Помню! – наконец, произнёс Джордж. – Помню – поэтому не люблю и не скорблю.

Сестра только грустно вздохнула, повернулась к кресту и начала шептать молитву, время от времени осеняя себя знамением.

Уже когда они ехали обратно, Джорджа вдруг посетило воспоминание.

Год был, наверное, шестьдесят четвёртый. Или даже шестьдесят третий. Во всяком случае, Джордж ещё совсем маленький. И болеет какой-то обязательной детской болезнью. Высокая температура, очень плохое самочувствие... Весь дом председателя колхоза «Новый путь» разом переменился. Все стараются помочь младшенькому.

И прежде всего – сестра Ева. Она прилично постарше, не только уже ходит в школу, но и недавно стала юной... Кстати, как это правильно сформулировать? Октябряткой? Октябринкой? Октябрёнком женского пола? Короче, её тоже недавно на торжественной школьной линейке приняли во «внучата Октября» и нацепили на школьную форму значок с кудрявым мальчиком – товарищ Мавзолейный в юности. И теперь ей надо соответствовать и гордо нести высокое звание. А тут младший брат заболел. Прекрасная возможность проявить своё товарищество и взаимовыручку.

Она носила ему пить. Она обмахивала его платком. Она звала старших, когда казалось, что Жорику стало хуже.

И старшие.

Семья ещё не успела расколоться окончательно. Более того – именно с рождением третьего ребёнка Марк и Гертруда связывали надежду восстановить былые семейные узы. И поэтому...

У его кровати они по очереди сидели оба. А иногда вместе. Тогда ещё они ему были – мама и папа. Они за него переживают, особенно мать. Отец сидит рядом и ободряет – и её, и больного сына. Всё будет хорошо!

И – то ли лекарства действуют, то ли любовь родных... Но ему действительно становится лучше. Жар спадает и – сон. Сон как облегчение. Во сне хорошо и ничего не болит.

Почему потом случилось всё то, что случилось? С кого теперь за это спрашивать?

На дворе 2019-й. Уже почти осень. Серый, хмурый день. Хорошо хоть дождь моросить перестал.

Внезапно он почувствовал…

Да. Тот самый укол в области сердца.

По идее, сейчас надо просто крикнуть. Они едут в просторной иномарке, напротив сидит Равиль. Он знает, что надо делать в подобном случае. Его проинструктировали. При нём постоянно особая аптечка. Пару таблеток – немедленно шефу под язык и рассасывать, потом быстро – укол в вену. Равиль специально проходил курс младшего медицинского персонала, он умеет делать уколы в вену.

Но это всё – если ему крикнуть. Помоги, мне плохо!

А если… не кричать?

Недавно он перечитывал один старый детектив. «Что-то жизнь меня утомила сверх меры…» Это оттуда, реплика одного из второстепенных героев.

А ведь это будет забавно. Судьба – вообще великая шутница.

Ему в некрологе напишут: умер от острой сердечной недостаточности. Какой будет стоять вой на болотах! Поп Смирный наверняка пропоносится о своём любимом: «миллионы абортов». Недобитые совки вспомнят ракеты, летящие по Дому Советов. А ещё он узаконил в этой стране эвтаназию. И вот: умер от острой сердечной недостаточности.

Он улыбнулся и... Второй укол был больнее и острее первого.

Видимо, что-то дёрнулось в его лице.

Шеф, что с вами? Вы в порядке?!

Равиль, скажи, чтобы остановили. Хоть где. Не хочу… в автомобиле.

Шеф, вы что?! Джордж Джорджиевич! Немедленно глотайте!

Секретарь спешно сунул ему таблетку и начал вытаскивать шприц и ампулу с лекарством.

Сейчас… я сейчас! Джордж Джорджиевич, потерпите чуть-чуть! Не…

Равиль, скажи, чтобы остановили. Я уже вижу своего азраила.

Что? – опешил секретарь.

За мной пришёл мой азраил. Он сидит на капоте машины и смеётся, глядя, как вы пытаетесь удрать от моей смерти. Останови машину. Я хочу выйти и встретиться с ним.

Стой!

Иномарка резко затормозила на обочине.

Шеф, вы только… не очень спешите на эту встречу!

Видимо, Равиль решил, что Хозяину действительно лучше нормально прилечь. Откуда-то из водительской кабины появилось покрывало; секретарь быстро раскинул его на земле.

Ложитесь! Дайте руку, Джордж Джорджиевич!

Он не сопротивлялся. Пускай Равиль сделает всё, что полагается по инструкции. Тут ведь дело такое – доследственная проверка, экспертизы... К Еве в монастырь тоже заедут: расскажите во всех подробностях, как вы принимали Джорджа Джорджиевича, что делали, что ели, что пили, о чём разговаривали? Проводим следственные действия по факту смерти.

Лежите! Джордж Джорджиевич, только не дёргайтесь лишний раз. Лежите спокойно! Я сейчас... Связывайся с ближайшим городом! – это уже в сторону водителя. – Сообщи… Скорую там, реанимацию… да побыстрее пускай едут!

Взвизгнули тормоза. Рядом стремительно остановилась ещё одна машина. Из неё выскочил водитель.

Что у вас случилось? Я врач!

Врач? – переспросил Равиль. – Тебя послал Аллах! Человеку плохо! Сердце! Надо… продержаться до приезда скорой помощи! Незнакомец склонился над пострадавшим, и… – Джордж Джорджиевич? Это вы?

Да, это он! – голос Равиля звучал откуда-то сверху. – Врач, помоги ему! Сердечная недостаточность! Шеф, вы как?

Джордж махнул рукой – не суетись! Всё, что мог, ты уже сделал. А незнакомец…

На вид ему было лет 30–35. Обыкновенное лицо. Худощавый. Но удивительно сильный. И, похоже, профессионал. Точные, резкие, сильные движения. Массаж сердца. Так... А теперь необходимо сделать короткую паузу.

Джордж Джорджиевич, вы меня помните? Я Серафим… Фима!

Ответом был недоумённый взгляд – какой ещё Фима?

Твердилово! – сообщил незнакомец. – Городок Твердилово. Поликлиника. Доктор Мая… Мая Шиловская! Однажды вы к ней приехали, прямо в поликлинику. А она заканчивала приём. Мальчик с бабушкой. Вы дали денег мне на операцию. Сто тысяч долларов. Бабушка, пока была жива, потом молилась за вас каждый день!

А ведь действительно... Было такое. Хотя потом он и забыл об этом эпизоде. Больной раком мальчик. Может спасти операция, но надо много американских денег. Мальчика, видимо, спасли.

Джордж улыбнулся и сжал руку незнакомца.

Живи, Фима!

А вы?..

Солнце. Последнее, что он увидел, было вечернее солнце, наконец-то прорвавшееся сквозь тучи. Узкая полоска красноватого заката.

Солнце... Сегодня солнце взошло для меня в последний раз.

4

Лиандер Джордж Джорджиевич (Маркович). 22.06.1961– 27.08.2019 (58 лет). Государственный и общественный деятель, второй Президент Северной Федерации (1993–2004), первый Государственный Канцлер Великого Нордланда (2004–2016). Это потом напишут в энциклопедиях. А пока…

Впечатление было такое, что попал в старый чёрно-белый кинофильм. Вот такой же полумрак в чёрно-серых тонах – и ни одного звука. Старое немое кино. Разве что качество изображения на самом современном уровне.

Откуда они успели примчаться с такой скоростью? Обе обочины были забиты всевозможными автомобилями. Медицинская реанимация, труповозка, милиция, следственный комитет... Иномарка с мигалкой – губернатор области зачем-то примчался.

Себя со стороны он увидеть уже не успел – только носилки, укрытые белой простынёй, которые загружали в труповозку.

Всё? – спросил он сам себя.

Да!

Он обернулся на голос.

Навстречу шла…

Она была похожа на всех его любимых женщин одновременно. Мечта поэта с роскошной фигурой, в лёгком летнем платье и, разумеется, в сандалиях, только подчёркивающих красоту ножек. И, конечно, стерва. Она стерва – по лицу видно. – Совсем всё? – не понял он.

Совсем, Джо, совсем! С прибытием тебя!

С прибытием куда?

Не знаю. Это не мне решать. Я должна только встретить тебя.

Я – твой азраил.

Азраил? Как-то ты… слишком хорошо выглядишь для азраила.

Заслужил – вот и выгляжу. Всё просто: твои дела оценены, взвешены, и решено, что тебя надо встретить радостно. А решили бы иначе – к тебе явился бы самый страшный кошмар твоей жизни. С негодяями обычно бывает именно так.

А чем я заслужил?..

Ты стал величайшим миротворцем нового века. Можно сказать, спас человечество. Все убийства, которые ты совершил, на этом фоне признаны ничтожными.

А как я спас человечество?

Ну, не то чтобы вот совсем спас… это я погорячилась… но. Ты таки выполнил главную задачу своей жизни. Ты перевернул эту страну с ног на голову и вырастил новое поколение её населения. Если на них кто-нибудь нападёт – они, пожалуй, кое-как сумеют отбиться и поиграться в новую Великую Отечественную, но чтобы напасть первыми... Найдётся только жалкая кучка маргиналов, готовая сдохнуть за бредни вроде «возвращения наших исконных земель» или «защиты нашей святой веры». Их довольно быстро перебьют. Остальные сами же первые их проклянут, потому что им отдых в Турции, шопинг в Европе и личный комфорт куда интереснее имперского величия. А уж если служить в армии – так главным аудитором Мошковецкого военного округа! – стервочка усмехнулась.– Потому что в мирное время главное – уберечь имущество министерства обороны от прапорщиков.

А с чего вы тут решили, что нордиши начнут новую войну? Или могли бы начать?

Элементарно, Ватсон! Бредовые идеи имперского величия, которыми их кормят ещё со времён монаха Филофея. Обида за две недоимперии, развалившиеся по их же собственной дурости и по.уизму на протяжении одного ХХ века... Они чувствовали себя сильно обиженными. Но пришёл ты – и дал им свободный выезд за границу, много импортного шмотья и техники и даже легальную проституцию. И им это понравилось куда больше войны. Ну, мимоходом ты ещё перебил несколько тысяч наиболее буйных имперцев – но это признано во благо.

И куда мне теперь?

Как всегда. Первые несколько дней душа находится на земле, а потом… увидишь. Нет, честно, я сама этого не знаю. Моя задача – встретить и проводить.

А при теле – это как?

Я обязана буду доставить тебя в любое место на земле, куда ты только пожелаешь. Хотя и буду иногда предупреждать, что в иные места лучше не являться. Например, непонятно почему многие хотят оказаться на собственном вскрытии в морге. Вот каким идиотом надо быть, чтобы захотеть посмотреть, как твою голую тушку вытащат из холодильника, стряхнут иней, разложат на столе и начнут потрошить?

В морг на собственное вскрытие я точно не хочу. А можно вместо этого всего пообщаться с теми, кто… уже у вас?

Извини, но я и этого не знаю. Видишь ли, врать я тебе не могу – у нас тут такой опции нет. Но есть невероятное количество всего, что новопреставленному пока знать не надо. Поэтому – мы тоже не знаем. И не можем ответить на очень многие вопросы.

А кого-нибудь из моих близких ты встречала? Ну, чтобы проводить?

Нет. Это только в байках древних людей, которые не знали даже, что такое миллион, существует Господь Вседержитель и при нём на всё про всё тысяча ангелов. Нас куда больше. А учитывая, сколько каждую секунду умирает людей... Вот разве что – попался мне один клиент в ночь на 4 октября 1993-го.

Кто это был?

Имя тебе ничего не скажет. Пацанчик двадцати с небольшим лет, один из боевиков Мак-Алестера. Наслушался баек о красной империи – и быстренько угодил к нам. Он только и делал, что вспоминал тебя.

Желал мне скорейшей смерти?

И это тоже. Но главное не это. Знаешь ведь – «в чём застану, в том и сужу!»? Этого чудака застали одновременно обосравшимся от страха и замершим в восхищении. Он не мог предположить, что от тебя по зданию Верховного Совета прилетит ракета. И это для него был не только полный ужоснах, но и повод для щенячьего восторга – круто. Похоже, этот самый Лиандер – он умеет не только дерибанить государственную нержавейку, но и станет самым настоящим грозным царём. А покойник был имперец. Хоть какого – но царя! Вынь да подай.

Прикольно... А куда ещё ты не рекомендуешь ходить?

К родственникам, оставшимся на земле. Если в общем и целом, то вариантов там два. Первый – если твоя родня тебя реально любила, то они будут убиты горем – и тебе это зрелище будет мучительно. И второй – в гробу они тебя видали; восприняли новость о твоей смерти с облегчением и мысленно уже начали делить наследство. Хочешь напоследок разочароваться? Ну, иногда ещё есть вариант: им было на тебя плевать, так что новость о твоей смерти – где-то в одном ряду с прогнозом погоды на завтра. Но мучительные терзания о наследстве случаются куда чаще, чем пофигизм.

А куда бы ты порекомендовала?

Вот знаешь... Насколько я успела тебя изучить – тебе бы понравилось навестить кого-нибудь из твоих врагов. Откровенных врагов. Особенно тех, у кого интеллект выше среднего.

Почему?

О, там такая гамма чувств! Сначала человек дико радуется – ура, помер-таки, мерзавец этакий! Можно совершенно безнаказанно прибежать и поссать на могилку. Или хотя бы написать какой-нибудь похабный некролог. А вот потом... Если есть мозги – то сначала пропадает желание ссать на могилку. Потому что мёртвые сраму не имут, а вот от живых ты за своё свинство ещё как огребёшь. Причём в первую очередь – от своих корешей по клубу любителей носить белое пальто. У них ведь у каждого своё белое пальтишко, и его надо регулярно выгуливать. Так что извини, дружок, но ничего личного – чисто необходимость кого-нибудь натыкать рылом за недостойное поведение. Потом приходит разочарование – больше они ничем не могут тебе насолить. Когда ты лежишь в гробу, то уже всё едино: поют над гробом дифирамбы или сыплют проклятиями. Ну и, наконец, самых интеллектуально продвинутых посещает мысль, что все там будем. Ты бы заценил.

А ведь действительно... Но вот незадача. Ты говоришь – настоящих врагов... А кто мне настоящие враги? Трепло с «Эха Мошковца»? Или, наоборот, какие-нибудь церковники? Поп Смирный и иже с ним? Какая-нибудь красная плесень, поддрочивающая на портретик товарища Стального?

Ну, если хочешь, можно посмотреть на всех, кого ты перечислил.

…Перед закрытой входной дверью в редакцию «Эха Мошковца» он остановился в замешательстве, а стервочка усмехнулась: ну, чего встал? Ты теперь того… призрак бесплотный. Можешь хоть в хранилище Центробанка, хоть в комнаты для хранения секретных документов Генштаба.

Главному редактору Беничке только что сообщили. Экстренная новость. Надо прерывать эфир и срочно сообщать – редакционная политика такая. А по графику в эфире шло «Особое мнение» посредственного писателя-сатирика, зато выдающегося демшизоида Виктора Матрасовича. Где-то опять задержали и оштрафовали какого-то одинокого несанкционированного пикетчика с плакатиком – и Виктор Анатольевич теперь громко убивался по поводу порухи свободы и демократии.

Извините, мы вынуждены прерваться на экстренный выпуск новостей!

В правоохранительных органах области подтвердили факт смерти бывшего главы государства Джорджа Лиандра. По предварительным данным, он скончался от острой сердечной недостаточности во время автомобильного путешествия, на автотрассе, в 20 километрах от города…

Первой реакцией сатирика была полная растерянность. Он слушал экстренные новости и не мог поверить – это правда? Так и есть? Умер? Действительно? Ну, а потом... Матрасович всё-таки был настоящим советским интеллигентом.

Вот сейчас надо будет что-то сказать. Что? Первое, что пришло в голову, – шутка о Боге, который не ерошка. Видит немножко.

И поэтому послал самому жестокому и циничному правителю этой страны смерть от острой сердечной недостаточности. В принципе, вполне нормальная реакция для острослова, ранее уже прогремевшего своими колкостями на всю страну минимум дважды. Сначала Матрасович предложил величать тогда ещё господина Президента Северной Федерации «главарь государства», а потом выдвинул идею заменить День памяти и скорби на государственный праздник День рождения фюрера. И по части сравнения господина президента с прежними руководителями этой страны – тоже его: «До Мышино дотрахались!»

А с другой стороны... Вот пошутишь сейчас – и что? Что потом? Новопреставленный был редкостным циником – и поэтому не обращал на такую мелкую пакость, как Матрасович, никакого внимания. Давить этого клопа? Зачем? Только вони больше будет. А как отреагирует Алексей Рудольфович? Сын того самого Жмеровского…

Что скажете, Виктор Анатольевич? Какие первые ощущения? Мы, конечно, все огорошены…

Поганые ощущения. Поганые. Я вот сейчас сидел, слушал – и не мог поверить, что действительно – всё. Это же... Это была целая эпоха, да? Четверть века! Четверть века – он. А мы – все мы! – при нём. Не он при нас, а мы при нём. Даже Перестройка... Я старый, я помню. Я помню, кто тогда был настоящими кумирами. Один только академик Андрей Дмитриевич Медовой – фигура мирового масштаба и значения! А молодые что сейчас знают о том времени? «Тогда Джордж Джорджиевич был всего лишь делегатом Съезда народных депутатов»! Всего лишь! Джордж Джорджиевич, вчерашний уголовник, убийца – и при нём целый Съезд народных депутатов как декорация! Съезд, где делегатами были... Да одного академика Медового бы вполне хватило! Вот поганое ощущение – академик, величайший гуманист – как декорация к внучку члена ЦК КПСС и вчерашнему уголовнику!

Слушай, а мне действительно того… понравилось! – усмехнулся Джордж стервочке.

Ещё бы! Наша работа – знать о клиентах всё. Когда мы выбирали, в каком виде я должна тебя встретить, учли даже то, о чём постесняются писать твои самые откровенные биографы. За твою жизнь у тебя было 68 женщин, и все, кроме первой, Маи, хоть раз, но доводили тебя до оргазма одними ступнями…

Гм… вот как-то никогда не считал общее количество своих женщин.

Если захочешь – представлю тебе самую подробную статистическую сводку – от количества дней, прожитых на земле, до общего объёма выпитого кофе.

Себе оставь. Для отчётности. Поехали к попу. К Смирному.

Отче протоиерей был на работе – в Синодальной комиссии по защите материнства и детства. Ему сообщил секретарь – молоденький семинарист.

Первая реакция была на уровне инстинкта. Протоиерей картинно воздел очи к потолку и перекрестился. Упокой, Господи, душу новопреставленного Георгия и прости ему прегрешения вольные и невольные.

Какие-нибудь указания будут, отец Димитрий?

Какие тут указания? Указания даст Святейший, если посчитает нужным. Скажет провести общее молебствие по новопреставленном – проведём. Иди пока!

Оставшись один, церковник некоторое время молчал, глядя в окно. О, какая это была гамма чувств!

Как у Матрасовича – только хуже. От всей души, искренне, поп покойника ненавидел. При жизни Джордж Джорджиевич не только проводил антихристовы реформы – как их понимал протоиерей. Ещё он тихо, но с особым цинизмом издевался и над Смирным, и над святой матерью-церковью в целом. А поп... Неизвестно, насколько глубоко он проникся верой в истинность написанного в Евангелии. Но быть протоиереем, председателем Синодальной комиссии и главной поп-звездой церковных телеканалов ему очень понравилось. Толпы адептов, целующих ручку и с придыханием смотрящих снизу вверх: «Отец Димитрий!..».

Он сам не заметил, как превратился в одного из главных телехамов. Но – бодливой корове Бог рогов не даёт. Это особый вид цинизма Небес: дать в число наиболее преданных прихожан министра юстиции – и сделать его министром при болярине Георгии. Который очень вежливо и внимательно выслушает все советы министра, прочитает все принесённые им проекты – и узаконит в стране эвтаназию. А на стоны церковников о богопротивности сего закона иронично заметит: что же вы, отче, так плохо свою паству пасёте? Если эвтаназия дело богопротивное – ни один настоящий верующий ею никогда не воспользуется!

Теперь болярин Георгий отправился на свой последний суд. Попу очень хотелось, чтобы по итогам этого суда новопреставленный оказался где-нибудь в одном ряду с Иудой, но... Надо демонстративно скорбеть, выражать соболезнования и громко голосить на панихиде «Господи, прости ему прегрешения вольные и невольные!». Потому что истинную сущность «святой матери-церкви», текущая модификация которой была сварганена на коленке товарищем Стальным в 1943 году от Рождества Христова, покойный знал прекрасно. Холопы государевы!

Кстати, Алексей Рудольфович, много лет исправно проходивший в агностиках, в итоге принял святое крещение. В Александрийской православной церкви, как и новопреставленный. Так что – хрен теперь выпнешь александрийских попов с канонической территории. Старик Феогност уж больше пяти лет как отошёл ко Господу, но дело его живёт и преемника прислали не глупее.

А сейчас... Сейчас надо состроить скорбное выражение лица и при первой же оказии выразить самые искренние соболезнования семье Шпееров и их невестке Стефани Джорджиевне.

– Пошли, ещё кого покажу? – улыбнулась стервочка.

Домашний кабинет в просторной столичной квартире. Хотя иконок и крестов на стенах понавешано побольше, чем в любом из храмов протоиерея Смирного. Здесь жил православнутый мирянин и даже целый доктор философских наук Гелий Дуга. При жизни Джорджу его даже как-то раз представили. Встречи с интеллигенцией – дело тонкое. Надо никого не обидеть. Всех приласкать. Чтобы у каждого была заветная фоточка: я в Кремле, ручкаюсь с Первым Лицом.

Вот и Гелий хоть раз, да поручкался.

Это была встреча, на которую собрали всевозможных имперцев. Когда бы не их актёрские способности, можно было бы помереть со скуки – но способности у них были. Пересказы бреда отечественных юродивых о «Мошковце – Третьем Риме» сопровождались завываниями, закатыванием глазок, демонстративными призывами себе в свидетели Пресвятой Богородицы, под омофором коей пребывает святая нордландская земля…

На этом фоне Гелий был скучен. Время от времени оглаживая окладистую бороду, все отведённые регламентом 10 минут что-то нудел об исторической предопределённости противостояния Катехона (это Нордланд, если чё) Атлантиде (это типа Запад, в особенности Британия и Штаты). О родине-мамке как о «срединной империи», самим Богом назначенной быть единственной в мире православной державой.

Впрочем, повезло: после Гелия слово дали 80-летнему деду – писателю Проханутому. Тот юродил куда живее и понятнее. Не «Катехон», а «Пятая империя», и не одно только древлее православие, а борщ с компотом в одном ведре. И волхвы-язычники, и старообрядцы, и никониане, и марксизм в изложении товарища Стального – всё сгодится. Главное, чтобы империя. Ну, и сцена публичного холопства в конце речи. Мол, Джордж Джорджиевич, в девяносто первом вы рушили мою могучую красную родину, а я был последним солдатом империи. Вы были моим врагом, и я вас ненавидел. Но теперь вы – царь, так что я ваш слуга и ваш солдат. Главное, дайте мне приказ идти и строить империю!

А сейчас Гелий Дуга был в своём кабинете один. Удобно уселся за изобретённый богомерзкими англосаксами компьютер и тюкал некролог. Первые десять тысяч печатных знаков Джордж пропустил – там опять что-то про святую православную державу, которую новопреставленный сатанист уверенно превращал в обиталище всех возможных грехов и пороков. А вот вывод был хорош. «Несомненно, что покойный был нашим врагом. Он откровенно исповедовал атлантизм во всём, был куском атлантизма, застрявшим в теле нашей Родины на манер снарядного осколка. Что делают, когда уходит откровенный враг? Наверное, молчат».

– К совкодрочерам поедешь? – поинтересовалась стервочка.

У совкодрочеров было скучно. Вроде такие разные – а все ваяли некрологи на один и тот же лад. Дескать, хороним эталонного буржуя. Двадцать с лишним лет он убивал в нашем народе всё героическое, растил поколение потребленцев, наплевавших на могилы дедов, павших зимой сорок первого. (Вот всралась им эта зима сорок первого!)

…На экспертизы и выяснение всех деталей смерти хватило два дня. Кончина вследствие естественных причин. Действия врача-реаниматолога Серафима, случайно оказавшегося на месте происшествия, были абсолютно правильны и не увенчались успехом только ввиду тяжести случая. Третий и четвёртый дни – прощание с бальзамированным трупом в одном из крупнейших концертных центров Мошковца. Сначала хотели в Кремле, в Колонном зале, но покойник успел оставить подробные указания по части своих похорон.

…Как они всё-таки любят царей, даже покойных! И писатель Проханутый, и поп Смирный, и десяток записных либералов… в толпе пришедших проститься отметились все. Отметились – и почувствовали свою ничтожность в этой длинной, не прекращающейся очереди. Вы все были при мне, да. А не я при вас.

…Прах с вертолёта развеивал зять Антон – всё-таки для этого требуются специальные навыки. Хотя в кабину уместились все близкие люди.

Я не ушёл – я буду с вами вечно:

В мечтах и в небе звёздочкой зажгусь!

* * *

В своё время тебе особенно понравился именно этот вариант! – стервочка улыбнулась, но на этот раз уже точно по-доброму, благожелательно.

Полночь после дня развеивания праха. Высоко в небе ярко светила луна, бросая на землю луч.

Пойдём!

Когда-то он видел это во сне. По лунному лучу они гуляли с Санни. Или это был не совсем сон?

Смотри, это всё – твоё наследство. Они будут тебя любить и вспоминать с благодарностью. Сытые времена; первый отдых за границей; первая работа на Западе; первая зарплата в долларах или евро, от суммы которой о.уели мама и папа, всю жизнь просидевшие в совке на ста сорока марках в месяц…

Они поднялись уже довольно высоко. Мошковец был где-то внизу, совсем небольшой. Но яркий. Город миллионов огней. Улицы, забитые автомобилями. Похожие на муравьёв, копошатся, бегают по магазинам и увеселительным заведениям обыватели…

Он так и не смог полюбить этот город и его весьма паршивое население. Но это вблизи. А с высоты лунного луча – это было прекрасно. Город чем-то напоминал новогоднюю ёлку, сияющую огнями.

Дальше пойдёшь один! – на прощание стервочка его обняла.

Что там в конце? Если лунный луч, то, наверное, должна быть луна? Если верить школьному учебнику (хорошо всё-таки в советской школе астрономии учили – до сих пор помню!), до неё – 384,5 тысячи километров. Далековато пешком-то…

Он шёл по золотистой дорожке среди космической черноты и абсолютного мрака. Где-то внизу был уже не город Мошковец, а планета целиком. В космической черноте проплывал симпатичный сине-зелёный геоид. Если верить стервочке, Джордж избавил его от ядерной войны.

Похоже, Вечность – это не только отсутствие времени, но и пространства тоже. Без малого 400 тысяч километров закончились как-то удивительно быстро. Довольно скоро мрак начал рассеиваться, а затем и вовсе сменился ярким светом.

Здравствуй, Георгий!

Голос раздался откуда-то… изо всех мест разом. Яркий свет и голос. Не особенно громкий, но чёткий и ясный.

Здравствуй! Как мне тебя называть? Ты кто? Господь Вседержитель?

Так Меня тоже называют. Я взвесил твои дела, Георгий, и нашёл, что они были во благо. Какой участи ты хотел бы для себя здесь?

Той, в которую верят атеисты.

А точнее?

Я хочу смерти, за которой всё заканчивается.

Но почему?

А зачем мне что-то иное? Я… кто я такой? Тоже мне, нашёл выдающееся изобретение человечества!

Content

Вервольф. Заметки на полях "Новейшей истории"

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Часть 4

Часть 5

Часть 6 - 1

Часть 6 - 2

Часть 7 - 1

Часть 7 - 2

Часть 8 и последняя